АФК «СИСТЕМА»

совместно с Российским государственным архивом социально-политической истории

представляют

Страницы советской истории. Вожди

Издание рекомендовано к печати Ученым советом СПбИИ РАН

Рецензенты:

В.С. Мильбах, д.и.н., проф. Михайловской артиллерийской академии, полковник запаса;

В.И. Мусаев, д.и.н., в.н.с. СПбИИ РАН

Научный консультант серии «Страницы советской истории»

А.К. Сорокин

Автор благодарит за содействие:

Директора Государственного архива Омской области Л.А. Чекалину, директора Омского историко-краеведческого музея П.П. Вибе, зам. директора Пензенского государственного краеведческого музея С.А. Никушкина, зам. директора Государственного музея политической истории России Е.К. Костюшеву, старшего научного сотрудника Выборгского объединенного музея-заповедника Ю.И. Мошник, редактора Д.В. Полянскую, сотрудников архива УФСБ по СПб и ЛО.

© Кантор Ю.З., 2021

© Фонд поддержки социальных исследований, 2021

© Государственный музей политической истории России, иллюстрации, 2021

© Государственный Эрмитаж, иллюстрации, 2021

© Государственный исторический архив Омской области иллюстрации, 2021

© Омский государственный историко-краеведческий музей, иллюстрации, 2021

© Российский государственный архив социально-политической истории, иллюстрации, 2021

© Российский государственный военно-исторический архив, иллюстрации, 2021

© Политическая энциклопедия, 2021

Михаил Тухачевский — «красный Наполеон» или верный «винтик» большевистской системы, карьерист-выскочка или дальновидный стратег, выдающийся полководец или беспощадный пропагандист, жертва чудовищной политической интриги или преступник-заговорщик? О нем практически не осталось бесстрастных воспоминаний. Мемуаристы его либо боготворят, либо ненавидят. Подлинных архивных материалов о нем опубликован минимум, зато огромно количество популярных монографий и статей, в которых «тонут» немногочисленные серьезные научные исследования. Из-за явного дефицита информации, базирующейся на документальных первоисточниках, имя Тухачевского окрашивается то в самые мрачные, то в сусально-светлые тона. Одни биографы, «выхватывая» отдельные фрагменты его жизни, видят в нем палача, потопившего в крови Кронштадтский мятеж и задушившего крестьянское восстание на Тамбовщине, другие — сверхуспешного полководца Гражданской войны и дальновидного теоретика-милитариста.

Штампы корректируются политическим контекстом или, в худшем и нередком случае, — политической конъюнктурой. Недостаток документального материала о Тухачевском десятилетиями «компенсировался» избыточностью надстройки из домыслов. Послереволюционная апологетика в его отношении сменилась в конце 1930-х приговором (в прямом и переносном смысле) и глухим замалчиванием. Потом, после реабилитации, возникли «канонические» биографические очерки о Тухачевском — «солдате революции». В 80-е годы XX века, наконец, появилась возможность изучать историю по первоисточникам — но поток документальных публикаций, посвященных недавнему прошлому, оказался сколь бурным, столь же и кратковременным. Инфантильная эйфория постсоветского раскрепощения прошла, породив смутную неудовлетворенность и горьковатую социальную рефлексию. И документальность вскоре снова уступила место политизированности.

Между тем уникальные, во многом ранее неизвестные, архивные документы из российских и зарубежных хранилищ дают возможность не только проследить общий вектор его биографии, но погрузиться в значимые, колоритные детали, позволяющие рассмотреть личность, увидеть характер и — судьбу. Тухачевский одержал множество запомнившихся побед — и потерпел только одно поражение, польское. Время меняло акценты, предъявив за победы счет едва ли не больший, нежели за поражение. В его судьбе просматриваются странные параллели, как бы неслучайные совпадения. Он, красиво воевавший в 1914-м, был взят в плен в Польше — под Ломжей, где погиб его прадед, герой войны 1812 года. Этот плен «сломал» его ратный путь в Первой мировой и во многом предопределил дорогу в революцию. Юнкером Александровского училища он мечтал продолжить семейную традицию — служить, как и его предки, в Семеновском полку. Мечта сбылась. Подпоручик Тухачевский страстно желал попасть в Генеральный штаб — в Петербург. Через 10 лет после Октябрьского переворота он действительно занял кабинет в здании Главного штаба — как командующий Ленинградским военным округом. И на его глазах арестовывали офицеров-семеновцев, хранивших знамя полка. В книге впервые публикуются материалы «Семеновского дела». Первая зарубежная страна, куда он попал, — Германия. Он был там пленником, и восприятие Германии как врага навсегда сохранилось в нем, пусть и смикшированное необходимостью вынужденного военного партнерства в конце 1920-х. Документы из немецких архивов, использованные в книге, проливают свет и на эту, «затененную», страницу биографии. Германия 1930-х — государство, постаравшееся извлечь максимальную выгоду из «дела Тухачевского» и приложившее руку к его фабрикации… Бежав из плена, Тухачевский очутился во Франции, и воспитанное дворянской средой и литературой представление об этой стране как о вечной цитадели революционного свободолюбия усилило его радость от долгожданного и так трудно добытого освобождения. 20 лет спустя Франция стала местом последней зарубежной командировки Тухачевского. Тогда он, уже маршал Советского Союза, встретился со своими друзьями по плену, также сделавшими военную карьеру. Встретился, чтобы вести переговоры об антигитлеровской коалиции. (Уже в 1960-е годы президент Шарль де Голль, близко общавшийся с Тухачевским еще в немецком плену, посещая СССР, пытался встретиться с вернувшимися из лагерей родственниками Тухачевского, но ему в этом отказали…) Победа над белочехами в Самаре и разгон самарского Комитета членов Учредительного собрания (Комуча) — первый взлет Тухачевского-полководца. Из Самары началось его восхождение к вершинам советской военной карьеры. Архивные материалы, сохранившие энергетику того драматического времени, легли в основу глав, посвященных Гражданской войне и роли Тухачевского в ключевых ее сражениях. Самара же (в советское время — Куйбышев) — последняя точка этой карьеры: незадолго до ареста Тухачевского сослали туда — командовать Приволжским военным округом… Между этими вехами — жизнь.

Он побеждал — и оказался проигравшим, а побежденные им воспринимаются ныне как выигравшие. История в XXI веке опять предложила причудливый сюжет. Генерала Деникина перезахоронили в России: его прах, привезенный из США, покоится на кладбище Донского монастыря. Рядом с поросшей быльем ямой, где зарыты, не погребены даже, останки расстрелянных по «Делу военных». Надгробный памятник Деникину появился во многом потому, что командарм Тухачевский дал белому генералу возможность остаться в истории побежденным и по этой причине в социальной мифологии — незапятнанным. Тот и другой с равной искренностью и столь же равной жестокостью боролись за Россию…

Тухачевский любил и отлично знал литературу и музыку. Образность мышления проступает даже в жестоких текстах его приказов. Он умел наслаждаться «горьким привкусом цветущей сирени» и размышлять о применении газов против крестьян. Его войска брали в заложники не только вооруженных мужчин, но беременных женщин и малолетних детей. Во имя призрака светлого будущего он утверждал кровавое настоящее. Будущее захлебнулось кровью, и теперь заложником Системы стал он сам, а затем — его близкие.

Тухачевский не исключение из правила — сотни царских офицеров в чине от поручика до генерала перешли на сторону большевиков до объявленной ими насильственной мобилизации. Но он не являлся и «типичным представителем» коммуниста-фанатика. Сын дворянина, чей род ведет начало из XV века, и крестьянки, он лавировал во времени и нередко шел напролом. Он порой казался гибким до приспособленчества, но легко мог нарушить любые субординационные препоны — если чувствовал за собой силу. Тухачевский — воинствующий атеист, и он же — фаталист, внимательно прислушивавшийся к голосу судьбы и, вероятно, расслышавший его как в 1917-м, так и в 1937-м.

Он не был банальным карьеристом: пришел к большевикам раньше, чем многие — да и они сами — убедились в долговечности собственного пребывания у власти. Тухачевского нельзя отнести к представителям плебса, позволявшим манипулировать собой, он сам являлся талантливым манипулятором. Иначе не стал бы столь успешным полководцем, которому пришлось сначала бороться с тотальной анархией одетого в шинели красного пролетариата и только потом — с белыми. Он, размышлявший об «экспорте мировой революции», раньше других «разглядел» опасность Гитлера для России и методично, концептуально пытался противостоять ей. Потом наступил 1937-й, как бы «перевесивший» все… Материалы дела «О военно-фашистском заговоре в РККА», ставшие основой для соответствующей главы книги, — дают возможность «глубокого погружения» в катастрофическую реальность Большого террора.

Цель книги «Михаил Тухачевский. Портрет на фоне эпохи» — не только ввести неизвестные ранее документы в сугубо научный оборот, но и сделать их открытыми для широкого информационного пространства. Эта монография о М.Н. Тухачевском основана на подлинных архивных материалах, «обрамленных» мемуарами и фактами социокультурной реальности. Они интересны тем, кому небезразлична история нашей страны, а значит, и ее будущее.

Судьба М.Н. Тухачевского — «образец» того, как поступки, совершаемые из чувства патриотизма (а тем более прикрываемые им), способны привести к катастрофе — личной и социальной. Его насыщенная, полная противоречий жизнь — путь к кажущейся великой цели, путь, ставший тупиком, в который приводят малые внутренние компромиссы. Его личность — «индикатор» невозможности сохранить недеформированным собственное «я», играя по правилам тоталитарной Системы. Его судьба — пример того, как, будучи убежденным строителем Системы, зачатой и взращенной на крови, невозможно «увернуться» от ее смертельного маховика. Его яркая и противоречивая биография с трагическим финалом — информация к размышлению о прошедшем, но так до конца и не отрефлексированном времени.

16 февраля 1893 года в имении Александровское Смоленской губернии в семье потомственного дворянина Николая Николаевича Тухачевского и его жены, крестьянки по происхождению Мавры Петровны, родился сын Михаил.

1904–1909 — учеба в 1-й Пензенской гимназии.

1909–1912 — учеба в Московском Императрицы Екатерины II кадетском корпусе.

1912–1914 — учеба в Александровском военном училище. Окончил его в первой тройке по успеваемости и был направлен для прохождения службы в лейб-гвардии Семеновский полк.

1914, осень — 1915, 19 февраля — участие в Первой мировой войне. 19 февраля у деревни Пясечно под Ломжей его рота была окружена, он сам взят в плен. За полгода участия в боевых действиях награжден шестью орденами.

1915–1917, осень — пребывание в германском плену, из которого неоднократно пытался бежать, пятая попытка оказалась удачной.

1918 — вступление в РКП (б), работа в Военном отделе ЦИК, руководство и непосредственное участие в формировании 1-й армии РККА.

1918–1920 — в звании командарма участвовал в крупнейших успешных военных операциях Красной армии против белогвардейских формирований Колчака, Деникина, Краснова и т. д. За победу «над колчаковщиной» награжден Почетным оружием.

1920 — участие в качестве командующего Западным фронтом в польской кампании РККА, закончившейся крахом.

1921 — женитьба на Нине Евгеньевне Гриневич, дочери полковника царской армии.

1921 — руководство подавлением восстания моряков Кронштадта (март) и крестьянского восстания в Тамбовской губернии (май – июль).

1922 — рождение дочери Светланы.

1922–1934, лето — курирование различных направлений секретного военного сотрудничества СССР и Германии.

1922, январь — 1924, март — командующий Западным фронтом.

1925, ноябрь — после смерти Фрунзе становится начальником Штаба РККА.

1926–1928 — заместитель наркома по военным и морским делам.

1928, май — 1931, июнь — командующий Ленинградским военным округом.

1931 — назначен начальником вооружений РККА.

1934, 15 марта — назначен заместителем наркома обороны.

1935, ноябрь — Тухачевскому присвоено высшее воинское звание — Маршал Советского Союза.

1937, 10 мая — снят с должности замнаркома обороны и назначен командующим Приволжским военным округом.

1937, 22 мая — арестован в Куйбышеве и отправлен в Москву.

1937, 12 июня — расстрелян по приговору Военной коллегии Верховного суда как участник «военно-фашистского заговора в РККА». Дочь, вдова, мать, сестры и брат маршала репрессированы (вдова и брат расстреляны, мать и сестра Софья умерли в ссылке, сестры Мария, Елизавета и Ольга получили сроки в ГУЛАГе, дочь Светлана, оказавшаяся в 1937 г. в детдоме, по достижении совершеннолетия также отправлена в ГУЛАГ).

1957, январь — реабилитирован (родственники — также).

Рубеж XIX и XX столетий принес России тревожное предчувствие будущего. Осыпался старый привычный уклад, до фатальных потрясений оставалась четверть столетия, но время прежней «незыблемости основ» явственно уходило в прошлое. Сломы эпох неизбежно рождают поколение, часть представителей которого, хоть и воспитанная прежними этикой и традицией, стремится навсегда порвать с ними, порой даже — взорвать их. Воплощением такого архетипа стал Михаил Николаевич Тухачевский, родившийся 3(16) февраля 1893 года.

Род Тухачевских берет свое начало от графа Идриса (Индриса), выходца из Священной Римской империи, поступившего в 1151 году на службу к великому князю Киевскому Мстиславу Владимировичу. Потомки графа верно служили русским князьям и царскому престолу. В XV веке при Василии II Темном отличился представитель седьмого поколения Богдан Григорьевич, за что был пожалован селами Скорино и Тухачев Серпейского уезда, а также волостью Тухачевской (станом) с деревнями в Московском уезде и прозван Тухачевским[1]. Согласно поколенной росписи, этот род находится в родстве с Голенищевыми-Кутузовыми и, соответственно, с Хитрово, Толстыми, Сумароковыми, Киреевскими.

К концу XIX века разветвленный и богатый когда-то род оскудел: пышное генеалогическое древо зачахло, оставив одну ветвь. Последним носителем фамилии, имевшим потомство, в то время был Николай Николаевич Тухачевский. Он женился уже в зрелом возрасте и совершил «громкий» мезальянс: потомственный дворянин сочетался браком с крестьянкой! Формально этот шаг уже не нарушал правовых норм Российской империи конца XIX века, однако резко, как и лет сто-двести назад, диссонировал с нормами и традициями дворянско-аристократической этики. Дитя наследника аристократического рода, имевшего «римские корни», и простолюдинки (дочери недавнего крепостного) Михаил Тухачевский подсознательно ощущал двойственность, «ущербность» своего происхождения.

Старожил поместья Тухачевских А.П. Косолапов рассказывал: «Жил в ту пору в нашем селе… бедный мужик. Звали его Петр Прохорович Милехов. И вот у него, у этого бедного мужика, было пять дочерей, и… все они были красавицы… Ну а Мавра, так и говорить нечего — красавица: что ростом, что статностью, что лицом… Работала она у Тухачевских в имении, и Николай Николаевич полюбил ее. Бывало, стоит, смотрит на Мавру и все улыбается… Конечно, старше ее годами, а так сам по себе ничего — рослый, чернявый, только глаза были какие-то утомленные. Софья Валентиновна понимала, что ее Коленька влюбился в Маврушу…»[2]

Идиллическая картина внесословного брака по любви несколько размывается документами. Сохранилось свидетельство, выданное Тухачевскому на основании определения Смоленского окружного суда: «Смоленский Окружный Суд, в силу состоявшагося 23 августа 1896 года определения и на основании представленных в Окружный Суд документов, выдал сие свидетельство… Михаилу Николаевичу Тухачевскому, записанному в метрической книге Московской Феодоро-Студитской что за Никитскими воротами церкви за тысяча восемьсот девяносто третий год, части первой о родившихся, в том, что он родился 3 февраля тысяча восемьсот девяносто третьяго года… крещен 5 марта тысяча восемьсот девяносто третьего года; вероисповедания православнаго; восприемниками при крещении были: врач Николай Александрович Крамарев и вдова надворнаго советника Екатерина Яковлевна Аутовская»[3]. То есть только в 1896 году (через три года после рождения) М.Н. Тухачевский получил свидетельство о рождении, причем — в силу судебного определения. Наиболее вероятной причиной столь позднего юридического «признания» может быть незаконнорожденность. Это предположение косвенно подтверждается и «специфичностью» восприемников при крещении: врача и надворной советницы. Если исходить из того, что родители Тухачевского обвенчались в 1896 году, то вне брака кроме Михаила родились его братья Николай (1890) и Александр (1895) и сестра Надежда (1892).

А вот документ о причислении Михаила Николаевича к роду Тухачевских:

«Смоленскаго Дворянскаго Депутатскаго Собрания Свидетельство. Дано сие из Смоленскаго Дворянскаго Депутатскаго Собрания, на основании п. 6 ст. 350 и 374 т. IX Свод. Зак. издан. 1899 г., потомственному дворянину Михаилу Николаевичу Тухачевскому, родившемуся 3-го февраля 1893 года, в том, что он, определением Смоленскаго Дворянскаго Депутатскаго собрания 1 июля 1901 года, причислен к роду отца его Николая Николаевича Тухачевского, внесенному во вторую часть родословной книги и утвержденному указом Правительствующаго Сената, по Департаменту Герольдии, от 15 декабря 1886 года за № 5361. Смоленск, августа 2 дня 1901 года. Гербовый сбор уплачен»[4].

Дворянские дети, родившиеся в браке, автоматически причислялись к роду родителей. Тухачевский же, как видно из свидетельства, причислен к роду отца только в 1901 году — ему исполнилось уже восемь лет. Остается только догадываться, как уязвляли его эти неурядицы. И как страдало самолюбие, порождая подсознательное стремление к «компенсации». Так в детском мироощущении Тухачевского возникла первая, неосознаваемая, но болезненная трещина. Трещина тем более глубокая, что сызмальства и всю жизнь он был нежным, любящим сыном.

На смоленской земле прошли первые годы будущего маршала. Всеми делами в имении управляла его бабушка, отец мало интересовался хозяйством. Имение Александровское, когда-то огромное и богатое, после отмены крепостного права постепенно пришло в упадок, его пришлось заложить, а через несколько лет — продать с торгов, к большой печали семьи, расстававшейся с ним как с частью собственной родовой истории. (Еще одна литературная аллюзия — чеховский «Вишневый сад».) Тухачевские перебрались в небольшое имение Софьи Валентиновны близ села Вражское Чембарского уезда Пензенской губернии. Там проводили лето во время школьных каникул, зимой жили в Пензе[5].

Свидетельство о рождении М.Н. Тухачевского. 3 марта 1912.

[РГВИА]

«Жизнь во Вражском была скромной… дом был одноэтажный, в несколько комнат. Самая большая комната имела по три больших окна с каждой стороны. Украшением и единственной роскошью этой комнаты были большие зеркала и два рояля — на одном, по преданию, играл сам Рубинштейн. Отец, Николай Николаевич, отлично музицировал в четыре руки с Софьей Валентиновной. Моцарт, Бетховен, Шопен были их любимыми композиторами. Из Москвы к Тухачевским приезжал гостить знаток и ценитель Скрябина, ученик Танеева Н.С. Жиляев»[6]. С Жиляевым, ставшим в 1930-е годы профессором Московской консерватории, М.Н. Тухачевский поддерживал дружеские отношения всю жизнь. (После расстрела маршала в 1937 году Жиляев был репрессирован.)

Михаил Николаевич с детских лет унаследовал от отца и бабушки любовь к музыке. Дети были способными музыкантами. Михаил всерьез увлекался игрой на скрипке, сохранил он это пристрастие до конца жизни. Более того, ему нравилось самому, своими руками, изготавливать этот прихотливый инструмент, по семейному преданию, он даже создал свой рецепт скрипичного лака. Александр готовился к поступлению в консерваторию, позднее он стал учеником Гольденвейзера по классу рояля, а затем выбрал виолончель. Наибольшие надежды подавал самый младший, Игорь… его считали вундеркиндом.

«Летом дети занимались домашними работами и хорошо отдыхали: устраивали свои спектакли, концерты, художественные вечера. Бабушка и отец играли на рояле, брат Александр — на виолончели, сам Миша — на скрипке. Играли в шахматы, шашки, городки. Миша увлекался астрономией, аккуратно следил за погодой, соорудив вместе с братом Николаем самодельную метеорологическую установку»[7].

Он запоем читал на русском и французском языках классику и модных авторов (литературные герои, интересовавшие больше других, — Андрей Болконский и Ставрогин). Вообще «книжность» — непременная составляющая дворянского быта — в семье Тухачевских культивировалась. В девятнадцати километрах от Вражского — Тарханы, имение бабушки Лермонтова, где не раз бывали Тухачевские[8]. Неподалеку — Ясная Поляна, куда, по семейным преданиям, Тухачевские наведывались в гости к Толстому. В уездном городе Чембаре некогда учился Белинский, в Пензе тянул служебную лямку Салтыков-Щедрин, рядом, в Наровчате, родился и провел детство Куприн. Словом, Пензенская губерния имела литературную славу. К началу XX века Пенза слыла одним из просвещенных русских городов, ее шутя называли «мордовскими Афинами». В городе были мужские и женские гимназии, художественная школа с неплохой картинной галереей, богатая библиотека имени Лермонтова, читальня имени Белинского, в создании которой принимал участие Чехов. Кстати, Пенза с 60-х годов XIX века являлась местом ссылки польских революционеров, позднее — народовольцев, а в конце века — социал-демократов. И рожденные литературой образы, питавшие отроческое воображение, смешивались с фактами повседневной жизни.

Пьесы сочиняли сами, и сами же рисовали смешные афиши. Главными действующими лицами бывали Михаил и Шура. Николай открывал и закрывал занавес, а также исполнял обязанности суфлера. Игорь играл на рояле. «Находясь в имении, время мы обычно проводили так: много занимались спортом — борьба, поднятие тяжестей, где Миша, которому было около 14 лет, легко проделывал упражнения с пудовой гирей, которыми нас думал удивить их кучер — здоровенный мужчина лет 40, купание в пруду и бои на воде (вплавь)… Мы, гимназисты, занимались постановкой пьес на сцене. Например, рассказы Чехова “Хирургия”, где Миша играл фельдшера, “Канитель”, в которой он исполнял роль дьячка. Но наиболее длительный интерес для нас представляла французская борьба. Мы устраивали свои чемпионаты. Миша выступал под именем Поддубного и равных себе по силе среди нас не имел», — вспоминал соученик Тухачевского по Пензенской гимназии В.М. Студецкий[9].

Тухачевский учился в Пензенской гимназии с 1904 по 1909 год. В документах сохранились такие записи: «несмотря на свои способности, учился плохо», «прилежание — 3», «внимание — 2», «за год пропустил 127 уроков», «имел 3 взыскания за разговоры в классах»[10].

Товарищ Тухачевского по гимназии В.Г. Украинский рассказывал об уроках закона Божьего:

«Иногда после елейного рассказа о чудесных исцелениях и вообще чудесах святых угодников лукаво и вместе с тем почтительно Михаил спрашивал:

— Батюшка, вы и на следующем уроке будете рассказывать нам сказки?

Священник возмущался и удалял Мишу из класса»[11].

В дневниках гимназистов на последней странице печаталось «свидетельство», его заполнял священник в дни Великого поста; он подтверждал подписью и печатью, что гимназист был на исповеди и причащался. Но неожиданно открылось, что Михаил Тухачевский ни разу не ходил на исповедь и к причастию. Это произвело ошеломляющее впечатление. Отца вызвали к директору. Мальчика с трудом уговорили исповедаться и причаститься…

Родители забрали Мишу из гимназии по собственному желанию, согласно их письменному заявлению. Свидетельство об окончании 4 классов 1-й Пензенской мужской гимназии, выданное «бывшему ученику Тухачевскому Михаилу, сыну дворянина, выбывшему по переходе в пятый класс по прошению родителей», выглядит колоритно: по всем предметам — «тройки», и лишь по французскому языку — «отлично»[12]. В 1909 году Тухачевские переехали в Москву. Здесь старшая из сестер Надя, закончившая гимназию и имевшая право «получить от министерства народного просвещения свидетельство на звание учительницы начальных училищ и заниматься обучением на дому»[13], давала уроки — семья была стеснена в средствах. Братья поступили в разные учебные заведения, причем Миша — в 10-ю Московскую гимназию. Будучи потомственным дворянином, Тухачевский имел право после окончания гимназии поступить в закрытое военно-учебное заведение, готовившее к офицерской службе[14].

Интерес к воинской службе, «баталиям и викториям», проявился у Тухачевского рано. М.Н. Балкашин, друг семьи, вспоминал: «Миша отличался особой живостью характера. С раннего детства у него была любовь к военным, все равно, будь то солдат, пришедший на вольные работы, заехавший в гости исправник или кто-либо другой, лишь бы он был в военной форме. Меня, когда я приезжал к Тухачевским юнкером, а потом офицером, он буквально обожал, сейчас же завладевал моей шашкой, шпорами и фуражкой. Заставлял меня рассказывать разные героические эпизоды из наших войн, про подвиги наших солдат и офицеров. Десятилетним мальчиком он зачитывался историей покорения Кавказа во времена Ермолова и Паскевича. В юношеском возрасте он увлекался походами и сражениями великих полководцев. Русскую военную историю он знал превосходно, преклонялся перед Петром Великим, Суворовым и Скобелевым»[15]. Среди кумиров также — Наполеон, среди любимых кампаний — Отечественная война 1812 года, в связи с чем — особое почтение к поэту-гусару Денису Давыдову.

Свидетельство М.Н. Тухачевского об окончании четырех классов Пензенской гимназии № 1. 1909.

[РГВИА]

Когда Михаилу исполнилось 18 лет, он поступил в 1-й Московский Императрицы Екатерины II кадетский корпус — в седьмой, выпускной класс. В Высочайше утвержденном положении о кадетских корпусах сказано: «Воспитание в кадетских корпусах, живо проникнутое духом христианского вероучения и строго согласованное с общими началами русского государственного устройства, имеет главной целью подготовление воспитывающихся юношей к будущей службе Государю и Отечеству — посредством постепенной с детского возраста выработки в кадетах тех верных понятий и стремлений, кои служат прочной основой искренней преданности престолу…»[16] Преданность престолу, как показали последующие события, в Тухачевском воспитать не удалось ни кадетскому корпусу, ни Александровскому училищу.

Н.Н. Кулябко (выпускник Гнесинского училища и, позднее, консерватории, где учился у Н.С. Жиляева), познакомившись с семейством Тухачевских в 1912 году, «не без предубеждения» отнесся к юнкеру Тухачевскому:

«“Будущая опора трона”, — подумал я о нем. Однако не кто иной, как сам Михаил Николаевич, тут же заставил меня усомниться в правильности этого моего предположения. Братья сообщили Михаилу, что они готовятся к посещению Кремлевского дворца, где обязательно будут “августейшие” особы. К моему удивлению, он встретил это сообщение довольно скептически.

— Что же, ты не пойдешь? — удивились братья.

— Меня это не очень интересует, — пожал плечами Михаил и заторопился к себе в училище.

Из дома мы вышли вместе. По дороге завели разговор о революции пятого года. Михаил с острым интересом расспрашивал меня, и я окончательно убедился, что мой спутник — юноша серьезный, думающий, отнюдь не разделяющий верноподданнических взглядов, характерных для большинства кадетов и юнкеров. Постепенно я все больше проникался симпатией к Михаилу Николаевичу. Наши беседы раз от разу становились все более откровенными. Михаил не скрывал своего критического отношения к самодержавию и так называемому “высшему обществу”»[17].

Директором 1-го Московского кадетского корпуса был генерал В.В. Римский-Корсаков, родственник композитора, высокообразованный, любящий свое дело человек. Благодаря ему корпус — одно из старейших военно-учебных заведений России — стал по уровню знаний своих воспитанников превосходить гимназии и реальные училища. Здесь были отличные преподаватели. Офицеры-воспитатели, особенно имевшие печальный опыт русско-японской войны, стремились развить в своих подопечных чувство национальной чести, долга перед Родиной[18].

Единственный для Тухачевского учебный год в кадетском корпусе начался 16 августа 1911 года. Тухачевский быстро и с удовольствием втянулся в кадетскую жизнь. Кадетский корпус представлял собой военизированную среднюю школу, причем преподавание и общеобразовательных предметов было поставлено хорошо, направлялось на развитие самостоятельности. Кроме обычных общеобразовательных предметов по программе гимназии, за исключением латыни, полагались следующие внеклассные занятия: строевое обучение, гимнастика, фехтование, плавание, музыка, пение и танцы.

Воспитание основывалось на советах классических педагогических авторитетов — Яна-Амоса Коменского и Жана-Жака Руссо. Характерно, что в качестве одной из целей ставилась выработка скромности и непритязательности в быту. Кадеты объединялись в строевые роты, а в ротах делились на отделения. Руководили ими офицеры-воспитатели. Военные занятия состояли из строевого обучения, стрелковой подготовки, прогулок-экскурсий, подвижных игр. В конце года директор производил строевой смотр и проверку знаний: устраивались состязания по гимнастике[19]. Кадет Тухачевский неоднократно завоевывал призы по фехтованию и борьбе.

В 1912 году отмечалось 100-летие Отечественной войны 1812 года. «Отечественная война и ее герои» стали темой выпускного сочинения кадетов. В качестве пособия рекомендовалась «Война и мир» Л. Толстого. Экскурсия на Бородинское поле была проведена в условиях походной жизни, с применением разведки, сигнализации и с использованием полевой кухни. В корпусе Тухачевский составил словарик военноисторических событий по русской истории и в этой же тетради записал меткие пословицы и поговорки: «Бой отвагу любит», «Смелый приступ — половина победы», «Крепка рать воеводой», «Умей быть солдатом, чтобы быть генералом». 1 июня 1912 года Тухачевский получил аттестат об окончании кадетского корпуса[20] и высшее для выпускника корпуса звание вице-фельдфебеля. Его аттестат был одним из лучших: средний балл 10,39 из 12 возможных. Максимальные оценки — 12 баллов — Тухачевский получил по словесности, географии, истории и законоведению. 11 — по алгебре и геометрии, химии, физике, космографии[21]. Ему предстояла дальнейшая учеба в привилегированном военном учебном заведении — Александровском училище. Тогда Тухачевскому снова напомнили о «подпорченной» родословной: возникла необходимость в документе, подтверждающем происхождение, с указанием принадлежности к потомственным дворянам:

Свидетельство.

По указу ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА

Смоленский Окружный Суд, в силу состоявшегося 23 августа 1896 года определения и на основании представленных в Окружный Суд документов, выдал сие свидетельство Потомственному дворянину Михаилу Николаевичу Тухачевскому… что он родился 3 февраля тысяча восемьсот девяносто третьего года, родители его: Потомственный дворянин Николай Николаевич Тухачевский и законная жена его Мавра Петровна, вероисповедания оба православного, первобрачные… 3 марта 1912 года[22].

С 1 сентября 1912 года он был зачислен в списки Александровского военного училища юнкером 2-й роты. Учитывая, что в кадетском корпусе Тухачевский проучился всего год, наибольшее формирующее личность воздействие на него оказало, конечно, пребывание в училище. Александровское военное училище, считавшееся вторым после Павловского и третьим после Пажеского корпуса по престижности, имело репутацию либерального по духу образования. Что вполне устраивало отца будущего маршала и, скорее всего, наиболее соответствовало характеру самого Михаила. Но вероятнее, что выбор именно Александровского училища для получения военного образования обусловили не духовно-нравственные предпочтения, а ограниченные финансовые средства семьи. Обучение Тухачевского в Москве стоило меньше, чем в любом военном училище Петербурга, — не нужно было снимать квартиру (здесь жила вся семья), искать место, где столоваться, да и сама жизнь в Москве обходилась дешевле, нежели в столице. Однако для военной карьеры обучение в этом училище, несомненно, создавало гораздо больше сложностей, особенно для выпуска в гвардию. Гвардейских вакансий для Александровского училища имелось очень мало.

Аттестат М.Н. Тухачевского об окончании 7-го класса Первого Московского кадетского корпуса. 1912.

[РГВИА]

В.Н. Посторонкин, выпускник московского Алексеевского военного училища был знаком с Тухачевским, так как подготовка по стрельбе, лагерно-полевые и тактическо-маневренные учения в Александровском и Алексеевском училищах проходили совместно. Посторонкин эмигрировал из России, категорически не приняв Октябрьский переворот, и написал воспоминания о товарище юности по заказу Пражского архива. В это время Тухачевский — один из самых успешных «красных генералов» и, соответственно, один из самых ненавидимых белоэмигрантской средой выходцев из царского офицерского корпуса. Несмотря на субъективность, этот документ представляет несомненный интерес, так как является одним из немногих свидетельств начала карьеры Тухачевского.

Свидетельство Смоленского дворянского депутатского собрания о причислении М.Н. Тухачевского к дворянскому роду Тухачевских.

[РГВИА]

«Отличаясь большими способностями, призванием к военному делу, рвением к несению службы, он очень скоро выделяется из среды прочих юнкеров. 19-летний юноша… быстро вживается в обстановку жизни юнкера тогдашнего времени. Дисциплинированный и преданный требованиям службы, Тухачевский был скоро замечен своим начальством, но, к сожалению, не пользуется любовью своих товарищей, чему виной является он сам, сторонится сослуживцев и ни с кем не сближается, ограничиваясь лишь служебными, чисто официальными отношениями. Сразу, с первых же шагов Тухачевский занимает положение, которое изобличает его страстное стремление быть фельдфебелем роты или старшим портупей-юнкером»[23].

Александровское училище в конце XIX века славилось и великолепной военной библиотекой. Бывший воспитанник училища В.А. Березовский, крупнейший книгоиздатель, подарил ей все свои издания, числом более 3 тысяч[24]. Среди военных книг, проштудированных Тухачевским-юнкером, значилось более полусотни названий, в том числе работы известных русских военных историков и теоретиков А.К. Байова, А.Г. Елчанинова, В.П. Михневича и других[25].

Наиболее интересные занятия проходили летом. Лагерь училища располагался на Ходынском поле. Здесь проводились тактические учения, стрельбы и топографические съемки. Для ознакомления юнкеров младшего класса со строями, походными порядками и боевыми действиями составлялась рота военного времени из юнкеров старшего класса, и все преподаватели тактики объясняли своим группам суть занятий. В октябре училище выходило на Воробьевы горы, где отряд из пехоты, кавалерии и артиллерии производил боевую стрельбу.

Как любое другое учебное заведение с устоявшимися и престижными традициями, Александровское военное училище формировало определенный стереотип поведения. «Александровы», как и «павлоны», как и «николаевцы», имели свое лицо, свой облик, свои традиции[26]. «Александроны» считались отражением «пореформенного либерализма» в армии и гвардии. Они сами по себе были некоторой «фрондой» в офицерском корпусе гвардии[27]. Как вспоминал генерал А.И. Спиридович, «Александровское училище в Москве — не строгое, даже распущенное, офицеры не подтягивают, смотрят на многое сквозь пальцы, учиться не трудно, устраиваются хорошие балы»[28].

Тухачевский учился с явным удовольствием: учеба для него — больше, чем получение образования, она способ самореализации, самоутверждения. В.М. Студецкий вспоминал, как контрастировало отношение Тухачевского к занятиям в училище с отношением к гимназическим урокам: «“Ты, Миша, в гимназии тройки хватал, откуда у тебя такая прыть отлично учиться сейчас?” Он отвечал: “Там были не науки, а одна мука, а здесь есть что поучить. У меня любовь к военному делу от предков”. В 17 веке был пензенским воеводой Тухачевский, прадед его»[29]. Строевую службу, всю специальную подготовку он воспринимал с максимальной добросовестностью, возведенной едва ли не в абсолют.

«На одном из тактических учений юнкер младшего курса Тухачевский проявляет себя как отличный служака, понявший смысл службы и требования долга, — писал Посторонкин. — Будучи назначенным часовым в сторожевое охранение, он по какому-то недоразумению не был своевременно сменен и, забытый, остался на своем посту. Он простоял на посту сверх срока более часа и не пожелал смениться по приказанию, переданному ему посланным юнкером.

Он был сменен самим ротным командиром, который поставил его на пост сторожевого охранения 2-й роты. На все это потребовалось еще некоторое время. О Тухачевском сразу заговорили, ставили в пример его понимание обязанностей по службе и внутреннее понимание им духа уставов, на которых зиждилась эта самая служба. Его выдвинули производством в портупей-юнкера без должности, в то время как прочие еще не могли и мечтать о портупей-юнкерских нашивках.

Великолепный строевик, стрелок и инструктор, Тухачевский тянулся к “карьере”, он с течением времени становился слепо преданным службе, фанатиком в достижении одной цели, поставленной им себе как руководящий принцип, достигнуть максимума служебной карьеры, хотя бы для этого принципа пришлось рискнуть, поставить максимум-ставку»[30]. В оценке Посторонкина сквозит то ли ревность, то ли зависть.

При переходе в старший класс Тухачевскому достался приз за первоклассное решение экзаменационной тактической задачи. За глазомерное определение расстояний и успешную стрельбу он получил благодарность по училищу. Будучи великолепным гимнастом и прекрасным фехтовальщиком, стал обладателем первого приза на турнире училища весной 1913 года — сабли только что вводимого в войсках образца для ношения по желанию вне строя[31].

В дни Романовских торжеств, когда Александровскому и Алексеевскому военным училищам приходилось ввиду приезда императора с семьей в Москву нести ответственную и тяжелую караульную службу в Кремлевском дворце, портупей-юнкер Тухачевский отменно, добросовестно и с отличием исполнял караульные обязанности, возложенные на него[32]. Тогда же он впервые был представлен его величеству, обратившему внимание на его выправку и особенно на действительно редкий для младшего юнкера случай получения портупей-юнкерского звания. Император выразил свое удовольствие, ознакомившись с кратким докладом ротного командира о служебной деятельности портупей-юнкера Тухачевского.

Между тем отец Тухачевского, окончательно перестав сводить концы с концами, обратился к императору с прошением принять детей на обучение за казенный счет — как потомков героя войны 1812 года. Вот черновик этого документа:

Ваше Императорское Величество!

Родной дед мой, Александр Николаевич Тухачевский, участвовал в Отечественной войне 1812 года… и во всех последующих войнах 1813, 1814, 1828, 1829, 1830 и 1831. В эту последнюю кампанию он был в сражении убит.

В минувшем 1812 году Ваше Величество даровали потомкам участников Отечественной войны много милостей, превеличайшая есть воспитание и образование их детей на казенный счет. Я не решился тогда же ходатайствовать для своих детей об этой милости… надеясь справиться с трудною задачей собственными средствами окончить образование девяти детей своих. Но теперь на это ушли уже мои последние средства, а заработать что-либо личным трудом я не могу по причине болезненного состояния.

В этой крайности мне остается одна надежда на безпредельное милосердие Ваше, Государь, один исход — обращение к милости Вашего Императорского Величества с ходатайством о принятии на казенный счет в один из московских институтов дочерей моих Софии и Ольги и в московскую консерваторию сыновей моих Александра и Игоря в память заслуг их прадеда Александра Николаевича Тухачевского.

О такой Монаршей милости я решаюсь просить за них в надежде, что голос мой, голос отца семейства истинно нуждающегося, будет услышан и мы будем утешены в эти дни общей радости нашей, верноподданных Вашего Императорского Величества, встречающих Вас в столице, где 300 лет тому назад наши предки торжествовали вступление на престол Вашего Предка, Государь, первого Царя из Дома Романовых.

Вашего Императорского Величества верноподданный дворянин Николай Николаевич Тухачевский[33].

Подтверждением действительно бедственного положения семьи Тухачевских, вынудившего ее главу пойти на столь унизительный шаг, как подобное прошение, служит еще один документ. Это «Свидетельство», выданное смоленским губернским предводителем дворянства отцу будущего маршала 20 июня 1913 года: «Дано потомственному дворянину Николаю Николаевичу Тухачевскому в том, что он состояния крайне бедного, обременен семейством, состоящим из 9 человек детей, жены, матери, и никаких имуществ, как движимых так и недвижимых, или других средств существования не имеет»[34].

Тем неприятнее было Тухачевским получить отказ:

Ответ на прошение о принятии детей на казенный счет, отправленное в Канцелярию Его Императорского Величества

Дворянину Николаю Тухачевскому

Прошение Ваше, поступившее 27 мая с. г. как поданное по истечение срока, установленного в… правилах[35], оставлено без последствий.

Канцелярия Его Императорского Величества по принятию прошений. 11 ноября 1913 года[36].

В напряженной учебе прошли два года. 12 июля 1914 года Михаил Тухачевский стал офицером. Из перворазрядных юнкеров, получивших по знанию военной службы не менее 11 баллов, а по общеобразовательным предметам не менее 9, отличнейшим оказался Тухачевский. На этом основании он был произведен в подпоручики гвардейской пехоты, что давало возможность поступить в гвардию. Выпуск состоялся в лагере, в лесу между Ходынским полем и Покровским-Стрешневом.

Тухачевский любил вспоминать выпускной бал Александровского училища. Было много рукопожатий и поцелуев. На торжественном вечере веселились до утра. Замечательный танцор, Тухачевский красиво исполнял и грустный вальс, и лихую мазурку. Он еще не знал, что этим вечером кончается только что начавшаяся юность. Получивший 300 рублей на экипировку гвардии подпоручик Михаил Тухачевский назначался в столичный гарнизон — в лейб-гвардии Семеновский полк, один из двух старейших и привилегированных полков Российской империи, основанных еще Петром.

Предки Тухачевского начали служить в лейб-гвардии Семеновском полку с первого его набора, с конца XVII века. Служили они в полку и в начале XIX века, в его составе принимали участие в Отечественной войне 1812 года. С 1811 по 1820 год в нем служил, как уже упоминалось, прадед маршала, Александр Николаевич Тухачевский. Он был «коренным» семеновцем. Начав службу в 1811 году с подпрапорщиков, к 1812 году произведен в прапорщики. В 1813 году стал подпоручиком; в 1815 году — поручиком; в 1817 году — штабс-капитаном; в 1820 году — капитаном и командиром роты. После так называемого семеновского дела — бунта полка в 1820 году — его перевели подполковником в Галицкий пехотный полк. С 1817 года в лейб-гвардии Семеновском полку служил и родной брат прадеда маршала — Николай Николаевич Тухачевский. Он начал службу в лейб-гвардии Кавалергардском полку, а в 1817 году был переведен подпоручиком в лейб-гвардии Семеновский[37].

Поступая в гвардию, Михаил Тухачевский рассчитывал продолжить ускоренную гвардейской службой карьеру в Академии Генерального штаба. Для удачной военной карьеры попасть в гвардию было очень важно: «Гвардия давала положение в свете. Там были лучшие перспективы. Главное же, в гвардию принимали людей с разбором и исключительно дворян. Гвардейский офицер считался воспитанным человеком в светском смысле слова. В армии же такой гарантии не могло быть… в гвардейских полках тоже был известный шик, но уже более утонченный и благородный»[38].

В число его близких приятелей в полку входили подпоручик П.А. Купреянов, подпоручик Н.Н. Толстой и его брат подпоручик И.Н. Толстой, прапорщик барон А.А. Типольт, подпоручик Б.В. Энгельгардт, подпоручик Д.В. Комаров. Достаточно близкие приятельские отношения сложились у Михаила со штабс-капитаном Р.В. Бржозовским (в 1917 г. ставшим командиром Семеновского полка) и штабс-капитаном С.И. Соллогубом. Тухачевского, Толстого, Бржозовского и Соллогуба изначально сблизило и то, что все они были выпускниками Александровского училища. (Бржозовский стал последним, кто провожал Тухачевского из революционного Петрограда в Москву — в новую жизнь. С остальными своими приятелями по полку он после Первой мировой встретился в Гражданскую, с некоторыми из них продолжил контакты и в 1920-е годы, сохранив юношескую привязанность.)

Второй старейший полк гвардейской пехоты, Семеновский, формально считался равноценным Преображенскому, однако по составу офицеров, по их родовитости, по их связям при дворе все-таки уступал своему «полку-близнецу». Но поступление М. Тухачевского как первого по баллам выпускника-александровца в лейб-гвардии Семеновский полк не могло быть обеспечено лишь уровнем успеваемости. Вновь направленные в гвардейские полки выпускники военных училищ проходили еще фильтрацию через офицерские собрания самих полков, где весьма требовательно относились к происхождению, социальным характеристикам кандидата и его ближайшего окружения. Претенденту надлежало также обладать безупречными политическими взглядами, мировоззрением, ничем в этом отношении не запятнанной репутацией. Важную роль (порой даже решающую) играла принадлежность кандидата к старой «полковой фамилии». В этом отношении выходец из «семеновской фамилии» М. Тухачевский оказался в полку «своим». Теперь честолюбие и тщеславие его должно было быть удовлетворено. Перед ним открылась перспективная военная карьера.

Первая мировая война принесла в историческую антропологию понятие «потерянное поколение». Небывалая жестокость «ненужной войны» корежила психику даже победителей. Со сдержанной горечью, очень по-мужски, рассказал об этом писатель, чью молодость также перечеркнула война, — Эрих-Мария Ремарк. «Фронт представляется мне зловещим водоворотом, — размышляет его герой. — Еще вдалеке от его центра, в спокойных водах уже начинаешь ощущать ту силу, с которой он всасывает тебя в свою воронку, медленно, неотвратимо, почти полностью парализуя всякое сопротивление»[39]. Фронт — национальное унижение — паралич морали. Эта рожденная войной социологическая парадигма деформировала поколение тогдашних 20-летних, лишив нравственного иммунитета и тем самым обусловив неизбежность революционных катаклизмов…

Война усугубила назревшие в российской армии противоречия и проблемы. Вошедшая в социально-политический кризис Россия, хоть и располагала достаточно большой армией, имевшей крепкие традиции, оказалась не в состоянии «планировать ход войны». В первые месяцы боевой дух держался на сублимированном национальном чувстве. Характеризуя народные настроения в 1914 году, граф Н.Н. Головин писал: «Первым стимулом, толкавшим все слои населения России на бранный подвиг, являлось сознание, что Германия сама напала на нас… Угроза Германии разбудила в народе социальный инстинкт самосохранения»[40]. И солдаты, и офицерство переживали высочайший патриотический подъем: накануне августа 1914 года 96% подлежащих призыву явились на мобилизационные приемные комиссии[41]. Увы, уже полгода спустя апатия и разочарование, усугублявшиеся очевидной невнятностью политических причин затягивавшейся бойни, практически полностью заглушили чувство патриотизма. Предложить армии что-либо духоподъемное правительству, терзаемому интригами и властебоязнью, оказалось сложнее, чем снабдить окопы необходимым оружием.

Коалиционная стратегия Антанты была выстроена таким образом, что Россия в самые острые периоды войны играла ключевую роль в поражении Германского блока. Это предопределило результаты Первой мировой войны к 1917 году. Выпавшие на долю русской армии испытания требовали от ее личного состава, прежде всего от солдат и младших офицеров, находившихся в гуще боевых действий, в окопах, не только верности долгу и присяге, но и безупречной спаянности и дисциплины. Правительство рассчитывало компенсировать выносливостью и вымуштрованностью солдат русской армии недостаточное материально-техническое оснащение войск, уравновесить силы, противопоставив экономически более развитому противнику людскую массу. Это почти демонстративное нежелание тратиться на вооружение армии, варварское отношение к человеческой жизни стало на многие десятилетия «метой» боевого армейского строительства России.

«Огромные жертвы, плохое снабжение вооружением, неудачи на фронте, особенно в ходе кампании 1915 года, серьезно отразились на моральном состоянии армии и всей страны, вызвав политический кризис. Как на фронте, так и в тылу у многих закрадывалось сомнение в конечном успехе в войне. Брожение докатилось до глубокого тыла»[42].

В кампании 1914–1915 годов большая часть кадрового офицерства была либо убита, либо выведена из непосредственного участия в боевых действиях — ранениями или пленом. К весне 1915 года кадрового офицерского состава осталось в пехоте от ⅕ до ⅖ от общего числа. К осени того же года в пехотных полках уже не более 20% кадрового офицерского состава[43]. В летнюю кампанию 1914 года и зимнюю кампанию 1914–1915 годов на 10 убитых и раненых приходилось 6–7 попавших в плен[44].

Восполнить страшную убыль должны были прапорщики запаса и офицеры производства военного времени. С 1914 по 1917 год пришлось призвать более 300 000 некадровых офицеров — лиц, получивших гражданское образование и сдавших экзамен на офицерский чин. Они и стали командовать ротами и батальонами… За годы войны из солдат в прапорщики произведено более 20 000 человек. Изменение социального состава нового офицерства не могло не сказаться и на психологическом состоянии армии. «Из тысячи прапорщиков, прибывших зимой 1915–1916 годов на доукомплектование 7-й армии Юго-Западного фронта, 700 происходили из крестьян, 260 — из купцов, мещан и рабочих и только 40 — из дворян»[45].

Верховное командование, рассчитывая на ведение кратковременной войны, не берегло ни офицерские, ни унтер-офицерские кадры, вливая их в ряды действующих частей. На этом, в частности, акцентировал внимание генерал А.И. Деникин: «С течением времени, неся огромные потери и меняя 10–12 раз свой состав, войсковые части, по преимуществу пехотные, превращались в какие-то этапы, через которые текла непрерывная человеческая струя, задерживаясь ненадолго и не успевая приобщиться духовно к военным традициям части»[46].

Усугубляющим фактором стало отсутствие в среде новоиспеченных офицеров «полкового братства». У офицерства предвоенного времени ощущение «полковой семьи» культивировалось в кадетских корпусах, затем в училищах и, наконец, в собственно армейской или гвардейской среде. Появление в таком социуме вчерашних солдат было деморализующим даже не столько из-за сословных предрассудков как таковых, сколько из-за резких ментальных нестыковок. Говорить о внутреннем единстве армии уже не приходилось.

Кроме того, «в ходе Первой мировой войны русский офицерский корпус очень сильно изменил свое лицо, по сравнению с довоенным временем, и далеко не был уже той сплоченной силой, которая обеспечивала внутреннюю и внешнюю безопасность страны на протяжении столетий. Поэтому далеко не все его представители приняли участие в борьбе за российскую государственность против Коммунистического интернационала в годы Гражданской войны, предпочтя по соображениям личного порядка отречься от своего прошлого и профессии и остаться в стороне от нее, а многие (пусть в большинстве и по принуждению) даже сражались на стороне разрушителей России против своих недавних сослуживцев»[47].

Все более осложнявшаяся внутриармейская ситуация вынудила 28 членов Государственной Думы и Государственного совета, входивших в состав «Особого совещания для обсуждения и объединения мероприятий по обороне государства», подать Николаю II «Всеподданнейшую записку».

В этом документе указывалось, что «принцип бережливости людской жизни не был в должной мере воспринят нашей армией и не был в ней достаточно осуществлен»: «Многие офицеры не берегли себя; не берегли их, а вместе с тем и армию и высшие начальники. В армиях прочно привился иной взгляд, а именно, что при слабости наших технических сил мы должны пробивать себе путь преимущественно ценою человеческой крови. В результате в то время, как у наших союзников размеры ежемесячных потерь их армий постепенно и неуклонно сокращаются, уменьшившись во Франции по сравнению с начальными месяцами войны почти вдвое, у нас они остаются неизменными и даже имеют склонность к увеличению»[48].

Для изменения ситуации, считали авторы «Записки», нужно разъяснить всем высокопоставленным военачальникам, что безответственное, неоправданное расходование людских жизней недопустимо. Этот призыв симптоматичен вдвойне: иллюстрируя отсутствие внимания к «человеческому материалу» у руководства военного ведомства и Генштаба, он демонстрировал бессилие даже облеченных государственной властью гражданских чиновников, их неспособность воздействовать на происходящее на фронтах.

Члены Особого совещания по обороне в качестве рецепта сохранения боеспособности армии видели «бережливое расходование человеческого материала в боях при терпеливом ожидании дальнейшего увеличения наших технических средств для нанесения врагу окончательного удара»[49].

«Записка» членов Особого совещания, полученная в Ставке и доведенная до сведения командующих фронтами, вызвала у последних саркастическое негодование. Выразителем общей точки зрения стал генерал А.А. Брусилов[50]. Он писал:

«Наименее понятным считаю пункт, в котором выражено пожелание бережливого расходования человеческого материала в боях при терпеливом ожидании дальнейшего увеличения наших технических средств для нанесения врагу окончательного удара. Устроить наступление без потерь можно только на маневрах: зря никаких предприятий и теперь не делается, и противник несет столь же тяжелые потери, как и мы… Что касается до технических средств, то мы пользуемся теми, которые у нас есть: чем их более, тем более гарантирован успех; но, чтобы разгромить врага или отбиться от него, неминуемо потери будут, притом — значительные»[51].

Вторил Брусилову главнокомандующий армиями Северного фронта генерал Рузский, указавший в своем ответе, что война требует жертв и любой нажим в этом вопросе на военачальников может привести к снижению инициативности. Более того, Рузский, не будучи уверенным, «что с продолжением войны мы превзойдем своих противников в техническом отношении», считал сбережение людских ресурсов в таких условиях крайне невыгодным. В таком контексте предложение «заменить энергию, заключающуюся в человеческой крови, силою свинца, стали и взрывчатых веществ» выглядело даже наивным.

В войне 1914–1917 годов российское войско одержало несколько больших побед — выиграв Галицийскую битву, осуществив Брусиловское наступление и взяв Эрзерум. Выдержав множество тяжких сражений, оно, увы, потерпело судьбоносное поражение в Восточной Пруссии и потеряло в 1915 году Польшу и Галицию. С этого перелома начался окончательный крах царской армии, уже неостановимый, достигший пика к 1917 году (об этом — в главе 3).

Тухачевский принимал участие в первом наступлении армий Брусилова и Рузского в Галиции, наступательных операциях русских войск в Польше в тот период войны, когда она носила маневренный, наступательный характер, когда боевой дух войск был максимально высоким. Он провел в окопах Первой мировой семь месяцев, ставших для него хоть и коротким, но насыщенным и успешным боевым опытом. Увиденное в эти месяцы явилось для наблюдательного, получившего прекрасную теоретическую подготовку молодого офицера примером катастрофической «недееспособности» армейского руководства в новых условиях. Всегда подчеркнуто критически относившийся к Николаю II и его генералам, самоуверенно рассуждавший о реорганизации армии, юный Тухачевский смог теперь не из учебного класса и не с парадного плаца, а из окопа наблюдать за ситуацией, анализируя происходящее на уровне микро– и макросоциума. Топчась в слякоти польских полей и перелесков, ночуя под мокрым снегом Ивангорода, можно согревать себя мыслями о грядущих свершениях, выстраивать боевые операции, которые в совсем недалеком будущем, конечно же, станут реальностью. Но, обладая живым умом и кругозором, даже будучи всего лишь подпоручиком, выпущенным на поле боя прямо из училища, нельзя не видеть иррациональности происходящего. Тухачевский, разумеется, не мог знать о переписке гражданских и военных властей насчет «сбережения человеческого материала», не имел общефронтовых сводок, но из своего окопа он видел красноречивую военную повседневность. Он в этом отношении являлся, как сказали бы в советское время, «типичным представителем» либерального молодого офицерства, начавшего анализировать кризис и приходившего ко все большему разочарованию. Впрочем, личная судьба подпоручика складывалась более чем удачно. «Стык» двух реальностей — внешней, социальной, и внутренней, личной, — усиливал в его мировоззрении двойственность, столь удивлявшую окружающих. Он сделал выбор, и судьба пока оставалась на стороне этого выбора.

Эти бои на Юго-Западном фронте и стали боевым крещением выпускника московского Александровского военного училища, только что произведенного в подпоручики Михаила Тухачевского. Блестяще окончивший училище Тухачевский так и не успел приобщиться к светской офицерской жизни. «Выпуск был произведен на три недели раньше нормального ввиду объявления мобилизации, а именно 12 июля 1914 г. Был произведен в офицеры и вышел в Семеновский полк, с которым сразу же и выступил на войну», — упоминал Тухачевский в автобиографической «Записке о жизни»[52].

Перед отправкой на фронт он заехал домой. Сохранилось лирическое воспоминание об этом прощании: «Михаил Николаевич держал себя непринужденно, утешал мать, даже острил и все поглядывал вдоль перрона, точно кого-то ждал. Поцеловав в последний раз мать, Тухачевский встал на подножку и смотрел куда-то вдаль. Поезд уже тронулся, когда со стороны вокзала появилась девушка. Михаил прыгнул на платформу, обнял девушку, поцеловал ей руку и, догнав поезд, на ходу вскочил на подножку»[53].

«Записка о жизни» М.Н. Тухачевского. 27 сентября 1921.

[ЦА ФСБ РФ]

Боевые действия начались для подпоручика роты Семеновского полка Тухачевского в августе 1914 года. С 19 августа по 3 сентября полк принимал участие в Люблинской операции. Тухачевский проявил явное и вполне объяснимое стремление выделиться — стать первым. Юношеская безоглядная смелость, амбициозность, замеченная еще в училище, сочетались с холодным умом и умением на практике применять совсем недавно полученные теоретические знания. Несомненно, куража добавляло и ощущение ответственности перед предками — потомственными «семеновцами», дедом и прадедом. В течение семи месяцев пребывания на фронте Тухачевский получил пять боевых наград. Судя по архивным материалам, ордена Тухачевский получал в среднем раз в три недели.

Впервые Тухачевский проявил себя при взятии Семеновским полком города Кржешова. Так, князь Ф.Н. Касаткин-Ростовский, служивший капитаном в Семеновском полку, вспоминал: «Второй батальон, в 6-й роте которого находился Тухачевский, сделав большой обход, неожиданно появился с правого фланга австрийцев, ведущих с остальными нашими батальонами фронтальный бой. И принудил их поспешно отступить. Обход был сделан так глубоко и незаметно, что австрийцы растерялись и так поспешно отошли на другой берег реки Сан, что не успели взорвать приготовленный к взрыву деревянный высоководный мост через реку. По этому горящему мосту, преследуя убегающего неприятеля, вбежала на другой берег 6-я рота со своим ротным командиром капитаном Веселаго и Тухачевским. Мост затушили, перерезали провода, подошли другие роты, переправа была закреплена, причем были взяты трофеи и пленные»[54]. Горящий мост, успешная атака — настоящее «боевое крещение», вдохновляюще красивый фронтовой дебют.

Подробно описал этот бой и другой однополчанин подпоручика Тухачевского — полковник Зайцов, русский военный историк-эмигрант: «Взять в лоб Кржешовский тет-де-пон, однако, несмотря на потери и доблестное фронтальное наступление наших батальонов, было нам не по силам. Слава Кржешовского боя, разделенная всеми его участниками, все же в особенности принадлежит нашему 2-му батальону, командир которого полковник Вешняков решил, по собственному почину, обойти Кржешовский тет-де-пон и атаковать его с юго-востока, прорываясь вдоль Сана к переправе. Командир 6-й роты капитан Веселаго, во главе своей роты, бросился на горящий мост и, перейдя по нему р. Сан, овладел переправой. Кржешов пал, и Семеновцы перешли через р. Сан, захватывая пленных, пулеметы и трофеи. Смелый почин нашего 2-го батальона и удар 6-й роты дали нам Кржешовский тет-де-пон и сломили фронт сопротивления австрийцев по Сану»[55]. Результатом этой красивой тактической операции стало отступление 1-й австрийской армии к Кракову и далее в западную Галицию за реку Дунаец.

За Кржешовский бой командир роты капитан Веселаго получил Георгиевский крест, Тухачевский — Владимира 4 степени с мечами. Он стал знаменит, однако сам досадовал — считал, что так же, как и Веселаго, заслужил Георгиевский крест. Это недовольство явилось для Тухачевского лишь дополнительным стимулом, подстегивавшим его стремление к самоутверждению на поле боя.

«…Не могу сказать, чтобы он пользовался особенной симпатией товарищей. Первый боевой успех, конечно, вскружил ему голову, и это не могло не отразиться на его отношениях с другими. Его суждения часто делались слишком авторитетными. Чуждаясь веселья и шуток, он всегда был холоден и слишком серьезен, что совсем не было свойственно его возрасту, часто с апломбом рассуждая о военных операциях и предположениях. С товарищами был вежлив, но сух, и это особенно бросалось в глаза в нашем полку, где все жили одной дружной семьей. Строевой офицер он был хороший…» — такие воспоминания оставил князь Касаткин-Ростовский[56]. Другая характеристика является вполне логичным дополнением к портрету «слишком серьезного, держащегося одиночкой, безупречного в службе» подпоручика. Это любопытнейшее свидетельство оставил отец приятеля Тухачевского — подпоручика Н.Н. Толстого: «Он очень молод еще, но уже выделяется заметно: хладнокровен, находчив и смел, но… Непонятно, на чем все это держится? Это тип совершенно особой формации. Много в нем положительных качеств, он интересен, но в чем-то не очень понятен. И откуда берутся такие? Молодой из ранних. Ни во что не верит, нет ему ничего дорогого из того, что нам дорого; ум есть, отвага, но и ум, и отвага могут быть нынче направлены на одно, завтра же — на другое, если нет под ними оснований достаточно твердых; какой-то он… — гладиатор! Вот именно, да, гладиаторы, при цезарях, в языческом Риме могли быть такие. Ему бы арену да солнце и публику, побольше ее опьяняющих рукоплесканий. Тогда есть резон побеждать или гибнуть со славой… А ради чего побеждать или гибнуть за что — это дело десятое…»[57]

Склонному к героической романтике, начитанному, увлекавшемуся древней военной историей Тухачевскому, вероятно, самому понравилось бы такое сравнение. Некоторая подверженность рисовке, отмечавшая его еще в детстве и юнкерской юности, стремление к лидерству и потребность в пьянящих рукоплесканиях — все это в сочетании с явной профессиональной неординарностью — личностная доминанта Тухачевского периода Первой мировой войны. Стоит ли удивляться, что в порыве откровенности он, не сдерживая эмоций, признавался молодым однополчанам: «Для меня война — все! Или погибнуть, или отличиться, сделать себе карьеру, достигнуть сразу того, что в мирное время невозможно!.. В войне мое будущее, моя карьера, моя цель жизни!»[58] Тогда казалось, что цели он достиг уверенно и фантастически быстро.

Дальнейшая боевая судьба была благосклонна к изобретательному и в открытом бою, и в разведке молодому гвардейцу. Что ни бой, то успех, что ни операция, придуманная и осуществленная, — то орден. В послужном списке Тухачевского великолепный перечень наград за боевые отличия: уже упомянутый орден Св. Владимира 4 степени с мечами и бантом, Св. Анны 2 степени с мечами, Св. Анны 3 степени с мечами и бантом, Св. Анны 4 степени с надписью «За храбрость» и Св. Станислава 3 степени с мечами и бантом[59]. (В Российском государственном военно-историческом архиве сохранился лист-представление к шестому ордену — Св. Станислава 2 степени. Однако наградного листа в архиве нет, как нет этого ордена и в послужном списке Тухачевского, датированном 1 ноября 1917 года.)

Даже лаконичное описание подвигов Михаила Тухачевского в штабных документах читается как панегирик. Орден Св. Станислава 3 степени с мечами и бантом — за то, что, «переправившись 26 сентября 1914 года на противоположный берег реки Вислы, нашел и сообщил место батареи неприятеля у костела и определил их окопы. На основании этих сведений наша артиллерия привела к молчанию неприятельскую батарею»[60]. С 4 по 15 октября полк воевал в Ивангородской области: за бои 10–13 октября под Ивангородом Тухачевский удостоен ордена Св. Анны 3 степени с мечами и бантом. С 16 октября по 30 ноября семеновцы брошены в бои под Краковом, и подпоручик Тухачевский «зарабатывает» орден Св. Анны 4 степени с надписью «За храбрость» — за бой 3–5 ноября под посадом «Скала»[61]. Таким образом, график боев точно совпадает с перечнем боевых заслуг.

Упоминание еще об одной награде — ордене Св. Анны 2 степени с мечами — содержится в «Списке офицеров лейб-гвардии Семеновского полка по старшинству в чинах» за 1917 год. В этом документе получение награды датировано 1915 годом. Наградной лист свидетельствует «о высочайшем утверждении пожалования командующим 9-й армии… ордена Анны 2 степени… за боевые отличия, отлично-усердную службу и труды, понесенные во время военных действий»[62]. Для подпоручика получить такой орден — событие почти невозможное. По существовавшей тогда практике на него могли рассчитывать чины не ниже капитана. Тухачевский и здесь стал исключением.

«С фронта он часто писал и однажды осенью 1914 г. неожиданно приехал. Это было уже после смерти нашего отца, который умер после его отъезда. Миша рассказал нам, что он очень беспокоился об отце, так как о нем ему ничего не писали и он понял, что что-то случилось, попросился отпустить его в Варшаву лечить зубы, а сам приехал в Москву на один день, где и узнал правду»[63].

Тухачевского, склонного к некоторому высокомерию, порой «оскорбительно вежливого», то есть державшего дистанцию, в полку не слишком любили. К этой взаимной прохладце отношений у некоторых наверняка примешивалась и зависть. Ему явно, вызывающе везло, но везло заслуженно. Он был успешен не только в аффекте — красивых боевых вылазках, но и в тяжкой окопной повседневности. Даже недоброжелатели не зафиксировали ни одного сколько-нибудь неблаговидного поступка, какого-либо недочета хотя бы в рутинной части несения службы. Солдат не чурался (эта привычка пригодилась ему позже, в Гражданскую), окопные осенне-зимние тяготы переносил легко. И всегда был начеку. «Бросалась в глаза его сосредоточенность, подтянутость, — отмечал А.А. Типольт, служивший в той же роте Семеновского полка, что и Тухачевский. — В нем постоянно чувствовалось внутреннее напряжение, обостренный интерес к окружающему»[64].

Воздух фронта заставлял бурлить кровь, пьянил воображение… А сосредоточенность и внутреннее напряжение никак не мешали Тухачевскому временами попросту ребячиться. «Скучая во время долгого окопного сидения, — рассказывали его приятели-офицеры, — он смастерил лук-самострел и посылал в недалекие немецкие окопы записки обидного содержания. В промежутках между сражениями такими же записками договаривались о перемириях для уборки раненых или убитых, оставшихся между окопами. Об этой затейливой выдумке простодушно вспоминали и позже»[65]. Тухачевскому был 21 год.

С 25 января по 4 марта 1915 года Семеновский полк принимал участие в Ломжинской операции русских войск. 19 февраля 1915 года под Ломжей Тухачевский попал в плен[66]. Обстоятельства пленения стали предметом острых дискуссий в белоэмигрантской среде в 1920-е годы, они же замалчивались в советской историографии, посвященной Тухачевскому. Бывшие царские офицеры, в большинстве своем не простившие подпоручику «измены», склонны были трактовать его пленение в амплитуде от неумелости до трусости (то и другое не выдерживает критики: к февралю 1915 года Тухачевский, как уже упоминалось, имел блестящую — до неправдоподобности, если бы не сохранившиеся документы, — боевую биографию). В советское (сталинское) время официальная идеология приравняла плен к предательству, и эта «подробность» биографии держалась под спудом. (Кстати, по той же причине практически нет советских исследований, посвященных пребыванию солдат и — тем более — офицеров в плену во время Первой мировой.)

«Весь горизонт, от края до края, светится смутным красноватым заревом. Оно в непрестанном движении, там и сям его прорезают вспышки пламени над стволами батарей… Грохот первых разрывов одним взмахом переносит какую-то частичку нашего бытия на тысячу лет назад. В нас просыпается инстинкт зверя, — это он руководит нашими действиями и охраняет нас. В нем нет осознанности, он действует гораздо быстрее, гораздо увереннее, гораздо безошибочнее, чем сознание… Быть может, это наша жизнь содрогается в самых сокровенных тайниках и поднимается из глубин постоять за себя», — трансформировал «быт» боя в эпическую ирреальность Ремарк[67]. Командир Семеновского полка генерал-майор И.С. Эттер описывал сражение 19 февраля так: «С 8 час[ов] утра неприятель стал буквально осыпать снарядами тяжелой и легкой артиллерии, поражая главным образом восточную часть леса и район, что к северу от леса, что у Витнихово[68]. В 11 часов утра на восточную часть леса началась неприятельская атака. 5-я рота — частный резерв правого боевого участка — была немедленно двинута для непосредственной поддержки, а 2-я рота полкового резерва направлена из д. Витнихово к резервному окопу 5-й роты. Ураганный огонь, перенесенный неприятелем вглубь по резервам, отсутствие ходов сообщения замедлили движение поддержки, 5-я же рота понесла большие потери и подошла к южной опушке, потеряв всех офицеров и половину нижних чинов. Южная опушка была занята неприятелем. В это время наши правофланговые роты в лесу (6-я и 7-я роты) были обойдены справа из окопов соседней роты. 6-я и 7-я роты… не отступили, приняли удар, произошла рукопашная схватка, и почти никто из них не вернулся»[69].

Значительная часть «принявших удар» была убита, остальные, за редкими исключениями, взяты в плен, среди них — Михаил Тухачевский.

Офицер гвардейского стрелкового полка Г.А. Бенуа писал, что в феврале 1915 года под Ломжей «после упорных и тяжелых боев» полк, «имея далеко впереди себя 6-ю роту [где находился Тухачевский. — Ю.К.], окопался и занял оборону. Ночью, перед рассветом, поднялся густой туман. Пользуясь им как дымовой завесой, батальон немцев обрушился без выстрела с гранатами на передовую роту. Силы были неравны. Ротный командир был убит, многие солдаты геройски погибли, и только человек сорок успели, отстреливаясь, отойти к своим. Человек тридцать попали в плен, вместе с ними получивший удар прикладом по голове подпоручик М. Тухачевский, которого подобрали в бессознательном состоянии»[70].

Другой участник тех же событий Ю.В. Макаров так описывает этот, последний для Тухачевского в 1915 году, бой: «Веселаго схватил винтовку и довольно долго отбивался, но наконец упал, получив одну пулевую рану и две штыковых. С ним вместе бешено отбивались человек 30 его верных солдат. И все они полегли рядом со своим командиром. Человек 10 с прапорщиком Типольтом, раненным в руку, отстреливаясь, успели отбежать назад и присоединиться к полку. Человек 30 были забраны в плен, и вместе с ними Тухачевский. Как говорили, он получил удар прикладом по голове и был подобран в бессознательном состоянии. Славная 6-я рота фактически перестала существовать»[71].

Воспоминания князя Касаткина-Ростовского вторят мемуарам Макарова: «Тухачевский, как передавали случайно вырвавшиеся из немецкого кольца люди, в минуту окружения, по-видимому, спал в бурке, в окопе. Когда началась стрельба, видели, как он выхватил шашку и, стреляя из револьвера, отбивался от немцев»[72]. Версии, как видно из процитированных фрагментов, совпадают. Справедливости ради, следует сослаться на источник, предлагающий иное видение этого военного эпизода: очерк выпускника Алексеевского военного училища В.Н. Посторонкина. В конце 1920-х годов Пражский архив собирал мемуары белоэмигрантов, причем хорошо за них платил, что было для многих единственным источником существования. Посторонкин мог выполнить «социальный заказ» — тем более что искренне ненавидел Тухачевского, перешедшего на сторону новой российской власти.

«Немцы окружили с тыла 6-ю роту семеновцев, положение коей усугублялось поднявшейся метелью, ветром и ночной порой. При внезапном появлении противника, что называется, “на носу” и с тыла, постепенно и решительно окружавшего железным кольцом указанную роту, люди вначале достаточно растерялись от неожиданности, но потом оправились и вступили в отчаянную схватку, упорно отбиваясь штыковым боем от численно превосходивших их немцев. Командир роты, капитан, на ходу вступает в командование группами людей и в страшном штыковом бою пал смертью героя: он был убит, на его теле, найденном нами впоследствии и опознанном по тому лишь признаку, что на трупе был нетронутым Георгиевский крест, было обнаружено более 20 пулевых и штыковых ран, что указывает на упорную личную борьбу капитана Веселаго». Далее — о Тухачевском: «Подпоручик Тухачевский лежал в легком наносном окопчике и спал, завернувшись в свою черную бурку, по-видимому, в ужасный момент появления врага он спал или дремал. Пробужденный шумом, он с частью людей принял участие в штыковом бою, но, не будучи раненным и, вероятно, не использовав всех средств для ведения боя, был захвачен в плен…»[73] Бросается в глаза явная негативность оценок. Заметим: Посторонкин не только не воевал в одной роте с Тухачевским, он и к семеновцам не относился…

При передаче сведений о потерях Семеновского полка в штаб фронта произошла ошибка, и в газете Военного министерства «Русский инвалид» от 27 февраля появилось сообщение о гибели подпоручика Тухачевского. Его мать едва перенесла этот удар. Сопротивляться горю у нее уже не было сил: только что закончившийся 1914 год оказался тяжелым для семьи — умер ее глава, Николай Николаевич, умерла 23-летняя сестра Михаила Надежда, художница, выпускница Строгановского художественного училища. К счастью, ошибка скоро обнаружилась, и Мавра Тухачевская стала ждать писем от «воскресшего» любимого сына. Ожидание длилось долго.

Сестра М.Н. Тухачевского Елизавета Николаевна с дочерью Марианной. 1928.

[Семейная коллекция Н.А. Тухачевского]

«В газетах было напечатано, что Михаил Николаевич убит, а недели через две выяснилось, что он попал в плен. Вскоре из плена пришло первое письмо, и потом он нам писал довольно регулярно. Каждое, буквально каждое письмо начиналось словами: “Жив, здоров, все великолепно”. Обычно это были почтовые открытки. Когда в нашей семье узнали, что Миша в плену, то все единогласно решили, что скоро мы его увидим, так как вне всякого сомнения он оттуда очень скоро убежит. Часто в его открытках бывала фраза, что он надеется скоро увидеться. Но время шло, менялся адрес лагеря для военнопленных, а его все не было»[74], — вспоминала Елизавета Николаевна, сестра Тухачевского.

Сестра М.Н. Тухачевского Мария Николаевна.

[Семейная коллекция Н.А. Тухачевского]

Для подпоручика Тухачевского, привыкшего за полгода к чреватой смертью, но в силу этого еще более упоительной для него фронтовой жизни, начались томительные будни немецкого плена. Два с половиной года он будет изобретательно и лихорадочно пытаться сократить время, бесстрастно отнимавшее у него деятельную жизнь. Несвобода, оторванность от Родины и от активной деятельности были для него самым страшным наказанием. Два проведенные в плену года не только стали школой непокорности, не только выкристаллизовали в нем почти фанатичное упорство в достижении цели, но и, несомненно, сформировали подсознательный страх оказаться в ситуации бездействия.

Ингольштадт — один из красивейших старых городов в Верхней Баварии. Великолепная архитектура в сочетании с привлекательным ландшафтом. Но ингольштадтские узники были — в прямом и переносном смысле слова — далеки от этих красот: форты, построенные в первой трети XIX века, как бы опоясывают город на расстоянии 10–12 км от его географической границы. Это кольцо фортов так и называется «пояс фортификаций». Во время Первой мировой они уже потеряли свое первоначальное стратегическое значение и использовались как помещения ингольштадтского лагеря для военнопленных.

Фортификационные сооружения Ингольштадта на протяжении всего XIX века выполняли важнейшую оборонительную функцию, поскольку являлись «геополитическими воротами в Верхнюю Баварию». Крепость в XIX веке служила визитной карточкой старого города: не случайно ее центральную часть тогда заново отстроил великий баварец Лео фон Кленце (автор проекта Нового Эрмитажа в Петербурге…). Центральная часть крепости с характерным для Кленце строгим и элегантным архитектурным абрисом и ныне является, пожалуй, главной ингольштадтской достопримечательностью. Здесь с 1972 года находится Баварский музей армии. К сожалению, из 12 фортов, представлявших собой интереснейший с точки зрения военного зодчества образец ансамбля укреплений, сохранился лишь один — XII форт, получивший имя принца Карла. Остальные разрушены после Второй мировой войны американскими оккупационными войсками как «оборонительные сооружения, представлявшие опасность». Форт Принца Карла уцелел потому, что к послевоенному времени вокруг него выросла деревушка. Форты уничтожали огромным количеством взрывчатки, взрывная волна могла попросту стереть с лица земли дома мирных жителей. Разумеется, американцы отлично понимали, что форты XIX века — уникальные памятники — не представляют реальной опасности для оккупационных войск в поверженной Германии. Однако в них с конца Второй мировой войны хранились бомбы, снаряды, мины. Не использованные во время военных действий боеприпасы гораздо дороже было вывозить на полигон для уничтожения, нежели взорвать прямо в помещениях, превращенных в склады…

Но и по форту Принца Карла можно судить, как выглядел «оборонительный пояс» в начале прошлого века, ибо все составляющие Ингольштадт форты были практически одинаковыми по архитектуре и внутреннему устройству и приблизительно идентичными по размеру.

Мелкий красный кирпич сводчатых потолков, бесконечные мрачные сырые коридоры с тяжелыми дверями казематов даже теперь производят угнетающее впечатление. Замкнутое пространство крошечного двора, окруженного высокой кирпичной стеной, способно нагнать тоску на самого беспечного экскурсанта. Как и сто с лишним лет назад, на территорию форта входишь через железные ворота, с лязгом, будто нехотя, раскрывающие заржавевшие створы. Дальше — нависший над безводным рвом широкий мост, ведущий в тяжелые кованые ворота самого здания. За ними — широкая «штольня», цементный пол которой под небольшим углом поднимается вверх: в позапрошлом веке по ней в форт закатывались пушки. Огромные ядра и сейчас аккуратными горками сложены вдоль стен — уже как экспонаты. Казематы для пленных располагались на первом этаже. Из широкого «пушечного» коридора второго этажа в помещение казематов ведет крутая каменная винтовая лестница. Второй этаж, естественно, гораздо более сухой и светлый, нежели полуподземный первый, предназначался для «обустройства» общественных занятий: здесь размещались читальный зал, мастерские, хозяйственные помещения.

IX форт стоял на правом, низком и заболоченном, берегу Дуная. В этом смысле он был самым некомфортным — жарким летом кирпичные стены казематов покрывала «испарина», осенью на сводах нередко появлялась плесень, зимой в углах камер и на окнах поселялся иней. Рвы окружали каждый форт, однако, вопреки обычной крепостной традиции, в них не заливали воду. Вода в холодные баварские зимы из непреодолимой преграды превратилась бы в помощницу неприятеля, штурмовавшего укрепления по льду. Однако ров вокруг IX форта всегда наполнялся водой — из-за болотистой почвы.

Прусское Военное министерство небезосновательно считало, что побег из фортов Ингольштадта невозможен. Потому сюда из других немецких лагерей направлялись самые отчаянные беглецы-рецидивисты. Через некоторое время выяснилось, что их концентрация превратила Ингольштадт в своего рода кружок по обмену опытом. Английские, французские, бельгийские, русские офицеры-беглецы совместно планировали очередные попытки освобождения. По вечерам в фортах сверяли карты, делая на них пометы, рисовали маршруты, искали наиболее безопасные способы не нарваться на патрули и законопослушное местное население, обязанное немедленно сообщать властям о беглецах. Такие посиделки, подогретые хорошим вином, покупать которое у маркитантов, имевших доступ в лагерь, узникам не возбранялось, нередко заканчивались шумным весельем. А надзиратели, скованные гуманными нормами Женевской конвенции, чувствовали себя беспомощными, пытаясь утихомирить буйствующих пленников.

Тухачевский уже имел богатый опыт пребывания в лагерях: до Ингольштадта он пережил целую героико-романтическую Одиссею. В сухих сводках досье на Тухачевского, хранящихся в Баварском военном архиве, эти приключения выглядят так. В лагере Штральзунд: получил 6 дней ареста за конфликт с надзирателем; за попытку к бегству военный суд Галле 16 мая 1916 года приговорил его к трем неделям «домашнего ареста». В лагере Бад-Штуер: 14 дней «домашнего ареста» за отказ следовать служебным распоряжениям дежурного офицера; еще 14 дней ареста — за «недозволенное отдаление от предписанного местонахождения» (попытку к бегству)[75].

Уже вернувшись в Россию, Тухачевский в рапорте командующему Семеновским резервным полком описал свои похождения с той же протокольной точностью: «В плен я был взят в немецкой атаке на участке нашей позиции у д. Пясечно. Оттуда с остановками я был перевезен немцами до солдатского лагеря Бютова, где временно провел три дня, и был отправлен далее в Штральзунд в офицерский лагерь Денгольм»[76].

Сохранилось прошение брата Тухачевского — Александра, направленное начальнику Петроградского окружного штаба: «В конце февраля текущего года брат мой, подпоручик лейб-гвардии Семеновского полка… Михаил Николаевич Тухачевский попал в плен к германцам. В настоящее время я получил от него письмо из Штральзунда, где он ныне находится, с просьбой о ходатайстве перед Вашим Высокопревосходительством о выдаче причитающегося ему жалования на мое имя со времени последней выдачи ему оного. При сем честь имею покорнейше просить Ваше Высокопревосходительство сделать зависящее от Вас распоряжение об ускорении вышеизложенной просьбы ввиду неотложных уплат по поручению брата. 28 мая 1915 г.»[77].

К этому времени «подпоручика лейб-гвардии Семеновского полка» в Штральзунде уже давно не было. В рапорте командующему полком Тухачевский писал: «Через два месяца я бежал с подпоручиком Пузино, переплыв пролив между Денгольмом и материком, и шел дальше на полуостров Дарсер-Орт, откуда, взяв лодку, думал переправиться по морю на датский полуостров Фальстер, до которого было всего 36 верст. Но случайно мы были оба пойманы через 5 ночей охраной маяка на берегу. После того как я отсидел в тюрьме и под арестом, я был через некоторое время отправлен в крепость Кюстрин, в форт Цорндорф. [Сокамерником Тухачевского в лагере Цорндорф был Ролан Гарос. — Ю.К.] Через три недели я был оттуда отправлен в солдатский лагерь Губен… Через месяц… я был отправлен в лагерь Бесков. В Бескове я был предан военному суду за высмеивание коменданта лагеря, был присужден к трем неделям ареста и отбыл их. Из Бескова я был переведен в Галле, откуда через три месяца в Бад-Штуер, а 6 сентября 1916 г[ода] я убежал с прапорщиком Филипповым, спрятавшись в ящики с грязным бельем, которое отправляли в город для стирки. По дороге на станцию, в лесу, мы вылезли из ящиков, и так как немецкий солдат, везший белье, не был вооружен, то очень нас испугался и не мог задержать. После этого мы шли вместе 500 верст в течение 27 ночей, после чего я был пойман на мосту через реку Эмс у Зальцбергена, а прапорщик Филиппов благополучно убежал и через три дня перешел голландскую границу и возвратился в Россию. Поймавшим меня солдатам я объявил, что я русский солдат Михаил Дмитриев из лагеря Миндена, надеясь легко убежать из солдатского лагеря. Пока обо мне наводили справки, меня посадили в близрасположенный лагерь Бекстен-Миструп. Проработав там вместе с солдатами пять дней, я опять убежал со старшим унтер-офицером Аксеновым и ефрейтором Красиком. Через три ночи пути, удачно переплыв реку Эмс и канал, идущий вдоль границы (оба препятствия охранялись), я был пойман последней линией часовых к западу от Меппена, оба же солдата благополучно пробрались в Голландию. К этому времени я был уже настолько переутомлен, что не в состоянии был опять идти в солдатский лагерь, и потому, назвавшись своим именем, я возвратился опять в лагерь Бад-Штуер, проведя несколько дней в тюрьме в Меппене. В Бад-Штуере я отсидел три недели под арестом и был отправлен в крепость Ингольштадт, в форт IX, лагерь для бежавших офицеров»[78].

Таким образом, Тухачевский чувствовал себя среди узников Ингольштадта, таких же рецидивистов, как он сам, весьма комфортно.

В Ингольштадте, куда Тухачевский прибыл 18 ноября 1916 года, его товарищами по форту IX были капитан Шарль де Голль, капитан Луи де Гойе де Мезейрак, командир батареи Жорж Катру — все они, как известно, стали впоследствии видными военными и политическими деятелями Франции. Компания, как видим, более чем привлекательная, исключительная, даже для воли. Ингольштадтским братством гордились. Де Голль писал матери: «Поддерживающим обстоятельством в нашем положении является отличное товарищество, которое царит среди нас. Оно препятствует возникновению морального одиночества»[79]. Попав в другой лагерь, он печалился: «Я не жалел бы о том, что я сменил лагерь, если бы не отсутствие моих прекрасных товарищей»[80].

Из воспоминаний о Шарле де Голле: «После помещения в Ингольштадт, в качестве наказания за многократные побеги, он не утратил мужества. Работал, читал лекции, бегло комментировал фронтовые сообщения. Нетрудно было представить, как он каждый вечер вел воображаемые армии к победе». Это свидетельство французского публициста, приятеля де Голля и Тухачевского, Реми Рура[81], также сидевшего в то время в IX форте. Рур вспоминал еще, что капитан де Голль в глухом каземате, куда доносились снаружи лишь звуки шагов коридорных надзирателей, частенько рассказывал о реальных боях, в которых он принимал участие, главным образом в Шампани. Тогда же де Голль поделился с товарищами новыми планами — начатой работой над своей первой книгой «Разногласия у врага»[82]. Среди его первых слушателей — русский подпоручик Михаил Тухачевский.

«Это был молодой человек, аристократически раскованный, худой, но весьма изящный в своей потрепанной форме. Бледность, латинские черты лица, прядь волос, свисавшая на лоб, — придавали ему заметное сходство с Бонапартом времен Итальянского похода»[83] — таково первое впечатление, произведенное Тухачевским на обитателей IX форта. Его появление, по воспоминаниям, сопровождалось скандалом, впрочем, типичным для «встреч» лагерных старожилов с новичком, приведенным под конвоем: «Если у тебя есть компас и карты, бросай их! Тебя сейчас будут обыскивать!»[84] Далее Тухачевский услышал обязательные для «стычек» с немецкими надзирателями крики: «Боши! Мы вас “имеем”!» Франкофил Тухачевский органично вошел в среду французских офицеров-пленников — в большинстве своем аристократов. Тому способствовало и великолепное знание языка. На французском он с детства говорил, как на родном. «Он был очень симпатичным и охотно навещал своих французских товарищей… охотно рассказывал… о своем детстве в Пензе, родне, воспитании, о французской или итальянской бабке, и все это без меланхолии»[85]. Его дружба с де Голлем и Реми Руром абсолютно закономерна. С де Голлем Тухачевского, несомненно, объединяли острое переживание происходящего, жажда активной деятельности и радикализм. Оба молодых пленника стремились выносить суждение обо всем происходящем, чему способствовали и широкий кругозор, и уверенность в себе. Не случайно французские приятели шутя «перекроили» фамилию «Тухачевский» на «Тушатушский» (от французского «touche-a-tout»), то есть касающийся всего, обо всем имеющий мнение. Кстати, одному из своих французских товарищей — капитану де Гойсу — Тухачевский помог бежать, откликнувшись за него на поверке, благодаря чему пропажу пленника обнаружили не сразу, и он смог благополучно скрыться. Ставший впоследствии генералом де Гойе и в 1930-е годы с благодарностью вспоминал «обаятельного и мужественного русского подпоручика»[86].

Форт IX лагеря Ингольштадт был одним из самых суровых по условиям в этой крепости. Да и о ней самой шла недобрая слава. В отечественной историографии Первой мировой войны вопрос содержания русских офицеров-военнопленных изучен слабо. Но, не получив представления об «атмосфере повседневности», невозможно анализировать метаморфозы ментальности обитателей лагеря. Детали быта можно выяснить, изучая немецкие исследования, богатые материалы фондов и экспозиции Баварского музея армии.

Каждому офицеру полагались кровать с матрасом и подушкой, постельное белье и 2 одеяла, стул и табуретка, устройства для подвешивания одежды и размещения пищевых продуктов (шкаф, тумбочка или комод), бак для мытья, сосуд для воды, полотенце, стол, ведро. Предусматривалось «достаточное отопление и освещение»[87]. В каземате помещали от 3 до 8 офицеров, что трактовалось представителями дипломатических миссий от Красного Креста как «страшная скученность». ВIX форте, например, площадь каждого каземата составляла 12×6 м, то есть 72 м². В каждом — по 7 офицеров, то есть на человека приходилось по 10 м². В фортах наряду с помещениями, где был только холодный душ, имелись и другие, с душем и ванной, с холодной и горячей водой. На их работу военнопленные часто жаловались. Испанский представитель посольства назвал ванное помещение «плачевным»[88]. К физическим неудобствам добавлялись и нравственные: «Офицеры были открыты взглядам немецких солдат, которые в любое время могли сюда войти, так как душевые имели разделительные перегородки, но не имели дверей»[89]. Заключенные могли обливаться холодной водой столь часто, как желали, но не реже «одного раза в неделю». Эти регулярные процедуры служили основанием для жалоб русских военнопленных лагеря Ингольштадт своему правительству[90].

Содержание офицеров оплачивалось из их жалованья в соответствии с чином, но изымать на эти расходы разрешалось не более половины денежного довольствия. Французским и бельгийским офицерам оставшаяся половина жалованья выдавалась на руки, русские же не получали ничего — их жалованье в Германию не переводилось. Они могли рассчитывать лишь на помощь из дома.

Особая тема — питание. Обеспечение военнопленных едой стало к 1915 году проблемой из-за неожиданно большого числа пленных и блокады со стороны антигерманской коалиции. Согласно постановлению прусского Военного министерства от 1 апреля 1915 года, каждому военнопленному следовало получать ежедневно 85 г белка, 40 г жира, 475 г углеводов — в общей сложности 2700 ккал. (Столько же причиталось немецким солдатам, призванным на фронт.) Вначале общее питание военнопленных в отдельных лагерях передали в частные руки. Но, по наблюдениям того же ведомства, некоторые предприниматели не выполняли взятые на себя обязательства по поставке продуктов питания, «доходило даже до недобросовестности — например, колбаса наполнялась мукой и водой, а молоко разбавлялось водой»[91]. Была даже создана правительственная комиссия, которая проверяла качество продуктов, поставляемых «частниками». 24 апреля 1915 года министерство Пруссии санкционировало переход лагерей на ведение собственного хозяйства.

Еда должна была быть «в достаточном количестве и питательной», «по возможности разнообразной». Однако из-за экономических проблем военного времени продукты дорожали, рацион скудел: пленным офицерам в 1915 году стали давать только снятое молоко и исключили из их рациона белый хлеб. «Выпеченный из заменителей хлеб французы ели только “при необходимости”, отдавали его русским или выбрасывали…»[92] Подобные «тяготы» не давали покоя французским пленникам, склонным даже проводить забастовки против некачественного питания. Кур сначала завели только в форте Принца Карла и форте X, и остальные части лагеря восстали против такой дискриминации. С начала 1917 года несушки появились во всех фортах: плен без свежих яиц, очевидно, превосходил все представления о прусской жестокости. Яйца поставлялись военнопленным офицерам и немецким надзирателям. В целом «для сглаживания ситуации» лагерной комендатуре надлежало озаботиться увеличением доли мясных и овощных продуктов… После многократных обращений офицерам разрешили в сопровождении конвойных и переводчика ходить в город за покупками, например за фруктами. Немецкие солдаты-надсмотрщики, правда, часто удивлялись, что военнопленные жаловались на еду… Командование лагеря раз в месяц направляло в Военное министерство недельные меню, которые возвращались с «критическими замечаниями и рекомендациями». «Сегодня давали мед, вкусом и цветом похожий на ваксу», — писал Тухачевский родным[93].

Кухни имелись в каждой части лагеря Ингольштадт. Надзор над ними осуществлял постоянный офицер или унтер-офицер. К работе на кухне привлекались и подключались подручные из «особо чистых военнопленных». Доверенные лица военнопленных обязаны были «постоянно быть на кухне и передавать возможные пожелания»… В ингольштадтском офицерском лагере не было столовых, офицеры питались в своих казематах, где их обслуживали ординарцы. Тарелки, ножи, ложки и вилки приобретались офицерами за свой счет.

Однообразие меню частенько вызывало нарекания пленных аристократов. Чтобы получить представление о причинах недовольства, процитируем меню:

МЕНЮ С 24.10 ПО 6.II.15

Воскресенье

Утро: кофе с молоком и сахаром

День: ореховый суп, жаркое из свинины с салатом и картофелем

Вечер: какао с джемом

Понедельник

Утро: кофе с молоком и сахаром

День: рисовый суп, говядина с белокочанной капустой и картофелем

Вечер: сыр из саго, печеночный паштет

Вторник

Утро: кофе с молоком и сахаром

День: ореховый суп, говядина со шпинатом и картофелем

Вечер: рисовый суп и десертный сыр

Среда

Утро: кофе с молоком и сахаром

День: рисовый суп, копченое мясо

Вечер: суп из саго, регенбургские колбаски с картофелем

Четверг

Утро: кофе с молоком и сахаром

День: ореховый суп, говядина с белокочанной капустой и картофелем

Вечер: суп из саго и сыр «Эмменталь»

Пятница

Утро: кофе с молоком и сахаром

День: кислые щи, говядина с зеленым салатом и картофелем

Вечер: печеночный паштет с картофелем

Суббота

Утро: кофе с молоком и сахаром

День: суп-жюльен, голубой сазан с картофелем

Вечер: ореховый суп, регенбургские колбаски с картофелем

Воскресенье

Утро: кофе с молоком и сахаром

День: кислые щи, говядина с картофелем

Вечер: какао с джемом

Понедельник

Утро: кофе с молоком и сахаром

День: ореховый суп, жаркое из свинины с салатом и картофелем

Вечер: суп из саго, селедка с картофелем

Вторник

Утро: кофе с молоком и сахаром

День: кислые щи, говядина с капустой и картофелем

Вечер: ореховый суп и десертный сыр

Среда

Утро: кофе с молоком и сахаром

День: суп из саго, жаркое из говядины с картофелем

Вечер: овощной суп, печеночный паштет с картофелем

Четверг

Утро: кофе с молоком и сахаром

День: ореховый суп, говядина с морковным пюре

Вечер: кислые щи, десертный сыр, картофель

Пятница

Утро: кофе с молоком и сахаром

Обед: суп из саго, говядина, овощное пюре и картофель

Вечер: кислые щи и колбаса

Суббота

Утро: кофе с молоком и сахаром

День: ореховый суп, морская рыба с картофелем

Вечер: суп из саго и сыр «Эмменталь»[94]

К этому рациону можно было приобрести и множество других продуктов: чай за 25 пфеннигов, какао — 80 пфеннигов за 250 г, бульонные кубики — 10 пфеннигов за штуку, томатный соус — 50 пфеннигов, селедка в томате — 90 пфеннигов за упаковку, лимонад — 12 пфеннигов за бутылку, вино, табак и сигареты и т. д.

Дополнительными источниками питания служили «подарки» с родины или от благотворительной организации. С 1 февраля 1916 по 31 января 1917 года, например, пленные британцы получили 5 млн пакетов-подарков, в среднем по 4,1 кг каждый, французы — 22,3 млн пакетов по 3,6 кг. Информации о русских в ингольштадтских материалах нет. Благотворительную помощь в виде посылок с одеждой немецкая сторона первоначально отклоняла, но в мае 1915 года разрешила с учетом развития обстановки…

Один из первых «подвигов» Тухачевского — участие в похищении сундука с картами местности и компасами, изъятыми лагерной охраной при обысках узников, готовивших побег или пойманных после него. Пикантности происшествию и адреналина злоумышленникам добавляло то, что сундук был похищен непосредственно из бюро коменданта Ингольштадта. Эта проделка, осуществленная русско-французским коллективом, осталась безнаказанной. Добытое спрятали в казематах, а обыск, впрочем, проведенный, по свидетельствам самих же обыскиваемых, лишь символически, результатов не дал[95].

На протяжении всего пребывания в Ингольштадте Тухачевский настойчиво лез на рожон. Это объяснялось не столько юношеским протестным задором, сколько, как он сам впоследствии признавался однополчанам, желанием попасть в тюрьму, которая охранялась менее строго, чем лагерь. Сохранилось письмо Тухачевского, адресованное коменданту форта. Форма и содержание этого документа беспрецедентны не только подчеркнутым несоблюдением субординации, но и мотивировкой недовольства:

Сегодня, во время поисков подкопов, низшие чины Германской Службы отодрали занавески, защищающие меня от тяги из окна, и разбросали все мои вещи на столе. По уходе они ничего не поставили наместо и не устроили. Все это произошло в моем отсутствии, и, когда я возвратился, я нашел все в ужаснейшем беспорядке.

Предполагая, что производство этих поисков не имеет целью устройство беспорядка, и считая такое отношение низших чинов к офицеру оскорблением, я письменно заявляю об этом, прошу разбора этого дела и ограждения меня в будущем от подобного произвола.

Подпоручик Тухачевский 20 марта 1917 года[96]

Искать подкоп представители германской службы охраны лагеря начали отнюдь не по наитию. Незадолго до того Тухачевский и его товарищи, вероятно, вспомнив графа Монте-Кристо, решили прорыть лаз на свободу. Они «ночью, раздвинув доски пола, рыли подкоп, днем тайно выносили землю. Кончилась эта попытка неудачей»[97]. Как не вспомнить меткое наблюдение одного из приятелей Тухачевского по IX форту: «В его поведении многое было навеяно литературой»[98]. Среди любимых писателей Тухачевского того времени — Гамсун, Чехов, немецкие романтики, конечно, Достоевский и только входящий в моду футурист Маяковский. Не забыта мировая военная история: настольная книга русского подпоручика — «Мемориал Святой Елены» Лас-Каза, разумеется, на французском. Столь прихотливый набор пристрастий свидетельствует не только о разносторонней начитанности (культ чтения формировался в доме Тухачевских несколькими поколениями), но и о склонности к героико-романтической литературе с ярко выраженным личностным началом, и об открытости новому. «Амплитуда» — от сдержанной поэтики Гамсуна до жесткого социального психологизма Достоевского. Между этими полюсами — сам 23-летний Тухачевский.

Потребность в чтении удовлетворялась вполне — даже «книжный гурман» де Голль писал родным, что в форте оборудована хорошая библиотека[99]. Библиотеки в немецких лагерях, в том числе и в Ингольштадте, организовывались самими военнопленными с помощью благотворительных обществ. Офицеры покупали книги на сумму в среднем до 1000 марок в месяц. Библиотека форта Орфф, например, располагала 750 французскими и 650 русскими книгами, библиотеку форта VII составляли 1100 книг, «в основном романы, далее — исторические и философские произведения»[100], преимущественно на французском языке. В библиотеках каждого форта имелся читальный зал, для освещения которого предусматривалась дополнительная доза керосина.

В Ингольштадт поступали только журналы и газеты, лояльно настроенные к Германии или прошедшие цензуру. К последним относились «Русские ведомости», «Ле брюселлуа» и «Газетт де Лоррен». Вначале, по указанию Военного министерства, несколько экземпляров давались библиотекам бесплатно, позже число бесплатных поступлений сократилось до двух экземпляров, направлявшихся уже не в библиотеки, а в комендатуру лагерей.

Тухачевский входил в число политизированных пленников, регулярно следивших за происходящим на фронтах и в тылу и бурно по вечерам обсуждавших новости. Ситуацию в армии, ее поражения и затянувшуюся войну он переживал крайне остро. Февральская революция, падение монархии, возвышение Керенского, ставшего главой Временного правительства, многим пленным соотечественникам Тухачевского показались обнадеживающими. Со злой иронией в отношении «беспомощного самодержца» подпоручик Тухачевский якобы, по мемуарным свидетельствам белоэмигрантов, «был первым сорвавшим с себя погоны и нацепившим красный бант»[101]. Ненавидевшие Тухачевского бывшие соотечественники искажали факты в угоду пристрастиям: лагерные порядки обязывали находящихся в плену офицеров ходить без погон, потому даже при желании сорвать их с себя Тухачевский бы не смог. Что же до истинного отношения к погонам, характерен эпизод, в действительности произошедший с Тухачевским вскоре после того, как он попал в плен: «Я был… отправлен в солдатский лагерь Губен на солдатское довольствие за отказ снять погоны. Через месяц погоны были сняты силой»[102].

А вот красный бант в связи с Февральской революцией — вполне возможен…

Свидетельство самого Тухачевского: «Впервые серьезно стал интересоваться политикой с Февральской революции, когда и началось мое знакомство с основами марксизма. Оторванный от России и имея лишь немецкие газеты, не дававшие полного представления о развитии революции, я сочувствовал в первые дни эсерам, но скоро отказ последних от принятия государственной власти в руки социалистов дискредитировал их в моих глазах. Тому же содействовало и знакомство с учением Маркса, последователем которого я становился»[103].

Тухачевский начал внимательно отслеживать деятельность большевиков в России. Агитационная литература, в том числе социал-демократическая, проникала в лагерь из Швейцарии. Проблем с изучением марксизма у Тухачевского, хорошо знавшего немецкий, не возникало. Да и программа, и брошюры с постулатами политической деятельности РСДРП также, вероятнее всего, попадали в Ингольштадт из Цюриха. Н.К. Крупская писала в воспоминаниях: «Еще когда мы жили в Берне, начата была и довольно широко поставлена переписка с русскими пленниками, томившимися в немецких лагерях. Материальная помощь, конечно, не могла быть очень велика, но мы помогали чем могли, писали им письма, посылали литературу»[104]. Свойственный молодости максимализм, помноженный на стремление к лидерству, усиленное годами вынужденного лагерного бездействия… Радикализм формирующегося политического кредо 23-летнего Тухачевского вполне объясним. Весьма характерно, что Тухачевский, сам того не зная, солидаризировался с той частью российской интеллигенции, которая изначально сочувствовала либеральным политикам, но отвернулась от них из-за их властебоязни. Собственно, эта властебоязнь, как показали последующие события, и привела страну к революционному тупику. Тухачевскому импонировали те, кто был готов к решительным, хоть и жестоким действиям.

Первую — «лингвистическую» — смену настроений Тухачевского зафиксировали его французские друзья: «Хозяева называли меня по-прежнему “Ваше благородие”, но я их назвал “товарищами”», — рассказывал Тухачевский Реми Руру, вернувшись с обеда из соседнего каземата, где находились его русские приятели.

«Однажды, — вспоминал Рур, — я застал Михаила Тухачевского очень увлеченного конструированием из цветного картона страшного идола. Горящие глаза, вылезающие из орбит, причудливый и ужасный нос. Рот зиял черным отверстием. Подобие митры держалось наклеенным на голову с огромными ушами. Руки сжимали шар или бомбу… Распухшие ноги исчезали в красном постаменте… Тухачевский пояснил: “Это — Перун. Могущественная личность. Это — бог войны и смерти”. И Михаил встал перед ним на колени с комической серьезностью. Я захохотал. “Не надо смеяться, — сказал он, поднявшись с колен. — Я же вам сказал, что славянам нужна новая религия. Им дают марксизм, но в этой теологии слишком много модернизма и цивилизации. Можно скрасить эту сторону марксизма, возвратившись одновременно к нашим славянским богам, которых христианство лишило их свойств и их силы, но которые они вновь приобретут. Есть Даждь-бог — бог Солнца, Стрибог — бог Ветра, Велес — бог искусств и поэзии, наконец, Перун — бог грома и молнии. После раздумий я остановился на Перуне, поскольку марксизм, победив в России, развяжет беспощадные войны между людьми. Перуну я буду каждый день оказывать почести”»[105]. Тухачевский шутил, но этой шуткой он серьезно и внятно обозначил свои политические симпатии, интуитивно предугадывая ближайшее будущее России. Ему нравилось эпатировать. «Кощунствуя спокойно и весело, он затем галантно осведомлялся: “Я вас не шокирую? Мне было бы очень досадно…”»[106] Тухачевский в Ингольштадте увлекся резьбой, изготавливая забавные фигурки. Из плена домой в 1917 году он привез любимые игрушки — вырезанных им из дерева маленьких идолов…

Монотонность лагерных будней может тяжело сказываться на состоянии психики, констатировала комендатура Ингольштадта. «Миновала вторая Пасха во время моего пребывания в плену. Не могу утаить от вас, что испытываю огромную невыразимую тоску», — признавался родным Шарль де Голль[107]. Переклички членили дни на части. В декабре 1914 года в фортах VIII, IX, X переклички проходили в 9.00, 11.00, 14.00 и в 16.00, причем две из них — в казематах и две — во дворах фортов, «при неблагоприятной погоде» — под укрытием. Между поверками военнопленным разрешалась «ходьба». За нахождение вне каземата после 16.00 военнопленный мог быть наказан, вплоть до расстрела[108]. В начале 1915 года «психическая» проблема проявилась очевидным образом, в связи с чем были созданы условия для духовных и физических занятий военнопленных. «Вы часто спрашиваете меня, гуляю ли я. Да, по меньшей мере два часа в день, по территории форта… Как только позволит погода, я снова начну заниматься спортом», — писал де Голль матери[109].

Среди заключенных в офицерском форте Ингольштадта имелось несколько художников. Наиболее известный из них — бретонец Жан-Жюльен Лемордан. Он сделал наброски портретов товарищей по IX форту и зарисовки окрестностей — они сохранились до наших дней и даже экспонировались в Баварском музее армии. Темами другого художника были, наряду с ландшафтами, жанр «обнаженное тело» и эротические сцены.

…Русские военнопленные с наибольшей охотой занимались поделками из конского волоса, изготовлением колец, браслетов для рук и для часов, которые хорошо раскупались — как товарищами по плену, так и гражданским населением. Устраивались даже «рукодельные» выставки. Образцы этих поделок и сейчас демонстрируются в Баварском музее армии.

В фортах существовал театр, в основном французский (русский театр был лишь в одном форте). Но в нем могли играть и знавшие французский русские офицеры. К их числу относился и Тухачевский. Любопытны воспоминания о лагерных спектаклях. Театральные вечера были большим событием. Зрители приходили в «безукоризненной униформе». В части каземата устраивался буфет, где угощались вином. Восторг зрителей вызывали женские роли. Сцена в этих случаях наполнялась ароматом, выражающим «женское начало во французском характере». Исполнители женских ролей одевались в специально присылаемые французам и бельгийцам для этой цели с родины чулки, белье, дамские платья и т. д. «Дам» в перерывах между действиями окружали «кавалеры», которые сопровождали их «под ручку» в буфет. Наиболее успешные исполнители женских ролей удостаивались особого внимания и галантности, даже «целования ручки»[110].

Жизнь преподносила сюжеты, ничуть не уступавшие театральным — от фарса до драмы. Тухачевский — на первых ролях. Против него возбудили дело об оскорблении унтер-офицера. Инцидент носил трагикомический характер, что заметно даже по тексту донесения от 8 апреля 1917 года: «Унтер-офицер Ганс Абель в IX форте вечером 7 апреля в 9.00 предпринял предписанную перекличку в казарме левого крыла. Когда Абель проверял камеру номер 9, то обнаружил, что одного офицера нет. Потому он осмотрел всю камеру и нашел расстеленную койку. Чтобы выполнить свои обязанности, он должен был убедиться в том, что на ней лежит именно тот офицер [которого он недосчитался на перекличке. — Ю.К.]. Абель осветил карманным электрическим фонариком одеяло койки бегло против лица данного офицера — лейтенанта Тухачевского [русское звание “поручик” эквивалентно немецкому “лейтенант”. — Ю.К.]. Тот немедленно закричал на Абеля: “Вонючий хам, пошел вон! Сукин сын, вон!” На что Абель спокойно переспросил: “Что вы сказали?!” Лейтенант Тухачевский снова закричал: “Вонючий хам, пошел вон! Сукин сын, вон!” Абель записал эти оскорбительные выражения и вышел из помещения»[111].

Ингольштадтская комендатура передала дело в суд 14 апреля. Три дня спустя суд, изучив поданные материалы, счел их недостаточно информативными и предписал точнее расследовать обстоятельства: «Выяснить, был ли осведомлен обвиняемый, и если да, то откуда, что Абель — его лагерное начальство»[112].

Уточнения, сделанные после скрупулезного расследования: «Подсудимый был в достаточной мере осведомлен, что унтер-офицер принадлежит к надзорному персоналу военнопленных и является для него начальником, исполняющим служебные обязанности. Об этом также гласят и доски объявлений форта, разъясняющие пленным правила содержания и распорядка. Обвиняемый владеет немецким языком и, таким образом, мог прочесть и понять надписи. Подсудимый знал, что унтер-офицер поднял одеяло, чтобы контролировать его местонахождение. Обвиняемый с середины ноября 1916 года находится в форте IX и знает правила содержания. Таким образом, вопрос о юридически значимой ошибке отпадает…»[113]

Тухачевского, разумеется, вызвали на допрос: «Обвиняемый… утверждал, что унтер-офицер грубо сорвал с него покрывало и ногтем поцарапал ему лоб… Абель же заявил, что был очень осторожным при осмотре…»[114] В итоге — приговор: «Слова обвиняемого являются оскорблениями и носят неуважительный характер, они были высказаны непосредственно против унтер-офицера. Не было ни повода, ни оснований со стороны обвиняемого вести себя подобным образом»[115]. Тухачевского приговорили к шести месяцам тюрьмы.

Несомненно, вынесению жесткого приговора «поспособствовала» и устоявшаяся репутация Тухачевского: «Лейтенант Тухачевский — молодой офицер, который дерзил унтер-офицерам и адресовал им оскорбительные реплики»[116]. Как упомянуто в судебном определении, наказание Тухачевского имело еще и назидательный характер: некоторые пленные офицеры Ингольштадта «высокомерно и нагло» обращались с унтер-офицерами, служившими в лагерном охранном персонале. Узники попросту отказывались признавать лагерный регламент, в соответствии с которым охрана, включая низшие чины, являлась для них вышестоящим персоналом, коему надлежало безоговорочно подчиняться. Желая оградить унтер-офицеров от унижений со стороны пленных, суд вынес Тухачевскому «образцовый» — максимально жесткий — приговор, чтоб «другим было неповадно»[117].

Уже спустя три дня Тухачевский письменно информировал председателя ингольштадтского суда генерал-лейтенанта Лангнетцера:

В связи с объявленным мне приговором суда от 13 июля 1917 года, предусматривающим шесть месяцев тюрьмы за оскорбление унтер-офицера Абеля, я обращаюсь в Высший Военный суд Нюрнберга, поскольку я не был оправдан.

Лейтенант Тухачевский Ингольштадт форт IX комната 15 16 июля 1917 года[118]

Ожидая, пока баварская судебная машина переварит в различных инстанциях дело об оскорблении унтер-офицера, заскучавший было Тухачевский влип еще в одну историю — конфликт с комендантом лагеря генералом Петером. Гуляя по двору форта, Тухачевский столкнулся с комендантом. Увидев небрежно одетого, засунувшего руки в карманы русского лейтенанта, генерал замедлил шаг и спросил: «Почему вы меня не приветствуете — не отдаете честь?» Тухачевский молчал. «Немедленно выньте руки из карманов и отдайте честь!» Никакого внимания. «Лейтенант, вы увидите, что вам это дорого обойдется!» Тухачевский поднял глаза и холодно поинтересовался: «Сколько марок?»[119] Этот эпизод впоследствии многократно и с удовольствием вспоминали французские и русские товарищи Тухачевского по плену, передавая «апокриф» вновь прибывшим. Да и самому Тухачевскому сюжет явно нравился: в его рапорте командиру полка, написанном уже после удачного побега из плена, это происшествие, единственное из всех им перечисленных, описано с кульминационной цитатой: «Сколько марок?»[120] Комендант лагеря генерал Петер сарказма пленного подпоручика не оценил и подал в суд.

С этого момента расследования двух дел об оскорблении — унтер-офицера Абеля и генерала Петера — шли параллельно и тянулись до 1919 года. Документы переходили из Ингольштадта в Нюрнберг (в Верховный военный суд Баварии) и возвращались обратно. Назначались все новые даты разбирательств, пока, наконец, 4 октября 1917 года на очередном штампе не возникла размашистая надпись от руки красным карандашом: «Судебное заседание состояться не может, поскольку подсудимый снова бежал»[121].

Пятый по счету побег оказался успешным. Информация о нем дошла до Нюрнберга лишь два месяца спустя. Еще полгода спустя, в энный раз пунктуально поинтересовавшись, не пойман ли беглец, 8 апреля 1918 года судебное представительство третьего Баварского Королевского армейского корпуса было вынуждено констатировать: «Нет сомнений в том, что побег лейтенанта Тухачевского удался. Предлагаем вернуться к рассмотрению дела 1 апреля 1919 года»[122].

А начиналось все так. 16 августа 1917 года в комендатуру лагеря Ингольштадт поступил рапорт: «О русском лейтенанте Тухачевском М.Н., полк инфантерии, о русском капитане Чернивецком С.С., штаб 53-й дивизии, в связи с попыткой побега. Сегодня 9 русских офицеров, давших письменно честное слово и обязавшихся во время прогулки не предпринимать попыток к бегству, были выведены на прогулку унтер-офицером Гофманом по установленному маршруту… На обратном пути два русских офицера — лейтенант Тухачевский и капитан Чернивецкий — быстро пошли вперед, в то время как унтер-офицер Гофман остался замыкающим колонну пленных. По прибытии домой оба названных офицера отсутствовали. Предположительно они находятся поблизости от Цухеринга и пытаются оттуда продвигаться далее. Капитан Чернивецкий совсем не говорит на немецком, Тухачевский — только на ломаном. Обязательства честного слова [бланки заявлений. — Ю.К.] и личные карточки заключенных прилагаются»[123].

Содержание стандартного бланка обязательства:

Объявление.

Я даю честное слово в случае моего участия в прогулке во время самой прогулки, т. е. с выхода из лагеря и до возвращения в него обратно, не совершать побега, во время прогулки следовать всякому распоряжению конвойных и не совершать никаких действий, угрожающих безопасности германского государства.

Я знаю, что на основании § 159 свода военных законов о наказаниях военнопленный, совершивший побег, несмотря на данное честное слово, подвергается смертной казни[124].

Какова же была жажда освобождения, если Тухачевский и Чернивецкий решились на побег, зная, что в случае поимки их ждет смерть…

Комендатура лагеря зарегистрировала это донесение лишь через 5 дней — 21 августа 1917 года. Ответ последовал еще через 5 дней — 26 августа. Немецкое делопроизводство, что в военное, что в мирное время, к счастью для беглецов, велось без спешки.

Тухачевскому бежать удалось, правда, с некоторыми осложнениями. Об этом он сам рапортовал полковому начальству: «Начало побега было очень неудачно. Сразу же в лесу мы наткнулись на жандарма, который нас долго преследовал. Наконец, разделившись, мы побежали с капитаном Чернивецким в разные стороны. Жандарм стал преследовать меня, но через полчаса выбился из сил и отстал. Что стало с капитаном Чернивецким, я не знаю. Через 9 дней я был пойман жандармом, объявился солдатом Михаилом Ивановым из лагеря Мюнстера, был помещен в лагерь Лехфельд, где отбыл наказание для солдат, и после был отправлен в лагерь Пукхейм. Там я работал вместе с солдатами три недели и наконец убежал с унтер-офицером Новиковым и солдатом Анушкевичем. Через десять ночей ходьбы они были пойманы жандармами у города Шторгка, а я убежал и еще через три ночи ходьбы перешел швейцарскую границу у станции Таинген. Оттуда я следовал на Петроград через Берн, Париж, Лондон, Христианию и Стокгольм»[125].

Из материалов дела: «16 августа 1917 года в половине седьмого вечера унтер-офицер Гофман, который вел на прогулку русских офицеров, давших письменное обязательство словом чести не совершать побегов во время прогулок, доложил, что два офицера скрылись из виду. При немедленно поднятой тревоге было установлено, что исчезли русские офицеры капитан Чернивецкий и лейтенант Тухачевский. На следующий день через французского лейтенанта Лаба мне было передано прилагаемое письмо Тухачевского, которое я, за отсутствием русского переводчика, направляю в комендатуру для перевода»[126].

Вот оно:

Милостивый государь!

Я очень сожалею, что мне пришлось замешать Вас в историю моего побега. Дело в том, что слова я не убегать с прогулки не давал. Подпись моя на Ваших же глазах и в присутствии французского переводчика была подделана капитаном Чернивецким, т. е. попросту была им написана моя фамилия на листе, который Вы подали ему, а я написал фамилию капитана Чернивецкого на моем листе. Таким образом, воспользовавшись Вашей небрежностью, мы все время ходили на прогулки, никогда не давая слова. Совершенно искренно сожалею о злоупотреблении Вашей ошибкой, но события в России не позволяют колебаться.

Примите уверения в глубоком почтении

Подпоручик Тухачевский 10 августа 1917 г.[127]

Судя по дате, письмо написано до побега. Неоспоримое свидетельство того, что Тухачевский испытывал потребность объясниться, внятно «зафиксировав» собственную незапятнанность в нарушении кодекса офицерской морали (русской и французской, воспитанной на идеалах XIX века). При всей самоуверенности, он весьма зависел от мнения избранных им же самим в качестве «референтной группы» людей и не позволил бы себе нарушить нормы чести.

В письме прочитывается и стремление оградить товарищей от возможных подозрений лагерного начальства — именно потому столь подробно описывается история подлога. Тухачевский знал, что побег не вызовет ни ужесточения режима, ни наказаний для не замешанных в происшествии товарищей. Для него, очевидно, была неприемлема сама мысль бросить тень на тех, кто разделял с ним лагерное существование. (Кстати, Тухачевский, уже находясь в России, продолжал посылать письма своим приятелям из IX форта, что даже зафиксировано в его ингольштадтском деле[128].)

И конечно, в документе сквозит лукавое самодовольство — бежавшему подпоручику удалось оставить с носом педантичных немецких надсмотрщиков, доказав их бессилие перед искренней жаждой свободы.

Бежавший вместе с Тухачевским капитан Чернивецкий был снова схвачен и привлечен к суду по статье 159 Военного уголовного кодекса Германии[129]. В соответствии с ней за нарушение честного слова полагалась смертная казнь. «Чернивецкий показал следующее: поблизости от Цухеринга он и Тухачевский ускорили темп и удалялись все больше от остальных офицеров [пленных. — Ю.К.] и сопровождавшего их унтер-офицера, замыкавшего колонну. Они спрятались… и отошли на юг, в лес. Здесь их стал нагонять жандарм, который сделал по ним несколько выстрелов. Чернивецкий выбросил пакет с резиновым плащом [впоследствии, после поимки, он попросил коменданта лагеря вернуть ему плащ, аргументируя, что эта вещь не является “предметом для побега” и нужна для “укрытия от влаги”; плащ был возвращен. — Ю.К.] и различными продуктами питания, чтобы легче было бежать, и отделился от Тухачевского. Весь путь до Кемптена, где его и схватили жандармы, он проделал пешком. Пакет был передан нам жандармом в Карлскроне. Чернивецкий при сдаче был в оборванном обмундировании, что объясняется ночевками под открытым небом. О содержании письма Тухачевского относительно фальсификации его подписи сообщить отказался. Тухачевский до сего дня не пойман»[130].

Горы бумаги, допросы свидетелей, бесконечные «путешествия» документов от инстанции к инстанции, от чиновника к чиновнику. При этом создается явное впечатление, что к обвиняемому относятся сочувственно даже его обвинители, а не только адвокат. Это ощущение усиливается при чтении приговора.

Расследование ставило целью выяснить, нарушено ли беглецами данное слово. Если бы это удалось доказать, Чернивецкому, напомню, грозила бы смертная казнь. Подписка носила «многоразовый» характер, однажды давший ее офицер мог неоднократно ходить на регламентированные прогулки (разумеется, в сопровождении охраны) за пределы лагеря. Чернивецкий отрицал, что давал письменное обязательство не бежать, пояснив, что подпись под этим документом не ставил[131]. Свидетели констатировали, что, когда листы были поданы коменданту, чернила на них еще не высохли[132]. Это обстоятельство весьма запутало ход расследования. Немецкие военные чиновники не видели разницы между личной подписью и написанием фамилии. Понять, что от руки написанные фамилии «Тухачевский» и «Чернивецкий», стоявшие на листах, не являлись подлинными автографами этих двух офицеров, они не могли. Разобраться в лукавой казуистике изобретательных русских немецкие следователи так и не сумели. Чернивецкого осудили не за побег и нарушение слова, с ним обошлись очень гуманно, наказав за подделку документов и вместо расстрела приговорив к трехмесячному аресту. Поскольку следствие тянулось два месяца, их и вычли из общего срока, уменьшив его тем самым до месяца[133].

Тухачевский через Швейцарию прибыл в Париж, явившись к русскому военному атташе графу Игнатьеву (в будущем — автору знаменитой книги «Пятьдесят лет в строю»). День, пока оформлялись бумаги для следования в Россию, Тухачевский собирался посвятить Лувру, в который мечтал попасть с детства. Но, увы, музей был закрыт. И тогда он отправился в музей Родена. Неизвестно, о чем думал подпоручик, глядя на «Мыслителя». Однако выбор музея не случаен — Тухачевского привлекала эстетическая гармония силы, управляемой разумом. В двух шагах от музея Родена находится Дом Инвалидов, в соборе которого — саркофаг Наполеона… Места, для каждого русского овеянные героико-романтическим ореолом. По распоряжению графа Игнатьева Тухачевскому выдали деньги «в размере, необходимом для поездки до Лондона». Игнатьев же написал письмо российскому военному посланнику в Лондоне Ермолову, вверив бежавшего подпоручика его заботам.

После двух с половиной лет неволи Тухачевский прибыл в Россию — за несколько дней до Октябрьского переворота. Ему предстояло сделать фатальный выбор.

«Однажды уже в 1917 году… в деревне Вражское, во время обеда открылась дверь в столовую и вошел, как мне показалось в первый момент, незнакомый человек. Он настолько изменился, был так худ и измучен, что его невозможно было узнать, и только когда он улыбнулся, я его узнала. Как мы все тогда были рады и счастливы!»[134] — вспоминала многие годы спустя появление Тухачевского, с пятой попытки успешно бежавшего из германского плена, его сестра Елизавета. В кругу семьи он провел всего несколько дней: спешил не только вернуться в родной Семеновский полк, но и погрузиться в гущу событий, лихорадивших страну. Он стремился в Петроград.

Существование лейб-гвардии Семеновского полка в период революции овеяно множеством мифов. Семеновский резервный полк и в Феврале, и в Октябре практически не принимал участия в революционных событиях, занимая, в сущности, нейтрально-пассивную (в феврале) или нейтрально-враждебную (в октябре) выжидательную позицию невмешательства в «дела революции». Однако именно гвардии Семеновский полк и на фронте, и в столице (резервный) оставался единственным самым дисциплинированным, не допускавшим никаких эксцессов против офицерства. Более того: отношения между солдатами и офицерами в Семеновском полку представляли собой совершенно необычное для революционного российского времени явление — органичное единство, «земляческую сплоченность» и взаимовыручку, в полной мере обнаруживая некие патриархальные отношения подлинно «семеновской семьи». Эти факторы неслучайны. Они обусловлены особенностями истории полка. Консерватизм традиций, характерный для вооруженных сил любой страны, в русской армии истоками своими восходил главным образом ко временам императора Петра I, традиционно считавшегося основателем русской регулярной армии. Чем старше по времени формирования была воинская часть, полк, тем мощнее был пласт боевых и полковых традиций. Старейшими регулярными полками в императорской российской армии считались лейб-гвардии Преображенский и лейб-гвардии Семеновский полки. (Они возникли из «потешного войска» Петра в 1683 году, разделившегося на два полка в начале 1690-х годов.) В них, слывших самыми надежными, самыми преданными в российской гвардии, консерватизм полковых традиций наиболее прочно укоренился в системе комплектования личного, особенно офицерского состава[135]. Это позволяет говорить о Семеновском полке как об особом социально-корпоративном и профессионально-корпоративном явлении. Во многом эта «особость» и определила специфику поведения лейб-гвардии Семеновского полка и его офицерского корпуса в экстраординарных социально-политических обстоятельствах 1917–1918 годов[136].

Офицеры-гвардейцы не испытывали никакого энтузиазма по отношению к «корниловскому белому движению» еще во время первого выступления генерала Л.Г. Корнилова в августе 1917 года. Большинство же строевых офицеров-семеновцев, реально остававшихся в составе полка, особенно «фронтовиков 2 августа 1914», относились к генералу Корнилову скептически — как к «генералу-демократу», «генералу Февраля», а к его действиям, в лучшем случае, нейтрально или отрицательно, равно как и к возглавленному им «белому движению» на Дону[137]. Косвенно это находит подтверждение в том, что ни один из офицеров-семеновцев не отправился в конце 1917 – начале 1918 года в Добровольческую армию к генералу Корнилову, в Первый Кубанский поход (в отличие от группы офицеров-преображенцев во главе с полковником А.П. Кутеповым). Семеновские офицеры начали появляться в Добровольческой армии лишь со второй половины 1918 года.

Рассматривая вопрос об отношении офицеров-семеновцев к большевистской революции, установлению советской власти и начавшемуся «белому» сопротивлению им со стороны Добровольческой белой армии генерала Корнилова, следует прежде всего учесть весьма важное обстоятельство: до свержения монархии или отречения императора Николая всю полковую офицерскую корпорацию объединяло одно — они были лейб-гвардией, т. е. личной охраной государя императора. Исчезновение царя лишило их этого принципа единства.

Лейб-гвардии Семеновский полк, сыгравший важнейшую роль в жестоком подавлении Декабрьского вооруженного восстания в Москве в 1905 году, стал одиозным в либерально-демократической среде России, у значительной части либерально настроенной российской аристократии и вместе с тем прослыл самым преданным престолу и самодержавной монархии. Какое-то время офицеры-семеновцы воспринимались как палачи и каратели, во многих аристократических домах их даже перестали принимать, в силу чего некоторые офицеры были вынуждены покинуть полк[138]. Эти обстоятельства, в определенной мере изолируя полк от остальной императорской гвардии, содействовали выработке в полку, у офицеров ощущения некой самодостаточности, «особости» и непохожести на другие гвардейские полки. Они способствовали также усилению некоторой отчужденности семеновцев от преображенцев в офицерской среде. Тем более что лейб-гвардии Преображенский полк во время русской революции 1905–1907 годов обнаружил как раз политическую и дисциплинарную неустойчивость, ненадежность[139].

Хотя отношение к Октябрю со стороны офицеров было в основном нейтрально-неприязненным, многие офицеры-семеновцы встретили приход к власти большевиков с некоторым сочувствием и надеждой: с сочувствием потому, что большевики разогнали ненавистных «демократов» и «либералов», и надеждой на то, что большевики либо наведут порядок в государстве, либо, являясь последним, высшим всплеском революции, в скором времени падут и в России вновь будет восстановлена монархия[140].

Военно-политическая ситуация до– и послеоктябрьского периода поставила офицеров лейб-гвардии Семеновского полка перед поиском выхода из нее, то есть — перед выбором. Этот выбор предстояло сделать и поручику Тухачевскому. Боевой состав гвардии Семеновского полка на 4 ноября 1917 года включал 85 офицеров, в том числе 3 полковников и 82 обер-офицера[141]. Тухачевского, прибывшего в полк 20 ноября, назначили на вакантную должность командира 9-й роты[142]. Сам он впоследствии писал не о назначении, а об избрании на эту должность: «Я снова прибыл на фронт, где и был вскоре избран ротным командиром»[143].

Он стал заметен как «активист» полкового комитета. Об участии Тухачевского в работе полкового комитета гвардии Семеновского полка в советские времена предпочитали не упоминать, поскольку он был эсеровским. Впрочем, Тухачевский и сам в автобиографии 1920-х годов вскользь упоминал о своих первоначальных «эсеровских увлечениях» до поступления на советскую службу и вступления в РКП(б)[144].

«Тухачевский все время оставался на фронте… и только после объявления демобилизации уехал в Москву»[145]. Это подтверждается официальными полковыми приказами. Полковой приказ № 49 от 9 февраля 1918 года гласил: «…семеновцев: начальника команды конных разведчиков барона А. Типольта и командира 9-й роты М. Тухачевского, находящихся в отпуске на основании приказа по военному ведомству от 27.12.(1917) за № 68, перевожу для несения службы Гвардии в Семеновский резервный полк первого как категориального, а второго как бежавшего из плена»[146].

…Сразу же по прибытии в октябре 1917 года в Петроград Михаил Тухачевский был представлен командиром резервного гвардейского Семеновского полка полковником Р.В. Бржозовским к производству в капитаны. В апрельском послужном списке Тухачевского 1919 года указано: «12.7.1914 — подпоручик л.-г. Семеновского полка… После побега из германского плена представлен для уравнения со сверстниками в капитаны в 1917 г. (18.10.1917)»[149]. Процесс производства офицера в следующий чин — от его представления, сделанного командиром полка, до приказа по полку на основании приказа по армии и флоту — занимал достаточно долгое время. До Февральской революции 1917 года от представления в следующий чин до приказа по армии и флоту проходило порой 6–7 месяцев, а от приказа по армии и флоту до полкового приказа — около двух недель[150]. В октябре – ноябре 1917 года производство офицеров в следующий чин приобрело массовый характер.

Утверждение Ставкой Верховного главнокомандования представлений к производству в следующий чин, особенно для героев, бежавших из плена кадровых гвардейских офицеров, являлось в условиях революции формальной процедурой. Представленного к чину капитана 18 октября 1917 года Тухачевского приказом Верховного главнокомандования должны были утвердить в самом конце ноября 1917 года. 10(23) ноября 1917 года ВЦИК и СНК издали декрет об уничтожении сословий и гражданских чинов. И после «советизации» Ставки Верховного главнокомандования и организации Революционного полевого штаба при Ставке 27 ноября (10 декабря) 1917 года производство в офицерские чины было прекращено, а сама система воинских чинов упразднена. «Во исполнение приказа Военно-революционного комитета при Ставке» солдатам и офицерам Семеновского полка предписывалось 2 декабря снять погоны[151]. 11 декабря 1917 года поступил приказ провести выборы комсостава в гвардии Семеновском полку 11–13 декабря[152].

Позиции офицеров-семеновцев накануне и во время этих выборов разделились. Некоторые принципиально не желали участвовать в выборах, не принимая вообще выборный принцип в назначении комсостава, и под разными предлогами уклонились от участия. Именно в этом вопросе, пожалуй, и проявилось отношение офицеров-семеновцев к революции, в данном случае к ее большевистскому этапу. Революция стала для них воплощением разрушения дисциплинарных основ в армии. Хотя взаимоотношения между офицерами и солдатами в лейб-гвардии Семеновском полку, по сравнению с другими частями армии (в том числе гвардией, в частности лейб-гвардии Преображенском полком), были спокойными, однако и этот полк не мог остаться совершенно не затронутым революционными веяниями[153]. Приход к власти большевиков семеновское офицерство воспринимало как конфликт между «социалистами», часть которых во главе с Керенским уже стояла у власти, а другая, возглавляемая Лениным, у них ее отнимала. Существенной разницы в социально-политической ориентации между сторонниками Керенского и Ленина офицеры-семеновцы не усматривали[154].

Итак, Тухачевский прибыл в Петроград за несколько дней до большевистской революции — 16 октября 1917 года, а известие о ней застало его во Вражском. Он вернулся в Петроград, где разом окунулся в бурлящую смесь новостей, впечатлений, эмоций. Для него, оторванного в течение двух с половиной лет от России, все было ново, а осколки старого, «застрявшие» в памяти, лишь усиливали тревожность этой новизны.

У Тухачевского пока не было опыта «проживания» перемен, произошедших со страной в его отсутствие. Он поневоле переживал их ретроспективно — со слов однополчан. Но эта «ретроспектива» накладывалась на пронзительные ощущения, порожденные сегодняшним днем. Ему не хватало времени анализировать. Стремление Тухачевского наверстать упущенное, участвуя в актуальных событиях, «опрокинуло» прежнюю систему координат, в том числе — нравственных. «Его деятельной натуре, так долго лишенной живой работы, открывалось большое поле деятельности, чему он не мог не радоваться», — вспоминала сестра[155].

«Первые недели революции — время психологическое по преимуществу, время обнаженных нервов; время, когда народ больше, чем когда-нибудь, живет только воображением, только чувством, только впечатлениями»[156]. Состояние 24-летнего Тухачевского в конце 1917 года абсолютно соответствовало этому наблюдению А.Ф. Керенского. Ему нравилась политика действия, и только большевики демонстрировали ее в октябре – ноябре 1917 года. Ситуация в армии его раздражала, он выбрал то, что отвергло большинство, и… стал большевиком.

К большевизму Тухачевский, как уже отмечалось, начал склоняться еще в плену. Он в принципе не интересовался политикой как отвлеченной системой идеологических взглядов. «Революционер порвал с гражданским порядком и цивилизованным миром, с моралью этого мира… Для революционера все морально, что служит революции… Революционер уничтожает всех, кто мешает ему достигнуть цели»[157]. Тухачевский не был революционером, но был готов пойти вслед за теми, кто поведет Россию по новому пути.

«…По-видимому, он был лишен каких бы то ни было принципов… — обращал внимание Л.Л. Сабанеев. — Он, видимо, готовился в сверхчеловеки»[158]. И являлся радикалом по мировоззрению: воинствующий, насмешливый атеизм, жажда «новой жизни», порожденная ощущением «упущенного времени», честолюбие, отсутствие жалости к окружающим, замеченное еще товарищами по плену. Нельзя исключить, что «ущербность» происхождения, загнанная в подсознание, сыграла не последнюю роль в выборе пути. Большевизм отвергал сословность. И принадлежность к крестьянству шла теперь скорее в плюс. А дворянство давало возможность почувствовать себя исключительным в пролетарской среде, впрочем, «исключительность» эта уже вскоре стала серьезной помехой, но пока придавала пикантности. Такая «двойственность» импонировала Тухачевскому. Но определяющее значение все-таки имела жажда поступков без полутонов и неопределенности. Потому, учитывая, что его близкие знакомые — профессор Московской консерватории, друг его отца Н.С. Жиляев и «потомственный коммунист» Н.Н. Кулябко — участвовали в революционном движении, его интерес к большевикам и последующее вступление в РКП(б) выглядят вполне логично.

Тухачевский представлял собой явление, весьма не тривиальное для ситуации с проблемой военно-политического выбора, которая стояла перед офицерами бывшей императорской лейб-гвардии. В данном случае речь к тому же шла о «коренном», кадровом офицере одного из двух старейших полков императорской гвардии и русской армии. Несомненные природные военные дарования, сильные профессиональные и боевые качества Тухачевского обеспечили ему уже в 1914 году репутацию одного из выдающихся офицеров полка и полковых лидеров[159]. Накопленная и не растраченная за время длительного вынужденного «бездельного» пребывания в плену энергия, безусловно, стимулировала его высокую активность на фоне «фронтовой усталости» большинства офицеров-семеновцев. По свидетельству Н.А. Цурикова, «сознание упущенных возможностей», когда «товарищи по полку или по училищу уже командуют батальонами или даже полками», двигало Тухачевским, предпринявшим неоднократные попытки бежать из плена[160]. Наконец, сам факт побега Тухачевского из плена и возвращения в полк, на фронт (когда часть офицеров-семеновцев, в том числе и кадровых, использовали различные благовидные предлоги, чтобы уйти с фронта) стал уникальным для императорской гвардии, воспринимался как подвиг, тем самым лишь усиливая боевую и лидерскую репутацию Тухачевского среди однополчан[161].

Можно считать выбор Тухачевского отражающим политический настрой части офицеров-семеновцев в обстановке Октябрьской революции и ее ближайших последствий. В конце 1917 – начале 1918 года это не только выбор Тухачевского, но и желаемая политическая перспектива определенной группы офицеров-семеновцев, фактическим лидером которой, а потому в определенной мере типичным примером, был Тухачевский. Показательно также, что все помянутые офицеры являлись фронтовиками августа 1914 года и в основном кадровыми офицерами. Ни один из них не ушел в Добровольческую армию генералов Корнилова и Деникина[162].

По свидетельству капитана-семеновца барона А.А. Типольта, встретившегося с Тухачевским 20 ноября 1917 года, возвратившийся из плена в боевой лейб-гвардии Семеновский полк подпоручик никак не выражал своего отношения к революционным событиям, происходившим в России; отношение к Октябрьскому перевороту тогда еще оставалось у Тухачевского неопределенным, но Типольту хорошо запомнилась его фраза, отсылающая к чеховскому «Вишневому саду», к ностальгии его героев: «Рубят там теперь наши липовые аллеи, видно, так надо»[163].

Тухачевский первое время даже не вступал в дискуссии о ситуации в стране: он внимательно слушал. И — делал выводы, не торопясь принимать решения. Капитан А.А. Типольт вспоминал: «Мы встретились с М.Н. Тухачевским лишь поздней осенью 1917 года, после его счастливого побега из плена. Стали видеться почти ежедневно. Нам было что вспомнить, о чем поговорить. Случилось так, что моя комната превратилась в своего рода полковой клуб. Сюда набивались офицеры, унтер-офицеры, солдаты. Шум, споры, облака табачного дыма. Впечатление такое, будто все проснулись после многолетней спячки и каждый сейчас же, немедленно должен получить ответы на вопросы, терзавшие всех нас в последние месяцы. Михаил сосредоточенно прислушивался к нашей полемике, но сам высказаться не спешил. Чувствовалось, что в нем происходит напряженная внутренняя работа»[164].

Если принимать во внимание опять же свидетельство Типольта, то к 20 ноября 1917 года Тухачевский, проведший два с лишним года вне страны, еще не совсем понимал, что произошло в Петрограде 25–26 октября. Да и люди, имевшие куда больший жизненный опыт, находившиеся в гуще событий, тогда не смогли оценить масштаб и катастрофичность происходившего. Согласно еще одному свидетельству, «в 1917 году поручик Михаил Тухачевский однажды сказал, что офицеры Семеновского полка должны смыть с себя позор, которым они заклеймили себя подавлением Декабрьского вооруженного восстания в 1905 году»[165]. Конечно, такая оценка не могла не вызвать раздражения, актуализированного «текущим моментом».

Для Тухачевского, как и для остальных офицеров, революция — это развалившаяся армия и недисциплинированная «солдатня», которую он называет «сволочью». Главную беду революции он и видит в разрушении армии, а не в том, что свергли царя. Виновником этого развала он считает Временное правительство, т. е. те социально-политические силы, которые привели Временное правительство к власти. Вряд ли он мог сожалеть о его свержении большевиками — только приветствовать и поддерживать тех, кто лишил власти разрушителей армии, лиц, породивших всю эту «сволочь» в солдатских шинелях[166].

В литературе постсоветского периода бытует мнение, будто Тухачевский выбрал коммунистическую партию, поскольку она открывала ему путь к карьере. Это не так. В начале 1918 года победа большевиков казалась призрачной даже им самим, тем более что опыт Февральской революции тоже убеждал в нестабильности режима, захватившего власть. Вероятность оказаться в лагере побежденных в начале 1918 года казалась куда большей, нежели надежда на скорый карьерный рост. То был риск, и Тухачевский рискнул. И, как казалось долгие годы, — выиграл. Известный либерал-веховец П.Б. Струве говорил, что «самодержавие создало в душе, помыслах и навыках русских образованных людей психологию и традицию государственного отщепенства»[167]. Это — о Тухачевском.

Русское офицерство встретило Октябрьский переворот, колеблясь между активным неприятием и индифферентностью. Лишь единицы приветствовали его. Бывший прапорщик Семеновского полка Е. Кудрявцев сообщал: «Нужно сказать, что встретило [офицерство — большевистский переворот. — Ю.К.] поневоле, “хочешь не хочешь, но встречай”. Никто из офицеров, в том числе и я, в стойкость Советской власти не верили. На октябрьский переворот мы все смотрели как на авантюризм, затеянный большевиками. Ленина и других вождей рабочего класса считали агентами и шпионами Германии»[168]. Тухачевский, который еще в плену укрепился во мнении о «недееспособности» Временного правительства, демонстрировавшего властебоязнь (что позднее он отмечал в цитированной «Записке о жизни»), вернувшись в Петроград и пообщавшись с однополчанами, лишь подтвердил свои впечатления.

Подвигнуть большинство офицеров на защиту Временного правительства было невозможно: слишком сильное эмоциональное впечатление осталось у них от восьми месяцев травли собственным «начальством». Поэтому, когда Временное правительство пало жертвой собственной политики, очень многие, совершенно не обманываясь относительно личной своей дальнейшей участи, испытали даже чувство некоторого злорадства. «События застали офицерство врасплох, неорганизованным, растерявшимся, не принявшим никаких мер даже для самосохранения — и распылили окончательно его силы»[169]. Весьма характерный разговор состоялся 4 ноября по прямому проводу между генералами В.А. Черемисовым и Я.Д. Юзефовичем. «Пресловутый “комитет спасения революции”, — говорил Черемисов, — принадлежит к партии, которая около восьми месяцев правила Россией и травила нас, командный состав, как контрреволюционеров, а теперь поджала хвосты, распустила слюни и требует от нас, чтобы мы спасли их. Картина безусловно возмутительная»[170]. Деникин утверждал: «Позволю себе не согласиться с мнением, что большевизм явился решительной причиной развала армии: он нашел лишь благодатную почву в систематически разлагаемом и разлагающемся организме»[171].

Очень четко настроения и метания кадрового офицерства того времени выразил С.Г. Лукирский: «Накануне революции февральской 1917 года в среде офицеров Генерального штаба старой армии определенно сложилось недовольство монархическим строем: крайняя неудачливость войны; экономический развал страны; внутренние волнения; призыв на высшие посты в государственном аппарате лиц, явно несостоятельных, не заслуживающих общественного доверия; наконец, крайне возмутительное подпадание царя под влияние проходимца (Григ. Распутина) и разрастание интриг при дворе и в высших государственных сферах. Поэтому февральская революция была встречена сочувственно в основной массе всего офицерства вообще. Однако вскоре наступило разочарование и в новой власти в лице временного правительства: волнения в стране даже обострились; ряд мероприятий правительства в сторону армии (в том числе подрывающие простых офицеров) быстро ее развалили; личность А. Керенского не возбуждала доверия и порождала антипатию… Наступившая октябрьская революция внесла некоторую неожиданность и резко поставила перед нами вопрос, что делать: броситься в политическую авантюру, не имевшую под собой почвы, или удержать армию от развала, как орудие целостности страны. Принято было решение идти временно с большевиками. Момент был очень острый, опасный: решение должно было быть безотлагательным, и мы остановились на решении: армию сохранить во что бы то ни стало. Поэтому крупнейшая часть офицерства перешла к сотрудничеству с большевиками, хотя и не уясняла еще в полной мере программу коммунистической партии и ее идеологию. Патриотизм являлся одним из крупных побуждений к продолжению работы на своих местах и при этой новой власти. Уход другой части офицерства на враждебную большевикам сторону естественно поставил оставшихся с большевиками в неприязненные с белогвардейцами отношения, еще и потому, что порождал среди большевиков недоверие и к оставшимся с ними, а при победе белых грозил местью белогвардейцев. Кроме того, победа белогвардейцев несла с собою вторжение иноземцев, деление России на части и угрожала закабалением нашей страны иностранцами. На стороне белогвардейцев не видели и базы, обеспечивающей им симпатии народных масс. Поэтому нашей группой офицерства это выступление белогвардейцев осуждалось с большим раздражением. В противовес замыслу белогвардейцев и беспочвенному их начинанию зарождалась мысль о том, что при наличии добровольческой армии, крепко сплоченной и руководимой старым офицерством, возможно будет скорейшее и вернейшее спасение страны от внешнего врага. В связи с такой мыслью мною… была составлена в январе 1918 года… докладная записка с изложением основ создания [новой добровольной] армии… Этот проект был одним из первых моментов, который отражал нашу идеологию и проведение которого могло закрепить руководство армией на путях возрождения России за старым офицерством»[172].

Вместо обещанных успехов сильной и крепкой духом «свободной армии» обыватели видели рост анархии, дезертирства, содрогались от известий о новых военных неудачах. Прославленная «бескровная революция» сопровождалась продолжением кровопролития на фронте, повсеместным распространением самосудов и частыми «эксцессами» криминального свойства[173].

«Началось брожение в армии, солдаты убивают офицеров, не хотят больше сражаться. Для России все будет кончено, все будет в прошлом», — зафиксировала в дневниках императрица Мария Федоровна[174]. К осени 1917-го такие эпизоды стали практически ежедневным явлением. Как писал генерал Н.Н. Головин: «Произошел окончательный разрыв между двумя лагерями: офицерским и солдатским. При этом разрыв этот доходит до крайности: оба лагеря становятся по отношению друг к другу вражескими. Это уже две вражеские армии, которые еще не носят особых названий, но по существу это белая и красная армии»[175]. И на этом тоже умело играли большевистские лидеры, внося раскол в армейскую среду. «Офицеры, — отмечал в своем рапорте главнокомандующий Западным фронтом генерал В.И. Гурко, — не доверяют солдатам, так как чувствуют в них грубую силу, которая легко может обратиться против них самих; солдаты видят в офицере барина и невольно отождествляют его со старым режимом. Полное лишение офицеров дисциплинарной власти выбило у них почву из-под ног»[176].

Помимо сугубо политических обстоятельств, способствовавших разложению царского офицерства, были обстоятельства военные, порожденные Первой мировой. «Наиболее распространенный тип довоенного офицера — потомственный военный (во многих случаях и потомственный дворянин), носящий погоны с десятилетнего возраста — пришедший в училище из кадетского корпуса и воспитанный в духе безграничной преданности престолу и отечеству, — практически исчез»[177]. Кстати, Тухачевский относился именно к этому «уходящему» типу офицерства — потомственный дворянин, потомственный военный, пришедший в военное училище из кадетского корпуса. Но «духа безграничной преданности» не имел категорически, с детства.

Социальную специфику офицерский корпус изменил к 1917 году резко. «Качественный его уровень» упал: прапорщики запаса и абсолютное большинство офицеров ускоренного производства были по своей сути совсем не военными людьми, а производимые из унтер-офицеров, имея неплохую практическую подготовку и опыт войны, не обладали ни достаточным образованием, ни офицерской идеологией и понятиями. «Однако, поскольку традиции воинского воспитания в военно-учебных заведениях не прерывались, нельзя сказать, чтобы офицерство радикально изменилось по моральному духу и отношению к своим обязанностям»[178]. Чувство офицерского долга у людей, которые едва ли могли рассчитывать получить офицерские погоны в обычных условиях, стало даже более обостренным, и нежелание с ними расставаться дорого обошлось многим из них после большевистского переворота. При этом, как отмечал Н.Н. Головин, вследствие больших возможностей устроиться в тылу «в состав младших офицеров войсковых частей Действующей армии приходил только тот интеллигент, который устоял от искушения “окопаться в тылу”; таким образом, в среде молодых поколений нашей интеллигенции создавался своего рода социальный отбор наиболее патриотично и действенно настроенного элемента, который и собирался в виде младших офицеров Действующей армии. Но при столь большом количественном росте офицерский корпус не мог не наполниться и массой лиц не просто случайных (таковыми было абсолютное большинство офицеров военного времени), но совершенно чуждых и даже враждебных российской государственности. Если во время беспорядков 1905–1907 годов из 40 тысяч членов офицерского корпуса, спаянного единым воспитанием и идеологией, не нашлось и десятка отщепенцев, примкнувших к бунтовщикам, то в 1917 году среди почти трехсоттысячной офицерской массы оказались, естественно, не только тысячи людей, настроенных весьма нелояльно, но и многие сотни членов революционных партий, ведших соответствующую работу»[179].

16 декабря 1917 года были опубликованы декрет «Об уравнении всех военнослужащих в правах», провозглашавший окончательное устранение от власти офицеров и уничтожение самого офицерского корпуса как такового, а также декрет «О выборном начале и организации власти в армии»[180]. О впечатлении, произведенном этими декретами даже на тех офицеров, которые смирились было уже с новой властью, имеется авторитетное свидетельство наиболее видного из них — М.Д. Бонч-Бруевича: «Человеку, одолевшему хотя бы азы военной науки, казалось ясным, что армия не может существовать без авторитетных командиров, пользующихся нужной властью и несменяемых снизу… генералы и офицеры, да и сам я, несмотря на свой сознательный и добровольный переход на сторону большевиков, были совершенно подавлены… Не проходило и дня без неизбежных эксцессов. Заслуженные кровью погоны, с которыми не хотели расстаться иные боевые офицеры, не раз являлись поводом для солдатских самосудов»[181]. На это время приходится и наибольшее число самоубийств офицеров (только зарегистрированных случаев после февраля — более 800), не сумевших пережить краха с детства усвоенных идеалов и крушения русской армии.

Характеризуя общие настроения офицеров, полковник-преображенец Д.Д. Зуев вспоминал: «Развал монархии чувствовался офицерством, особенно офицерами военного времени, хотя и подобранными по классовому признаку, но близко связанными с политикой. Личный авторитет Николая был ничтожен, и зимой 1916–1917 гг. Гвардейский корпус втягивался в заговор о дворцовом перевороте. Активно февральской революции офицерство не сопротивлялось, не было ни сил, ни желания»[182]. Отношение гвардейского офицерства к последующим событиям Зуев также обрисовывал кратко, но весьма определенно. «Октябрь прошел в полку буднично, — вспоминал гвардии полковник, — небольшой борьбой эсеровской и социал-демократической [имеются в виду меньшевики. — Ю.К.] головки Полкового комитета с местными большевиками и принятием резолюции “Поддержки Петроградского гарнизона”. В декабре на выборах Кутепов был смещен в писаря, это был сигнал к “свободе выбора”, масса офицерства в 2–3 недели растаяла. Небольшая группа с Кутеповым прямо на Дон, многие к Родзянко, задержались и в большинстве погибли в Киеве, в ожидании Скоропадского, большинство вернулось “домой” в Петроград. 12 декабря 1917 года в деревне Лука-Мале я последний раз виделся с Кутеповым. Он мне предложил: “Едем на Дон, или, если хочешь, доверши демобилизацию, езжай в Петроград, береги полковое добро и, когда немцы займут город, обереги вдов, жен и всех, кого надо”. Я принял второе и остался до конца января демобилизовывать полк»[183]. Очевидно, что с Кутеповым имели возможность общаться и руководители Семеновского полка, стоявшего в той же деревне.

11 декабря командиром Семеновского полка большинством голосов был избран полковник Эссен[184]. 12 декабря начались выборы батальонных командиров, а с 13-го — ротных[185]. К 16 декабря 1917 года выборная кампания завершилась. 27 декабря 1917 года подписан приказ по военному ведомству о расформировании фронтовых частей, в том числе Семеновского полка, и переводе всех полковых офицеров в Петроград, в гвардии Семеновский резервный полк — в связи с полной и окончательной ликвидацией «боевой», фронтовой части полка[186] и декретом советской власти «Социалистическое отечество в опасности», датированным 9(22) февраля 1918 года. Декрет приостанавливал демобилизацию армии ввиду германского наступления. Гвардии Семеновский резервный полк приказом Наркомвоенмора с 10 февраля 1918 года переименовывался в «полк по охране Петрограда» в составе новой Красной армии[187].

5 марта 1918 года Тухачевский вступает в РКП(б)[188]. А месяц спустя становится сотрудником Военного отдела ВЦИК[189]. Тухачевский начал работать в Военном отделе ВЦИК вскоре после переезда советского правительства в Москву (это произошло 12 марта 1918 года). Именно к этому времени, если судить по воспоминаниям, он принял решение пойти на службу к большевикам. Однако таким расчетам противоречит свидетельство официального документа, «Послужного списка М.Н. Тухачевского» от апреля 1919 года. «По возвращении с фронта, — записано в нем, — был представителем Военного отдела Всероссийского ЦИК 5.4.1918»[190].

Верховный главнокомандующий Русской армией генерал Л.Г. Корнилов.

[РГАСПИ]

Из совокупности всех свидетельств, в той или иной мере объясняющих политический выбор гвардии подпоручика Тухачевского, следует, что этот выбор сделан вполне осмысленно, но вряд ли мотивирован вдруг возникшими у дворянина-монархиста увлечением революционным марксизмом и «верой в коммунизм». Все близко знавшие его в то время в один голос утверждают, что он ни в коей мере не был большевиком. Его увлекала перспектива реализации широкомасштабных, «наполеоновских» планов, открывавшихся перед российской революционной армией. Перспектива «коммунистического империализма», как однажды он сам написал, рассуждая о «мировой революции», вносимой на русских революционных штыках в другие страны. Основная смысловая нагрузка в словосочетании «коммунистический империализм» для него приходилась, несомненно, на вторую часть, а «коммунистическое» служило лишь инструментом реализации «империализма», идеологическим инструментом мобилизации масс[191].

Уместно, думается, привести свидетельство Л.Л. Сабанеева. Подытоживая свое мнение о личности Тухачевского, он заключал: «…возвращаясь к Тухачевскому, могу сказать, что общее мое впечатление от него было чрезвычайно хорошее; это был человек очень благородный, отважный, культурный, не лишенный чудачеств и склонности к сатире… Он делал много добрых и хороших услуг людям своего круга в тяжелые времена военного коммунизма, выручал из объятий ВЧК многих, но всегда “некоммунистов”. У него был свой план жизни, в котором коммунизм был только поводом и средством временного характера. Но в герои коммунизма его записывать было бы ложью, ему самому противной»[192].

Мемориальная доска на здании Сибирского кадетского корпуса в Омске в честь учившегося здесь Л.Г. Корнилова. Фотограф Ю.З. Кантор.

[Архив Ю.З. Кантор]

После приостановки демобилизации и прекращения всех отпусков для всех военнослужащих старой армии в гвардии Семеновском полку, дислоцированном в Петрограде и готовившемся к отправке на «псковский фронт», на 23 февраля 1918 года состояло 95 офицеров[193]. Около половины командного состава — бывшие офицеры с боевым опытом с 1914 года. Кроме того, большинство бывших прапорщиков из нижних чинов полка находились в его унтер-офицерском составе еще с 1914 года и являлись георгиевскими кавалерами, показавшими не только личную храбрость, но и хорошие командные навыки в боевой обстановке: многим приходилось командовать взводами и даже ротами (при ранении или гибели всех офицеров). Таким образом, командный состав на уровне взвода и роты отличался достаточно высоким качеством. Весьма хороший боевой опыт имели и командиры батальонов (в полку в это время было несколько бывших полковников и достаточно много капитанов из кадровых офицеров, еще довоенного времени, ветеранов со стажем с 1914 года). Поэтому можно считать, что ГСРП и в феврале 1918 года представлял собой воинскую часть с довольно приличным уровнем боеспособности[194].

Важную роль в сохранении гвардии Семеновского полка сыграли полковник Р.В. Бржозовский, М.Г. Корнфельд, народный комиссар Н.Н. Крестинский и… председатель Петроградской ЧК М.С. Урицкий. Он оказался главным ответственным лицом, гарантировавшим сохранение и прежнее функционирование гвардии Семеновского полка[195]. «Когда настал октябрьский переворот, — не скрывая легкого удивления и восхищения, вспоминал капитан Макаров, — полковник Бржозовский умудрился превратить Семеновский полк в “Полк по охране Петрограда”…»[196] Он «умудрился» это сделать благодаря качествам личности и характера. Человек иронического склада, лишенный монархического фанатизма, свойственного многим офицерам, особенно в гвардии, он зарекомендовал себя перед солдатами как офицер интеллигентный, относившийся к ним весьма лояльно, корректно. Может показаться парадоксальным, но полковнику императорской лейб-гвардии Семеновского полка, командиру этого полка, имевшего с 1905 года репутацию самого контрреволюционного, монархического, в обстановке радикальной социалистической революции в России подлежавшего, казалось бы, расформированию в первую очередь, удалось установить прекрасные служебные взаимоотношения с М.С. Урицким (1873–1918) — одной из наиболее ненавистных для противников революции личностей. Как могло получиться, что гвардии Семеновский резервный полк, включая подавляющее большинство проэсеровски настроенных солдат и офицеров-монархистов, обнаруживших явную неприязнь к событиям Октябрьской революции в Петрограде и переходу власти в стране к Советам и большевикам, неприятие всего произошедшего, был сохранен большевистским «диктатором Петрограда», председателем Петроградской ЧК? Он сделал этот полк своей самой надежной опорой в упрочении советской власти в бывшей, ставшей революционной, столице империи. Одна фраза — оценка полка, данная Урицким, — кратко, но исчерпывающе объясняет этот парадокс: «Семеновцы — честные белогвардейцы». Убежденный и радикальный большевик, «левый коммунист» Урицкий, получивший юридическое образование в Киевском университете, достаточно интеллигентный и умный, являлся типичным большевиком-прагматиком. Эти свойства его личности и объясняют, почему он сумел в вопросе служебной целесообразности сохранения гвардии Семеновского полка найти взаимопонимание с полковником-монархистом и аристократом Бржозовским.

Начальник Петроградской ЧКМ.С. Урицкий. Не позднее 29 августа 1918.

[РГАСПИ]

Официально расформирование гвардии Семеновского полка было завершено 20 мая 1918 года на основании приказа Комиссариата Петроградской трудовой коммуны по военным делам за № 114 от 31 мая 1918 года[197]. Однако с началом осени ситуация для Бржозовского, как командира полка, и для полка внезапно резко изменилась в худшую сторону. 30 августа 1918 года студент Л.И. Каннегиссер застрелил Урицкого: событие, вызвавшее радость у всех открытых и скрытых противников большевистской революции, имело негативные последствия для полка и всего его личного состава[198]. Настроения в Семеновском полку существовали различные. Полковник Д.Д. Зуев полагал: «Сохранилось много кадрового офицерства, наружно перекрасившегося, очевидно, была крепкая социал-демократическая или эсеровская организация. Полк с фронта привез множество пулеметов, гранат, патронов и т. п. Полк открыто выступает на советской платформе, но находит себе удобный выход: оберегать революционный порядок и охранять Госбанк. Развитие этой политики привело к тому, что после полной ликвидации остатков гвардии Семеновский полк под наименованием — полк охраны им. т. Урицкого — существовал до весны 1919 года, когда перешел около деревни Выра на сторону Юденича»[199].

Поклонный крест на Пулковских высотах в память о боях в период наступления войск Юденича на Петроград в сентябре 1919. Фотограф И.А. Карпенко.

[Архив И.А. Карпенко]

По воспоминаниям другого офицера-семеновца, бывшего полковника Л.В. Дренякина, арестованного в 1930 году, «во время встреч с 1918 по 1919 г. с офицерами Семеновского полка — Зайцевым Всеволодом, Орловым, Энгельгардтом, Гилыпером, Поповым, Эссеном, Поливановым и Бремером, они говорили: “Дальнейшее пребывание в Советской России становится невозможным. Власть, взятая большевиками, ведет к гибели родины. Чтобы не допустить этого, необходимо принять меры к тому, чтобы свергнуть Соввласть. Одним из практических методов для свержения Советской власти является непосредственная помощь белым”. Оказание помощи белым надеялись осуществить через переход на сторону белых: к Деникину на юг, в Финляндию и т. д.»[200].

После прихода к власти большевиков офицерству пришлось делать выбор: уйти или остаться. С одной стороны, казалось невозможным служить под властью врагов империи, с другой — уйти, значило оставить армию в руках людей, в большинстве своем не имевших представления об управлении ею. Часть офицеров, не представляя себе сути и задач большевистской партии, полагала, что большевики, взяв власть, будут заинтересованы в сохранении армии. Иные же — и такие составляли большинство — стремились перейти на сторону создателей белых армий. Разумеется, в офицерской среде встречались и радикалы, симпатизировавшие большевикам. Но это были исключения.

Армия стала ареной острой политической борьбы. Образование в войсках солдатских комитетов явилось значительным шагом углубления в воинской среде классовой дифференциации, вовлечения солдатских масс в политическую борьбу. «Проблема власти была основной у Ленина и у всех следовавших за ним. Это отличало большевиков от всех других революционеров. И они создали полицейское государство, по способам управления очень похожее на старое русское государство. Но организовать власть, подчинить себе рабоче-крестьянские массы нельзя одной силой оружия, чистым насилием… Большевизм вошел в русскую жизнь, как в высшей степени милитаризованная сила»[201].

Зимой 1917–1918 годов и весной, когда миллионные солдатские массы хлынули с фронта в тыл, по всем дорогам, особенно вдоль железнодорожных путей, пошла невиданная еще волна бесчинств и насилия. Офицеры, даже давно снявшие погоны, становились, естественно, первыми жертвами расправ, стоило только случайному проходимцу заподозрить их принадлежность к офицерскому корпусу. Множеству офицеров, пробиравшихся к своим семьям, так и не суждено было до них добраться. Опасность угрожала им всюду — от разгулявшейся толпы на станциях, от местных большевистских комендантов, исполкомов, чрезвычайных комиссий и т. д., наконец, от любого, пожелавшего доказать преданность новой власти, от солдат, которым могла показаться подозрительной чья-то слишком «интеллигентная» внешность. У Тухачевского этот «недостаток» был ярко выраженным. Но он, несмотря на «чуждый», аристократический облик и подчеркнуто непролетарские манеры, видимо, умел находить общий язык с простым народом.

«Михаил Николаевич уехал на фронт и снова вернулся приблизительно в декабре. Была зима, лежал снег. Мы остались в тот год на зиму в деревне. Крестьяне с. Вражского на сходе постановили выдать нам хозяйство из имения нашего дяди, в память нашего отца и бабушки, как они добавили, — вспоминала Елизавета Тухачевская. — Мы занимались хозяйством. Еще по привычке отапливали весь дом, что требовало много дров. Приходилось ежедневно ездить в лес за дровами. Миша ездил с нами всякий раз, спиливал деревья, распиливал их и колол. Всю тяжелую работу он брал на себя, нам же, девочкам, оставлял все, что полегче. В этот приезд он ежедневно занимался с нами, и весь месяц, который он прожил тогда во Вражском, прошел незаметно и весело, и помню, как нас огорчило его решение снова уехать. Предполагаю, что он уехал в начале января»[202].

«В начале 1918 года я прибыл в Москву и по рекомендации партийных товарищей начал сотрудничать в Военном Отделе ВЦИК у тов. Енукидзе»[203], — писал Тухачевский в «Записке о жизни». Заведовавший Военным отделом ВЦИК А.С. Енукидзе — один из крупнейших партийных функционеров первых послереволюционных лет, имевший репутацию опытного агитатора в военной среде. Этот опыт он приобрел в период Февральской революции, когда вел пропагандистскую работу в армейских частях Петроградского гарнизона. Он стал первым большевистским начальником Михаила Тухачевского. В функции Военного отдела ВЦИК входили подготовка законодательных актов по вопросам военного строительства и общее руководство военной деятельностью Советов.

К началу 1918 года у большевиков было лишь около двух тысяч офицеров, причем преимущественно младших, добровольно перешедших к ним на службу, в основном в звании от прапорщика до штабс-капитана. Разумеется, такими силами не имело смысла пытаться не только сохранить захваченную путем переворота власть, но даже защитить столицу. И тогда, в январе 1918 года, большевики впервые обратились к военспецам. Инициатива этого принадлежит Л.Д. Троцкому, поддержанному В.И. Лениным. Именно Троцким написаны первое обращение к офицерам русской армии с призывом принять участие в защите независимости Родины[204] и (позже, весной) постановление Наркомвоена (Троцкий возглавил его 14 марта 1918 года) о широком привлечении в армию бывших офицеров и генералов под контролем военных комиссаров.

Председатель РВС, нарком по военным и морским делам Л.Д. Троцкий. 1920-е.

[ГМПИР]

28 января 1918 года был издан декрет о создании Красной армии, он гласил:

«Старая армия служила орудием классового угнетения трудящихся буржуазией. С переходом власти к трудящимся и эксплуатируемым классам возникла необходимость создания новой армии, которая явится оплотом Советской власти в настоящем, фундаментом для замены постоянной армии всенародным вооружением в ближайшем будущем и послужит поддержкой для грядущей социалистической революции в Европе.

I

Ввиду этого Совет Народных Комиссаров постановляет: организовать новую армию под названием “Рабоче-Крестьянская Красная Армия”, на следующих основаниях:

1) Рабоче-Крестьянская Красная Армия создается из наиболее сознательных и организованных элементов трудящихся масс.

2) Доступ в ее ряды открыт для всех граждан Российской Республики не моложе 18 лет. В Красную Армию поступает каждый, кто готов отдать свои силы, свою жизнь для защиты завоеваний Октябрьской революции, власти Советов и социализма. Для вступления в ряды Красной Армии необходимы рекомендации: войсковых комитетов или общественных демократических организаций, стоящих на платформе Советской власти, партийных или профессиональных организаций или, по крайней мере, двух членов этих организаций. При вступлении целыми частями требуется круговая порука всех и поименное голосование.

II

1) Воины Рабоче-Крестьянской Красной Армии состоят на полном государственном довольствии и сверх сего получают 50 руб. в месяц.

2) Нетрудоспособные члены семей солдат Красной Армии, находившиеся ранее на их иждивении, обеспечиваются всем необходимым по местным потребительным нормам, согласно постановлениям местных органов Советской власти.

III

Верховным руководящим органом Рабоче-Крестьянской Красной Армии является Совет Народных Комиссаров. Непосредственное руководство и управление армией сосредоточено в Комиссариате по военным делам, в созданной при нем особой Всероссийской коллегии.

Председатель Совета Народных Комиссаров В. Ульянов (Ленин). Верховный главнокомандующий Н. Крыленко. Народные комиссары по военным и морским делам: Дыбенко и Подвойский. Народные комиссары: Прошьян, Затонский и Штейнберг. Управляющий делами Совета Народных Комиссаров Влад. Бонч-Бруевич. Секретарь Совета Народных Комиссаров Н. Горбунов»[205].

30 января издан декрет «О социалистическом Рабоче-Крестьянском Красном Флоте», 8 апреля — «О волостных, уездных, губернских и окружных комиссариатах по военным делам».

К моменту подписания Брестского мира Красная армия состояла из разрозненных отрядов и частей, которыми управляли различные «советы», чрезвычайные «штабы», комитеты и избранные красноармейцами командиры. Единого органа управления и формирования Красной армии, руководства ее боевыми действиями, обороной страны не существовало. Большевистская Коллегия Наркомвоена, в состав которой еще не входили военные специалисты, с ролью такого органа не справилась. Первоочередной проблемой стала организация централизованного военного управления. 4 марта 1918 года постановлением Совнаркома за подписью Ленина был учрежден Высший военный совет (ВВС) с подчинением ему всех центральных органов военного ведомства. Упразднялась должность Главковерха (Верховного главнокомандующего), распускался Комитет революционной обороны, расформировывались Всероссийская коллегия по организации и управлению РККА, Революционный полевой суд при Ставке. В отличие от Наркомвоена, ВВС составлялся не только из видных военных работников партии, но в большинстве своем из военных специалистов. Ему поручалось руководство строительством армии и флота на основе военной науки и руководство их боевой деятельностью. В Высший военный совет вошли 88 бывших царских офицеров — 10 генералов, 26 штаб-офицеров, 22 капитана и 30 младших офицеров[206].

Хотя в первые месяцы после Октябрьского переворота систематического привлечения офицеров большевиками не велось, многие сами предлагали свои услуги. Для настроения этой части офицерства характерна такая, например, телеграмма капитана Ф.Л. Григорьева: «В случае потребности в офицерах Генерального штаба для будущей постоянной армии, предназначенной для борьбы с внешним врагом, прошу о зачислении меня на какую-либо должность Генерального штаба»[207]. Обычно подчеркивалось, что имеется в виду именно борьба против внешнего врага, а не борьба с врагами большевиков внутри страны. Это вынужденное лицемерие — следствие внутреннего компромисса, на который шло офицерство, не желавшее оставаться сторонними наблюдателями происходившего. Записавшись в армию, невозможно было бы выбирать — каким приказам подчиняться, каким — нет. И это являлось для офицеров, разумеется, правилом непреложным. Записываясь в Генеральный штаб или на какие-то другие армейские должности, они автоматически шли на службу новому режиму.

Генерал императорской армии М.Д. Бонч-Бруевич, начальник штаба Верховного главнокомандующего красными войсками. 1917.

[ГМПИР]

Главную роль в привлечении офицеров на службу большевикам играла группа генералов во главе с М.Д. Бонч-Бруевичем. Как писал сам Бонч-Бруевич, «завеса» — охрана внешних границ — «являлась в то время едва ли не единственной организацией, приемлемой для многих генералов и офицеров царской армии, избегавших участия в Гражданской войне, но охотно идущих в “завесу”, работа в которой была как бы продолжением старой военной службы»[208].

Таким образом, большевики использовали принцип подмены: они призывали офицерство как бы на борьбу с внешним врагом — интервентами Антанты. Это должно было «усыпить бдительность» тех, кто вовсе не хотел видеть Отечество «социалистическим», но желал защитить его независимость.

Больше половины офицеров, добровольно пошедших на службу новой власти, попали в Красную армию именно в 1918 году. В этот период в РККА оказалось и значительное количество генералов и офицеров-генштабистов, при этом многие из них относились к большевикам в лучшем случае нейтрально, а часто и прямо негативно. Такие настроения были присущи многим офицерам и генералам. В Красной армии служили 775 генералов и 1726 штаб-офицеров (980 полковников и 746 подполковников)[209], то есть всего 2,5 тысячи человек. Генерал А.А. Свечин позднее писал: «До марта 1918 года я был враждебно настроен к Октябрьской революции. Наступление немцев заставило меня остановить свой выбор на советской стороне. В марте 1918 года я участвовал в совещании в Смольном, затем поступил на советскую службу — сначала начальником штаба Западной Завесы, а через два дня — руководителем Смоленского района (Смоленск, Орша, Витебск), где начал формировать три дивизии». Ему вторил полковник Генштаба К.И. Бесядовский, так озвучивший свои мысли при принятии решения: «Надо сказать, что поступление в Высший Военный Совет на службу “к большевикам” было сделано не без трудных внутренних переживаний: большинство офицеров, которые тогда на службу призваны не были и не считали возможным служить, отворачивались от нас — добровольцев. Я же считаю, что в создавшейся обстановке, когда немцы хозяйничали в наших пределах, нельзя оставаться посторонним зрителем, и потому стал на работу. Период гражданской войны внутренне я переживал нелегко: с одной стороны, я понимал необходимость этой серии “претендентов” из белогвардейских главарей, а с другой — тягостно было сознавать, что врагами нашими являются люди, которые еще недавно были нашей, близкой нам средой. Но я ломал себя и работал»[210]. Бонч-Бруевич излагал похожие мысли одного из первых царских генералов — добровольцев РККА, генерал-лейтенанта Д.Д. Парского: «Михаил Дмитриевич, — начал он, едва оказавшись на пороге, — я мучительно и долго размышлял о том, вправе или не вправе сидеть сложа руки, когда немцы угрожают Питеру. Вы знаете, я далек от социализма, который проповедуют ваши большевики. Но я готов честно работать не только с ними, но с кем угодно, хоть с чертом и дьяволом, лишь бы спасти Россию от немецкого закабаления…»[211] При этом большая часть офицеров считала, что их задача — создание армии для обороны от внешнего врага, и зачастую под теми или иными предлогами отказывалась служить в действующей армии на внутренних фронтах. Так, например, генерал А.Е. Снесарев перед отъездом из Москвы в Царицын, 19 мая 1918 года, направил в Высший военный совет письмо, где для отражения германского вторжения предложил создать, безразлично на какой политической платформе, но под руководством генштабистов, особую регулярную армию для защиты от внешнего врага, которая не участвовала бы в Гражданской войне[212].

Генерал-лейтенант Генштаба Е.А. Искрицкий, добровольно вступивший в РККА в 1918 году и создавший осенью того же года 7-ю армию, поняв, что использоваться она будет против внутреннего противника, предпочел уйти на преподавательскую работу: «Октябрьскую революцию я встретил не сочувственно, так как я ее не понимал и считал ее не отвечающей интересам русского народа… Вместе с тем для меня было очевидно, что процесс большевизации России будет неотвратимым и что мы, представители старого режима, будем страдающей стороной, со всеми вытекающими из этого последствиями… Когда я поступил работать в Красную Армию, еще не был ликвидирован германский фронт, и поэтому считал возможным продолжать борьбу с немцами далее в рядах Красной Армии. Только после того, когда война приняла гражданский характер и на участке мной сформированной армии моими противниками с белой стороны оказались люди, с которыми я рос, воспитывался и служил при старом режиме и которых я не мог считать своими врагами, я понял, что не могу, как командующий, быть водителем Красных войск, и предпочел уйти со строевой работы на чисто академическую — науку»[213]. О том же говорил и однофамилец известного генерала полковник старой армии Н.В. Свечин: «В начале Советской власти я не разделял ни симпатий к ней, ни уверенности в прочности ее существования. Гражданская война, хотя я в ней и принимал участие, была мне не по душе. Я охотнее воевал тогда, когда война приняла характер внешней войны (Кавказский фронт). Я воевал за целостность и сохранение России, хотя бы она и называлась РСФСР». И генерал-майор Н.П. Сапожников, отказавшийся от назначения на Северный фронт: «Гражданской войне, как войне братоубийственной, вызывавшей разруху, я не сочувствовал и с нетерпением ждал ее конца. Поэтому фронтовую службу до начала белопольской войны я нес без внутреннего удовлетворения (был случай, когда я просил не назначать меня на Северный фронт, где белыми командовал Миллер, к которому я относился с уважением в бытность его моим начальником)»[214].

22 апреля 1918 года ВЦИК принял декрет «Об обязательном обучении военному искусству», вводя всеобщее военное обучение. Одновременно большевики, осознавшие бесперспективность института выборности командиров, отменили предписывавший его декрет. И, наконец, 8 мая по приказу народного комиссара по военным и морским делам Л.Д. Троцкого был создан центральный военно-административный орган — Всероссийский главный штаб, на который возлагались организационные вопросы военного строительства: мобилизация, формирование, устройство, обучение войск, разработка уставов, наставлений, руководство органами местного военного управления. Он перенял функции Всероссийской коллегии по организации и управлению Красной армии (с созданием Всеросглавштаба ее расформировали), а также военных органов старой армии — Главного управления Генерального штаба, Главного штаба, Главного управления военно-учебных заведений и Управления по ремонтированию армии. Во главе Всеросглавштаба стоял совет в составе начальника штаба и двух политических комиссаров. Совет объединял деятельность всех управлений Всеросглавштаба, непосредственно подчинялся Наркомвоену, а с сентября 1918 года — Реввоенсовету Республики.

Главнокомандующий вооруженными силами А.Ф. Мясников в июне 1918 года представил Ленину и Свердлову докладную записку, в которой состояние дел характеризовалось как катастрофическое: армии еще нет, ее необходимо срочно создавать[215]. Вопрос об использовании военспецов из царской армии дискутировался партийной верхушкой большевиков крайне жестко. С одной стороны, большевистские идеологи небезосновательно полагали: как бы критически ни относилось царское офицерство к разлагавшемуся к началу XX века самодержавию, но вряд ли оно, веками воспитывавшееся в монархическом духе, станет добровольно и искренне служить режиму, пришедшему к власти путем переворота. С другой стороны, было не менее очевидным, что создать боеспособную армию на голом энтузиазме наэлектризованной агитаторами толпы невозможно. Тем более что этот энтузиазм стремительно спадал.

В период Гражданской войны большинство кадровых офицеров поддержало белых: «60 тыс. — у Деникина, 30 тыс. — у Колчака, более 10 тыс. — в других белогвардейских армиях. В добровольческий период Красной Армии в нее вступило 8 тыс.»[216]. Причем «удельный вес» старших и высших офицеров в белых армиях был значительно выше, чем в Красной.

Советской власти нужны были штыки, этим штыкам — командиры, и во время острейшего кризиса 1918 года Ленин вынужденно принял решение об использовании «буржуазных военных» для защиты революции: «Если ставить вопрос в том смысле, чтобы мы только руками чистых коммунистов, а не с помощью буржуазных специалистов построили коммунизм, то это — мысль ребяческая… Без наследия капиталистической культуры нам социализма не построить. Не из чего строить коммунизм, кроме как из того, что нам оставил капитализм»[217]. С лета 1918 года большевикам, несмотря на крайнюю антипатию к бывшим офицерам, пришлось перейти к их мобилизации в массовом порядке. Условия для этого сложились самые благоприятные, ибо в крупных городах, находившихся под контролем красных, появилось множество офицеров, вернувшихся к своим семьям. Прием военспецов на учет последовал по приказу наркома по военным и морским делам Л.Д. Троцкого (№ 324 от 7 мая 1918 года). В Москве, по сообщению «Известий ВЦИК», на 15 июня 1918 года было зарегистрировано около 30 тысяч офицеров (в том числе 2500 кадровых), ⅔ которых принадлежали к артиллерии и другим специальным войскам[218].

Уже первый этап привлечения военных специалистов на службу в Красную армию трудно назвать безболезненным даже для тех, кто пришел в РККА без негативной предвзятости. Характерно в этом отношении по-большевистски прямолинейное предупреждение в печати председателя Петросовета Г.Е. Зиновьева, что советская власть берет бывших офицеров на роль «денщиков» и выбросит их, как «выжатый лимон», после использования[219]. (Зиновьев не солгал — в начале 1930-х годов сотни военспецов стали жертвами организованного НКВД планомерного истребления, вошедшего в историографию как дело «Весна».)

В это время Тухачевский уже активно работал в Военном отделе ВЦИК. Ленин, по свидетельству С.И. Аралова, в разговоре именно о Тухачевском заметил: «…военные специалисты — это интеллигенция, вышедшая преимущественно из буржуазной и мелкобуржуазной среды… Они не белогвардейцы от рождения, особенно пехотинцы, армейцы»[220]. Тухачевский энергично брался за организационную работу по созданию армии, армии нового типа, армии, призванной защищать новое государство, разрушая государство старое. Это был скорее вопрос менталитета, чем военного дела. Приходилось создавать армию для гражданской войны, обучая ее в боях с гражданами собственного государства. Для этого требовались «политическая воля» и — сила усмирения.

Енукидзе, как и старый друг Тухачевского Н.Н. Кулябко, дал ему рекомендацию для вступления в РКП(б)[221]. 5 апреля 1918 года Тухачевский стал членом РКП(б). Он выступил одним из инициаторов создания института комиссарства. Свидетельством тому служит «Проект организации курсов военных комиссаров», разработанный Тухачевским в июне 1918 года. В нем предлагалось, исходя из ленинских положений, устроить курсы для обучения военных комиссаров. «Окончив такие курсы, — писал Тухачевский, — военные комиссары будут вполне разбираться в обстановке, в требованиях военного искусства, а получив известный опыт на практике, легко сделаются самостоятельными революционными командирами»[222]. Тухачевский подчеркивал важность обучения военных комиссаров военным наукам в широком масштабе, «хотя бы и поверхностно». Особое внимание обращалось при этом на повышение уровня агитационно-пропагандистской работы в войсках путем проведения лекций, сообщений, собеседований «на разные темы по вопросам социализма и текущего момента»[223]. Идеи Тухачевского были использованы при разработке программы для Центральных курсов военных комиссаров. Он действительно увлеченно работал — именно большевики дали ему свободу действий. Они способствовали его карьерному и профессиональному росту. И самолюбие подпитывалось успешностью, успешность укрепляла преданность.

«Уже весной, в апреле, когда разлилась вода, однажды вечером он пришел пешком весь мокрый, оживленный и радостный, — вспоминала Елизавета Тухачевская. — Он рассказал, что ямщик согласился его везти только потому, что давно знал нашу семью и не захотел ему отказывать, так как помнил его еще маленьким. Но довез его только до дер. Варварки, через которую протекала речка. Мост был неисправен, и ямщик дальше не поехал. Когда они подъехали к речке, лед уже тронулся, но, как Михаил Николаевич рассказал, возможно, чтобы не беспокоить мать, что льдины двигались очень медленно. Ему не хотелось возвращаться обратно не повидавшись, и он начал перебираться через речку, прыгая с льдины на льдину, а остальные 8 км от этой деревни до нас прошел пешком разлившимися полями. Он был совершенно мокрый. В этот приезд Михаил Николаевич был очень оживленным, довольным и в отличном настроении. Предстоящая работа, видимо, увлекала его. Он верил в успех того дела, за которое взялся… Он рассказал нам, что вступил в коммунистическую партию и едет уполномоченным по организации Красной Армии. На сомнения матери, откуда же взяться армии, если ее больше не существует, он долго разъяснял, что он не один, что есть множество людей, которые стремятся к этому, и бесспорно армия будет создана. Пробыв у нас один день, он уехал, и месяца два мы о нем ничего не знали. Он не писал. Мать очень беспокоилась»[224].

8 мая ЦК партии принял постановление, обязывающее коммунистов пройти курс обучения военному делу. Все эти меры подготовили переход ко всеобщей воинской повинности, введенной несколько позднее. Наркомвоен в недельный срок должен был разработать план мобилизации в Донской и Кубанской областях, как наиболее угрожаемых, и в Москве и Петрограде — главных промышленных центрах. Тухачевского командировали на Дон, в район предстоящей мобилизации[225]. «Работая в Военном Отделе, инспектировал формирование Красной Армии в губерниях: Рязанской, Тамбовской и Воронежской, а также в Области Войска Донского, где участвовал в стычках с белогвардейскими казачьими войсками»[226]. Обследовав по заданию Военного отдела ВЦИК ход организации Красной армии в этих регионах, Тухачевский в докладе 18 мая 1918 года сообщил об огромных трудностях: «В Рязанской губернии возникший во время февральского выступления германской армии военно-революционный комитет объявил военный комиссариат своим отделом, не подчинился решению губернского Совета о своем роспуске, опираясь на вооруженную силу, поставил себя вне контроля и, по существу, подавил деятельность военкомата… Тамбовский губернский военкомат хотя и был создан, но не все отделы были сформированы… Воронежский губвоенкомат организуется, но в нем нет вдохновляющегося руководителя, ощущается крайняя нужда в деньгах и технических средствах»[227].

В докладе об итогах работы Тухачевский также отмечал: формирование армии путем вербовки не позволяет развернуть массовые вооруженные силы. (Возможно, его идеи сыграли не последнюю роль в подготовке и издании постановления ВЦИК от 29 мая 1918 года о переходе ко всеобщей мобилизации рабочих и крестьянской бедноты в Красную армию.) Тухачевский, признавая необходимость призыва в армию офицеров старой армии, предложил развернуть сеть военных училищ, «чтобы уже к осени иметь своих социалистических командиров»[228]. Одновременно предлагалось обучать командные кадры «путем чтения военных сочинений, чтения докладов на военные темы, решения тактических задач и ведения военной игры». В целях распространения военных знаний рекомендовалось «организовать ряд общедоступных лекций о тактике, стратегии и военной истории для пролетариата»[229]. Это предложение соответствовало требованию декрета ВЦИК «Об обязательном обучении военному искусству».

Работа Тухачевского в Военном отделе была замечена. 21 мая 1918 года Енукидзе рекомендовал его на должность губернского военного комиссара: «Настоящим военный отдел рекомендует предъявителя сего тов. Тухачевского на должность комиссара, как одного из опытных сотрудников отдела. Тов. Тухачевским были обследованы: Рязанская, Тамбовская, Воронежская губернии и область Войска Донского в организации Красной Армии, о чем им был представлен обстоятельный доклад, где им сделана масса ценных указаний. Тов. Тухачевский, по мнению отдела, вполне может справиться с обязанностью губернского комиссара»[230].

Удостоверение № 2018 от 18.06.18

Военный отдел ЦИК удостоверяет, что предъявитель сего тов. Тухачевский работал в отделе, на него было возложено несколько серьезных поручений, которые он выполнил с полным знанием дела и всегда добросовестно и аккуратно. В его лице мы можем иметь знающего и дельного работника.

Председатель Военного отдела ВЦИК А. Енукидзе[231].

Кроме Енукидзе, еще один человек сыграл ключевую роль в советской военной карьере Тухачевского — председатель Всероссийского бюро военных комиссаров (Всебюровоенком) К.К. Юренев. В те месяцы он являлся членом Коллегии Наркомвоена, членом Коллегии по формированию Красной армии и председателем Всероссийского бюро военных комиссаров. По его предложению народный комиссар по военным и морским делам Л.Д. Троцкий 27 мая назначил Тухачевского военным комиссаром штаба Московского района[232]. Тухачевский активно теоретизировал на тему строительства Красной армии: «В условиях нашей бедноты и разрухи наиболее желательным является способ казарменной подготовки. Казарма теперь перестала быть страшным словом. Став на службу советским интересам, она потеряла все свои “скалозубовские” свойства. Вместо палочной лаборатории превращения рабочего и крестьянина в забитого защитника прав и богатств помещика и капиталиста, казарма сделалась школой революции, школой защиты ее, она сделалась трудовой школой коммунизма… В старой армии и гарнизонная служба считалась лучшим средством для развития в солдате чувства долга, находчивости, решительности и дисциплины. При правильной постановке дела это и в Красной Армии будет играть столь же выдающуюся роль… Надо только ставить военно-воспитательные задачи, пояснять причины голода и холода, и гарнизонная служба будет вести Красную Армию не к разложению, а к укреплению»[233]. И подробно останавливался на роли военных комиссаров в выполнении военно-воспитательных задач, отвергая двуначалие в армии и деление ее руководства на политическое и сугубо военное, настаивая на сосредоточении обеих этих функций в одном лице: «Органом, осуществляющим боевую подготовку Красной Армии в полном ее объеме, должен быть красный командир, единолично и всецело ответственный за подготовку своей части в общем духе подготовки и воспитания Красной Армии. Только таким образом можно добиться полной спайки командира с политическими задачами Рабоче-Крестьянской Красной Армии и с всесторонней военно-технической подготовкой навыков для движения войск на вероятную смерть во имя идей социалистической революции… Мы прекрасно знаем, что одна техническая подготовка войск не может обеспечить победы. Решающим элементом является дух войск… Институт военных комиссаров, очень многочисленный и до сих пор в полном объеме проводивший эту духовную политическую подготовку войск, конечно, должен занять в командном вопросе первенствующую роль… Итак, орган, осуществляющий подготовку Красной Армии, есть красный командный состав, в который и должен влиться и комиссарский состав»[234]. Как видно, Тухачевский без труда и очень органично вписался в систему идеологической риторики большевиков.

Вчерашний поручик-семеновец и нынешний комиссар-большевик Тухачевский прощался с бывшими «своими», чтобы отныне раз и навсегда стать своим у будущих хозяев страны. «Тухачевский завтракал у нас, во флигеле Семеновского полка… — вспоминала жена командира полка, Л. Бржозовская, много лет спустя, находясь в эмиграции. — Тухачевский произвел на меня самое отрадное и неизгладимое впечатление. Красивые лучистые глаза, чарующая улыбка, большая скромность и сдержанность. За завтраком муж шутил и пил за здоровье “Наполеона”, на что Тухачевский только улыбался. Сам он мало пил. После завтрака мой муж, я и еще несколько наших офицеров уехали провожать его на вокзал, так как он уезжал в Москву… мне почему-то казалось, что он способен стать “Героем”. Во всяком случае, он был выше толпы. Я редко ошибаюсь в людях, и мне было особенно тяжело, когда впоследствии я узнала, что он будто бы вполне искренне стал большевиком. […] я сказала ему, когда мы расставались: “Прощайте! Благословляю Вас на Великие Дела!”…Он поцеловал мне руку, посмотрел на меня искренним серьезным взглядом и сказал: “Постараюсь”»[235]. Он сдержал обещание.

«…В июне 1918 г. неожиданно к нам приехал военный, назвавший себя адъютантом Михаила Николаевича, — писала Елизавета Тухачевская. — Этот адъютант… рассказал нам, что Михаил Николаевич командует 1 Красной Армией. Он привез нам письмо и, по-моему, немного денег. После этого Михаил Николаевич больше не исчезал и всегда или писал, или давал о себе знать каким-нибудь другим способом. Помню, что вскоре мать ездила к нему в Инзу»[236]. То было начало большого пути. Гражданская война открыла Тухачевскому путь в «новый мир».

Если взглянуть на «график» передвижения армий Тухачевского по России в 1918–1920 годах, можно поразиться этой лихорадочной жизни взахлеб: названия городов, имена белых генералов, бои, в основном победоносные, — рябящий калейдоскоп. Ни один из полководцев первых лет Советской власти не участвовал в таком количестве знаковых военных событий, ни один не укрепил новый политический строй столькими победами. Гражданская война была для него прежде всего возможностью самореализации. Карьера Тухачевского в Гражданскую войну началась с невиданного взлета — он сразу стал командующим армией. Для человека, не верящего в свою исключительность, это могло бы оказаться неподъемным испытанием.

Осень 1918 года — для РКП(б) самый, пожалуй, трудный период за всю Гражданскую войну. Красная армия контролировала не более V территории бывшей Российской империи. Остановились заводы, недовольство охватывало рабочих, убеждавшихся, что громкие обещания большевиков обернулись экономической разрухой и политическим диктатом. Крестьянство, роптавшее против продразверстки, переставало поддерживать новую власть. Представители различных партий — от эсеров до анархистов — призывали к решительной борьбе. Для подавления оппозиции большевики создали систему военизированных репрессивно-террористических органов. Кроме ВЧК, появились Войска вооруженной охраны Республики (ВОХР), Части особого назначения (ЧОН), продармия. Но у Советов не было боеспособной армии, без которой в условиях затяжной Гражданской войны власть бы они не удержали.

М.Н. Тухачевский. 1919.

[Семейный архив Н.А. Тухачевского]

В течение нескольких дней армией, существовавшей фактически только на бумаге, командовал бывший царский подпоручик А.И. Харченко, впоследствии перешедший к белым. 19 июня 1918 года Тухачевского направили на Восточный фронт, считавшийся в то время для советской власти первоочередным: «Предъявитель сего военный комиссар Московского района Михаил Николаевич Тухачевский командирован в распоряжение главкома Восточного фронта Муравьева для использования работ исключительной важности по организации и формированию Красной Армии в высшие войсковые соединения и командования ими»[237]. Тухачевскому было 25 лет.

По пути на фронт Тухачевский заехал к родным, в недавно оставленную чехословаками Пензу. Здесь он женился на Марии Игнатьевой — своей возлюбленной еще с гимназических времен. (Брак, правда, продолжался менее двух лет: при невыясненных обстоятельствах жена командарма покончила с собой.)

М.Н. Тухачевский с супругой Марией на станции Кротовка. 4 апреля 1919.

[ОГИКМ]

27 июня 1918 года Тухачевский из Казани, где располагался штаб фронта, прибыл на станцию Инза, чтобы вступить в должность командующего 1-й Революционной армией — которую ему еще предстояло сформировать из разрозненных отрядов. В тот же день он отправился в Симбирск, где встретился с руководителями большевиков И.М. Варейкисом и М.А. Тимовым, изложил обстановку на фронте, рассказав и о состоянии вверенной ему армии. Несколько часов спустя командарм–1 отдал первый приказ — обращение к красноармейцам, определившее его кредо в новой должности: «Напрячь все силы, чтобы раздавить контрреволюцию»[238].

Для укомплектования войск Восточного фронта командным составом Тухачевский и глава симбирских коммунистов И.М. Варейкис издали приказ о мобилизации офицеров бывшей царской армии. Он был опубликован 4 июля 1918 года и с этого же момента вступал в силу:

Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика переживает тяжелые дни. Долг каждого русского гражданина — взяться за оружие. Для создания боеспособной армии необходимы опытные руководители, а потому приказываю всем бывшим офицерам, проживающим в Симбирской губернии, немедленно стать под Красные знамена вверенной мне армии. Сегодня, 4 сего июля, офицерам, проживающим в городе Симбирске, прибыть к 12 часам в здание кадетского корпуса ко мне.

Командующий 1-й армией М. Тухачевский. Товарищ председателя Симбирского губисполкома Иосиф Варейкис[239].

Этот приказ в советской литературе обычно цитируется без последнего предложения: «Неявившиеся будут предаваться военно-полевому суду»[240]. Как видно, командарм уповал не только на силу слова: в арсенал «убеждения» с самого начала вводятся карательные меры.

О.Ю. Калнин, политический комиссар 1-й армии, в работе «Борьба на Восточном фронте» так вспоминает то время: «С вновь прибывшим командиром Тухачевским вся картина начала меняться. Мы начали жестокую борьбу за порядок в армии. Первым долгом поставили на должную высоту командный состав и революционную дисциплину, привлекли специалистов под строгим контролем политических комиссаров. У нас не было соответствующего командного состава, не было штабной организации. Тогда объявили самопроизвольно мобилизацию офицеров в г. Симбирске и Пензе. Результаты превзошли все ожидания. Мы получили много инженеров, артиллеристов и пеших офицеров…»[241] М.Н. Тухачевский 4 и 5 июля 1918 года лично вел собеседования с кандидатами из числа бывших офицеров царской армии на командные должности в 1-ю армию[242].

9 июля газета «Известия Симбирского Губернского Совета Рабочих и Крестьянских Депутатов» сообщала: «Нам удалось 4 и 5 июля наблюдать призыв офицеров в Симбирске уездн[ой] воен[ной] ком[иссией]. Некоторые заявляли, что… готовы служить не за страх, а за совесть в рядах Красной Армии. Мы приветствуем эти заявления и от души желаем, чтобы наше офицерство, наконец, осознало, каким идеям оно служило раньше и ради каких освобожденный народ призывает его к себе в настоящее время»[243].

Мобилизация проходила отнюдь не в кабинетных условиях — по всему Поволжью шли бои. Уже 8 июля 1918 года Тухачевский телеграфировал в Москву заместителю председателя Всероссийского бюро военных комиссаров, члену ВЦИК Н.Н. Кулябко: «Тщательно подготовленная операция Первой армии закончилась блестяще. Чехословаки разбиты. Сызрань взята с бою»[244].

Помимо привлечения специалистов царской армии и реформирования добровольческих отрядов в постоянные армейские подразделения, Тухачевский занялся укреплением дисциплины. «Никаких аппаратов управления еще не существовало, — вспоминал он. — Боевой состав армии никому не был известен. Сами части, почти все без исключения, жили в эшелонах и вели так называемую “эшелонную войну”. Эти отряды представляли собой единицы чрезвычайно спаянные, с боевыми традициями, несмотря на короткое свое существование, но и начальники, и красноармейцы страдали необычайным эгоцентризмом. Операции или бой они признавали лишь постольку, поскольку участие в них отряда было обеспечено всевозможными удобствами и безопасностью. Ни о какой серьезной дисциплине не было и речи. Эти отряды, вылезая из вагонов, непосредственно и смело вступали в бой, но слабая дисциплина и невыдержанность делали то, что при малейшей неудаче или даже при одном случае эти отряды бросались в эшелоны и сплошной эшелонной “кишкой” удирали иногда по несколько сот верст (например, от Сызрани до Пензы). Ни о какой отчетности или внутреннем порядке не было и речи. Были и такие части (особенно некоторые бронепоезда и бронеотряды), которые нашему командованию приходилось бояться чуть ли не так же, как и противника. Такова была та тяжелая обстановка, в которой пришлось работать весной и летом 1918 года»[245].

Один из первых приказов М.Н. Тухачевского на новом посту — об ужесточении дисциплины: «Все обязаны поддерживать связь с начальниками, о всех передвижениях и действиях состава в силе и расположении войск своих и противника обстоятельно доносить. Виновные в неисполнении будут мною безжалостно расстреляны. Солдаты и начальники, кажется, забыли, в каком положении находится республика. Объявляю, что я заставлю исполнять всех свой долг, и не остановлюсь перед расстрелом целых частей поголовно. Приказ прочитать во всех ротах, батареях, сотнях и эскадронах и отрядах. Командарм Тухачевский»[246].

В 1-ю армию должны были объединиться части в районе Инза — Сызрань — Симбирск — Самара. Комиссаром стал Валериан Куйбышев (он прибыл на Восточный фронт по решению ЦК РКП(б) для политического укрепления — в составе группы из 200 коммунистов).

Разрозненные отряды сводились в полки, бригады, дивизии. Уже к середине июля Тухачевскому удалось сформировать первые советские регулярные дивизии — Пензенскую, Инзенскую и Симбирскую (все они, особенно Симбирская — вошедшая в советскую историческую литературу как «Железная» под командованием Гая, — прославились на фронтах Гражданской войны своей стойкостью, боеспособностью и жестокостью).

«С момента организации регулярных батальонов и рот в полках начались систематические строевые, тактические и политические ежедневные занятия с красноармейцами», — вспоминает П.А. Шуватов, политический комиссар 2-го батальона 2-го полка Симбирской Железной дивизии. В воспоминаниях В.В. Куйбышева находим: М.Н. Тухачевский «на фоне партизанщины был… представителем нового периода в истории армии. Быть может, поэтому в Первой армии меньше, чем где бы то ни было, сказались отрицательные стороны партизанства»[247]. Да и в партийной литературе того периода весьма пафосно говорится об успехах: «Организация Первой армии прошла успешно благодаря энергии и организационному таланту молодого военного работника, уже в то время показавшего замечательные задатки пролетарского полководца и стратега, М.Н. Тухачевского»[248].

Новая власть культивировала антагонизм между царскими офицерами и одетой в шинели пролетарской массой. В 1918 году он дошел до открытой ненависти и превратился в своего рода бумеранг. «Между солдатом и офицером всегда лежит широкая пропасть. Солдат — мужик, крестьянин или рабочий, черная кость, мозолистая рука. Офицер — барин, чаще всего дворянин, голубая кровь, белоручка. Солдат может бояться офицера, он может уважать его… И все-таки они будут вечно чужие… Они вышли из разных классов»[249], — гласила одна из многочисленных пропагандистских листовок. Принудительно мобилизовав в свои ряды царских офицеров, Красная армия усилила ею же порожденную конфронтацию.

Офицеры, пришедшие на службу большевикам, оказались в тяжелейшей морально-нравственной ситуации. Люди их круга, недавние сослуживцы, считали их ренегатами, а мобилизовавшие военспецов им не доверяли. Офицерам не только не давали возможности органично врасти в новую армейскую среду — напротив, создавали условия для их психологической изоляции. Трудно представить, чтобы в этой обстановке Тухачевский чувствовал себя комфортно. Но он сделал выбор и следовал ему без сантиментов, тем более имея щит высокой должности. Понимая, без сомнения, психологическое состояние мобилизуемых и осознавая важность первого впечатления, 4 и 5 июля — в дни начала призыва — Тухачевский лично принимал в губвоенкомате бывших офицеров. «Он сидел в туго перехваченной ремнями гимнастерке со следами погон на плечах, в темно-синих, сильно поношенных брюках, в желтых ботинках с обмотками. Рядом на столе лежали своеобразный головной убор из люфы, имевший формы не то пожарной каски, не то шлема, и коричневые перчатки. Манеры Михаила Николаевича, его вежливость изобличали в нем хорошо воспитанного человека. У него не было ни фанфаронства, ни высокомерия, ни надменности. Держал себя со всеми ровно, но без панибратства, с чувством собственного достоинства»[250], — вспоминал один из призванных под красные знамена, приятель Тухачевского еще по пензенской гимназии Н.И. Корицкий, ставший его адъютантом в 1-й армии. Мобилизованные офицеры были приятно удивлены, видя в командарме человека из своей среды. Это, несомненно, явилось важным психологическим фактором.

Воспитанная дворянской средой потребность всегда хорошо выглядеть — одна из основных черт Тухачевского на протяжении всей жизни. (Об этом вспоминали и его сослуживцы-офицеры, и товарищи по плену, и — позже — советское окружение.) Во время Гражданской многие его коллеги, бывшие царские офицеры, служившие в Красной армии, стремились «слиться с фоном», стать своими среди солдат — рабочих и крестьян. Небритые лица, папиросы-самокрутки, нечищеная обувь и — уж конечно — заскорузлые ладони подтверждали статус «своего». Это — не про Тухачевского, не только обладавшего аристократической внешностью, но остававшегося верным дореволюционным привычкам. Так, один из сослуживцев командарма вспоминал, что он «всегда был в воротничке, в белоснежных манжетах и руки имел выхоленные с отточенными ногтями»[251].

«Уликами» стали подтянутость и опрятность командарма, его холеные ногти и привычка надевать перчатки, садясь на лошадь, — метки презиравшегося революцией аристократизма. Плюс высокомерие и безапелляционность, подкрепленные неоспоримой успешностью. Все это раздражало, порождало зависть, более того — ненависть. Тухачевский на некоторых сослуживцев производил «впечатление человека бесконечно самовлюбленного, не считающегося ни с чем, чтобы только дойти до своей цели, достигнуть славы и власти, не считаясь с тем, через чьи трупы она его приведет, не заботясь ни о ком, кроме себя»[252]. Особый отдел не испытывал недостатка в такого рода компромате на Тухачевского. И все же пока компромат ложился в стол — Тухачевскому «было позволено» вести себя именно так. «Классово чуждые» вольности он с лихвой компенсировал военно-революционными услугами режиму.

16 июля Тухачевский прибыл в Пензу для организации мобилизационной работы. «Проведенная в Пензенской губернии мобилизация дала Красной Армии 1065 офицеров разных родов войск. Из них 465 человек отправились в 1-ю армию, 510 — в Пензенскую пехотную дивизию. 14 августа в результате дополнительной мобилизации в Красную Армию было призвано 588 офицеров-артиллеристов и военных инженеров»[253]. Примерно такие же цифры наблюдались и в других регионах. (Параллельно на территории Восточного фронта повсеместно проводилась и всеобщая мобилизация. Так, 31 июля Тухачевский опубликовал в пензенской газете «Молот» приказ о призыве артиллеристов и кавалеристов, служивших в царской армии.)

Позже, 11 февраля 1919 года, командарм, назначенный помощником командующего Южным фронтом, писал Варейкису, оценивая совместную работу: «Правда, нам не удалось отстоять в июле Симбирск, но за это короткое время Вы дали возможность заложить фундамент 1-й армии, которая благодаря этому через полтора месяца выросла в стройное здание, и отвоевать себе блестяще Симбирск. То, на что мы решились в начале июля, т. е. использование бывших офицеров и общая мобилизация, то же самое было проведено центром лишь в ноябре»[254]. К концу 1918 года симбирский опыт распространили на всю армию Советской России.

Первый декрет о призыве офицеров, военных врачей и военных чиновников издан 29 июля 1918 года. К 1920 году среди командного состава РККА бывшие царские офицеры составляли 92,3% командующих фронтами, 100% начальников штабов фронтов, 91,3% командующих армиями, 97,4% начальников штабов армий, 88,9% начальников дивизий и 97% начальников штабов дивизий[255]. В рядах Красной армии числилось 526 офицеров царского Генштаба, из них 160 — бывшие генералы[256]. Всего же с 12 июля 1918 года по 15 августа 1920-го, по сведениям Мобилизационного управления Всеросглавштаба, призвано 48 с половиной тысяч бывших офицеров, более 10 тысяч военных чиновников, почти 14 тысяч военврачей.

В советской историографии (за немногими исключениями) роль бывших царских офицеров в РККА принято было всячески принижать, чтобы не возникло противоречия утверждениям о «ведущей роли партии», «красных командирах — выходцах из народа» и т. п. идеологическим постулатам. Эта коммунистическая «стерилизация» военно-политической истории тем более абсурдна, что предполагает цензурирование даже Ленина, признававшего необходимость привлечения офицерства: «Если бы мы не взяли их на службу и не заставили служить нам, мы не могли бы создать армию… И только при помощи их Красная Армия смогла одержать те победы, которые она одержала… Без них Красной Армии не было бы… Когда без них пробовали создать Красную Армию, то получалась партизанщина, разброд, получалось то, что мы имели 10–12 миллионов штыков, но ни одной дивизии, ни одной годной к войне дивизии не было, и мы не способны были миллионами штыков бороться с ничтожной регулярной армией белых»[257].

Подавляющее большинство призванных честно служило советской власти, что с горечью отмечалось в оппозиционной большевикам среде, лидеры которой понимали: пока у красных есть боеспособная армия, надежда вернуть Россию на круги своя эфемерна. Лидер кадетов П.Н. Милюков констатировал: «Вступив по той или другой причине в Красную Армию, военные специалисты, связанные привычной обстановкой строгой военной дисциплины, в большинстве служили Советской власти верно и лишь в редких случаях пользовались своей властью над солдатами для подготовки контрреволюционных выступлений»[258]. С апреля 1919 года начали работу особые комиссии по учету бывших офицеров, выявлявшие и отправлявшие в армию «уклонистов».

Военные специалисты были поставлены под жесткий контроль Политуправления РВС, комиссаров, особых отделов. Ленин признавался: «Бывшие офицеры в Красной Армии окружены такой обстановкой, таким громадным напором коммунистов, что большинство из них не в состоянии вырваться из этой сети коммунистической организации и пропаганды, которой мы их окружаем»[259]. Советская власть обязала служить ей тех, кого сама же считала заклятыми врагами и «опорой царизма». Причем происходило это на фоне недоверия к военспецам, переходящего в неприкрытую травлю. Проводить мобилизацию и нормализовать работу командных органов в таких условиях было невозможно. Массовый приток царских офицеров в РККА вызвал всплеск классовой ненависти к ним со стороны комиссаров, имевших де-факто неограниченные права. Это побудило Главнокомандующего всеми вооруженными силами Республики И.И. Вацетиса в апреле 1919 года обратиться с докладом непосредственно к председателю Совета обороны — Ленину: «Лица генерального штаба, являясь руководителями операций, исполняют свою работу в высшей степени добросовестно, честно и с гораздо большей затратой энергии, чем это делалось и требовалось условиями службы старой императорской армии. Эти лица генерального штаба исполняют свою тяжелую работу не ропща, не жалуясь, отказываясь даже от всякой личной жизни… Бестактность по отношению к лицам генштаба замечается со стороны тех комиссаров, которые к ним приставлены, на подбор которых не всегда обращается должное внимание. Среди комиссаров, к сожалению, мало встречается интеллигентных людей, способных понять ту среду, над которой им приходится нести контроль, и контролирование зачастую обращается в назойливое приставание»[260]. Вацетис не понаслышке знал, о чем писал: ему, выпускнику императорской Академии Генерального штаба, успешно командовавшему полком во время Первой мировой и перешедшему на сторону большевиков после Октябрьского переворота 1917 года, нередко приходилось чувствовать все эти «бестактности» на себе.

По приказу РВСР от 2 июля 1919 года об учете офицеров на территории, находившейся «под Советами», на учет взяли более 29 тысяч человек, половину из них немедленно отправили на фронты Гражданской[261]. Колчак, Краснов, Деникин, Каппель, Кутепов, Врангель — все они были побеждены частями РККА под командованием бывших «золотопогонников».

«Делается много несправедливостей и оскорбительного… Каждый комиссар, назначенный контролировать деятельность какого-нибудь отдела в штабе, имеет своим затаенным желанием поймать в контрреволюционности и предательстве какое-нибудь лицо… Почему создалась такая наклонность политических комиссаров, является странным, т. к. таким замашкам [так в тексте. — Ю.К.] страдали жандармы старого режима, служебное повышение которых находилось в зависимости от того, сколько удастся раскрыть заговоров против самодержавного строя»[262], — эту прямоту оценок, и особенно разъярившее партруководство сравнение комиссаров с жандармами, Вацетису припомнили уже в июле 1919 года: его арестовали как предателя и пособника белогвардейцев. Правда, вскоре освободили, но в должности главкома уже не восстановили, да и вообще более руководящих постов ему не доверяли.

Доклад И.И. Вацетиса В.И. Ленину о положении в Красной армии. 18 апреля 1919.

[РГАСПИ]

В 1918 году «военспецы» составляли 75% комсостава, в 1919-м — 53%. Кстати, на службу в Красную армию было взято более 14 тысяч пленных белых офицеров. С них в обязательном порядке брали расписки, подтверждающие, что они уведомлены: в случае измены их семьи будут расстреляны. Всего на службе в РККА во время Гражданской войны состояло 68 тысяч царских офицеров (включая упомянутых белых).

Они служили советской власти, находясь не только под постоянным идеологическим прессингом, но и под угрозой бессудной физической расправы. В этом нетрудно убедиться, читая большевистскую прессу тех лет. Например, «Известия Тамбовского губернского совета» в статье «Революция и офицерство» писали: «Старое офицерство, вышедшее из среды дворян, буржуазии и буржуазной интеллигенции — групп… одинаково враждебных Советской республике, — не пожелало служить рабочим и крестьянству… Офицеры вступили с целью предательства в ряды советских войск в качестве инструкторов и военных специалистов… Офицерские места в нашей армии должны быть замещены представителями класса — хозяина в нашем социалистическом государстве»[263]. Откровенна и петроградская «Северная коммуна», в издевательской передовице предупреждавшая: «Мы говорим генералам и офицерам, пришедшим к нам на службу: “Гарантировать вам, что вас не расстреляют по ошибке красноармейцы, мы не можем. Но гарантировать вам, что мы вас расстреляем, если вы начнете изменять, можем. И даже обещаем”»[264]. Офицеры, мобилизованные тираническим государством для его строительства и становления, низводились до положения рабов-заложников. «До сих пор еще… удерживаются и в печати, и речах митинговых ораторов перед стечением народа фразы, оскорбительные по отношению лиц генерального штаба [так в тексте. — Ю.К.]. Упреки в продажности, упреки в контрреволюционности, упреки в саботаже сыплются со всех сторон… Работа специалистов по управлению и созданию армии может быть продуктивной и спокойной только тогда, когда каждый будет гарантирован в своей неприкосновенности и политическая атмосфера не будет давить его психологию»[265], — очевидные любому здравомыслящему человеку выводы Вацетиса пропали втуне.

С 1920-х годов военспецов стали вычищать из армии — поначалу относительно мягко, увольняя с работы. Потом — отправляя в ссылки и лагеря. А в начале 1930-х сотни их стали жертвами инициированного партийным руководством и организованного НКВД истребления бывших царских офицеров, вошедшего в историографию как дело «Весна». Уцелевших репрессировали в 1937-м — во время печально знаменитого «Дела военных» и последовавших за ним массовых чисток в армии. Не избежал этой участи и Вацетис, с 1920-х годов занимавшийся исключительно преподаванием: его арестовали в 1937-м. Заслуги перед советской властью — включая руководство подавлением судьбоносного левоэсеровского мятежа в Москве в 1918 году, успешное руководство РККА в должности главкома в самый тяжелый период Гражданской войны и командование армией Советской Латвии в 1919 году — не помогли. Вацетиса расстреляли в 1938 году. Реабилитировали двадцать лет спустя.

Создаваемой армии необходимы были четкая организационная система, прочные штабы, жесткая иерархия и дисциплина. Еще больше она нуждалась в профессиональных командирах — кадровых офицерах, имеющих специальное образование и практический опыт. «Поручик-командарм» принялся за дело. Одной из сложнейших проблем, с которой приходилось бороться в новой армии, стали ошеломляющие нарушения веками установившейся иерархии. Генералы царской армии могли оказаться — и оказывались — в подчинении у капитанов. Тухачевский, в 1918 году шагнувший из поручиков (лейтенантов) в командармы (должность генеральская), оценивал ситуацию безапелляционно, объясняя труднооспоримые успехи 1-й армии «счастливым подбором» командного состава: «На ответственные посты назначались лица не по своему прежнему стажу, а по способностям. У нас совершенно не стеснялись подчинять генералов подпоручикам»[266]. 25-летний «нестеснительный» командарм делал комплимент самому себе. Уже в 1921 году он без ложной скромности вспоминал о тогдашних своих успехах: «1-ая армия не только по номеру, но и на деле шла первой, как в области организационных успехов, так и в деле выявления и создания широкого и смелого маневра гражданской войны. Формирование Красной Армии, как известно, долгое время носило стихийный характер. Сотни и тысячи отрядов самой разнообразной численности, физиономии, дисциплины и боеспособности, вот внешний вид Красной Армии до осени 1918 года»[267]. В это время Тухачевский много теоретизировал, размышлял о методологии «обработки масс», применяя в армии весь набор (впрочем, весьма ограниченный) мер воздействия, уже обкатанных большевистскими идеологами. Сам Тухачевский идеологом большевизма ни в это время, ни позже не был, его интересовали результат, достижение цели. Он вводит армейские и дивизионные военно-революционные трибуналы. И констатирует: вместе с комиссарской работой, а значит, агитационной работой политотдела, учреждение трибуналов окончательно закрепило «утверждение дисциплины».

Одним из основных был в то время вопрос материального обеспечения войск всем необходимым для боя и жизни. Решая его, Тухачевский предложил создать в составе армейского управления не предусмотренный никакими положениями Отдел заготовок. При нем развернулись мастерские по ремонту обуви, обмундирования и пошиву белья[268]. Эта инициатива Тухачевского быстро получила всеобщее признание. Аналогичные отделы появились и в других армиях, а затем даже в центре учредили Управление заготовок. Это позволило в сложной экономической обстановке частично решать вопросы тылового обеспечения войск.

В 1918 году судьба страны решалась на Восточном фронте, проходившем в том числе по территории Симбирской губернии: «Чехословаки взяли Симбирск — один из опорных пунктов Советской власти, откуда рабоче-крестьянская Русь получала свой скудный хлеб насущный… Все рабочие, все крестьяне должны сделать все возможное, чтобы Симбирск был освобожден от чехословаков»[269].

Необходимо остановиться на истории формирования чехословацкого войска в России. Оно создавалось после революции из плененных во время Первой мировой войны солдат и офицеров Австро-Венгрии. По сути, вырвавшись из плена, они лишь искали возможность вернуться на родину. Во время освобождения Сибири от большевиков чехословацкое войско смотрело на ценное имущество освобождаемых ими местностей как на свою военную добычу. На путях Сибирской железной дороги стояли поезда, нагруженные мехами, бензином, деньгами, резиной, медью и т. п. Все это досталось чехам, заполонившим дороги на восток неисчислимым скарбом.

Поскольку прямой путь на родину был закрыт, они эшелонами потянулись к Тихому океану. В этот момент (к началу мая 1918 года) пронесся слух, будто по брестским договоренностям (речь идет о Брестском мире: подписанном 3 марта 1918 года на крайне невыгодных для Советской России условиях и аннулированном ею в ноябре мирном договоре между представителями Советской России и представителями Центральных держав, который ознаменовал выход России из Первой мировой войны) чехов собираются выдать австро-венграм[270].

Чехи восстали и из нейтральных превратились в «интервентов» на пространстве от Пензы до Владивостока. Причем подчинялись они собственному командованию и главе представительства Антанты в Сибири, генералу М. Жанену. Главная задача последнего заключалась в том, чтобы с минимальными потерями вывезти Чехословацкий корпус на франко-германский фронт в Европу. Весной 1918 года политическая обстановка в регионе обострилась до предела. Крупномасштабная Гражданская война началась 25 мая 1918 года — с мятежа Чехословацкого корпуса. Он насчитывал около 40 тысяч человек. После Октябрьской революции большевики решили вывести его из России через Владивосток. Отношения между командованием корпуса и красными стали накаляться: обе стороны не доверяли друг другу. Поводом к мятежу послужил секретный приказ большевистского наркома по военным и морским делам Л.Д. Троцкого о немедленном разоружении всех чехословацких частей, который чехи перехватили. Отдавать оружие они не собирались и теперь повернули его против большевиков. Именно по этой причине их в советское время принято было именовать белочехами, хотя к антибольшевистскому движению они примкнули ненадолго и отнюдь не из желания отстаивать российскую монархию.

Пока на Восточном фронте царила неразбериха, красные полки откатывались от Мелекесса, Симбирск заняли войска под командованием подполковника В.О. Каппеля — фигуры легендарной для белого движения. Совместно с Чехословацким корпусом Каппель занял на северном направлении Сенгилей, Мелекесс и Бугульму; наступая по Волге на юг, взял Николаевск. Нависла непосредственная угроза над Казанью, куда недавно эвакуировался из Симбирска штаб Восточного фронта во главе с Вацетисом.

К этому времени власть в Самаре была в руках Комуча — Комитета членов Учредительного собрания. В него сначала вошли пятеро таковых, позже он объединил около сотни приехавших в Самару их коллег. В первых приказах Комуча сообщалось о низложении большевистской власти и восстановлении городских дум и земств — Комуч считал себя продолжателем политики Временного правительства. Большевики не замедлили с ответом: решением ВЦИК правые эсеры и меньшевики изгонялись из Советов всех рангов.

В первый же день после организации Комуча были расстреляны сто захваченных в плен красноармейцев и красногвардейцев. «По подозрению в большевизме» тогда же арестовано 66 человек. В Самаре начались массовые самосуды над партийно-советскими работниками. Комуч призвал прекратить всякие самовольные расстрелы, «всех лиц, подозреваемых в участии в большевистском восстании, немедленно арестовывать и доставлять в штаб охраны»[271]. Расстрелы продолжались уже на «законном» основании. Через несколько дней Комуч дал указание начальнику самарской тюрьмы приготовить места на полторы тысячи человек. «Тюрьмы переполнялись, заключенных перевозили в близлежащие города, а тамошние тюрьмы старались “разгрузить”: у моста через реку каждую ночь в час или в два производились расстрелы. Вновь прибывающие арестованные переводились в концлагеря»[272]. В Самаре с сентября действовал «Чрезвычайный суд», собиравшийся по приказу Каппеля, — аналог большевистских революционных трибуналов, действовавший с неменьшей жестокостью.

На таком фоне вполне закономерно провалилась объявленная мобилизация в Народную армию. Не существовало общего плана боевых действий, фронтовые начальники проводили операции каждый сам по себе, в меру собственного разумения и способностей. Не было создано единого командования с чехами. Более того, уничтожались последние остатки белой воинской дисциплины: отменялись знаки различия («контрреволюционные» погоны), отдание чести, дисциплинарные взыскания, делались попытки ввести коллегиальное командование.

«Комитет действовал диктаторски, власть его была… жестокой и страшной. Взявши власть… мы должны были действовать, а не отступать перед кровью. И на нас много крови. Мы это глубоко сознаем. Мы не могли ее избежать в жестокой борьбе за демократию. Мы вынуждены были создать и ведомство охраны, на котором лежала охранная служба, та же “чрезвычайка”, едва ли не хуже», — был вынужден констатировать председатель самарского Комуча В.К. Вольский[273]. Признавая это, комучевцы, однако, не раскаивались и продолжали именовать себя борцами за демократию, полагая, что ее можно «обустроить» на крови.

Методы комучевцев мало чем отличались от большевистских. Когда открытая Комучем Самарская городская дума сделала запрос о причинах арестов, представители «учредилки» ответили категорично: «Власть будет арестовывать за убеждения, за те убеждения, которые ведут к преступлениям»[274]. Один из лидеров «учредилки» И.М. Майский писал: «Почему же эсеры так любят болтать о “большевистском” терроре, господствующем в Советской России? Какое они имеют на это право? Террор был в Самаре…»[275] Майский позже, в 1921 году, перешел к большевикам и сделал карьеру во внешнеполитическом ведомстве, став послом нашей страны в Лондоне.

Каппель сразу после занятия Самары войсками Чехословацкого корпуса, поднявшими мятеж в связи с уже упоминавшимся намерением советского правительства разоружить и интернировать их, оказался в формируемой Народной армии Комуча на должности помощника начальника Оперативного отдела Главного штаба. На этом посту он оставался менее суток. Численность первых добровольческих частей (пара рот пехоты, эскадрон кавалерии и конная батарея о двух орудиях) была ничтожна в сравнении с начинавшими нависать со всех сторон силами красных. По этой причине желающих командовать первыми самарскими добровольцами среди офицеров нашлось немного: все считали дело заранее обреченным на провал. Вызвался Каппель.

Его самарский объединенный отряд насчитывал всего 350 человек с небольшим. Это все, что смог дать город с населением более 100 тыс. человек. Добровольцы Каппеля действовали у Самары и к северу от нее. Уже через три дня этот крошечный отряд сумел молниеносным наступлением отбить у красных (превышавших его численностью почти на порядок) оставленную белочехами Сызрань. Потом Каппель одержал целую серию побед на Волге. Так называемый каппелевский фронт большевики считали самым опасным.

Имя Каппеля прогремело по всей Волге, Уралу и Сибири. Сызрань была взята внезапным ошеломляющим ударом: «Уже первые бои, проведенные В.О. Каппелем, показали, что офицер-генштабист, проведший всю Великую войну в штабах сначала кавалерийских дивизий, а затем в штабе Юго-Западного, способен блестяще применять полученные знания и опыт на практике. В основе его успешных действий лежал прежде всего точный расчет и учет специфики Гражданской войны, взвешенная оценка как собственных сил, так и сил противника. Он скрупулезно взвешивал степень допустимого риска непосредственно на поле боя, и именно поэтому его удары были столь сокрушительны»[276].

В скором времени Каппель стал одним из самых знаменитых белых полководцев на Восточном фронте. «Красная звезда» в 1918 году назвала его «маленьким Наполеоном». Большевистский штаб отдельным приказом назначил денежные премии за голову Каппеля (50 000 рублей), а также за командиров частей[277].

Каппель не примыкал ни к каким политическим партиям, не был он и радикальным монархистом, трезво отдавая себе отчет, какие необратимые изменения произошли в России: «Мы, военные, оказались врасплох застигнуты революцией и политически совершенно не подготовлены, и нам сейчас приходится учиться тяжелыми уроками. Гражданская война это не то, что война с внешним врагом. В гражданской войне много сложнее, в ней все население, активно или пассивно, участвует, и победит тот, на чьей стороне будут симпатии народа. Если мы честно любим родину, нужно забыть, кем мы были до революции и что мы из-за нее потеряли. Что революция совершилась — это факт. И мы все должны честно признать этот факт. Народ ждет от революции многого — большевики ему обещают золотые горы. Нам народу надо не только обещать, но и на самом деле дать ему то, что ему нужно, чтобы удовлетворить его справедливые надежды»[278].

Взгляды командующих обеих противоборствующих сторон теперь были обращены на Самару, где концентрировались главные силы белогвардейцев и материальная база для ведения войны. Командовал Восточным фронтом РККА М.А. Муравьев — подполковник царской армии, примкнувший в период Временного правительства к левым эсерам. В первые месяцы советской власти он оказал ей большие услуги в боях против отрядов Керенского и Краснова в Гатчине, с войсками Центральной рады в начале 1918 года. Протестуя против жесточайшего подавления 6–8 июля в Москве антибольшевистского выступления его товарищей по партии — левых эсеров, — Муравьев поднял мятеж.

Мятеж вспыхнул, когда заканчивалась подготовка к наступлению на Самару. Тухачевский получил сведения о том, что Муравьев выезжает в Симбирск для личного руководства самарской операцией. Последнее обстоятельство Тухачевского радовало мало, как сам он позднее писал: «Муравьев наглядно увидел бы, что его планы не были точно выполнены… он мог бы изменить уже законченные приготовления» — приготовления, сделанные фактически вопреки приказам командующего. Муравьев предлагал раздробить армию на семь колонн, которые одновременно пойдут в наступление на фронте. Реальные боевые действия при этом вела бы одна, все остальные — лишь «демонстрировали», предприняв обходной маневр. Тухачевский категорически не соглашался: «Я не мог проводить сознательно этот сумасшедший план в жизнь и, поневоле, должен был внести коррективы»[279]. Намерение Тухачевского заключалось в том, чтобы использовать Волгу как коммуникацию для продвижения войск от Симбирска до Самары; по берегам реки он намеревался пустить кавалерию и броневые автомашины, а на подводах — небольшие пехотные части.

Конфликт между Муравьевым и Тухачевским назревал и без того стремительно. Уверенный в себе командарм, к тому же окрыленный первыми эффектными победами, не терпел вмешательства в собственную деятельность. Осторожный, привыкший даже чрезмерно вникать в детали подготовки к операциям Муравьев стремился осадить слишком активного подчиненного, давая подробнейшие директивы. Тухачевский не выдержал после того, как вследствие руководящего вмешательства Муравьева красные оставили Сызрань, о занятии которой командарм еще несколько дней назад телеграфировал в столицу. Он направил командующему Восточным фронтом беспрецедентную по степени нарушения субординации телеграмму:

Главкому Муравьеву, Симбирск

Сызрань оставлена. Хотел еще вчера начать наступление всеми силами, но броневому дивизиону было Вами запрещено двигаться, а потому наше наступление на Усолье и Ставрополь велось лишь жидкими пехотными частями.

Совершенно невозможно так стеснять мою самостоятельность, как это делаете Вы. Мне лучше видно на месте, как надо дело делать. Давайте мне задачи, и они будут исполнены, но не давайте рецептов, это невыносимо. Неужели всемирная военная история еще недостаточно это показала?! Не сочтите этого заявления недисциплинированностью. Поверьте, что я ценю Ваш пыл и не меньше Вас предан общему делу. Ведь армии, согласно уставу, тактике и стратегии, получают только задачи и директивы самого общего характера. Даже приказания армиям избегают давать. Вы же командуете за меня и даже за моих начальников дивизий. Может быть, это было вызвано нераспорядительностью прежних начальников, но мне кажется, что до сих пор я не мог бы вызвать в этом отношении Вашего недовольства.

Я ничуть не считаю положение опасным. Я думаю, что нам необходимо свидеться. При первой возможности возвращусь. Немедленно перейду в наступление на Сызрань.

Командарм–1 Тухачевский[280]

Муравьев прибыл на пароходе в Симбирск лично командовать операцией. Тухачевского, вызванного к нему для доклада, немедленно арестовали красноармейцы — по приказу главкома. Муравьев уехал на заседание Симбирского губисполкома, а красноармейцы — по установившейся в Гражданскую войну традиции самосудов — вознамерились тут же расстрелять арестованного. Кто-то из них, правда, к счастью, успел спросить: «За что арестован?» Спокойный ответ не растерявшегося командующего: «За то, что большевик», — ошарашил их. Тухачевского освободили. О дальнейших событиях можно судить лишь по воспоминаниям участников происшествия: самого Тухачевского, комиссара 1-й армии В.В. Куйбышева. «Муравьев прибыл в Симбирск без политического комиссара с 600 солдатами, заранее в Симбирске было сосредоточено около десятка броневиков. В 15 верстах от Симбирска Муравьев устроил на пароходе митинг и сообщил солдатам о цели поездки в Симбирск. Говорил туманно, солдаты ничего не поняли»[281], — телеграфировал Куйбышев в Совнарком 14 июля 1918 года. «Красноармейцы были взяты им наскоком. Он заговорил их, и они ничего не понимали и шли за Муравьевым, считая его старым “советским воякой”. Так же бессознательно перешел на сторону Муравьева и броневой дивизион, стоявший в Симбирске»[282], — вспоминал Тухачевский.

Муравьев в Симбирске расставил против почты и телеграфа пулеметы, окружил здание Совета броневиками и пулеметами и устроил митинг. Солдатам говорил об объявлении войны Германии, заключении мира с чехословаками, образовании Поволжской республики, в правительство которой войдут левые эсеры, максималисты, анархисты. Выкрикивал: «Да здравствует власть, долой гражданскую войну, с братьями чехословаками против Германии, да здравствует война с Германией!» Пока Муравьев дискутировал с секретарем Симбирского губисполкома И.И. Варейкисом о создании Поволжской республики, Куйбышев, собрав верные большевикам латышские отряды и Московский полк, захватил пароход «Межень». Так и не найдя общего языка с коммунистами, разъяренный Муравьев немедленно покинул губком. (Несколько часов спустя был расстрелян красноармейцами, по иным источникам — застрелился сам.)

«Известия ЦИК» экстренно опубликовали воззвание, подписанное Лениным и Троцким:

Всем, всем, всем!

Бывший главнокомандующий против чехословаков, левый эсер Муравьев, подкуплен англо-французскими империалистами. Муравьев сбежал из штаба Революционного Военного Совета в Симбирск и отдал по всем войскам приказ повернуть против немцев, которые, будто бы, взяли Оршу и наступают на нас. Приказ Муравьева имеет своей предательской целью открыть Петроград и Москву и всю Советскую Россию для наступления чехословаков и белогвардейцев. Измена Муравьева своевременно раскрыта Революционным Военным Советом, и все войска, действующие против чехословаков, верны Советской власти.

Сим объявляется по всем войскам, по Советам и всем гражданам Советской Республики:

1. Нигде немцы на нас не наступают, на немецком фронте все спокойно.

2. Всякие призывы к наступлению на немецком фронте являются провокацией и должны караться расстрелом на месте.

3. Бывший главнокомандующий на чехословацком фронте, левый эсер Муравьев, объявляется изменником и врагом народа. Всякий честный гражданин обязан его застрелить на месте.

4. Все приказы по войскам, действующим против чехословаков, будут впредь до нового распоряжения подписываться Мехоношиным и Благонравовым[283].

Временным исполняющим обязанности командующего Восточным фронтом был назначен Тухачевский. Он телеграфировал в Наркомат по военным делам: «Сейчас налаживаю дело наново и надеюсь, что без Муравьева дела пойдут иначе»[284]. Вскоре он сдал командование вновь назначенному комфронта — Вацетису.

17 июля ударный сводный русско-чешский отряд (2 батальона пехоты, конный эскадрон, казачья сотня, 3 батареи) под командованием подполковника Каппеля выступает на Симбирск и, совершив 150-километровый марш-бросок, берет город 21 июля 1918 года. Город оборонялся превосходящими силами красных (около 2000 человек и сильная артиллерия) под командованием советского военачальника Г.Д. Гая. На стороне оборонявшихся было преимущество в выборе позиции для защиты города. Однако Гай ничего не смог противопоставить внезапному фланговому маневру Каппеля, ранним утром 21 июля сбившего красную оборону Симбирска и, перерезав железную дорогу Симбирск — Инза, ворвавшегося в город с тыла. (24 августа 1918 года за победу под Симбирском приказом Комуча № 254 В.О. Каппель произведен в полковники.) 22 июля красным войскам пришлось оставить Симбирск. Первая попытка отбить его в августе не увенчалась успехом.

После взятия Симбирска Каппель впервые выступил с публичной речью. В его воззвании, прозвучавшем в переполненном городском театре, отсутствовал привычный для обывателя жестокий пафос: одетый в защитную гимнастерку, без знаков различия, командующий просто звал на борьбу за поруганную Россию. По сохранившимся мемуарным свидетельствам, «его речь была покрыта не овациями даже, а каким-то сплошным ревом и громом, от которого дрожало здание»[285].

«Сам по себе город не представлял большой ценности, но в стратегическом плане был весьма важен, так как здесь проходил железнодорожный мост через Волгу (ближайшие в Сызрани и Свияжске), а кроме того, Симбирск — это контроль над значительным участком волжского пути. Именно с этой точки зрения наш город рассматривался и большевиками, и комучевцами. […] В задачу 1-й армии входило воспрепятствование противнику пользоваться Волгой как рокадным путем, для чего она должна была в кратчайший срок овладеть Симбирском»[286]. Главком Восточного фронта И.И. Вацетис отдал 1-й армии приказ немедленно перейти в наступление и выбить белых из Симбирска. Но командарм Тухачевский критически оценивал состояние Симбирского гарнизона и доложил 23 июля 1918 года, что его части пока небоеспособны: «Единственным средством поправить этот недостаток является военная техника: […] хорошо организованная артиллерия, многочисленные броневики, эскадрильи аэропланов, инженерные части и многочисленный автомобильный транспорт»[287].

29 июля 1918 года большевики официально объявили Восточный фронт главным фронтом Советской республики. Через несколько дней сюда выехал наркомвоенмор, председатель РВС Л.Д. Троцкий. С запада и из центра России для защиты Казани экстренно двинулись курские, брянские, белорусские части, Московский полк, Особый, Мазовецкий и Латышский кавалерийские полки, отряды броневиков и аэропланов, бронепоезд «Свободная Россия», переправлялись настоящие военные корабли — миноносцы «Прыткий», «Прочный» и «Ретивый». Но Каппель упредил эту массу войск и по своей инициативе 6 августа стремительно атаковал Казань. Городские жители поддержали его восстанием.

Поздно вечером 6 августа после тяжелейшего боя (ознаменовавшегося в числе прочего изменой сербского батальона, перешедшего к Каппелю) командующий Восточным фронтом И.И. Вацетис с остатками рот латышских стрелков пешком покинул Казань. В руки белогвардейцев попала большая часть эвакуированного сюда российского золотого запаса — «слитки, монеты и ювелирные изделия на сумму свыше 600 млн рублей да ценных бумаг на 110 млн»[288]. «Трофеи не поддаются подсчету, захвачен золотой запас России в 650 миллионов»[289], — доложил верховному командованию по телеграфу Каппель. Он отдал приказ отправить ценности в Самару под особой охраной, в состав которой входили слушатели Академии Генштаба, — для передачи Комучу. Когда началось отступление, Каппель контролировал переправку сокровищ в Уфу, потом — в Омск, к Колчаку. Затем золотой запас попал в руки белочехов, и дальнейшая его судьба неизвестна.

Взятие Казани явилось наиболее значительной победой руководимого Каппелем отряда и частей Чехословацкого корпуса. Следует отметить, что столь успешную операцию Каппель провел при небольших потерях — его отряд лишился 25 человек. 7 августа 1918 года Казань была занята частями Народной армии Комуча и полком Чехословацкого корпуса. Красные отступили и смогли закрепиться в районе железнодорожного Романовского моста через Волгу. Пунктом сосредоточения их вооруженных сил (5-й армии и Волжской военной флотилии), военного и политического командования стала железнодорожная станция Свияжск, расположенная в 10–12 верстах от одноименного уездного города. К этому моменту в Волго-Уральском регионе сложилась критическая ситуация, многие города и территории попали в руки соединенных сил Народной армии и чехов.

Противостояние между Казанью и Свияжском приобрело особую остроту и значение для обеих сторон. Железная дорога, мост представляли собой стратегический рубеж — открывали белым возможность дальнейшего движения по Волге и на Москву. Свияжск находился в зоне контроля Красной армии, заходы белых в него были эпизодическими. Он оказался не только в ареале боевых действий, но и испытал военный террор. Красные расстреляли нескольких жителей, обвиненных в поддержке врага, настоятеля Успенского монастыря епископа Амвросия (Гудко), священника о. Константина Далматова; белые во время кратковременных захватов Свияжска также производили расстрелы. Часть населения покинула город.

Сразу после взятия Казани Каппель на собрании офицеров Генерального штаба настаивал на дальнейшем наступлении на Москву через Нижний Новгород, поскольку долговременная позиционная оборона в ситуации, сложившейся сразу после взятия Казани, не представлялась возможной. Но штаб, а также чехи, ссылаясь на отсутствие резервов для обороны Самары, Симбирска и Казани, категорически воспротивились плану полковника. Вместо наступления эсеры предпочли ограниченную оборону, что стало крупной стратегической ошибкой Комуча, ибо, несмотря на все призывы, приток добровольцев в Народную армию был слабым. Самара не дала дополнительных резервов, заявив, что Казань должна держаться своими силами. Решение эсеровского руководства «сначала закрепить завоеванное, а потом двигаться дальше» обернулось поражением. Каппелю же вместо похода на Москву уже через неделю после взятия Казани пришлось спешно возвращаться в Симбирск, где положение Народной армии резко осложнилось — на город наступали части 1-й армии Тухачевского.

Авантюрная «вспышка» под руководством Муравьева не только спровоцировала новый всплеск «красного террора» (следствие по муравьевскому делу и расправа с участниками восстания проводились со всей большевистской жестокостью), но и крайне негативно сказалась на ситуации в армии. Красноармейцам, получившим от Муравьева телеграммы о заключении мира с чехословаками и войне с Германией, сутки спустя пришло извещение об измене Муравьева, его расстреле и о необходимости немедленно продолжить борьбу с чехословаками. Солдаты не знали, кому верить. В среде красноармейцев Муравьев зарекомендовал себя удачливым военачальником, «отцом солдат», еще на Украине, в боях против Центральной рады. Войска охватила паника.

Тухачевский вынужден немедленно обратиться к наркому по военным делам Л.Д. Троцкому:

Срочно. Вне очереди. Военная. Лично.

Москва. Наркомвоен. Троцкому.

Ввиду крайне серьезного положения I армии, которая является в данное время единственной вполне боеспособной надежной группой, прошу самых точных, обширных сведений о создавшейся обстановке и планах на будущее. Армия после покушения бывшего главнокомандующего Муравьева, имевшего место в Симбирске… переживает серьезный момент… Необходимы срочные распоряжения и объяснения событий, намеренно скрываемых штабом главнокомандующего [речь идет о Муравьеве. — Ю.К.]… Это создает столь серьезные осложнения, которые без вашего срочного ответа неразрешимы.

Командарм–1 Тухачевский[290]

Троцкий прибыл в Свияжск, куда из Казани переместился штаб фронта. Вот как наркомвоенмор вспоминал об этом: «Из Москвы я выехал 7 августа, еще не зная, что накануне пала Казань. С этой грозной вестью я столкнулся в пути. Наспех сколоченные красные части снялись без боя и обнажили Казань. Одна часть штаба состояла из заговорщиков, другая оказалась застигнута врасплох или скрывалась поодиночке под пулями. Где главнокомандующий и другие руководители армии, никто не знал. Мой поезд остановился в Свияжске, ближайшей крупной станции перед Казанью. В течение месяца здесь решалась заново судьба революции. Для меня этот месяц был великой школой. Армия под Свияжском состояла из отрядов, отступивших из-под Симбирска и Казани или прибывших на помощь с разных сторон. Каждый отряд жил своей жизнью. Общей всем им была только склонность к отступлению. Слишком велик был перевес организации и опыта у противника. Отдельные белые роты, состоявшие сплошь из офицеров, совершали чудеса. Сама почва была заражена паникой. Свежие красные отряды, приезжавшие в бодром настроении, немедленно же захватывались инерцией отступления. В крестьянстве пополз слух, что Советам не жить. Священники и купцы подняли головы. Революционные элементы деревни попрятались. Все осыпалось, не за что было зацепиться, положение казалось непоправимым»[291].

«Судьба революции трепыхалась между Свияжском и Казанью. Отступать было некуда, кроме как в Волгу», — констатировал наркомвоенмор[292]. Создатель Красной армии Троцкий, мобилизуя массы, обходился без эвфемизмов: «Нельзя строить армию без репрессий. Нельзя вести массы людей на смерть, не имея в арсенале командования смертной казни. До тех пор, пока, гордые своей техникой, злые бесхвостые обезьяны, именуемые людьми, будут строить армии и воевать, командование будет ставить солдат между возможной смертью впереди и неизбежной смертью позади»[293]. Хоть и не избегал идеологической ретуши: «Но армии все же не создаются страхом. Царская армия распалась не из-за недостатка репрессий. Пытаясь спасти ее восстановлением смертной казни, Керенский только добил ее. На пепелище великой войны большевики создали новую армию. Кто хоть немножко понимает язык истории, для того эти факты не нуждаются в пояснениях. Сильнейшим цементом новой армии были идеи Октябрьской революции»[294].

Он заявил: «Если какая-нибудь часть отступит самовольно, первым будет расстрелян комиссар части, вторым — командир. Трусы, шкурники и предатели не уйдут от пули. За это я ручаюсь перед лицом всей Красной Армии»[295]. После столь убедительных мер дисциплина в армии установилась железная, пути к отступлению были отрезаны.

Кабинет Л.Д. Троцкого в Музее Гражданской войны в Свияжске. Фотограф Ю.З. Кантор.

[Архив Ю.З. Кантор]

О том, что значил для большевиков Свияжск, в чеканно-эпической манере написала «валькирия революции» Лариса Рейснер: «Вот что никогда и нигде не забудется: это чувство величайшей ответственности за удержание Свияжска, объединявшее его защитников, всех от члена Реввоенсовета и до последнего красноармейца. Все понимали положение так: еще шаг назад откроет “им” дорогу до Нижнего и путь на Москву, дальнейшее отступление — это начало конца, смертный приговор Республике Советов. Было ли это верно со стратегической точки зрения — я не знаю. Может быть, армия, откатившись еще дальше, собралась бы в такой же кулак на одной из бесчисленных точек, испещряющих карту, и оттуда понесла бы к победе свои знамена, — но морально это было правильно. И поскольку отступление от Волги означало тогда полное крушение, — постольку же возможность держаться, устоять, прислонившись спиной к мосту и отбиваясь на все стороны, — давала право на реальную надежду. Революционная этика в двух словах обрисовала сложное положение: отступление — это значит чехи в Нижнем и Москве. Свияжск и мост не сдаются — это значит обратное взятие Казани Красной армией»[296].

Свияжск устоял, и красные вернули себе Казань. А с ней — и шанс на собственную победу в Гражданской войне на Волге. Об этой драматической эпопее без прикрас и умолчаний честно и увлекательно рассказывает самый молодой историкокраеведческий музей России — созданный в 2016 году Музей Гражданской войны. Он расположен в «доме с колоннами», где находился штаб Красной армии и где останавливался и выступал с балкона Троцкий. Именно это здание, при решении вопроса о его музеефикации, было выделено для создания Музея Гражданской войны. В Свияжске сохранился и памятник, посвященный событиям 1918 года, с фрагментом кирпичной стены, у которой, по преданию, расстреляли красноармейцев.

Симбирская операция РККА началась 25 августа 1918 года. Интересны следующие свидетельства С.М. Измайлова: «Командарм 1-й армии тов. Тухачевский принял решение использовать те удобства, какие дают извилины Волги. Волга выше Симбирска делает большой, верст до 25, поворот под прямым углом на восток. Высадка десанта в глубине этого поворота у пристани Старая Майна сразу создавала угрозу глубокому тылу белых, наступавших на Симбирск. Тухачевский решил эти природные условия использовать для разгрома белых, развернув план десантных операций на Волге. Решено было, помимо десанта у Старой Майны, произвести десант у села Красный Яр, в 10–12 верстах ниже Симбирского моста, с тем чтобы обоими этими десантами зажать в тиски рвущегося на Симбирск противника. Операция требовала дополнительных сил. Тухачевский потребовал от штаба Восточного фронта срочной присылки волжской флотилии из Казани»[297]. В начале сентября 1-я армия начала наступление на Симбирск. Оно стало первой масштабной операцией, детально разработанной, подготовленной и выполненной Тухачевским. 7 сентября командармом 1-й армии «для обеспечения успеха наступления на левом фланге 5-му Курскому отдельному полку после выгрузки на станции Чуфарово было приказано погрузиться на грузовые автомобили и совершить обходной маневр через деревни Криуши, Холмогорскую, Теньково, Маклауши. В селе Алгаши оставить заслон, а главным силам двинуться на село Нагаткино, войти в связь с частями дивизии, действующими южнее, и к вечеру 10 сентября занять деревню Лаишевка. Совместно с 5-м Курским отдельным полком действовал кавалерийский дивизион тов. Боревича — 130 сабель, который после разгрузки на станции Чуфарово совершил марш, к вечеру 9 сентября прибыл в деревню Нагаткино и, войдя в связь с 5-м Курским отдельным полком, занял 10 сентября деревню Шумовка, прервал телеграфное сообщение Симбирск — Казань»[298]. Тухачевский впервые использовал не железнодорожный транспорт, а автомобили для быстрой переброски войск на фланг во взаимодействии с кавалерийским дивизионом, что позволило обеспечить внезапность удара в обход фланга в глубину обороны противника, отрезав пути отступления на Казань и прервав с ней телеграфное сообщение войск противника, обороняющих Симбирск. Несколько лет спустя сам командарм вспоминал: «Приказом по армии за № 7 начало наступления было назначено на утро 9 сентября, и взятие Симбирска было рассчитано на третий день наступления… В основу этих расчетов было положено: во-первых, превосходство наших сил, во-вторых, выгодность обхода при намеченном концентрическом движении и, в-третьих, быстрота движения и внезапность. На линии расположения противника наши части уже достигали полного взаимодействия, широко обходили расположение противника и тем предрешали быстрое его поражение. Все эти расчеты полностью оправдались на деле»[299]. Разумеется, не утомленные долгим пешим переходом части оказались более боеспособны. Н.И. Корицкий, бывший начальник штаба 1-й Красной армии, позже советский генерал-майор, вспоминая о событиях 1918 года, отмечал: «Первой крупной операцией, разработанной Михаилом Николаевичем, была операция по освобождению Симбирска. Это был его экзамен на зрелость военачальника… Положив в основу идею концентрического наступления и окружения Симбирской группировки противника, М.Н. Тухачевский впервые применил переброску пехотного полка на автомашинах во фланг противника. Это был прообраз применения мотопехоты»[300]. За одержанную победу на первом чрезвычайном заседании Симбирского губисполкома 15 сентября 1918 года Тухачевскому объявлена благодарность[301].

11 сентября 1918 года Тухачевский издал приказ, где, в частности, говорилось:

1. При взятии г. Симбирска мы можем встретиться с уличным боем. Такой вид боя требует стойких и дисциплинированных войск, с твердым начальником во главе.

2. Поэтому командиры всех полков обязаны принять меры, чтобы их полки не ворвались в город в беспорядке. […] 5. При входе в город командир полка выставляет сильную заставу с пулеметами… Это единственный способ — не допускать в город мародеров и грабителей[302].

Потом были взяты Мелекесс, Сызрань, Самара… Давая 15 октября 1918 года интервью корреспонденту РОСТА, Михаил Николаевич отмечал: «Когда в конце июня я стал командующим 1-й армией, она была в разложенном состоянии. Теперь это дисциплинированная армия, которая может делать какие угодно переходы и маневры. Я убежден, что при хорошем управлении, хороших штабах и хороших политических силах мы сможем создать большую армию, способную на великие подвиги»[303].

Большую часть времени Тухачевский проводил не в Симбирске, а в Инзе. С этого крупного железнодорожного узла удобнее было осуществлять руководство Симбирской, Инзенской и Пензенской дивизиями. К тому же оттуда недалеко и до его родной Пензенской губернии. Младшая сестра Ольга вспоминала: «…Начались наши поездки к Михаилу. Мама ездила к нему в Инзу. Вернувшись, она рассказала нам об опасности расстрела, которая нависла над ним в момент измены Муравьева. Гордилась мужеством сына, восхищалась уважением, каким он пользуется у своих товарищей по службе. Мы слушали мать с замиранием сердца. Ведь это же был наш родной Миша. Потом Михаил Николаевич вызывал к себе по очереди и нас — сестер»[304].

Муравьевское восстание спровоцировало и очередной всплеск недоверия к «золотопогонникам». Комиссары и многие солдаты стали подозревать в предательстве чуть ли не всех бывших царских офицеров — своих нынешних командиров. Естественно, не избежал подозрений и Тухачевский. Подозрения вылились в директиву Реввоенсовета Восточного фронта о его аресте. К счастью, этому воспротивились Варейкис и Куйбышев[305].

Музей Гражданской войны в Свияжске расположен в доме, где в 1918 г. находился Штаб фронта. Фотограф Ю.З. Кантор.

[Архив Ю.З. Кантор]

По предложению Троцкого в Красной армии начали освобождать арестованных белогвардейских офицеров, согласных служить Советам, — в обмен на подписку, что их семьи станут заложниками в случае их измены. Тухачевский действовал в том же духе — он издал приказ по 1-й армии, запрещавший насилие и репрессии по отношению к перебежчикам и пленным:

Приказ Реввоенсовета I армии Восточного фронта о запрещении расстрела перебежчиков из насильственно мобилизованных в белую армию рабочих и крестьян

24 августа 1918 г.

У меня имеются сведения о том, что наблюдались случаи расстрела перебежчиков из насильственно мобилизованных частей неприятеля.

Социалистическая революционная армия беспощадно сметает с лица земли контрреволюционеров, белогвардейцев, продавшихся буржуазии офицеров и т. д., но она должна щадить рабочих и крестьян, насильно втянутых в преступную авантюру.

Настоящим приказываю под личную ответственность командиров и политических комиссаров при них: никаких насилий и распоряжений над перебежчиками и пленными из мобилизованных белогвардейцами крестьян и рабочих не чинить, а доставлять в штаб дивизии. Политические комиссары сумеют расправиться с явными врагами революции и сохранить жизнь тем рабочим и крестьянам, которые, будучи мобилизованы чехословаками, не захотели идти против своих братьев-красноармейцев.

Командующий I армией Тухачевский. Военно-политический комиссар I армии Куйбышев[306]

Тухачевский из насущного рационализма мобилизовал в свою армию и захваченных в плен белых солдат и офицеров. Тогда же, по инициативе Троцкого, были введены заградительные отряды. В Свияжске осуществлена и первая в Красной армии децимация — расстрел каждого десятого. (Заметим, что децимации к тому моменту уже практиковались и в белой армии.)

Тухачевскому было чем гордиться: помимо общего успеха его армия продемонстрировала редкостную пунктуальность — уходя в наступление, командарм телеграфировал командованию фронтом: «К утру город будет взят». Впрочем, победу еще следовало закрепить. И 13 сентября 1-ю армию начали активно теснить белые. Командарм решил предпринять «психическую атаку», констатировав то ли для самого себя, то ли для подчиненных: «В таких условиях приходится действовать смело». Он форсировал Волгу на глазах противника, по мосту, находившемуся под непрерывным пулеметным и артиллерийским огнем белых. Убитых не считают — для красивой и убедительной победы людской массы не жалко. На войне как на войне…

Командарм рассчитывал этой атакой сломить дух противника и воодушевить красные войска. «В первую голову был пропущен паровоз без машиниста, на полных парах, с открытым регулятором для испытания пути и разрушения бронепоезда противника, если бы таковой встретился, за этим паровозом двигался броневой поезд… За бронепоездом двигалась вторая бригада Симбирской дивизии… В голове шел второй Симбирский полк. Артиллерийской подготовкой руководил инспектор артиллерии тов. Гардер. Переправой руководил тов. Энгельгардт. Артиллерия пристрелялась еще днем и с начала наступления наших войск переносила постепенно огонь на тылы противника. Бешено несущийся паровоз и убийственный артиллерийский огонь сразу же произвели на белых сильное моральное впечатление. За паровозом выступил бронепоезд, и завязалась перестрелка»[307].

Упомянутый Тухачевским в процитированном отрывке «тов. Энгельгардт» позже перешел в стан белых. Уже осенью 1918 года бывший капитан лейб-гвардии Семеновского полка Б.В. Энгельгардт, близкий приятель-однополчанин и земляк командарма, информировал генерала Деникина о настроениях командования 1-й Революционной армии. Н.И. Корицкий, в свою очередь, вспоминал:

«Перед самым началом этой (Сызрано-Самарской) операции Тухачевский представил мне в своем салон-вагоне человека средних лет, небритого, в каком-то поношенном френче, небрежно развалившегося в кожаном кресле.

— Энгельгардт.

…Энгельгардт прибыл с предписанием Всеросглавштаба.

Свои клятвенные заверения честно служить Советской власти Энгельгардт подкреплял ссылкой на былые дружеские связи с командармом:

— Неужели, Миша, ты думаешь, что я могу быть подлецом и подвести тебя?!

И, однако же, подвел, оказался истинным подлецом. Во время Сызрано-Самарской операции Михаил Николаевич объединил в руках Энгельгардта командование Пензенской и Вольской дивизиями, а также двумя полками Самарской. Энгельгардт выехал в Кузнецк. В ходе операции он часто терял связь со штабом, его донесения противоречили донесениям из частей, и в конце концов мы вынуждены были связаться напрямую со штабами дивизий и осуществлять руководство ими, минуя Энгельгардта. А когда закончилась операция и штаб перебазировался в Сызрань, Энгельгардт незаметно исчез и объявился потом у Деникина»[308].

Сам он, арестованный в 1940 году в Таллине, так рассказывал об этом: «По прибытии в штаб белой армии я составил подробный отчет о своей деятельности в Москве и Петрограде, а также о штабе армии Тухачевского. Кроме того, я передал в штаб взятые с собой из штаба Красной Армии бланки с печатями и топографические карты»[309]. Собственно, и к красным Энгельгардт пришел, «желая уяснить обстановку и что из себя представляет Красная армия»[310].

Собственноручные показания Б.В. Энгельгардта. 21 ноября 1940.

[Архив УФСБ по СПб и ЛО]

Справка о неприведении в исполнение приговора в отношении Б.В. Энгельгардта. 27 февраля 1942.

[Архив УФСБ по СПб и ЛО]

30 августа 1918 года в редакциях московских и петроградских газет царила нервная обстановка. Утром в вестибюле Комиссариата внутренних дел Петроградской трудовой коммуны на Дворцовой набережной был застрелен председатель Петроградской ЧК М.С. Урицкий. Номера срочно переверстывались, из передовиц убирали заранее подготовленные тексты. А в 22.40, когда многие газеты уже ушли в печать, поступила радиограмма председателя ЦИК Я.М. Свердлова о выстрелах на заводе Михельсона: неизвестная стреляла в Ленина… «Вечерняя заря», выпускаемая самарской организацией меньшевиков, в последнем августовском номере 1918 года успела дать молнию: «Перехваченное только что в Самаре радио гласит, что на Ленина совершено покушение, он ранен двумя пулями»[311]. (Впоследствии было уточнено, что тремя.)

2 сентября 1918 года в Москве прошло заседание ЦИК. Впоследствии многие газеты опубликовали речь председателя Реввоенсовета Республики, народного комиссара по военным и морским делам Л.Д. Троцкого, в которой он ясно обозначил приоритеты: «…наряду с фронтами, которые у нас имеются, у нас создался еще один фронт — в грудной клетке Владимира Ильича, где сейчас жизнь борется со смертью и где, как мы надеемся, борьба будет закончена победой жизни. На наших военных фронтах победа чередуется с поражениями; есть много опасностей, но все товарищи, несомненно, признают, что этот фронт — кремлевский фронт — сейчас является самым тревожным»[312]. Речь Троцкого на заседании встретили овациями.

В городах вовсю шли стихийные митинги. Председатели местных Советов и рабочих комитетов успокаивали граждан как могли: Ильич будет жить. Эта новость, согласно публикациям[313], вызывала у трудящихся неизменную радость.

Высшие политические деятели старались смягчить сухие медицинские сводки. Например, 6 сентября по газетам разошлось сообщение тогдашнего управляющего делами Совета народных комиссаров В.Д. Бонч-Бруевича: «Самочувствие прекрасное. Сегодня утром Владимир Ильич попросил: “Давайте костюм, хочу вставать”»[314]. Также 6 сентября газеты пишут о Ленине: «Первый раз поднялся с постели. Воспользовавшись отсутствием врачей, он попросил дежурного санитара помочь ему встать. Владимир Ильич встал и прошелся по коридору. Температура от этого поднялась, но Владимир Ильич чувствует себя победителем»[315].

Заняв Симбирск, Тухачевский отослал Ленину телеграмму, занесенную в скрижали партийной истории: «Дорогой Владимир Ильич! Взятие вашего родного города — это ответ на одну вашу рану, за вторую будет Самара»[316]. И получил от Ленина не менее пафосный ответ: «Взятие Симбирска — моего родного города — есть самая целебная, самая лучшая повязка на мои раны. Я чувствую небывалый прилив бодрости и сил. Поздравляю красноармейцев с победой и от имени всех трудящихся благодарю за все их жертвы»[317].

Падение Симбирска имело важные стратегические результаты. Оно означало, что противник оттеснен с рубежа Средней Волги. «Уже 13 сентября противник очистил Вольск. В дальнейшем 1 красная армия перенесла центр тяжести приложения своих усилий на Самарское направление. В войсках противника… началось сильное разложение, ее части быстро очищали фронт»[318]. Впереди у армии Тухачевского — Самара.

14 сентября 1918 года главнокомандующий Восточным фронтом Вацетис телеграфирует командармам 1-й и 4-й армий:

«Ввиду взятия нашими войсками Симбирска и направления активных действий на Сызрань и Самару все части, действующие на правом и левом берегах Волги против Хвалынска, а также всю флотилию, действующую в этом районе, подчиняю командарму I Тухачевскому, под руководством которого приказываю в ближайшие дни взять Хвалынск и энергично двигаться далее на Сызрань. Командарму IV приказываю немедленно выделить достаточное количество войск для действия против Хвалынска и Сызрани по левому берегу Волги и передать их в распоряжение командарма первой, а остальными войсками организовать решительное наступление на Самару. Прошу помнить, что враг потрясен нашим могучим ударом и только быстрые и согласованные действия всех частей дадут нам окончательную победу. Надеюсь, что оба командарма найдут общий язык и в ближайшие же дни наша страна услышит о новых блестящих победах этих двух доблестных армий»[319].

Командующие двух армий нашли общий язык: 17 сентября Хвалынск был освобожден.

26 сентября войска 1-й и 4-й армий получили новый боевой приказ, где говорилось о необходимости перейти к скорейшему овладению Сызранью общими силами двух армий, а затем всеми соединенными силами тех же армий атаковать Самару. 3 октября части 1-й армии вступили в Сызрань. 8 октября красные войска заняли Самару.

Последние дни пребывания Тухачевского в 1-й армии Восточного фронта омрачились конфликтом с ее комиссарами. Он, как и подавляющее большинство военспецов, не слишком жаловал комиссаров, считая, что в армии недопустимо двуначалие. Командующий полагал, что члены Реввоенсовета не должны вмешиваться в конкретные стратегические решения и в повседневную жизнь боевых и тыловых частей. А при наличии командира-коммуниста армии не нужен укрепляющий ее комиссар-большевик. Комиссары, разумеется, придерживались противоположной точки зрения, борясь за умы и штыки.

Уже имея на руках предписание вступить в должность помощника командующего Южным фронтом, в конце декабря 1918 года Тухачевский добился отзыва из армии комиссара С.П. Медведева. На сторону комиссара немедленно встали политработники, направившие командованию череду рапортов-доносов. В них говорилось о том, что Тухачевский ездит «в салон-вагоне с женой и многочисленной прислугой», что «с развитием армии сильно разбухает штаб и все ее управление, но по количеству, а не по качеству». Комиссары информировали ВЦИК: «Из высших должностных лиц вокруг командарма образовалась китайская стена, отгородившая его от контроля и влияния политических командиров». Командарм–1, телеграфировал в Реввоенсовет Республики комиссар 1-й армии О.Ю. Калнин, не может мириться с тем, что к нему на равных приставлены политкомы. Калнин же не мог мириться с комиссарским «неравноправием», рассматривая вышеупомянутый шаг Тухачевского как дискредитацию власти политкомов и попытку установить единоличное управление армией. Калнин даже намеревался арестовать командарма, но «из Москвы пришла телеграмма, охладившая его»[320].

Кстати, о салон-вагоне командарма, так возмутившем комиссара. Вагон командующего принадлежал до революции какому-то крупному железнодорожному чиновнику: соответствующие интерьеры, письменный стол, кресла красного дерева, кожаный диван и круглый чайный столик. На письменном столе, как вспоминал Н.И. Корицкий, рядом с картами и планами лежали «Походы Густава-Адольфа», «Прикладная тактика» Безрукова, «Стратегия» Михневича и раскрытый на истории Пугачевского бунта томик Пушкина.

На Южный фронт Тухачевский прибыл в начале января 1919 года. Короткое время оставался помощником командующего фронтом В.М. Гиттиса, затем возглавил 8-ю армию. Ему предстояло закончить разгром атамана Краснова, уже отступавшего после знаменитой неудачи под Царицыном. Казачьи полки, поверив большевистским обещаниям, что Советы их трогать не будут, расходились по домам. Однако занимавшие территорию Донской области войска Красной армии и отряды ЧК немедленно начали выполнять санкционированную Лениным 24 января 1919 года жесточайшую директиву о расказачивании. Этот бесчеловечный документ предусматривал физическое истребление всего казачьего сословия. Троцкий писал о казаках: «Это своего рода зоологическая среда, и не более того. Стомиллионный русский пролетариат даже с точки зрения нравственности не имеет здесь права на какое-то великодушие. Очистительное пламя должно пройти по всему Дону и на всех них навести страх и почти религиозный ужас. Старое казачество должно быть сожжено в пламени социальной революции… Пусть последние их остатки, словно евангельские свиньи, будут сброшены в Черное море…»[321]

Член Реввоенсовета 8-й армии И.Э. Якир в развитие ленинской директивы издал приказ, предусматривающий расстрел на месте всех имеющих оружие, — большевики знали, что практически каждый казак вооружен. Тухачевский, как и в бытность свою на Восточном фронте, смягчил репрессивные меры, мотивируя это прагматическими соображениями. Осложняющие и без того непростую ситуацию массовые восстания казаков, с детства умеющих воевать и протестующих против легализованных коммунистических грабежей, победоносной Красной армии были не нужны. В частности, Тухачевский своею властью разрешил не конфисковывать у казаков лошадей и повозки, уменьшил объем хлебных реквизиций и — главное — ограничил расстрелы. Чем немедленно заслужил от вышестоящего командования упрек в «мягкотелости». Естественно, власти Тухачевского как командующего армией для существенного изменения большевистской политики на Дону недоставало.

До прихода большевиков казаки обращались с населением, тем более с той его частью, которая не признала их власти, не менее жестоко. «Все плохо, а хуже нет казацкой плети. Она никого не щадит — ни старого, ни малого. Казаки не дали нам никакого продовольствия, а отнимали одежду, мало того, что грабили, но приходилось самому отнести, без одной копейки (оплаты), если не отнесешь, то к полевому суду. Много расстреляно мирных жителей, не только мужчин, но и женщин, а также ребятишек. Отрезали ноги, руки, выкалывали глаза»[322].

8-я армия Тухачевского наступала вдоль Дона, части Краснова уже оказывали лишь слабое сопротивление. Казаки тысячами сдавались в плен. С конца января 1919 года в Донецкий бассейн прорвались войска деникинской Добровольческой армии, и победоносное шествие красных по Южному фронту несколько замедлилось. В середине февраля Краснов ушел в отставку, и атаманом стал деникинец генерал А.П. Богаевский — приток частей Добровольческой армии на Дон резко возрос. (Год спустя Тухачевский, уже командующий Кавказским фронтом, вновь столкнулся с армией Деникина — и одержал красивую победу под Новороссийском, после чего эта армия фактически перестала существовать.) Гиттис направил 8-ю армию на юго-восток вглубь Донской области. Но командарм, не подчинившись приказу, повернул войска на Ростов — чтобы по кратчайшему пути, через Донбасс, нанести удар по добровольческим дивизиям. Он небезосновательно полагал, что пролетарское шахтерское население угольного бассейна больше сочувствует Красной армии, чем казаки, и оказался прав.

Тухачевский снова пошел на субординационный конфликт. Как, впрочем, и сам Гиттис, до того нарушивший директиву главкома Вацетиса, приказавшего перегруппировать силы в направлении Донбасса. Его армия к марту смогла оттеснить добровольческие войска к Ростову. Но тем временем начался ледоход, и дальнейшее наступление оказалось невозможным. Кроме того, больших усилий красных потребовало подавление крупного казачьего восстания на Верхнем Дону. Таким образом, к концу марта 1919 года полностью занять Область Войска Донского и Донбасс большевикам не удалось. Возмущенный неудачей и считая комфронта Гиттиса главным ее виновником, Тухачевский апеллировал к главкому Вацетису. И нашел понимание: снова получил назначение на Восточный фронт, где опять сложилась критическая обстановка.

Центр Восточного фронта к апрелю 1919 года был прорван. Требовалось срочно переломить ситуацию. Командующий Восточным фронтом С.С. Каменев сделал основную ставку на 5-ю армию во главе с Тухачевским. 5-я армия находилась во временном подчинении у командующего войсками Южной группы М.В. Фрунзе. (Знакомство Тухачевского с Фрунзе в дальнейшем переросло в дружбу.)

О том, насколько шатким было положение красных войск на Восточном фронте и насколько динамично развивалась ситуация, можно судить не только по сохранившимся сводкам перемещений военных частей с обеих сторон, но и по переговорам командного состава. В Самарском областном государственном архиве социально-политической истории хранятся расшифровки переговоров по прямому проводу командующего Южной группой М.В. Фрунзе с командующим 5-й армией М.Н. Тухачевским:

«Фрунзе. Самое большое, что от нас сейчас требуется, это прикрытие со стороны Оренбурга и Стерлитамака нашей намечающейся операции. Общего плана фронта в его деталях не знаю, подкрепление нам обещано в виде одной дивизии из вновь формирующихся. Район сосредоточения для нее наметил Симбирск, с тем чтобы потом бросить ее на Бугульму… В случае благополучного исхода для нас… вы должны будете перебраться на Бугульминку.

Тухачевский. Мне кажется, что фронт или Республика слишком мало делают подготовки на случай плохого исхода нашей операции… Операцию проведу с крайним напряжением и надеюсь на успех, только считаю, что вряд ли этот успех превратится в общее поражение противника, если на Восточный фронт не ассигнуют большего числа войск.

Фрунзе. Буду указывать Востфронту на необходимость сосредоточения дальнейших резервов. Только что сегодня просил товарища Каменева о скорейшей помощи»[323].

Днем позже Тухачевский и Фрунзе вновь «сверяют часы» перед готовящимся наступлением Южной группы:

«Тухачевский. Силы 5-й армии сейчас не более шести тысяч. На Бугульминском и Бугурусланском это бы ничего, но главная беда, что 26-я дивизия разбита и потеряла всякую устойчивость. После больших усилий удалось добиться установления связи, более-менее планомерного отхода. Все же время от времени часть обращается в бегство даже от коротких нажимов белых… Не думаю, чтобы удалось удержать Бугуруслан, но благодаря половодью и массой параллельных рек между Самарой, Златоустовской и Бугульминской железной дорогой я смогу подтянуть… кое-что из центра армии, если, кроме того, вы дадите мне две-три тысячи штыков, то решительным контрударом смогу выиграть назад Бугуруслан. Полагаю, что моих сил на это не хватит, но если ничего не дадите, то проделаю контрудар с тем, что есть»[324].

Рвущийся в наступление, но осознающий шаткость положения собственной армии, Тухачевский более чем настойчив, он почти требует подкрепления. И добивается своего. Фрунзе обещает в течение семи дней прислать 5-й армии запрашиваемые штыки.

За пять дней до решающего наступления Южной группы, 23 апреля 1919 года, командование вынуждено усмирять комдива Чапаева, получившего приказ выехать в 5-ю армию. Чапаев, недолюбливавший «мальчишку командарма» Тухачевского, приказ проигнорировал. Заместитель командующего Южной группой Новицкий пытался вразумить Чапая. Еще один документ:

«Чапаев. Мое положение слишком затруднительно, сколько я ни стараюсь, дело не выходит… Разрешите приехать на объяснения в Самару, а так я работать не могу. Люди воюют, а я буду кататься от одной армии к другой.

Новицкий. По условиям чрезвычайно сложной боевой обстановки пришлось помимо желания передать две бригады вашей дивизии в 5-ю армию… Для выполнения такой боевой задачи и для объединения действий ваших двух бригад в составе 5-й армии нет и соответствующего командного аппарата, и естественно было объединить командование этими бригадами в Вашем лице как начальника дивизии, долженствующего находиться там, где находится большая часть подчиненных Вам частей, то есть в данном случае в 5-й армии. Приезд Ваш в 5-ю армию после переговоров с командармом–5 решен окончательно, и вчера послано Вам приказание… немедленно выехать на фронт 5-й армии, заехав предварительно на станцию Кротовка к командарму Тухачевскому за получением указаний. Время не терпит ни одной минуты проволоки, и тов. Фрунзе, узнав, что Вы до сего времени, то есть спустя более суток после отдания приказа, все еще не выехали, будет, вероятно, очень огорчен… Тов. Чапаев, от имени командующего группой я взываю к Вашему чувству долга и удивляюсь, что Вы, будучи военным человеком до мозга костей, считаете возможным после получения боевого приказа не только обсуждать этот приказ, критиковать его, но и складывать с себя обязанности… Думаю, что Вы измените свое решение, возьмете свои слова назад и не заставите меня докладывать столь неприятные вещи тов. Фрунзе, который, повторяю, Вашу командировку в 5-ю армию обсуждал со всех сторон»[325].

В конце апреля Южная группа Восточного фронта перешла в наступление против белой Западной армии. 5-я армия атаковала противника в направлении Бугуруслан — Бугульма. Западная армия генерала Ханжина, еще в марте, до приезда Тухачевского на Восточный фронт, успешно атаковавшая 5-ю Красную армию, была остановлена на Волге.

Генерал С.Н. Войцеховский, принявший командование ударной, наступавшей к Волге группировкой, начал пятиться от Самары и разворачиваться, чтобы нанести прорвавшимся красным фланговый контрудар. В то же время Тухачевский, которому подчинялись все вошедшие в прорыв части, загорелся идеей окружить дивизии Войцеховского и поворачивал для этого свои войска. Но Войцеховского на старом месте уже не было, он сам пытался обойти Тухачевского. Массы войск кружили наугад, нацеливаясь на слабые места друг друга. Победа осталась за Тухачевским. Опрокинув и Волжский корпус Каппеля, красные под руководством Тухачевского в середине мая заняли Бугульму, перерезав последние пути сообщения Западной армии белых. Войска Ханжина, хоть и избежавшие окружения, понесли тяжелейшие потери. Среди них началась паника. Мобилизованные каппелевцами сибирские крестьяне сотнями сдавались красным.

Телеграмма Реввоенсовета 5-й армии:

Кротовка. 9 мая.

V армия на своих плечах вынесла все удары полчищ Колчака и теперь, оправившись, разбила их и безостановочно гонит, стремясь уничтожить их поголовно.

Единственным препятствием к этому является недостаток в средствах связи как технических, так и в конных ординарцах. Чтобы иметь возможность не только защитить Волгу, но и перенести боевой фронт за Урал, ревсовет V армии обращается к красной Самаре с просьбой поддержать V армию в решительный момент и выслать ей 70 велосипедов, реквизировав их в городе.

Реввоенсовет V уверен, что красная Самара поддержит армию и даст ей победу. Ответ ожидаем срочно.

Реввоенсовет V Тухачевский, Смирнов.

На телеграмме — резолюция Н.М. Шверника, тогдашнего председателя горисполкома:

Поручить отд[елу] упр[авления] через нач[альника] район[ной] городской милиции срочно принять на учет и реквизировать все велосипеды, выдав владельцам квитанции, и отправить таковые в Ревсовет V 10 мая.

Н. Шверник[326].

В этой переписке — трагикомичный синтез и революционной патетики, и революционной же повседневности: в царство светлого будущего на велосипедах — сюжет для Гашека. Тем более что сам он в это время уже на стороне большевиков, уйдя от земляков-«белочехов», агитирует за советскую власть. В Самарском областном государственном архиве сохранился его автограф:

«Чешский военный отдел для формирования чешско-словацких отрядов при Красной армии. Самара.

Требование

Прошу отпустить аванс в сумме 3500 рублей для нужд чешского военного отдела для формирования чешско-словацких отрядов. Член военного отдела Ярослав Гашек»[327].

Тем временем в командовании советского Восточного фронта произошли перемены. Вместо бывшего царского полковника С.С. Каменева командующим был назначен бывший царский генерал А.А. Самойло, откомандированный на Восточный фронт вследствие интриг в московских верхах. Каменева же назначили на должность главкома Вооруженных сил вместо Вацетиса, арестованного по не подтвердившемуся впоследствии обвинению. (Тогда Вацетису повезло, его сняли с должности, но оставили на свободе и разрешили работать в Реввоенсовете Республики до конца Гражданской войны.)

Сам Самойло в мемуарах признавался, что считал новое назначение нелепым: он совсем не знал ситуации в войсках Восточного фронта. За короткое время командования Самойло — с 11 по 19 мая 1919 года — 5-я армия Тухачевского получила целый ряд взаимоисключающих указаний.

«11 мая Самойло предусматривал нацеливание ее прямо на север для действий по тылам группы противника, ведущей борьбу за рубеж р. Вятки, затем 14 мая сворачивает ее на Белебей, 17 мая вновь ворочает прямо на север, а 19 мая уклоняет на северо-восток. Такие методы управления вызвали горячий протест ее командующего М.Н. Тухачевского. Вместе с тем в том назначении, которое Самойло давал 5-й армии, можно усмотреть отказ его от самостоятельной операции Северной группой армий, которую Каменев мыслил осуществить ударом 2-й армии в направлении Сарапуль — Воткинск и ударом 3-й армии в охват правого фланга противника», — писали Н.Е. Какурин и И.И. Вацетис в книге «Гражданская война, 1918–1921»[328].

«Горячий протест» Тухачевского вылился в телеграмму, констатирующую, что отмены приказов измотали дивизию, части совершенно перепутались, связь нарушилась. В заключение 26-летний «поручик-командарм» саркастически требовал от генерала-командвоста помнить о наличии статьи 19 Полевого устава: «Прежде чем отдать приказ — подумайте».

В ответ на возмущенную эскападу Тухачевского Самойло подал рапорт главкому. «Положение усложнилось резким конфликтом между мной и командующим 5-й армией Тухачевским из-за неправильных его донесений о действиях своих дивизий… — вспоминал он позже. — На мое обжалование главкому [С.С. Каменеву. — Ю.К.] я получил разрешение отстранить командарма–5 от командования армией. Однако осуществить это разрешение я, конечно, не счел возможным по условиям оперативной обстановки, в силу тех же соображений, по которым я сам отказывался от назначения на Восточный фронт. Наши общие разногласия дошли до Ленина и заставили центр пересмотреть все положение»[329].

Затем была победоносная Златоустовская операция, проложившая Красной армии дорогу через Уральский хребет. В советских учебниках по военному искусству ее принято называть образцовой: от Златоуста, занятого войсками Тухачевского 13 июля 1919 года, открывался путь в Западную Сибирь. Белые были деморализованы. При отходе их из Челябинска там вспыхнуло восстание рабочих, которое сильно помогло уже уставшим частям 5-й армии. Тухачевский пополнил свою армию не только за счет местного пролетариата, но и за счет каппелевских солдат, отказавшихся идти в наступление. Челябинская операция закончилась катастрофой для белых. Не считая раненых и убитых, они потеряли 15 000 человек пленными. Кроме того, 5-я армия захватила около 4 тысяч груженых вагонов и 100 паровозов.

Слава и вместе с ней популярность Тухачевского начали особенно быстро и широко распространяться в ходе успешных боевых действий 5-й армии, воевавшей под его командованием на Восточном фронте против войск адмирала Колчака. Не только «красная», что вполне естественно, но и «белая» сторона тогда признали полководческий талант Тухачевского в этой боевой операции и пришли к выводу, что «Урал был потерян Белой армией, и в этом отношении цель красных была достигнута»[330] и что «результатом [операции] было — занятие г. Златоуста, огромные трофеи, выход в Сибирские равнины и переход всего Урала в… руки» большевиков[331]. Под Златоустом и Челябинском 5-я армия Тухачевского нанесла войскам адмирала Колчака настолько тяжкие поражения, что воспользоваться неудачей советского военачальника на р. Тобол и развить свой наступательный успех белые оказались уже не в состоянии. Поэтому в октябре 1919 года наступление Тухачевского возобновилось и завершилось блестящей и очень быстрой Омской операцией — одной из самых знаковых и фатальных в истории Гражданской войны[332].

Победа красных, помимо практических, имела не менее значительные моральные последствия. Это признавали и отнюдь не апологетически настроенные по отношению к Советам западные военные историки — современники тех событий: «Фронты огромного протяжения занимались войсками, находившимися в состоянии полного разложения. Население в тылу этих войск было готово к немедленному восстанию. Бои имели место чрезвычайно редко. Чаще всего дело сводилось к партизанским стычкам. Вместо применения оружия обе стороны прибегали к братанию»[333].

Вперед, на защиту Урала! Плакат. Худ. А. Апсит. 1919.

[ГИАОО]

7 августа 1919 года за взятие Челябинска командующего 5-й армией наградили орденом Красного Знамени[334]. В приказе Реввоенсовета маневры армии, задуманные и выполненные Тухачевским, названы «смелыми, полными риска», а успех, достигнутый ею, расценен как результат «талантливо созданного тов. Тухачевским плана операции, твердо проведенного им в жизнь». Реввоенсовет Восточного фронта не менее пафосно поздравил 5-ю армию и с годовщиной ее боевой жизни: «Революционный Военный совет фронта уверен, что красные орлы 5-й армии под руководством героя-командарма тов. Тухачевского покроют свое оружие новой славой и вернут Трудовую Сибирь Рабоче-Крестьянской России. Командующий армиями Восточного фронта М. Фрунзе»[335]. Белые армии откатывались в Западную Сибирь, армии красных стремились ею овладеть.

Тотальный террор и повсеместные поиски внутреннего врага, разумеется, не могли не коснуться и победоносной 5-й армии. Для ВЧК и Особого отдела Восточного фронта, занимавшихся раскрытием всевозможных «шпионских организаций» и поиском «белоподкладочников» — сочувствующих антибольшевистским силам, — исключений из общего правила быть не могло. Тем более что в военной неразберихе, при перманентной смене власти население действительно металось от одного враждующего лагеря к другому. Уже тогда получившая с санкции высшего руководства страны неограниченную и бесконтрольную власть ВЧК демонстрировала полное пренебрежение любыми юридическими нормами, руководствуясь лишь «революционной целесообразностью».

Тухачевский направил свою армию на Омск. Адмирал Колчак, блестящий ученый-полярник и опытный военачальник, уже год как объявлен Верховным правителем России.

Эту должность Колчак считал «своим крестом, который нес во имя России». Однако и он, в постсоветской исторической литературе в основном изображаемый как исключительный гуманист, прошел по проторенному и красными, и белыми пути террора. Значительная часть местного населения Сибири ненавидела Колчака больше, чем большевики. Здесь не знали крепостного права, крестьянство было по среднероссийским меркам зажиточным. А «верховный правитель» требовал от своих исполнителей «самых жестоких мер» не только против повстанцев, но и «сочувствующего» им населения. Массовые репрессии — сожжение целых деревень, захват заложников, поборы и грабежи — вконец ожесточили крестьянство. Крестьянские партизанские отряды объединились в «крестьянскую» армию.

Адмирал А.В. Колчак.

[ЦА ФСБ РФ]

Белые и красные действовали одними и теми же методами. Слабый приток добровольцев в белые войска вынудил власти прибегнуть к мобилизациям. Это позволило к весне 1919 года с большим трудом сформировать в Сибири 300-тысячную Белую армию, но одновременно вызвало острое недовольство населения, не желавшего участвовать в Гражданской войне. «Год тому назад население видело в нас избавителей от тяжкого комиссарского плена, а ныне оно нас ненавидит так же, как ненавидело комиссаров, если не больше; и, что еще хуже ненависти, оно нам уже не верит, от нас не ждет ничего доброго… Мальчики думают, что если они убили и замучили несколько сотен и тысяч большевиков и замордовали некоторое количество комиссаров, то сделали этим великое дело, нанесли большевизму решительный удар и приблизили восстановление старого порядка вещей… Мальчики не понимают, что если они без разбора и удержа насильничают, порют, грабят, мучают и убивают, то этим они насаждают такую ненависть к представляемой ими власти, что большевики могут только радоваться наличию столь старательных, ценных и благодетельных для них сотрудников», — писал барон А.П. Будберг, колчаковский военный министр[336].

Обыденность убийства в Гражданской войне описана многими историками, но лишь единицы сделали это по горячим следам, осознав гибельность «обесчеловечивания». Это смог сделать Роман Гуль, категорически и навсегда не признавший красных и быстро понявший тупиковость белого пути. В описанных им эпизодах российской Гражданской войны, участником которой был он сам, явное неприятие военной повседневности самосудов: «…ведут человек 50–60 пестро одетых людей, многие в защитном, без шапок, без поясов, головы и руки у всех опущены. Пленные… я понял: расстрел вот этих 50–60 человек с опущенными головами и руками… Сухой треск выстрелов, крики, стоны… Люди падали друг на друга, а шагов с десяти, плотно вжавшись в винтовку и расставив ноги, по ним стреляли… Смолкли выстрелы. Некоторые расстреливавшие отходили. Некоторые добивали прикладами и штыками еще живых… Вот она, подлинная гражданская война… Около меня — кадровый офицер… “Ну, если так будем, на нас все встанут”, — тихо бормочет он»[337]. Именно невозможность существования в системе «террора среды» заставила Гуля, служившего в «рядовых», покинуть ряды Белой армии. Командарм Тухачевский в Гражданскую видел смерть в основном в сводках потерь с обеих сторон. Эта статистика для него — неизбежное обрамление успеха…

18 ноября 1918 года жители Омска увидели расклеенные по всему городу листовки — «Обращение к населению России», сообщавшее о свержении Всероссийского временного правительства (Директории) и о том, что верховным правителем с «диктаторскими полномочиями» стал Александр Колчак. Во время Гражданской войны в Сибири действовало несколько «белых» правительств. Крупнейшее из них, омское, длительное время вело переговоры с самарским Комучем. Их цель — объединение. В результате в сентябре 1918 года в Уфе сформировалось Всероссийское временное правительство — Директория. В связи с наступлением Красной армии месяц спустя Директория переехала в Омск. Однако в результате переворота 17–18 ноября 1918 года, организованного недовольными «разгулом либерализма» политиками и военными, Директория была свергнута, а Колчак провозглашен верховным правителем России с неограниченными — диктаторскими — полномочиями. Победившим в перевороте борцам с «мягкотелыми либералами-провокаторами» казалось, что они смогли направить историю в нужное им русло. В этих иллюзиях они пребывали около года — пока их самих не свергли еще более жесткие и убежденные сторонники «диктаторских мер» — большевики.

Центр изучения истории Гражданской войны в Сибири (дом купца К.А. Батюшкова), где в 1919 г. размещалась резиденция А.В. Колчака. Омск. Фотограф Е.А. Степанова.

[Архив Е.А. Степановой]

Колчак возглавил правительство, которое функционировало более года на обширной территории России, захватило половину золотого запаса страны и создало реальную угрозу власти большевиков. Верховному правителю России присягнули другие белые силы (хотя далеко не все они эту присягу выполнили — движение осталось раздробленным). Разогнав остатки Учредительного собрания и проэсеровскую Директорию, Колчак лишил белое движение «демократических гирь», чем разрушил антибольшевистскую коалицию. В ответ эсеры повернули оружие против него, предпочтя сблизиться с большевиками и меньшевиками. Сделав ставку на военную диктатуру, Колчак и все белое движение обрекли себя на поражение.

Программа верховного правителя предусматривала: уничтожение большевизма, «восстановление законности и правопорядка»; воссоздание русской армии; созыв нового Учредительного собрания для решения вопроса о государственном строе России; продолжение столыпинской аграрной реформы без сохранения помещичьего землевладения, денационализацию промышленности, банков и транспорта, сохранение демократического рабочего законодательства, всемерное развитие производительных сил России; сохранение территориальной целостности и суверенитета России. Однако в условиях Гражданской войны эта программа осталась лишь благим пожеланием.

Колчак допустил стратегический просчет, сделав ставку на западную помощь. Союзники были вовсе не заинтересованы в независимости России и тем более в ее единстве и неделимости. Самым трудным для верховного правителя оказался национальный вопрос: отстаивая идею единой и неделимой России, Колчак оттолкнул от себя всех лидеров государств, образовавшихся после распада империи. Западные же союзники поддержали этот «парад суверенитетов».

Свои политические убеждения адмирал формулировал внятно: «Будем называть вещи своими именами, как это ни тяжело для нашего отечества: ведь в основе гуманности, пасифизма, братства рас лежит простейшая животная трусость…» Еще одна оценка: «Что такое демократия? Это развращенная народная масса, желающая власти. Власть не может принадлежать массам в силу закона глупости числа: каждый практический политический деятель, если он не шарлатан, знает, что решение двух людей всегда хуже одного…»[338] Это сказано в 1919-м.

В ноябре 1918 года Каппель признал власть верховного правителя адмирала Колчака. В декабре 1918 года он был произведен в генерал-майоры. С ноября 1919 года — генерал-лейтенант. В середине ноября 1919 года Каппе ля назначили командующим 3-й белой армией. Верховный правитель собирался присвоить В.О. Каппелю за выдающиеся заслуги перед Родиной звание полного генерала, но не успел этого сделать.

Красные наступали стремительно и неотвратимо. Их 5-я армия под командованием 2 6-летнего Тухачевского с боями приближалась к Омску. Тухачевский, склонный к внешним эффектам, въехал в город на белом коне. Улица, по которой красноармейцы шли по замершему городу, с тех пор и доныне называется «Красный путь». К моменту омского наступления за плечами Тухачевского был уже несокрушимый успех. «Русская революция дала своих красных маршалов — Ворошилов, Каменев, Егоров, Блюхер, Буденный, Котовский, Гай, но самым талантливым красным полководцем, не знавшим поражений в гражданской войне… оказался Михаил Николаевич Тухачевский. Тухачевский победил белых под Симбирском, спасши Советы в момент смертельной катастрофы, когда в палатах древнего Кремля лежал тяжело раненный Ленин. На Урале он выиграл “советскую Марну” и, отчаянно форсировав Уральский хребет, разбил белые армии адмирала Колчака и чехов на равнинах Сибири», — такую оценку Тухачевскому дал отнюдь не друг, а убежденный антибольшевик, эмигрантский историк белого движения Роман Гуль[339].

В августе 1919 года в Сибирь вступила Красная армия. К этому времени весь регион охватило партизанское анти-колчаковское движение. В нем участвовало более 100 тыс. человек — крестьяне, рабочие, интеллигенция. «Десятки тысяч расстрелянных и изувеченных красноречиво говорят нам о прелестях колчаковского строя. Красная армия видела на своем пути, что делалось во имя “спасения” России. Миллионы пудов сожженного хлеба, разрушения водокачек и железнодорожных мостов, а также сжигание целых деревень за непокорность…»[340] — это отнюдь не пропагандистский вымысел, но правда.

К осени 1919 года партизаны фактически дезорганизовали весь тыл Белой армии и во многом способствовали краху белого движения в Сибири. Вскоре в Западной Сибири развернулось решающее сражение между красными и белыми, получившее название Тобольско-Петропавловского. Оно продолжалось более двух месяцев. И было кровопролитным для обеих сторон. «Сражение началось 20 августа, когда красные войска Восточного фронта под командованием бывшего генерала царской армии В.А. Ольдерогге (около 70 тыс. человек) перешли в наступление от Кургана на Петропавловск и через 10 дней подошли к последнему. В ответ белые войска под командованием генерала М.К. Дитерихса (около 58 тыс. человек) 1 сентября перешли в контрнаступление, оттеснили красных за реку Тобол и вернули Тобольск. Красные войска (около 75 тыс. человек) 14 октября начали новое наступление, в результате которого белые войска (около 56 тыс. человек) потерпели поражение и 29 октября оставили Петропавловск. Во время этих боев белые войска потеряли около 5 тыс. убитыми и 8 тыс. пленными и во многом утратили боеспособность»[341].

Тобольско-Петропавловская операция, надо заметить, хоть и оказалась вполне успешной, но ознаменовалась серьезнейшим скандалом между командующим Восточным фронтом В.А. Ольдерогге и командармом–5 М.Н. Тухачевским. Ольдерогге настаивал на концентрации всех сил армии в направлении железной дороги, где собрались основные силы белых. Кроме того, он учитывал, что тракт проходил через казачьи районы и, следовательно, был особенно уязвим для красных. Тухачевский же, фактически проигнорировав распоряжение Ольдерогге, бросил основные группировки армии по двум направлениям: по железной дороге Курган — Петропавловск и вдоль тракта Звериноголовская — Петропавловск, где наносился главный удар по колчаковским войскам. И только после «крепкой телеграфной перепалки» и напоминаний о необходимости соблюдать субординацию Тухачевский все-таки решил подчиниться приказу.

Пополненная за счет мобилизации рабочих Челябинска и других уральских городов и вновь сформированной кавалерийской дивизии 5-я армия перешла в наступление и 29 октября овладела Петропавловском. Противник стремительно откатывался к Омску. И снова — конфликт между Ольдерогге и Тухачевским: «В то время как 5-я армия двигала кавалерийскую дивизию в Омском направлении, не считая свой фланг со стороны Кокчетава необеспеченным и надеясь при этом нанести противнику в районе Омска серьезное поражение… командование Восточного фронта [т. е. Ольдерогге. — Ю.К.] считало правый фланг армии… необеспеченным и потребовало кавалерийскую дивизию повернуть с полпути до Омска назад. Несмотря на самые энергичные протесты, приказ был категорически подтвержден. Кавалерийская дивизия была снята с Омского направления и не смогла оказать здесь той помощи, которая с ее стороны впоследствии была так необходима»[342].

Белогвардейская листовка «Отстоим Омск».

[ГИАОО]

Раздражение на Ольдерогге не прошло у Тухачевского и полтора десятилетия спустя. В статье «На Восточном фронте» он назвал бывшего комвоста человеком «никому не известным, в лучшем случае бездарным, сделавшим все зависящее, чтобы неотступное преследование Колчака сорвалось»[343]. Тухачевский здесь, как минимум, преувеличивает: «неотступное преследование» не сорвалось, разве что несколько замедлилось и, не исключено, дало возможность красным формированиям не захлебнуться в наступательном порыве. Кроме того, бывший командарм–5 счел нужным забыть, что Ольдерогге фактически спас «пятоармейцев» от разгрома, подкрепив их дивизией из фронтового резерва и бросив против белых соединение еще одной подведомственной ему армии — 3-й, благодаря чему 5-я армия смогла удержать плацдарм без больших потерь. Ольдерогге ответить Тухачевскому уже не мог: его расстреляли в начале 1930-х как врага народа по делу «Весна», во время массовой кампании против бывших царских офицеров, служивших советской власти. Тухачевского тогда не тронули, и его выпад против Ольдерогге — скорее очередной реверанс власти, а не искренняя убежденность.

После окончания Тобольско-Петропавловского сражения началось безостановочное наступление Красной армии вглубь Сибири.

12 ноября 1919 года верховный правитель и его министры покинули Омск и двинулись в Иркутск, ставший — весьма ненадолго — очередной «столицей Белой России». Колчаковский Совет министров прибыл в Иркутск 18 ноября.

14 ноября красные заняли колчаковскую столицу Омск. «Известия Омского революционного комитета» опубликовали обращение командарма–5, выдержанное в пафосно-эпических тонах:

15 ноября 1919 г.

Товарищи Красноармейцы и Красные Командиры!

Омск взят. Колчаку нанесена смертельная рана. Спасая свою презренную жизнь, бежит предатель Рабоче-Крестьянской России под защиту японских штыков.

Вместе с ним спасаются помещики и буржуи — угнетатели трудящихся.

Они бегут, унося с собой награбленное народное богатство.

Они уничтожают, сжигают то, чего не могут, не успевают вывезти.

А навстречу им встают рабочие и крестьяне истерзанной Колчаком, залитой кровью Сибири. И нет спасения Колчаку от гнева и мести восставшего народа.

Близок день гибели врагов рабочего класса и крестьян.

Этот день торжества трудящихся Вы, товарищи, приблизили своими трудами и победами. В тридцать дней прошли Вы с боями 600 верст, перейдя три великие сибирские реки: Тобол, Ишим и Иртыш.

Плохо одетые, плохо снабженные, Вы разбили наголову врага, которому помогали пушками, снарядами, патронами и обмундированием иностранные капиталисты.

Товарищи, Вами освобожден Урал и половина Сибири, взята столица буржуазии и ее царство разрушено, армия Колчака рассеивается.

Ценою Ваших великих трудов и жертв сделано главное дело. Осталось преследовать раненого зверя, не давать ему остановиться, зализать раны, собраться с силами.

Наша задача — покончить с Колчаком, навсегда, чтобы можно было вернуться нам к своим станкам и полям, к мирному труду, к строительству нашего Рабоче-Крестьянского Государства, в котором нет места тунеядцам и угнетателям.

Великий Ваш подвиг прославил нашу армию на всю Советскую Россию. Все трудящиеся и угнетенные с надеждой и радостью смотрят на Вас. Сделаем последнее усилие. Пусть сибирский снег будет саваном погибающей буржуазии.

Добьем Колчака!!!

Реввоенсовет Тухачевский Смирнов[344]

Большевистские публицисты создавали безусловно канонический образ своей победы. И действительно, сокрушительная мощь красных подразделений, ведомых профессиональными военными, получившими отличное образование до революции (тем более пикантно звучит свирепая риторика в адрес ненавистной «золотопогонной своры»[345], рефреном встречающаяся в пропагандистских материалах красных), мощнейшая энергетика, железная дисциплина (не последнюю роль в установлении которой сыграли репрессии) и доходчивая агитация сделали успехи РККА фатальными для белых.

Здание в Омске, где в ноябре – декабре 1919 г. размещался штаб 5-й армии красных.

Фотограф М.М. Стельмак. [Архив М.М. Стельмака]

А.В. Колчак принимает парад в Омске. 1918.

[ГИАОО]

Обращение политотдела 5-й армии к трудящимся о победе над армией Колчака и с призывом помочь больным красноармейцам. Листовка. Январь 1920.

[ГИАОО]

Нижеследующий текст, опубликованный в «Известиях Омского революционного комитета», — не просто агитка, но первый анализ успехов красных войск на просторах Урала и Сибири. Процитируем его подробно:

Разгром

Омск взят. Армия Колчака разгромлена. В последней операции разбитые белогвардейские войска оставили в наших руках свыше сорока тысяч пленных, много генералов, сотни офицеров и такое колоссальное количество артиллерии и прочего военного имущества, что не представляется возможным учесть всего в короткий срок. Это уже не поражение — это разгром. А вместе с армией Колчака рухнет и его монархия, поддерживаемая штыками, кнутами и виселицами.

Итак, Колчак, порождение и ставленник империалистической Антанты, выброшен из своего трона и в панике уносится в экстренном поезде на восток, поближе к своим покровителям.

Сибирь со стремительной скоростью покрывается советами и органами советской власти.

Чем же объяснить эти полуволшебные успехи Красной Армии?

В январе этого года, при ближайшей помощи Антанты, Колчак громадными силами обрушился на Красные Армии и оттеснил их почти до берегов Волги. Контрреволюция уже провозглашала себя победительницей, но дружное напряжение сил Советской России нанесло решительное поражение Колчаку, не рассчитавшему вопроса тылов и истощившему на них свою армию.

Стратегия рабочих победила стратегию генералов. После этого поражения армия Колчака, неотступно преследуемая нашими войсками, не могла оправиться. Напрасны были ее усилия на реках Белой, Каме, на подступах к Златоусту и у Челябинска. Только между Курганом и Петропавловском и на подступах к Ишиму белая гвардия, получив подкрепления, временно принудила Красную Армию к отступлению. Но последняя, отойдя частью за р. Тобол, очень быстро оправилась, пополнилась сибиряками, поднявшимися против угнетателя-Колчака, и, перейдя в решительное наступление, наголову разбила временно торжествовавшего врага.

Белые попытались сделать последнее усилие. Подтянув большие силы, они атаковали Петропавловск и ворвались в город. Целый день длились кровопролитные бои, но, наконец, белые были разбиты и, оставив нам 10 орудий и тысячи пленных, обратились в бегство.

С этого момента начинается неотступное преследование нашими красными отступающих белых. Ни форсирование двух больших рек Тобола и Ишима, ни непрерывные бои не ослабили энергии большевистских армий, и в 10 дней с боями они прошли пространство от Ишима до Иртыша.

Под Омском армия Колчака потерпела окончательное поражение. Можно смело сказать, что армии его сейчас не существует. Есть лишь панически бегущая к Томску, ободранная и недисциплинированная толпа, а также загнанные в степи на юг оторвавшиеся от них части, гонимые и забираемые нами в плен.

Непрочность тылов белогвардейских армий, революционная дисциплина и смелость красных войск и неминуемая дезорганизация белых войск, смелость и энергия наших революционных начальников и бездарность одряхлевших генералов делают нашу борьбу с белыми заранее победоносной для нас.

Мы не остановимся ни на минуту, мы будем гнать врага, пока не заберем в плен всю армию и не утопим адмирала Колчака в Японском море.

Вперед!

Да здравствует Красная Армия!

Тухачевский. 17–XI[346]

Отчеты о военных трофеях также будоражат воображение: «В Омском районе наши доблестные части гонят на восток отступающие в полном беспорядке колчаковские банды. Нами заняты по Сибирской железной дороге раз. 776 вер., Скоробогатово и Некрасове. При взятии разъезда 776 вер. нами захвачено 11 орудий, 1 050 000 снарядов, санитарный поезд и другая добыча. При взятии Омска захвачено 10 генералов, 100 офицеров, 80 паровозов, из них 40 непорченых, 3000 вагонов»[347].

По просьбе Ленина Тухачевский составил доклад о подготовке комсостава 5-й армии. В ней в 1919 году, перед зимней кампанией, была создана школа красных офицеров. Она дала 50 батальонных и ротных командиров. Это первый опыт подготовки «краскомов» на местах, а 5-я армия стала первой «кузницей кадров» непосредственно на фронте, в зоне боевых действий. 19 декабря 1919 года Тухачевский представил заместителю председателя РВС Республики Э.М. Склянскому доклад, посвященный разработке положения о комсоставе 5-й армии. Этот документ, написанный в декабре 1919-го, появился в открытой печати лишь 45 лет спустя — в 1964-м.

Доклад насквозь пронизан горделивой радостью от собственных успехов на фронтах Гражданской и сознанием их закономерности. Но отнюдь не только ими: Тухачевский готовит идеологический плацдарм против своих оппонентов, как в военном деле, так и в вопросах политического управления армией. Он подчеркнуто негативно характеризует дореволюционный царский корпус и как антитезу поднимает на щит заслуги бывших царских офицеров, уже вступивших в партию. «У нас принято считать, что генералы и офицеры старой армии являются в полном смысле слова не только специалистами, но и знатоками военного дела… На самом деле русский офицерский корпус старой армии никогда не обладал ни тем, ни другим качеством. В своей большей части он состоял из лиц, получивших ограниченное военное образование, совершенно забитых и лишенных всякой инициативы»[348].

Столь уничижительной преамбулой овеянный славой и обласканный руководством страны командарм предваряет главный удар: «Хорошо подготовленный командный состав, знакомый основательно с современной военной наукой и проникнутый духом смелого ведения войны, имеется лишь среди молодого офицерства… Среди военкомов и младшего комсостава есть много достойных быть командирами на ответственных постах. Надо только дать широкий простор для продвижения… на командные должности… Все военкомы из бывших офицеров или унтер-офицеров должны быть сразу обращены в командный состав. Нужно только бросить лозунг о переходе к коммунистическому командному составу… Эта мера создаст легкий путь для перехода к единоначалию»[349].

Этим ударом верящий в свой авторитет среди военного и политического руководства страны Тухачевский пытается достичь двух целей: во-первых, «поставить на место» служащих в Красной армии царских генералов и полковников и, во-вторых, избавиться в армии от влияния комиссаров. Тухачевский подводит и мощную идеологическую базу: «Для того, чтобы понимать характер и форму гражданской войны, необходимо сознавать причины и сущность этой войны. Наше старое офицерство, совершенно не знакомое с основами марксизма, никак не может и не хочет понять классовой борьбы и необходимости и неизбежности диктатуры пролетариата. Многие генералы и офицеры честно служат Советской Республике, но руководствуются в данном отношении идеей национальной, а не своей солидарностью с рабочим классом»[350].

Итак, командарм считает себя знатоком марксизма — если не теории, то практики, проверенной в бою. (Троцкий, уже в эмиграции, вспоминал: «Мне приходилось… подвергать критике попытки Тухачевского создать “новую военную доктрину” при помощи наспех усвоенных элементарных форм марксизма»[351].) Тухачевский демонстрирует «заказчику» — Ленину — классовую солидарность с пролетариатом.

В декабре 1919 года так называемая демократическая оппозиция (включающая в себя широкий спектр политических сил — эсеров, меньшевиков, сибирских кооператоров, городские и земские самоуправления и др.) создала в Иркутске «Политический центр». Ключевыми задачами «центра» были провозглашены две: свержение режима верховного правителя России и проведение переговоров с большевиками о прекращении Гражданской войны и создании в Восточной Сибири «буферного» демократического государства. Политцентр при «благоприятном нейтралитете» союзников (государств Антанты) 24 декабря начал восстание в Иркутске.

3 января 1920 года Колчак получил телеграмму, суть которой такова: повстанцы гарантируют «свободный выход» из города ему самому, его правительству и войскам только в том случае, если он передаст верховную власть генералу А.И. Деникину. 4 января адмирал ответил согласием, но с оговоркой — власть будет передана только после того, как правительство и он сам доберутся до Верхнеудинска. Одновременно Колчак издал свой последний указ, гласивший, что вся военная и гражданская власть на территории «Российской Восточной окраины, объединенной Российской Верховной властью», предоставляется атаману Григорию Семенову — главнокомандующему вооруженными силами Дальнего Востока и Иркутского военного округа.

Генерал М. Жанен (в центре) и А.В. Колчак (крайний справа) в Омске. 1919.

[ГИАОО]

5 января власть в Иркутске перешла к Политцентру, арестовавшему министров колчаковского правительства. В тот же день представители Антанты выдали письменную инструкцию командующему союзными войсками генералу М. Жанену провезти Колчака под охраной чешских войск на Дальний Восток, в то место, куда он сам укажет. Жанен предложил Колчаку с теми, кого он хочет взять с собой, перейти в один вагон, прицепленный к поезду 8-го Чехословацкого полка. На вагоне были подняты флаги: английский, французский, американский, японский и чешский, — символизировавшие, что адмирал находится под защитой этих государств. Колчак взял с собой 80 человек.

Состав, следовавший в Иркутск, где адмирала предстояло передать Высшему союзному командованию, прибыл на станцию Иннокентьевскую и дальше не двигался. Жанен с командующим чехословацкими легионами Яном Сыровым к тому моменту решили передать Колчака Политцентру. В обмен на это чешские эшелоны были беспрепятственно пропущены от Иркутска далее — к Владивостоку[352].

15 января чехи выдали адмирала Колчака эсеро-меньшевистскому Политцентру, захватившему Иркутск[353]. Узнав об этом, Каппель вызвал на дуэль командующего чехами и словаками в Сибири Яна Сырового, однако не получил ответа на вызов. В ходе отступления под Красноярском в начале января 1920 года армия Каппеля была окружена в результате мятежа генерала Зиневича, потребовавшего от Каппеля сдачи в плен. После ожесточенных боев каппелевцы смогли обойти город и вырваться из окружения.

Дальнейший путь армии Каппеля проходил по руслу реки Кан. Этот участок пути оказался одним из самых тяжелых: во многих местах лед подтаивал из-за незамерзающих горячих источников. Во время перехода Каппель, который, как и все остальные всадники армии, вел коня в поводу, провалился в одну из таких полыней, однако никому об этом не сказал. Только через день в деревне Барга генерала осмотрел врач. Он констатировал обморожение ступней обеих ног и начавшуюся на почве обморожения гангрену. Несмотря на перенесенную операцию (ампутацию части правой ступни и пальцев левой ноги), Каппель продолжал руководить войсками. Отказался он и от предложенного чехами места в санитарном поезде. 26 января 1920 года на разъезде Утай, около станции Тулун близ города Нижнеудинска, Каппель умер от двустороннего воспаления легких.

Чехословацкий национальный комитет Сибири (орган руководства чехословацкими формированиями) выпустил меморандум, обращенный ко всем союзным правительствам, в котором заявил, что вследствие реакционности правительства адмирала Колчака чехословацкое войско прекращает оказывать ему поддержку и принимает меры к выезду из Сибири[354].

Чехи захватили весь подвижной состав, все паровозы и вагоны от Ново-Николаевска до Иркутска и таким образом лишили отступавших сибирских белогвардейцев единственной линии сообщения с тылом. Они также помешали Колчаку быстро продвигаться на восток, потребовав, чтобы его поезда не обгоняли чехословацкие эшелоны. Колчаковцы перемещались в пяти поездах — в одном верховный правитель и его штаб, в других охранная команда и золотой запас, который адмирал не хотел доверить никому, кроме своего конвоя: в общей сумятице он мог либо исчезнуть, либо стать причиной «междоусобиц». (После ареста Колчака золотой запас, как уже говорилось, бесследно пропал.)

Меморандум чехов, отказавшихся от союзничества с верховным правителем, напечатанный в газетах Сибири, явился ударом в спину колчаковцев. Когда отступавшие сибирские армии стали подходить к Ново-Николаевску, чехам следовало или принять участие в борьбе с большевиками, или уходить, они предпочли последнее. Им нужно было беспрепятственно проследовать на восток. В обмен на это красные потребовали выдачи Колчака, который формально находился под охраной белочехов и Антанты.

Положение Колчака стало безвыходным: он фактически являлся заложником. Лояльный союзник, английский генерал Альфред Нокс, уже покинул Сибирь, получив приказ своего правительства вернуться в Англию. Колчака доставили в вокзальную комендатуру. Здесь ему «предложили» сдать оружие. Фактически передача Верховного правителя эсероменьшевистскому Политцентру означала арест. На следующий день было опубликовано сообщение: «Уполномоченные Политического центра: член Центра М.С. Фельдман, помощник командующего Народно-революционной армии капитан Нестеров и Уполномоченный политического центра при штабе Народно-революционной армии В.Н. Мерхалев приняли от Чешского командования бывшего Верховного правителя адмирала Колчака и бывшего председателя Совета министров Пепеляева. По соблюдении необходимых формальностей они под усиленным конвоем доставлены в Иркутскую губернскую тюрьму, где и помещены в одиночные камеры. Охрана Колчака и Пепеляева поручена надежным частям Народно-революционной армии»[355].

После ареста «верховного правителя России» по красноармейским штабам и ревкомам была разослана телеграмма Сибирского ревкома и Реввоенсовета: «Именем революционной Советской России Сибирский революционный комитет и Реввоенсовет 5-й армии объявляют изменника и предателя рабоче-крестьянской России врагом народа и вне закона»[356].

20 января началось следствие. Собственно, формирование «следственного дела Колчака» началось еще 7 января 1920 года, когда Политцентр учредил Чрезвычайную следственную комиссию (ЧСК) для сбора обвинительных данных против арестованных членов колчаковского правительства[357]. А после передачи чехами Колчака и его премьер-министра В.Н. Пепеляева Политцентру он поручил ЧСК в недельный срок провести судебное расследование дел арестованных. В состав ЧСК входили меньшевики и эсеры. Адмирал на допросах держался спокойно, довольно уверенно, «как военнопленный командир проигравшей кампанию армии»[358]. Колчак подробно рассказал о своей жизни, научной и военной деятельности вплоть до 18 ноября 1918 года, когда был провозглашен Верховным правителем.

Допросы проводились с чрезвычайной корректностью: следствие вели дипломированные еще в царское время юристы. Но к концу января тон допросов ужесточился. К этому времени в Иркутске и вокруг него изменилась военно-политическая ситуация. Кроме того, председателем комиссии вместо меньшевика К.А. Попова стал большевик С.Г. Чудновский. Собственно, смена председателя комиссии и явилась следствием изменения обстановки. К Иркутску подходило несколько красных партизанских отрядов общей численностью 6 тысяч штыков и 800 сабель. 21 января Политцентр передал власть «временному совету Сибирского народного управления», а от него через несколько дней она перешла к Совету рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Войска чешского гарнизона по предложению коменданта были выведены из центральной части города. Одновременно все командные посты в Иркутске заняли большевики.

В начале февраля остатки сибирских армий Колчака под командой генерала С.Н. Войцеховского подходили к Иркутску. Войти в город им не дали чехи и красноармейские формирования. 5 февраля, во время боев за Иркутск, начались переговоры командования частей РККА с представителями Чехословацкого корпуса, результатом которых стало перемирие. Соглашение о перемирии содержало следующие ключевые пункты: «Советские власти содействуют продвижению чехословацких войск. Чехословацкие войска оставляют адмирала Колчака и его сторонников, арестованных Иркутским ревкомом, в распоряжении Советской власти, под охраной советских войск и не вмешиваются в распоряжения Советской власти в отношении арестованных». Теперь у красных оказались развязаны руки. Реввоенсовет большевистской 5-й армии выразился вполне конкретно: «Желательно Колчака сохранить и доставить в наше распоряжение, но, если обстановка сложится такая, что о сохранении Колчака нечего и думать, Реввоенсовет против расстрела не возражает». Намек был понят. Иркутский ревком решил, что «обстановка» именно такая, какая требуется для расстрела (но 6 февраля, вынося постановление о расстреле, все же сослался на цитированное выше распоряжение СНК, объявлявшего Колчака и его правительство вне закона). Колчака вместе с премьер-министром его правительства В.Н. Пепеляевым расстреляли здесь под обрывом 7 февраля 1920 года. Тела после расстрела погрузили на сани, увезли на Ушаковку и сбросили в прорубь. На берегу извилистой речки Ушаковки стоит деревянный поклонный крест — это памятник на месте расстрела Колчака и Пепеляева. Неподалеку — иркутская городская тюрьма, где адмирал провел последние дни. (Камере, где он содержался, в начале 2000-х вернули прежний номер — пятый — и поместили туда восковую фигуру верховного правителя, сделав ее таким образом мемориальной.)

После этого расстрела белое движение прошло точку невозврата, как и сама идея вырвать власть в России у большевиков.

В газете «Советская Сибирь» напечатаны воспоминания председателя Чрезвычайной следственной комиссии Самуила Чудновского: «В начале февраля 1920 года, когда Иркутску грозило наступление белогвардейцев… Рано утром 5-го февраля я поехал в тюрьму, чтобы привести в исполнение волю революционного комитета. Удостоверившись, что караул состоит из верных и надежных товарищей, я вошел в тюрьму и был проведен в камеру Колчака. Адмирал не спал и был одет в меховое пальто и шапку. Я прочитал ему решение революционного комитета и приказал моим людям надеть ему ручные кандалы»[359]. Когда за адмиралом пришли и объявили, что расстреляют, он спросил, кажется, вовсе не удивившись: «Вот так? Без суда?»

Суда не было, как не существовало и приговора. «Не распространяйте никаких вестей о Колчаке, не печатайте ровно ничего, а после занятия нами Иркутска [это произошло 5 марта 1920 года. — Ю.К.] пришлите строго официальную телеграмму с разъяснением, что местные власти до нашего прихода поступили так под влиянием… опасности белогвардейских заговоров в Иркутске. Ленин»[360] — такую телеграмму получили в ВРК 5-й армии. Она датирована 24 февраля, то есть написана 17-ю днями позже расстрела.

Мемориальная доска на здании Центра изучения истории Гражданской войны в Сибири (дом купца КА. Батюшкова), где в 1919 г. размещалась резиденция А.В. Колчака.

Фотограф Ю.З. Кантор. [Архив Ю.З. Кантор]

Перед расстрелом Колчак молиться отказался, стоял спокойно, скрестив руки на груди. Попросил передать благословение законной жене, Софье Федоровне, и сыну Ростиславу, за два года до того эмигрировавшим во Францию.

Постановление Военно-революционного комитета от 6 февраля 1920 года за № 27 приведено в исполнение 7 февраля в 5 часов утра в присутствии председателя Чрезвычайной следственной комиссии, коменданта города Иркутска и коменданта иркутской губернской тюрьмы, что и свидетельствуется нижеподписавшимися:

Председатель Чрезвычайной следственной комиссии С. Чудновский Комендант города Иркутска И. Бурсак

Официальное сообщение о расстреле Колчака срочной телеграммой было передано в Москву, а 8 февраля опубликовано в «Известиях Иркутского военно-революционного комитета».

А.В. Колчак не реабилитирован до сих пор. Мемориальная доска, установленная в постсоветское время на доме, где он жил в Санкт-Петербурге, демонтирована по решению суда. В Омске, в особняке купца Батюшкова, где в 1919 году размещалась резиденция Верховного правителя, создан Центр изучения Гражданской войны в Сибири, являющийся подразделением Государственного исторического архива Омской области. Здесь есть экспозиция, реконструирующая омские события столетней давности, воссозданы и фрагменты исторического интерьера. В фойе центра Колчак и Тухачевский смотрят со старых фото друг на друга…

14 декабря, ровно через месяц после Омска, подразделения Красной армии взяли Ново-Николаевск. После этого Восточный фронт был ликвидирован. За победу над Колчаком 5-ю армию наградили орденом Красного Знамени и Почетным Красным Знаменем ВЦИК, а ее командующий удостоился высшей в то время награды — Почетного революционного оружия: позолоченной шашки с вмонтированным в ножны орденом Красного Знамени. Портрет командарма в тот знаменательный день запечатлел в своих воспоминаниях боец 5-й армии Н.В. Краснопольский: «Это был красивый молодой человек в ладном барнаульском полушубке, валенках и белой сибирской заячьей шапке с длиннющими ушами, которыми при нужде можно было закрыть и шею»[361].

После завоевания Омска Тухачевский отозван в Москву — для участия в совещании политработников Красной армии и чтения лекций в Академии Генштаба. Он готовит ответственные, программные документы — и затевает розыгрыш. «Когда Тухачевский стал “персоной”, членом Реввоенсовета и командармом, им был составлен проект уничтожения христианства и восстановления древнего язычества, как натуральной религии. Докладная записка о том, чтобы в РСФСР объявить язычество государственной религией, была подана Тухачевским в Совнарком…»[362] В Совнаркоме эту записку едва не принялись всерьез обсуждать. «Тухачевскому только это и было нужно. Он был счастлив, как школьник, которому удалась шалость»[363]. Бежав с пятой попытки из немецкого плена во время Первой мировой, обладатель шести орденов поручик Тухачевский в Петрограде показывал однополчанам свои игрушки: вырезанные им из дерева в Ингольштадте фигурки идолов-солдатиков. Коктейль мужества и инфантильности тогда восхитил и озадачил его приятелей. Ставший старше, но не повзрослевший поручик-командарм снова играет с «идольчиками». И всерьез, огнем и мечом, не осознавая того, сам создает их в реальной политической жизни. Здесь сошлось много больше одного лишь мальчишества: и его — с детства — безверие, и своими глазами увиденная стихийная жестокость воюющих масс, не вписывающаяся в рамки христианства, и, возможно, главное: он мог снова почувствовать себя пленником — а бежать — из регламентированной рутины — невозможно.

Тухачевский сделал ответственнейший доклад в Академии Генштаба. Ему «высочайше доверено» Лениным и Троцким прочесть лекцию о национальной и классовой стратегии. Эта лекция — второй шаг на пути Тухачевского к созданию коммунистической военной теории, и шаг, вероятно, не менее важный, чем записка о коммунистическом комсоставе.

В лекции «Стратегия национальная и классовая» Тухачевский стремился применить марксистское учение к сфере военного искусства и к условиям ведения гражданской войны. Сделав оговорку о том, что не отрицает «вечных основ стратегии», он настаивал на принципиальных отличиях гражданской войны от национальной, межгосударственной. Он подчеркивал, что план гражданской войны не может быть составлен раньше ее начала, поскольку начало это спонтанно. И ее армии будут «продуктом импровизации». Тухачевский явно увлекается, убеждая: революционная энергия и смелость доминируют над всем остальным. К счастью для большевиков, в своей практике тех лет Тухачевский все-таки не позволил этим качествам превалировать над здравым смыслом. Чем и объяснялась его действительно фантастическая успешность как военачальника.

Тухачевский акцентировал внимание на политическом факторе гражданской войны и, памятуя о перманентных конфликтах с комиссарами, настаивал на полной независимости военных командиров от политиков в принятии стратегических решений: «Нет оснований считать, что в гражданской войне… политикам дозволено вмешиваться в способы достижения поставленной стратегии цели. Высказываемые некоторыми положения о праве вмешательства политики в стратегию в гражданской войне надо отвергнуть»[364].

Краскомы Гражданской войны: М.Н. Тухачевский, С.М. Буденный, П.Е. Дыбенко и другие. Не позднее 1921.

[Семейная коллекция Н.А. Тухачевского]

Он настаивал на необходимости учета классового состава населения территорий, на которых разворачиваются боевые действия, и считал, что на завоеванных внутри собственной же страны землях нужно установить жесткий, оккупационный режим: «Мы действительно небольшими армиями можем завоевать колоссальные пространства, и при этом имея тыл всегда обеспеченным. Это достигается с нашей стороны быстрым укреплением в занятых областях власти рабочих и крестьян. Военно-административные органы создают из родственных классов местные формирования»[365]. О методах обеспечения этими классовыми формированиями диктатуры пролетариата Тухачевский не упоминает — они и без того хорошо известны его слушателям, только что покинувшим окопы Гражданской.

В начале 1920 года Тухачевского вновь направили на юг, где он возглавил Кавказский фронт. В его задачи входило завершение разгрома Вооруженных сил Юга России под командованием генерала А.И. Деникина. На момент назначения Тухачевского силы Кавказского фронта провалили все боевые задачи, и отряды заняли исходные позиции для продолжения реализации Северо-Кавказской операции. На линии разграничения ситуация была крайне неоднозначна — белогвардейцы имели как численное, так и техническое преимущество. Командование приняло решение произвести так называемую Тихорецкую операцию. Она предполагала проведение последовательных атак с завершением в виде массированного удара. Затем миссия плавно перешла в Кубано-Новороссийскую операцию и окончилась захватом Екатеринодара, а также форсированием Кубани. 27 марта 1920 года силы фронта заняли Новороссийск и, как следствие, весь юг России[366].

После ликвидации сопротивления белых на Кавказе Тухачевский издал приказ 11-й армии, входившей в состав фронта, занять Азербайджан, что и было сделано[367].

Россия за четыре года Гражданской войны (1918–1922) потеряла 13 млн человек. Из них около 2 млн покинули страну, на полях сражений потери красных и белых составили примерно столько же. Жертвами террора стали 1,5 млн россиян, около 300 тысяч из них — евреи, убитые во время погромов, проводимых и белыми, и красными. Семь с половиной миллионов мирного населения погибли от болезней и голода[368].

«Кто жесточе — красные или белые? Вероятно, — одинаково… В России любят бить, — безразлично кого», — обреченно констатировал Максим Горький, позволивший себе «несвоевременные мысли», хоть и был на стороне красных[369]. А Максимилиан Волошин, революцию не принявший, по-своему рефлексировал в разгар Гражданской:

И там, и здесь между рядами Звучит один и тот же глас: «Кто не за нас — тот против нас. Нет безразличных: правда с нами». А я стою один меж них В ревущем пламени и дыме И всеми силами своими Молюсь за тех и за других[370].

Непримиримый диалог ментальных потомков красных и белых продолжается вот уже сто лет.

Получившая в 1918 году независимость Польша в течение последующих лет превратилась в восточный форпост Версальского договора.

Михаилу Тухачевскому суждено было стать протагонистом внятно обозначенной доктрины большевистской России, выраженной в призыве: «Даешь Варшаву!» А возникшему, вследствие катастрофического для России «чуда на Висле», сотрудничеству большевистских военных кругов с Германией — губительной «уликой» для обвинения его в измене Родине в 1937 году.

Поражение России и Германии, а также Австро-Венгрии в Первой мировой войне вновь — впервые после польского национального восстания в 1863 году — реанимировало идею польской государственности. То, что Германия и Австро-Венгрия в ноябре 1916 года, а Россия в августе 1914 года и в марте 1917 года объявили о намерении создать независимую Польшу, не только не уменьшило, а, пожалуй, увеличило стремление поляков стать независимыми и от Германии, и от России, и от Австро-Венгрии. А после того, как пришедшие к власти в России большевики провозгласили право народов на самоопределение и взяли курс на мировую революцию, оттолкнув от себя бывших союзников по войне, взоры поляков обратились к державам Антанты. Еще не имея четко очерченных границ, Польша при активной и решающей помощи западных стран, и в первую очередь Франции, стала быстро занимать одно из ведущих мест в геополитическом пасьянсе в Восточной Европе.

Россия решилась на жесткий военно-социальный эксперимент в Польше, поскольку та являлась «буфером между Россией и Германией», «опорой всего Версальского договора», не признаваемого большевиками. В ходе Гражданской войны и интервенции положение советской власти было крайне неустойчивым. У правительства Юзефа Пилсудского[371] возник соблазн воспользоваться этим, ведь еще в конце 1918 – начале 1919 года Польше удалось захватить некоторые украинские, белорусские и литовские земли[372].

Юзеф Пилсудский — знаковая фигура в истории польского государства. Он родился в Российской империи, в польско-литовском местечке Зулове, подданным императора всероссийского и короля польского Александра II. В семье Пилсудских Юзеф больше всего был близок со старшим братом Брониславом, учившимся в Петербурге и связанным с русскими революционерами. Юзеф помогал брату в конспиративной деятельности. Бронислава Пилсудского — активного участника организации «Народная воля» и заговора против императора, — так же как Александра Ульянова, осудили и приговорили к смертной казни. Его, в отличие от Ульянова, царь помиловал, отправив на 15 лет на каторгу. Юзеф, как несовершеннолетний, проходил свидетелем и отделался высылкой за «государственное преступление» на пять лет в Восточную Сибирь. Вернувшись, как и Ленин, решил мстить за брата. В Польскую социалистическую партию увлекшийся трудами Энгельса Пилсудский вступил в 1893 году, а вскоре и возглавил ее — принесло плоды упорное стремление к лидерству. Став профессиональным революционером, он, тоже как Ленин, значительное внимание уделял прессе, лично редактируя партийную газету «Работник».

Юзеф Пилсудский. 1920–1930.

[ГМПИР]

В феврале 1900 года в Лодзи Пилсудского снова арестовали, ему грозила ссылка на 10 лет. Он симулировал сумасшествие и пять месяцев провел в сумасшедшем доме в Петербурге, пока не совершил побег. В ходе революции 1905–1907 годов Пилсудский выступил инициатором создания полувоенных польских организаций в Галиции, и в 1910 году была образована первая из них — Стржелецкий союз. Во время Первой мировой войны австро-германский Регентский (оккупационный) совет передал Пилсудскому власть: он стал начальником государства и главнокомандующим польской армией. Именно он провозгласил 16 ноября 1918 года независимость польского государства. Как впоследствии неоднократно писал сам Пилсудский, он видел целью своей жизни сохранение этой независимости, стремление «уберечь Польшу от чуждого, навязанного полякам устройства жизни». И, защищая суверенитет своей страны, вполне осознанно шел на захват чужих территорий. Гражданская война в России как следствие Октябрьского переворота 1917 года не могла не «столкнуть лбами» Россию и Польшу.

М.Н. Тухачевский. 1932.

[ЦА ФСБ РФ]

В феврале 1920 года политическое и государственное руководство Советской России приняло решение о начале разработки операции, направленной против Польши. В телеграмме председателю Реввоенсовета Троцкому Ленин писал: «Все признаки говорят, что Польша предъявит нам абсолютно невыполнимые, даже наглые условия. Надо все внимание направить на подготовку, усиление Запфронта. Считаю необходимым принятие чрезвычайных мер для быстрейшей доставки всего необходимого Западному фронту из Сибири и с Урала. Следует выдвинуть лозунг “Готовиться к войне с Польшей”»[373]. Перед главнокомандующим Красной армией С.С. Каменевым (выпускником Николаевской военной академии, до 1917 года — полковником императорской армии) поставили задачу разработать такой оперативный план ведения боевых действий, который обеспечил бы полный разгром Польши. К чрезвычайным мерам, несомненно, относится и назначение 29 апреля 1920 года командующим Западным фронтом М.Н. Тухачевского, самого победоносного полководца Гражданской войны. Каменев предлагал Ленину: «Главнокомандование считает долгом доложить, что ввиду важности польского фронта и ввиду серьезности предстоящих здесь операций Главнокомандование предполагает к моменту решительных операций переместить на Западный фронт командующего ныне Кавказским фронтом т. Тухачевского, умело и решительно проведшего последние операции»[374]. Ленин одобрил это предложение, и Тухачевскому поручили начать подготовку войск для его реализации.

«Нанеся удар по Польше, мы тем самым наносим удар по самой Антанте; разбив польскую армию, мы тем самым разбиваем… версальский договор»[375], — писал Ленин. Это одна из двух главных для большевиков целей. Вторая — экспорт революции, обозначенный на геополитической карте вектором «Варшава — Берлин». Военные действия Советская Россия вела на нескольких фронтах, но ЦК РКП(б) предельно внятно расставил акценты в тезисах «Польский фронт и наши задачи», где война с Польшей оценивалась «не как частная задача Западного фронта, а как центральная задача всей рабоче-крестьянской России»[376].

«Мы должны сделать то же самое, что делали ранее в отношении других государств, а также использовать такие средства, которые мы применяли по отношению к войскам Колчака и Деникина. Мы должны немедленно обратиться к демократии Польши и разъяснить ей истинное положение вещей», — в записке Ленина явно читается угроза[377]. Средства, примененные по отношению к войскам Колчака и Деникина, были всем хорошо известны, и параллели напрашивались сами собой — тем более что победитель Колчака и Деникина, 27-летний Тухачевский, уже вел свои войска к этническим границам Польши. Ему предстояло сразиться с войсками Юзефа Пилсудского, до тех пор успешно развивавшими экспансию на западе и востоке.

Войска Западного фронта должны были начать наступление по линии Смоленск — Варшава — Берлин. Одновременно, после захвата Львова и Кракова, предполагалось наступление на Балканы силами Юго-Западного фронта в качестве вспомогательной операции, призванной отвлечь значительные силы поляков, лишив их возможности перебросить войска в Белоруссию, где планировалась концентрация большинства соединений Западного фронта. Тухачевский 14 мая принял решение о начале наступательных действий[378]. И уже в первых числах июня стратегическая инициатива перешла к красным, поляки начали стремительно откатываться на запад.

30 мая 1920 года СНК постановил, что «главной задачей рабоче-крестьянского правительства в настоящий момент является борьба на Западном фронте»[379]. Для укрепления командного состава низшего и среднего звена Совет военных специалистов во главе с А.А. Брусиловым (генералом, до июня 1917 года — Верховным главнокомандующим русской императорской армией, с мая 1920 года — главой Особого совещания при главнокомандующем всеми вооруженными силами Советской Республики), созданный при главкоме 30 мая 1920 года, издал воззвание «Ко всем бывшим офицерам, где бы они ни находились». Вот его основное содержание: «В этот критический исторический момент нашей народной жизни мы, ваши старшие боевые товарищи, обращаемся к вашим чувствам любви и преданности Родине и взываем к вам с настоятельной просьбой забыть все обиды, кто бы и где бы их вам ни нанес, и добровольно идти с полным самоотвержением и охотой в Красную армию, на фронт или в тыл, куда бы правительство Советской Рабоче-Крестьянской России вас ни назначило, и служить там не за страх, а за совесть, дабы своей честной службой, не жалея жизни, отстоять во что бы то ни стало дорогую нам Россию и не допустить ее расхищения, ибо в противном случае она безвозвратно может пропасть, и тогда наши потомки будут нас справедливо проклинать и правильно обвинять за то, что мы из-за эгоистических чувств классовой борьбы не использовали своих боевых знаний и опыта, забыли свой родной русский народ и загубили свою матушку-Россию»[380]. Советское правительство приняло решение о призыве в Красную армию бывших генералов и офицеров царской армии, которые в качестве военных специалистов направлялись на командные и штабные должности.

Бывшие царские офицеры снова оказались востребованными. Тухачевский, как и в начале Гражданской, «своим» в рядах Красной армии был рад. В.Н. Ладухин, назначенный в 1920-м в штаб Тухачевского, вспоминал: «Михаил Николаевич спросил: “Имеете военное образование?”…Я отвечал не твердо: “Бывшее Александровское училище… в военное время… ускоренный выпуск”. Тухачевский сразу преобразился: “Э-э, да мы, значит, однокашники! Только я окончил это училище перед войной. И, знаете, товарищ, там совсем неплохо готовили офицеров”»[381].

Приказ командующего Западным фронтом М.Н. Тухачевского о наступлении написан с поэтическим задором: «Взгляды всей России обращены на Западный фронт. Измученная, разоренная страна отдала все для организации победы над врагом. Рабоче-Крестьянский тыл наш с трепетом ждет победы и мира. Оправдаем же надежды социалистического отечества. Докажем на деле, что усилия страны не пропали даром. Бойцы рабочей революции, устремите свои взоры на запад. На западе решаются судьбы мировой революции. Через труп белой Польши лежит путь к мировому пожару. На штыках понесем счастье и мир трудящемуся человечеству. На запад! К решительным битвам, к громозвучным победам!.. На Вильну, Минск, Варшаву — марш!»[382]

Обстановка в военно-политическом руководстве Польши была далека от стабильности. Смены правительств, нервозная рокировка в высших эшелонах власти стали следствием безуспешного поиска выходов из военного кризиса. Пилсудский намеревался создать «антибольшевистскую конфедерацию». Его программа-минимум предусматривала образование общего государства Литвы и Белоруссии, подобного Великому княжеству Литовскому, и его объединение с Польшей. Максимальные претензии Варшавы предполагали даже создание федерации или конфедерации государств-лимитрофов, отделившихся от Российской империи: Финляндии, Эстонии, Латвии, Литвы, Белоруссии, Украины, Закавказья — во главе с Польшей. Основой внешней политики Польши Пилсудский сделал идею доминирующей роли польского государства в регионе Восточной Европы, направленную главным образом против России. Реализацию этого намерения Пилсудский начал еще зимой 1919 года, когда Войско польское начало «восточную кампанию». 24 апреля 1920 года польские войска заняли Вильно, летом захватили Минск. Пилсудский приостановил движение на восток лишь в период наступления армий А.И. Деникина на Москву, закономерно опасаясь его «великодержавных намерений» восстановить Россию в дореволюционных границах, за что генерал обвинил его в спасении большевизма в России. Обвинение недалеко от истины: мощный «двойной удар» — от белогвардейских подразделений под его командованием и от польских частей Пилсудского — РККА вряд ли смогла бы успешно отразить. И отказ Пилсудского от наступления, по сути, давал Красной армии возможность не отбивать две атаки, а сосредоточиться преимущественно на борьбе с белыми, рвавшимися в столицу.

В апреле 1920 года Пилсудский заключил с Украинской Народной Республикой в лице Симона Петлюры соглашение, по которому к Польше отходила Восточная Галиция. В результате стремительного наступления на Украине 7 мая поляки заняли Киев, который им уже 11 июня пришлось оставить под натиском красных.

Большевики заявляли о намерениях решить территориально-политический спор с Польшей мирным путем. «Пилсудский и его агенты знают, что ничто не грозит независимости Польши, которой мы, рабоче-крестьянская Россия, согласны дать более широкие границы, чем намечала Антанта», — декларировал председатель Реввоенсовета Республики Л.Д. Троцкий[383]. Но польский истеблишмент к этим заявлениям отнесся настороженно. Было созвано закрытое заседание сейма «с участием Пилсудского, военного министра генерала Юзефа Лесневского, а также начальника Генерального штаба Войска Польского генерала Юзефа Галлера, премьера Владислава Грабского и представителей парламентских фракций»[384]. В итоге появился Совет государственной обороны (СГО), в компетенцию которого входила координация всех политических и военных решений. Совет представлял собой высший государственный орган, решения которого обязательны как в военное, так и в мирное время. Председателем СГО стал Ю. Пилсудский. 2 июля польское Военное министерство выпустило приказ о начале набора в добровольческую армию, командующим которой был назначен Юзеф Галлер[385].

Тухачевский подписал приказ войскам Западного фронта: «Красные солдаты. Пробил час расплаты. Наши войска по всему фронту переходят в наступление. Сотни тысяч бойцов изготовились к страшному для врагов удару. Великий поединок решит судьбу войны русского народа с польскими насильниками. Войска Красного знамени и войска хищного белого орла стоят перед смертельной схваткой. Прежде чем броситься на врагов, проникнитесь смелостью и решительностью. Только наполнив грудь отвагой, можно победить… Перед наступлением наполните сердце свое гневом и беспощадностью. Мстите за сожженный Борисов, поруганный Киев, разгромленный Полоцк. Мстите за все издевательства польской шляхты над революционным русским народом и нашей страной… В наступлении участвуют полки, разбившие Колчака, Деникина и Юденича. На защиту Советской земли собрались бойцы с востока, юга, запада и севера. Железная пехота, лихая конница, грозная артиллерия неудержимой лавиной должны смести белую нечисть… Красная Армия да покроет себя новой неувядаемой славой»[386], — все та же героикоромантическая риторика, все тот же «высокий стиль», полный агрессивной энергетики. Тухачевский, обладатель польского дореволюционного ордена Св. Станислава, эстетствовал, ведя армии на захват Польши: он стремился не только возвратить своей империи ее земли — ему импонировала идея «расширения границ», пусть и под лозунгом мировой революции.

Польша пыталась отстоять собственную независимость. Усиливалась польская пропаганда с антирусским душком. Распространялись десятки воззваний и призывов, сообщений, манифестов и писем. Консолидации общества в не меньшей степени, чем риторика, способствовали и сообщения из Белоруссии о прорыве войсками Западного фронта польской линии обороны и о быстром продвижении Красной армии на запад[387]. Лейтмотив этой пропаганды выразил сам Пилсудский в своей книге «Война 1920 года»: «В гербе нашего государства — орел белого цвета, имеющий, как любой орел, кривой клюв и острые когти; в кампании п. Тухачевского 1920 года он расправил свои могучие крылья и сумел противостоять двуглавому уродцу, хотя тот и выкрасился в красный цвет. Пусть мы будем “белополяками”, если наш орел белый. У него от природы одна голова, а когти достаточно остры, чтобы побеждать уродцев и защищать свое гнездо»[388]. И далее формула, в которой ненависти куда больше, чем свободолюбия: «Варшава только что стряхнула с себя грязь вековой неволи, неволи долгого торжества бессилия и трусости»[389].

С призывом к польскому обществу о сплочении и максимальной консолидации сил для борьбы с угрозой национальному и государственному суверенитету выступило католическое духовенство. Оно направило письмо папе Бенедикту XV, епископатам мира и польскому народу: «Мы не боремся с народом России, но сражаемся с теми, кто попрал Россию, высосав ее кровь и ее душу, стремясь к новым захватам»[390]. Делались и более прозрачные намеки: «Большевизм и вправду идет на завоевание мира. Раса, которая управляет им, уже завоевала мир, используя золото и банки, а сегодня, подгоняемая текущим в ее жилах извечным стремлением к империалистическим захватам, стремится надеть на шею всех народов ярмо своего правления…»[391] Намек был понят, и по стране прокатилась волна погромов, разумеется, никак не повлиявших на военную ситуацию, но добавившая адреналина радикалам.

Советское руководство, в свою очередь, апеллировало к народу Польши: «Мы признали независимость Польши. С самого начала мы не хотели войны, мы шли на самые большие уступки во имя мира, но после того, как ваши преступные правители навязали нам войну, мы сосредоточили достаточные силы, для того чтобы вконец разгромить ваших помещиков и капиталистов и обеспечить, таким образом, мир между независимой рабоче-крестьянской Польшей и рабоче-крестьянской Россией… Польские рабочие и крестьяне, польские легионеры!.. Сражаясь против нас из-под палки польских панов, вы совершаете измену по отношению к будущей социалистической Польше и к рабочему классу всего мира… Бросайте же кровавое, бесчестное, проклятое дело борьбы с рабочими и крестьянами России и Украины… чтобы таким путем вернее и скорее обеспечить независимую социалистическую Польшу»[392].

Ленин рекомендовал Секретариату ЦК РКП(б) «все статьи о Польше и польской войне просматривать ответственным редакторам под их личной ответственностью. Не пересаливать, т. е. не впадать в шовинизм, всегда выделять панов и капиталистов от рабочих и крестьян Польши»[393]. Однако во «внутреннем употреблении» большевистская великодержавность все-таки проступала: «Белогвардейская Польша, как и другие мелкие окраинные государства, не имеет самостоятельной политики и руководится жадностью, которая умеряется лишь трусостью»[394].

На дипломатическом уровне Польша добивалась, чтобы Антанта оказала давление на Советскую Россию, вынудив ее подписать мирный договор с Польшей. Кроме того, польский премьер Владислав Грабский настаивал на скорейшей поставке военной техники. «К 30 июня Польша исчерпала все кредиты, предоставленные на военные цели западными странами, главным образом Францией»[395]. Это стало генеральной линией польской делегации на мирной конференции в бельгийском городе Спа, открывшейся 5 июля 1920 года. Грабский подписал соглашение в Спа, обязывавшее Польшу пойти на серьезные территориальные уступки, передав Литве Вильно и прилегающую к нему территорию. В обмен Польша получила обещание Антанты содействовать тому, чтобы Советская Россия на предстоящей Лондонской конференции подписала с Польшей договор о прекращении боевых действий.

11 июля британский министр иностранных дел, лорд Дж. Керзон, направил Совету народных комиссаров ноту, в которой содержалось не только предложение о прекращении военных действий и начале мирных переговоров с Польшей на основе принципов, сформулированных в Спа, но и завуалированная угроза. Керзон предупреждал: военные действия на этнической польской территории вынудят Антанту оказать Польше помощь для защиты государственного суверенитета[396].

Контрастным фоном для всех этих неспешных и не слишком результативных внешнеполитических дискуссий служила карта военных действий, где разыгрывалась куда более решительная партия. В ходе польско-советской войны в июне – июле 1920 года произошел перелом. Войска Юго-Западного и Западного фронтов быстро приближались к этнической границе Польши. В связи с этим в советском руководстве обозначились две точки зрения: одни предусматривали урегулирование отношений с Польшей на основе признания восточной ее границы, намеченной Верховным советом Антанты 8 декабря 1919 года. Она проходила по линии Гродно — Яловка — Немиров — Брест-Литовск — Дорогунск — Устилуг, восточнее Грубешова, через Крылов, западнее Равы Русской, восточнее Перемышля до Карпат — по так называемой линии Керзона. В ноте Керзона, наряду с прочим, предлагалось приостановить военные действия на этом рубеже[397]. Другие считали необходимым продолжение войны с целью советизации Польши, которая приведет к разрушению Версальской системы и развитию мирового революционного процесса.

В руководстве Советской России царила полифония. 13 июля Г.В. Чичерин в записке В.И. Ленину, Л.Д. Троцкому, Н.Н. Крестинскому и Л.Б. Каменеву отмечал: «Советизация Польши москальскими штыками была бы авантюрой… Боюсь Пленума ЦК: Бухарин и др. авантюристски настроены, некоторые мыслят агитационными формулами, а не конкретными данными. Не зарваться бы!»[398] 13 июля Троцкий считал возможным принять посредничество Великобритании и гарантировать границы, намеченные Верховным советом Антанты[399], а 14 июля высказывался за мирные переговоры без перемирия[400]. Напротив, в записке Каменева от 13 июля говорилось: «Принятие английских предложений означало бы неизбежность новой войны с Польшей не позже весны следующего года. Гарантией против этого может быть только советизация Польши»[401]. И.Т. Смилга 14 июля предлагал ЦК РКП (б): «Войны с Польшей не кончать, пока не добьемся Советской Польши или же в крайнем случае достаточных гарантий прочного мира»[402]. «Правда» от 12 июля писала в передовой статье: «Мы начали разгром белогвардейской Польши. Мы должны довести его до конца… Да здравствует Польская Советская Республика, которой сегодня нет, но которая родится завтра»[403]. А 14 июля та же «Правда» призывала: «И потому, товарищи, все силы, чтобы добить шляхетско-буржуазные армии!»[404] В телеграмме члену РВС Западного фронта И.С. Уншлихту от 15 июля Ленин запрашивал: «Сообщите Вашу и других польских товарищей оценку такой тактики: 1. Мы заявляем очень торжественно, что обеспечиваем польским рабочим и крестьянам границу восточнее той, которую дает Керзон и Антанта. 2. Мы напрягаем все силы, чтобы добить Пилсудского. 3. Мы входим в собственную Польшу лишь на кратчайший срок, чтобы вооружить рабочих, и уходим оттуда тотчас. Считаете ли вероятным и как скоро Советский переворот в Польше»[405]. Уншлихт ответил одобрительно. С подходом красных войск советизация казалась делом нескольких дней. Срок восстания рабочих и батраков в Польше в значительной мере зависел бы от согласования действий с Коммунистической рабочей партией Польши (КРПП). Руководящие же деятели КРПП, по-видимому, за некоторым исключением, считали нежелательным вступление Красной армии на территорию Польши[406], имея куда более реальное представление о настроениях «на местах».

Характерно, что «московские поляки» — выходцы из Польши, имевшие высокие посты в партийно-государственном и военном руководстве РСФСР (а таковых там было немало), считали польских соплеменников своим «электоратом» и не сомневались в успехе организации такого восстания. 16 июля пленум ЦК РКП(б) рассмотрел вопрос о ноте Керзона. В телеграмме Смилге и И.В. Сталину Ленин сообщал: «Пленум Цека принял почти полностью намечавшиеся мной предложения»[407]. Тезисы пленума предписывали: «1. Помочь пролетариату и трудящимся массам Польши освободиться от помещиков и капиталистов. 2. Для этого — все силы напрячь сугубо для усиления и ускорения наступления. 3. Мобилизовать поголовно всех поляков-коммунистов на Зап. Фронт. Примеч. 1. Изъятия допускаются лишь в исключительных случаях Политбюро. Примеч. 2. Цека рекомендует помочь созданию советских властей в Польше и помощь им. 4. Торжественно и официально заявить польскому народу, что мы во всяком случае гарантируем ему как границу независимой польской республики более восточную, чем дают Керзон и Антанта, так как границы, намеченные Лигой Наций в декабре прошлого года, установлены были в известной части под давлением контрреволюционных русских элементов как уступка им (русским контрреволюционерам), например, в Холмщине, где Лига Наций явно пошла по следам царизма. 5. РСФСР пойдет в отношении условий мира тем шире навстречу всем интересам и потребностям Польши, чем скорее и решительнее трудящиеся массы Польши установят у себя такой строй, который освободит их от роли орудия французских, английских и других капиталистов и создаст основы для действительно братских отношений между Раб. — Крест. Польшей, Россией и Украиной»[408]. Оргбюро ЦК и РВСР поручалось «разработать ряд мер для проведения линии, намеченной» в тезисах пленума. Секретариат ЦК обязали принять экстренные меры к проведению мобилизации по России, в первую очередь в Москве и Петрограде, не позднее 2-недельного срока[409].

Так было принято решение о переходе к наступательной войне с задачей советизации Польши. В воззвании II конгресса Коминтерна от 19 июля «К пролетариям и пролетаркам всех стран» указывалось, что «Советская Россия находится в состоянии оборонительной войны», но «если под ударом Красной Армии распадется белогвардейская Польша и польские рабочие захватят власть в свои руки, то германским, австрийским, французским и итальянским рабочим будет легче освободиться от своих эксплуататоров и… за ними последуют также рабочие Англии и Америки»[410]. Ленин, позднее касаясь отношения к Польше, отмечал: «Мы решили использовать наши военные силы, чтобы помочь советизации Польши… Мы должны штыками прощупать, не созрела ли социальная революция пролетариата в Польше?»[411]

18 июля состоялось собрание коммунистов-поляков. На нем присутствовали С. Бобинский, Ф. Дзержинский, С. Лазоверт, Ю. Мархлевский, С. Пестковский, Э. Прухняк, Г. Рупевич, Я. Сосновский, М. Стоковский, В. Вноровский, С. Дзержинская, Б. Мархлевская и зав. Отделом учета и распределения ЦК РКП(б) М. Альский.

Собрание предложило ЦК РКП(б) «создать для ведения вышеуказанной работы бюро». Кандидатами в него были выдвинуты Мархлевский, Кон, Уншлихт, Долецкий, Дзержинский и Прухняк[412]. Все же наиболее прагматичные участники мероприятия не скрывали своего скепсиса. 18 июля Прухняк в несколько даже саркастическом тоне сообщал в Смоленск: «…я писал Вам о призраке осчастливливания Польши импортированным правительством, а сегодня уже должен писать об этом снова. Прежде всего о настроениях в стране. Все наши уважаемые товарищи считают теперь, что Красная Армия должна разбить врага, не задерживаясь на границах Польши, ни даже в Варшаве. Дело теперь в том, что дальше? Наши не дали никакой директивы в этом направлении. В связи с решением ЦК РКП… перед нами стал конкретный вопрос: что делать?.. до принятия [решения] были разные проекты. Преобладало, пожалуй, мнение, что английские условия будут приняты без больших оговорок. Однако в последние два дня настроения прояснились в несколько ином направлении… Сегодня состоялось собрание группы товарищей, на котором Юзеф [Дзержинский. — Ю.К.] изложил решение ЦК (о мобилизации). В сущности, следовало его принять к сведению и исполнению, что мы также сделали»[413]. До 28 июня ЦК КРПП не принял никакого официального решения относительно целей войны — он солидаризировался с мнением «московских товарищей», однако все же не готов был оформить его де-юре, осознавая, что это не будет тепло воспринято в самой Польше.

Предложения собрания коммунистов-поляков рассмотрело на заседании 19 июля Оргбюро ЦК в присутствии Крестинского, Дзержинского, Александрова, Прухняка и Альского. Оргбюро постановило создать бюро ЦК в составе Дзержинского (председатель), Мархлевского, Кона, Прухняка и Уншлихта «для руководства партийной работой в тех местностях Польши, которые будут по стратегическим соображениям заняты Красной Армией»[414]. 21 июля зафиксировано название этого бюро — Польское бюро ЦК РКП(б)[415]. Польбюро имело особые полномочия, активно участвовало в проведении советской политики в отношении Польши и польского населения в советских республиках. Позднее в отчете Польбюро она характеризовалась как «в значительной мере провалившаяся и запоздавшая»[416]. Были созданы комиссии в Москве и на Западном фронте для распределения мобилизованных, назначались уполномоченные Польбюро в 12-ю и 1-ю Конную армии[417]. Польбюро предоставлялся аванс в размере 10 млн рублей[418].

Ф.Э. Дзержинский. Начало 1920-х.

[РГАСПИ]

Конечно, первую скрипку во всех вопросах, касающихся советизации Польши, играл Дзержинский. На заседании Польбюро 21 июля с участием Дзержинского, Кона, Мархлевского и Прухняка рассматривались вопросы организации Польбюро, создания отрядов ВОХР, территориального разграничения деятельности Польбюро и Литбел (решение должно было быть принято в Минске), назначения уполномоченных Польбюро в армии, посылки курьеров в Польшу и связи со страной, распределения работников. Польское бюро агитации и пропаганды возглавила жена Ф.Э. Дзержинского С.С. Дзержинская[419].

Политическое руководство РСФСР и командование Красной армии стремились как можно скорее использовать успехи Западного фронта, в связи с чем командование Западного фронта постоянно получало директивы о продолжении боевых действий. В подписанной главкомом РККА С.С. Каменевым директиве от 19 июля содержался приказ войскам Тухачевского энергично развивать наступление на Варшаву и нанести решающий удар Войску польскому[420].

Исходя из стратегических целей Советской России, Каменев с самого начала наступления красных войск в Белоруссии принимал все меры для координации действий Западного и Юго-Западного фронтов и объединения их основных сил на варшавском направлении, что должно было привести к быстрейшему поражению польской армии и вступлению Красной армии в центральные районы Польши. Но командующий Юго-Западным фронтом А.И. Егоров и влиятельный член Реввоенсовета фронта И.В. Сталин (член РВС РСФСР) считали, что 1-ю Конную армию следует направить для взятия Львова, рассматривая этот шаг как равнозначный захвату Варшавы. В этой связи Сталин стал оказывать давление на Егорова, требуя, чтобы Юго-Западный фронт начал вести действия самостоятельно и осуществил бы захват Львова и всей Восточной Галиции. Координации «не случилось», как не «случилось» и соблюдения субординации.

22 июля польское правительство предложило правительству РСФСР «немедленное перемирие и открытие мирных переговоров»[421]. В тот же день Генштаб польской армии сообщал советскому командованию: «…предлагаю немедленное прекращение военных действий на фронте и посылку военных представителей для установки перемирия. Мы ожидаем ответа до 30 июля…»[422] В ответной ноте НКИД от 23 июля говорилось, что правительство РСФСР «дало распоряжение Главному Командованию Красной Армии немедленно начать с Польским Военным Командованием переговоры в целях перемирия и подготовки будущего мира между обеими странами»[423]. Однако в ночь с 22 на 23 июля войска Юго-Западного фронта получили директиву наступать в направлении ко Львову, а Западного фронта — к Варшаве с целью овладения ею не позднее 12 августа:

Директива Главного командования о нанесении окончательного поражения противнику и овладении Варшавой

№ 4344/оп, Минск.

Обстановка требует энергичного нашего продвижения вперед в общем направлении на Варшаву, дабы нанести противнику окончательное поражение. Ввиду изложенного приказываю:

1. Продолжать энергично преследовать противника и не позднее 4 августа армиям фронта пройти линию Ломжа — Брест-Литовск и не позднее 12 августа выйти на линию Прасныш — Новогеоргиевск и далее по р. Висле на юг до Ново-Александрии включительно, овладев г. Варшавой.

2. С выходом правого фланга фронта на бывшую границу Восточной Пруссии к северу от Граево войскам фронта отнюдь указанной границы не переходить, имея за ней лишь наблюдение.

3. Одновременно указывается 12 армии Юго-Запфронта продолжать энергичное продвижение на фронте Ковель — Владимир-Волынск.

4. Разграничительная линия между Запфронтом и Юго-Запфронтом с 24 июля 1920 г. продолжается на м. Ратно — Влодава — Ново-Александрия — все пункты для Запфронта включительно.

Главком С. Каменев Член РВСР Курский Наштаревсовет Лебедев[424]

Польбюро на заседании 23 июля, на котором присутствовали Дзержинский, Кон, Мархлевский и Прухняк, приняло постановление о деятельности на польской территории. В нем указывалось: «В литературе и выступлениях выдвигается лозунг диктатуры пролетариата в форме правительства Советов Делегатов (Польская Социалистическая Республика)». Мархлевскому поручалось «наметить наши лозунги» в аграрной области и «вместе с Дзержинским согласовать с т. Лениным», организовать в местностях, занятых Красной армией, революционные комитеты и воссоздать партийные комитеты. При этом следовало «в наибольшей степени учитывать существующие до сих пор рабочие организации, профсоюзы, в особенности же коммунистические фракции профсоюзов, кооперативов и пр., которые позволят возможно скорее установить и упрочить контакт между революционными комитетами, а также сознательной частью рабочего класса. В момент вступления в Польшу Бюро издает манифест от имени Временного Революционного Комитета, в котором освещает ситуацию, отмечает причины вступления красных войск в Польшу, выдвигает политические и экономические лозунги, а также объявляет о своих функциях. Манифест должен быть подписан именами членов Бюро (или Врем. Рев. Комитета). На пост председателя Врем. Рев. Комитета члены Бюро выдвигают кандидатуру т. Мархлевского»[425].

Воодушевленные успехами, военными и, как их следствием, дипломатическими, большевики в это время всерьез задумывались о немедленном распространении революции. 23 июля 1920 года Ленин с конгресса Коминтерна направил Сталину, тогда члену РВС Юго-Западного фронта, эйфорическую телеграмму: «Положение в Коминтерне превосходное. Зиновьев, Бухарин, а также и я думаем, что следовало бы поощрить революцию тотчас в Италии. Мое личное мнение, что для этого надо советизировать Венгрию, а может быть, также Чехию и Румынию. Надо обдумать внимательно»[426]. Стратегически заботясь об успехе мировой революции, большевистское руководство настойчиво стремилось тактически разрушить защиту «мирового империализма» — Версальские соглашения: «Приближение нашей армии к Варшаве неоспоримо доказало, что где-то близко к ней лежит центр всей системы мирового империализма, покоящейся на Версальском договоре»[427]. На Тухачевского, таким образом, возлагались не только военные задачи, но и сугубо политические — от его успешности зависела советизация Восточной, а вслед за ней и Западной Европы.

Первым практическим шагом, направленным на реализацию политической задачи — советизации, в Польше стало создание так называемых революционных комитетов, которым предстояло сделаться органами государственной власти в стране. Один из первых был создан в галицийском Тарнобреге. Именно здесь еще в 1918 году возникла «Тарнобрегская советская республика». Один из главных ее создателей Томаш Домбаль начинал свою политическую деятельность в 1912 году как член первой группы (возглавляемой Пилсудским) военной организации «Стржелец», боровшейся за независимость Польши. Он принимал участие в польском восстании 1918 года против Австро-Венгрии. Руководил мятежом «на территории 6–7 районов, вошедших впоследствии в состав Краковского, Люблинского и Львовского воеводств»[428]. С 1918 года Домбаль уже находился в жесткой оппозиции к «пилсудчиковским» организациям. Он все больше увлекался коммунистической идеологией. После двух поездок в Краков на встречи с руководством «Польской организации войсковой» (ПОВ) 6 ноября 1918 года «перешел на революционные позиции и возглавил крестьянское восстание против польского правительства», т. н. Национального комитета в Кракове, под «лозунгом рабоче-крестьянской власти». В результате и появилась «Тарнобрегская советская республика». В начале 1919 года Домбаль по «самостоятельному крестьянскому списку избран в сейм». В 1920 году в сейме в «момент наступления советских войск на Варшаву выступил с приветствием по адресу Красной Армии»[429]. Томаш Домбаль в это время познакомился с Михаилом Тухачевским и уже после окончания польской кампании, как политэмигрант переехав в Москву, продолжал контактировать с ним. «Домбаль был принят в Советский Союз как член парламента, который выступал за поражение польской армии и за призыв в Красную Армию при вступлении ее в Варшаву… я знал его как члена ЦК польской компартии»[430]. Эти контакты стали «уликой» на процессе 1937 года, где Тухачевского судили как «польско-немецкого шпиона»[431].

Т.Ф. Домбаль (тюремное фото). 1936.

[ЦА ФСБ РФ]

23 июля 1920 года Польское информационное бюро в Москве приняло решение о создании Временного революционного комитета всей Польши. Польревкому вплоть до формирования постоянного рабоче-крестьянского правительства в Польше предстояло заложить основы «будущего советского строя Польской Советской Социалистической Республики»[432]. Председателем Польревкома назначили Юлиана Мархлевского. Вероятнее всего, это столь важное идеологически назначение произошло по личной рекомендации Ленина: они были знакомы с 1900 года, когда в Мюнхене Мархлевский помог Ленину найти типографию для издания «Искры». Впоследствии Мархлевский и внутри РСДРП, и на конгрессах II Интернационала выступал абсолютным сторонником позиции Ленина по всем вопросам[433]. В Польревком вошли также К.Б. Радек, Дзержинский, Уншлихт, Кон. В качестве представителя РКП(б) с контрольными функциями там оказался И.И. Скворцов-Степанов. Уншлихт заявил: «Поднимая боевой дух, обучая и просвещая подчиненные вам части Красной Армии, вы должны помнить, что захват Варшавы не является нашей конечной целью, а лишь только исходным пунктом на пути к действительно великой цели — европейской революции, революции всемирной»[434].

Записка Ф.Э. Дзержинского по прямому проводу РВС Западного и Юго-Западного фронтов о создании Временного революционного комитета Польши в Белостоке. 2 августа 1920.

[РГАСПИ]

Тухачевский, в 1923 году анализируя польскую кампанию, был вынужден признать субъективность восприятия польскими коммунистами объективной ситуации: «Положение в Польше… рисовалось в благоприятном для революции свете… Многие польские коммунисты считали, что стоит только нам дойти до этнографической польской границы, как пролетарская революция в Польше станет неизбежной и обеспеченной»[435]. Одновременно со вступлением войск под командованием Тухачевского на польские земли польские коммунисты начали призывать солдат Войска польского к невыполнению приказов командования, склонять их к переходу на сторону Красной армии[436]. В обращении к «Польским рабочим, крестьянам и легионерам», распространенном на территории, занятой советскими войсками, говорилось: «Мы призываем вас переходить к нам — в лагерь Красной Армии, переходить с оружием; если невозможно, то без оружия. Вы будете встречены, как братья. Переходите к нам. В одиночку или целыми частями, с оружием или без оружия, переходите под верную, надежную братскую защиту рабоче-крестьянской армии»[437].

Кризис в польском истеблишменте привел к уходу в отставку правительства Грабского, и 24 июля начало работу новое коалиционное Правительство национальной обороны под руководством В. Витоса. Оно, как и предыдущее, поставило главной целью остановить наступление Красной армии и подписать мирный договор на выгодных для Польши условиях, предполагающих сохранение ее сильно расширившихся, как уже упоминалось, к 1920 году границ. Единственная партия, оппонировавшая курсу правительства, — Коммунистическая рабочая партия Польши. Одновременно с критикой прежнего правительства пропорционально победам РККА усилилась и критика главного командования Войска польского и, соответственно, самого главы государства — Пилсудского. В связи с этим начальником Генерального штаба под давлением Антанты был назначен генерал Т. Розвадовский, который только что вернулся из Спа. Розвадовский являлся креатурой маршала Франции Ф. Фоша[438], председателя Военного совета Антанты. Таким образом, еще более усилилась позиция постоянной военной миссии Антанты, которую в должности советника главнокомандующего Войском польским возглавлял генерал М. Вейган, начальник штаба Фоша[439].

Отношение к Фошу в российских правительственных кругах было резко негативным — и как к военному главе Антанты, и как к протагонисту Версальских соглашений, не признаваемых большевиками. Именно он на Версальской конференции 1919 года потребовал усиления Польши в противовес Советской России. И об этом в Советской России помнили.

Эхо наступления войск Тухачевского мгновенно донеслось до Германии: Клара Цеткин накануне Варшавского сражения выступила в рейхстаге с требованием осуществить поворот в германской внешней политике для заключения оборонительного и наступательного союза с Советской Россией.

Советская делегация во главе с членом Политбюро ЦК РКП(б) Л.Б. Каменевым на переговорах в Лондоне (где речь шла о предоставлении Антантой оружия Польше) отказалась принять предложение о кратковременном перемирии и представила западным державам условия, на которых Советская Россия могла бы заключить мирный договор с Польшей. Важнейшие из них: восточная граница Польши должна проходить по линии Керзона, численный состав польских вооруженных сил должен быть сокращен до 50 тыс. солдат действительной службы и 10 тыс. кадрового запаса. От польской стороны требовали взять на себя обязательства передать российской стороне все склады с оружием, запретить производство оружия и боеприпасов, создать вооруженную народную милицию, разрешить свободный транзит через польскую территорию российских эшелонов, передать России железнодорожную линию Волковыск — Белосток — Граево, осуществить за свой счет восстановление городов, разрушенных польскими войсками, согласиться на возврат захваченного имущества и т. п.[440] По сути, РСФСР возлагала на Польшу обязательства, идентичные версальским в отношении Германии. Это был своего рода «наш ответ Фошу», как уже упоминалось, «продавившему» в Версале усиление Польши против России. Британские МИД и палата общин поддержали эти требования, к явному неудовольствию польской стороны.

24 июля командующий Юго-Западным фронтом Егоров направил в войска директиву, которая полностью противоречила ранее выработанной Каменевым и Тухачевским концепции, предполагавшей концентрацию всех сил на польском театре военных действий. Войскам Юго-Западного фронта теперь предстояло нанести удар в направлении, противоположном тому, в котором наступали армии Тухачевского. В результате этого между Западным и Юго-Западным фронтами возникала брешь, что давало свободу маневра польским войскам. В сложившейся ситуации они могли действовать по внутренним линиям, поочередно нанося удары частям Западного и Юго-Западного фронтов. Тухачевский не был проинформирован об изменении концепции боевых действий Юго-Западного фронта[441].

Пилсудский и Вейган провели перегруппировку сил, влив в них, кроме того, свежие части, — и сопротивление польских войск начало усиливаться, тем более что красные войска уже выдыхались на марше, пройдя за три недели около 500 км. Тухачевский три года спустя после войны констатировал: «Обстановка сложилась крайне неблагоприятно для Западного фронта. Выходя на подступы к Висле, он был предоставлен своим собственным силам, в то время как против него были сосредоточены силы всей польской армии… В общем, стратегическое положение можно оценить следующими словами: поляки совершали смелую правильную перегруппировку, рискнули галицийским направлением и сосредоточили все свои силы против… Западного фронта ко времени решающего столкновения. Наши силы к этому… моменту оказались раздробленными и глядящими по разным направлениям»[442].

На заседании Польбюро 25 июля Мархлевскому поручили подготовить проект манифеста Польревкома, С. Пилявскому — проект декрета о ревтрибунале, Прухняку — информировать КРПП через Ревель о состоянии дел. Польбюро, для информации и связи со страной, для создания милиции, ВОХР и польской Красной армии, просило выделить 1 млрд рублей. В письме ЦК КРПП, датированном 29 июля, Польбюро сообщало о предпринимаемых мерах по советизации Польши, но продуктивного диалога с руководством КРПП в стране ему не удалось наладить[443].

Продвигаясь вперед, войска Западного фронта 27 июля заняли Осовец, 29 июля — Белосток и Ломжу и продолжали наступление. 1 августа в Барановичи прибыла польская делегация. Она имела полномочия только на ведение переговоров о перемирии. Советская сторона предложила ей запросить полномочия на переговоры о мире, но делегация 2 августа отбыла в Варшаву[444]. Председатель Реввоенсовета Республики Л.Д. Троцкий обратился к войскам: «Герои! Вы нанесли атаковавшей нас белой Польше сокрушающий удар. Тем не менее преступное и легкомысленное польское правительство не хочет мира… Польское правительство уклоняется от мирных переговоров… Его делегаты не являются к сроку, а если являются, то без полномочий. Варшавская радиостанция не принимает наших ответов, или польское правительство притворяется, что не видало их, даже тогда, когда есть расписки варшавской радиостанции. Сейчас, как и в первый день войны, мы хотим мира… Красные войска, вперед! Герои, на Варшаву! Да здравствует победа! Да здравствует независимая и братская Польша!»[445]

Л.Д. Троцкий обходит строй войск, выстроенных на Театральной площади у Александровского пассажа перед отправкой на Польский фронт. Май 1920.

[РГАСПИ]

Местом пребывания Польбюро (и Польревкома соответственно) был избран г. Белосток. В телеграмме Дзержинского от 30 июля сообщалось: «Манифест и извещение [об] образовании Польревкома отпечатаны с числом тридцатого [июля], город Белосток. Завтра будут опубликованы. Сегодня выезжаем [в] Гродно, завтра, послезавтра [в] Белосток… Кон прибыл»[446]. При РВС фронтов и армий создавались отделы ревкомов и назначались уполномоченные Польбюро в политотделы армий[447]. На местах учреждались уездные и волостные ревкомы. Большевистское руководство не скупилось — выделило для организации ревкомов и советской власти 1 млрд рублей[448].

«Необходимо принять все меры к распространению в Польше Манифеста Польского Ревкома самым широким образом, использовать для этого нашу авиацию»[449], — настаивал Ленин. Манифест о создании Временного революционного комитета Польши, датированный 30 июля, был опубликован в Белостоке и вслед за ним — в других населенных пунктах. И сопровожден весьма колоритной риторикой, причем, что принципиально, риторика эта органично исходила от самих членов Польбюро и поляков-коммунистов, занимавших в тот период заметные посты в различных структурах партийно-государственной иерархии Советской России. Вот ее типичный образчик: «Общими усилиями и революционной деятельностью российского и польского пролетариата был разрешен вопрос освобождения трудового народа в Польше. На землях, освобожденных от власти панов и социал-предателей, возник первый орган рабоче-крестьянской власти, Временный революционный комитет Польши, первым шагом которого стало обращение с Манифестом к трудовому народу, городам и селам. То, за что в течение столетий боролся крестьянин, за что погибал на царской каторге цвет рабочего класса, то, что интеллигентским недоумкам всегда представлялось и представляется утопией, неосуществимой мечтой, становится реальностью. Земля, леса, фабрики и рудники переходят в собственность трудового народа Польши и под управление трудящихся городов и деревень — вот основное содержание этого Манифеста. Все акты и Конституции в истории Польши исчезают и блекнут в сравнении с этим историческим Манифестом вождей Коммунистической рабочей партии Польши, единственного выразителя кровных интересов трудового народа»[450].

ВРКП заявил о непризнании легального польского правительства и о замене органов власти на территории, занятой частями Красной армии, на революционные комитеты[451]. Фактически большевики попытались через Польревком совершить внутренний политический переворот.

Телеграмма В.И. Ленина И.Т. Смилге и М.Н. Тухачевскому о необходимости принять все меры к распространению в Польше манифеста Польского ревкома. 3 августа 1920. Подлинник.

Автограф Э.М. Склянского. [РГАСПИ]

В коммюнике о создании Польревкома, датированном 30 июля, говорилось: «Временный Комитет, беря власть в свои руки, ставит перед собой задачу… заложить основы будущего строя Польской Социалистической Республики Советов и с этой целью: а) лишает власти существующее шляхетско-буржуазное правительство, б) восстанавливает и вновь организует фабричные комитеты в городах и фольварковые [крестьянские. — Ю.К.] в деревне, в) организует местные революционные комитеты, г) объявляет собственностью народа фабрики, помещичьи имения, а также леса и отдает в управление рабочим городских и деревенских комитетов, д) гарантирует неприкосновенность крестьянской земли, е) организует органы безопасности, хозяйственные и продовольственные, ж) гарантирует гражданам, лояльно выполняющим приказы и распоряжения революционных властей, полную безопасность»[452]. В манифесте «К польскому рабочему народу городов и деревень» от 30 июля население призывалось к установлению таких порядков в стране[453].

Записка Ф.Э. Дзержинского начальнику Особого отдела ВЧК В.Р. Менжинскому для срочной передачи В.И. Ленину с информацией о начале деятельности Польского ревкома. 30 июля 1920.

Подлинник, машинописный текст. [РГАСПИ]

В обращении «Товарищи красноармейцы!», датированном 1 августа, Польревком приветствовал их «как братьев и товарищей по оружию» и выражал уверенность, что они будут относиться к несчастному трудящемуся населению «как к брату». В воззвании «К легионерам» от 1 августа содержался призыв создавать Советы солдатских депутатов и содействовать Красной армии[454].

Телеграмма Ф.Э. Дзержинского В.И. Ленину о создании Советов в польской армии. 15 августа 1920.

[РГАСПИ]

Польревком издал приказ польским войскам о «немедленном образовании в частях армии Советов солдатских депутатов с передачей им всей власти в армии и об аресте наиболее контрреволюционных генералов». Для разъяснения «текущего момента» населению активно привлекались польские публицисты, охотно приравнявшие перо к штыку: «Манифест Временного революционного комитета Польши… обращенный к трудовому народу городов и сел, наносит первый удар по дракону, по той стоглавой польской шляхетско-буржуазной гидре, и только от рабоче-крестьянского класса зависит, станет ли этот удар смертельным, свалится ли с окровавленного тела пролетариата капиталистическое чудовище, окончится ли эра неволи и эксплуатации»[455], — таким пафосом были пронизаны передовицы газет-однодневок и листовки.

Политорганы Красной армии совместно с польскими коммунистами создавали Советы, отряды польской милиции. В середине августа началось формирование польской Красной армии, впрочем весьма мало успешное. Это тем более показательно, что незадолго до этого, непосредственно с созданием Польревкома, большевистское правительство Советской России провело «партийную мобилизацию поляков-коммунистов, предложив всем Губкомам… всех коммунистов-поляков… 18–40 лет» направить в Москву, в распоряжение ЦК[456]. Также «Губвоенкомам и Окрвоенкомам и по фронтам, кроме армий, действующих на польском фронте», рекомендовалось «откомандировать всех военнослужащих поляков коммунистов, красноармейцев, комиссаров и красных командиров в Москву, в ПУР, откуда они, продолжая числиться в рядах Красной Армии», получат новое назначение — в Польшу[457]. Мобилизация была распространена и «на всех товарищей, владеющих польским языком»[458].

Войска Тухачевского в это время вели бои за Брест-Литовск. Тухачевский вынужден был вновь обратиться 30 июля к главкому Каменеву, чтобы 12-я армия оказала поддержку его силам, сражающимся за Брест. Каменев дал положительный ответ. Более того, Каменев направил в войска директиву, предписывающую не снижать темпы наступления:

Директива Главного командования командованию Западного и Юго-Западного фронтов о недопустимости ослабления темпов наступления

№ 4502/оп 956/ш

Состояние польской армии таково, что ей абсолютно необходима передышка. Возможно, что изложенное вынудит их настаивать на немедленном перемирии. Однако это перемирие, если бы таковое даже было принято нами, может быть осуществлено лишь после того, когда мы в полной мере убедимся, что фактически польским правительством будут приняты и выполнены все гарантии, что противник не использует время перемирия для своего отдыха и усиления.

На основании вышесказанного вновь приказываю наступление на польском фронте вести с прежним напряжением и энергией, впредь до особых по этому поводу приказов, дабы в кратчайшее время абсолютно уничтожить польскую армию, причем командование фронтами должно знать, что никакие мирные переговоры, впредь до утверждения их правительством РСФСР, не должны ослабить ведения военных операций.

Главком С. Каменев Член РВСР Курский Наштаревсовет Лебедев[459]

И снова идеологические приоритеты оказались выше аргументов военных профессионалов. Победу над Польшей политическое руководство большевиков считало уже свершившимся фактом и мало прислушивалось к мнению военных. С польских направлений на юг войска еще не перебрасывались, но и Западный фронт с Юго-Западным свежих соединений больше не получали. С июля все они шли в Крым, против Врангеля. Его войска оттянули на себя значительную часть имевшихся в распоряжении командования РККА сил и тем самым косвенно помогли полякам в битве за Варшаву. Это не могло не вызвать протеста Тухачевского: «Непрерывные успехи Западного фронта вселили большую уверенность в нашем конечном успехе. Намечалось снятие целого ряда дивизий с Западного и Юго-Западного фронтов для переброски на крымское направление. Приходилось отстаивать неприкосновенность частей»[460]. (Впоследствии план разгрома Врангеля был разработан Тухачевским и успешно реализован.)

Директива Главного командования командованию Западного и Юго-Западного фронтов о передаче Западному фронту 12 и 1 Конной армий

№ 4578/оп 987/ш 3 августа 1920 г.

С форсированием армиями Западного фронта р. Нарева и овладением Брест-Литовском наступает время объединения в руках командзапа управления всеми армиями, продолжающими движение кр. Висле, т. е. передачи в ближайшие дни 12 и 1 Конной армий из Юго-Запфронта в распоряжение командзапа. Ввиду изложенного приказываю:

1. Командзапу и командюгзапу установить самую тесную связь между войсками Мозырской группы т. Хвесина и 12 армии, выяснив точно расположение первых.

2. Командзапу, учитывая задержку в продвижении 12 армии, облегчить ее выход на р. Буг направлением достаточных сил для удара во фланги противнику, действующему против 12 армии, примерно на фронт Люблин — Холм.

3. Командзапу принять все меры к скорейшему надежному обеспечению связи со штармом 12 и 1 Конной примерно через Лунинец на Сарны и Ровно, а командюгзапу отдать распоряжение о срочном переходе штарма 12 в Сарны.

4. Предусмотренная моей телеграммой от 2 августа № 4558/оп необходимость усиления крымского участка Юго-Запфронта за счет Запфронта в числе двух стрелковых дивизий остается в силе, причем в видах ускорения этого одна или обе дивизии могут быть взяты из состава 12 армии по соглашению командюгзапа с командзапом, но с обязательным усилением в таком случае 12 армии за счет Запфронта, соответствующего снижения его войск к югу от Брест-Литовска, в район Холма.

5. Разграничительная линия между Запфронтом и Юго-Запфронтом с передачей 12 и 1 Конной армий Запфронту предположена: Бердичев — Староконстантинов — Белозерка — Поморжаны — Миколаев — Самбор — Воля Михова — все пункты, кроме Бердичева и Староконстантинова, для Юго-Запфронта включительно.

6. О последующем донести.

Главком Каменев Член РВСР Курский Наштаревсовет Лебедев За военкома Клим[461]

И снова — «нестыковка». Егоров (при поддержке Сталина) не отдал приказа о наступлении 12-й армии в район Бреста. Это нарушение приказа главкома не могло остаться незамеченным. О случившемся Каменев проинформировал Политбюро ЦК РКП(б)[462]. Опять же типичная картина, характерная для строительства советского государства уже на ранних этапах его становления: последнее слово — за парторганами. На заседании, состоявшемся 2 августа, Политбюро ЦК РКП(б) приняло решение о соединении всех войск польского фронта в единый Западный фронт, назначив командующим фронтом Тухачевского. (Было также принято решение о создании Южного фронта, который противостоял бы Врангелю.) Перед Тухачевским теперь однозначно поставили задачу по занятию Варшавы. Примечательно, что никаких жестких оргвыводов в отношении Егорова и Сталина партруководство не сделало.

Главком Каменев вновь (в который уже раз) направил Егорову приказ, в котором говорилось, что «Западный фронт приступает к задаче по нанесению решающего удара с целью разгромить неприятеля и захватить район Варшавы: в связи с этим следует временно отказаться от осуществляемого на вашем направлении захвата Львова»[463]. И снова тандем Егоров — Сталин действует вопреки указаниям главкома. 1-я Конная армия Буденного получает приказ «в самые кратчайшие сроки мощным ударом уничтожить неприятеля на правом берегу Буга; форсировать реку и на плечах отступающих остатков 3-й и 6-й польских армий занять Львов»[464]. А на начальном этапе битвы за Варшаву войска Егорова вообще не вели активных наступательных действий, что дало возможность Пилсудскому сконцентрировать значительные силы для боев с войсками Тухачевского. Тухачевский был вынужден вести генеральное сражение силами только своего фронта, находясь в оперативно невыгодном положении.

Местные ревкомы за отсутствием подходящих работников и по другим обстоятельствам часто комплектовались случайными лицами. Это сказывалось на деятельности ревкомов и на отношении к ним населения.

5 августа Дзержинский телеграфировал Ленину, что настроение «за Наревом враждебное, угоняют скот, лошадей, снимают [с] повозок колеса»[465]. В донесении начпоарма и начреварма Мильха от 4 августа сообщалось: «При продвижении Красной Армии население встречает ее почти несочувственно, временами враждебно, неправильно указывает дороги, перерывает провода, были случаи стрельбы по отходящим»[466]. В докладной записке Польревкома отмечалось: «Никакого революционного стремления среди крестьян нет. О захвате помещичьих земель нет речи»[467].

Обращение Польбюро к гражданам Польши. Не позднее 5 августа 1920.

[РГАСПИ]

Польревком сослужил дурную службу Москве, фактически дезинформировал руководство страны и РККА, характеризуя внутриполитическую ситуацию в Польше. Его оценки отличались чрезмерным преувеличением революционной готовности польских масс. Так, 6 августа Дзержинский в телеграмме на имя В.И. Ленина сообщал, что «буржуазия чувствует себя бессильной», «армия, кроме повстанцев, разваливается, дезертирство огромное», выражая уверенность в быстром создании пролетарской польской Красной армии.

Вступление красных войск на территорию Польши вызвало серьезное беспокойство у западных держав. В меморандуме премьер-министра Великобритании Д. Ллойд-Джорджа от 6 августа предлагалось, чтобы, «начиная с полуночи 9 на 10 августа, было объявлено перемирие и чтобы в это время… были отданы приказы советской армии на польском фронте и польским армиям остановиться на линии, на которой они в это время будут находиться, и прекратить боевые действия»[468]. 7 августа польское правительство сообщило, что «готово принять предложение Советов направить делегатов в Минск для ведения одновременно переговоров о предварительных условиях мира и о перемирии»[469]. В заявлении НКИД от 8 августа говорилось: «…наступление советских войск является чисто военной операцией…»[470] При этом обе стороны по разным соображениям не торопились прекращать военные действия. Возникала даже идея ввести Дзержинского «для подкрепления» в Реввоенсовет Запфронта.

6 августа в телеграмме Ленину Дзержинский указывал: «Важнейшей задачей считаем организацию Польской Красной Армии»[471]. 7 августа Дзержинский писал Уншлихту: «Ввиду того, что организация Польской Красной Армии до сих пор не продвинулась вперед, Польревком просит Вас… уделить внимание и заняться этим вопросом, важнейшим делом»[472]. В докладе военкома инспекции Военно-учебного отдела Западного фронта P.O. Эстрейхера-Егорова членам РВС фронта Уншлихту и Смилге предлагалось «ввиду приближения наших частей к польским границам… и необходимости создания кадра красных командиров» организовать Польские объединенные курсы комсостава[473]. Об этом задумывались и ранее: в конце июля в Смоленске начали формировать польские объединенные командные курсы с отделениями пехоты, артиллерии, кавалерии и инженерных войск. Они должны были комплектоваться и из польских военнопленных[474].

Польбюро 9 августа поручило Мархлевскому подготовить воззвание к рабочим о добровольном вступлении в польскую Красную армию[475]. И 10 августа началось формирование 1-го Белостокского рабочего полка, который должен был стать «зародышем Красной Армии Польской Республики Советов»[476].

11 августа последовал приказ Польревкома коменданту Белостокского округа М. Логановскому немедленно приступить к созданию 2-го Белостокского пехотного стрелкового полка «Красных польских войск»[477]. По приказу Польревкома 10 августа были национализированы 8 фабрик в Белостоке. Они передавались в ведение Экономического совета Белостокского округа[478]. 11 августа Польревком принял постановление: «Оставить фабрикантов и директоров для работы на их бывших фабриках только в случаях абсолютно неизбежных. Использовать их как специалистов, назначая их на другие фабрики»[479].

Были изданы 11 августа распоряжение о регистрации всех обществ, союзов и других организаций и 16 августа приказ о создании революционных трибуналов. В связи с близостью германской границы предполагалось создание при Польревкоме разведывательной и политической агентуры. Для охраны Польревкома 13 августа из Смоленска направлялся 28-й батальон ВОХР[480].

Отношение населения (отдельных его слоев в разных местностях) к новой власти существенно различалось. В докладной записке Польревкома говорилось: «Помещики бежали почти поголовно… Во многих случаях скот угнан помещиками, а иногда эвакуированы даже рабочие… Большинство крупных фабрикантов Белостока сбежало. Некоторые остались, считая себя “спецами”, соглашались идти на советскую службу»[481]. В телеграмме Смилги от 12 августа отмечалось: «Городские рабочие и железнодорожники за нас, еврейское население тоже»[482]. Докладная записка Польревкома уверяла: «Рабочие Белостока приняли нас с энтузиазмом. Недоверие, которое было и здесь у польских рабочих вследствие “еврейского засилья”, через несколько дней было преодолено… Мы скоро приобрели доверие польских рабочих. Организация ППС, состоявшая из 26 человек, публично отказалась от своей партии, и члены ее были приняты в Ком. Партию. Благодаря своим связям в деревне они принесли много пользы»[483].

А на Западном фронте по-прежнему не удавалось добиться согласованных действий. Направив 10 августа в войска директиву о форсировании Вислы, Тухачевский продолжал требовать от Каменева, чтобы тот вынудил Егорова подчинить Западному фронту 1-ю Конную и 12-ю армии. Но лишь 13 августа вышла директива, на основании которой эти оперативные соединения переподчинялись Тухачевскому с 14 августа. Сталин выступил с решительным протестом и отказался подписывать эту директиву. В телеграмме Каменеву он так обосновывал свое решение: «Ваша последняя директива без какой-либо на то необходимости полностью меняет структуру армий, находящихся в наступлении. Необходимо было направить ее в войска или три дня назад, или позднее, после занятия Львова. В настоящий момент эта директива только запутывает дело и приводит к ужасающей, никому не нужной суматохе»[484].

Польская сторона в это время благодаря Вейгану смогла разработать план контрудара в Варшавской битве. Чтобы реализовать его, необходимо было втянуть в затяжные бои под Варшавой все армии Западного фронта, обескровить их и лишь потом нанести на подступах к столице решающий удар по их неприкрытому флангу. Пилсудский в связи с особой значимостью этой части операции лично командовал соответствующей группой войск.

Накануне битвы за Варшаву Пилсудский рассматривал возможность поражения польской армии. Он даже намеревался отказаться от поста главы государства и Верховного главнокомандующего в том случае, если бы поражение Польши стало фактом[485]. Еще свежи были воспоминания о наступлении войск Тухачевского, стремительным маршем дошедших до стен Варшавы: «Войска и. Тухачевского до самой Варшавы двигались безостановочно. Среднее расстояние, проходимое за день, составляло около 20 километров, то есть почти дневной переход на марше. И это с боями! Такими темпами может гордиться и армия, и ее командующий. Полководец, у которого достаточно сил и энергии, воли и умения для подобных действий, не относится к заурядным, посредственным личностям… Это неустанное движение большой массы войск противника, время от времени прерываемое как бы скачками, движение, продолжающееся неделями, создает впечатление чего-то неотразимого, надвигающегося, как страшная темная туча, для которой нет преград. В этом чувствуется что-то безнадежное, надламывающее внутренние силы и отдельного человека, и толпы. Мне вспоминаются разговоры, которые велись в то время. Один из генералов, с которым мне приходилось часто разговаривать, почти каждый свой ежедневный доклад начинал словами: “Ну и марш! Вот это марш!” В его голосе звучало и восхищение, и горечь бессилия»[486], — так вспоминал эти события сам Пилсудский. Красный марш производил впечатление хорошо подготовленной психической атаки.

Тухачевский намеревался 12 августа взять Варшаву, причем не в результате проведения особой операции, а непосредственно с марша: «Осуществлять энергичное преследование противника, и не позднее 4 августа войскам Западного фронта пересечь линию Ломжа — Белосток — Брест-Литовск, выйдя не позднее 12 августа на линию Пшасныш — Осовец и далее по течению Вислы на юг, занять город Варшаву»[487]. Варшава не была взята в намеченные сроки, но в первой декаде августа войска Западного фронта подошли к польской столице.

В это время Тухачевский вступил в противоречие с Каменевым и даже пошел на нарушение субординации: проигнорировал его директиву. Тухачевский считал, что большинство польских войск сосредоточено севернее Варшавы. В его намерения входило уничтожение этих войск, что означало бы окончательный разгром Польши. Противоположного мнения придерживался главком, полагавший, что противник сосредоточил основные силы для обороны Варшавы, и поэтому предлагавший осуществить удар с севера (Тухачевский) и юга (Буденный) при одновременном лобовом ударе 12-й армии (Восканов)[488]. Уже в ходе боев на Буге Каменев рекомендовал Тухачевскому, чтобы тот приложил главные усилия к подготовке наступления вдоль Буга, что обеспечило бы большую концентрацию как его войск, так и войск под командованием Егорова. Игнорируя мнение Каменева, Тухачевский все же принял решение о проведении очередной операции исключительно силами Западного фронта. Совершенно необъяснимо, почему главком продолжает оставаться настолько беспомощно мягким, когда подчиненные — командующие армиями и фронтами — буквально не обращают на него внимания.

Тухачевский не собирался вступать в битву за Варшаву внутри самого города. Его войскам был отдан приказ атаковать только один ее район — Прагу, в то время как польскую столицу следовало обойти с севера, осуществив глубокий окружной маневр[489]. 10 августа командзап подписал директиву: «Противник продолжает отступать по всему фронту. Приказываю разбить его окончательно и, форсировав Вислу, отбросить на юго-запад»[490].

12 августа Ленин писал Склянскому, что «с политической точки зрения архиважно добить Польшу»[491]. 14 августа части РККА находились в 15 верстах от Варшавы[492]. Предполагалось занятие Варшавы 15–16 августа 16-й армией. Надеясь на скорое вступление красных войск в Варшаву, члены Польревкома решили направиться к столице Польши.

А затем произошло «чудо на Висле». Четыре армии Тухачевского наступали вдоль одной линии, не располагая серьезными резервами и, что оказалось наибольшей ошибкой, практически с оголенным левым флангом — от чего Тухачевского предостерегал Каменев. Для Красной армии это обстоятельство представляло особую опасность, поскольку, воспользовавшись им, польские войска могли контратаковать именно на данном участке, а затем в тылу Западного фронта. «Линии коммуникаций были растянуты, подвоз боезапасов и продовольствия не осуществлялся. Части Красной Армии хорошо действовали на этапе наступления, но теряли боевой дух во время решительных наступательных действий противника. В непрерывных боях на протяжении июля и августа эти войска понесли большие потери в живой силе и технике»[493]. Их измотали длительность и скорость броска.

13 августа части РККА так и не перешли в генеральное наступление. Они ограничились лишь разведкой боем, а также попытались осуществить обход польской армии с левого фланга. Битва за Варшаву продолжалась с 13 по 25 августа 1920 года. Генерал Розвадовский 14 августа подписал «Обращение к солдатам в связи с началом битвы под Варшавой»: «Результаты битвы, которая началась сегодня под Варшавой… предопределят будущее всей Польши. Либо мы разобьем большевистских дикарей и тем самым обезвредим советский заговор против независимости нашего Отечества и существования нашего Народа, либо всех нас без исключения ожидают новое ярмо и тяжелое рабство»[494].

16 августа польская армия на Западном фронте начала контрнаступление, и красные войска вынуждены были отходить на восток. В этот день под Вепшем польские войска зашли в тыл Красной армии и в конечном счете спасли Варшаву. Появление 1-й Конной могло бы изменить стратегическую ситуацию. Однако из задержки подо Львовом 1-я Конная достигла района Замостья лишь 30 августа. К этому времени польскому командованию удалось сосредоточить здесь силы и организовать линию обороны. За время боев под Замостьем армия Буденного не сумела сломить противника. Парадоксально, но факт: в советской мифологии Гражданской войны, в которой героем номер один считается именно С.М. Буденный, и даже в песенном творчестве поражение в Замостье красной конницы, «среди зноя и пыли» ходившей с Буденным «на рысях на большие дела», представлялось как победа Конармии. Политическое и военное руководство продолжало несколько истерически вдохновлять массы, видимо, не располагая в полной мере данными об оперативной ситуации под Варшавой или попросту в угоду идеологии игнорируя их: «Красные войска, вперед! Герои, перед вами Варшава! Да здравствует победа!»[495]

В телеграммах Ленина в адрес РВС Западного фронта от 18 и 19 августа предлагалось «удесятерить усилия» для обеспечения выгодных условий мира и «чтобы белорусские рабочие и крестьяне хотя бы в лаптях и купальных костюмах» дали «пополнение… в тройном и четверном количестве»[496]. В директиве ЦК РКП(б) Западному фронту от 19 августа указывалось, что «ввиду всемирно-исторического значения польского фронта» необходимо напрячь все силы, «чтобы окончательно сломить польскую белогвардейщину»[497]. Приказ РВС Западного фронта № 1847 от 20 августа гласил: «Помните, что Западный фронт есть фронт мировой революции»[498]. В Белостоке частям РККА пришлось вести бой больше с населением города, чем с польскими войсками, причем во враждебных действиях активное участие принимало также еврейское население[499]. «При отступлении проявилось недоброжелательное отношение польского крестьянства к советской власти и Красной Армии, были случаи стрельбы. Был поставлен неправильно диагноз теми, кто рассчитывал на польское крестьянство»[500].

В связи с отступлением красных войск Дзержинский и сопровождавшие его лица 16 августа возвратились в Белосток. И все же 17 августа, когда польские войска уже вели успешное контрнаступление, Дзержинский оптимистично информировал Ленина о том, что «польские крестьяне безучастно относятся к войне, уклоняются от мобилизации, варшавские рабочие ожидают прихода Красной Армии»[501]. Иллюзии насчет внутреннего положения в Польше наложили свой отпечаток и на действия РВС. Основываясь на информации Польревкома, РВС принимал решения о наступлении на Варшаву, полагая, что население в массе своей поддержит наступавших. Практика показала обратное — на призывные пункты приходило не только 100% подлежащих мобилизации в регулярную армию, но и создавались добровольческие отряды.

Войска Западного фронта втягивались в битву прямо с марша, пройдя с боями более 500 километров. Части Красной армии к этому времени были в большинстве своем обескровлены и измучены, снабжение дезорганизовано. Начиная битву, Тухачевский не располагал резервами, поскольку не мог использовать в качестве резервов те соединения, которые с опозданием продвигались к Варшаве[502]. Количество перешло в качество: советские войска стремительно утрачивали возможность вести наступательные действия. К 15 августа упорная оборона поляков принесла важные результаты. Красной армии не удалось реализовать планы Тухачевского и форсировать силами 16-й армии Вислу севернее Варшавы. 3-я и 15-я армии также не выполнили поставленных перед ними задач. Лишь 4-я армия продолжала глубокий обход польских позиций. Но, поскольку общий стратегический замысел командования Красной армии к этому времени не реализовался, тактические успехи ее отдельных частей и соединений уже не имели большого значения.

Так называемое чудо на Висле во многом закономерно, это становится очевидным, если сравнить ситуации в Красной и польской армиях. В июле – августе Западному фронту требовалось 25 тыс. винтовок, фактически отпущено было 16 тыс. При потребности в 1779 пулеметах фронт получил 50 штук и половину необходимых шашек и патронов[503]. Так же обстояло дело с амуницией и продовольствием — солдаты нередко оставались разуты, случались дни, когда рядовому составу даже не выдавали хлебный паек. Когда армии Западного фронта перед Варшавской операцией вышли к предместьям польской столицы, они насчитывали в своих рядах не более 40 тысяч штыков[504]. Все это не могло не осложнить и без того непростую ситуацию. «Катастрофа на фронте подготовлялась давно… в этой операции [Варшавской. — Ю.К.] польские силы превосходили нас более чем в 3, а местами в 6 раз…»[505]

Польскую же армию опекал французский Генеральный штаб. При армии существовала постоянная французская миссия — 1000 первоклассных военных специалистов. В Варшаве находилось и английское военное представительство. Снабжение, вооружение, связь польской армии не шли ни в какое сравнение со всем этим в Красной армии. Польская армия располагала современным оружием, танками, автомобилями, бронеавтомобилями, бронепоездами, аэропланами. Польские солдаты были сыты, обуты и одеты[506]. Всего этого командующий Западным фронтом Михаил Тухачевский не мог не знать. А зная — не имел права не учитывать при подготовке к решающей Варшавской битве. В своих лекциях на дополнительном курсе Военной академии РККА в 1923 году Тухачевский, признавая, что «если оценить наше общестратегическое положение, то дело рисовалось далеко не в розовом свете»[507], как бы оправдывался: «Войска Западного фронта были истощены и ослаблены, но зато они были сильны духом и не боялись противника… Такова была инерция удара, инерция победы»[508]. Этот «удар» стал для Тухачевского бумерангом.

Красная армия не сумела достичь значительного успеха в ходе боев под Варшавой, что толкало Тухачевского на решительные действия. По его приказу была осуществлена концентрация всех сил находившихся здесь армий. Тухачевский продолжал настаивать, чтобы командующие армиями ускорили темпы наступления. Но не все из них полностью контролировали ход боевых действий. Командные пункты зачастую располагались очень далеко от переднего края[509]. Да и штаб командзапа находился в Минске, вдали от поля боя, и «питался» устаревшими сведениями, в то время как обстановка на передовой менялась ежечасно. Оттого и приказы Тухачевского порой базировались на устаревших данных.

В битве за Варшаву к этому моменту произошел окончательный перелом. Польское командование, при активной и решающей помощи Вейгана, умело воспользовалось несогласованными действиями командования советского Западного фронта, выразившимися в одновременном наступлении на Варшаву и на Львов. Варшавская группировка РККА была по существу разгромлена, а кампания в целом проиграна. «Правда» 17 августа 1920 года, однако, еще писала: «Красные войска подступают к Варшаве вплотную. Польские белые войска, хлынувшие на Советскую республику, бегут назад под ударами рабоче-крестьянского кулака»[510]. Это выглядело почти абсурдно… А Тухачевский в это время отдал войскам приказ об отступлении на восток, что спасло их от окружения и полного разгрома. Для не знавшего поражений «демона Гражданской войны» варшавский крах стал незаживающей травмой. По признанию самого Тухачевского, открывшаяся перед ним во время Варшавской битвы грозная опасность для его левого фланга ужаснула его. «Когда Тухачевскому стала ясна картина уже разразившейся катастрофы и когда он уже ничего не мог сделать, он заперся в своем штабном вагоне и весь день никому не показывался на глаза… Долгие годы спустя в частной беседе он сказал только, что за этот день постарел на десять лет»[511].

Утром 18 августа Пилсудский провел оперативное совещание, на котором рассматривалось положение в районе Варшавы. После обсуждения он пришел к выводу, что «большая часть советских армий вынуждена отступать из-под Варшавы на восток, в связи с чем с нашей стороны необходимо добиться абсолютной согласованности в действиях всех войск, собранных под Варшавой, чтобы после разгрома одной из советских армий мы могли бы энергичным броском достичь и поразить остатки неприятельских сил»[512]. Обеспокоенный неожиданным для него развитием событий Каменев в разговоре с Тухачевским по прямому проводу 19 августа в 0.55 потребовал от него объяснений: «Чем можно объяснить, что для Западного фронта столь значительное и сильное сопротивление под Варшавой стало полной неожиданностью? Этот вопрос поставлен в связи с имевшим место заявлением Фронта, что противник не оказывает сопротивления до Вислы, что затем вы подтвердили устно, когда еще во время боев над Бугом я рекомендовал Вам нанести удар с севера на юг». Тухачевский в своем ответе утверждал, что ожидал сопротивления поляков только на линии Буга: «Я был полностью убежден, что на Висле нам предстоят серьезные бои, что и подтвердилось. Я просил вас также, чтобы вы не назначали даты занятия Варшавы, поскольку этот вопрос решится в ходе боев»[513]. 20 августа в 4.10 Тухачевский подписал приказ, санкционировавший отступление на восток всех оперативных соединений Западного фронта.

21 августа «Правда» была вынуждена констатировать: «Еще неделю назад мы имели с польского фронта блестящие сводки. Красная Армия наступала по всем направлениям. На севере она обходила Варшаву, перерезая пути сообщения с Данцигом, в центре она близко приближалась к польской столице. Под влиянием этих сводок многие были склонны преувеличивать значение наших успехов. Им казалось, что польские паны уже разбиты наголову, что мы можем чуть ли не голыми руками взять Варшаву»[514]. В тот же день в Белосток пришло сообщение о том, что поляки готовятся к наступлению на город. После этого оттуда сразу же эвакуировались Польревком со всеми подразделениями, а также Красный стрелковый полк, так и не сформированный окончательно, несмотря на усиленную пропагандистскую кампанию русских и польских коммунистов. Личный состав полка к этому времени насчитывал 176 человек, а вся разрекламированная большевиками польская Красная армия — 1000 человек, в большинстве своем откомандированных из Красной армии офицеров и инструкторов. Эту армию эвакуировали в Бобруйск и распустили 30 сентября 1920 года[515].

Мать М.Н. Тухачевского Мавра Петровна. 1935.

[ЦА ФСБ РФ]

На мирных переговорах в Минске, не найдя точек соприкосновения по вопросу о границах, а по сути — по проблеме государственного устройства Польши, стороны приостановили переговоры. Польская делегация считала «основы, предложенные русской делегацией», неприемлемыми, и «отстаивание их делало дальнейший обмен мнениями бесцельным»[516]. (Позже, осенью 1920 года, переговоры были перенесены в Ригу и продолжены там уже 18 марта 1921 года. Итогом стало подписание мирного договора между Россией и Украиной, с одной стороны, и Польшей — с другой, закрепившего положения прелиминарного Рижского мирного договора от 12 октября 1920 года. К Польше, таким образом, отошли части украинских и белорусских территорий.)

Наступление польских войск (к исходу 25 августа они на Западном фронте оказались на рубеже Липск — Свислочь — восточнее Бреста), позиция польской делегации на переговорах и нота Великобритании побудили правительство РСФСР изменить свою политику в отношении Польши. По предложению Ленина Политбюро ЦК 25 августа постановило: «б) Англичанам уступить, отказаться от требования вооружения рабочих… г) Тов. Данишевскому дать директиву не только заявить о не ультимативности наших требований, но и об отказе от вооружения рабочих»[517].

Политбюро вынуждено было признать: «В общем, надежды на революционный взрыв в данный момент в Польше нет»[518].

И в 4 часа утра 25 августа закончились как сама битва за Варшаву, так и преследование отступавших войск противника. Тухачевский в «Записке о жизни» с горькой лаконичностью подытожил: «Наступал до Варшавы, отступал до Минска»[519].

Варшавская битва была чрезвычайно кровопролитной. В ходе сражения обе стороны понесли огромные потери. По имеющимся оценкам, поляки потеряли 4,5 тыс. человек убитыми, 22 тыс. ранеными, 10 тыс. без вести пропавшими[520]. Потери Красной армии в ходе Варшавского сражения оцениваются в 25 тыс. человек убитыми и тяжело раненными, 66 тыс. пленными и 45 тыс. интернированными в Восточной Пруссии. Российская сторона лишилась примерно 65–70% личного состава Западного фронта[521].

Исход Варшавской битвы, вошедшей в историографию как «чудо на Висле», оказался предрешенным ввиду нарушения субординации в военно-политическом руководстве РККА, ставшего возможным из-за двуначалия в армии. (Реввоенсоветы — органы политического управления — имели право де-юре совещательного, а де-факто зачастую решающего голоса в решении военных задач. Именно это позволило Сталину настоять на своей точке зрения по поводу наступательных действий войск Егорова на Юго-Западном фронте.) Варшавская битва стала поворотным моментом в польско-российской войне. Победа поляков привела к провалу попыток советизации Польши и экспорта революции в Европу. Позицию большевистского руководства на IX Всероссийской конференции РКП(б) выразил всегда чутко до беспринципности воспринимавший дуновения в партийных верхах Карл Радек. Вошедший в 1919 году в ЦК РКП(б) по ленинской рекомендации, «правая рука Ленина», Радек фактически озвучил его точку зрения: «В Центральном Комитете не было ни одного товарища, который принципиально высказывался бы против необходимости идти с оружием в руках, чтобы помочь польскому рабочему устроить рабоче-крестьянскую власть… Разногласия были и существуют только в оценке международного положения, и когда мне приходилось с товарищами говорить о решении ЦК, то я всегда исходил из того положения, что ни в Германии, ни во Франции, ни в Англии мы не стоим настолько непосредственно накануне революции, что если мы захватим Польшу, то встанет Германия и т. д…Оценка международного положения была неверна… Штык будет хорош, если надо будет помочь определенной революции, но для нащупывания положения в той или иной стране у нас имеется другое орудие — марксизм, и для этого нам не надо посылать красноармейцев»[522].

На той же IX Всероссийской конференции РКП(б) за саботаж приказов во время польской кампании Сталин подвергся жесткой и унизительной для него критике со стороны Ленина и Троцкого, и 1 сентября его освободили от должности члена РВС фронта. В своей книге «Поход за Вислу» Тухачевский весьма внятно высказался по поводу позиции РВС Юго-Западного фронта: «Революция извне была возможна. Капиталистическая Европа была потрясена до основания, и если бы не наши стратегические ошибки, не наш… проигрыш, то, быть может, польская кампания явилась бы связующим звеном между революцией Октябрьской и революцией западноевропейской»[523]. Тухачевский не преминул уточнить: «Те усилия, которые были предприняты главным командованием для перегруппировки основной массы Юго-Западного фронта на люблинское направление, к сожалению, в силу целого ряда неожиданных причин успехом не увенчались, и перегруппировка повисла в воздухе»[524]. Намек на «неожиданные причины» все участники тех событий отлично поняли… Ни тогда, ни позже Сталин и Тухачевский не обсуждали тему «чуда на Висле».

Польша, вновь обретшая свою государственность, имея огромную поддержку Франции, Англии и США, развила в 1920 году поразительную территориальную экспансию. Это и попытки силой решить верхнесилезский вопрос с Германией на западе, и захват 9 октября 1920 года Вильно и Виленщины в нарушение Сувалкского договора от 7 октября 1920 года между Литвой и Польшей, закреплявшего Виленскую область и Вильно за Литвой… Окрыленная своими успехами, используя благосклонное отношение французской администрации в Верхней Силезии, Польша продолжала курс на решение вопроса о государственной принадлежности Верхней Силезии вооруженным путем.

Пилсудский и несколько лет спустя упивался: «Я всегда с удовольствием вспоминаю, как, переводя калейдоскоп в такт бешеного галопа и непрерывно себя контролируя, я каждый раз с наслаждением констатировал, что остаюсь трезвым и хладнокровным военачальником, не теряющим голову от побед и не впадающим в панику от поражений. И когда Варшава очнулась наконец после долгого страха и начала праздновать и торжествовать, я… перераспределил войска по новым армиям, как победитель даруя прощение за хаос и неразбериху, царившие в управлении ими в период неудач и поражений»[525]. (Кстати, маршальский жезл Пилсудский получил в ноябре 1920 года как глава государства, несмотря на сопротивление сейма, издав приказ: «Звание первого маршала Польши принимаю и утверждаю».)

«Нет никакого сомнения в том, что если бы только мы вырвали из рук польской буржуазии ее буржуазную шляхетскую армию, то революция рабочего класса в Польше стала бы совершившимся фактом. А этот пожар не остался бы ограниченным польскими рамками. Он разнесся бы бурным потоком по всей Западной Европе. Этот опыт революции извне Красная Армия не забудет»[526], — резюме Тухачевского, хоть и наполненное большевистской риторикой, выглядит куда достойнее…

В связи с подписанием 12 октября прелиминарного договора упразднялся Польревком[527]. 14 октября, по-видимому на последнем заседании Польбюро, в Смоленске было решено создать на Западе центр помощи стране в виде представительства в Берлине и сообщалось о переезде бюро в Москву. По предложению Дзержинского «а) решить вопрос о существовании Польбюро при ЦК, б) определить место пребывания Польбюро» Оргбюро ЦК 15 октября постановило: «Польбюро перенести в Москву, оставив прежний состав: Дзержинский, Мархлевский, Кон, Уншлихт, Радек и Прухняк»[528]. После советского отступления в ЦК высказывались различные мнения, но не прозвучало ни одного официального заявления. Все члены ЦК считали это военным поражением, а не идейно-политическим. События на правом берегу Вислы рассматривались как революционный процесс в настроениях масс.

А надежды советизировать Польшу не покидали советское руководство и в последующие два десятилетия.

Однако в 1920 году экспорт русской революции «захлебнулся» на Висле — у стен Варшавы, а «польские паны», вспоминая «конармейские наши клинки», имели все основания горделиво усмехаться.

Эхо выстрелов мятежного Кронштадта сто лет назад доносилось не только до Дворцовой площади Петрограда, оно отзывалось по всей стране. Охваченная крестьянскими восстаниями, пребывающая в разрухе Советская Россия весной 1921 года переживала острейший политико-экономический кризис. Но «вспышка» в Кронштадте представляла собой событие, из ряда вон выходящее даже в то неспокойное время, как и крестьянская война на Тамбовщине. Ибо матросы-балтийцы по праву считались не только «красой и гордостью», но и идеологической опорой Революции, а мощный и затяжной конфликт с крестьянами-тамбовцами, создавшими «государство» в центре страны, стал наглядной иллюстрацией реального отношения аграриев к советской власти и ее экономическим преобразованиям. Именно Тухачевскому суждено было нейтрализовать оба очага народного недовольства.

«Кронштадт всегда был — и в дореволюционное время, и во время революции — особенным городом. Так, в царствование Николая I он был местом ссылки поляков, в эпоху напряженнейшей борьбы с царизмом, когда партия “Народной воли” широко раскинула свою пропаганду, офицерство стоявшего в Кронштадте флота дало целый ряд энергичных и самоотверженных борцов за права и волю народа… В годы реакции и политического затишья морская крепость становится местом религиозного паломничества к известному о. Иоанну Кронштадтскому… Годы 1905–1906-й — одна из ярких боевых страниц в истории Кронштадта, неразрывно своими выступлениями связавшего себя с первой революцией в России. В 1917 г. в нем же, вместе с другими немногими городами, впервые реализуется идея “Советов”… Лозунг “Вся власть Советам” выкидывается Кронштадтом»[529]. Такое восприятие Кронштадта характерно после Октябрьской революции. Лозунг «Вся власть Советам!» — один из ключевых и в требованиях кронштадтцев в 1921 году. Мощное и грозное эхо социального взрыва, раздавшегося в мятежном городе, услышала вся страна, и его не смогли до конца заглушить ни репрессии, ни пропаганда. Восстание стало «последним отзвуком революции»[530]. Михаилу Тухачевскому (в ноябре 1920-го в Белоруссии руководившего разгромом банд Булак-Балаховича) выпала роль заглушить этот отзвук канонадой.

События в Кронштадте нерасторжимо связаны с обстановкой в России в целом. В начале 1921 года она резко обострилась. Значительная часть крестьянства и рабочих, еще поддерживая советскую власть, уже открыто выражала протест против политической монополии большевиков. Возмущение вызывал произвол, творимый под лозунгом утверждения диктатуры пролетариата, а на деле — диктатуры партии. Все более напряженной становилась ситуация в городах. Не хватало продовольствия, многие заводы и фабрики закрывались из-за нехватки топлива и сырья, рабочие оказывались на улице. Особенно тяжелое положение сложилось в крупных промышленных центрах, прежде всего в Москве и Петрограде. Власти сократили нормы выдачи хлеба, отменили некоторые продовольственные пайки, возникла угроза голода. В то же время заградительные отряды отбирали продовольствие, ввозившееся в город из деревень частными лицами. 11 февраля 1921 года было объявлено о закрытии до 1 марта 93 петроградских предприятий. Среди них такие гиганты, как Путиловский и Сестрорецкий заводы, завод «Треугольник» и другие. Без работы осталось около 27 тыс. человек. В докладе особоуполномоченного ВЧК Я.С. Агранова дается анализ развития событий: «Контрреволюционное восстание гарнизона и рабочих Кронштадта (1–7 марта) явилось непосредственным логическим развитием волнений и забастовок на некоторых заводах и фабриках Петербурга, вспыхнувших в 20-х числах февраля (1921 г.). Сосредоточение в Петербургских промышленных предприятиях значительного количества рабочих, мобилизованных в порядке трудовой повинности, и последовавшее затем в начале февраля (1921 г.) из-за топливного кризиса внезапное закрытие большинства только что пущенных в ход предприятий вызвали недовольство и раздражение в кругах наиболее отсталых петербургских рабочих. Трудмобилизованные привнесли с собой из деревни в рабочую среду разлагающие настроения мелких собственников, взбешенных системой разверстки, запрещением свободной торговли и действиями заградительных отрядов»[531].

Утром 24 февраля на Васильевском острове собралась толпа, насчитывавшая до 2500 человек. Не полагаясь на красноармейцев, власти направили для ее разгона красных курсантов. Толпу рассеяли. Глухой ропот не смолк. Рабочие Петрограда выдвинули требования: «Дать дорогу беспартийным, вернуть Советам, задавленным железною лапой коммунистов, их подлинную власть, дать возможность крестьянину на обрабатываемом им участке земли быть не призрачным, а действительным хозяином плодов своего деревенского труда, снять заградительные отряды и получить свободный доступ к излишкам деревенского хозяйства»[532]. Экстренное заседание бюро Петроградского комитета РКП(б) квалифицировало волнения на заводах и фабриках города как мятеж. На следующий день в городе ввели военное положение. 27 февраля открылось расширенное заседание пленума Петроградского Совета, в работе которого принял участие прибывший из Москвы председатель ВЦИК М.И. Калинин. А комиссар Балтфлота Н.Н. Кузьмин обратил внимание собравшихся на волнения в матросской среде. 28 февраля состоялось заседание Политбюро ЦК РКП(б), на котором первоочередной задачей было признано подавление политической оппозиции. По уже сложившейся с 1917 года традиции, главным инструментом «политического» воздействия стала ЧК. Начались аресты представителей меньшевиков и эсеров, просто неблагонадежных лиц:

«Всем Губчека в самый кратчайший срок разбить аппарат антисоветских партий, для чего ВЧК приказывает:

Изъять в подведомственном вам районе всех анархистов, эсеров и меньшевиков из интеллигенции, особенно служащих в земотделах, продорганах и распределительных учреждениях.

Изъять активных эсеров, меньшевиков и анархистов, работающих на заводах и призывающих к забастовкам, выступлениям и демонстрациям.

Действовать особенно осторожно по отношению к рабочим и принимать по отношению к ним репрессивные меры лишь при наличии конкретных данных об их контрреволюционной деятельности… В случае выступления рабочих на улицу — разлагать толпу включением в ее состав людей-коммунистов. На виду толпы арестов отнюдь не производить»[533].

Представление о жизни города-порта в этот период дают воспоминания современников: «Пытаясь улучшить продовольственное снабжение людей, отправляли, в зависимости от фронтов войны, специальные продовольственные отряды вглубь России. Перед отправлением отряды вооружались наганами или винтовками, вручались им первостепенного значения документы. Отряды должны были закупить на местах — продовольствие и доставить своим товарищам по работе, чтобы этим хотя немного облегчить то тяжелое положение голода, создавшееся в связи с общей интервенцией в России. Но, к сожалению, редкие направленные отряды доставляли что-либо посолиднее, большинство возвращалось с полугнилыми яблоками или в лучшем случае с небольшим количеством непервосортного мороженого картофеля. Городское хозяйство Кронштадта изнашивалось, старилось. Вовсе не было материального снабжения. С большим трудом доставали нефть и керосин для городской электростанции. Газовый завод не работал, вышли из строя — проржавели подземные газовые трубы. О возможностях ремонта и думать не приходилось. Неоткуда было взять новые трубы, газовые горелки. Не было простых электроламп, шнура и другого электрооборудования и материалов. Городские бани работали с перебоями, выходили из строя ржавые, много лет не замененные паровые и водяные трубы. Не всегда имелись дрова для бани, и взять неоткуда было. Квартиры в городе замерзали. Если кто сумел в какой-либо маленькой комнатушке пристроить себе времянку-буржуйку и каждый день честным или нечестным путем стащить и унести себе домой кусок древесины, был счастлив»[534]. Автор сообщает колоритную деталь — большинство работников горсовета и коммунального хозяйства питались в общей столовой в Народном доме (бывшее Морское офицерское собрание)[535]. Факт примечательный — советская номенклатура существовала в Кронштадте без привилегий.

«В столовой получали по своим карточкам паек три четверти фунта хлеба. Обед состоял из пшенной жидкой бурды и куска ржавой селедки или воблы»[536]. Так выглядела повседневность.

Социально-политическая атмосфера в крепости, где общая численность корабельных команд, военных моряков, береговых частей, вспомогательных подразделений превышала 26 000 человек, накалялась. 25 февраля 1921 года собрание команды на линейном корабле «Севастополь» приняло решение послать делегацию в Петроград для выяснения обстановки в городе и особенно проверить слухи о забастовках и столкновениях рабочих, а также моряков линкоров «Гангут» и «Полтава», стоявших на Неве, с войсками. На следующий день такое же собрание прошло на втором линкоре — «Петропавловск». Возвратившись, обе делегации выступили на своих кораблях с рассказами об увиденном. Появился фольклор, отражавший умонастроения большинства моряков:

Вечером 28 февраля состоялось общее собрание, принявшее резолюцию и решившее на следующий день созвать общегарнизонное собрание и на нем довести требования команд линкоров до всех военных моряков, красноармейцев и рабочих города. Посылка делегаций в Петроград, собрания и содержание резолюции не были согласованы с вышестоящим командованием и партийно-политическим аппаратом. Через комиссаров кораблей обо всем этом стало известно Н.Н. Кузьмину. Посовещавшись с председателем Кронсовета П.Д. Васильевым, он разрешил собрание в манеже и пригласил на него находившегося в Петрограде председателя ВЦИК М.И. Калинина. На следующий день, 1 марта, у манежа собралось около 15 000 человек, и собрание, переросшее в митинг, пришлось перенести на Якорную площадь[538].

Вот как описывает происходившее в тот день один из немногих оставшихся в живых участников событий: «Комиссар флота Кузьмин предоставил слово Калинину, которого весь манеж встретил бурными аплодисментами. Все ждали, что он хоть что-нибудь скажет о том, как намечается улучшить положение крестьян, а Калинин начал выступление с восхваления подвигов и заслуг кронштадтских моряков и солдат революции, говорил о победах на фронтах гражданской войны, о достижениях советской власти на хозяйственном фронте, о переживаемых страной трудностях. В зале манежа раздались громкие реплики: “Хватит красивых слов. Скажи лучше, когда покончите с продразверсткой? Когда снимете продотряды?”…Калинин пытался как-то оправдать продразверстку, но на трибуну поднялся широкоплечий немолодой матрос и громко крикнул: “Хватит хвалебной болтовни. Вот наши требования: долой продразверстку, долой продотряды, даешь свободную торговлю, требуем свободного переизбрания Советов!”»[539]

Выступили писарь с линкора «Петропавловск» С.М. Петриченко и несколько матросов-делегатов, побывавших в Петрограде. После этого Петриченко зачитал резолюцию команд линкоров, которая была принята митингом:

«Заслушав доклад представителей первой бригады линейных кораблей “Петропавловск” и “Севастополь”, гарнизонное собрание постановило:

1) Ввиду того, что настоящие Советы не выражают воли рабочих и крестьян, немедленно сделать перевыборы в Советы тайным голосованием, при сем перед выборами провести свободную предварительную агитацию для всех рабочих и крестьян.

2) Свободу слова и печати для рабочих и крестьян, анархистов и других социалистических партий.

3) Свободу права профессиональных союзов и крестьянских объединений.

4) Избрать не позднее 5-го марта с. г. беспартийную конференцию рабочих, красноармейцев и моряков города Петрограда, Кронштадта и всей Петроградской губернии.

5) Освободить всех политических заключенных социалистических партий, а также всех рабочих и крестьян, красноармейцев и матросов, заключенных в связи с рабочими и крестьянскими движениями.

6) Выбрать комиссию для пересмотра заключенных в тюрьмах и концентрационных лагерях.

7) Упразднить всякие политотделы, так как ни одна партия не должна пользоваться привилегиями для пропаганды своих идей и получать от государства средства для этой цели, вместо них должны быть учреждены выбранные культурно-просветительные комиссии, для которых средства должно отпускать государство.

8) Немедленно снять все заградительные отряды.

9) Уравнять паек для всех трудящихся, за исключением вредных цехов.

10) Упразднить все коммунистические боевые отряды во всех воинских частях, а также на заводах и фабриках разные дежурства со стороны коммунистов.

11) Дать полное право действия крестьянам над своею землею так, как им желательно, а также иметь скот, который содержать должен и управлять своими силами, т. е. не пользуясь наемным трудом.

12) Просим все воинские части, а также товарищей военных курсантов присоединиться к нашей резолюции.

13) Требуем, чтобы все резолюции были широко оглашены в печати.

14) Требуем, чтобы назначалось разъездное бюро.

15) Разрешить свободное кустарное производство собственным трудом»[540].

Характерно, что за резолюцию проголосовали все — за исключением Калинина и Кузьмина[541].

Лозунга «Советы без коммунистов» кронштадтцы открыто не выдвигали, но их требования действительно были направлены прежде всего против монополии на власть РКП(б).

М.И. Калинин вместе с председателем Петросовета Г.Е. Зиновьевым доложили в Москву о мятеже в Кронштадте. И центральные газеты опубликовали правительственное сообщение «Новый белогвардейский заговор. Мятеж бывшего генерала Козловского и корабля “Петропавловск”» за подписью председателя Совета труда и обороны В. Ульянова (Ленина) и председателя Реввоенсовета Республики Л.Д. Троцкого. А.Н. Козловский, верой и правдой служивший советской власти, командовавший артиллерией Кронштадтской крепости, и «его сподвижники» объявлялись вне закона, Петроград и Петроградская губерния — на военном положении[542]. Так родилась легенда о контрреволюционном мятеже, руководимом бывшим царским генералом.

Итак, Кронштадт вышел на улицы под девизом «Власть Советам, а не партиям!». Война была объявлена. Лозунги, звучавшие из уст матросов, солдат и рабочих крепости, почти дословно повторяли политические требования петроградского пролетариата в феврале 1917 года. Власть не могла не узнать их, а узнав — не опасаться последствий, аналогичных февральским, когда свергли самодержавие. Ассоциации возникали прозрачные. Локализовать кронштадтское восстание стало для большевиков жизненной необходимостью. «Рассеять» восставших, как во время забастовок в Петрограде, оказалось невозможно: Кронштадт являлся крепостью. Митинговые же разоблачения били власть наотмашь: «Власть полицейско-жандармского монархизма перешла в руки захватчиков-коммунистов, которые трудящимся вместо свободы преподнесли ежеминутный страх попасть в застенок Чрезвычайки, во много раз своими ужасами превзошедшей жандармское управление царского режима»[543].

В Кронштадте тем временем состоялось экстренное заседание партийного комитета коммунистов крепости, на котором обсуждался вопрос о возможности вооруженного подавления сторонников принятой резолюции. Собравшиеся пришли к выводу, что достаточного количества надежных частей, которые можно использовать для этого, в Кронштадте нет. Обсуждалось и предложение арестовать «зачинщиков». Однако аресты, отмечали кронштадтские чекисты, проводить в данный момент нет возможности — нельзя выделить зачинщиков из массы. Восставшие позиционировали свои действия именно как очередную революцию: «Три дня, как Кронштадт сбросил с себя кошмарную власть коммунистов, как 4 года тому назад сбросил власть царя и царских генералов. Три дня, как граждане Кронштадта свободно вздохнули от диктатуры партии… Мы ничего не скрываем и ни от кого не прячемся. Все, что делаем, — делаем открыто, потому что наше дело правое: осуществить общее желание трудового народа, провести подлинную власть Советов; в этом нам никто не может помешать. И уж, во всяком случае, не помешают банды чекистов и прочих головорезов. Героизм и настроение гарнизона и спокойная уверенность населения может служить этому гарантией»[544].

2 марта в Доме просвещения в Кронштадте (бывшее Инженерное училище) собрались представители, выбранные на делегатское собрание. Его открыл С.М. Петриченко, писарь с линкора «Петропавловск». Делегаты избрали президиум из пяти беспартийных. Главным на собрании стал вопрос о перевыборах Кронштадтского Совета, тем более что полномочия прежнего его состава заканчивались. Первым выступил комиссар Балтфлота Н.Н. Кузьмин. Возмущение собравшихся вызвали его угрозы, что коммунисты добровольно от власти не откажутся, а попытки разоружить их приведут к тому, что «будет кровь». Большинством голосов собрание выразило недоверие Кузьмину и председателю Кронштадтского горсовета Васильеву. Они сразу же были арестованы. (Освобождены лишь после подавления восстания. Все это время они получали тот же паек, что и служащие гарнизона, и, как сами же потом воспоминали, могли пожаловаться лишь на конфискацию сапог, замененных лаптями.) Мгновенно отреагировав на выступление Кузьмина, кронштадтцы срочно создали Временный революционный комитет (ВРК) для руководства обороной крепости. А вот коммунистическая партийная школа и отряд ВЧК под руководством В.П. Громова по льду немедленно ушли из Кронштадта в Ораниенбаум[545].

Типография линейного корабля «Петропавловск» напечатала воззвание, в котором объявлялось о переходе всей власти к Временному ревкому, о проведении свободных выборов в Советы, выведению страны из состояния разрухи. Кронштадтцы пытались распространить воззвание в Петрограде, Ораниенбауме, но большинство агитаторов было задержано, так как берега залива уже оказались оцеплены спешно перебрасываемыми частями. Из 200 делегатов и агитаторов, направленных на северный и южный берег, вернулось только десять[546].

2 марта в рабоче-конвойном отряде в Ораниенбауме было проведено общее собрание, избран ревком. Серьезные события произошли ив 1-м Морском воздухоплавательном дивизионе, поддерживавшем связь с Кронштадтом. Ораниенбаумские гидроавиаторы также избрали ревком под председательством своего командира, планировали привлечь на свою сторону другие части и захватить власть в городе. Сделать это не удалось, так как на рассвете 3 марта на помощь ораниенбаумским коммунистам подошли бронепоезд и рота курсантов. Утром они заняли территорию дивизиона и арестовали ревком[547].

4 марта Совет труда и обороны страны утвердил текст правительственного сообщения. События в Кронштадте объявлялись «мятежом», организованным французской контрразведкой и бывшим царским генералом А.Н. Козловским, а резолюция, принятая кронштадтцами, — «черносотенно-эсеровской». Поскольку резолюцию в Петрограде практически никто не видел — почта из крепости в город не доходила — расчет был верен. Основная часть рабочих крайне негативно относилась к попыткам восстановить монархию. Поэтому упоминание о царском генерале, тем более связанном с Антантой, угрожавшей войной, могло дискредитировать кронштадтцев.

Все их попытки доставить в Петроград какие-либо сведения о событиях в крепости пресекались. Перлюстрировались все письма, направлявшиеся из крепости и в крепость. Уже после падения Кронштадта Козловский в 1917 году говорил: «Коммунисты использовали мою фамилию, чтобы представить восстание в Кронштадте в свете белогвардейского заговора только потому, что я был единственный генерал, находившийся в крепости»[548]. Большевики приступили к массовой программной агитации:

«Ко всем рабочим и красноармейцам финск. побережья Правда о кронштадтском мятеже.

Контрреволюция, пытавшаяся в течение трех лет задушить огнем и мечом на многочисленных фронтах рабоче-крестьянскую власть, разбита героической Красной Армией вдребезги.

Ценой тягчайших усилий и кровью рабоче-крестьянских бойцов Советская Республика завоевала наконец возможность отдать все свои силы на восстановление хозяйства страны и материального благоустройства рабочего класса.

Основная цель — прекращение гражданской войны и создание прочного мира достигнуты… бессильные в своей злобе бывшие помещики и фабриканты, выброшенные железной рукой пролетариата и крестьянства из своих дворцов и поместий, вкупе с заграничными ростовщиками и насильниками не прекращают своих попыток возродить старую буржуазно-помещичью Россию. Проученные Красной Армией на фронтах, они задумали дьявольский план взрыва рабоче-крестьянской России изнутри…

Верным пособником их в этом преступно-злодейском деле были правые социалисты-революционеры и прочие белогвардейцы… Одновременно с этим те же эс-эры и другие наемники русской и заграничной контрреволюции начали осуществлять свои планы в Революционном Пролетарском Петрограде… часть обманутых моряков Кронштадта на корабле “Петропавловск”, подстрекаемые темными личностями и шныряющими пособниками буржуазии — эс-эрами, подняли мятеж, подбивая на это и другие команды.

На другой же день после мятежа фактическое руководство в Кронштадте переходит в руки изменника Советской власти б[ывшего] цар[ского] генерала Козловского и окружающей его кучки офицеров. Понимая, что их открытое появление во главе мятежников сразу раскроет глаза всем рабочим, крестьянам и красноармейцам на истинные цели мятежа, свержение Рабоче-Крестьянских Советов, эти царские шкурники прячутся в темноте, стоя за спинами беспартийных и оттуда руководя обманутыми мятежниками… за спиной обманутых матросов стоит оскаливший зубы белогвардейский зверь в образе старого помещика, банкира и капиталиста…

Рабочие, крестьяне и красноармейцы по опыту хорошо знают, что представляет Кронштадтский мятеж. Он уже сейчас превращается в генеральско-эсэровскую революцию, руководимую царскими генералами, помещиками из Берлина, Парижа, Лондона и Варшавы. Против контрреволюции у нас одно средство — беспощадная борьба и рабоче-крестьянская расправа. Двух путей не дано. Кронштадт незамедлительно должен быть возвращен в семью советской республики»[549].

На самом деле большевики отлично понимали, что никаких белогвардейцев, возглавляемых Антантой, за спиной кронштадтских повстанцев нет. В секретном докладе особоуполномоченного при Президиуме ВЧК Я.С. Агранова отмечалось: «Кронштадтское движение возникло стихийным путем и представляло собой неорганизованное восстание матросской и рабочей массы… Следствием не установлено, чтобы возникновению мятежа предшествовала работа какой-либо контрреволюционной организации среди комсостава или работа шпионов Антанты. Весь ход движения говорит против такой возможности…»[550]

Постановлением Совета труда и обороны, которое подписали Ленин и Троцкий, «бывший генерал Козловский и его сподвижники объявлялись вне закона». За этим последовали репрессии в отношении их родственников и знакомых. Справедливость была восстановлена 70 с лишним лет спустя, 10 января 1994 года — указом Президента РФ «О событиях в г. Кронштадте весной 1921 года». Документ гласит: «В целях восстановления исторической справедливости, законных прав граждан России, репрессированных в связи с обвинениями в вооруженном мятеже в г. Кронштадте весной 1921 года, и в соответствии с выводами Комиссии при Президенте Российской Федерации по реабилитации жертв политических репрессий постановляю: Отменить пункт 1 постановления Совета Труда и Обороны от 2 марта 1921 г. (без номера), объявлявшего участников кронштадтских событий весной 1921 года вне закона»[551].

С 3 марта в Петрограде арестовывались и лица, не причастные к кронштадтским событиям. Их брали в качестве заложников. (В числе первых взяли семью Козловского: его жену и четырех сыновей.) Кронштадтцы добивались открытых и гласных переговоров с властями, однако последние заняли однозначную позицию: никаких переговоров или компромиссов, мятежники должны быть наказаны. Предложение обменяться представителями Кронштадта и Петрограда осталось без ответа. В Петрограде действовал комендантский час, были арестованы члены семей командиров-кронштадтцев, разоружены команды линкоров «Гангут» и «Полтава», зимовавших на Неве, пресечена попытка увода в Кронштадт ледокола «Ермак». Предполагалось занять островной форт Тотлебен, близко расположенный к северному берегу. Но атака не состоялась, так как бойцы отказались выступать против своих.

5 марта на «Петропавловске» собрались представители всех воинских частей гарнизона. Выступал Петриченко. «Братва, — обратился он к собравшимся, — все вы прочитали, наверно, в газетах за 3 марта, что наши требования расценены как “контрреволюционный белогвардейский мятеж”. Отсюда надо сделать вывод, что информация Михал Иваныча Калинина не была объективной. По привычке посчитали, что, коли предъявлен протест против действий правительства, значит, это белогвардейщина и контрреволюция, несмотря на то что революционные массы, преданные Советской власти, требуют облегчить участь крестьянства. А объяснить протест проще всего действиями генералов, кадетов и прочих империалистов»[552]. Делегация кронштадтцев, прибывшая в Петроград для разъяснения требований матросов, солдат и рабочих крепости, была немедленно арестована.

Кронштадтцы были категорически против использования восстания «гидрой Антанты»: «Мы не позволим ни одному как тайному, так и явному белогвардейцу воспользоваться временным тяжелым положением нашей Советской республики»[553]. А вот Антанта выжидала, всерьез рассматривая вопрос о помощи мятежному городу:

«Русские антибольшевистские организации… принуждены [будут] обратиться в этом отношении за помощью к французскому правительству… Русские антибольшевистские организации держатся того взгляда, что им надлежит совершенно воздержаться от содействия успеху Кронштадтского восстания, если у них не будет полной уверенности в том, что французское правительство решило предпринять надлежащие в сем отношении меры, в частности:

1) Взяло на себя оказание финансовой поддержки при подготовке восстания, на что вследствие особенно благоприятствующей восстанию обстановки потребуются весьма незначительные средства, вероятно в пределах 200 тысяч франков.

2) Взяло на себя дальнейшее финансирование Кронштадта после совершения в нем переворота.

3) Приняло меры к про довольствованию Кронштадта и обеспечило прибытие первых продовольственных грузов непосредственно вслед за совершением в Кронштадте переворота.

4) Изъявило согласие на прибытие в Кронштадт после переворота французских военных судов, а также сухопутных или морских частей из состава вооруженных сил ген[ерала] Врангеля…»[554]

Но восставшие на провокации не поддались. Начало волнений в крепости сопровождалось развалом большевистских ячеек военных и гражданских организаций Кронштадта. (На январь 1921 года они насчитывали 2680 членов и кандидатов в члены РКП(б).) В ВРК, в ревтройки, в редакцию «Известий ВРК» стали поступать как индивидуальные, так и коллективные заявления о выходе из партии. Практически целиком вышла из РКП(б) организация линкора «Петропавловск». Выход из партии продолжался вплоть до последнего штурма Кронштадта, когда всем было уже ясно, что осажденные обречены. Полностью распалась 41 партийная организация Кронштадта. Всего за время кронштадтских событий ряды РКП(б) покинули около 1000 человек. Большинство из них вступило в партию в октябре 1917-го или во время Гражданской войны[555]. Такой исход наносил колоссальный удар по имиджу большевистской власти.

В Кронштадте стояли боеготовые корабли Балтийского флота: линкоры «Севастополь» и «Петропавловск», минный заградитель (учебное судно) «Нарова» и несколько малых судов. В городе располагались флотские береговые части: Учебно-минный отряд (948 человек), морской отряд переходных команд (1785 человек), Машинная школа (678 человек), школа гальванеров Учебно-артиллерийского отряда (270 человек), Сводный отряд судовых команд законсервированных кораблей (296 человек)[556].

Всего в крепости насчитывалось около 18 000 солдат и матросов, на кораблях и в фортах имелось около 150 орудий и более 100 пулеметов, значительное количество боеприпасов. Правда, запасы продовольствия, топлива и винтовочных патронов были ограничены. С таянием льда захватить остров стало бы еще труднее.

Тогда же во все части, на корабли Балтфлота был направлен приказ, в котором всем комиссарам предписывалось находиться на местах; запрещались собрания в присутствии посторонних лиц; всех замеченных в агитации против советской власти предлагалось арестовывать. Власти приняли все меры, чтобы изолировать Кронштадт от внешнего мира, закрыть доступ в Петроград морякам и красноармейцам Кронштадта.

В Петроград 5 марта прибыли председатель Реввоенсовета Л.Д. Троцкий, главком С.С. Каменев, командующий Западным фронтом М.Н. Тухачевский. В тот же день отдан приказ об оперативных мерах по ликвидации мятежа. Честь — как минимум сомнительную — сыграть главную и решающую роль в подавлении восстания предоставили Михаилу Тухачевскому. Для ликвидации мятежа председатель РВС Республики Троцкий приказал восстановить 7-ю армию, которая ранее была расформирована и переведена на положение трудовой, и назначил ее командующим Тухачевского, подчинив ему все войска Петроградского округа и Балтфлота[557]. Войсками Северного (Сестрорецкого) боевого участка командовал Е.С. Казанский, Южного (Ораниенбауманского) — А.И. Седякин[558].

Тухачевскому впервые предстояло воевать не с «белыми», не с империалистами, а с недавней опорой большевистской власти. Хорошо информированный о реальной подоплеке событий в крепости, он не мог внутренне безоговорочно принять новое назначение, назвав свою миссию «пренеприятной»[559]. Ему предписывалось подготовить оперативный план штурма и «в кратчайший срок подавить восстание в Кронштадте».

А пока 5 марта выпущено обращение «К гарнизону и населению Кронштадта и мятежных фортов»: «Рабоче-крестьянское правительство постановило: вернуть незамедлительно Кронштадт и мятежные суда в распоряжение Советской республики. По сему приказываю: всем поднявшим руку против социалистического отечества немедленно сложить оружие. Упорствующих обезоружить и передать в руки советских властей. Только безусловно сдавшиеся могут рассчитывать на милость Советской Республики. Одновременно мною отдается распоряжение подготовить все для разгрома мятежа и мятежников вооруженной рукой. Ответственность за бедствия, которые при этом обрушатся на мирное население, ляжет целиком на головы белогвардейских мятежников. Настоящее предупреждение является последним. Председатель РВС Республики Троцкий, главком Каменев, командарм–7 Тухачевский»[560].

6 марта в Кронштадте стало известно об арестах в Петрограде семей военных моряков и артиллеристов. Ревком по радио выразил решительный протест, потребовал освобождения арестованных и сообщил, что в Кронштадте члены семей коммунистов пользуются полной неприкосновенностью[561]. В тот же день делегация из четырех человек, возглавляемая членом Кронштадтского ревкома, матросом линкора «Севастополь» С.С. Вершининым, вышла на встречу, которая должна была состояться на льду Финского залива между Кронштадтом и Ораниенбаумом. Но вместо переговоров безоружную делегацию арестовали, а впоследствии расстреляли[562]. В полдень на линкоре «Петропавловск» приняли по радио ультиматум Троцкого с требованием сложить оружие. Около 15 часов текст документа с требованием сдачи восставших разбросали над городом и фортами с аэропланов. Радисты линкора получили также сообщение московского радио, в котором говорилось, что в Кронштадте французские агенты золотом подкупили повстанцев. Восставшие стали выпускать газету — «Известия Военно-революционного комитета Кронштадта»[563].

В связи с прямыми угрозами со стороны властей силой расправиться с кронштадтцами ВРК обратился к военным специалистам — офицерам штаба — с просьбой помочь организовать оборону крепости. Военные специалисты штаба крепости предложили, не ожидая штурма, самим перейти в решительное наступление, в частности занять стратегически важный район Ораниенбаума на южном побережье Финского залива, открывающий путь на Петроград. К тому же в Ораниенбауме многие матросы и солдаты сочувствовали кронштадтцам (не случайно именно там в начале марта появились первые расстрелянные). Однако начинать военные действия первым ВРК отказался.

Известие о Кронштадтском мятеже не привело к новым рабочим волнениям. К политике кнута — массовым арестам — власти добавили пряник: спешно раздавались продукты, мануфактура, ордера на бани и т. и. Вовсю работал и агитпроп. На Петроград и Кронштадт сыпались листовки: «Остановись, товарищ! Слушай! Мятежный Кронштадт мешает Советской власти перейти к мирному строительству. Предательский Кронштадт мешает всем трудящимся напрячь свои силы на поднятие народного хозяйства. Кронштадт бунтовщиков-провокаторов окрыляет подлые надежды правых эсэров — врагов трудового народа, сеющих семена бунта против рабоче-крестьянской власти. Кронштадт пособников белогвардейщины прокладывает дорожку кровавой власти царских генералов. Кронштадт предателей помогает банкирам Антанты задушить блокадой крупную Советскую промышленность и мелкое крестьянское хозяйство. Могучим натиском вернем Кронштадт под непобедимую сильную крепкую власть рабочих и крестьян! Вперед, Товарищи»[564].

В ночь на 7 марта красноармейские части произвели разведку подступов к Кронштадту и фортам на всех направлениях. День был ясный, солнечный. В городе на улицах играли дети, шла обычная жизнь, как будто нет никакой осады. Вдруг в 18.45 артиллерия Красной армии из района Сестрорецка и Лисьего Носа открыла огонь по восставшей крепости. Форты открыли ответный огонь и заставили полевые батареи РККА замолчать. Затем по городу начали палить мощные орудия форта Красная Горка. С ними вступил в артиллерийскую дуэль линейный корабль «Севастополь». Канонада продолжалась до глубокой ночи. Радиостанция линкора «Петропавловск» передала обращение ревкома: «Всем! Всем! Всем! Пусть знает весь мир — итак, грянул первый выстрел. Стоя по пояс в крови трудящихся, кровавый фельдмаршал Троцкий первый открыл огонь по революционному Кронштадту, восставшему против владычества коммунистов для восстановления подлинной власти Советов»[565].

Ночью красноармейские части в белых маскировочных халатах незаметно вышли на лед из Ораниенбаума и Лисьего Носа для штурма и на рассвете 8-го атаковали Кронштадт и Тотлебен. Часть красноармейцев прорвалась к Петроградским воротам, но здесь была окружена превосходящими силами восставших. По данным восставших, потери атаковавших в этот день составили около 600 человек убитыми, утонувшими и ранеными[566].

Штурм крепости назначили на 8 марта — день открытия X съезда РКП(б). Ленин считал, «что это восстание, быстро выявившее нам знакомую фигуру белогвардейских генералов, будет ликвидировано в ближайшие дни, если не в ближайшие часы. В этом сомнения быть не может»[567]. По мнению Ленина, к числу организаторов восстания следовало отнести эсеров и заграничных белогвардейцев, а само восстание свелось к «мелкобуржуазной контрреволюции, к мелкобуржуазной анархической стихии» с лозунгами свободной торговли, направленными против диктатуры пролетариата. Эта «мелкобуржуазная контрреволюция более опасна, чем Деникин, Юденич и Колчак, вместе взятые»[568], был убежден Ленин, потому что в Советской России пролетариат составляет меньшинство, а разорение коснулось в первую очередь крестьянской собственности, и демобилизованные из армии военнослужащие значительно увеличили количество повстанцев. Он призывал участников X съезда РКП(б) сделать выводы, «потому что советская власть в силу экономического положения колеблется», а свобода торговли «приведет к белогвардейщине, к победе капитала, к полной его реставрации»[569].

9 марта газета «Петроградская правда» сообщала, что из Финляндии в Кронштадт пробираются сотни белогвардейских офицеров. В сводках с поля сражения отмечалось: «На нашу ураганную стрельбу из орудий, начавшуюся 7 марта вечером, мятежный Кронштадт отвечал робко, боясь расходования снарядов, Кронштадт отстреливался из легких орудий, кронштадтцы разбили лед, опасаясь атаки наседающей Красной Армии»[570]. Информация была столь нелепой, что Троцкий назвал ее «вредной» и заявил Зиновьеву: лучше «либо вообще не сообщать детали, либо сообщать правду, — тем более что население, особенно моряки, в общем и целом знают о действительном ходе дел, и это подрывает доверие к печати»[571].

Руководство партии понимало необходимость уступок, в том числе замены продразверстки продналогом, разрешения торговли — иначе страна впала бы в экономический коллапс. Накануне X съезда были подготовлены соответствующие документы. Но большевистское правительство сочло необходимым «проучить» тех, кто решился открыто критиковать власть. Расправа над кронштадтцами должна была продемонстрировать, что экономические реформы ни при каких обстоятельствах не затронут основ властной монополии, а любой протест против нее будет беспощадно караться. Кронштадт стал для Ленина инструментом, с помощью которого он пытался придать безапелляционную убедительность требованиям устранить всякую внутрипартийную борьбу, обеспечить единство РКП(б) и соблюдение жесткой партийной дисциплины. Именно феномен Кронштадта явился решающим аргументом в пользу «недопустимости какой бы то ни было фракционности» в партии и проекта резолюции «О единстве партии». Этот документ, подменивший единство одномыслием, скреплен пролитой в Кронштадте кровью.

В докладе, открывавшем съезд, Ленин упомянул, что, возможно, к вечеру 8 марта придут новости из Кронштадта. Прения должны были начаться под канонаду и завершиться под победный салют: советское руководство пребывало в уверенности, что с «мятежниками» покончат одним ударом. Не сложилось.

Тухачевский рапортовал главкому С.С. Каменеву 8 марта, после первого, неудачного штурма, оправдываясь: «Матросня обороняется, и артиллерия их отвечает полностью. Поэтому атака встречает серьезные затруднения… В общем артиллерия противника боеспособна, и для серьезного штурма нужно нас усилить бронепоездами с 10-дюймовыми орудиями, и нужна хорошая пехота… В связи с обстановкой буду действовать так: артогонь будет поддерживаться день и ночь, причем, чтобы внести разложение, придется стрелять по казармам в городе и по городу. Если только хлеб у них на исходе, это произведет хорошее впечатление»[572]. Он умел производить «хорошее впечатление»… А хлеба в крепости уже действительно не было — с 8 марта гражданам вместо хлеба выдавали овес, да и его хватило лишь на неделю. Командарм резюмировал: «Надо ускорить переброску частей и вывести всех матросов из Петрограда… В общем матросы в Кронштадте оказались более стойкими и организованными, чем об этом говорилось»[573].

Неудача вызвала явное неудовольствие Троцкого. И глава РВС вызвал командарма–7 к прямому проводу:

«Троцкий. Михаил Николаевич, вы же гарантировали успех, а исход получился паршивый. Как это понимать?

Тухачевский. Товарищ предреввоенсовета, я гарантировал вам не успех, а говорил, что надеюсь на него…»[574]

Ситуация в войсках крепости была категорически неприемлемой для Тухачевского, с юности воспитанного в духе беспрекословного подчинения приказам: «бунт», затеянный военными — моряками и солдатами, воспринимался им как преступление, нарушение присяги. Отказ красноармейцев наступать на мятежников трактовался как преступление вдвойне.

Оперативное распоряжение командующего 7-й армией М.Н. Тухачевского главкому С. С. Каменеву об артиллерийском обстреле Кронштадта. 8 марта 1921.

Копия. Машинописный текст. [РГАСПИ]

Понеся после первой попытки штурма большие потери, подразделения РККА отступили на исходные рубежи. Одна из основных причин этой неудачи крылась в настроениях красноармейцев, которых бросали на лед Финского залива для штурма крепости. Дело дошло до их прямого неповиновения. В полосе наступления Южной группы отказался подчиниться приказу штурмовать крепость 561-й полк. На Северном участке с большим трудом удалось заставить наступать отряд петроградских курсантов, считавшийся самой боеспособной частью войск Северной группы.

Красноармейцы отказывались идти на штурм Кронштадта, волнения в воинских частях усиливались. Большевики были вынуждены констатировать: «В таком состоянии Красная Армия не может быть надежным оплотом Советской власти»[575]. Руководство страны боялось, что восстание перекинется на весь Балтийский флот. «Ненадежных» моряков отправляли подальше от Кронштадта — для прохождения службы в других акваториях страны. Особый отдел ВЧК отчитывался Троцкому: «В настоящее время приходится лечить запущенную болезнь, и лечить ее хирургическими приемами, так как для лечения органического нет уже времени», — необходимо «создание временного особистского органа, который бы, будучи облечен полнотою власти, имел бы возможность заниматься исключительно работой в Балтфлоте». Существовавший в это время в Петрограде аппарат Особого отдела признавался «для данной критической и исключительной эпохи неудовлетворительным»[576]. Приговоры к высшей мере наказания «за отказ от выполнения боевого задания», «за дезертирство» следовали один за другим. Их приводили в исполнение немедленно — ввиду «особых условий, сложившихся в городе Кронштадте, и для поддержания революционного порядка».

Саперы-подрывники, возвращающиеся из Кронштадта после взятия. Ораниенбаум. 20–21 марта 1921.

Фотография бр. Булла. [ГМПИР]

12 марта группа делегатов X съезда под руководством К.Е. Ворошилова прибыла в Петроград. Затем их, так же как коммунистов и комсомольцев, явившихся из разных городов, расписали по частям, готовившимся к новому штурму, большинство — в качестве рядовых бойцов[577]. Берег Финского залива был оцеплен и полностью контролировался. В Петрограде, Ораниенбауме, Сестрорецке и других ближайших городах и поселках действовал комендантский час. Стягивались войска, сосредоточивались запасы продовольствия, боеприпасов, медикаментов. Выбирались наиболее надежные в политическом отношении части Красной армии, курсанты военных школ и курсов. Подготовка ко второму штурму велась более основательно и серьезно. Артиллерия Красной армии в районе Ораниенбаума и Лисьего Носа насчитывала 116 орудий калибра 76–122 мм, несколько бронепоездов. Авиационная группа состояла из 25 аэропланов. В случае неудачи штурма командование 7-й армии предусматривало использование химического оружия. Войска обеих групп имели более 24 000 штыков, 433 пулемета. Общая численность 7-й армии составляла 45 000 человек и 159 орудий[578].

С 10 марта в районе станции Лигово сосредоточивалась 27-я Омская стрелковая дивизия, вызванная с Западного фронта. Она имела хорошую боевую подготовку и успешно сражалась на польском фронте. Но по прибытии в 235-м Невельском, 236-м Оршанском и 237-м Минском полках 79-й бригады началось брожение. Красноармейцы заявили, что не будут штурмовать Кронштадт. Эти части удалось разоружить, начались аресты. Главком Сергей Каменев и командарм–7 Михаил Тухачевский после массовых братаний восставших и карательных войск разговаривали по прямому проводу:

«Тухачевский. Вчера обстановка сложилась скверно… Часть полков осталась верной, а часть добровольно возвратилась по выходе из города. Главным основанием служит трусость, так как провокаторы сеют слухи, что десятки тысяч курсантов погибли подо льдом… очень легки всякие отказы действия… Этот казус заставил отложить сегодняшнюю атаку… Сейчас действует трибунал и особый отдел, чистка и расправа будет очень жесткая. Из Финляндии прибывает до ста белых офицеров, и сегодня ожидают первый транспорт с продовольствием.

Главком. Дело скверно, хотя я считаю, что этот эпизод, конечно, будет изжит в одни сутки… Предполагаете ли использовать ваш резерв из курсантов?

Тухачевский. Из курсантов у меня, собственно, остался один полк, который взять нельзя. Авиации мешает туман. Тяжелая артиллерия не пришла, но подходит…

Главком. Значит, отложил только на завтра?

Тухачевский. Надеюсь, так»[579].

Поговорив с главкомом, 15 марта Тухачевский издал приказ в излюбленном чеканно-романтическом стиле. Документ выстроен диалогично — и подчеркнуто от первого лица:

«Тяжелое впечатление произвело на меня вчерашнее преступное митингование Славных и Победоносных Минского и Невельского полков.

Советская Власть разоружением и арестом этих полков показала, что в Красной Армии она не допустит ни отсутствия дисциплины, ни измены. Все провокаторы и шептуны жестоко поплатились за свою контрреволюционную деятельность. Теперь, когда обманутые ими герои просят дать им возможность взятием Кронштадта искупить свою вину перед рабочими и крестьянами Советской России, приказываю:

Возвратить Минскому и Невельскому полкам их оружие и Революционные Знамена.

Я уверен и надеюсь, что вновь увижу героями своих старых боевых друзей, с которыми вместе мы брали Челябинск и Омск и с которыми вместе наступали на Варшаву.

Вперед! На штурм изменников Кронштадта!»[580]

Ситуация братания произвела на Тухачевского сильное впечатление — он писал Ленину: «Если бы дело сводилось бы к одному восстанию матросов, то оно было бы проще, но ведь осложняется оно хуже всего тем, что рабочие в Петрограде определенно не надежны. В Кронштадте рабочие присоединились к морякам… По крайней мере, сейчас я не могу взять из Петрограда бригады курсантов, так как иначе город с плохо настроенными рабочими было бы некому сдерживать… Что же касается до подавления восстаний, то здесь, конечно, для нашей Красной Армии громадная разница, бить ли матросов и кулаков или же рабочих…»[581]

«На предмет трусости» наступающих готовились заградотряды, которые должны были стрелять в отказавшихся участвовать в штурме. Так «укреплялось мужество сталью и свинцом».

Батарея после взятия Кронкрепости. Кронштадт. После 18 марта 1921.

Фотография бр. Булла. [ГМПИР]

Вечером 15 марта тела погибших при обстрелах и бомбардировках с воздуха кронштадтцев из морга Морского госпиталя торжественно перенесли в Морской собор. После отпевания 21 гроб вынесли из собора, пронесли между шпалерами построенных частей и под залпы салюта захоронили в братской могиле. Оркестр играл «Марсельезу». Во время церемонии начался обстрел, но горожане не разошлись, пока церемония не закончилась[582]. До наступления темноты по городу и крепости было выпущено около 6000 снарядов. Кронштадт долго не отвечал на огонь, но вечером орудия крепости и кораблей в течение часа обстреливали побережье Петергофа и Ораниенбаума и вызвали несколько пожаров. Ночью колонны войск вышли на лед залива и начали наступление. Впереди колонн бойцов в маскировочных халатах за проводниками-разведчиками шли штурмовые отряды с лестницами, досками, шестами для преодоления полыней и штурма укреплений. Сзади двигались на санях группы санитаров[583].

Линкоры «Петропавловск» и «Севастополь» в Кронштадтской гавани с разбитым льдом от попавших снарядов. Кронштадт. Март 1921.

Фотография бр. Булла. [ГМПИР]

В просветах облаков выглядывала луна, но видимость была не более 500–600 метров. Прожекторы восставших освещали лед вокруг крепости. Когда их лучи приближались к идущим колоннам, красноармейцы ложились на лед, часто прямо в талую воду, державшуюся на его поверхности, затем снова вставали и продолжали движение. Маскировка, соблюдение полной тишины марша помогли колоннам атакующих достаточно близко подойти к крепости. С обнаружением штурмующих корабли и форты открыли огонь. Колонны рассыпались в цепи и пошли в атаку. При взрывах тяжелых снарядов образовывались большие полыньи, красноармейцы проваливались в них и тонули. Взрывы шрапнелей и пулеметный огонь также наносили большие потери атакующим. На ровном льду при свете прожекторов негде было укрыться, некоторые части остановились, залегли, но командирам и находившимся в рядах атакующих коммунистам удавалось поднимать цепи и продолжать наступление. Части сводной дивизии Южной группы войск быстро преодолели простреливаемое пространство, вышли на берег и ворвались в город с восточной стороны у Петроградской пристани. Восставшие контратаками потеснили их, но подошедшие по льду резервы позволили закрепиться, начались уличные бои. Некоторые дома стойко оборонялись восставшими, часто переходившими в контратаки, иногда окружая отдельные группы штурмующих[584].

В боях участвовали рабочие, они вели огонь из винтовок с крыш и чердаков. Когда у восставших стал замечаться недостаток патронов, на помощь пришли кронштадтские женщины и подростки. Они собирали патроны у убитых красноармейцев и передавали своим мужьям, братьям, отцам. Прорвавшиеся в город отдельные группы наступавших сняли маскировочные халаты, и стало трудно разобраться, где свои, где чужие. С 5.00 артиллерия Красной армии вела огонь с южного берега. Крупнокалиберные орудия Красной Горки стреляли по гавани, где стояли линкоры. Артиллерия восставших вела огонь только по наступающим на льду. Несмотря на полыньи, разрывы снарядов, штурмующие упорно продвигались вперед. В полдень над городом появились самолеты и сбросили бомбы на линкоры в Средней гавани. Главная сила восставших — линейные корабли — стояли в гавани борт к борту и поэтому не могли использовать полностью всю мощь своей артиллерии. Один мог стрелять правым, другой — только левым бортом. Восставшие так и не сумели достаточно развести их из-за отсутствия ледокола. Кроме того, на «Севастополе» не было угля, и электроэнергия подавалась с «Петропавловска». Разведка Красной армии отмечала, что «Севастополь» стрелял значительно меньше и реже «Петропавловска»[585].

Прорвавшиеся к Якорной площади части попали под сильный огонь и вынуждены были отойти к пристани. Используя дворы, подвалы и чердаки, восставшие часто выходили в тыл атакующих войск. После интенсивного артиллерийского обстрела крепости начался новый штурм Кронштадта. Большевики позднее пытались поэтизировать его. «Перед нами разыгралась картина красивого боя по своим внешним формам. Два ярких полукольца почти не потухающих выстрелов, грохот и треск рвущихся снарядов, визг их, сверлящий воздух, и вой отскакивающих от гладкой поверхности льда, вырастающие и рассыпающиеся столбы воды и льда от подводных взрывов, содрогание льда на общем фоне ночи — все это производило неизгладимое впечатление. Все, взятое вместе, больше воодушевляло, чем удручало», — вспоминал комкор В.К. Путна[586].

Минский полк на привале в Мартышкино — на пути в Ораниенбаум. Деревня Мартышкино Ораниенбаумской волости Петергофского уезда. 14 марта 1921.

Фотография бр. Булла. [ГМПИР]

Штурмующие заняли около трети территории города. Продвижение было медленным, потому что в каждом доме приходилось проверять все помещения вплоть до комнат, особенно чердаки. К атакующим подходили подкрепления, в город прибыла полевая артиллерия[587]. С наступлением темноты орудийная канонада и перестрелка в городе стали затихать. Но затем около 20 часов штурмующие начали решительное наступление. Кронштадтский ревком принял решение оставить город и отойти на форты Риф, Обручев, Тотлебен. Некоторое количество участников восстания по жребию осталось прикрывать отход остальных. Ревком и штаб обороны разделились на две части. Первая во главе с Петриченко направилась на форт Обручев, чтобы принять на себя управление отступлением. Большинство гарнизона уже покинуло форт. Тогда часть ревкома приняла решение об уходе в Финляндию[588].

К утру 18 марта крепость оказалась в руках красноармейцев. Не последнюю роль сыграла и работа по «разложению» внутри рядов мятежников, предпринятая агентами ЧК и местными коммунистами. Им удалось внести раскол в команды восставших кораблей:

«Тухачевский: Бунт на “Петропавловске” и “Севастополе” оправдался, и моряки еще ночью помогли нам занять город. Старые матросы и коммунисты броненосцев арестовали командный состав и сдались нам. Форты “Красноармейский”, “Константин” и “Милютин” нами заняты, противник ушел ночью. Сейчас выясняется относительно форта “Риф”. Подсчет трофеев еще не сделан. В общем, полагаю, что наша гастроль здесь окончилась. Разрешите возвратиться восвояси. Тухачевский.

Главком: Ваша гастроль блестяще закончена, в чем я и не сомневался, когда привлекал Вас к сотрудничеству в этой истории, я бы просил Вас задержаться до выяснения с фортом “Риф”, что, вероятно, сегодня будет. Сейчас доложу Льву Давыдовичу [Троцкому] и вечером сообщу Вам ответ… Приму все меры, чтобы удовлетворить Ваше желание… Поздравляю еще раз. Крепко жму Вашу руку. Каменев.

Тухачевский: Покорно благодарю, все выполню»[589].

Поговорив с Тухачевским, главком немедленно связался с председателем РВС Республики:

«Каменев: Только что по прямому проводу у меня состоялся разговор с Тухачевским. Он сказал, что его гастроль здесь окончилась, и просит разрешения убыть на Западный фронт.

Троцкий: Как, вы сказали, назвал Михаил Николаевич свое пребывание под Кронштадтом — гастролью?

Каменев: Да, так и сказал — гастроль.

Троцкий: Интересное сравнение, но для Тухачевского вполне объяснимое, он же увлекается игрой на скрипке, а в Кронштадте первая скрипка принадлежала ему. Передайте Михаилу Николаевичу мое поздравление и разрешение убыть к прежнему месту службы.

Каменев: Будет исполнено, Лев Давыдович»[590].

Уже к полуночи 17 марта первые беженцы из Кронштадта появились на финском берегу у Терийоки. Утром следующего дня их поток значительно усилился[591]. 17 марта пограничный комендант подполковник Э. Хейнрике издал распоряжение задерживать и разоружать кронштадтцев, прибывающих к берегу. Выполнение распоряжения возлагалось на военных, полицейские и таможенные органы. Определялись пункты приема прибывших (Куоккала, Келломяки, имение Тойвола в Терийоки, Ваммелсуу и Лаутаранта близ Ино), откуда их следовало направлять в изоляционный лагерь у форта Ино, представитель которого в Терийоки, капитан Риндж, уже предпринял соответствующие меры[592]. Поток беженцев не иссякал до 20 марта. Финская пограничная стража поджидала их на берегу, разоружала или заставляла подбирать брошенные на льду винтовки и пулеметы. Всего, по сообщению эмигрантской газеты «Последние новости», было подобрано более 10 000 винтовок. Совместная советско-финляндская комиссия, образованная в Раяйоки сразу после подавления мятежа, занималась очисткой льда залива от трупов. Винтовки, пулеметы, боеприпасы и прочее военное имущество осели на финских военных складах[593]. На требование Я.А. Берзина вернуть Советской России государственное имущество, перемещенное беженцами в Финляндию, министр иностранных дел Финляндии Р. Холсти отвечал, что «оружие будет временно, в соответствии с принципами международного права убежища… сохранено как гарантия покрытия расходов, которые причинят упомянутые беженцы Финляндскому государству»[594]. Дальнейшие попытки советской стороны добиться возвращения оружия и прочего оказавшегося в Финляндии после Кронштадтского восстания имущества успехом не увенчались.

В общей сложности в Финляндии к концу марта 1921 года собрались около 8000 беженцев из Кронштадта[595], что составляло примерно половину общего числа участников восстания. Кронштадтский ревком во главе с С.М. Петриченко ушел в Финляндию в полном составе. Там же оказались все или почти все военные специалисты, примкнувшие к восставшим, в том числе А.Н. Козловский. Кронштадтские беженцы были интернированы в нескольких пунктах. Члены ревкома пребывали первоначально в терийокском карантине, а Петриченко в Ино[596]. Часть беженцев затем поместили в лагерь на острове Туркинсаари близ Выборга. Подавляющее большинство беженцев составляли солдаты и матросы, среди них насчитывалось лишь ничтожное количество гражданских лиц. Финские власти признавали нежелательным нахождение беженцев в пограничной полосе[597]. С.М. Петриченко 19 марта 1921 года обратился к пограничному коменданту с прошением о предоставлении беженцам из Кронштадта прав интернированных лиц[598]. Отметим, что с самого начала Министерство иностранных дел Финляндии рассматривало кронштадтских мятежников как «несомненных беженцев», нуждающихся в убежище. Однако содержание такого количества перемещенных лиц влекло за собой значительные расходы. Требовалось обеспечить их жильем, одеждой, питанием и охраной. Для губернских властей такие расходы оказались непосильными, поэтому заботу о кронштадтцах в Финляндии в первые месяцы взял на себя Американский Красный Крест, а правительство страны в срочном порядке выделило для организации работы изоляционных лагерей 250 000 марок Выборгской и 30 000 марок Миккельской губернии[599]. Перераспределение кронштадтских беженцев по лагерям началось еще в конце марта. В самом большом лагере у форта Ино, где, по данным газеты «Новая русская жизнь» от 27 марта, продолжали содержаться 3597 интернированных, лишь 25 из 3584 мужчин не принадлежали к военным (кроме них в лагерь попали 10 женщин и три ребенка)[600]. 1700 кронштадтских беженцев содержались в бывших казармах в Койвисто (Бьёркё), 648 — в карантине в Терийоки, 168 человек власти отправили в Райвола (Рощино). Вскоре большую группу из Терийоки (ок. 470 человек) перевели в лагерь Туукала под Миккели[601]. Однако к лету 1921 года основным местом содержания кронштадтцев стал лагерь на острове Туркинсаари в Выборгском заливе, куда начиная с апреля перемещали участников восстания, не проявлявших желания вернуться на родину. На каждого заключенного было заведено личное дело, в котором указывались фамилия, место рождения, специальность, партийная принадлежность беженца[602].

Имелись предположения об организации нового большого лагеря для интернированных во внутренней части страны. Такое намерение совпадало и с интересами советской стороны: Г.В. Чичерин предлагал Я.А. Берзину потребовать у финского руководства, наряду с выдачей конфискованного у мятежников оружия, также удаления кронштадтцев вглубь Финляндии[603]. Советской России вовсе не улыбалось иметь возможный «контрреволюционный очаг» на границе.

18 марта в Кронштадте и в войсках начал распространяться первый номер газеты «Красный Кронштадт», орган командования Южной группы войск. Он начинался словами: «Советская власть вернулась в Кронштадт. Слава ее доблестным защитникам! Горе изменникам и предателям!» И это не пустые слова… По официальным советским данным, 600 человек восставших было убито, около 1000 ранено, 2500 взято в плен и 6000–8000 ушло по льду в Финляндию. Потери штурмовавших войск составили 700 человек убитыми и 2500 ранеными[604] –[605].

19 марта на Якорной площади состоялся парад победителей, а 22-го в Георгиевском зале Зимнего дворца в Петрограде — митинг и гражданская панихида. Часть участников штурма похоронили на кладбище Александро-Невской лавры с воинскими почестями. На братской могиле поставили большую мраморную плиту с надписью: «Памяти жертв Кронштадтского мятежа». Тела некоторых погибших увезли в родные города и похоронили там[606]. С таянием льда возникла опасность заражения акватории Финского залива.

Петроград не оправдал надежд ни восставших, ни властей: он остался индифферентным. Политсводки 18–19 марта констатировали: «Ликвидация Кронштадтского мятежа в массе населения не произвела того впечатления, какого следовало бы ожидать. В большинстве случаев — это недоверчивость к свершившемуся факту, чаще всего слышатся возгласы, что не могли пехотные части взять морскую неприступную крепость. Тут что-то не то… Настроение среди рабочих хорошее. Обыватели ведут враждебную агитацию среди малосознательных рабочих, говоря о временном успехе и колоссальных потерях… недоверие падению Кронштадта. Тема дня — продовольствие, предстоящее распределение обуви»[607].

Однако уже несколько дней спустя, благодаря снятию заградотрядов, распределению одежды и обуви и, конечно, массовой агитации на предприятиях, настроение как будто бы изменилось. Во всяком случае, ропщущих заставили замолчать: «Настроение рабочих сильно поднялось. Газеты разбирают нарасхват и читают с неподдельной радостью… все рады счастливому концу и с гордостью говорят о героизме красных курсантов»[608].

А победители начали расправу над гарнизоном Кронштадта. Сам факт пребывания в крепости во время восстания считался преступлением. Еще не закончились бои по овладению Кронштадтом, как началась фильтрация задержанных. 18 марта К.Е. Ворошилов дал указание: «Немедленно усилить Особый отдел людьми, вполне годными для особоотдельской работы. Всех прибывающих арестованных из Кронштадта фильтровать самым тщательным образом, имея в виду, что сейчас уже наступил резкий перелом и подлые элементы не прочь укрыться под маской и коммунистов, и сочувствующих»[609].

Советское руководство, расценив Кронштадтское восстание как серьезную угрозу «диктатуре пролетариата», приняло жесткие меры. После подавления восстания в Кронштадте начались аресты как активистов восстания, так и людей, не бравших в руки оружия. О том, как проходила фильтрация участников Кронштадтского восстания, рассказал очевидец Ю.А. Шпатель: «В хвосте штурмовавшей Кронштадт армии Тухачевского следовали вершители человеческих судеб: прокуроры и судьи ревтрибунала. Едва ступив на берег Котлина, они немедленно принялись за “работу”. Местом открытых судебных процессов трибунал выбрал лучший зал в городе — сцену Морского офицерского собрания. Первыми были присуждены к “вышке” не успевшие бежать в Финляндию члены Ревкома: Вальк, Павлов и Парушев, а за ними редактор “Известий Кронштадтского революционного комитета” А.Н. Ломанов — первый председатель Кронштадтского совета рабочих депутатов»[610]. Шпатель стал свидетелем приема и оформления арестованных матросов с линкора «Петропавловск»: «Перед входом в приемную тюрьмы, прямо на улице, стояла шеренга арестованных матросов, по двое в ряд, окруженная плотным кольцом курсантов. Арестованных было около полутора сотен. Огромного роста чекист в длинной до колен гимнастерке, галифе, отличных сапогах и кубанке на голове, пользуясь увесистой ременной нагайкой, с бранью запускал для допроса группы матросов человек по пятнадцать. Фамилия верзилы была Куликов, я хорошо ее запомнил. Браня матросов, Куликов говорил им: “Хорошо стреляли, сукины дети!” Один из матросов заметил ему: “Те, что стреляли, давно в Финляндии!..” “Кто это сказал?!” — заорал Куликов. “Я”, — отозвался один из матросов. “Ты артиллерист?” — спросил Куликов. “Нет, кочегар”, — был ответ. “Выходит, не успел подняться наверх и бежать. Будешь и за себя, и за них расплачиваться!..” К смертной казни без обжалования была приговорена большая группа командиров с военно-морских кораблей, а за ними множество простых мастеров, рабочих, служащих, хоть в малейшей степени, в далеком прошлом, причастных к деятельности левых партий (меньшевики, эсеры, анархисты)»[611].

Репрессии, которые продолжались в разных формах вплоть до 1922 года, осуществлялись Президиумом Петроградской ГубЧК, Коллегией Особого отдела охраны финляндской границы Республики, Чрезвычайной тройкой Кронштадтского особого отделения и частично Революционным военным трибуналом Петроградского военного округа. Перечисленные органы расследовали «преступления» и участников восстания, и тех, кто должен был его подавлять, но проявил нерешительность или сочувствие к кронштадтцам[612].

Уже в апреле 1921 года многие кронштадтские беженцы решили вернуться в Россию. Неопределенность положения, тяжелые условия жизни в лагере, под охраной полиции, тоска по родственникам, невозможность контактировать с местным населением заставляли кронштадтцев задумываться о возвращении на свой страх и риск. Министерство внутренних дел Финляндии направило выборгскому губернатору за подписью министра X. Ритавуори распоряжение не чинить препятствий для выезда кронштадтцев обратно: «Так как в концентрационных лагерях для русских, Туркинсаари и Ино, в числе военных беженцев из Кронштадта имеется большое количество людей, выразивших пожелание вернуться назад в Россию, доводим до сведения губернатора, что не возражаем против отправки означенных людей через границу в Россию, и никаких препятствий для этого нет, но должностные лица могут при необходимости оказать им помощь. Переход через границу следует осуществить, главным образом, через Карельский перешеек, о чем следует довести до сведения коменданта Юго-Восточного пограничного округа»[613]. Никакой официальной договоренности с советскими властями о реэмиграции кронштадтцев не существовало, через границу их переправляли тайно, взяв с них предварительную расписку об отсутствии претензий к финляндскому правительству. Первые небольшие группы были переправлены через станцию Оллила (Солнечное) в апреле, а в мае кронштадтцы пересекали границу уже группами по 100–570 человек. В мае в Советскую Россию вернулось около 2000 кронштадтцев, а к концу года количество легальных и нелегальных репатриантов из числа повстанцев достигло 3100 человек[614].

Памятник жертвам Кронштадтского восстания 1921 г. в Кронштадте.

Фотограф Е.А. Степанова. [Архив Е.А. Степановой]

5 апреля 1921 года особоуполномоченный ВЧК Я.С. Агранов доложил Ф.Э. Дзержинскому о завершении расследования «по делу мятежа в городе Кронштадте»[615]. По мнению Агранова, «видную роль в столь быстром разложении коммунистической организации сыграло опубликованное в “Известиях Кроншт. Ревкома” воззвание так называемого “Временного Бюро Кронштадтской организации РКП”»[616]. В документе всех коммунистов призывали оставаться на местах своей службы в целях беспрепятственного проведения в жизнь известной резолюции. За время мятежа в ревком и редакцию поступило от 800 до 900 заявлений о выходе из РКП. «Повальное бегство из партии, сопровождавшееся резкими и циничными оскорблениями и угрозами по адресу РКП и ее вождей, еще более укрепило в стихийной массе уверенность в неминуемом крушении коммунистического режима». Агранов сделал вывод: «Установить связи с контрреволюционными партиями и организациями, действующими на территории Советской России и за рубежом, не удалось… Восстание возникло стихийным путем»[617]. Всего в качестве обвиняемых оказались под следствием более 10 тыс. человек, из них свыше 2,1 тыс. были приговорены к расстрелу, свыше 6,4 тыс. — к различным срокам заключения, принудительным работам или направлению в трудовую армию и только 1464 человека освобождены из-под стражи[618].

М.Н. Тухачевский с женой Ниной. 1921.

[Семейная коллекция Н.А. Тухачевского]

Репрессированных только в 1994 году реабилитировал указ президента: «Признать незаконными, противоречащими основным гражданским правам человека репрессии, проводившиеся в отношении матросов, солдат и рабочих Кронштадта на основании обвинений в вооруженном мятеже»[619]. А пункт указа «установить в г. Кронштадте памятник жертвам кронштадтских событий весной 1921 года» не выполнен до сих пор… Памятники на Якорной площади в Кронштадте и на кладбище в Александро-Невской лавре в Петербурге, установленные в советское время, посвящены лишь погибшим с «красной» стороны.

Закончив кронштадтскую «гастроль», Тухачевский вернулся в Смоленск, где располагался штаб Западного фронта. В Смоленске он женился на Нине Евгеньевне Гриневич. Дочери полковника царской армии Е.К. Гриневича, добровольно перешедшего в 1917 году на сторону большевиков, в то время было 20 лет. В Смоленск она приехала к отцу, весной 1920 года переведенному в штаб Западного фронта из Ростова-на-Дону[620]. Там и познакомилась с будущим мужем.

Записка В.И. Ленина Э.М. Склянскому с предложением послать М.Н. Тухачевского в Тамбовскую губернию для подавления кулацкого восстания, написанная на записке Э. Склянского В.И. Ленину по этому вопросу. Май 1921.

Подлинник. Автографы В.И. Ленина, Э.М. Склянского. [РГАСПИ]

«Михаил Николаевич с Ниной Евгеньевной собирались ехать на прощальный обед к Иерониму Петровичу и взяли меня с собой… Все мы поехали на вечер в штаб, где устраивали проводы Иерониму Петровичу. Зал был большой, играл духовой оркестр. Потом начались танцы, и Иероним Петрович танцевал с Ниной Евгеньевной. Танцевали они мазурку — очень хорошо, все… любовались ими»[621], — писала уже в 1950-е годы сестра Тухачевского Мария Николаевна дочери И.П. Уборевича. Милая картинка, нарисованная ею, рассыпается от одного упоминания — о месте действия: Тамбов, 1921 год.

Тухачевский, касаясь ближайших перспектив строительства советского государства, прагматично резюмировал: «Мы все время будем строить в военной обстановке. Из этого положения мы должны исходить… нам никакого дела нет до того, какая армия выгоднее в мирное время, так как такого времени у нас не будет»[622]. Этот тезис полностью соответствовал идеологическим установкам ЦК РКП(б) на изменение функций армии: «Изменившееся положение в республике коренным образом изменяет и самый характер военных задач на ближайшее время (вместо борьбы с белогвардейщиной, организованной в военном отношении, — борьба с крестьянскими восстаниями)»[623]. И после Кронштадта Тухачевского направили решать «военные задачи нового характера» — усмирять крестьянское восстание в Тамбовской губернии.

Деятельность М.Н. Тухачевского в Тамбове лишена каких-либо полутонов и совершенно однонаправленна. Как сам он писал в особой инструкции по борьбе с бандитизмом, на события, подобные крестьянскому восстанию на Тамбовщине (а «подобных» по всей стране наблюдалось угрожающее множество), необходимо смотреть как на войну. А импульсом к развязыванию этой войны стал, как ни парадоксально на первый взгляд, Декрет о земле, принятый II съездом Советов. Он разрешил крестьянам работать на земле, но не дал права распоряжаться ею. Крестьяне протестовали против революции, которая затевалась якобы ради них, а на деле довела их до полного обнищания. Вооруженные восстания против коммунистического режима, как и попытки крестьян распоряжаться результатами своего труда, этим режимом безжалостно подавлялись. В октябре 1920 года главком Красной армии С.С. Каменев в докладе правительству сообщал, что тысячи голодных крестьян в Воронежской, Тамбовской и Саратовской губерниях просят у местных властей выдачи хотя бы части зерна со ссыпных пунктов. Зачастую, уточнял он, «эти толпы расстреливались из пулеметов»[624].

В 1920 году население Советской России составляло 131,5 млн человек, из них 110,8 млн проживало в деревне[625]. Поэтому крестьянская война закономерно вызывала тревогу большевистского руководства.

Крестьянская война распространилась практически на всю страну. По подсчетам ВЧК, в феврале 1921 года восстаниями было охвачено 118 уездов[626]. Советское правительство приняло специальное постановление, предписывающее главкому достичь «решительных и быстрых успехов в подавлении бандитизма и местных восстаний»[627].

Для расследования причин и характера повстанческого движения в Тамбовской губернии была создана специальная комиссия. «Неумелые, жестокие приемы губЧК… нетактичные меры по отношению к колеблющемуся крестьянству всколыхнули массу и дали противоположные отрицательные результаты… Продовольственная кампания Тамбовской губернии, проводимая как в 1919 г., так и в текущем 1920 г., не носила нормального характера… тяжелое продовольственное положение Республики заставляло агентов продорганов не церемониться с целесообразностью методов по выкачке хлеба»[628], — констатировали ее члены.

Квалифицируя крестьянские выступления как контрреволюционные («кулацкие элементы… составляли из себя главную и самую серьезную опору контрреволюционного движения в России»[629]), В.И. Ленин дал право беспощадно их подавлять. С восставшими не церемонились. Чтобы убедиться в этом, достаточно прочесть фрагмент из приказа командующего войсками Тамбовской губернии С.Н. Шикунова, изданного в начале сентября 1920 года: «Наша задача — окончательное уничтожение банд противника, конфискация всего скота и имущества у крестьян, замешанных в пособничестве бандам… Отряду, действующему против с. Коптева, энергичным наступлением через Кензарь овладеть с. Коптево, конфисковать весь скот, отобрать инвентарь, хлебные припасы и вообще продовольствие… зажечь с. Коптево с четырех сторон, самим же отойти в Кензарь… Уничтожить банду в Новосильске, конфисковать скот, хлеб и все продовольствие. Хлеб и все продовольствие отправить на подводах в Тамбов»[630].

На смену проддиктатуре, проводившейся с июля 1918 года, пришла продразверстка, согласно которой производящие регионы должны были сдавать 100% хлебных излишков. (Напомним, тема продразверстки как одна из главных звучала и в Кронштадте.) При этом понятие «излишки» толковалось властями столь вольно, что их изъятие, по сути, превратилось в тотальную конфискацию хлеба. Лица, не сдавшие излишки, подлежали суду с последующим тюремным заключением.

Анкеты на лиц, заключенных в концентрационный лагерь за невыполнение разверстки в начале 1920 года в одной из Тамбовских губерний, свидетельствуют: «24 человека из 32 были мужчины в возрасте от 20 до 50 лет, они подверглись тюремному заключению… Половина семей осужденных осталась без кормильца, с детьми — от 2 до 8 человек»[631].

«Тамбовщина — это староэсэровское предприятие. Тамбовская губерния — это старинное гнездо эсэровских организаций. Крестьянское повстанчество, как и всюду происшедшее от недовольства крестьян советской продовольственной политикой, начало сорганизовываться эсэрами в государственный организм еще с осени 1920 г. и даже еще раньше»[632], — позиция Тухачевского совпадала с официальной, правительственной точкой зрения, предназначенной для не посвященных в истинное положение вещей как внутри страны, так и за рубежом.

Рост численности повстанческих отрядов на Тамбовщине казался фантастическим: от первых формирований, насчитывавших 60–80 человек, к концу августа 1920 года их стало уже 600 человек. Когда 24 августа руководство восстанием принял на себя А.С. Антонов, количество восставших увеличилось многократно. А к сентябрю в губернии было около 15 тысяч вооруженных винтовками, копьями и вилами крестьян.

А.С. Антонов, выходец из мещанской семьи, окончивший три класса уездного училища, семнадцатилетним юношей вступил в группу «независимых социал-революционеров». Несколько лет спустя он был сослан на каторжные работы за нанесение ранений должностному лицу. Несколько попыток сбежать на волю закончились заключением в Шлиссельбургскую крепость. Амнистирован в феврале 1917-го, год спустя возглавил первые антисоветские отряды в Тамбовской губернии, некоторое время руководя при этом советской милицией одного из уездов. Служба в милиции давала Антонову возможность конфисковывать оружие и переправлять его в крестьянские партизанские отряды. Антонов отлично понимал, что без армии повстанческое движение нежизнеспособно, и занялся ее строительством. И достиг несомненных успехов. Стремление организовать сильную, боеспособную армию завершилось объединением всех партизанских отрядов на губернском военном совещании 1921 года. Таким образом, у повстанцев появилась регулярная армия, относительно неплохо обученная (во всяком случае, по сравнению с другими регионами, где то и дело вспыхивали очаги массового недовольства) благодаря дезертировавшим из Красной армии солдатам. В январе 1921 года численность антоновских повстанцев «близилась к 40 тысячам бойцов, сведенным в две армии в составе 21 полка и отдельную бригаду»[633]. Тогда же в повстанческой армии были введены знаки различия.

Позднее успех восставших в создании организованной армии не мог не признать и сам Тухачевский: «Антоновские армии в Тамбовской губернии были чисто милиционными организмами. Там полки формировались известными волостями, которые комплектовали их людьми и лошадьми и снабжали их всеми видами довольствия. В этой крепкой органической связи, существовавшей между полками и их территориальными округами, и заключалась вся сила Антоновщины»[634].

Антоновцы создали Главный оперативный штаб партизанских армий Тамбовского края, состоявший из пяти человек, избранных тайным голосованием. Возглавил его Антонов. Он ставил перед своими вооруженными отрядами многочисленные военно-политические задачи. В частности, инструкции предписывали создание конных отрядов внутренней охраны, наблюдение за передвижением частей Красной армии, борьбу со шпионами, пресечение дезертирства из партизанских отрядов, ведение пропаганды среди красноармейцев-отпускников о невозвращении в свои части[635]. У антоновцев была и отличная разведка. При каждой части существовали пулеметная команда, специальный палач и даже политический и агитационный отделы.

Крестьянский бунт в Тамбовской губернии, начавшийся в августе 1920-го, продолжался почти год. Организующим его ядром стал «Союз трудового крестьянства» (СТК), представивший программные требования восставших. Первые СТК в Тамбовской губернии появились осенью 1920 года.

Для руководства повстанцами был сформирован Тамбовский губернский комитет антоновского СТК. В прямом подчинении губернскому комитету находились уездные (укомы). Состоявший из членов укома суд, имевшийся в каждом уезде Тамбовской губернии, расследовал дела по обвинению исключительно гражданских лиц в уголовных преступлениях, а также заподозренных «в коммунизме». Антоновский СТК провозглашал немедленную бескомпромиссную войну с «большевиками-насильниками». В начале 1920-х годов эти установки могли опереться на готовность крестьянства, придавленного «диктатурой пролетариата», к решительному боевому протесту. В программе повстанческого союза четко формулировались его стратегические цели: «На первое место выдвигались две самые популярные среди крестьянских масс задачи: ликвидация деления властями граждан на классы (именно классовая политика большевиков вызывала широкий протест в деревне) и немедленное прекращение Гражданской войны и установление мирной жизни»[636]. Кроме того, СТК декларировал следующие цели: свободу слова, печати, совести, союзов и собраний, проведение в жизнь закона о социализации земли, частичную денационализацию фабрик и заводов, допущение русского и иностранного капитала для восстановления хозяйственной и экономической жизни страны, немедленное восстановление политических и торгово-экономических сношений с иностранными государствами, право наций на самоопределение и обязательное всеобщее обучение грамоте.

Тухачевский иронизировал по поводу содержания политической программы антоновцев: «Государственная власть в Тамбовщине осуществлялась так называемым “Союзом трудового крестьянства”, под фирмой которого эсэровская партия осуществляла свою диктатуру. Была создана своеобразная конституция, с лихвой удовлетворявшая мелкобуржуазные похоти»[637]. Итак, права и свободы граждан объявлены мелкобуржуазными похотями. Будь эта статья написана в начале 1930-х годов, подобные дефиниции можно было бы объяснить данью уже укрепившемуся сталинскому тоталитаризму. Но процитированный фрагмент — из начала 1920-х, соответственно с большой долей вероятности его следует трактовать как свидетельство истинных взглядов автора.

Хотя в программе СТК намечалось скорейшее окончание Гражданской войны, в документах и практической деятельности организации «Союза» абсолютно отсутствовали конкретные шаги к достижению гражданского мира. Как и советская власть, органы самостоятельной крестьянской власти Тамбовской губернии были нацелены на беспощадную борьбу со своими политическими противниками.

По отношению же к семьям коммунистов и членам трудовых артелей применялись «самые репрессивные меры, а также к лицам, заподозренным в хранении оружия. Плеть гуляет вовсю. Избивают до полусмерти»[638]. Повстанцы брали в заложники семьи красноармейцев, коммунистов, советских служащих. Не миндальничали и со своими. Июньское 1921 года распоряжение № 1, передавшее власть антоновским «революционным комитетам», приказывало им взять на учет всех лошадей рабочего возраста, а в целях «приискания хлеба» применить изъятие доходов с мельниц, «принудительное обложение имеющих запасы» и другие жесткие меры[639]. В частности: за нарушение установленных порядков, за хищение имущества и конокрадство — телесное наказание за первый случай и лишение жизни за второй; за подделку пропусков — телесные наказания. Должностные лица, уличенные во взяточничестве, наказывались плетью.

25 декабря 1920 года был дан наказ районным и волостным комитетам обратиться к населению с воззванием о пожертвовании партизанам продовольствия. Инструкция местным комитетам (февраль 1921 года) обязывала их «проводить добровольные пожертвования зерна, фуража, одежды, обуви»[640].

Крестьянская война с большевистским режимом к 1921 году, таким образом, стала доминирующей частью Гражданской войны. Жестокость по отношению к крестьянам возвращалась беспощадностью по отношению к властям и часто превосходила организованный «правительственный» террор. Возник замкнутый круг. В подавлении протеста десятков тысяч российских крестьян, не принявших большевистского режима, участвовала регулярная Красная армия. Трагедия усугублялась тем, что и войска восставших, и Красная армия состояли в основном из крестьян. (В 1920 году 77% бойцов РККА составляли крестьяне.) А командовали действиями против своего народа лучшие полководцы РККА. Кроме Тухачевского, Уборевича и Какурина в Тамбове были Котовский, Путна, Жуков, Раскольников и многие другие.

«Бандитизм начал было приобретать в глазах наших войск характер какой-то чудесной непобедимости, неуязвимости и неискоренимости… Если бандитов и удавалось иногда потрепать и даже погромить, то они так быстро оправлялись и восстанавливались в своих округах, что это в конце концов стало приводить в отчаяние наши войска, которым истинная подкладка вещей известна не была, в силу отвратительно поставленной разведки», — так Тухачевский оценивал ситуацию, с которой столкнулся, приняв командование тамбовскими армейскими частями[641]. Тухачевский понимал, что справиться с народным движением, всемерно помогающим своим партизанским отрядам и недоброжелательно относящимся к Красной армии, можно не уничтожением «банд», а восстановлением доверия народа, новой советизацией деревни и изменением экономической политики. «Без фактического осуществления нами на месте новой экономической политики, без привлечения крестьянства на сторону советской власти нам никогда не удалось бы полностью ликвидировать восстания. Это является основой борьбы», — признавал он. Крестьянское повстанческое движение «не может быть в корне ликвидировано, если рабочий класс не сумеет с крестьянством договориться, не сумеет крестьянство направить так, чтобы интересы крестьянства не нарушались социалистическим строительством государства»[642]. НЭП был провозглашен весной 1921 года как мера по реанимированию экономики и как способ замирения многомиллионных масс недовольных — но его реальное осуществление началось существенно позже.

Комитет СТК неоднократно обращался к мобилизованным красноармейцам с призывом покинуть Красную армию и идти домой с оружием в руках:

Воззвание к мобилизованным красноармейцам

Комиссары-коммунисты послали вас усмирить нас, как они нас называют, бандитов. Бандиты, сказали они вам, подняли свой разбойничий меч над мирным жителем, зачем-то подняли с жаждой крови, и, алчные, с небывалой жестокостью разрушают его трудовое гнездо, льется святая кровь труженика, льются неутешные слезы младенца, раскрываются амбары хлебные, загорается зарево пожара над оседлостью мирной обывателей, горит, мрет, разоряется вконец Советская власть… Опомнитесь! Никаких бандитов, никаких разбойников нет, есть едино восставший страдалец — русский народ. Голодный, холодный, измученный и разоренный вконец, загнанный комиссарской властью в тупик, он не вынес гнета палачей-коммунистов, и разъяренный зверь поднялся с русским огромным кулаком на своих угнетателей, не на вас и тем более не на тружеников-землепашцев (это было бы ужасно), а на них — действительных врагов наших, врагов всего русского народа, кровожадных коммунистов…

Главный оперативный штаб партизанской армии трудового крестьянства[643]

Пафосно-поэтические призывы находили отклик, ибо были доступны и правдивы: количество дезертиров из Красной армии стремительно увеличивалось и к февралю 1921 года превысило 6000 бойцов.

Ф.С. Подхватилин, один из руководителей антоновского агитпропа, на допросе в ревтрибунале показал, что вел агитацию «…на темы о ходе борьбы партизанской армии с Красной Армией, об общегосударственном положении и состоянии Сов. России внутри и вне, о войне и мире Польши с Сов. Россией, о тягостных условиях мира, на которые пошло Совпра-вительство, а также о том, что заграничный пролетариат не сочувствует существующему в России советскому коммунистическому течению… о несправедливо тяжелой продразверстке, наложенной на крестьян в уезде, и преступной деятельности комитетов бедноты. Мои агитаторские выступления в большинстве происходили среди крестьян-партизан, приветливо отзывавшихся на мои речи. Они посылали в партизанскую армию своих сынов и сами в ней активно и косвенно участвовали»[644]. (Впоследствии Подхватилин добровольно сдался советской власти, поняв обреченность тамбовцев и убедившись, что «муха со слоном не может бороться».)

Очень выразительную резолюцию приняло общее собрание граждан села Петровское Туголуковской волости Борисоглебского уезда 25 декабря 1920 года: «Горячо приветствуем и приносим сердечную благодарность повстанцам, которые горят желанием освободить народ из-под ига рабства, и даем слово в полной тесной связи плечо с плечом идти бодро и смело на борьбу и на помощь организованным путем восставшего народа, дабы этим защитить себя от новых нападений, смелым натиском сбросить с себя оковы порабощения незаконных и нечеловеческих коммунистических грабежей, зверских поступков и репрессий и смело воскликнем: “Долой ехидного змия Ленина и его приспешников! Да здравствует повстанческое движение! Да здравствует союз рабочего и крестьянства!”»[645]

Еще в начале 1921 года руководство по подавлению восстания напрямую передали главному командованию. В феврале, когда ситуация на Тамбовщине была признана катастрофической для большевиков, председатель парторганизации губернии В.А. Антонов-Овсеенко, наделенный чрезвычайными полномочиями, сформировал Полномочную комиссию ВЦИК. В нее кроме Антонова-Овсеенко вошли секретарь губкома партии, председатель губисполкома, командующий войсками и начальник политического отдела войск Тамбовской губернии. Памятуя о прежней «нетактичности», комиссия сначала решила воздействовать на повстанцев и поддерживающее их население просьбами. Назначался двухнедельный срок добровольной явки с повинной, декларировалось освобождение от ответственности за участие в партизанской антисоветской деятельности. Однако заметных результатов эти меры не дали. Тогда был издан приказ, предваряющий карательные меры. Согласно ему, все, захваченные с оружием в руках, подлежали расстрелу. В феврале1921 года войска, направленные против непокорных крестьян, насчитывали 32,5 тыс. человек пехоты, около 8 тыс. кавалеристов, 463 пулемета и 63 орудия[646].

В мае наступил финальный этап Тамбовского восстания — его вспышка с последующей окончательной ликвидацией. Сохранилась записка заместителя председателя РВСР Э.М. Склянского Ленину, написанная в апреле 1921 года: «Я считал бы желательным послать Тухачевского на подавление Тамбовского восстания. В последнее время там нет улучшения… Получится несколько большой [именно так. — Ю.К.] политический эффект от этого назначения. В особенности заграницей. Ваше мнение?»[647]

Ленин, требовавший «скорейшего и примерного» подавления восстания, отреагировал немедленно, сочтя необходимым назначить Тухачевского командующим войсками Тамбовской губернии, но «без огласки в центре… без публикации»[648]. Очевидно, председатель Совнаркома опасался упомянутого Склянским политического эффекта от назначения на борьбу с крестьянством полководца, только что усмирившего кронштадтских матросов.

Тухачевский был назначен «единоличным командующим войсками в Тамбовском округе, ответственным за ликвидацию банд». Более того, постановление Политбюро ЦК РКП(б) от 27 апреля 1921 года предписывало «не допускать никакого вмешательства в военные действия т. Тухачевского как со стороны комиссии ВЦИК, так и других властей»[649]. Тухачевскому не только безоговорочно доверяли, но и, судя по процитированному документу, понимали, что его действия могут показаться экстраординарными даже закаленным в боях с собственным народом представителям других «соввластей». Характерный штрих — это постановление решено не фиксировать даже в протоколе РВСР.

В губернию к уже дислоцированным там войскам дополнительно перебросили мощные силы. Общая численность армии по борьбе с бандитизмом к середине мая превысила 56 000 человек[650].

Подавление мятежников осуществлял штаб: командующий — М.Н. Тухачевский, его заместитель — И.П. Уборевич, начальник штаба — Н.Е. Какурин. Кроме того, на Тамбовщину прибыли Г.Г. Ягода и В.В. Ульрих. (Процессы 1930-х заставят фигурантов этих событий встретиться вновь, на Лубянке.) Позже Тухачевский делился мрачным опытом такой войны: «В районах прочно вкоренившегося восстания приходится вести не бои и операции, а, пожалуй, целую войну, которая должна закончиться полной оккупацией восставшего района, насадить в нем разрушенные органы советской власти и ликвидировать самую возможность формирования населением бандитских отрядов. Словом, борьбу приходится вести в основном не с бандами, а со всем местным населением»[651].

Поначалу командующий обратился к населению с, казалось бы, миролюбивым воззванием, используя даже понятный землепашцам образ:

Наступившее затишье на фронтах гражданской войны позволяет нам, наконец, побороть измучивший Советскую Россию голод и создать нормальные условия существования рабочих и крестьян нашей Республики…

Советское крестьянство, обеспеченное в развитии своего хозяйства введением продовольственного налога, твердо стоит на страже рабоче-крестьянской России, и тамбовский бандитизм обречен на умирание там, где и зародился…

Уничтожьте последнего врага — эсеровскую саранчу.

Пусть саранча эта будет раздавлена до нового урожая одним ударом штыка Красной Армии…

Командующий войсками М. Тухачевский 19 мая 1921 г. гор. Тамбов[652]

Однако на призыв бороться с вредителями массы не откликнулись. Тухачевский нашел идеологическое объяснение этой индифферентности: «Там, где бандитизм укоренился, где власть и пропаганда белогвардейщины уже поспели пустить корни, там одним добрым словом кулачество не проймешь. Там понадобятся меры резкие и решительные, там понадобится политика такая, которая даст почувствовать, что Советская власть сильна и шутить не любит. Местное население должно резко почувствовать известный страх и уважение к рабоче-крестьянской власти»[653].

Тухачевский разделил территорию, охваченную восстанием, на боевые участки. В срочном порядке на местах при их занятии создавались волревкомы (волостные революционные комитеты), а в уездах назначались уполиткомы (уездные политические комиссии), состоящие из военных командиров, ответственных партийных работников, представителей ЧК ревтрибунала[654].

Во второй половине мая начались жесточайшие вооруженные стычки, которые длились больше месяца. Тамбов не дает покоя Ленину. Он телеграфирует: «Как дела у Тухачевского? Все еще не поймал Антонова? Нажимаете ли Вы?»[655] Нажимали.

Стремясь нейтрализовать поддержку местным населением повстанцев, коммунистическая власть прибегла к тотальному террору с целью запугать крестьян, посеять страх среди мирного населения. Карательные меры, введенные приказами Тухачевского № 130 от 12 мая 1921 года, Полномочной комиссии ВЦИК № 171 от 11 июня 1921 года, включали в себя уничтожение хозяйств и домов участников восстания и их семей, взятие заложников (одиночками и целыми семьями), создание концентрационных лагерей и репрессии вплоть до расстрела за неповиновение, за укрывательство «бандитов» и оружия[656].

Полномочная комиссия ВЦИК во главе с Антоновым-Овсеенко 11 июня 1921 года распорядилась: «1) Граждан, отказывающихся назвать свое имя, расстреливать на месте без суда; 2) Селениям, в которых скрывается оружие… объявлять приговор об изъятии заложников и расстреливать таковых в случае несдачи оружия; 3) В случае нахождения спрятанного оружия расстреливать на месте без суда; 4) Семья, в доме которой укрылся бандит, подлежит аресту и выселению из губернии, и имущество конфисковывается. Старший работник в этой семье расстреливается на месте без суда; 5) Семьи, укрывающие членов семьи или имущество бандитов, рассматривать как бандитские и старшего работника этой семьи расстреливать на месте без суда; 6) В случае бегства семьи бандита имущество таковой распределять между верными советской власти крестьянами, а оставленные дома сжигать»[657].

Заметим: пять из шести пунктов этого документа содержат слово «расстреливать».

Об экстренном строительстве лагерей и о перебоях со стройматериалами Губернское управление принудительных работ регулярно докладывало руководству Особого отдела командования:

Копия. Срочно

Начальнику Особого отдела

РАПОРТ

…Кирсановский лагерь находится в стадии организации; расположен в ½ версты от города вблизи кавалерийских казарм. Вместимость лагеря приблизительно 3000 человек. Палатки и принадлежности получены; работа тормозится неимением нужного количества строительного материала, как-то: столбов, тесу, гвоздей и прочее.

Колючая проволока для ограждения еще не получена, но обещана…

Охраны пока нет, но по окончании оборудования лагеря обещано дать одну роту по первому требованию.

Штат сотрудников набран наполовину… работа для них новая, необходимы инструкции и указания. На месте ничего не знают и не имеют никаких распоряжений, откуда будут получать продовольствие для заключенных, а также сотрудников.

…Из Козловского концентрационного… Лагерь расположен вблизи города, вместимостью до 1200 человек, и находится в состоянии окончания работ по оборудованию: получены 994 палатки с принадлежностями, установлены проволочные заграждения, а также два котла и два кипятильника.

…На месте расположения лагеря имеются два деревянных барака, вместимостью приблизительно на 800 человек… лагерь может быть готов к приему осужденных…

…Инжавинский лагерь… вместимостью 500 человек… находится в стадии формирования[658].

Уже 27 июня 1921 года на заседании Полномочной комиссии ВЦИК отмечался «большой наплыв в концентрационно-полевые лагеря малолетних, начиная от грудных детей», предлагалось детей-заложников до 15 лет содержать отдельно от взрослых, а с трехлетними детьми чтобы имели право находиться их матери[659]. Даже после проведения кампании по разгрузке концлагерей в июле 1921 года (восстание к тому времени было практически задушено, и заложники с маленькими детьми распускались по домам) там все еще находилось свыше 450 детей-заложников в возрасте от года до 10 лет[660].

Террор был обоюдным. Показательна в этом отношении ситуация, которую обрисовал в своем докладе председатель Каменского сельсовета на заседании Тамбовского уездного исполкома 10 июня 1921 года. Он рассказал, что 5 июня в с. Каменку прибыл т. Смоленский с броневой командой и приказал сельсовету собрать общее собрание граждан с целью агитации о добровольной явке бандитов. По его словам, в пять часов вечера в селе созвали собрание, где был прочитан приказ № 130. Когда отряд красных покинул село, «на собрание неожиданно заехал с вооруженной силой известный организатор Плужников Григорий Наумович, где предъявил на словах и на бумаге ультиматум, подписанный членом губкома “Батькой”». В нем говорилось о применении террора ко всем семьям коммунистов и красноармейцев, а также семьям всех советских служащих за оказание содействия советским войскам или же за применение советской властью террора по отношению к бандитским семьям[661].

Тухачевский затягивает удавку: «…участники белобандитских шаек, партизаны, бандиты, сдавайтесь! Или будете беспощадно истреблены. Ваши имена известны. Ваши семьи и все ваше имущество объявлено заложниками за вас. Скроетесь в деревне, — вас выдадут соседи. Если у кого ваша семья найдет приют, тот будет расстрелян и семья того будет арестована… Если укроетесь в лесу — выкурим. Полномочная комиссия решила удушливыми газами выкуривать банду из лесов…»[662]

Год спустя, теоретизируя по поводу борьбы с партизанщиной («а по-нашему, — как он уточнял, — с бандитизмом»), Тухачевский по-прежнему обходился без мировоззренческих и методологических полутонов: «В чем будет заключаться оккупационная работа?.. работа по оккупации ведется не путем пассивного сидения войск по деревням, а путем изъятия белогвардейско-бандитских органов власти и активно помогавших им элементов и путем методического, систематического насаждения и осуществления Советской власти. Все население, до последнего человека, надо просмотреть и протереть с песком»[663]. Перетирали тщательно. Тухачевский требовал от армии и гражданских ответственных лиц не просто неукоснительного выполнения приказов, но и бодрости духа:

Тамбов, 30 мая 1921 года, 23 ч 55 мин

С рассветом 1-го сего июня приказываю приступить во всех участках к массовому изъятию из сел бандитов, а где таковых не окажется, их семей. Эта операция должна проводиться настойчиво и методически, но вместе с тем быстро и решительно. Изъятие бандитского элемента не должно носить случайного характера, а должно определенно показать крестьянству, что бандитское племя и семя неукоснительно удаляется из губернии и что борьба с Советской властью безнадежна…

Войскам и всем без исключения работникам напрячь все силы и провести операцию с подъемом и воодушевлением. Поменьше обывательской сентиментальности, побольше твердости и решимости.

Командвойск Тухачевский Наштавойск Какурин[664]

9 июня 1921 года в г. Тамбове на заседании Полномочной комиссии ВЦИК принято решение: «Для выкуривания бандитов из лесов прибегнуть к газам, в каждом случае оповещая об этом население»[665].

11 июня 1921 года комиссия опубликовала обращение к повстанцам с призывом к сдаче и угрозой применения удушливых газов для выкуривания банд из леса[666]. 12 июня издан приказ командования войсками Тамбовской губернии о применении удушливых газов против повстанцев, подписанный М.Н. Тухачевским и начштаба Н.Е. Какуриным: «Остатки разбитых банд и отдельные бандиты, сбежавшие из деревень, где восстановлена советская власть, собираются в лесах и оттуда производят набеги на мирных жителей. Для немедленной очистки лесов приказываю: 1. Леса, где прячутся бандиты, очистить ядовитыми удушливыми газами, точно рассчитывать, чтобы облако удушливых газов распространялось полностью по всему лесу, уничтожая все, что в нем пряталось. 2. Инспектору артиллерии немедленно подать на места потребное количество баллонов с ядовитыми газами и нужных специалистов»[667].

Намерение использовать газы Тухачевский имел еще в мятежном Кронштадте. (Тогда оно не было реализовано по «техническим» причинам.) Однако, вопреки сложившемуся в последние годы в историко-публицистической литературе мнению, следует признать, что он отнюдь не первым инициировал их применение в условиях Гражданской войны: полугодом раньше против восставших крестьян отравляющие вещества использованы в Ярославской губернии.

Командование боеучастков встретило приказ с одобрением и выпустило собственные распоряжения о газовых атаках, обратившись почти сразу в Тамбов с просьбой о присылке газов и специалистов[668]. Однако реализовать приказ оказалось невозможно из-за отсутствия самого химического оружия в губернии. Специалисты химической роты, находившиеся на Тамбовщине в составе войск лагерного сбора с конца мая 1921 года, никаких отравляющих средств в своем распоряжении не имели[669]. Впоследствии в воспоминаниях и тематических статьях командного состава войск Тамбовской губернии неоднократно звучали «сожаления» об отсутствии химических боеприпасов[670], которые постоянно требовались для более удачного проведения карательных операций[671].

В период 13–15 июня в Москву отправились телеграммы за подписью Тухачевского об отпуске трехдюймовых химических снарядов и баллонов с хлором. Необходимые боеприпасы — 2000 трехдюймовых удушающих снарядов с хлорпикрином и 250 баллонов с хлором — были отгружены соответственно из Шуйского временного огнесклада и Центрального склада удушающих средств (станция Очаково) и 1 июля прибыли на артиллерийский склад Тамбова[672]. В эти дни появился еще один небезынтересный документ — циркуляр начальника штаба Какурина от 17 июня 1921 года, который предписывал принимать все необходимые меры по спасению скота, находящегося в зоне действия газов[673]. О смертельной опасности для мирного населения в циркуляре ни слова[674].

К моменту прибытия в Тамбов химических средств необходимость в их использовании на территории ряда боеучастков отпала, за отсутствием как крупных соединений повстанцев, так и лесов, где они скрывались. Исключение составили 2-й (штаб в Рассказово Тамбовского уезда) и 6-й (штаб в Инжавино Кирсановского уезда) боеучастки, где сосредоточилось большинство разбитых партизанских полков. 10 июля в Инжавино прибыли 1000 снарядов и 50 баллонов, остальные боеприпасы (1000 снарядов и 200 баллонов) были доставлены из Рассказово[675].

Приемы ведения войны подробно изложены в приказе комиссии ВЦИК от 23 июня 1921 года:

По прибытии наместо волость оцепляется, берутся 60–100 наиболее видных лиц в качестве заложников и вводится осадное положение… Жителям дается 2 часа на выдачу бандитов и оружия, а также бандитских семей, и население ставится в известность, что в случае отказа дать упомянутые сведения заложники будут расстреляны через два часа. Если население бандитов и оружия не указало по истечении двухчасового срока, сход собирается вторично, и взятые заложники на глазах у населения расстреливаются, после чего берутся новые заложники и собравшимся на сход вторично предлагается выдать бандитов и оружие…

Председатель Полномочной Комиссии Антонов-Овсеенко Командующий войсками Тухачевский[676]

Первое упоминание о стрельбе химическими снарядами на территории 2-го боеучастка относится к ночному бою 13 июля 1921 года у лесной деревни Смольная Вершина[677] к юго-западу от села Пахотный Угол. В своем рапорте командир легкого артдивизиона Заволжского военного округа X.К. Смок доложил, что израсходовал 15 химических снарядов[678][679]. Использование такого малого количества снарядов объясняется только двумя причинами: желанием оказать моральное воздействие на антоновцев, дабы побудить их навсегда покинуть окрестные леса, и проверкой эффективности нового оружия[680].

Следующие случаи стрельбы химснарядами имели место на территории 6-го боеучастка. В период 12–14 июля между селами Инжавино и Уварово происходили ожесточенные бои с остатками 2-й партизанской армии Антонова (по некоторым донесениям, он и сам находился в зоне боев)[681]. Разбитые повстанцы укрылись в лесу южнее озера Ильмень (близ села Чернавка), где были обстреляны 14 июля 2-м взводом 1-й Белгородской конной батареи (командир И.А. Наумов), в том числе пятьюдесятью химическими снарядами[682], о чем доложил начальник артиллерии 6-го боеучастка А.А. Родов инспектору артиллерии С.М. Касинову[683].

Донесение начальнику артиллерии 6-го боеучастка с. Инжавино 3 августа 1921 года от командира дивизиона Белгородских артиллерийских курсов Нечаева: «Дивизионом выпущено 65 шрапнельных снарядов, 49 фугасных и 50 химических…»[684] Еще раз химическое оружие применили в ходе ликвидации лагеря А.С. Антонова в пойме реки Ворона в районе сел Паревка и Кипец: 2 августа 1921 года в 16.00 тот же взвод Белгородской батареи обстрелял остров Сухие Дубки 59 химическими снарядами[685]. Антонов бежал на юг, укрывшись в Змеиных болотах, где вновь 4 и 5 августа подвергся артиллерийскому обстрелу и бомбометанию с аэропланов[686]. Данных о стрельбе по повстанцам химснарядами в эти дни не обнаружено. Возможно, она и велась, но не нашла отражения в рапортах, однако вероятность этого невелика, так как инструкции не рекомендовали вести стрельбы по мягкой болотистой почве, в которой снаряды не разрывались[687].

«Газовое облако от разрыва одного трехдюймового снаряда составляет около 50 м². Причем только на 25 м² концентрация газа достаточна для выведения противника из строя (смерти и тяжелого отравления, если при этом он не задержит дыхание, не закроет глаза и не выбежит из зоны взрыва). Для того чтобы поразить площадь размером в гектар, требовалось до 250 снарядов, выпущенных в течение трех минут, при отсутствии ветра (в ветреную погоду их количество увеличивается в 1,5–2 раза). Это необходимо только для создания первоначального газового облака действительной концентрации. Для гарантированного уничтожения противника нужно произвести повторный залп тем же количеством снарядов в течение одного часа»[688].

Таким образом, организаторы вышеупомянутых химических обстрелов могли довольствоваться только психологическим эффектом (которого вполне достигли) от их использования, как бы им ни хотелось большего. Попытки же организовать боевое применение отравляющих веществ, к счастью, не увенчались успехом: несмотря на составленные планы, направленные запросы, выпущенные приказы, войска Тамбовской губернии так и не получили в свое распоряжение достаточного количества химических средств и необходимых опытных специалистов[689].

16 июля 1921 года Тухачевский сообщил в ЦК РКП(б) о ликвидации крестьянского восстания. Уже к 20 июля Полномочная комиссия объявила о приостановлении применения исключительных мер, предусмотренных приказом № 171. С мая по июль было убито около 11 тыс. крестьян, за тот же период повстанцами уничтожены свыше 2 тыс. советских служащих. Тамбовская ЧК потеряла 40% своего личного состава[690].

Завершая программную статью, Тухачевский употребляет понятие «новая экономическая политика»: «Надо заметить, что последовательное и искусное проведение в бандитских местностях новой экономической политики создает значительные шансы на быстроту успеха искоренения бандитизма. Поэтому таковым действиям обязательно должна предшествовать и сопутствовать усиленная агитационная кампания, разъясняющая и популяризирующая нашу политику»[691].

Всполохи крестьянского сопротивления продолжались до конца 1922 года, как и выступления рабочих. А для Тухачевского, «сталью и свинцом» расправившегося с непокорными Кронштадтом и Тамбовом, закончился собственно военно-полевой период биографии. Начиналась мирная жизнь.

В течение полутора десятилетий после окончания Гражданской войны жизнь Тухачевского состояла из перманентных «позиционных боев» — как на карьерном поприще, так и на стезе военного теоретика. Судьба в этот период вела его по «синусоиде» — успехи сменялись неудачами, однако общий вектор все же был направлен вверх по служебной лестнице.

После подавления восстания на Тамбовщине Тухачевскому предстояла активная деятельность на внешнем и внутреннем «фронтах». Он стал одним из проводников советско-германских военных контактов и одним из самых «неспокойных» и амбициозных военачальников. Западный фронт, которым он продолжал командовать, по-прежнему был среди стратегически важных и политически болезненных. На польских границах снова сошлись интересы России и Германии. Настрой Тухачевского, куда в большей степени милитаристский, нежели идеалистически революционный, способствовал его стремлению контактировать с Берлином для решения задачи «расширения границ» на Запад.

Советские военачальники. Слева направо: С.М. Буденный, К.Е. Ворошилов, М.Н. Тухачевский, А.И. Егоров и другие. 1921.

[Семейная коллекция Н.А. Тухачевского]

Переговоры в Берлине проходили с 25 января по 17 февраля 1922 года. Наряду с обсуждением политических (установление дипотношений) и экономических (предоставление займа) проблем шло обсуждение вопросов военно-промышленного сотрудничества[692]. Итогом стало подписание 16 апреля 1922 года в итальянском городке Рапалло советско-германского договора. Документ давал старт долгосрочному сотрудничеству.

Стороны взаимно отказались от всяких финансовых претензий друг к другу (возмещения военных расходов и убытков, включая реквизиции, расходы на военнопленных). Для Советской России это означало отказ от претензий на репарации с Германии, для Германии — отказ от претензий на возмещение за национализированную частную и государственную собственность при условии, что правительство РСФСР не будет удовлетворять аналогичных претензий других государств. Договор предусматривал восстановление дипломатических и консульских отношений между двумя странами, развитие экономического сотрудничества и торговли на основе принципа наибольшего благоприятствования, также была зафиксирована готовность германского правительства «оказать возможную поддержку сообщенным ему в последнее время частными фирмами соглашениям и облегчить их проведение в жизнь». Постановления договора вступали в силу немедленно[693].

Документ дополняли письма, не подлежавшие опубликованию. В них говорилось, что в случае признания Россией претензий в отношении какого-либо третьего государства урегулирование этого вопроса станет предметом специальных переговоров, причем с бывшими немецкими предприятиями должны будут поступать так же, как и с однотипными предприятиями этого третьего государства. Кроме того, германское правительство обязалось не участвовать в сделках международного экономического консорциума в России, предварительно не договорившись с правительством РСФСР[694]. «Это было первое выступление побежденных против беспощадных победителей, — отметил один из представителей прусского военного ведомства Курт Штудент. — Этот договор имел эффект разорвавшейся бомбы»[695].

В.И. Ленин считал Рапалльский договор победой советской дипломатии. «Действительное равноправие двух систем собственности… — подчеркивал он, — дано лишь в Рапалльском договоре»[696]. Постановление ВЦИК от 17 мая 1922 года, принятое по отчету советской делегации в Генуе, признало «нормальным для отношений РСФСР с капиталистическими государствами лишь такого рода договоры»[697]. Немецкий посол в Советской России (до того — министр иностранных дел) Ульрих фон Брокдорф-Ранцау после подписания документа заявил: «Рапалльский договор открыл новую эру между германским и русским народами и этим самым открыл ее не только для Европы, но и для всего мира»[698].

Вскоре после подписания Рапалльского договора состоялась серия официальных визитов германского посла к представителям советского истеблишмента. Первым, в сентябре 1922 года, Брокдорф-Ранцау посетил председателя Президиума ВС СССР Калинина. «Калинин в сердечной форме высказался, что рассматривает сущность русско-немецких отношений как естественную необходимость, особое значение он придал развитию экономических связей», — писал он в немецкий МИД[699].

Затем Ранцау нанес визит руководителю НКИД Чичерину. Об этом посещении остался выразительный документ: «Москва 03.11.1922. Конфиденциально. Чичерин заявил: “Сегодняшний день означает для России начало новой эпохи”»[700].

На основании переговоров с советскими руководителями в Москве немецкий посол писал в Берлин:

Москва 16.12.1922. Секретно.

Если мы не примем решение интенсивно содействовать восстановлению России, то безвозвратно упустим удобный случай. Надо понять, что это восстановление в первую очередь означает не укрепление Советской власти, а служит политико-экономическому сотрудничеству Германии и России. Это — самопомощь обеих стран. Так считают ведущие политики и здесь. Это остается политической и моральной истиной[701].

В феврале 1923 года в Москву на две недели тайно приехала первая немецкая военная делегация. В переговорах с советской стороны участвовали шеф Генерального штаба Лебедев и его заместитель Шапошников. Рассматривались вопросы финансовой и технической поддержки Германией восстановления российской военной индустрии. «Мы были приятно удивлены достижениями русских, они были выше, чем мы предполагали», — записал Штудент. Темой обсуждения стало открытие немецкой авиашколы в Липецке (1925) и танковой — под Казанью (1928). Планировалось также осуществлять постоянный обмен офицерами и военными инженерами.

В 1923 году в честь Тухачевского назван город: «Руководителю пятой армии — освободителю Урала от белогвардейщины и Колчака — в день четвертой годовщины взятия Урала Красной Армией — Миасский горсовет шлет пролетарский привет; в ознаменование дня, город Миасс переименовывается в город Тухачевск — вашего имени»[702]. Кроме Тухачевского только Троцкий в том же году удостоился подобной чести — Троцком стала Гатчина. (В 1926 году «Тухачевску» возвратили его прежнее название — звезда Тухачевского несколько затуманилась в то время.)

М.Н. Тухачевский. 1923.

[ЦА ФСБ РФ]

В 1923 году в военно-научном клубе Западного фронта по инициативе Тухачевского открылся Психофизиологический кабинет, о чем немедленно сообщил окружной журнал «Революция и война». (Кстати, в Западном округе, когда его возглавлял Тухачевский, активно поощрялись научные и публицистические военные изыскания. Кроме журнала, округ ежегодно выпускал несколько десятков тематических брошюр, посвященных различной проблематике военного дела.)[703] Отзывы, сохранившиеся о Тухачевском, весьма противоречивы, подчас диаметрально противоположны. Уместно будет привести здесь официальную служебную характеристику, относящуюся к 1922 году, когда Тухачевский занимал должность начальника Военной академии РККА. «…В высокой степени инициативен, — говорится в ней, — способен к широкому творчеству и размаху. Упорен в достижении цели. Текущую работу связывает с интенсивным самообразованием и углублением научной эрудиции. Искренне связан с революцией, отсутствие всяких внешних показных особенностей (не любит угодливого чинопочитания и т. д.). В отношении красноармейцев и комсостава прям, откровенен и доверчив, чем сильно подкупает в свою пользу. В партийно-этическом отношении безупречен. Способен вести крупную организационную работу на видных постах республики по военной линии»[704]. Командуя Западным фронтом, Тухачевский де-факто возвратил себе бывшее отцовское имение в Смоленской губернии, где поселил мать и сестер. Это потомственное имение, проданное еще в начале XX века, к тому времени было брошено владельцами. В Смоленске в 1922 году у Тухачевского родилась дочь Светлана.

Светлана Тухачевская (слева) и Владимира Уборевич. 1934.

[Семейная коллекция Н.А. Тухачевского]

С.Н. Тухачевская.

[Семейная коллекция Н.А. Тухачевского]

К.Е. Ворошилов, М.Н. Тухачевский, Н.И. Муралов, А.И. Егоров во время перерыва одного из совещаний. 1923.

[РГАСПИ]

На заседании Политбюро ЦК 20 сентября 1923 года обсуждалось «предложение Троцкого о передаче материалов о Тухачевском в ЦКК»[705]. Едва «дело Тухачевского» поступило в Парткомиссию ЦКК, по его поводу был сделан запрос заместителю председателя РВС СССР Э.М. Склянскому: «Парткомиссия ЦКК просит Вас срочно прислать ей все имеющиеся у Вас материалы на Тухачевского». Однако все «дело» оказалось сведенным к «провозке семьи» в вагоне спецназначения, полетам на аэроплане в усадьбу и к наличию самой вышеупомянутой усадьбы. Командующему направили повестку: «ЦКК просит Вас прибыть к члену ЦКК тов. Сахаровой 24 октября 1923 г. к 12 часам дня…» Тухачевский ограничился отпиской: «По поводу заявления сообщаю следующее: 1. Провозки семьи действительно имели место. 2. На аэроплане никогда не прилетал. 3. Усадьба, где живет моя мать, действительно принадлежала моему отцу до 1908 г., потом он ее продал. Поселилась мать с сестрами во время революции»[706].

29 октября 1923 года он присутствовал на заседании Партколлегии ЦКК в Москве, где слушался его «вопрос». Доклад, в котором были изложены обвинения Тухачевского в «попойках, кутежах, разлагающем влиянии на подчиненных», делал Я.X. Петерс, член Партколлегии ЦКК и Коллегии ОГПУ. Это означало фактически передачу «дела Тухачевского» в распоряжение ОГПУ. Гусарствующему комфронта вынесли «строгий выговор за некоммунистические поступки»[707].

И тем не менее — доносы и разбирательства продолжались и не могли не задевать Тухачевского. «Хорошо известно, — вспоминал сотрудник Политуправления Западного военного округа И. Телятников, — какая нездоровая обстановка создалась вокруг Тухачевского в начале 1924 г., незадолго до назначения его помощником начальника Штаба РККА. Поползли грязные сплетни. Исходили они, как мне казалось, от начальника Политуправления В.Н. Касаткина, человека властолюбивого и, безусловно, склонного к интригам. Неблаговидную роль играл в этом и секретарь партийной организации Васильев. Его стараниями в склочное дело было вовлечено почти все партийное бюро. В результате Тухачевский выехал к новому месту службы с очень нелестной характеристикой»[708]. В ней говорилось о «неправильном отношении» Тухачевского «к коммунистам, подчиненным и даже об аморальном поведении»[709].

Президиум 1-го Всесоюзного съезда военно-научного общества. За столом президиума справа налево: М.И. Калинин, М.М. Лашевич, М.Н. Тухачевский, И.С. Уншлихт, Р.П. Эйдеман; во 2-м ряду — С.М. Буденный, Б.М. Шапошников. Март 1926.

[РГАСПИ]

1 ноября 1923 года Л.Д. Троцкий предложил Политбюро ЦК обсудить предложенную им «схему командующих фронтами, начальников штабов и командармов»[710]. 12 ноября 1923 года, после обсуждения на Оргбюро ЦК и утверждения на Политбюро ЦК, приказом РВС СССР помощником командующего Западным фронтом был назначен И.П. Уборевич. Тухачевский в это время находился в Германии в качестве «офицера связи между РККА и рейхсвером». Уборевич фактически превратился в командующего Западным фронтом. 8 апреля 1924 года официально назначен новый командующий уже не фронтом, а Западным военным округом А.И. Корк[711]. Тухачевского с поста командующего официально сместили 26 марта 1924 года[712]. Приказ о назначении его на должность помощника начальника Штаба РККА датирован 1 апреля 1924 года. Он получил пост существенно ниже прежнего.

В 1924/1925 учебном году в Военной академии РККА впервые начались занятия на кафедре «Ведение операций». Тухачевский читал цикл лекций «Вопросы высшего командования», который служил своего рода теоретическим обоснованием официального руководства для командующих армий и фронтов, утвержденного М.В. Фрунзе в 1924 году. На его основе был также создан сборник «Армейская операция: Работа высшего командования и полевого управления»[713] с изложением сути последовательных наступательных операций, теоретических и практических вопросов их подготовки и ведения. Труд широко использовался в учебном процессе до начала 1930-х годов[714]. 26 сентября 1924 года Тухачевского включили в состав комиссии по выработке новой организационной структуры центрального военного аппарата.

Свои военно-политические воззрения Тухачевский обрисовал в статье «Красная Армия на 6-м году Революции», опубликованной в октябре 1923 года в массовом военном журнале «Красная присяга». Он писал: «Итак, к концу шестого года Советской власти назревает новый взрыв социалистической революции, по меньшей мере, в европейском масштабе. В этой революции, в сопровождающей ее гражданской войне, в процессе самой борьбы так же, как и прежде, у нас создается могучая, но уже международная Красная Армия. А наша армия, как старшая ее сестра, должна будет вынести на себе главные удары капиталистических вооружений. К этому она должна быть готова, и отсюда вытекают ее текущие задачи… Она должна быть готова к нападению мирового фашизма, и должна быть готова, в свою очередь, нанести ему смертельный удар разрушением основ Версальского мира и установлением Всеевропейского Союза Советских Социалистических Республик»[715].

Ссылаясь на решения VI конгресса Коминтерна, он отстаивал правомочность ведения «войн социализма против империализма» и «оборону национальных революций и государств с пролетарской диктатурой». По мнению Тухачевского, решение вопроса о немедленном ведении революционной войны зависит исключительно от «материальных условий осуществимости этого и интересов социалистической революции, которая уже началась»[716]. Как он считал, «действительно революционной войной в настоящий момент была бы война социалистической республики… с одобренной со стороны социалистической армии целью — свержение буржуазии в других странах»[717].

В выступлении на VII Всебелорусском съезде Советов, проходившем в Минске в мае 1925 года, Тухачевский не обошелся и без антипольской риторики: «Крестьяне Белоруссии, угнетенные польскими помещиками, волнуются, и, конечно, придет тот час, когда они этих помещиков сбросят. Красная Армия понимает, что эта задача является для нас самой желанной, многожданной… Мы уверены, и вся Красная Армия уверена в том, что наш Советский Союз, и в первую очередь Советская Белоруссия, послужит тем оплотом, от которого пойдут волны революции по всей Европе… Красная Армия с оружием в руках сумеет не только отразить, но и повалить капиталистические страны… Да здравствует Советская зарубежная Белоруссия! Да здравствует мировая революция!»[718]

Обозначив общий военно-политический курс и настроения армии, Тухачевский затем обосновал ее боевую готовность. «…В техническом отношении мы в значительной мере сравнялись и достигли западноевропейских государств… — заявлял он. — Успехи в области пехоты, в области артиллерии… определяют возможность ее участия в самых жестоких и самых сильных столкновениях с нашими западными соседями… Танки мы имеем хорошие и в этом отношении можем состязаться с нашими соседями. Конница наша является сейчас лучшей конницей в мире… Наша авиация является одним из самых блестящих родов войск… Ни у одного из наших соседей нет такой подготовленной, блестящей, смелой и боеспособной авиации»[719]. И, заключая, прямо требовал: «Нам нужно только, чтобы советское правительство Белоруссии поставило в порядок своего дня вопрос о войне»[720].

С 1924 года Тухачевский принимал активное участие в проведении военной реформы, руководимой М.В. Фрунзе — предреввоенсовета СССР, наркомом по военным и морским делам. Она предусматривала сокращение численности армии, введение принципа единоначалия, реорганизацию военного аппарата и политического управления Красной Армии, сочетание в структуре Вооруженных сил постоянной армии и территориальных-милиционных формирований. (Военная доктрина, разработанная Фрунзе, строилась на применении постулатов марксизма к военной теории и отводила особое место в армии политическим отделам и коммунистическим ячейкам.) В январе 1925 года, вновь вернувшись в Смоленск — на должность командующего Западным военным округом, он стал членом комиссии по пересмотру стратегических планов государства и разработке нового положения о Военно-воздушных силах. В докладной записке Реввоенсовету СССР от 15 января 1925 года Тухачевский предложил образовать в составе Штаба РККА Управление по исследованию и использованию опыта войн, объединив в нем вопросы, связанные с военно-научной работой в Вооруженных силах. Это предложение получило одобрение, и 10 февраля М.В. Фрунзе подписал приказ о создании соответствующего управления[721]. Затем Тухачевского включили в состав президиума Комиссии по изучению опыта Гражданской войны. 30 ноября его избрали председателем правления Объединенного военно-научного общества[722].

В конце октября 1925 года ушел из жизни Фрунзе. Новым председателем РВС СССР и наркомом по военным и морским делам стал Ворошилов, начальником Штаба РККА в ноябре — Тухачевский. Должностные обязанности Тухачевского как начальника Штаба РККА, практически сразу после назначения, начали постепенно, но неуклонно сужаться. 13 ноября 1925 года из структуры Штаба РККА были выведены Инспекторат и Управление боевой подготовки — именно те структурные элементы, за включение которых в его состав Тухачевский вел острые дискуссии в 1924 году с оппонентами, особенно с А.И. Егоровым. Вскоре де-факто из подчинения Тухачевского изъяли и Разведывательное управление.

31 января 1926 года в докладе наркому Тухачевский возмущался: «Штаб РККА не может вести разработки планов войны, не имея возможности углубиться в разведку возможных противников и изучить их подготовку к войне по первоисточникам. В этих условиях Штаб и в первую очередь его начальник, ведя нашу подготовку к войне, не может отвечать за соответствие ее предстоящим задачам… Если, например, Штаб РККА подготовит наше стратегическое развертывание ошибочно, если все преимущества перейдут на сторону противника, то мы рискуем величайшими поражениями… Естественно, всех собак будут вешать на Штаб РККА, но по существу, при настоящих условиях, он не может нести за это полной ответственности»[723].

Он предлагал:

«…Прошу установить подчинение Разведупра по вопросам агентуры Штабу РККА и РВС СССР на следующих основаниях:

1. В пределах поставленных Штабом РККА задач — Начальник Разведупра непосредственно подчиняется начальнику Штаба РККА как по вопросам сети агентуры, так и по личному составу.

2. В объеме заданий РВС СССР Начальник Разведупра непосредственно подчиняется Заместителю председателя Реввоенсовета, коим, сверх того, контролируется вся агентурная работа, в частности и работа по заданиям Штаба РККА.

Вполне понятно, что непосредственные, тесные отношения РВС с Разведупром должны сохраниться, но Штаб в области своих заданий должен действительно иметь в своем распоряжении Разведупр»[724].

С.М. Буденный, Ф.Я. Кон, А.С. Бубнов, К.Е. Ворошилов, А.И. Егоров, А.И. Рыков, М.Н. Тухачевский, Р.П. Эйдеман на территории Кремля среди выпускников 6-го выпуска Военной академии им. Фрунзе М.В. 2 июля 1926.

[РГАСПИ]

В случае неприятия своих условий Тухачевский видел один выход: «Назначение более авторитетного начальника Штаба РККА, которому сочтено будет возможным подчинить Разведупр; организационное изъятие Разведупра из состава Штаба РККА и непосредственное его подчинение РВС. Штаб будет ограничиваться выработкой заданий; подбор более авторитетного состава Штаба РККА; изъятие из ведения Штаба РККА подготовки войны на восточных фронтах и полное сосредоточение всех этих вопросов в Вашем секретариате»[725]. Все эти доводы Тухачевского были попросту проигнорированы.

Под руководством Тухачевского издан новый «Временный полевой устав» 1925 года. В пояснительной записке он саркастически «прошелся» по тем, кто считал, «будто бы в будущей войне нам придется драться не столько техникой, сколько превосходством своей революционной активности и классового самосознания». Техническая мощь Красной армии должна возрастать из года в год, и «нам придется столкнуться с капиталистическими армиями не голыми руками, не с косами и с топорами в руках, а вооруженными с ног до головы, организованными, машинизированными и электрифицированными»[726]. Сторонники войны «революционной активностью» — Ворошилов, Буденный и др. — Тухачевскому этого не забыли.

26 января 1926 года Тухачевский поставил перед своими подчиненными в штабе задачу исследовать один «из существеннейших вопросов нашей подготовки к войне — вопрос об определении характера предстоящей нам войны и ее начального периода, в первую очередь, конечно, на Европейском театре». Он подчеркивал, что исследование проблемы должно содействовать «становлению единства взглядов на основах марксистского учения»[727]. Он продолжал демонстрировать активность; 18 февраля 1926 года из ведения Штаба РККА была изъята мобилизационная работа, а 22 июля 1926 года — Военно-топографический отдел.

Ему оставалось теоретизировать. Летом 1926 года РВС СССР обсудил его доклад «Об участии НКВМ [Народный комиссариат по военным и морским делам. — Ю.К.] в составлении большой советской энциклопедии». Решили с целью «разработки и составления Военного отдела большой советской энциклопедии образовать комиссию под председательством тов. Ворошилова, в составе членов т.т. Тухачевского и Иоффе»[728]. Для первого издания энциклопедии Тухачевский написал статью «Война как проблема вооруженной борьбы», в которой изложил свои взгляды на характер будущей войны и способы ее ведения, а также на развитие советского военного искусства. Он являлся и членом редакционного совета первой Советской военной энциклопедии. 15 июня 1926 года на заседании РВС СССР он выступил с докладом «О стрелковых войсках». Основные положения этого доклада легли в основу документа о реорганизации стрелковых частей и соединений[729].

В научных же его трудах доминировала тема будущей войны. Она все прочнее входила в его мир. В 1926 году в брошюре «Вопросы современной стратегии» начальник Штаба РККА отмечал: «Основной чертой современных войн является грандиозный размах и по тем экономическим средствам, которые применяются в войне, и по людским ресурсам, которые ее питают, и по пространству, занимаемому воюющими, и, наконец, по продолжительности»[730]. На основании этого он делал вывод о необходимости всестороннего обеспечения вооруженной борьбы людскими ресурсами и материальными средствами. Тухачевский этого времени — активный сторонник теории, выдвигающей проблему «военно-промышленного комплекса» как приоритетную в государстве. Вся экономическая политика, все народное хозяйство, по Тухачевскому, должны подчиняться главной цели — подготовке к войне.

Группа командующих военными округами и флотами во время работы пленума Реввоенсовета СССР. Сидят: Г.Д. Базилевич, М.К. Левандовский, М.Н. Тухачевский, К.Е. Ворошилов, Н.Н. Петин, А.И. Корк, В.М. Орлов; стоят: П.А. Павлов, М.В. Викторов, Б.М. Шапошников, А.К. Бекман, И.П. Уборевич, К.А. Авксентьевский. Январь 1927.

[РГАСПИ]

«Политические цели империалистов в будущей возможной войне тесно переплетаются, — чеканил фразы Тухачевский в статье “Война как проблема вооруженной борьбы”, — а это может привести к превращению любой войны двух отдельных государств в войну мировую, в войну двух частей земного шара — одна против другой»[731]. Смысл существования Красной армии для него определялся ленинской идеологемой: «Великие вопросы в жизни народов решаются только силой»[732].

В августе 1925 года группа высокопоставленных офицеров рейхсвера впервые присутствовала на маневрах Красной армии, открыв тем самым новое направление сотрудничества — взаимное участие наблюдателей на учениях армий обеих стран. Немецкие офицеры прибыли в Советский Союз в штатском под видом «германских рабочих-коммунистов»[733]. Почти в то же время группа красных командиров под видом «болгар» поехала в Германию и присутствовала на осенних маневрах рейхсвера. Делегацию возглавлял Тухачевский, к тому моменту — член РВС СССР, заместитель начальника Штаба РККА. Краскомы побывали на тактических занятиях отдельных родов войск, участвовали в «общих маневрах», где были представлены генералу фон Зекту[734]. Вернувшись, Тухачевский отчитался о поездке:

«В общем положение германской армии чрезвычайно тяжелое в силу ограничений Версальского мира. Это положение отягощается упадком духа германского офицерства и падением интереса в его среде к военному делу. Отдельные роды войск германской армии стоят на достаточной высоте, но редко превышают средний уровень. Только в деле дисциплины, твердости и настойчивости, в стремлении к наступательности и четкости немцы имеют безусловно большое превосходство и над Красной Армией, и, вероятно, над прочими.

В деле организации двухсторонних учений, в деле штабной работы мы можем и должны многому поучиться у Рейхсвера. Четкость занятий, заблаговременная подготовка их, продуманность, — все это делает полевые занятия германской армии гораздо более интенсивными, чем у нас, несмотря на короткий срок, в течение которого они имеют место (4–6 недель). На эту сторону дела нам необходимо обратить особое внимание и многое позаимствовать…

Германские офицеры, особенно генерального штаба, относятся одобрительно к идее ориентации на СССР. Вначале об этом говорилось, но довольно глухо, а при прощании — немцы старались внушить нам мысль о том, что они считают нас своими неминуемыми союзниками и что это является единственной их надеждой для выхода из того безвыходного положения, в котором они сейчас находятся. Насколько искренне все это — трудно судить»[735].

Первый секретарь полпредства СССР в Германии А.А. Штанге по итогам этого визита писал в дневнике 19 сентября 1925 года: «Тухачевский… отметил важное значение, которое имеет более детальное ознакомление представителей обеих армий. Он указал, что сейчас он и его коллеги присутствовали, так сказать, на экзамене, но они не видели еще своих германских товарищей в повседневной жизни и работе»[736]. И далее подчеркнул: «Я должен, во-первых, отметить, видимо, совершенно искреннее удовлетворение, вынесенное как из поездки германских представителей в СССР, так и из посещения Германии нашими товарищами. Полковник и майор [руководители с немецкой стороны. — Ю.К.] оба рассыпались в комплиментах по адресу наших товарищей, искренне удивляясь их эрудиции даже в отношении немецкой военной литературы. Должен добавить, что внешнее впечатление, которое производили прибывшие товарищи, было действительно великолепно. Они держали себя с большой выдержкой и тактом, причем в то же время не чувствовалось абсолютно никакой натянутости. Немцы, приехавшие из СССР, в полном восторге от оказанного им там приема»[737]. Принимающая сторона также осталась довольной: «Снова были советские офицеры для наблюдения маневров. Во главе делегации был 30-летний… Михаил Николаевич Тухачевский. Русские офицеры в основном хорошо говорили по-немецки и удивительно хорошо знали военную историю. Они все изучали произведения Клаузевица. С М.Н. Тухачевским мы превосходно понимали друг друга. Он предложил мне когда-нибудь встретиться в Варшаве», — записал полковник К.-Г. Штюльпнагель, провожавший советских «гостей»[738].

Первым и наиболее важным, с точки зрения подготовки кадров и перспективы ведения войны, военно-учебным центром рейхсвера на территории СССР стала авиационная школа. Официальное соглашение о ее создании было подписано в Москве 15 апреля 1925 года. Причем к этому готовились заранее — еще в 1924 году руководство РККА распорядилось закрыть только что организованную высшую школу летчиков в Липецке: на ее базе началось создание германской, замаскированной под авиаотряд Рабоче-крестьянского красного военно-воздушного флота[739]. Организация и управление ею были отданы немцам и подчинялись единому плану подготовки летного состава рейхсвера, разработанному в 1924 году штабом ВВС в Берлине. Обучение там проходили и советские, и немецкие летчики. Уже в 1926 году для Сталина подготовили доклад о первых позитивных для советской стороны результатах деятельности авиашколы. В полную силу она начала работать с конца 1927 года. С этого времени в Липецке проводились интенсивные испытания новых боевых самолетов, авиационного оборудования и вооружения. По их результатам рейхсвер принял на вооружение несколько новых типов самолетов[740].

Версальский договор запрещал Германии не только иметь бронетанковые войска, но и разрабатывать и производить этот вид военной техники. Но рейхсвер уже с начала 1920-х годов искал возможности для обхода версальского табу, понимая, что в вооруженных конфликтах ключевую роль будут играть именно технические рода войск. СССР, как и Германия, был заинтересован в создании современных танковых войск, но, в отличие от Германии, не обладая промышленной базой, технологиями и квалифицированными кадрами, имел все юридические возможности для многопрофильной модернизации армии. Поэтому недвусмысленный «намек» рейхсвера на создание совместной танковой школы на территории СССР нашел активную поддержку у советского военно-политического руководства. Договор об организации танковой школы в Казани был заключен 3 декабря 1926 года в Москве[741]. В первой половине 1929 года она начала работать.

По аналогичной схеме выстраивались и советско-германские отношения в сфере химической промышленности: немцы нуждались в «подопытной» территории, Советский Союз — в «рецептах» производства от страны, занимавшей в этой сфере ведущее положение в Европе. После первого опыта обмена группами в 1925 году, признанного обеими сторонами успешным, от РККА в Германию было командировано 13 человек: восемь из них присутствовали на учениях и маневрах, трое участвовали в полевых поездках, двое, прикомандированные к Военному министерству Германии, обучались на последнем курсе Берлинской военной академии[742]. Группа советских военных, вернувшаяся из Германии, так охарактеризовала внутриполитическую ситуацию в стране: «Рейхсвер, вообще, и Генеральный Штаб, в частности, крайне отрицательно относятся к существующему демократически-парламентскому строю, руководимому социал-демократической партией… Пацифизм, естественно, встречает в этих кругах самое отрицательное отношение [курсив мой. — Ю.К.]. Целый ряд унижающих достоинство Германии фактов со стороны союзнической комиссии разжигают еще больше шовинистические настроения не только в Рейхсвере, но и в широких мелкобуржуазных слоях. Неизбежность реванша очевидна. Во всем сквозит, что реванш есть мечта германского Генерального Штаба, встречающего поддержку в крайне правых фашистских группировках Германии… Поэтому реакция возможна не в сторону монархии, а в направлении фашизма [курсив мой. — Ю.К.]»[743].

Группа военачальников и преподавателей Военной академии РККА в Георгиевском зале Кремля. Сидят слева направо: Ф.Я. Кон, Е.М. Ярославский, Л.М. Карахан, А.И. Свидерский, А.И. Микоян, Р.П. Эйдеман, К.Е. Ворошилов, А.И. Рыков, А.С. Енукидзе, С.С. Каменев, Р.А. Муклевич, В.Ф. Новицкий; 7-й слева стоит М.Н. Тухачевский. Январь 1927.

[РГАСПИ]

В докладе «О характере современных войн в свете решений 6-го Конгресса Коминтерна» Тухачевский в русле концепции «революции извне» по-прежнему утверждал, что «грандиозные войны, пока большая часть света не станет социалистической, являются неизбежными», и поэтому, считал он, «задачей компартии является настойчивая, повседневная пропаганда борьбы против пацифизма»[744].

В 1928 году, описывая шефа советского Генштаба, немецкое военное руководство констатировало: «В разговорах с высокопоставленными советскими командирами в Германии выяснилось, что его внешнеполитическая концепция была “более активной, чем у Сталина, особенно во взгляде на Польшу”»[745].

По требованию правительства начальник Штаба РККА М.Н. Тухачевский 26 декабря 1926 года представил доклад «Оборона Союза Советских Социалистических Республик». Основные положения этого доклада сводились к следующему:

«1. Наиболее вероятные противники на западной границе имеют крупные вооруженные силы, людские ресурсы, высокую пропускную способность железных дорог. Они могут рассчитывать на материальную помощь крупных капиталистических держав.

2. Слабым местом блока является громадная протяженность его восточных границ и сравнительно ничтожная глубина территории.

3. В случае благоприятного для блока развития боевых действий первого периода войны его силы могут значительно возрасти, что в связи с “западноевропейским тылом” может создать для нас непреодолимую угрозу.

4. В случае разгрома нами в первый же период войны хотя бы одного из звеньев блока угроза поражения будет ослаблена.

5. Наши вооруженные силы, уступая по численности неприятельским, все же могут рассчитывать на нанесение контрударов.

6. Наших скудных материальных боевых мобилизационных запасов едва хватит на первый период войны. В дальнейшем наше положение будет ухудшаться (особенно в условиях блокады).

7. Задачи обороны СССР РККА выполнит лишь при условии высокой мобилизационной готовности вооруженных сил, железнодорожного транспорта и промышленности.

8. Ни Красная Армия, ни страна к войне не готовы»[746].

Группа членов иностранных военных делегаций на полигоне во время маневров Рейхсвера. Слева направо: 6-й — А.И. Седякин, 8-й — М.Н. Тухачевский, 10-й — Л.А. Шнитман. 1932.

[РГАСПИ]

Для этого периода советско-германских отношений характерно упрочение военных и военно-промышленных контактов, ратифицированных Берлинским договором, укрепившим и развившим Рапалльский. После 1926 года, когда впервые на академических курсах рейхсвера (Академии германского Генштаба) обучались преподаватели Академии им. Фрунзе Свечников и Красильников, командировки краскомов на учебу в Германию стали регулярными. В ноябре 1927 года впервые на длительный срок в Германию для изучения современной постановки военного дела выехали командующий СКВО командарм 1-го ранга И.П. Уборевич (на 13 месяцев), начальник Академии им. Фрунзе комкор Р.П. Эйдеман и начальник III управления Штаба РККА комкор Э.Ф. Аппога (оба на 3,5 месяца). Командированные посещали лекции, решали вместе с немецкими слушателями военные задачи, бывали в казармах, знакомились с зимним обучением во всех родах войск, видели и испытывали все технические достижения, применявшиеся в рейхсвере, знакомились с организацией управления армией и ее снабжения. Они регулярно посылали наркому Ворошилову доклады о своей учебе в Германии[747]. (Для всех них эти поездки в Германию впоследствии обернулись приговором на «процессе военных» 1937 года.)

Взаимные обмены советско-германскими делегациями продолжались: военачальники ездили «друг к другу» на учения, маневры, полевые, тактические занятия. Руководители делегаций встречались с высшим военным руководством принимавшей стороны. В 1928 году в СССР побывал генерал рейхсвера В. фон Бломберг, оставивший подробный отчет об этой поездке: «Немецкие офицеры в течение всего времени командировки были гостями русского правительства. Им был предоставлен вагон-салон. В качестве почетного сопровождающего Командующего войсками был бывший военный атташе в Берлине Лунев, имевший в распоряжении группу офицеров сопровождения. Русские в течение всей поездки демонстрировали широкую предупредительность. Военный комиссар Ворошилов дал указание показывать все и исполнять любые пожелания. Организация и состояние образования представлены абсолютно открыто, что позволило составить достоверное заключение… Везде подчеркивалась значимость сотрудничества для РККА, а также желание учиться у рейхсвера и преимущество наблюдаемых немецких офицеров над офицерами Красной Армии»[748].

Бломберг счел нужным особо подчеркнуть значимость для Германии совместных военно-учебных баз: «Организации находятся в прекрасном состоянии и работают очень хорошо… Их полное использование является исходным пунктом для наших жизненно важных интересов. Для нас имеет чрезвычайное значение то, что русские дают нам возможность с пользой эксплуатировать эти сооружения»[749].

Стойкую направленность на сближение Бломберг так объяснял несколько лет спустя, в 1943 году: «На меня Россия произвела очень серьезное впечатление, одновременно и непостижимое. Это была чужая страна. Я сказал себе, что мы должны либо стать ей другом, поскольку у нас общие интересы в укреплении позиций против западного мира, или же нам нужно планомерно готовить борьбу против наших восточных соседей, которая должна будет вестись при благоприятных обстоятельствах, то есть с собранной в кулак силой»[750].

Заместитель Бломберга полковник Хильмар фон Миттельбергер в ходе своей поездки в СССР в 1928 году специально занимался оценкой способностей и политических взглядов советских командиров. В отчете он особое внимание уделил Тухачевскому: «Самым значительным военным представителем Красной Армии является шеф Генерального штаба Михаил Тухачевский. На него возлагаются большие надежды… Очень умен и очень тщеславен»[751]. Тухачевского в Германии называли одним из выдающихся талантов Красной армии, коммунистом исключительно по соображениям карьеры: «Он может переходить с одной стороны на другую, если это будет отвечать его интересам»[752].

Положение Тухачевского в Генштабе в это время стало тупиковым. Он писал в докладной Ворошилову, что в Штабе РККА сложилась ненормальная обстановка и что он фактически отстранен от участия в подготовке страны к обороне. Внутри секретариата наркомата, утверждал Тухачевский, сформировалась группировка, подменившая собой Генштаб. Теперь Тухачевский делал вывод еще более определенный, чем в январском письме 1926 года. «Мое дальнейшее пребывание на этом посту [начальника Штаба РККА], — заключал он, — неизбежно приведет к ухудшению и дальнейшему обострению сложившейся ситуации»[753]. К XV съезду ВКП(б) Тухачевский представил 5-летний план технического развития вооруженных сил, где предлагал координировать план строительства вооруженных сил и военных заказов с перспективами развития отраслей экономики. Этот план, по предложению начальника Штаба РККА, включал выполнение всех мероприятий по техническому оснащению Красной армии, насыщению ее недостающими техническими средствами, накоплению мобзапасов, обеспечивающих развитие вооруженных сил. В своей записке он приводил конкретные соображения о развитии технических родов войск, развитии оборонной промышленности, строительстве новых заводов и дополнительном финансировании этих программ[754].

Акцентируя внимание на проблеме общего и технического обеспечения Красной армии, а именно в этом виделась главная причина неготовности армии к войне, М.Н. Тухачевский «задевал» репутацию А.И. Егорова и П.Е. Дыбенко. Егоров с мая 1926-го по май 1927 года являлся заместителем председателя Военно-промышленного управления ВСНХ и членом Коллегии ВСНХ. Он — представитель высшего командования и боевой генерал — должен был нести значительную долю ответственности за плачевное состояние дел в техническом обеспечении РККА. Дыбенко с 25 мая 1925 года по 16 ноября 1926 года занимал пост начальника Артиллерийского управления РККА, а с ноября 1926-го по октябрь 1928 года — начальника Управления снабжения Красной армии. Обеспечение армии всем боевым снаряжением находилось в зоне его внимания. Косвенно начальник штаба «замахивался» и на наркома. Однако самое главное: Тухачевский предлагал альтернативный правительственному оборонный проект — программу, которая смещала военно-экономическую доминанту в оборонную сферу. Это уже особая концепция развития страны и государства. А сам Тухачевский, желая того или нет, обозначил себя в качестве военно-политического «лидера» ее реализации[755]. Это было замечено. План Тухачевского не приняли. Весной 1928 года Тухачевский подал в отставку. Его «сослали» в Ленинград — командовать округом. На Западе причины этой ссылки сомнений не вызвали. Характерным примером в этом отношении служит наблюдение, сделанное военным обозревателем Финляндии, более чем обеспокоенной приближением Тухачевского к собственным границам: «Слухи о бывшем начальнике Генерального штаба Красной Армии, а в наши дни — командующем Ленинградским военным округом, Тухачевском, появляются раз от разу, в последний раз в феврале прошлого года. Это слухи о том, что он с верными ему ударными частями идет на Москву, дабы сделать себя русским Наполеоном. Эти слухи связаны с тем, что Тухачевский, как известно, вынашивает исключительно амбициозные замыслы и что военный комиссар Ворошилов держит Тухачевского под особенно пристальным контролем, опасаясь замышляемых последним наполеоновских мечтаний»[756].

Находясь в Ленинградском военном округе, Тухачевский чувствовал себя выброшенным на периферию, но держал удар, продолжая «гнуть свою линию». В ноябре 1929 года он поставил задачу по совершенствованию технической подготовки войск. «В будущей войне важное значение приобретет автомоторизация, — отмечал он. — Поэтому… мы приступаем к систематическому изучению бронетанкового вооружения и к тренировке в применении моторизованных частей. В результате к моменту практического разрешения вопросов моторизации Красной Армии командный состав будет знать тактику моторизованных частей и сможет овладеть искусством оперативного их использования»[757].

Тогда же на заседании РВС СССР Тухачевский, поддержанный Н.П. Уборевичем (в 1929 году — начальником вооружений РККА и зампредом РВС), высказался за ускоренное развитие технических родов войск, которые должны были играть главную роль в будущей войне. Этому со свойственной ему прямолинейностью воспротивился Буденный, заявивший: «Тухачевский хочет перевести конницу на пеший лад. Якир был у немцев, они ему мозги свернули, хочет пешком гнать конницу». Еще более определенно выразился Ворошилов: «Я против тех, кто полагает, что конница отжила свой век»[758]. И конфликт между «конниками» и «техниками» завершился не в пользу последних.

В январе 1930 года Тухачевский ставил вопрос о новых формах оперативного искусства и предлагал отнести авиадесант к числу новых мощных средств, способных парализовать оперативный маневр противника и дезорганизовать его тыл[759]. В Л ВО впервые в истории РККА он провел тактическое учение с применением воздушного десанта (посадочным способом). В сентябре состоялись маневры, на которых была осуществлена комбинированная высадка и выброска воздушного десанта с тяжелым оружием и боевой техникой[760]. На подведении итогов Тухачевский говорил: «Можно с удовлетворением отметить, что комбинированная высадка и выброска воздушного десанта удалась. Таким образом, заложен первый камень в строительство воздушно-десантных войск. За этим должно последовать формирование специальных воздушно-десантных соединений и создание авиации, способной осуществить десантирование в больших масштабах. Применение крупных авиамотодесантов открывает совершенно новые перспективы в области оперативного искусства и тактики. Высадка таких десантов во вражеском тылу позволит им совместно с наступающими с фронта танковыми и стрелковыми частями полностью окружить и уничтожить обороняющегося противника»[761].

11 января 1930 года Тухачевский представил Ворошилову записку о реконструкции советских вооруженных сил «на основе учета всех новейших факторов техники и возможностей массового военно-технического производства, а также сдвигов, происшедших в деревне». В документе изложены развернутая программа и план модернизации РККА. Автор формулировал концепции оперативно-стратегического характера, в которых ясно просматривались новые аспекты будущей «войны моторов». Тухачевский считал необходимым к концу пятилетки иметь Красную армию в составе 260 стрелковых и кавалерийских дивизий, 50 дивизий артиллерии большой мощности и минометов, а также обеспечить войска к указанному времени 40 000 самолетов и 50 000 танков[762].

«Количественный и качественный рост различных родов войск вызовет новые пропорции, — писал он, — новые структурные изменения… Реконструированная армия вызовет и новые формы оперативного искусства». В записке отмечалось, что увеличение количества танков и авиации позволяет «завязать генеральное сражение одновременным ударом 150 стрелковых дивизий на фронте в 450 км и в глубину на 100–200 км, что может повлечь полное уничтожение армии противника. Это углубленное сражение может быть достигнуто высадкой массовых десантов в тыловой полосе противника, путем применения танководесантных прорывных отрядов и авиадесантов»[763].

Ворошилов немедленно переслал записку Сталину, снабдив ее комментарием:

Тов. Сталину

Направляю для ознакомления копию письма Тухачевского и справку Штаба по этому поводу. Тухачевский хочет быть оригинальным и… «радикальным». Плохо, что в К. А. есть порода людей, которые этот «радикализм» принимают за чистую монету. Очень прошу прочесть оба документа и сказать мне твое мнение.

С приветом — Ворошилов[764]

Сталин ответил Ворошилову, однозначно встав на его сторону. Письмо Сталина по поводу предложений Тухачевского было оглашено на расширенном пленуме РВС СССР 13 апреля 1930 года:

Совершенно секретно Тов. Ворошилову

[…] Как мог возникнуть такой план в голове марксиста, прошедшего школу гражданской войны?

Я думаю, что «план» т. Тух[ачевско]го является результатом модного увлечения «левой» фразой, результатом увлечения бумажным, канцелярским максимализмом.

«Осуществить» такой «план» — значит, наверняка загубить и хозяйство страны, и армию: это было бы хуже всякой контрреволюции.

Отрадно, что Штаб РККА, при всей опасности искушения, ясно и определенно отмежевался от «плана» т. Тух[ачевско]го.

23.3.30.

Твой И. Сталин[765]

Первый лист докладной записки М.Н. Тухачевского И.В. Сталину о реконструкции Красной армии. 30 декабря 1930.

[РГАСПИ]

Возмущенный Тухачевский написал Сталину докладную записку, хоть и выдержанную в подобострастном по форме тоне, но вполне уверенную по содержанию:

Командующий войсками ЛВО

30 декабря 1930 года

Ленинград

Сов. секретно Уважаемый товарищ Сталин!

В разговоре со мной во время 16-го партсъезда по поводу доклада Штаба РККА, беспринципно исказившего и подставившего ложные цифры в мою записку о реконструкции РККА, Вы обещали просмотреть материалы, представленные мною Вам при письме, и дать ответ.

Учитывая Вашу занятость, я думаю, что Вы физически не будете в состоянии ни просмотреть мои материалы, ни сличить их с докладом Штаба РККА. В связи с этим у меня к Вам очень большая просьба: поручить просмотреть материалы и разобраться в них ЦКК или товарищам по Вашему усмотрению.

[…] Я исключен как руководитель по стратегии из Военной Академии РККА, где я вел этот предмет в течение шести лет. И вообще положение мое в этих вопросах стало крайне ложным. Между тем, я столь же решительно, как и раньше, утверждаю, что Штаб РККА беспринципно исказил предложения моей записки и подменил целый ряд цифр, чем представил их в фантастической абсурдной форме. Материалы, посланные мною Вам, безусловно доказывают это. Подтверждает это и практическое решение вопроса о гражданской авиации.

[…] В моем первом письме к Вам я писал о том, что при наличии массы танков встает вопрос о разделении их по типам между различными эшелонами во время атаки. В то время как в первом эшелоне требуются первоклассные танки, способные подавить противотанковые пушки, в последующих эшелонах допустимы танки второсортные, но способные подавлять пехоту и пулеметы противника.

[…] Красный путиловец с марта 1931 года будет выпускать новый тип трактора, в полтора раза более сильный. Нынешняя модель слишком слаба. Новый трактор даст отличный легкий танк. Модель Сталинградского завода и Катерпиллер также приспособляются под танк.

В общем вопрос применения трактора и автомобиля для танка надо считать решенным и в наших условиях.

Второе условие массового производства танков — штамповка броневых корпусов — точно так же уже разрешено. Очень характерно, что все известные нам образцы штампованных корпусов совпадают с фабричными марками автомобилей и тракторов, причем наиболее интересующих нас образцов мы несомненно еще не знаем.

…Чтобы выяснить условия штампования и сварки танковой брони, я познакомился со штамповкой больших котлов в Ленинграде на заводе им. Ленина и на заводе Вашего имени. Выяснилась полная возможность штампования брони для танков…

Итак, мы обладаем всеми условиями, необходимыми для массового производства танков.

[…] в 1932 г. — 40 000 тысяч по мобилизации и 100 000 из годового производства и б) в 1933 эти цифры могли бы возрасти раза в полтора.

…Вряд ли какая-либо капиталистическая страна или даже коалиция в Европе на данной стадии подготовки антисоветской интервенции смогла бы противопоставить что-либо равноценное этой новой, массовой подвижной силе… Докладная записка Штаба РККА не только потому возмутительна, что рядом подложных цифр ввела Вас и тов. Ворошилова в заблуждение, но больше всего вредна тем, что является выражением закостенелого консерватизма, враждебного прогрессивному разрешению новых военных задач, вытекающих из успехов индустриализации страны и социалистического строительства[766].

Письмо И.В. Сталина М.Н. Тухачевскому и К.Е. Ворошилову о предложениях Тухачевского.

7 мая 1932. [РГАСПИ]

Сталин отреагировал на записку только в 1932 году — личным письмом:

Особо секретно. Личный архив Сталина

Т. Тухачевскому. Копия Ворошилову.

Приложенное письмо на имя т. Ворошилова написано мной в марте 1930 г. […]В своем письме на имя т. Ворошилова, как известно, я присоединился в основном к выводам нашего штаба и высказался о вашей «записке» резко отрицательно, признав ее плодом «канцелярского максимализма», результатом «игры в цифры» и т. д.

Так было дело два года назад.

Ныне, спустя два года, когда некоторые неясные вопросы стали для меня более ясными, я должен признать, что моя оценка была слишком резкой, а выводы моего письма — не совсем правильны…

Мне кажется, что мое письмо не было бы столь резким по тону и оно было бы свободно от некоторых неправильных выводов в отношении вас, если бы я перенес тогда спор на эту новую базу. Но я не сделал этого, так как, очевидно, проблема не была еще достаточно ясна для меня.

Не ругайте меня, что я взялся исправить недочеты моего письма с некоторым опозданием.

7.5.32.

С ком. прив. Сталин[767]

Однако решение о «нужности» Тухачевского в Москве принято раньше: в 1931 году его вернули в столицу, повысив в должности. Он стал заместителем Ворошилова. 30 ноября 1930 года на заседании Политбюро ЦК обсуждался вопрос о плане танкостроения[768], поставленный, похоже, под влиянием предложений Тухачевского, поскольку к нему вернулись в решении Политбюро ЦК от 10 января 1931 года[769], на следующий день после разговора Тухачевского со Сталиным и, совершенно очевидно, вследствие этого разговора. Это прямо подтверждается постановкой проблемы танкостроения на заседании Политбюро ЦК 20 февраля 1931 года[770]. В начале 1931 года Сталин фактически принял программу модернизации армии, предложенную Тухачевским. Но это будет позже.

А пока Тухачевскому пришлось пережить весьма серьезную «ностальгическую» неприятность: в Ленинграде прошел первый процесс по «Делу о военном заговоре». В октябре 1930 года ОГПУ Ленинграда «раскручивало» так называемое «Семеновское дело», по которому был арестован 21 человек[771], все офицеры — в чине от генерала до прапорщика — лейб-гвардии Семеновского полка, жившие в Ленинграде. Они обвинялись в создании контрреволюционной офицерской организации, ставившей своей целью свержение советской власти[772]. Чекисты обнаружили тайное хранилище реликвий Семеновского полка под алтарем Введенского собора. Оттуда извлекли и представили в качестве главных вещественных доказательств полковое знамя, а также три иконы и книгу «Музей Семеновского полка»[773]. (После окончания процесса знамя лейб-гвардии Семеновского полка передали в музей НКВД, а затем в Артиллерийский исторический музей. В 1950 году вместе с коллекцией знамен оно перешло в Государственный Эрмитаж. В Эрмитаже знамя реставрировали, а в декабре 2000-го — апреле 2001 года оно экспонировалось на выставке, посвященной 300-летию Российской гвардии.) Характерно, что «летосчисление» контрреволюционной организации ленинградские чекисты, как свидетельствуют материалы дела, вели с 1905 года — когда Семеновский полк был отправлен из столицы в Москву на подавление «первой русской революции».

Знамя лейб-гвардии Семеновского полка.

[Государственный Эрмитаж]

Арестованные «собирались по 3–4 человека из бывших семеновцев и вели разговоры, относящиеся к службе в Семеновском полку, касались продажи вещей, чтобы на вырученные деньги могли существовать… обсуждали текущий момент и вместе с этим разговаривали о семейной жизни»[774].

Они весьма подробно сообщали, что «принимали активное участие в расстреле рабочих», что им «приходилось бить солдат», что «дворники Москвы занимались уборкой улиц от крови»[775]. В «Исторической справке» по делу, являющейся весьма колоритным и содержательным источником по истории революции 1905 года, а также — по событиям 1919 года, когда полк, до того присягнувший советской власти и ставший полком охраны Петрограда, перешел на сторону Юденича, упоминается: «Из всех полков русской гвардии особой преданностью делу монархии отличался Семеновский полк»[776]. Собственно, именно переход к Юденичу логично трактуется следствием как антисоветский шаг, а возвращение офицеров после ликвидации армии Юденича в Петроград — небезосновательно вызывает сомнения в лояльности вернувшихся. На встречи семеновцев в Ленинграде ОГПУ закономерно смотрит как на сборища контрреволюционеров[777]. «Единым устремлением всего офицерства являлось — свержение Советской власти. После расформирования полка никто из офицеров не верил в его несуществование (речь идет о 1918 г.). Для успешной борьбы с советской властью офицерство объединилось во внутриполковую к/р организацию… Во главе организации стоял штаб, который руководил всей преступной деятельностью офицеров Семеновского и других полков»[778].

Следователь подчеркивает наличие «отягчающих обстоятельств»: «Все члены к/р группировки являются бывшими людьми. По социальному происхождению в большинстве своем дворяне; по убеждениям — монархисты»[779]. По версии следствия, в период Гражданской войны «к/р группировка, объединяющая офицеров Семеновского полка, ставила своей целью:

1. Разгром Советской власти путем организованного выступления вооруженного офицерства.

2. Ведение вербовки кадрового офицерства на юго-восток с прямым указанием — вступить в белогвардейские отряды.

3. Организация восстаний в тылу.

Вся проводимая к/р работа находилась в полном согласовании с монархистами, находящимися за границей»[780].

Протокол допроса Я.Я. Сиверса по «Семеновскому делу». 24 ноября 1930.

[Архив УФСБ по СПб и ЛО]

Протокол допроса Н.В. Лобановского по «Семеновскому делу». 3 декабря 1930.

[Архив УФСБ по СПб и ЛО]

Наличия контрреволюционной полковой организации и своего участия в ней никто из арестованных офицеров не отрицал[781]. Следует отметить, что сам стиль и ход дознания и даже жанр общения, равно как тексты документов (показаний и допросов), весьма отличались от традиционных к тому времени косноязычных шаблонных формулировок и «почерка» следственных дел. Здесь, скорее, можно увидеть поединок равных идеологических противников, но — с предрешенным финалом.

В документах есть яркие штрихи к «портрету» полка, в течение Гражданской войны неоднократно менявшего хозяев. «План измены рабочему классу с успехом выполнен. По прибытии на театр военных действий офицеры заранее приготовили погоны, знаки отличия, с развернутым знаменем под полковым маршем перешли на сторону Юденича. После расстрела, учиненного над командным составом — коммунистами, полк сразу перешел в наступление против Красной Армии»[782]. С окончательной ликвидацией армии Юденича офицеры приступили к продаже имущества полка, и на вырученные деньги часть из них занялась торговлей, а впоследствии вернулась в СССР[783].

По приезде в Россию они устроились на работу в артели, на заводы, «для возобновления к/р деятельности примкнули к к/р группировке Семеновцев, оставшихся в СССР»[784]. Контрреволюционная деятельность семеновцев, «начавшаяся с первых дней существования Советской власти, не прекратилась» — ОГПУ исходило из этого как из непреложного факта, доказанного самой историей полка и послереволюционным «послужным списком» его офицеров. «До дня ареста оставшиеся бывшие генералы и полковники, а частично и нижние чины полка собирались и обсуждали вопросы антисоветского порядка. Будучи по убеждению монархистами, они были твердо уверены в неизбежном падении Советской власти… Делились воспоминаниями о прошлом полка, разбирали текущие политические события под углом недовольства… Потеряв имевшиеся права с Революцией, чувствовали тягость советской власти»[785].

Обвинительное заключение по «Семеновскому делу». Апрель 1931.

[Архив УФСБ по СПб и ЛО]

Этих обстоятельств вкупе с упоминавшимися выше «вещдоками» оказалось более чем достаточно для рассмотрения дела и вынесения приговора во внесудебном порядке. Единственный офицер-семеновец, который не проходил по делу даже в качестве свидетеля, — командующий войсками Ленинградского военного округа М.Н. Тухачевский. Можно лишь догадываться, что чувствовал он, когда арестовывали его однополчан и когда газеты сообщили о приговоре. 23 апреля 1931 года на заседании Особого совещания при Коллегии ОГПУ 11 человек были приговорены по статье 58–11 к «высшей мере социальной защиты» — расстрелу, четверо — к 10 годам в концлагере, еще пятеро — к 5 годам в концлагере, один из арестованных освобожден[786] (реабилитированы они 1 марта 1989 года постановлением Президиума Ленинградского городского суда «за отсутствием состава преступления»)[787].

Обзорная справка о деятельности лейб-гвардии Семеновского полка из «Семеновского дела». 1931.

[Архив УФСБ по СПб и ЛО]

Пристальное внимание к офицерам в этот период отнюдь не случайно. Общий социальный кризис, охвативший СССР в 1929–1931 годах, усугубленный коллективизацией, обострил во властных структурах опасение за лояльность определенных социальных слоев. Наибольшую опасность, согласно выводам ОГПУ, представляли не только широкие слои крестьянства, из которых комплектовался так называемый переменный состав РККА, но особенно бывшие кадровые офицеры, служившие в Красной армии. В начале 1930 года ОГПУ провело операцию «Весна», в результате которой было арестовано более 3 тысяч бывших военспецов и которая стала логическим завершением агентурного дела «Генштабисты». В 1930–1931 годах репрессиям, выразившимся в арестах, заключении на более или менее длительный срок в тюрьмы и концлагеря, расстрелах, подверглись многие достаточно известные, весьма авторитетные в годы Гражданской войны и в 1920-е годы «военспецы-генштабисты»[788]. В их число вошли А. Снесарев, А. Свечин, В. Ольдерогге, А. Верховский — соратники Тухачевского. То, что его самого дело «Весна» миновало, казалось чудом.

(В феврале 1931 года, когда еще шел «семеновский» процесс, арестовали тестя Тухачевского, бывшего полковника царской армии Е.К. Гриневича. «60 лет, родился в августе 1971 г. Образование: среднее и военное, — говорится в анкете арестованного. — Демобилизован, в последнее время счетовод. В старой армии командовал полком. Недвижимым имуществом не владел. По март 1918 г. — в старой армии, с марта 1918 — в Красной Армии и все остальное время до 1928 г. С 1928 г. в артели “Печать-штамп”»[789]. Виновным Гриневич себя не признал, был выслан в Западную Сибирь на три года. Реабилитирован только в 1989 году.)[790]

Один из самых ярких сюжетов ленинградского периода жизни Тухачевского — дружба с Д. Д. Шостаковичем. Познакомились они еще в Москве, в 1925 году — шла подготовка к Международному конкурсу им. Шопена; Шостакович был участником отборочных туров, Тухачевский — слушателем.

Тесть М.Н. Тухачевского Е.К. Гриневич. Тюремное фото. 1931.

[ЦА ФСБ РФ]

«Первое, что поразило меня в Михаиле Николаевиче, — вспоминал композитор, — его чуткость, его искренняя тревога о судьбе товарища. Помню неожиданный вызов к командующему Ленинградским военным округом Шапошникову [Шапошников был командующим ЛВО до Тухачевского. — Ю.К.]. Ему, оказывается, звонил из Москвы Тухачевский. Михаилу Николаевичу стало известно о моих материальных затруднениях»[791]. Больной туберкулезом Шостакович вынужден был работать тапером в кинотеатрах. Благодаря звонку Тухачевского Шостаковичу предложили написать симфонию к 10-летию Октября. После ее исполнения в Большом зале Ленинградской филармонии он получил признание как композитор.

«Я был начинающим музыкантом, он — известным полководцем. Но ни это, ни разница в возрасте не помешали нашей дружбе, которая продолжалась более десяти лет и оборвалась с трагической гибелью Тухачевского»[792], — свидетельствовал Шостакович. «Михаил Николаевич удивительно располагал к себе… Даже впервые встретившись с ним, человек чувствовал себя словно давний знакомый, легко и свободно»[793]. Шостакович проигрывал ему свои сочинения — «он был тонким и требовательным слушателем». В Российском государственном военном архиве сохранились списки литературы, выбранной командующим ЛВО в распределителе Книгоцентра для собственного чтения. Вот только один из этих списков, приходивших в округ несколько раз в год: «Экономика современной Франции» А. Романского, «Галицийская жакерия» Бруно Ясенского, «Командарм–2» И. Сельвинского, «Подпоручик Киже» Ю. Тынянова, «Человек бежит по снегу» Н. Вагнера, «Проект реформы правописания» и др.[794]

Возвращение Тухачевского в Москву в 1931 году казалось триумфальным. В 38 лет он стал заместителем наркома обороны и начальником вооружений. Все как будто уже сбывалось, и все еще было впереди… В 1931 году Тухачевский возглавил созданную по решению РВС СССР Комиссию по использованию опыта командированных в Германию групп. Для обобщения этого опыта были изданы труды о маневрах рейхсвера в 1927 году и о летней учебе немецких военных в 1928 году, работа о тактической подготовке германской армии в 1928–1930 годах, большой труд об оперативной подготовке рейхсвера; выпущено пять брошюр (в 1928–1929 годах) по тактическим, оперативным и снабженческим играм рейхсвера. Кроме того, в «Информационном сборнике» Разведупра в 1926–1931 годах вышло 300 статей и заметок по Германии, большей частью на основе материалов этих групп. Все они использовались в различных лекционных курсах Военной академии.

Как информировал новый начальник Штаба РККА Егоров Реввоенсовет СССР 15 августа 1931 года, план работы Военной академии на 1930/1931 год «по всем признакам построен на учете опыта и позаимствован у Германской Военной Академии»[795]. Полковник Э. Кёстринг — военный атташе Германии в Москве — в 1931 году согласился с этой точкой зрения: «Наши взгляды и методы проходят красной нитью через их взгляды и методы»[796].

В ноябре 1931 года в СССР с официальным визитом прибыл новый начальник штаба рейхсвера генерал Адам. 11 ноября 1931 года на обеде в его честь в Кремле, беседуя с немецким послом в СССР Дирксеном, Тухачевский сказал: «Рейхсвер — учитель Красной Армии в трудное время… Мы не забудем, что рейхсвер в период восстановления Красной Армии оказал ей решающую поддержку»[797].

К.Е. Ворошилов, М.Н. Тухачевский, А.И. Егоров приветствуют войска во время первомайского парада на Красной площади. 1 мая 1932.

[РГАСПИ]

В 1932 году обмен программами прошел в последний раз… В сентябре осенние маневры во Франкфурте-на-Одере, где присутствовали 15 иностранных военных делегаций, посетил Тухачевский… Цель маневров состояла в разработке способов вооруженной борьбы в случае войны с Польшей, которая, «используя незащищенную границу с Силезией», имела, по условиям франкфуртской игры, возможность вторгнуться в Германию большими силами по широкому фронту и создать непосредственную угрозу Берлину. Маневрам придавалось большое политическое значение, и в них задействовали все руководство рейхсвера. Их посетил даже лично президент Германии фельдмаршал Пауль фон Гинденбург, давший «вводную» участникам. Тогда же Тухачевский был представлен Гинденбургу.

31 июля 1932 года на выборах в германский парламент руководимая Гитлером НСДАП еще больше укрепила свои позиции, получив 13,73 млн голосов и став, таким образом, сильнейшей фракцией в рейхстаге (230 депутатов). Последний вояж красных командиров в Германию на обучение состоялся в декабре 1932 года. В 1931–1932 годах Тухачевский начал работу над книгой «Новые вопросы войны». (Книга так и осталась незавершенной. Лишь небольшой ее фрагмент увидел свет, да и то уже в хрущевское время — в 1962 году в «Военно-историческом журнале».) Тухачевский рассуждал о проблемах дальнейшего развития советских вооруженных сил и военного искусства. В предисловии к монографии он писал: «Весьма возможно, многим покажется, что я в этой книге забегаю слишком вперед, но, тем не менее, это будет своего рода обманом зрения. Человек нелегко отделывается от привычных представлений, но теоретическая работа, базируясь на техническом развитии и социалистическом строительстве, упорно выдвигает новые формы»[798]. Тухачевский выступал за необходимость «уметь найти соответствующее место новым техническим средствам, обеспечить необходимый масштаб вооружения ими и найти наиболее подходящие, наиболее эффективные формы боя и операций»[799]. В труде дается подробная характеристика таких средств вооруженной борьбы, как авиация, танки, радио– и телемеханика, рассматриваются вопросы обучения и управления войсками. Маршал И.С. Конев вспоминал: «Тухачевский — человек даровитый, сильный, волевой, теоретически хорошо подкованный. Это его достоинства. К его недостаткам принадлежал известный налет авантюризма…»[800]

Являясь начальником вооружений РККА, Тухачевский не только направлял деятельность конструкторских и научно-исследовательских учреждений, но и глубоко вникал в их технические разработки, присутствовал на испытаниях новой военной техники и поддерживал связь со многими ведущими конструкторами и испытателями. За два с лишним десятилетия до первого полета в космос он, с детства увлекавшийся астрономией, проявлял профессиональный интерес к этой сфере. «Несмотря на то, что полеты в стратосфере находятся в стадии первоначальных опытов, — писал Тухачевский, — не подлежит никакому сомнению, что решение этой проблемы не за горами»[801]. В 1932 году он поставил начальнику ВВС Я.И. Алкснису задачу: «Ко времени полетов на стратосферных самолетах надо уже изучить стратосферу. В срочном порядке представьте Ваши соображения об организации этого дела»[802]. В октябре 1933 года состоялся первый полет на стратостате «СССР».

Начальник штаба Красной армии А.И. Егоров, нарком обороны К.Е. Ворошилов, генеральный секретарь ЦК ВКП(б) И.В. Сталин, зам. наркома по военным и морским делам М.Н. Тухачевский, председатель ЦИК Абхазии Н.А. Лакоба на юге. 1933.

[РГАСПИ]

В 1932 году Тухачевский выдвинул идею строительства самолета-штурмовика, воплощенную в жизнь авиаконструктором С.В. Ильюшиным, создавшим знаменитый Ил–2. Тогда же он поддержал предложение С.П. Королева об организации специального института для проведения исследований в области реактивного самолете– и ракетостроения[803]. Еще в ноябре 1932 года Тухачевский активно «продвигал» разработки по конструированию ракетных двигателей на жидком топливе. Реактивный научно-исследовательский институт под руководством И.Т. Клейменова, курировавшийся замнаркома обороны, начал работать уже в сентябре 1933 года. Важное место в будущей войне Тухачевский отводил радиотехнике, которую считал не только средством связи, но и способом управления механизмами на расстоянии[804]. Потому он энергично поддержал талантливого инженера П.К. Ощепкова, собравшего в середине 1934 года экспериментальную установку для радиообнаружения самолетов. По инициативе начальника вооружений тема «Проблема радиообнаружения самолетов» была внесена в план работы Наркомата обороны[805].

Уже в середине 1934 года Советский Союз имел опытные электромагнитные станции. 7 октября 1934 года Тухачевский обратился с письмом к первому секретарю Ленинградского обкома партии С.М. Кирову, которого отлично знал по работе в ЛВС:

Секретарю ЦК ВКП(б) тов. Кирову.

Уважаемый Сергей Миронович!

Проведенные опыты по обнаружению самолетов с помощью электромагнитного луча подтвердили правильность положенного в основу принципа. Итоги проведенной научно-исследовательской работы в этой части делают возможным приступить к сооружению опытной разведывательной станции ПВО, обслуживающей обнаружение самолетов в условиях плохой видимости, ночью, а также на больших высотах (до 10 тыс. метров и выше) и дальности (до 50–200 км). Ввиду крайней актуальности для современной противовоздушной обороны развития названного вопроса очень прошу Вас не отказать помочь инженеру-изобретателю тов. Ощепкову в продвижении и всемерном ускорении его заказов на ленинградских заводах… Более детально вопрос Вам доложит тов. Ощепков в Ленинграде.

Заместитель народного комиссара обороны Союза ССР Тухачевский М.Н.[806]

Таким образом, СССР стал первооткрывателем крупного военного изобретения XX века — радиолокации. (В Военно-воздушной академии РККА им. Н.Е. Жуковского была даже учреждена «премия имени заместителя Народного Комиссара Обороны Маршала Советского Союза Михаила Николаевича Тухачевского за выдающуюся научно-исследовательскую работу в любой области техники, дающую решение новых научно-технических проблем»[807].)

«В середине 30-х годов Красная Армия как с точки зрения организационной, так и количественной, бесспорно, была сильнейшей в мире. В ней насчитывалось около 1,5 млн солдат и офицеров, до 5 тыс. танков и свыше 6 тыс. самолетов»[808]. Вопросы вооружения всегда являлись для Тухачевского предметом практической подготовки к войне, а не абстрактного усиления государственной мощи. Но если в 1920-е годы эта «подготовка» означала для него реализацию стремления к милитаризованному «экспорту революции» — захвату новых территорий, то теперь у Тухачевского имелись более чем когда-либо веские основания для тревоги за суверенность границ собственного государства. М. Цайдлер в монографии «Рейхсвер и Красная армия, 1920–1933» обращает внимание на то, что уже в конце октября 1933 года на дипломатическом рауте Тухачевский говорил об изменении советской линии в отношениях с Германией, и в частности — о свертывании советско-немецких военных школ и баз, «после того как Советский Союз убедился в том, что немецкое правительство взяло враждебный Советскому Союзу политический курс»[809]. Тогда же Тухачевский сказал немецкому послу Ф. фон Твардовски: «Если начнется война между Германией и СССР, это будет страшнейшим несчастьем для обоих народов. Тогда Германия не будет иметь перед собой прежнюю Россию. Красная Армия многому научилась и многое наработала»[810].

21 февраля 1933 года постановлением ЦИК СССР Тухачевский был награжден орденом Ленина «за исключительные личные заслуги перед революцией в деле организации обороны Союза ССР на внешних и внутренних фронтах в период гражданской войны и последующие организационные мероприятия по укреплению мощи РККА».

В 1934 году Тухачевский написал работу «Характер пограничных операций», посвященную проблемам мобилизации и стратегического развертывания, ведения приграничного сражения. Подводя итог своим размышлениям, он отмечал: «Утешать себя тем, что наши возможные противники медленно перестраиваются по-новому, не следует. Противник может перестроиться внезапно и неожиданно. Лучше самим предупредить врагов. Лучше поменьше делать ошибок, чем на ошибках учиться»[811]. Эта работа впервые увидела свет только в 1964 году. В ноябре 1934 года Тухачевский поручил Я.И. Алкснису подготовить предложения «О дальнейшем полете Р–5 с дозаправкой в воздухе»[812]. Впервые такая дозаправка была осуществлена в 1933 году и впоследствии нашла широкое применение в авиации.

М.Н. Тухачевский за трибуной на XVII съезде ВКП(б). Февраль 1934.

[РГАСПИ]

Для советского военного руководства провозглашение открытой ремилитаризации Германии, освободившейся от «версальских пут» и заключившей с Польшей пакт о неприменении насилия, означало необходимость серьезного пересмотра плана войны на Западе. При поддержке Тухачевского командующий Белорусским военным округом Н.П. Уборевич в феврале 1935 года предложил внести в него изменения, исходя из того, что главную опасность для СССР отныне представляют Германия и Польша, которых поддержит Финляндия. Тухачевский считал, что «основной нашей стратегической задачей» остается разгром Польши, которая будет опираться на Германию. Тухачевский и его сторонники получили поддержку Кремля, а начальник Штаба РККА Егоров был вынужден признать недостаточность сделанных ранее приготовлений[813].

В сентябре 1935 года введены знаки различия и воинские звания для командного состава. Офицеры в звании майора и выше отныне были неподсудны гражданскому суду. Политическим руководителям вменялось в обязанность сдать экзамены по военному делу. Вершиной военной профессии стало звание Маршала Советского Союза, которое в ноябре 1935 года присвоили пятерым: Блюхеру, Егорову, Тухачевскому и, конечно, Буденному и Ворошилову.

Первые Маршалы Советского Союза: М.Н. Тухачевский (расстрелян в 1937 г.), С.М. Буденный, К.Е. Ворошилов, В.К. Блюхер (умер в заключении в 1938 г.), А.И. Егоров (расстрелян в 1939 г.). Январь 1936.

[РГАСПИ]

Статья Тухачевского «Военные планы нынешней Германии», опубликованная в «Правде» 29 марта 1935 года — дипломатическая превентивная мера Советского Союза. Даже после правки Сталина текст выглядел весьма жестко. (Сталин смикшировал некоторые акценты: например, изменил первоначальное название статьи «Военные планы Гитлера».)

В статье отмечалось: «Придя в январе 1933-го года к власти, Гитлер заявил, что ему потребуются четыре года для уничтожения кризиса и безработицы в Германии. Эта национал-социалистическая демагогия так и осталась пустой демагогией. Зато, как теперь становится ясным, за этим демагогическим планом скрывался другой, гораздо более реальный, четырехлетний план создания гигантских вооруженных сил. На самом деле, уже на второй год власти национал-социалистов число дивизий, разрешенных Германии Версальским договором, было утроено, достигнув 21-й. Была создана, запрещенная тем же договором, военная авиация. Германская военная промышленность практически вступила на путь все прогрессирующей мобилизации. Возможная продукция мобилизованной германской военной промышленности общеизвестна. В один-два года она может вооружить армию, какая была у кайзера к концу империалистической войны. Практическим завершением этой программы является объявленный национал-социалистическим правительством закон о всеобщей воинской повинности и о сформировании 36 дивизий мирного времени. Таким образом, уже на третий год власти Гитлера вооруженные силы Германии, только сухопутные, достигают мощности довоенной Германии, если учесть, что мобилизационное развертывание в Германии теперь производят утроением, а не удвоением (из 7 дивизий развернуты 21). Наличие сильной авиации делает эту армию еще более сильной»[814].

Тухачевский детально, ссылаясь помимо собственных выкладок на немецкие (Людендорф, Неринг, Мецш, Кохенгаузен и — Гитлер), французские (Петен) и английские (колумнист «Санди тайме» под псевдонимом «Скрутейтор») источники, анализировал перспективы немецкой милитаризации. Он делал однозначный вывод: «Стратегическая цель сильно вооруженного государства заключается в перенесении военных действий на территорию противника, чтобы с самого начала войны расстроить его военную организацию… В настоящее время можно представить себе войну, внезапно начавшуюся приемами, способными уничтожить первый эшелон военных сил противника, дезорганизующими его мобилизацию и разрушающими жизненные центры его мощи… Итак, Германия организует громадные вооруженные силы и в первую очередь готовит те из них, которые могут составить могучую армию вторжения»[815].

Завершал статью Тухачевский так: «Неистовая, исступленная политика германского национал-социализма толкает мир в новую войну. Но в этой своей неистовой милитаристской политике национал-социализм наталкивается на твердую политику мира Советского Союза». Эти два предложения Сталин вычеркнул, и статья увидела свет без них[816].

М.Н. Тухачевский. Открытка. 1935.

[ЦА ФСБ РФ]

В 1935 году были окончательно сформированы взгляды советского политического руководства на новейшую военную историю. В этом отношении интересен документ, опубликованный к 18-летию Красной армии в журнале «Пропагандист РККА», — руководство к действию для политработников. Это — «краткий курс» истории Гражданской войны, на основе которого преподавателям и политработникам вменялось в обязанность проводить занятия с младшим комсоставом и рядовыми:

«Красная Армия — детище пролетарской революции. […] Вдохновителями, организаторами побед Красной Армии были Ленин и Сталин.

Гений Ленина обеспечил победу молодой, еще не окрепшей Советской страны над мировой контрреволюцией.

Товарищ Сталин ковал победу на всех решающих и наиболее ответственных фронтах гражданской войны.

[…] Беседуя о годовщине Красной Армии, агитатор должен рассказать о том, как товарищ Сталин… подготовил разгром Колчака и разгром интервентов на севере; как товарищ Сталин предотвратил падение Петрограда; как товарищ Сталин спас Москву от вторжения армий Деникина и своим гениальным стратегическим планом обеспечил разгром деникинщины; как на юго-западном фронте возглавляемые товарищем Сталиным красные войска освободили территорию советской Украины от белополяков и подошли к стенам Львова, как благодаря стратегическому плану товарища Сталина был разгромлен Врангель»[817].

Как выходили из положения лекторы, вынужденные отрабатывать такие мифологемы, чем иллюстрировали они процитированные тезисы, чем подтверждали предписанные постулаты? Это побуждало к созданию фальшивок — документы, в лучшем случае упрятанные в спецхран, подменялись заказными мемуарами «верных» лжецов. Ведь еще живы были не только свидетели реальных событий, были живы их участники.

Ворошилова Тухачевский презирал откровенно, не считая нужным скрывать это. Весьма симптоматичный эпизод приводит в своих воспоминаниях маршал Жуков. Шла разработка нового Боевого устава: «Нужно сказать, что Ворошилов, тогдашний нарком, в этой роли был человеком малокомпетентным. Он так до конца и остался дилетантом в военных вопросах и никогда не знал их глубоко и серьезно. Однако занимал высокое положение, был популярен, имел претензии считать себя вполне военным и глубоко знающим военные вопросы человеком. А практически значительная часть работы в наркомате лежала в то время на Тухачевском, действительно являвшемся военным специалистом. У них бывали стычки с Ворошиловым и вообще существовали неприязненные отношения…»

«Во время разработки Устава помню такой эпизод, — продолжал Жуков. — При всем своем спокойствии, Тухачевский умел проявлять твердость и давать отпор, когда считал это необходимым. Тухачевский как председатель комиссии по Уставу докладывал Ворошилову как наркому. Я присутствовал при этом. И Ворошилов по какому-то из пунктов, уже не помню сейчас по какому, стал высказывать недовольство и предлагать что-то, не шедшее к делу. Тухачевский, выслушав его, сказал своим обычным, спокойным голосом:

— Товарищ нарком, комиссия не может принять ваших поправок.

— Почему? — спросил Ворошилов.

— Потому что ваши поправки являются некомпетентными, товарищ нарком»[818].

Взаимная «любовь» после таких стычек крепла. Ворошилов Тухачевского ненавидел как «барчонка», как высокомерного опасного «чужака».

Снобизм Тухачевского замечали не только его недруги, но и те, кто искренне уважал его: «Он казался всегда несколько самоуверенным, надменным, но то было сознание силы, привычка молниеносно решать, отвечая за других, предельная собранность и организованность… Маршал не убегал от встречного взгляда и отвечал собеседнику резко, прямо, как бы скрещивая с ним шпаги на бой или мир», — вспоминала Галина Серебрякова, которую связывало с Тухачевским чувство нежнейшей симпатии[819].

Г.К. Жуков считал, что «у него был глубокий, спокойный и аналитический ум», однако «ему была свойственна некоторая барственность, небрежение к черновой, повседневной работе. В этом сказывалось его происхождение и воспитание…»[820]

Ворошилов небезосновательно полагал к тому же, что Тухачевский хочет занять место наркома.

Видеть Тухачевского на посту наркома предпочли бы многие профессиональные военные, уставшие от неотесанных «конников» во главе армии. В этом смысле маршал несомненно имел свое «лобби». Знал об этом и Сталин, а зная, не мог быть уверенным, что кресло наркома обороны — наивысший пост, на который не сегодня завтра станет претендовать самый молодой в мире маршал. Но пока Сталин делал выводы, не спеша выдавать их на-гора. Пока Тухачевский — на пике карьеры, облечен он и политическим доверием. В 1936 году его даже назначили в комиссию по доработке сталинской конституции. Пока…

Тухачевский сохранил дружескую привязанность к тем, с кем судьба свела его в начале жизненного пути. Так, например, он помог своему давнему приятелю-семеновцу А.А. Типольту (служившему в его штабе в Гражданскую). Типольта, как человека с неблагонадежным происхождением (дворянин, да еще и барон), после убийства Кирова должны были выслать в Казахстан. Благодаря вмешательству маршала его не тронули. Еще один ностальгический штрих. С несомненным риском для своей репутации он помог и сестре товарища по полку П.А. Купреянова, погибшего во время того же ночного боя, в котором сам Тухачевский попал в плен, выехать из России в Германию, где жили ее родственники[821]. Не меньший риск — принять у себя дома опального Шостаковича, только что получившего от «Правды» разгромную рецензию «Сумбур вместо музыки».

Н.Е. Тухачевская (Гриневич) с дочерью Светланой.

[ЦА ФСБ РФ]

М.Н. Тухачевский с Н.Е. Тухачевской. 1935.

[Семейная коллекция Н.А. Тухачевского]

У него был приятный дом. «…Михаил Николаевич и Нина Евгеньевна умели создать обстановку непринужденности. У них каждый чувствовал себя легко, свободно, мог откровенно высказать свои мысли, не боясь, что его прервут или обидят», — делилась своими воспоминаниями подруга семьи Л.В. Гусева[822]. У Тухачевских часто устраивались музыкальные вечера.

«У Михаила Николаевича я познакомился с великолепным музыкантом Николаем Сергеевичем Жиляевым, которого считаю одним из своих учителей, — вспоминал Д.Д. Шостакович. — К Жиляеву Тухачевский относился с огромным уважением, но это не препятствовало, однако, их бурным спорам.

Часто мы встречались втроем. Обычно я играл что-нибудь новое, а Николай Сергеевич и Михаил Николаевич внимательно слушали и затем высказывали свои соображения.

Иногда диаметрально противоположные. Надо ли говорить о том, как были полезны для меня, молодого композитора, эти оценки и споры!

Каждую свободную минуту — а такие у Михаила Николаевича случались не часто — он старался проводить за городом, в лесу. Порой мы выезжали и, прогуливаясь, больше всего беседовали о музыке.

Меня восхищала уравновешенность Михаила Николаевича. Он не раздражался, не повышал голоса, даже если не был согласен с собеседником… Подкупали его демократизм, внимательность, деликатность… Огромная культура, широкая образованность Тухачевского не подавляли собеседника, а, наоборот, делали разговор живым, увлекательно интересным…

Сейчас мне уже много лет, и нередко посещает мысль о том, что следует приняться за воспоминания, рассказать о людях, сыгравших определенную роль в моей жизни, в моей музыкальной судьбе. Одним из первых среди них был Михаил Николаевич Тухачевский»[823].

В Москве в этот период стал складываться новый общий подход в отношении стран Восточной и Центральной Европы. Восстановление всеобщей воинской повинности в Германии в марте 1935 года дало мощный толчок советской дипломатии и военным приготовлениям. «До сих пор мы считали, — констатировал заведующий 2-м Западным отделом НКИД Д. Штерн, — что Германия будет выжидать военного взрыва на Д[альнем] Востоке и лишь потом постарается его использовать. Мне кажется, что вскоре создастся положение, когда Германия… попытается сама перенять инициативу в смысле осуществления военного передела карты Европы»[824].

Новая программа подготовки к войне, представленная советским Генштабом в апреле 1935 года, исходила из утверждения: «Явно выявившийся немецко-польский блок, направленный в первую очередь против нас, и большой рост вооружений во всем буржуазном лагере делают западный театр вновь в качестве актуального фронта»[825]. Решения, принятые Комиссией обороны и Политбюро ЦК ВКП(б) в апреле – мае 1935 года, фактически означали вступление Советского Союза в предмобилизационный период.

К 1936 году агрессивный тон и намерения в отношении Советского Союза стали не просто главенствующими, а единственными внутри партийно-правительственной верхушки рейха. К тому моменту Тухачевский воспринимался партийным руководством как военный стратег номер один. Не случайно именно ему было поручено выступить на 2-й сессии ЦИК Союза ССР с программным докладом, посвященным задачам обороны СССР. Вот квинтэссенция доклада:

«Германия усиленно вооружает не только свои стрелковые и кавалерийские соединения, но и создает могущественные танковые силы. В соответствии с данными о производстве орудий и некоторыми другими, имеющими место в мировой печати, мы можем ожидать производства в Германии не менее 200 танков в месяц.

Программа развития 12 корпусов и 36 дивизий осуществляется бешеными темпами и гораздо быстрее, чем это было задумано…

Не менее интенсивная подготовка… ведется в области использования автомобильного транспорта. Во-первых, она идет по линии создания автострад. Автострада — это такое совершенное шоссе, которое не имеет переездов и дает громадные возможности для бесперебойных и беспрепятственных перевозок. По плану строительства в ближайшие годы должно быть построено 7 тыс. км автострад. Три магистрали пойдут с запада на восток…

После соглашения о морских вооружениях Великобритании и Германии последняя закладывает большое количество кораблей, и в 1937 г. ее морской флот должен увеличиться по сравнению с 1935 г. в два раза. Но это будет лишь половина того, что предусмотрено программой.

Особенно обращает на себя внимание то, что Германия строит теперь такие корабли, которые ей раньше были запрещены Версальским договором…

Вот, товарищи, грандиозная подготовка германского милитаризма к войне на суше, в воздухе и на море, которая при наличии… национал-социалистских политических установок… не может не заставить нас по-серьезному взглянуть на защиту наших западных границ для создания необходимой степени обороны»[826].

Тухачевский предельно внятен: «Германия фактически превращена сейчас в военный лагерь… Необходимо… обратить внимание на то, что эта вооруженная сила содержится в очень больших кадрах, а это говорит о том, что германская армия будет постоянно готова к производству неожиданных вторжений. Ее мобилизационная готовность очень велика»[827].

В январе 1936 года Тухачевский вошел в состав советской делегации на похоронах английского короля Георга V. 23 января 1936 года, непосредственно перед отъездом в Лондон и Париж, он побывал на приеме у Сталина, на котором присутствовали также нарком обороны СССР К.Е. Ворошилов, председатель СНК СССР В.М. Молотов, нарком внутренних дел СССР Г.Г. Ягода, начальник Иностранного отдела ГУГБ НКВД А.А. Слуцкий, зам. наркома иностранных дел СССР Н.Н. Крестинский[828]. Не считая Сталина и Тухачевского, отправлявшегося в заграничную поездку, а также Молотова и Ворошилова, самых доверенных соратников Сталина, присутствовал именно Крестинский, а не нарком иностранных дел СССР М.М. Литвинов. Прогермански настроенный Крестинский являлся главным специалистом по советско-германским отношениям. С 1921 и до 1929 года он работал советским полпредом в Германии, в силу чего располагал там, в частности в Берлине, весьма обширными и густыми официальными и неофициальными, в том числе личными, связями. Это значило, что зарубежная «миссия» Тухачевского предполагала не только реализацию официальной цели визита — переговоры с политическими и военными представителями Англии и Франции, но и переговоры с представителями правящей политической и военной элиты Германии. В таком случае остановки Тухачевского в Берлине не были случайными или неожиданными для узкого круга советского руководства, включая прежде всего Сталина[829].

Замнаркома обороны маршал М.Н. Тухачевский, командующий войсками Харьковского военного округа командарм 1-го ранга Дубовой и командующий войсками Московского военного округа командарм 1-го ранга Белов во время маневров войск Московского военного округа. Сентябрь 1936.

[РГАСПИ]

Присутствие на совещании руководителя НКВД Ягоды и начальника Иностранного отдела ГУГБ НКВД Слуцкого свидетельствовало о том, что в ходе своей «миссии» Тухачевскому предстояло действовать не только по официальным дипломатическим и военно-дипломатическим каналам, но и по неофициальным, конспиративным, контролируемым НКВД. Таким образом, всякого рода возможные контакты Тухачевского с лично знакомыми ему за рубежом персонами, очевидно, предусматривались во время его «миссии»[830].

26 января 1936 года Тухачевский вместе с Литвиновым прибыл в Лондон. Официальная цель визита — участие в похоронах Георга V: Литвинов представлял советское правительство, Тухачевский — Красную армию. В британском истеблишменте господствовало весьма скептическое отношение к советской военной элите, к руководству Красной армии. В английских политических и военных кругах практически ничего не знали о советском генералитете. Отношение к нему как к сброду «партизанских атаманов», храбрых, но малообразованных в военном отношении, сложившееся еще в пору Гражданской войны, оставалось, в сущности, неизменным и к середине 1930-х годов. «Лишь в феврале 1934 года, — вспоминал посол СССР в Великобритании И.М. Майский, — когда общая атмосфера англо-советских отношений начала смягчаться, британское военное ведомство вынуждено было “пойти на уступки”. Между СССР и Англией наконец было заключено соглашение об обмене представителями вооруженных сил. В конце 1934 или в начале 1935 года в Лондон прибыл первый военный атташе СССР Витовт Казимирович Путна. Человек талантливый и энергичный, он сразу принялся за дело. Но старые традиции постоянно давали себя знать: к советскому атташе относились настороженно»[831].

Начиная с января 1935 года стало заметно, как в советской пропаганде проводится популяризация Тухачевского, рассчитанная, разумеется, не только на «внутреннее», но, в гораздо большей мере, на «внешнее» потребление. Советское руководство стремилось представить своим новым западным «демократическим» партнерам вполне для них респектабельную и близкую по духу и воспитанию фигуру Тухачевского.

Тухачевский занимал по номенклатуре должностей в высшем военном руководстве СССР 3-е место. Дело не только в том, что фактически его давно и в СССР, и за рубежом признали неформальным «лидером» Красной армии (это обстоятельство уже годом позже станет для него фатальным). Бывший офицер императорской гвардии из старинного дворянского рода, свободно говоривший по-французски (тогдашний язык светского и дипломатического общения) и по-немецки, отличавшийся изысканными манерами, умением держаться и поддерживать светское общение, Тухачевский должен был послужить своего рода «рекламным образом» Красной армии для британского политического «бомонда».

Казалось, что своей личностью, в том числе и внешними данными, он в полной мере вызвал ожидаемый эффект в британском свете, среди политической и военной элиты[832]. «…Его появление в Лондоне произвело большое впечатление в английских военных и военно-политических кругах, — вспоминал И.М. Майский. — Сама внешность М.Н. Тухачевского не могла не импонировать: высокий, красивый, молодой (подумать только: маршал в 42 года!), с безупречными манерами и отличной выправкой, он оказался полной противоположностью тому, что столько лет твердили о большевистских командирах “медные каски”… Очень большую роль играло то, что Тухачевский умел разговаривать с иностранцами. Он держался с большим достоинством, но без всякой надменности. Это большое искусство, которое не каждому дано. Михаил Николаевич владел им в совершенстве. Часто наблюдая его на различных церемониях и приемах, я просто удивлялся, с каким самообладанием он представлял свою страну и свою армию перед людьми чуждого, капиталистического мира»[833].

Отражая впечатление не только представителей русской эмиграции, но и британской политической и военной элиты (прекрасно ее зная), бывший русский посол в Великобритании Е.В. Саблин делился своими впечатлениями с В.А. Маклаковым в письме от 1 февраля 1936 года: «Общее внимание привлекал к себе маршал Тухачевский. Он поразил всех своей выправкой и шагистикой. Литвинов вчера уехал, Тухачевский остался и поехал осматривать военные заводы. От этого осмотра англичане ожидают великие и богатые милости в виде заказов»[834][835]. Первые впечатления и политические импульсы британской стороны незамедлительно проявились в британской прессе. «…В момент отправки этого письма, — пересказывал и цитировал реакцию британской политической прессы на визит Тухачевского Саблин в письме Маклакову 2 февраля 1936 года, — читаю в газетах короткую заметку, быть может, внушенную, что: “неизбежно, что в результате постепенно увеличивающейся военной мощи Японии и увеличения вооруженных сил Германии значение России должно в значительной мере быть принято во внимание в Лондоне. Тем более что громадный российский рынок продолжает быть открытым для британской предприимчивости. В какую сторону вопрос должен разрешиться — очевидно ныне с особой ясностью”»[836].

Приглядываясь к английской военной промышленности, Тухачевский в общем продемонстрировал свой профессиональный интерес в соответствии с занимаемой им тогда должностью начальника вооружений РККА. Это обстоятельство еще более усилило внимание к маршалу, поскольку, как уже сказано выше, от осмотра заводов англичане ожидали «великие и богатые милости в виде заказов». Таким образом, маршал действовал по согласованию с кремлевским руководством, весьма рассчитывая на чувствительные свойства английской натуры, на меркантильный, торгово-промышленный интерес как надежный канал сближения с англичанами по военной линии. Впрочем, Тухачевского, как и его британских партнеров из руководства Военного министерства, занимали и сугубо военные вопросы[837].

Тухачевский нанес ряд визитов военным деятелям Англии, посетил военного министра, министра авиации, начальника штаба военно-морских сил[838]. Одним из его собеседников стал бывший начальник Генерального штаба британской армии генерал Джон Дилл[839].

Побывал Михаил Николаевич и у лорда Суинтона, стоявшего во главе авиации, и у военного министра Великобритании[840]. «Оставляя в стороне беседу Д. Купера с т. Тухачевским, — продолжает И.М. Майский, — которая носила специальный характер (затронуты были вопросы вооружения армий, система воздушной защиты Лондона и т. д.), остановлюсь только на моментах общеполитического характера, которые были затронуты в беседе моей с Д. Купером… Д. Купер задал т. Тухачевскому и мне ряд вопросов, касающихся размеров вооружения, техники и т. д. Красной армии. Состояние Красной армии его чрезвычайно интересует. При этом Д. Купер высказал мысль о том, что ему, пожалуй, следовало бы съездить в СССР самому посмотреть наши вооруженные силы»[841]. Поэтому в дальнейшем ходе беседы обсуждался уже вопрос о наиболее удобном времени для его визита в СССР. «Он стал спрашивать нас, — сообщал полпред, — какое время года для этого больше всего подходит. И я, и т. Тухачевский указали на 1 мая как наиболее подходящую дату. Д. Купер подумал и сказал: “Да, это, пожалуй, возможно. После Пасхи я буду занят по министерству значительно меньше, и тогда отлучка из Лондона в Москву будет для меня легче”. Однако твердого решения ехать в СССР у Д. Купера, видимо, еще нет. Возможно, что он еще не знает мнения своих коллег по кабинету по данному вопросу»[842].

Вряд ли отношение британской военной элиты к Красной армии и ее руководству изменилось кардинальным образом после визита Тухачевского и посещения британской военной делегацией осенних маневров 1936 года. Правильнее сказать, что она благодаря Тухачевскому начала проявлять интерес к советскому военному руководству, как и к армии в целом[843]. От миссии Литвинова — Тухачевского был получен и определенный практический результат. В мае 1936 года начались советско-английские переговоры о морских вооружениях, продолженные в декабре того же года, а затем в 1937 году[844].

Несмотря на то что поездка Тухачевского в Великобританию достигла некоторого эффекта, этот эффект можно расценить главным образом как начальный этап движения к дружественному сближению двух стран и двух армий. Само движение оказалось слишком медленным. Скепсис политических и военных кругов Англии в отношении Красной армии в целом и ее высшего комсостава в частности продолжал господствовать в их оценках.

Из Лондона Тухачевский направился в Париж. Один из эпизодов, вроде бы прошедших незаметно на фоне почти триумфального визита Тухачевского во Францию, ярко, подчас восторженно освещавшегося французской прессой, — статья в беломонархическом «Возрождении» от 13 февраля 1936 года под названием «Красный маршал: К пребыванию Тухачевского в Париже»[845]. Автор подписался одним инициалом — «А». Впрочем, всем было известно, что за этим инициалом скрывается заместитель главного редактора газеты Николай Николаевич Алексеев, часто публиковавшийся под псевдонимом «Али-баба». Появление этой статьи позволяет считать, что во время поездки на Запад Тухачевский допустил в своем поведении нечто такое, что вызвало в Москве серьезные подозрения, если не полную уверенность в его политической нелояльности[846].

В ходе визита Тухачевского во Францию начальник Генерального штаба французской армии генерал Морис Гамелен дал в его честь обед. «Будучи во время войны военнопленным в Германии, — вспоминал генерал, — он [Тухачевский] наладил там отношения с некоторыми французскими офицерами… Я пригласил некоторых из них на обед — это обеспечило очень непринужденную атмосферу»[847]. Как и 20 лет назад, Тухачевский вновь побывал в музее Родена, так запомнившемся ему в 1917 году. На сей раз маршал посетил и Лувр. В Париже явственно звучала ностальгическая нота: он встретился со своими товарищами по Ингольштадту, устроившими в его честь банкет. 20 товарищей по плену во главе с генералом Луи де Гойсом, почетным президентом Общества друзей IX форта, смогли увидеть своего русского приятеля.

«Мы тогда считали, что это продуманный шаг советской дипломатии. Газеты писали, какой фурор Тухачевский произвел на международном паркете и как уверенно, легко он сделал так, чтобы немцы выглядели плохо»[848], — это признание работавшей на Советский Союз немецкой разведчицы Рут фон Майенбург. Ее наблюдения верны — расчет советского правительства, посылавшего Тухачевского главным образом на неформальные переговоры с англичанами и французами об антигитлеровской коалиции, себя оправдал. «Тухачевский более чем кто-либо другой из советских полководцев ассоциировался с непобедимостью Красной Армии, — писала Майенбург и по-женски добавляла: — Он и внешне был совершенно блестящим явлением»[849].

В Париже, после переговоров с начальником французского Генштаба генералом Гамеленом, Тухачевский побывал на нескольких дипломатических раутах, встретился с советскими военными атташе. В Париж с ним приехал и В.К. Путна — военный атташе СССР в Великобритании. Из Москвы в Париж также прибыл командующий Белорусским военным округом И.П. Уборевич. Прощаясь с французами, Тухачевский очень серьезно сказал: «Страшный враг выстраивается перед нашими странами, враг, который за несколько лет получил в распоряжение могучую армию с ультрасовременным вооружением. Мы должны сделать все, чтобы подавить его прежде, чем он раздавит нас… Теперь перед нами Гитлер»[850].

Гитлер, выступая на партийном съезде НСДАП 14 сентября 1936 года, фактически объявил долгосрочный план действий: «Нет никаких сомнений в том, что национал-социализм везде и при любых обстоятельствах посадит большевизм в оборону, разобьет его и уничтожит. Мы идем навстречу большим историческим эпохам, в которых восторжествует не одно мудрствование, а мужество… Горе тому, кто не верит Адольфу Гитлеру»[851].

Дом, в котором жил М.Н. Тухачевский в период командования Ленинградским военным округом. Санкт-Петербург, Миллионная ул., 19.

Фотограф Е.А. Степанова. [Архив Е.А. Степановой]

Мемориальная доска в память о М.Н. Тухачевском на доме, в котором он жил в период командования Ленинградским военным округом.

Фотограф Е.А. Степанова. [Архив Е.А. Степановой]

В 1936 году по предложению Тухачевского Генштаб провел большую стратегическую военную игру, чтобы проработать меры и способы активного отражения нападения гитлеровской армии на Советский Союз. Командовать «красным Западным фронтом» был назначен комвойсками Белорусского военного округа И.П. Уборевич. «Германской стороной» командовал сам Тухачевский, желая проверить возможности фашистской Германии в начале войны. «Армией буржуазной Польши», союзника Германии, — комвойсками Украинского военного округа И.Э. Якир.

Считая, что Германия может выставить вообще всего около 100 отмобилизованных дивизий, Генштаб принял численность «фашистских сил» на востоке, к северу от Полесья, в 50 дивизий плюс 30 «польских». Этой армии ставилась задача нанести поражение «красным» к северу от Полесья и овладеть Смоленском — как исходным районом для наступления на Москву. Тухачевский возразил против такого расчета, полагая, что немцы смогут выставить всего примерно 200 дивизий, так что к северу от Полесья будет одних «немецких» не менее 80 дивизий. Прогноз Тухачевского оправдался: в 1941 году немцы вместе со своими союзниками двинули против СССР 190 дивизий. Кроме того, Тухачевский считал, что немцы, сосредоточив войска, начнут войну первыми, чтобы обеспечить внезапность нападения. «И в этом он не ошибся. Однако предложение Тухачевского тогда не было принято во внимание. На игре было создано равное соотношение сил. Не нашел выражения и фактор внезапности нападения, отчего игра потеряла основную стратегическую остроту. Произошло фронтальное встречное столкновение в форме традиционных пограничных сражений… — вспоминал в 1960-е годы Г.С. Иссерсон, командовавший тогда соединением на стороне Тухачевского. — Тухачевский был явно разочарован. Игра в таком виде не могла, по его мнению, проверить и проработать на одном из главных театров войны наши оперативные возможности»[852].

Это разочарование — ничто по сравнению с тем, что ждало маршала уже через несколько месяцев.

Со времен XX съезда партии вышло множество исследований, посвященных «Делу военных». Чудовищное истребление всей армейской вертикали, бессмысленность происходившего даже на фоне других «образцово-показательных процессов» сталинского времени закономерно привлекали внимание специалистов. Однако все эти работы строились лишь на фрагментарной информации из следственного дела, в основном опубликованной в партийной печати вскоре после реабилитации невинно осужденных. В постсоветское время интерес к теме сталинского периода жизни участников этого знакового историко-политического сюжета — обвинителей и обвиняемых — угас, а так и не заполненные фактологические лакуны остались. И породили множество искажений сложнейшего периода жизни страны, бросившего тень на значительный отрезок ее будущего.

Прошло несколько месяцев после триумфального визита Тухачевского в Лондон и Париж, и ему вновь предстояла поездка по тому же маршруту: на сей раз — для участия в церемонии коронации короля Великобритании Георга VI. Однако визит неожиданно отменили: над маршалом сгустились тучи. «Предупредительный выстрел» прозвучал на пленуме ЦК ВКП(б), проходившем с 23 февраля по 5 марта 1937 года. Выступая там, нарком обороны Ворошилов сказал: «В армии к настоящему моменту, к счастью, вскрыто пока не так много врагов. Говорю “к счастью”, надеясь, что в Красной Армии врагов вообще немного. Так оно и должно быть, ибо в армию партия посылает лучшие свои кадры: страна выделяет самых здоровых и крепких людей… Я далек, разумеется, от мысли, что в армии везде и все обстоит благополучно. Нет, совсем не исключено, что в армию проникли подлые враги в гораздо большем количестве, чем мы пока об этом знаем…»[853]

Нарком многообещающе обмолвился:

«Я уже говорил и еще раз повторяю: в армии арестовали пока небольшую группу врагов; но не исключено, наоборот, даже наверняка и в рядах армии имеется еще немало невыявленных, нераскрытых японо-немецких, троцкистско-зиновьевских шпионов, диверсантов и террористов. Во всяком случае, для того чтобы себя обезопасить, чтобы Красную Армию — этот наиболее деликатный инструмент, наиболее чувствительный и важнейший государственный аппарат — огородить от проникновения подлого и коварного врага, нужна более серьезная и, я бы сказал, несколько по-новому поставленная работа всего руководства Красной Армии.

Мы без шума — это и не нужно было — выбросили большое количество негодных людей, в том числе и троцкистско-зиновьевского охвостья, и всякого подозрительного, недоброкачественного элемента… Это, во-первых, комкоры Примаков и Путна — оба виднейшие представители старых троцкистских кадров…

За время с 1924 года, с того времени, как Троцкий был изгнан из армии, — за это время вычищено из ее рядов большое количество командного и начальствующего состава. Пусть вас не пугает цифра, которую я назову… Только за последние три года — 1934–1936 [гг.] включительно — уволено из армии по разным причинам, преимущественно негодных и политически неблагонадежных, около 22 тысяч человек, из них 5 тысяч человек как явные оппозиционеры.

…Товарищ Сталин неоднократно говорил и часто об этом напоминает, что кадры решают все. Это — глубокая правда. Кадры — все! А кадры Рабоче-Крестьянской Красной Армии, которым тов. Сталин уделяет колоссально много времени и внимания, являются особыми кадрами»[854].

После ареста военного атташе в Великобритании В.К. Путны и заместителя командующего Ленинградским военным округом В.М. Примакова, после ареста А.С. Енукидзе, незадолго до того исключенного из партии и лишенного всех постов, Тухачевский отлично понимал, что кольцо вокруг него сжимается. Запрет на поездку Тухачевского на коронацию английского короля Георга VI (де-факто — на выезд из страны) заботливо декорирован. 22 апреля 1937 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление: «Ввиду сообщения НКВД о том, что товарищу Тухачевскому во время поездки на коронационные праздники в Лондоне угрожает серьезная опасность со стороны немецко-польской террористической группы, имеющей задание об убийстве товарища Тухачевского, признать целесообразным отмену решения ЦК о поездке товарища Тухачевского в Лондон»[855].

Решение Политбюро основывалось на спецсообщении Н.П. Ежова от 21 апреля 1937 года И.В. Сталину, В.М. Молотову и К.Е. Ворошилову. Вот текст этого сообщения: «Нами сегодня получены данные от зарубежного источника, заслуживающего полного доверия, о том, что во время поездки товарища Тухачевского на коронационные торжества в Лондон над ним по заданию германских разведывательных органов предполагается совершить террористический акт. Для подготовки террористического акта создана группа из четырех человек (трех немцев и одного поляка). Источник не исключает, что террористический акт готовится с намерением вызвать международные осложнения. Ввиду того, что мы лишены возможности обеспечить в пути следования и в Лондоне охрану товарища Тухачевского, гарантирующую полную его безопасность, считаю целесообразным поездку товарища Тухачевского в Лондон отменить. Прошу обсудить»[856]. На документе стоит резолюция И.В. Сталина: «Членам ПБ. Как это ни печально, приходится согласиться с предложением товарища Ежова. Нужно предложить товарищу Ворошилову представить другую кандидатуру. И. Сталин». Рядом — рукой К.Е. Ворошилова: «Показать М.Н. 23.IV.37 г. КВ». На этом же экземпляре сообщения расписался М.Н. Тухачевский, подтвердив тем самым, что он ознакомился с документом. «Никаких материалов о подготовке подобного террористического акта над М.Н. Тухачевским у КГБ СССР не имеется, что дает основания считать это спецсообщение фальсифицированным»[857], — констатировала Комиссия Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30–40-х и начала 50-х годов.

9 мая 1937 года Ворошилов обратился в Политбюро ЦК ВКП(б) с письмом о подтверждении новых назначений. 10 мая Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение: «Утвердить: Первым заместителем народного комиссара обороны Маршала Советского Союза товарища Егорова А.И. […] Командующим Приволжским военным округом — Маршала Советского Союза товарища Тухачевского М.Н. с освобождением его от обязанностей заместителя наркома обороны»[858].

Симптоматично назначение на должность первого замнаркома обороны — вместо Тухачевского — маршала Егорова. Именно он в свое время безоговорочно поддержал решения Сталина и Ворошилова саботировать приказы Тухачевского о штурме Варшавы и наступать на Львов. 11 мая Тухачевского официально сняли с должности заместителя наркома и отправили в Куйбышев — командовать войсками Приволжского военного округа.

Путь в Куйбышев лежал через Пензу, и на вокзале его встречал начальник гарнизона, однако маршал из вагона не вышел, рапорта не принял, «отложив до приезда в Пензу»[859]. (Через несколько дней Тухачевский снова, в том же вагоне, но уже под арестом, возвращался в Москву.) В Куйбышев Тухачевский прибыл 16 мая. Его появление запомнилось генерал-лейтенанту П.А. Ермолину, бывшему в то время начальником штаба одного из корпусов в Приволжском округе, знакомому с Тухачевским по военной академии в Москве. Вскоре после приезда в Куйбышев маршал отправился на окружную партконференцию. Ермолин вспоминал:

«Пронесся слух: в округ прибывает новый командующий войсками М.Н. Тухачевский, а П.Е. Дыбенко отправляется в Ленинград. Это казалось странным, маловероятным. Положение Приволжского военного округа было отнюдь не таким значительным, чтобы ставить во главе его заместителя наркома, прославленного маршала. Но вместе с тем многие командиры выражали удовлетворение. Служить под началом М.Н. Тухачевского было приятно.

На вечернем заседании конференции Михаил Николаевич появился в президиуме… Его встретили аплодисментами. Однако в зале чувствовалась какая-то настороженность. Кто-то даже выкрикнул: “Пусть объяснит, почему сняли с замнаркома!” Во время перерыва Тухачевский подошел ко мне. Спросил, где служу, давно ли ушел из академии. Непривычно кротко улыбнулся: “Рад, что будем работать вместе. Все-таки старые знакомые…” Чувствовалось, что Михаилу Николаевичу не по себе. Сидя неподалеку от него за столом президиума, я украдкой приглядывался к нему. Виски поседели, глаза припухли. Иногда он опускал веки, словно от режущего света. Голова опущена, пальцы непроизвольно перебирают карандаши, лежащие на скатерти.

Мне доводилось наблюдать Тухачевского в различных обстоятельствах. В том числе и в горькие дни варшавского отступления. Но таким я не видел его никогда. На следующее утро он опять сидел в президиуме партконференции, а на вечернем заседании должен был выступить с речью. Мы с нетерпением и интересом ждали этой речи. Но так и не дождались ее. Тухачевский больше не появился»[860].

М.Н. Тухачевский был арестован 22 мая 1937 года. В тот же день арестован председатель Центрального совета Осоавиахима Р.П. Эйдеман, 30 мая — командующий Киевским военным округом И.Э. Якир, 29-го — командующий Белорусским военным округом И.П. Уборевич.

На Лубянке шла активная работа. Арестованные раньше Тухачевского военачальники уже давали признательные, «разоблачающие» показания.

Протокол допроса А.И. Корка от 16 мая 1937 года:

«В суждениях Тухачевского совершенно ясно сквозило его стремление прийти в конечном счете, через голову всех, к единоличной диктатуре…

…Тухачевский… говорил мне: “Наша русская революция прошла уже через свою точку зенита. Сейчас идет скат, который, кстати сказать, давно уже обозначился. Либо мы — военные будем оружием в руках у сталинской группы, оставаясь у нее на службе на тех ролях, какие нам отведут, либо власть безраздельно перейдет в наши руки”.

…В качестве отправной даты надо взять здесь 1925–26 г.г., когда Тухачевский был в Берлине и завязал там сношения с командованием рейхсвера… Спустя два года после того, как Тухачевский был в Берлине, я был направлен в Германию, а в мае 1928 года в качестве военного атташе сдал Тухачевскому командование Ленинградским округом.

Перед моим отъездом при сдаче округа Тухачевский говорил мне: “Ты прощупай немцев в отношении меня и каковы их настроения в отношении нас”…

Бломберг передал Тухачевскому, что в Германии складывается сейчас такая ситуация, которая должна обеспечить национал-социалистам, во главе с Гитлером, приход к власти»[861].

Докладная записка секретаря ЦК ВКП(б) [И.В. Сталина] членам и кандидатам ЦК ВКП(б) с предложением об исключении Я.Э. Рудзутака и М.Н. Тухачевского из партии. 24 мая 1937.

[РГАСПИ]

Вернер фон Бломберг, Главнокомандующий вермахтом, а до прихода Гитлера к власти — рейхсвером (курировавший все советско-немецкие военные связи, бывавший в России, о чем подробно говорилось в главе 7), действительно мог передать Тухачевскому информацию о приходе нацистов к власти. Ее можно было почерпнуть даже из немецких газет. Характерно, что Тухачевскому и остальным участникам процесса вменялось в вину то, что являлось их обязанностью на протяжении нескольких лет: контакты с немецкими вооруженными силами — рейхсвером.

В день, когда арестованного Тухачевского привезли в Москву, 24 мая 1937 года, Политбюро ЦК ВКП(б) поставило на голосование членов и кандидатов в члены ЦК «Предложение об исключении из партии Рудзутака и Тухачевского и передаче их дела в Наркомвнудел»[862]. Основания для исключения — полученные ЦК ВКП(б) «данные, изобличающие члена ЦК ВКП Рудзутака и кандидата ЦК ВКП Тухачевского в участии в антисоветском троцкистско-право-заговорщицком блоке и шпионской работе против СССР в пользу фашистской Германии»[863]. Это произошло не только до суда, но и до начала следствия. Разумеется, соответствующее постановление — об исключении из партии — уже 25–26 мая 1937 года «опросом членов ЦК и кандидатов в члены ЦК» оформлено и подписано И.В. Сталиным[864].

Сталин лично занимался вопросами следствия по делу о «военном заговоре». Получал протоколы допросов арестованных и почти ежедневно принимал Н.П. Ежова, а 21 и 28 мая 1937 года и его заместителя М.П. Фриновского, непосредственно участвовавшего в фальсификации обвинения.

О методах работы с Тухачевским свидетельствуют данные графологического анализа:

«В результате почерковедческого исследования представленных рукописных текстов и сравнительного анализа их с образцами почерка рукописных текстов 1917 и 1919 г.г., представленных на 4-х листах, установлено следующее:

…При анализе почерка, которым исполнены исследуемые рукописные тексты “Заявлений”, “Показаний” Тухачевского М.Н., в каждом из исследуемых документов наблюдаются:

— тупые начала и окончания движений, извилистость и угловатость штрихов (большая, чем в свободных образцах, несмотря на преобладающую угловатую форму движений); наличие неоправданных остановок и неестественных связей, то есть признаки, свидетельствующие о замедленности движений или — нарушении координации движений.

Кроме того, в почерке исследуемых рукописных текстов наблюдаются нарушения координации движений 2-й группы, к которым относятся:

— различные размеры рядом расположенных букв;

— отклонения букв и слов от вертикали влево и вправо;

— неравномерные расстояния между словами — от малого до среднего;

— неустойчивая форма линии строк — извилистая;

— при вариационном направлении линии строк: горизонтальном, нисходящем книзу, восходящем вверх;

— различные расстояния между словами — от малого до большого.

Указанные выявленные признаки в совокупности свидетельствуют о необычном выполнении исследуемых рукописных текстов, которое может быть связано:

— либо с необычными условиями выполнения — выполнение рукописных текстов непривычным пишущим прибором, в неудобной позе, на непривычной подложке и т. и.;

— либо с необычным состоянием исполнителя рукописных текстов — состояние сильного душевного волнения, опьянения, под воздействием лекарственных препаратов и т. п.»[865]

Первый документ на Лубянке Тухачевский подписал 26 мая. В нем еще звучит скрытая ирония. Заявление заместителю начальника 5-го отдела ГУГБ НКВД Ушакову:

Мне были даны очные ставки с Примаковым, Путна и Фельдманом, которые обвиняют меня как руководителя антисоветского военно-троцкистского заговора. Прошу представить мне еще пару показаний других участников этого заговора, которые также обвиняют меня.

Обязуюсь дать чистосердечные показания без малейшего утаивания чего-либо из своей вины в этом деле, а равно из вины других лиц заговора.

Тухачевский. 26.05.37[866]

Ему представили не одну такую «пару». Уже в 1957-м, в ходе проверки дел по обвинению Тухачевского, Якира и других, были обнаружены заявления арестованных, из которых видно, что подписанные ими показания — вымышлены, подсказаны им или получены путем шантажа. Так, в записке Ушакову Фельдман 31 мая 1937 года писал: «Начало и концовку заявления я писал по собственному усмотрению. Уверен, что Вы меня вызовете к себе и лично укажете, переписать недолго»[867].

Постановление Пленума ЦК ВКП(б) об исключении из партии Я.Э. Рудзутака и М.Н. Тухачевского. 25–26 мая 1937.

[РГАСПИ]

Уже «обработанные» следователями военные подписывали любую ахинею и, как закодированные, повторяли на допросах требуемые формулировки. Трудно представить, чтобы находящийся в здравом рассудке человек облекал мысли в подобную форму. Эти агрессивно-косноязычные клише предписаны правилами игры.

Вечером 26 мая Тухачевский написал Ежову заявление:

Народному комиссару внутренних дел Н.Н. Ежову

Будучи арестован 22-го мая, прибыв в Москву 24-го, впервые был допрошен 25-го и сегодня 26-го мая заявляю, что признаю наличие антисоветского военно-троцкистского заговора и то, что я был во главе его. Обязуюсь самостоятельно изложить следствию все касающееся заговора, не утаивая никого из его участников, и ни одного факта и документа. Основание заговора относится к 1932-ому году…

М. Тухачевский[868]

Из заключения эксперта-почерковеда: «В заявлении от 26 мая 1937 года — с обозначениями 8–9 — наблюдаются признаки необычного выполнения, которые значительно большее выражение нашли на листе 8»[869].

Тухачевского провели через «конвейер» — бесконечные, круглосуточные вызовы на допросы, перемежающиеся очными ставками.

Протокол допроса Тухачевского М.Н. от 26 мая 1937 года:

«Вопрос: Вы обвиняетесь в том, что возглавляли антисоветский военно-троцкистский заговор. Признаете ли себя виновным?

Ответ: Как я уже указал в своем заявлении на имя народного комиссара Внутренних Дел СССР тов. Ежова, я возглавлял контрреволюционный военный заговор, в чем полностью признаю себя виновным. Целью заговора являлось свержение существующей власти вооруженным путем и реставрация капитализма…

…Наша антисоветская военная организация в армии была связана с троцкистско-зиновьевским центром и правыми заговорщиками и в своих планах намечала захват власти путем совершения так называемого дворцового переворота, то есть захвата правительства и ЦК ВКП(б) в Кремле, или же путем искусственного создания поражения на фронтах во время войны, чем вызвать замешательство в стране и поднять вооруженное восстание…

…Я считаю, что Троцкий мог знать… что я возглавляю антисоветский военный заговор и это послужило для него основанием направить ко мне Ромма… Сообщаю следствию, что в 1935 г. Путна привез мне записку от Седова [сын Троцкого. — Ю.К.], в которой говорилось о том, что Троцкий считает очень желательным установление мною более близкой связи с троцкистскими командирскими кадрами. Я через Путна устно ответил согласием, записку же Седова я сжег»[870].

Заявление М.Н. Тухачевского наркому внутренних дел Н.И. Ежову с признанием о существовании антисоветского военного троцкистского заговора. 26 мая 1937.

[ЦА ФСБ РФ]

Н.И. Ежов. 1935.

[РГАСПИ]

Днем позже из Тухачевского «выжали» подробности. Разумеется, никаких доказательств или показаний третьих лиц не предъявлялось. Нигде в деле, как и в материалах, выданных членам суда, нет никаких свидетельств или документов, подтверждающих наличие заговора. Не фигурирует и немецкая фальшивка, якобы подготовленная и переданная в Москву Гейдрихом и Канарисом.

Протокол допроса Тухачевского М.Н. от 27 мая 1937 года:

«…Должен сказать, что на допросе 26 мая я был не искренен и не хотел выдать советской власти всех планов военно-троцкистского заговора, назвать всех известных мне участников и вскрыть всю вредительскую, диверсионную и шпионскую работу, проведенную нами.

…Еще задолго до возникновения антисоветского военно-троцкистского заговора я в течение ряда лет группировал вокруг себя враждебно настроенных к соввласти, недовольных своим положением командиров и фрондировал с ними против руководства партии и правительства. Поэтому, когда в 1932 г. мною была получена директива от Троцкого о создании антисоветской организации в армии, у меня уже фактически были готовые преданные кадры, на которые я мог опереться в этой работе.

…Путна устно мне передал, что Троцким установлена непосредственная связь с германским фашистским правительством и генеральным штабом…

…В 1932 г. мною лично была установлена связь с представителем германского генерального штаба генералом Адамом. До этого Адам в конце 1931 г. приезжал в Советский Союз, и сопровождавший его офицер германского генерального штаба Нидермайер усиленно обрабатывал меня в плоскости установления с ними близких, как он говорил, отношений. Я отнесся к этому сочувственно. Когда я в 1932 г. во время германских маневров встретился с генералом Адамом, то по его просьбе передал ему сведения о размере вооружений Красной Армии, сообщив, что к моменту войны мы будем иметь до 150 дивизий»[871].

С Адамом и Нидермайером, как уже упоминалось, у Тухачевского действительно были связи: когда он ездил на маневры в Германию и когда, курируя контакты РККА с рейхсвером, «отрабатывал» задания Наркомата обороны.

А вот к какому выводу пришли специалисты Военной коллегии Верховного суда СССР в 1957 году: «Как видно из полученных в ходе дополнительной проверки материалов Главного разведывательного управления Генерального Штаба Министерства Обороны СССР, бывший германский разведчик Нидермайер О.Ф. в указанный Тухачевским период времени являлся официальным представителем Рейхсвера в СССР и в силу имевшихся тогда соглашений контактировал связь Рейхсвера не только с представителями командования РККА, но и с органами НКВД. Кроме того, по сообщению Разведывательного управления Министерства Обороны СССР Нидермайер являлся ярым противником гитлеризма, сторонником дружбы Германии с СССР, и на протяжении 1936 года советские военные разведывательные органы получали от него ценную информацию»[872].

«В Заявлении от 27 мая 1937 года наблюдаются признаки выполнения в необычном состоянии. При этом манера изложения — авторская и присутствует практически неприкрытый сарказм, который свидетельствует пока еще о моральном превосходстве автора над адресатами»[873], — считает эксперт-графолог.

Вот это заявление:

Помощнику Нач-ка 5-го Отдела ГУГБ НКВД Ушакову

Будучи следствием изобличен в том, что я возглавлял антисоветский военно-троцкистский заговор, мне ничего другого не оставалось, как признать свою вину перед советской властью, что я и сделал 26-го мая.

Но так как мои преступления безмерно велики и подлы, поскольку я лично и организация, которую я возглавлял, занималась вредительством, диверсией, шпионажем и изменяла Родине, я не мог встать на путь чистосердечного признания всех фактов, относящихся к заговору. Поэтому я избрал путь двурушничества и под видом раскаяния думал ограничить свои показания о заговоре, сохранив в тайне наиболее важные факты, а главное, участников заговора.

Эта новая подлость… была развенчана следствием…

Я решил на этот раз окончательно и бесповоротно вполне честно сознаться во всех моих антигосударственных преступлениях, назвать всех известных мне участников заговора, выдать все его планы.

Тухачевский. 27.5.37[874]

В протоколах допросов узнаваемы характерная стилистика показаний и способ изложения фактов: обилие эмоциональной лексики, экспрессивных эпитетов негативной модальности. И практически полное отсутствие аргументации «признательных» тезисов — не говоря уже о вещественных доказательствах или документальных уликах. Скудность лексики, даже выражающей негативную оценочность, выдает истинных авторов текстов: самих следователей и их руководителей. Судебно-процессуальный канцелярит, характерный для процессов 1930-х годов, имел обязательные стилистические маркеры: устоявшиеся речевые обороты отрицательного эмоционально-экспрессивного воздействия, оценочные клише, «нанизывание» прилагательных для создания гиперболизированной языковой реальности. Не менее характерным признаком является и еще один обязательный атрибут — лингвистическое самобичевание. Признания арестованных изобилуют оскорбительными эпитетами и дефинициями в собственный адрес — явление абсолютно исключительное для употребления в первом лице.

Н.Н. Тухачевский, брат маршала.

[ЦА ФСБ РФ]

Протокол допроса Тухачевского М.Н. от 29 мая 1937 года:

«…Военный заговор возник в 1932 г. и возглавлялся руководимым мною центром. Должен сообщить следствию, что еще задолго до этого я участвовал в антисоветских группировках и являлся агентом германской разведки.

С 1928 года я был связан с правыми. Енукидзе, знавший меня с давних пор и будучи осведомлен о моих антисоветских настроениях, в одном из разговоров сказал мне, что политика Сталина может привести страну к гибели и что смычка между рабочими и крестьянами может быть разорвана. В связи с этим Енукидзе указывал, что программа Бухарина, Рыкова и Томского является вполне правильной и что правые не сдадут своих позиций без боя. В оценке положения я согласился с Енукидзе и обещал поддерживать с ним связь, информируя его о настроениях командного, политического и красноармейского состава Красной Армии. В то время я командовал Ленинградским военным округом…

Во время 16 съезда партии Енукидзе говорил мне, что хотя генеральная линия партии и победила, но что деятельность правых не прекращается и они организованно уходят в подполье… После этого я стал отбирать и группировать на платформе несогласия с генеральной линией партии недовольные элементы командного и политического состава…»[875]

К этому моменту А.С. Енукидзе уже «сознался». Характерно, что как доказательство вины использовался один и тот же ход — личные контакты с подследственным. Енукидзе был знаком с Тухачевским с первых послереволюционных месяцев как руководитель Военного отдела ВЦИК, где Тухачевский работал. К моменту ареста маршала Енукидзе находился под следствием уже почти полгода (его арестовали 1 февраля 1937 года в Харькове, где он после исключения в 1935 году из партии и снятия со всех государственных постов работал начальником Харьковского областного автогужевого транспортного треста[876]), но еще не был осужден. К смертной казни его приговорили на четыре с лишним месяца позже, чем Тухачевского.

В протоколе допроса от 30 мая 1937 года Енукидзе сообщает: в 1932 году от одного из руководящих членов «блока организаций правых и троцкистов-зиновьевцев» Томского он узнал, что по решению блока создан «единый центр [штаб][877] военных организаций [в рядах РККА]», в который якобы входят Корк, Путна, Примаков и Тухачевский, привлеченный в организацию А.И. Рыковым[878].

В том же протоколе Енукидзе утверждает, что по заданию блока в начале 1933 года Тухачевский пришел к нему в кабинет для установления связи между блоком и «военным центром». Тогда же они условились о следующей встрече, но, по словам Енукидзе, больше с Тухачевским он не встречался, поддерживая связь с «военным центром» через Корка[879].

В обвинительном заключении ГУГБ НКВД СССР от 2 июля 1937 года, утвержденном прокурором СССР А.Я. Вышинским 28 октября 1937 года, в частности, говорится: следствием по делу А.С. Енукидзе, а также его личными показаниями установлено, что он «начиная с февраля 1934 г. входил в состав единого антисоветского центра» и «осуществлял связь между центром и антисоветской организацией в НКВД — через Ягоду и между центром и военной организацией через Тухачевского»[880].

Также Енукидзе обвинялся, в частности, в следующем:

1. Вел подготовку «вооруженного переворота внутри Кремля и разработал план этого переворота», «был руководителем и организатором подготовки вооруженного переворота и группового террористического акта в отношении руководителей партии и правительства» («убийства членов Политбюро путем отравления»).

2. «По заданию антисоветского центра вел переговоры в 1934 г. в Берлине с заместителем Гитлера по национал-социалистской партии Гессом, в целях установления контакта с германскими правительственными кругами в борьбе за свержение советской власти»[881].

29 октября 1937 года ВК ВС СССР приговорила Енукидзе по ст. 58–1а, 58–8 и 58–11 УК РСФСР к расстрелу. Приговор приведен в исполнение в Москве 30 октября 1937 года. Определением ВК ВС СССР от 3 октября 1959 года Енукидзе реабилитирован[882].

Заявление от арестованного Тухачевского М.Н. от 29 мая 1937 года:

Народному комиссару Внутренних дел СССР

Н.Н. Ежову

Через следователя Ушакова

Обличенный следствием в том, что я, несмотря на свое обещание сообщать следователю исключительно правду, в предыдущих показаниях неправильно сообщил по вопросу о начале своей антисоветской работы, настоящим заявляю, что хочу исправить эту свою ошибку.

Еще в 1928-ом г. я был втянут Енукидзе в правую организацию. В 1934-ом г. я лично связался с Бухариным.

С немцами я установил шпионскую связь с 1925-ого г., когда я ездил в Германию на учения и маневры и где установил связь с капитаном фон Цюлловым.

Примерно с 1926-го года я был связан с Домбалем, как польским шпионом.

При поездке в 1936-ом г. в Лондон Путна устроил мне свидание с Седовым, и я имел разговор о пораженческих планах и об увязке действий антисоветского военно-троцкистского заговора и германского генерального штаба с генералом Румштедт, представителем германского фашистского правительства.

Помимо этого, в Лондоне я имел встречу с командующим эстонской армией генералом Лайдонером и с американским журналистом в кабинете у Путна (фамилии не помню), приехавшим из фашистской Германии и являющимся гитлеровским агентом. Разговор шел о задачах германского фашизма в войне против СССР.

В Париже я встретился с Титулеску, с которым обсуждал вопрос о характере возможных действий германо-польско-румынских войск в войне против СССР.

Я был связан, по заговору, с Фельдманом, Каменевым С.С., Якиром, Эйдеманом, Енукидзе, Бухариным, Караханом, Пятаковым, Смирновым И.Н., Ягодой, Осепяном и рядом других.

Впервые на всем этапе следствия в течение четырех дней я заявляю вполне искренне, что ничего не буду скрывать от следствия.

Тухачевский 29.5.37[883]

По мнению эксперта-графолога, авторскими (с учетом условности всех утверждений, так как автороведческая экспертиза не проводилась, а проведена она могла быть лишь при наличии образцов авторского текста, не связанных с исследуемыми обстоятельствами) в процитированном выше тексте являются, видимо, только первый и последний абзацы. Последующий текст, считает эксперт, вероятнее всего, выполнялся под диктовку. Доказательством этого тезиса являются «непривычные для автора построения предложений — более краткие и упрощенные по строению» и, кроме того, необычность написания фамилий: «Все фамилии выполнены не одномоментно (различный наклон в каждой из фамилий, различные расстояния между словами, а также различный рисунок знаков препинания, в частности запятых), то есть такое выполнение возможно под диктовку другого лица»[884].

Тухачевский, находясь в замкнутом круге лубянских экзекуций, все еще пытался не называть имен, не оговаривать своих коллег. Он пытался остаться человеком.

Протокол очной ставки между Корком и Тухачевским от 30 мая 1937 года:

«Вопрос Корку: Чем вы объясняете, что Тухачевский… все-таки не выдает Уборевича?

Ответ:…Очевидно, у Тухачевского есть надежда на то, что не все провалено, не вся наша организация раскрыта, что, очевидно, нужно оставить корни отдельных важных лиц, которые в связи с общим большим провалом все-таки смогут продолжить через некоторый промежуток времени нашу контрреволюционную заговорщическую работу, особенно на западном фронте.

Ответ Тухачевского: Корк неверно показывает о целом ряде фактов. Я объясняю ряд неточностей, которые допускает Корк здесь на следствии тем, что он не вполне точно уяснил себе его личную роль в нашем военном заговоре… Я Корка организационно в наш заговор не вовлекал…

Вопрос Корку: Вам отводилась серьезная роль в правотроцкистской военной организации и к этой роли Вас привлек Тухачевский?

Ответ: Безусловно.

Вопрос Корку: Почему Тухачевский ваше положение в организации, ваше отношение к центру заговора представляет в совершенно ином свете?

Ответ:…В моих интересах было бы ухватиться сейчас за то, что Тухачевский сказал про меня лично, но, так как я с самого начала встал на путь чистосердечного признания, то я категорически отрицаю все, что Тухачевский сказал в отношении меня и состава центра заговора… Тухачевский почему-то меня и Уборевича хочет отвести от этого дела. Почему Тухачевский хочет сохранить Уборевича, я высказал свои соображения. Может быть, и в отношении меня у Тухачевского те же соображения, но я, ставши на путь признаний, не могу сейчас замазывать ту роль, которую я выполнял под руководством Тухачевского.

Вопрос Тухачевскому: Вы по каким-то соображениям роль Корка смазываете, так же как и скрываете роль Уборевича…

Ответ:…Путает или забывает Корк, — не знаю»[885].

Отвечая костолому-следователю, Тухачевский дает горько-саркастическую характеристику сталинским методам дознания:

«Вопрос Тухачевскому: Показания Корка более последовательны, чем ваши. Но не в этом в конце концов дело. Мы хотим знать правду, как было на самом деле?

Ответ: Корк имел возможность больше меня восстановить эти факты: он раньше меня арестован»[886].

Тухачевский был «неудобен» — следствие дало сбой. Этот сбой ликвидировали уже несколько дней спустя. От маршала добились — возможно, в прямом смысле — нужных показаний.

Заявление М.Н. Тухачевского от 9 июня 1937 года: «Начальнику 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР Леплевскому Пом. Начальника 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР Ушакову В дополнение к очной ставке, данной мне сегодня ночью с Якиром… показываю, что я снимаю свое отрицание участия Уборевича в заговоре…

Я не смог сразу же признать на очной ставке правоты показаний Якира, т. к. мне неудобно было отказаться от своих слов, которые я ранее говорил как на допросах, так и на очной ставке с Корком.

Тухачевский. 9.6.37»[887]

Им понадобилось 10 дней…

Заявление М.Н. Тухачевского от 10 июня 1937 года:

Помощнику Начальника 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР Ушакову

Так как я заявил о том, что решил искренне и чистосердечно давать показания о всем, что мне известно по поводу антисоветского военного заговора, то я, вспомнив фамилии участников заговора, не названных мною ранее, сообщаю их следствию дополнительно. Мне известны следующие участники заговора: Левинзон, Аронштам, Векличев, Орлов… Клочко, Германович.

Помимо того уточняю, что хотя четкие задания по подготовке поражения на территории БВО и КВО и относятся к весне 1936-го г., но и до этого, в 1935-ом г., между участниками центра военного заговора происходили обсуждения вопросов оперативного вредительства, т. е., по существу, пораженческой деятельности.

Прошу приобщить к делу эти мои дополнительные показания.

Тухачевский. 10.6.37[888]

Из заключения Экспертно-криминалистического центра ГУВД по Санкт-Петербургу и Ленинградской области: «В тексте Заявления от 10 июня 1937 года наблюдаются те же признаки, свидетельствующие о необычном состоянии исполнителя. При этом данный текст также мог быть выполнен под диктовку, особенно в части фамилий (в них также наблюдаются: в обозначениях фамилий — более дуговые движения, более вертикальный наклон по сравнению с рядом расположенными записями, а также между собственно выполненными фамилиями. “Казенный стиль” изложения, особенно в последних двух абзацах (например, в части уточнения: “то есть, по существу, пораженческой деятельности”)»[889].

Собственноручные показания М.Н. Тухачевского.

[ЦА ФСБ РФ]

Помимо навязанной «казенщины» изложения, была еще и редакторская правка. «Я изложил следствию с предельной, если не преувеличить, величиной все эти опасности, все эти стороны тяжелых преступлений, которые даже не верится, что они могут существовать на самом деле». Эта фраза подчеркнута красным и в дубле стенограммы выглядит так: «Я предельно изложил все эти опасности, все эти стороны тяжелых преступлений, в которые, не будь я сам их участником, даже не мог бы поверить, что они могут существовать на самом деле»[890]. В рукописных текстах показаний пляшут буквы, смазываются строчки… На страницах — ржаво-коричневые брызги. «В процессе изучения дела М.Н. Тухачевского на отдельных листах его показаний обнаружены пятна бурокоричневого цвета. В заключении Центральной судебно-медицинской лаборатории Военно-медицинского управления Министерства обороны СССР от 28 июня 1956 г. говорится: “В пятнах и мазках на листках 165, 166 дела… обнаружена кровь… Некоторые пятна крови имеют форму восклицательного знака. Такая форма пятен крови наблюдается обычно при попадании крови с предмета, находящегося в движении, или при попадании крови на поверхность под углом…”»[891]

После ареста И.Э. Якира и И.П. Уборевича решением Политбюро ЦК ВКП(б) от 30 мая 1937 года, а затем от 30 мая – 1 июня 1937 г. опросом членов ЦК ВКП(б) и кандидатов в члены ЦК ВКП(б) было оформлено и подписано И.В. Сталиным постановление: «Утвердить следующее предложение Политбюро ЦК: ввиду поступивших в ЦК ВКП(б) данных, изобличающих члена ЦК ВКП(б) Якира и кандидата в члены ЦК ВКП(б) Уборевича в участии в военно-фашистском троцкистском правом заговоре и в шпионской деятельности в пользу Германии, Японии, Польши исключить их из рядов ВКП и передать их дела в Наркомвнудел»[892].

30 мая 1937 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение: «Отстранить тт. Гамарника и Аронштама от работы в Наркомате обороны и исключить из состава Военного Совета, как работников, находящихся в тесной групповой связи с Якиром, исключенным ныне из партии за участие в военно-фашистском заговоре»[893].

31 мая 1937 года к Я.Б. Гамарнику, который из-за болезни (обострения диабета) находился дома, по указанию Ворошилова приехали заместитель начальника Политуправления РККА А.С. Булин и начальник Управделами НКО И.В. Смородинов. Они объявили ему приказ НКО об увольнении из РККА. Сразу же после ухода «гостей» Гамарник застрелился. На следующий день «Правда» и другие газеты напечатали: «Бывший член ЦК ВКП(б) Я.Б. Гамарник, запутавшись в своих связях с антисоветскими элементами и, видимо, боясь разоблачения, 31 мая покончил жизнь самоубийством»[894].

О происходившем в тот день в доме Гамарника вспоминала подруга его дочери Веты — Елизавета Филатова:

«Это было в то утро 31 мая, когда мы все пошли в школу на предэкзаменационную консультацию по географии. Консультация не состоялась, и мы, поболтавшись около получаса в школе, отправились домой. За эти сорок-пятьдесят минут, что нас не было, Вета осиротела. По внешнему виду нашего швейцара мы уже поняли, что что-то произошло… Вета стояла у окна и плакала, прячась за портьеру. Она несколько раз повторяла: “Почему вы мне не сказали, что папа так тяжело болен, я бы не пошла в школу”. Дверь моему папе открыла медсестра Марина Филипповна, которая уже несколько дней там дежурила, т. к. у Яна Борисовича было обострение сахарного диабета и ему часто приходилось делать уколы, т. к. врачи опасались комы. Медсестра сказала, что Я.Б. застрелился. Он лежал на кровати, и тут же лежал небольшой револьвер.

Блюма Савельевна [жена Гамарника. — Ю.К.] сидела в большой комнате какая-то вся окаменевшая и молчала. Марина Филипповна была в состоянии крайнего возбуждения и сказала, что перед тем, как Я.Б. застрелился, в их квартиру пришли два человека, прошли в кабинет Я.Б. и, сказав ему несколько слов, вышли и сели на стулья в большой комнате, лицом к кабинету. Через несколько минут раздался выстрел. Один из пришедших встал, подошел к двери в кабинет Я.Б., приоткрыл ее и, не входя в комнату, повернулся и ушел. Второй последовал за ним. Когда раздался выстрел, Б.С. сказала: “наконец-то все кончилось”. Примерно за день до этого кто-то с кавказским акцентом звонил Я.Б., и из трубки несся сердитый голос и мат. Я.Б. был очень расстроен этим звонком. М.Ф. собиралась делать укол и стояла рядом.

За три дня до этого, 29 мая, между 10 и 12 часами утра мы с мамой и братом убирали балкон на черном ходу. Вдруг мама нам сказала: “С Я.Б. что-то происходит”. Мы посмотрели вниз на балкон, который был сбоку. Я отчетливо помню темные волосы Я.Б., которые казались особенно темными на фоне его белоснежного подворотничка на расстегнутой гимнастерке, пальцы рук, запущенные в густые волосы, этот взгляд, как бы прощающийся с этим ярким весенним днем. От его позы, жестов, движений веяло каким-то отчаянием, крайним смятением»[895].

С 1 по 4 июня 1937 года в Кремле на расширенном заседании Военного совета при наркоме обороны СССР с участием членов Политбюро ЦК ВКП(б) обсуждался доклад К.Е. Ворошилова «О раскрытом органами НКВД контрреволюционном заговоре в РККА». Кроме постоянных членов, на мероприятии присутствовали 116 военных работников, приглашенных с мест и из центрального аппарата Наркомата обороны. К 1 июня 1937 года двадцать постоянных членов уже были арестованы как «заговорщики».

Перед началом работы Военного совета всех его участников ознакомили с показаниями М.Н. Тухачевского, И.Э. Якира и других «заговорщиков». Бригадный комиссар Конюхов вспоминал: «Нарком внутренних дел Ежов и… Леплевский [начальник 5-го отдела ГУГБ НКВД. — Ю.К.] уже находились здесь и раздавали прибывающим брошюры, отпечатанные на ротапринте. Я прочел на титульном листе: “Собственноручные показания М.Н. Тухачевского, И.Э. Якира, А.И. Корка и Р.П. Эйдемана”… В президиум поступало множество записок, — собравшиеся хотели знать, будет ли выступать Сталин. Нам казалось, что только он может внести ясность в сложившуюся обстановку и дать ей оценку… Сталин, в частности, сказал: — Вижу на ваших лицах мрачность и некоторую растерянность. Понимаю, очень тяжело слышать такие обвинения в адрес людей, с которыми мы десятки лет работали рука об руку и которые теперь оказались изменниками Родины. Но омрачаться и огорчаться не надо. Явление хотя и неприятное, но вполне закономерное. — Как бы ни были опасны замыслы заговорщиков, — говорил Сталин, — они нами разоблачены вовремя. Они не успели пустить свои ядовитые корни в армейские низы.

Подготовка государственного переворота — это заговор военной верхушки, не имевшей никакой опоры в народе. Но это не значит, что они не пытались завербовать кого-нибудь из вас, сидящих в зале, вовлечь в свои преступные замыслы. Имейте мужество подняться на эту трибуну и честно рассказать. Вам будут дарованы жизнь и положение в армии… Выступление Сталина в какой-то мере убедило собравшихся в преступных замыслах военных во главе с Тухачевским»[896].

И.М. Леплевский. 1937.

[ЦА ФСБ РФ]

Стенограммы заседаний сохранились в Российском государственном архиве социально-политической истории:

«1 июня 1937 г. Заседание Военного Совета с участием приглашенных т.т. командиров и политработников

Ворошилов: Товарищи, органами Наркомвнудела раскрыта в армии долго существовавшая и безнаказанно орудовавшая, строго законспирированная, контрреволюционная фашистская организация, возглавлявшаяся людьми, которые стояли во главе армии.

Из тех материалов, которые вы сегодня прочитали, вы в основном уже осведомлены о тех гнусных методах, о той подлой работе, которую эти враги народа вели, находясь бок о бок с нами»[897].

Вводные даны, теперь — обязательный реверанс мудрым и прозорливым: «Три месяца тому назад (на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б)) в этом зале заседал ЦК нашей коммунистической партии, и здесь на основе огромного материала, добытого следственными органами Наркомвнудела, в аналитических докладах т.т. Молотова, Кагановича, Ежова и Сталина было вскрыто подлое проникновение врага… Во главе всей этой работы, как и должно быть, разумеется, стоял Троцкий. К нему тянутся все нити. Он является душой, вдохновителем»[898].

Все, как и должно быть. Воистину, если бы Троцкого не существовало, его следовало бы придумать. Собственно, Сталин так и сделал: он создал неустаревающую «страшилку», дав ей имя своего заклятого антагониста. Предъявлять «все нити» нового дела Ворошилов не стал — ибо нити эти, как гласит старый афоризм, были белыми. Кажется, все — по плану. Но есть все-таки некоторые недоработки: «Нужно сказать, что не только Примаков, но и никто из других арестованных Тухачевского не называл»[899]. Бывший начальник отделения НКВД СССР А.А. Авсеевич на допросе в прокуратуре 5 июля 1956 года упомянул: «…Примерно в марте месяце 1937 года я вызвал на допрос Примакова и увидел, что Примаков изнурен, истощен, оборван. У него был болезненный вид… Примаков и Путна на первых допросах категорически отказывались признать свое участие в контрреволюционной троцкистской организации. Я вызывал их по 10–20 раз. Они при этих вызовах сообщили мне, что, помимо вызовов на допросы ко мне, Примаков и Путна неоднократно вызывались на допросы к Ежову и Леплевскому… Мне известно, что… Леплевский приказал на совещании Ушакову применить к Уборевичу методы физического воздействия»[900].

Другой бывший сотрудник органов НКВД В.И. Бударев на допросе в прокуратуре 3 июня 1955 года рассказал: «Дело Примакова я лично не расследовал, но в процессе следствия мне поручалось часами сидеть с ним, пока он писал сам свои показания. Зам. начальника отдела Карелин и начальник отдела Авсеевич давали мне и другим работникам указания сидеть вместе с Примаковым и тогда, когда он еще не давал показаний. Делалось это для того, чтобы не давать ему спать, понудить его дать показания о своем участии в троцкистской организации. В это время ему разрешали в день спать только 2–3 часа в кабинете, где его должны были допрашивать, и туда же ему приносили пищу. Таким образом, его не оставляли одного… В период расследования дел Примакова и Путна было известно, что оба эти лица дали показания об участии в заговоре после избиения их в Лефортовской тюрьме»[901].

Ежов, Леплевский, Ушаков, Фриновский и др. в 1938–1940 годах были расстреляны. Люди, воспитанные с 1917 года системой, культивировавшей беззаконие, и эту систему успешно укреплявшие, стали ее же заложниками. Вырваться оказалось невозможно. Сильнее всего действовал парализующий волю страх перед неотвратимым. При полной аберрации понятия «справедливость», замененного большевиками на «целесообразность», рассчитывать было не на что. Они ждали своей очереди и пытались избежать грозившей участи. Никто не хотел стать следующим. Такие категории, как дружба, порядочность, уже не существовали: доминировал звериный инстинкт биологического самосохранения. Только биологического — ибо личностное, нравственное начало раздавлено. «Лучше страшный конец, чем бесконечный страх», — считал Шиллер. Но обвинителям, смертельно боящимся стать по мановению руки Сталина обвиняемыми, не до поэта-гуманиста и его теорий.

«В армии сидели… люди, связанные между собой едиными контрреволюционными целями и задачами… Сила нашей партии, нашего великого народа, рабочего класса так велики, что эта сволочь только между собой болтала, разговаривала… шушукалась и готовилась к чему-то, не смея по-настоящему двинуться. Она двинулась один раз, в 1934 году, 1 декабря они убили… т. Кирова… Они бросили пробный шар, они думали на этом прощупать силу сопротивляемости партии и силу ненависти народа к себе»[902], — Ворошилов, предваряя выступление Сталина, не пожалел красок.

Обычно лаконичный вождь на Военном совете выступил на редкость развернуто: «Это военно-политический заговор. Это собственноручное сочинение германского рейхсвера. Я думаю, эти люди являются марионетками и куклами в руках рейхсвера. Рейхсвер хочет, чтобы у нас был заговор, и эти господа взялись за заговор. Рейхсвер хочет, чтобы эти господа систематически доставляли им военные секреты, и эти господа сообщали им военные секреты. Рейхсвер хочет, чтобы существующее правительство было снято, перебито, и они взялись за это дело, но не удалось. Рейхсвер хотел, чтобы в случае войны было все готово, чтобы армия перешла к вредительству с тем, чтобы армия не была готова к обороне, этого хотел рейхсвер, и они это дело готовили. Это агентура, руководящее ядро военно-политического заговора в СССР, состоящее из 10 патентованных шпиков и 3 патентованных подстрекателей шпионов. Это агентура германского рейхсвера. Вот основное. Заговор этот имеет, стало быть, не столько внутреннюю почву, сколько внешние условия, не столько политику по внутренней линии в нашей стране, сколько политику германского рейхсвера. Хотели из СССР сделать вторую Испанию и нашли себе и завербовали шпиков, орудовавших в этом деле. Вот обстановка»[903].

Слово вождя — императив, руководство к действию. И кто будет обращать внимание на мелочи, например, на то, что Сталин упрямо называет гитлеровские вооруженные силы — вермахт — рейхсвером? Между тем оговорка симптоматична: «заговорщики» контактировали именно с рейхсвером, при президенте Гинденбурге, до прихода Гитлера к власти — выполняя стратегические военные задачи Советского Союза. Они же настаивали на сворачивании контактов с Германией после 1933 года. Сталин сознательно подменял понятия.

С Тухачевским у следствия то и дело возникали проблемы. Он «всполохами» пытался говорить правду, а не выбитый на допросах текст. Иногда обвинители оказывались неготовыми к его импровизациям. Но чаще «возвращали» подсудимого к сценарию:

«Подсудимый Тухачевский: Со времени гражданской войны я считал своим долгом работать на пользу советского государства, был верным членом партии, но у меня были определенные, я бы не сказал политические колебания, а колебания личного, персонального порядка, связанные с моим служебным положением… Я всегда, во всех случаях выступал против Троцкого. Когда бывала дискуссия, точно так же выступал против правых. Я, будучи начальником штаба РККА… отстаивал максимальное капиталовложение в дело военной промышленности и т. д. Так что я на правых позициях не стоял. И в дальнейшем, находясь в Ленинградском военном округе, я всегда отстаивал максимальное развитие Красной Армии, ее техническое развитие, ее реконструкцию, развитие ее частей…

Председатель: Вы утверждаете, что к антисоветской деятельности примкнули с 1932 года? А ваша шпионская деятельность — ее вы не считаете антисоветской? Она началась гораздо раньше.

Подсудимый Тухачевский: Я не знаю, можно ли было считать ее шпионской. Я сообщил фон Цюллеру данные… о дислокации войск в пограничных округах… Книжку — дислокацию войск за границей можно купить в магазине…

Председатель: Я хочу выяснить, все о Вашей антисоветской контрреволюционной деятельности. Еще в 1925 г. Вы были связаны с Цюллером и Домбалем и были одновременно агентом и польской и германской разведок. Ведь Вы же знали, что имеете дело не с просто любопытным, а с офицером иностранной разведки.

Подсудимый Тухачевский: Совершенно правильно. Я повторяю — не хочу смягчать свои показания. Я только хочу объяснить, что в то время у нас с немцами завязывались тесные отношения. У нас был один общий противник — Польша, в этом смысле были и в дальнейшем, как я уже говорил, разговоры с генералом Адамс. С генералом Адамс мы говорили о наших общих задачах в войне против Польши, при этом германскими офицерами вспоминался опыт 1920 года, говорилось, что германское правительство тогда не выступило против Польши.

Я опять повторяю, что это можно квалифицировать и должно квалифицировать как шпионскую деятельность.

Председательствующий товарищ Ульрих: Ваше заявление о том, что у Вас был один противник — Польша, опровергается Вашим же заявлением о том, что Вы одновременно были связаны с германскими офицерами и с польским офицером-шпионом Домбалем.

Подсудимый Тухачевский: Я не знал, что Домбаль — польский шпион. Домбаль был принят в Советский Союз как член парламента, который выступал за поражение польской армии и за призыв в Красную Армию при вступлении ее в Варшаву. Под этим углом зрения было и мое знакомство с ним и встречи. Я знал его как члена ЦК Польской компартии. О шпионской деятельности я не знал…»[904]

На подобные реплики даже не обращали внимания. Томаш Домбаль, польский коммунист, активно приветствовавший вступление Красной армии в Варшаву, был арестован 29 декабря 1936 года ГУГБ НКВД СССР как член «шпионско-диверсионной и террористической организации “Польска организация войскова” и резидент 2 отдела Польглавштаба». На момент ареста он — академик АН БССР, заведующий кафедрой социально-экономических наук Московского института механизации и электрификации им. Молотова, доктор экономических наук[905]. На допросе 31 января 1937 года Домбаль сообщил, что, работая на «Польску организацию войскову» (ПОВ), отправлял в Польшу «ряд сообщений о состоянии вооружений и строительстве Красной Армии», материалы для которых «черпал в процессе общения с высшим руководящим составом РККА», в частности с Тухачевским, — «о его опытах с танками и лекциях в Военной Академии по этому поводу»[906]. Но продолжим следить за ходом следствия:

«Председатель: Какие цели Вы преследовали, информируя германских офицеров о мероприятиях Красной Армии?

Тухачевский: Это вытекало из наших разговоров о совместных задачах по поражению Польши. До прихода Гитлера к власти у нас были тесные отношения с Германским генеральным штабом…

Председатель: Как организован был центр военной организации, по чьей директиве и какие задачи этот центр ставил?

Тухачевский: Центр составился, развиваясь, неодновременно. В центр входили помимо меня — Гамарник, Каменев С.С., Уборевич, Якир, Фельдман, Эйдеман, затем Примаков и Корк. Центр не выбирался, но названная группа наиболее часто встречалась.

Председатель: С какого года принимал участие в этом центре Гамарник?

Тухачевский: С 1934 г.

Вопрос: Чем Вы объясняете, что в Ваших показаниях фамилия Гамарника сначала не упоминалась?

Тухачевский: Я сначала не все показывал следствию, о чем я сказал. В дальнейшем я показывал все…

Председатель: Какие были взаимоотношения внутри центра между Вами и Гамарником? Вы считались руководителем?

Тухачевский: Я был по западным делам, Гамарник по восточным.

Председатель: Значит, Вы были руководителем организации по западному театру военных действий. Но кто чей признавал авторитет? Вы Гамарника или Гамарник Ваш?

Тухачевский: Я бы сказал, что здесь было как бы двоецентрие.

Председатель: Вы считаете себя руководителем центра? Это проходит красной нитью по всем показаниям.

Тухачевский: Гамарник вступил в центр позже, но авторитет его был выше, чем у меня»[907].

А в другой реальности, по-своему не менее запредельной, в то же время продолжалось заседание Военного совета.

3 июня:

«Буденный: Тухачевского вот я как знаю. В операциях под Ростовом, уже после потрясения Деникина, мы с Климент Ефремовичем видели, что неправильно используют 1-ю конную армию. Подняли скандал, что конармия, которая расколола фронт Деникина, здесь на Батайских болотах гибнет. Подняли скандал против Шорина командующего. Вместо Шорина приехал Тухачевский. Отсюда я и знаю Тухачевского.

…Тухачевский дает директиву окружить Деникина в Ейске, как будто Деникин сидит со своим войском в Ейске. Для этого бросают конармию через Богаевскую. Мы не подчинились этой директиве…

Деникин отступает, бежит. Таким образом, меня и К.Е. нужно было расстрелять за то, что мы не выполнили приказа командующего фронтом, разбили противника не согласно его приказа в Ейском округе, а разбили его там, где нужно. Но противник разбит, а раз противник разбит, то победителей не судят.

При чем тут Тухачевский? Тухачевский приписывает это себе, что он приехал на Северо-Кавказский фронт и разгромил противника.

Знали ли, что этот человек даже не был в состоянии написать приказа, который бы разгромил противника? Знали.

После этого Тухачевский назначается командующим Западного фронта против поляков…»[908]

Буденный выложил главный козырь — польскую кампанию. Он не только мстил за собственное поражение, но и выслуживался перед Сталиным, безусловно помнившим позорное изгнание за «непослушание» из РВС Западного фронта и жесткие замечания Ленина в свой адрес.

Буденный продолжает:

«Тухачевский назначается командующим Западным фронтом, проваливает всю Советско-польскую компанию. Так?

(Голоса: Правильно.)

За это нужно было повесить человека по меньшей мере. (Оживление в зале.) Ну, конечно.

(Голоса: Правильно.)

Нет, Тухачевский у нас начинает прогрессировать: пишет книжку: “Поход на Вислу” и этим самым маскирует свои подлые дела. Причем сознательно делает эти дела. А почему сознательно? Что такое Тухачевский? Он пришел из плена делать социальную революцию к нам, попадает в Ленинград, там в Смольном как раз формировали красногвардейские отряды. Он явился и предложил Ленину: “Я хочу участвовать в революции, хотя я офицер Семеновского полка”. Тогда, как он говорил, была наложена резолюция: зачислить в Красную Гвардию, чтобы он там участвовал.

Отсюда, теперь мне становится ясным, что это шпион не 27 г., а это шпион, присланный немцами сюда к нам, чтобы участвовать не в революции, а в шпионаже за нами. Сейчас это становится понятно.

Уборевич тоже из плена пришел.

…Дальше, Тухачевский. Командовал последнее время Ленинградским ВО, перед назначением зам. наркома. Все знали, что округ провалил. Так сложились обстоятельства, что надо было его назначить. Сами выдвигали, примиренчески относились к этим людям, которых видно было с начала до конца, что они враги»[909].

Наслушавшись эскапад Буденного на заседании Военного совета, Дыбенко попытался использовать предложенный им ход о пребывании в плену как «начале шпионской деятельности» на заседании Специального судебного присутствия:

«т. Дыбенко: Вы когда-либо считали себя членом нашей партии?

Тухачевский: Да.

т. Дыбенко: Вы преследовали поражение нашей армии; в 1921 году вы вызывали диверсанта Путна, чтобы усилить восстание под Кронштадтом… в 1918 году, как вы говорите, приехали в Россию, бежав из плена. Мне кажется, что вы не бежали из плена, а приехали как немецкий шпион».

Кажется, в ответе Тухачевского сквозит ирония:

«Я убежал из Германии до Октябрьской революции, поэтому такую задачу — как разложение советской армии, я получить не мог»[910].

И Дыбенко взрывается:

«Вы сами пишете в своих показаниях, что вы с 1925 года вели шпионскую работу в пользу Польши и Германии. О шпионской деятельности было известно вашему руководящему центру — Уборевичу, который пригласил вас в Париже зайти на могилу Наполеона, и известно было Якиру. Считаете ли вы, что Якир являлся не только вредителем, но и прямым шпионом, связанным с немецким генеральным штабом?

Тухачевский: Да, каждый член центра несет такую ответственность.

т. Дыбенко: Что значит — несет ответственность?

Тухачевский: Является шпионом.

Член суда Дыбенко: Подсудимый Тухачевский, как Вы можете сочетать эту измену, предательство и шпионаж с 1929 г. с тем, что Вы носили партийный билет? И как вы могли ответить положительно на мой вопрос, считали ли Вы себя членом партии?

Подсудимый Тухачевский: Я повторяю, что эта работа началась с Уборевичем и Якиром не с 1929 года, а значительно позже — с 1932 года. Конечно, здесь есть раздвоение: с одной стороны, у меня была горячая любовь к Красной Армии, горячая любовь к отечеству, которое с гражданской войны я защищал, но, вместе с тем, логика борьбы затянула меня в эти глубочайшие преступления, в которых я признаю себя виновным.

Член суда Дыбенко: Как можно сочетать горячую любовь к родине с изменой и предательством?»[911]

В реплике Тухачевского — приглушенная вспышка гнева:

«Повторяю, что логика борьбы, когда становишься на неправильный путь, ведет к предательству и измене»[912].

Их судили по законам, отменившим даже декоративные штрихи правосудия и подлинного расследования. 1 декабря 1934 года, в день убийства С.М. Кирова, ЦИК СССР принял постановление «О внесении изменений в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик», которое ввело особый порядок расследования и рассмотрения уголовных дел «о террористических актах против работников Советской власти». Процессуальные гарантии для обвинявшихся по делам этой категории были практически сведены на нет: срок следствия, несмотря на очевидную сложность подобных дел и суровость возможного наказания, устанавливался в пределах не более 10 дней; обвинительное заключение вручалось обвиняемому за одни сутки до рассмотрения дела в суде; дело рассматривалось без участия сторон. Кассационное обжалование приговоров и подача ходатайства о помиловании не допускались; приговор к высшей мере наказания приводился в исполнение немедленно. В 1937 году по аналогичным параметрам рассматривались дела о контрреволюционном вредительстве и диверсиях. И отменены постановления от 1 декабря 1934 года и от 17 сентября 1937 года были только в апреле 1965 года[913].

Сообщив 3 июня Высшему военному совету, что по военной линии уже арестовано 300–400 человек, Сталин поверг в шок своих клевретов: дело о военном заговоре все-таки «прошляпили, мало кого мы сами открыли из военных»[914]. Он заявил, что «наша разведка по военной линии плоха, слаба, она засорена шпионажем, что внутри чекистской разведки у нас нашлась целая группа, работавшая на Германию, на Японию, на Польшу»[915]. Вождь выразил недовольство отсутствием разоблачающих сигналов с мест и потребовал таких сигналов: «Если будет правда хотя бы на 5%, то и это хлеб»[916]. И активисты запели хором:

«Алкснис [зам. наркома обороны, член Военного совета. — Ю.К.]: Товарищи, размеры контрреволюционного военно-политического заговора в Наркомате Обороны и в Красной Армии, по-моему, превзошли размеры других наркоматов, по крайней мере, по количеству ответственных людей, участвующих в этом заговоре. Тов. Сталин в своем выступлении со всей полнотой и честностью сказал о причинах и предпосылках того, как и почему могло случиться, что этот заговор не был вскрыт в зародыше, что этот заговор не был вскрыт и разоблачен политработниками и командирами-большевиками нашей Р.К.К.А. Некоторые товарищи до выступления т. Сталина с этой трибуны пытались объяснить длительное существование этой контрреволюционной группировки тем, что они ловко замаскировались и, следовательно, не было достаточно сигналов для того, чтобы вскрыть и разоблачить эту группировку. Я думаю, что это не так. Если со всей прямотой говорить, то сигналы были, и довольно много было сигналов. Однако мы этим признакам, явлениям, сигналам из-за потери остроты своего политического чутья не придавали достаточного значения и не пытались раскрыть существо дела.

Я остановлюсь на конкретных примерах. Я… прямо заявляю, я знал, что существует группировка Тухачевского, видел это, чувствовал ее. Видел, что если эта группировка какие-нибудь организационные мероприятия проводит, если Тухачевский что-нибудь сказал, то из Белоруссии и с Украины сразу выдвигают те же самые мероприятия, и попытайся тогда противодействовать, по шее получишь… Но вот чего я не предполагал, это то, что это политическая группировка, что эта группировка имеет определенные политические цели…

Буденный: Не политическая, а шпионская группировка.

Алкснис: Да, именно шпионская[917].

[…]

Алкснис: Почему не предполагал? Не было классового чутья, не мог раскусить. Разве не было известно, что собираются по квартирам, пьянствуют, это все было известно. Я во всяком случае об этом знал. Я к этому не примыкал. Я прямо заявляю, Тухачевский пытался меня несколько раз пригласить к себе на квартиру. Я не ходил. И недавно, когда был парад на Красной площади, Тухачевский стукает меня по плечу и говорит: тут холодно, зайдем на квартиру, закусим. Я не хотел, сказал, что мне некогда… Я к этой группировке никогда не примыкал.

…Тут я не хочу сказать, что Воздушный Флот в этом отношении огражден… Пока в Воздушном Флоте мало вскрыто.

Блюхер: Это потому, что мало копаетесь.

Алкснис: Совершенно верно.

Блюхер: Успокоение еще продолжается.

Алкснис: Нет, успокоения нет. Я как раз заявляю, не может быть, чтобы в Воздушный Флот не пытались проникнуть. Не может этого быть. Я думаю, что и в Центральном аппарате, и в округах есть в В. Ф. люди, которые еще не вскрыты и которых надо будет вскрыть и взять.

Голос из зала: А ты не жди, пока Ежов возьмется…

Алкснис:…Я не сомневаюсь, что и на Украине, и в Белоруссии есть такие люди, которых нужно взять. Я не хочу здесь сообщать фамилии, но есть список людей, которые являются очень близкими людьми Уборевича. И у Якира имеются такие люди»[918].

Многих вскоре тоже репрессировали — как «маскировавшихся пособников» Тухачевского. Никто не узнает, что чувствовали Блюхер, Алкснис, Егоров и другие, оказавшиеся несколько месяцев спустя на месте тех, кого они с таким пристрастием допрашивали и кому подписывали смертные приговоры. Блюхер умрет во время следствия, Егорова, Алксниса и Дыбенко расстреляют.

«Дело военных» близилось к развязке.

4 июня 1937 года:

«Ворошилов: Самое скверное, самое тяжелое из всего того, что здесь говорили, и самое скверное, самое тяжелое из всего того, что здесь имеет место, это то, что мы сами, в первую очередь я, расставляли этих людей, сами назначали, сами перемещали.

Я лично объяснял себе, весь этот процесс формирования подлых преступных элементов, бывших в составе начальствующего состава, произошел потому, что мы, будучи не только ослепленными успехами, не только людьми, у которых постепенно изо дня в день притуплялось политическое чутье, забыли работу над собой и над подчиненными нам людьми, как коммунисты.

…Ворошилов: Относительно Тухачевского. Тухачевского я политически высоко не ценил, не считал его большевиком, считал барчонком и т. д. Но я считал его знатоком военного дела, любящим и болеющим за военное дело…

Я видел, что этот человек — пьянчужка, морально разложившийся до последней степени субъект, но политически служит нам верой и правдой. Я был еще тогда таким идиотом, что не сделал из этого других выводов и о нем не подумал, что моральное разложение здесь уже переросло в политическую измену и предательство…»[919]

Делать выводы — в этом товарищ Ворошилов не силен еще с Гражданской, тем и защищен от сталинских подозрений. Отсутствие этой способности спасло ему жизнь. Не умеющий делать выводы не склонен к размышлениям, а значит — не опасен. Сталин умел это ценить.

«Сталин: Я… собрал бы высший состав и им подробно доложил. А потом тоже я, в моем присутствии, собрал бы командный состав пониже… чтобы они поняли, что враг затесался в нашу армию, он хотел подорвать нашу мощь, что это наемные люди наших врагов японцев и немцев. Мы очищаем нашу армию от них… Это даст возможность и изучить людей»[920]. Ворошилов ловит «пожелание» на лету. Еще идет следствие, а в приказе уже звучит приговор — он, конечно, уже существует, но еще не объявлен:

«ПРИКАЗ народного комиссара обороны Союза ССР № 072 от 7 июня 1937 года. Москва.

Товарищи красноармейцы, командиры, политработники Рабоче-Крестьянской Красной Армии!

С 1 по 4 июня с. г. в присутствии членов Правительства состоялся военный совет при народном комиссаре обороны СССР. На заседании военного совета был заслушан и подвергнут обсуждению мой доклад о раскрытой Народным комиссариатом внутренних дел предательской, контрреволюционной военной фашистской организации, которая, будучи строго законспирированной, долгое время существовала и проводила подлую, подрывную, вредительскую и шпионскую работу в Красной Армии…

К числу этих оставшихся до последнего времени не разоблаченными предателей и изменников относятся и участники контрреволюционной банды шпионов и заговорщиков, свившей себе гнездо в Красной Армии. Руководящая верхушка этой военной фашистско-троцкистской банды состояла из людей, занимавших высокие командные посты в Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

Как видно из материалов Народного комиссариата внутренних дел, сюда входили: бывшие заместители народного комиссара обороны Гамарник и Тухачевский, бывшие командующие войсками округов Якир и Уборевич, бывший начальник Военной академии имени тов. Фрунзе Корк, бывшие заместители командующих войсками округов Примаков и Сангурский, бывший начальник Управления по начальствующему составу Фельдман, бывший военный атташе в Англии Путна, бывший председатель центрального совета Осоавиахима Эйдеман. Врагу удалось путем подкупа, шантажа, провокации и обмана запутать в своих преступных сетях этих морально павших, забывших о своем долге, заживо загнивших людей, превратившихся в прямых агентов немецко-японского фашизма.

Конечной целью этой шайки было — ликвидировать во что бы то ни стало и какими угодно средствами советский строй в нашей стране, уничтожить в ней Советскую власть, свергнуть Рабоче-Крестьянское правительство и восстановить в СССР ярмо помещиков и фабрикантов.

Для достижения этой своей предательской цели фашистские заговорщики не стеснялись в выборе средств, они готовили убийство руководителей партии и правительства, проводили всевозможное злостное вредительство в народном хозяйстве и в деле обороны страны, пытались подорвать мощь Красной Армии и подготовить ее поражение в случае войны. Они рассчитывали, что своими предательскими действиями и вредительством в области технического и материального снабжения фронта и в деле руководства боевыми операциями смогут добиться, в случае войны, поражения Красной Армии и свержения Советского правительства…

Сейчас эти враги народа пойманы с поличным. Они целиком признались в своем предательстве, вредительстве и шпионаже. Нельзя быть уверенными, что и эти заклятые враги трудящихся полностью рассказали все, что они сделали. Нельзя верить и тому, что они выдали всех своих единомышленников и сообщников. Но главные организаторы, руководители и шпионы, непосредственно связанные с германским и японским генеральными штабами и их разведками, разоблачены. Они получат заслуженное возмездие от карающей руки советского правосудия.

Рабоче-Крестьянская Красная Армия, верный и честный оплот Советской власти, беспощадно вскрывает этот гнойник на своем здоровом теле и быстро его ликвидирует. Враги просчитались. Немецко-японские фашисты не дождутся поражения Красной Армии. Красная Армия была и останется непобедимой. Агент японо-немецкого фашизма Троцкий и на этот раз узнает, что его верные подручные гамарники и Тухачевские, якиры, уборевичи и прочая сволочь, лакейски служившие капитализму, будут стерты с лица земли и память их будет проклята и забыта…

Долой троцкистско-фашистских предателей! Смерть шпионам и изменникам!..

Народный комиссар обороны СССР Маршал Советского Союза К. Ворошилов»[921]

В день окончания следствия по делу о военном заговоре — 9 июня 1937 года — генеральный прокурор А.Я. Вышинский два раза был принят Сталиным. Вторая беседа, состоявшаяся в 22.45, проходила в присутствии В.М. Молотова и Н.И. Ежова. В тот же день Вышинский подписал обвинительное заключение по делу[922].

Протокол допроса обвиняемого Тухачевского от 9 июня 1937 года:

«Свои показания, данные на предварительном следствии о своем руководящем участии в военно-троцкистском заговоре, о своих связях с немцами, о своем участии в прошлом в различных антисоветских группировках, я полностью подтверждаю. Я признаю себя виновным в том, что я сообщил германской разведке секретные сведения и данные, касающиеся обороны СССР. Я подтверждаю также свои связи с Троцким и Домбалем.

Задачи военного заговора состояли в проведении указаний троцкистов и правых, направленных к свержению советской власти. Я виновен также в подготовке поражения Красной Армии и СССР в войне, т. е. в совершении государственной измены. Мною был разработан план организации поражения в войне… Я признаю себя виновным в том, что я фактически после 1932 г. был агентом германской разведки. Также я виновен в контрреволюционных связях с Енукидзе. В составе центра военно-троцкистского заговора, кроме меня, были Якир, Уборевич, Эйдеман, Фельдман, С.С. Каменев и Гамарник. Близок к нему был и Примаков.

Никаких претензий к следствию я не имею.

Тухачевский.

Допросили — помощник главного военного прокурора Суббоцкий,

Прокурор Союза ССР Вышинский»[923]

10 июня 1937 года состоялся чрезвычайный пленум Верховного суда СССР, заслушавший сообщение А.Я. Вышинского о деле по обвинению М.Н. Тухачевского и других. Пленум постановил для рассмотрения этого дела образовать Специальное судебное присутствие Верховного суда СССР. В его состав были введены председатель Военной коллегии Верховного суда СССР В.В. Ульрих, заместитель наркома обороны Я.И. Алкснис, командующий Дальневосточной армией В.К. Блюхер, командующий Московским военным округом С.М. Буденный, начальник Генштаба РККА Б.М. Шапошников, командующий Белорусским военным округом И.П. Белов, командующий Ленинградским военным округом П.Е. Дыбенко и командующий Северо-Кавказским военным округом Н.Д. Каширин. Инициатива создания специального военного суда для рассмотрения дела Тухачевского и других и привлечения в состав суда известных военных руководителей принадлежала Сталину.

Сталин 10 июня пообщался с Вышинским и уже поздно вечером — в 23.30 — опять-таки в присутствии Молотова и Ежова принял главного редактора «Правды» Л.З. Мехлиса. 11 июня 1937 года в «Правде» было опубликовано сообщение об окончании следствия и предстоящем судебном процессе по делу М.Н. Тухачевского и других военных, которые, говорилось в сообщении, обвиняются в «нарушении воинского долга (присяги), измене Родине, измене народам СССР, измене рабоче-крестьянской Красной Армии»[924].

Обвинительное заключение:

«В апреле – мае 1937 года органами НКВД был раскрыт и ликвидирован в г. Москве военно-троцкистский заговор, направленный на свержение советского правительства и захват власти, в целях восстановления в СССР власти помещиков и капиталистов и отрыва от СССР части территории в пользу Германии и Японии.

Как установлено предварительным следствием, наиболее активными участниками этого заговора являлись бывш. Заместитель Народного Комиссара Обороны СССР — Тухачевский М.Н., быв. Начальник Политуправления РККА Гамарник Я.Б., бывшие командующие Киевского и Белорусского военных округов Якир И.Э. и Уборевич И.П., б. председатель Центрального Совета Осоавиахима Эйдеман Р.П., быв. Командарм 2 ранга Корк А.И., б. начальник Управления по начсоставу РККА Фельдман Б.М., б. зам. командующего войсками Ленинградского военного округа Примаков В.М. и б. атташе при полпредстве СССР в Великобритании Путна В.К. Как установлено следствием, все указанные выше обвиняемые являлись членами антисоветской троцкистской военной организации, действовавшей под руководством “центра” в составе: покончившего самоубийством Гамарника Я.Б. и обвиняемых по настоящему делу Тухачевского М.Н., Якира И.Э., Уборевича И.П., Корка А.И., Эйдемана Р.П. и Фельдмана Б.М.

Как видно из собственных признаний обвиняемых и показаний ряда свидетелей, военно-троцкистская организация находилась в теснейшей связи с антисоветским троцкистским центром и его главными руководителями — врагами народа Л. Троцким, Л. Седовым, Пятаковым Г.Л., Лившицем Я.А., Серебряковым Л.П. и др., с антисоветской группой правых Бухарина — Рыкова, а также с военными кругами Германии, и действовала под непосредственным руководством германского генерального штаба и его агента врага народа Л. Троцкого, совершая по их прямым указаниям вредительские акты в целях подрыва мощи Красной Армии.

Следствием, кроме того, установлено, что часть обвиняемых, и в частности обвиняемый Тухачевский, задолго до возникновения антисоветского военно-троцкистского заговора, в течение ряда лет были связаны с различными антисоветскими элементами, и в том числе с участниками офицерских заговоров.

Поставив своей преступной целью насильственный захват власти и возлагая свои главные надежды на помощь иностранных агрессоров, и в частности фашистской Германии, военно-троцкистская организация и возглавлявшие эту организацию изменники и предатели в лице Тухачевского, Якира, Уборевича и других обвиняемых по настоящему делу ставили свою ставку на предстоящее нападение на СССР капиталистических интервентов и на поражение СССР в предстоящей войне.

Вся изменническая, вредительская и подрывная деятельность этих заговорщиков была направлена на подготовку предательского разгрома наших армий и поражение СССР.

В этих целях нарушившие воинский долг и присягу и изменившие родине руководители указанной военно-троцкистской организации — Тухачевский, Якир, Путна и др[угие] обвиняемые по настоящему делу вошли в преступную антигосударственную связь с военными кругами Германии, систематически передавали германскому генеральному штабу сведения, касающиеся организации, вооружения и снабжения Красной Армии, составляющие важнейшую государственную тайну, и другие сведения шпионского характера, совместно и по указаниям германского генерального штаба разработали планы поражения наших армий и совершали другие изменнические действия в пользу Германии и Польши.

Следствием установлено, что обвиняемый Тухачевский передал во время германских маневров в 1932 г. немецкому генералу… секретные сведения о размерах вооружения Красной Армии. Во время посещения СССР германским генералом… обв. Тухачевский передал последнему секретные сведения о мощности ряда военных заводов… В 1935 г. обв. Тухачевский через обв. Путну передал германскому генеральному штабу секретные сведения о состоянии авиации и механизированных войск в Белорусском и Киевском военных округах, об организации в этих округах противовоздушной обороны, о сосредоточении наших войск на западных границах. В том же 1935 г. польской разведке были переданы планы Летичевского укрепленного района. Тогда же были переданы немцам сведения о количестве накопленных огнеприпасов, о количестве командного состава запаса и т. д. и т. п.

Не ограничиваясь этим, обв. Тухачевский разработал план поражения Красной Армии и согласовал этот план с представителем германского генерального штаба…

В 1936 г. обв. Тухачевский использовал в преступных изменнических целях свое официальное пребывание в Лондоне и передал германскому генералу… материалы о дислокации войск Белорусского и Киевского военных округов.

Следствием установлено, что обв. обв. Тухачевский, Якир, Уборевич и другие члены “центра” этой организации при разработке различных вариантов развертывания Красных Армий во время войны неизменно исходили из одной задачи — обеспечить поражение и разгром наших армий, привести СССР к военному поражению.

Обв. Тухачевский, Якир, Уборевич признали, что на специальных совещаниях в 1935 г. у обв. Тухачевского ими был разработан подробный оперативный план поражения Красной Армии в предполагавшейся войне на основных направлениях наступления польско-германских армий.

Этой основной задаче была фактически подчинена вся деятельность обвиняемых по настоящему делу, этих агентов германской разведки, изменников, вероломно обманувших партию и правительство и пробравшихся на ответственные командные посты в Красной Армии…

Не удовлетворяясь, однако, этими позорными актами государственной измены, Тухачевский, Якир, Уборевич и другие обвиняемые по настоящему делу систематически осуществляли вредительство, особенно в укрепленных районах и по линии военных железнодорожных сообщений.

Следствием, и в частности показаниями обв. обв. Тухачевского, Корка, Эйдемана, Примакова, установлено, что одновременно военно-троцкистская организация подготовляла совершение террористических актов против членов Политбюро ЦК ВКП(б) и советского правительства и организовала ряд диверсионных групп преимущественно на предприятиях оборонного значения.

Организуя эти террористические и диверсионные группы, троцкистские предатели, пробравшиеся в ряды командного состава Красной Армии, параллельно подготовили план вооруженного “захвата Кремля” и ареста руководителей ВКП(б) и советского правительства.

Во всех указанных преступлениях все обвиняемые полностью сознались.

Прокурор Союза ССР Вышинский»[925]

О ходе судебного процесса Ульрих информировал Сталина. «Ульрих… говорил, что имеется указание Сталина о применении ко всем подсудимым высшей меры наказания — расстрела», — вспоминал уже в 1962 году бывший секретарь суда И.Т. Зарянов[926]. Эта информация подтверждается регистрацией приема Сталиным Ульриха 11 июня 1937 года. Из записи видно, что при «инструктаже» Ульриха Сталиным присутствовали Молотов, Каганович и Ежов[927]. Суд стал всего лишь необходимой сугубо формальной процедурой.

Формула обвинения по делу «О военнофашистском заговоре в РККА». Июнь 1937.

[ЦА ФСБ РФ]

Расписка М.Н. Тухачевского в получении копии обвинительного заключения. 10 июня 1937.

[ЦА ФСБ РФ]

Шифротелеграмма секретаря ЦК ВКП(б) И.В. Сталина всем крайкомам и обкомам с распоряжением об организации митингов для вынесения резолюции о высшей мере наказания Тухачевскому, Якиру, Уборевичу и др. 11 июня 1937.

[РГАСПИ]

В день суда в республики, края и области от имени Сталина было направлено указание: «Нац. ЦК, крайкомам, обкомам. В связи с происходящим судом над шпионами и вредителями Тухачевским, Якиром, Уборевичем и другими ЦК предлагает вам организовать митинги рабочих, а где возможно, и крестьян, а также митинги красноармейских частей и выносить резолюцию о необходимости применения высшей меры репрессии. Суд, должно быть, будет окончен сегодня ночью. Сообщение о приговоре будет опубликовано завтра, т. е. двенадцатого июня. 11.VI. 1937 г. Секретарь ЦК Сталин»[928]. Они действительно успели закончить суд той же ночью. А следующим утром состоялись «заказанные» вождем митинги и конференции. Газеты в столице и регионах вышли с отчетами.

«Известия»:

«“И впредь беспощадно уничтожать врагов народа”

Резолюция митинга рабочих завода “Калибр”

В 2 часа ночи на заводе “Калибр” состоялся митинг, на котором председатель завкома тов. Облов огласил сообщение о приговоре Специального Судебного Присутствия Верховного Суда Союза ССР над изменниками и предателями родины Тухачевским, Эйдеманом и другими. Сообщение о приговоре Верховного Суда СССР рабочие завода встретили аплодисментами и одобрительными возгласами…

В принятой рабочими резолюции говорится: “Мы, рабочие, инженерно-технические работники и служащие завода “Калибр”, одобряем суровый и справедливый приговор Верховного Суда СССР над агентами фашистской разведки. Пусть знают все враги социалистического государства, шпионы, диверсанты, как велика ненависть трудящихся нашей страны к врагам советского народа. Пусть знают фашистская агентура, троцкистская, зиновьевская, бухаринская свора и их хозяева — фашисты, что мы и впредь будем беспощадно уничтожать их.

Мы были и останемся непобедимыми, ибо сплочены вокруг нашей большевистской партии, вокруг вождя, друга и учителя товарища Сталина”»[929].

«Волжская коммуна» опубликовала отчет об утреннем заседании областной партконференции:

«В конце речи тов. Постышева конференция устроила овацию в честь славной Рабоче-Крестьянской Красной Армии, ее верных и преданных делу партии бойцов и командиров — сынов рабочих и крестьян, в честь ленинско-сталинского Центрального Комитета ВКП(б) и вождя партии и народов СССР товарища Сталина.

Последние слова заключительной речи тов. Постышева: “Смерть предателям и изменникам!” были встречены бурными аплодисментами всего зала.

…В президиум конференции поступает предложение послать приветственную телеграмму Народному комиссару внутренних дел СССР тов. Ежову и в его лице всем чекистам. Предложение единодушно принимается.

Аплодисментами встречается предложение о посылке телеграммы в адрес специального судебного присутствия Верховного Суда СССР с требованием применить высшую меру наказания к изменникам родины Тухачевскому, Якиру, Уборевичу и другим»[930].

Не осталась в стороне и советская творческая интеллигенция. «Известия» 12 июня 1937 года опубликовали коллективное письмо советских писателей:

«Фашисты уничтожают культуру, несут человечеству вырождение, грубую, тупую милитаризацию. Фашисты убивают лучших людей мира… И вот страна знает сейчас о поимке 8 шпионов: Тухачевского, Якира, Уборевича, Эйдемана, Примакова, Путна, Корка, Фельдмана.

Они годами носили маску. Они стремились к поражению героической страны и реставрации капитализма. Они стремились уничтожить любимое детище народа — нашу Красную Армию, победительницу, которая сумела разметать, выбросить с нашей территории полчища 14 держав интервентов.

НКВД и тов. Н.И. Ежов раскрыли центр шпионов и мерзавцев…

Мы требуем расстрела шпионов!»[931]

В числе прочих письмо подписали: Фадеев, Федин, Погодин, Серафимович, Сельвинский, Шагинян, Слонимский, Лавренев. Несколькими днями позже в «Известиях» на итоги процесса откликнулся Алексей Толстой, избравший доверительно эссеистический тон. «Товарищ граф», после октября 1917 г. эмигрировавший во Францию и уже в 1920-е вернувшийся в Россию, знал, что на фоне косноязычно-крикливых публичных реакций спокойно-обличающая интонация будет выглядеть наиболее эффектно:

«Нет, нет! Товарищи, граждане великой Советской страны, тут мало гневных резолюций о бдительности. Мало того, что мы будем зорко и последовательно искать врагов, забившихся в щели нашей жизни. Нужно каждому из нас взглянуть в глубь самих себя. Где причина того, что троцкизм, шпионаж, государственная измена, диверсия могли свить такие страшные гнезда? Они очищаются, их выжигают огнем…

Мне не нужно будет много слов, чтобы узнать врага. Я узнаю его по чуждому блеску глаз, потому что я не какой-то определенный индивид, ищущий своей выгоды.

Я — сын, плоть от плоти, кровь от крови моей любимой родины, потому что любовь к родине несет с собой ревнивую бдительность…

Троцкизм в самом его начале, до его завершенной трансформации в диверсионный бандитизм, шпионаж и торговлю живым телом Советской России, нес в себе отрицание понятия родины…

Как будто бы выходит, что всякий гражданин, не любящий свою родину, — троцкист. Да, так выходит. Такова особенная и необычная форма нашей революции…»[932]

В комментариях этот иезуитски верноподданнический опус не нуждается.

Перед судом обвиняемым разрешили обратиться с последними покаянными заявлениями на имя Сталина и Ежова, создавая иллюзию, будто это поможет сохранить им жизнь.

Некоторые написали. На заявлении И.Э. Якира имеются следующие резолюции: «Мой архив. Ст.»; «Подлец и проститутка. И. Ст.»; «Совершенно точное определение. К. Ворошилов и Молотов»; «Мерзавцу, сволочи и б… одна кара — смертная казнь. Л. Каганович»[933]. Тухачевский покаянных писем Сталину писать не стал.

Приговор Специального судебного присутствия Верховного суда СССР от 11 июня 1937 года:

«…осуждены по ст. ст. 58–1 “б”, 58–8 и 58–11 УК РСФСР к высшей мере наказания — расстрелу с конфискацией имущества и лишением присвоенных им воинских званий —

1. Тухачевский Михаил Николаевич, 1893 года рождения, бывший Зам. Наркома Обороны СССР, Маршал Советского Союза;

2. Корк Август Иванович, 1888 года рождения, бывший начальник Академии им. Фрунзе, командарм II ранга;

3. Якир Иона Эммануилович, 1896 года рождения, бывший командующий войсками Киевского военного округа, командарм I ранга;

4. Уборевич Иероним Петрович, 1896 года рождения, бывший командующий войсками Белорусского военного округа, командарм I ранга;

5. Путна Витовт Казимирович, 1893 года рождения, бывший военный атташе СССР в Великобритании, комкор;

6. Эйдеман Роберт Петрович, 1895 года рождения, бывший председатель Центрального Совета Осоавиахима СССР, комкор;

7. Примаков Виталий Маркович, 1897 года рождения, бывший заместитель командующего войсками Ленинградского военного округа, комкор;

8. Фельдман Борис Миронович, 1890 года рождения, бывший начальник Управления по начсоставу РККА, комкор»[934].

Суд закончился в 23.35.

Той же ночью осужденных расстреляли.

Справка о приведении в исполнение 12 июня 1937 г. приговора о расстреле М.Н. Тухачевского. Не ранее 12 июня 1937.

[ЦА ФСБ РФ]

Дочь М.Н. Тухачевского Светлана (тюремное фото).

[ЦА ФСБ РФ]

Вдова М.Н. Тухачевского Н.Е. Тухачевская (тюремное фото). 1939.

[ЦА ФСБ РФ]

Сестра М.Н. Тухачевского М.Н. Владимирова-Тухачевская (тюремное фото).

[ЦА ФСБ РФ]

Сестра М.Н. Тухачевского Е.Н. Арватова-Тухачевская (тюремное фото).

[ЦА ФСБ РФ]

Сестра М.Н. Тухачевского О.Н. Гейман-Тухачевская (тюремное фото).

[ЦА ФСБ РФ]

Тема участия гитлеровских спецслужб в «падении» Тухачевского до сих пор является предметом исследовательских догадок. Никаких документов, содержащих информацию о передаче сфальсифицированного компрометирующего досье на Тухачевского из Германии в Кремль, вплоть до сегодняшнего дня не обнаружено. Однако сохранилось достаточно большое количество воспоминаний компетентных свидетелей и участников этой аферы.

Суть мемуаров и аналитических выкладок вкратце такова: через двойного агента, генерала-эмигранта Скоблина, немцы получили сведения о якобы существующей в Советском Союзе антиправительственной военной группировке во главе с Тухачевским. (Собственно, такая информация в эмигрантских кругах бродила почти полтора десятилетия и во многом была инспирирована еще в 1920-е годы ОГПУ. Тогда Тухачевского ввели в знаменитую операцию «Трест», направленную на раскол антисоветского белого движения в эмиграции. Тухачевскому в этой операции отводилась роль руководителя «национально ориентированной» группы, замышляющей государственный переворот.) Шеф политической разведки гитлеровской Германии Вальтер Шелленберг в своей книге «Лабиринт» подробно останавливался на этом сюжете: «От одного белогвардейского эмигранта, генерала Скоблина, Гейдрих получил сведения о том, что Тухачевский, маршал Советского Союза, участвовал вместе с германским генеральным штабом в заговоре, имевшем своей целью свержение сталинского режима. Гейдрих сразу понял огромнейшее значение этого донесения.

При умелом его использовании на руководство Красной Армии можно было обрушить такой удар, от которого она не оправилась бы в течение многих лет… Скоблин мог вести двойную игру, и… его сообщение могло быть сфабриковано русскими и передано Скоблиным по распоряжению Сталина»[935]. Это отлично понимал и шеф имперской службы безопасности Гейдрих, и его подчиненные. Однако это нисколько не мешало реализации плана. И Гейдрих начал действовать: он, пишет Шелленберг, представил Гитлеру донесение Скоблина о Тухачевском. «Сам материал не был полным. В нем не содержалось никакого документального доказательства активного участия руководителей германской армии в заговоре Тухачевского. Гейдрих понимал это и сам и добавил сфабрикованные сведения с целью компрометации германских генералов. Он чувствовал себя вправе это сделать, коль скоро этим самым он мог ослабить растущую мощь Красной Армии, которая ставила под угрозу превосходство рейхсвера»[936].

Зная характер Сталина и ситуацию в Кремле, в Берлине имели основания рассчитывать на успех: «Разоблачение Тухачевского могло бы помочь Сталину укрепить свои силы или толкнуть его на уничтожение значительной части своего генерального штаба. Гитлер в конце концов… вмешался во внутренние дела Советского Союза на стороне Сталина»[937].

Фабрикация материалов была делом техники. Взяв за основу подлинные документы времен контактов рейхсвера и РККА, специалисты имперской службы безопасности подготовили искусные подделки.

«Гитлер тотчас же распорядился о том, чтобы офицеров штаба германской армии держали в неведении относительно шага, замышлявшегося против Тухачевского, так как опасался, что они могут предупредить советского маршала. И вот однажды ночью Гейдрих послал две специальные группы взломать секретные архивы генерального штаба и абвера, службы военной разведки, возглавлявшейся адмиралом Канарисом. В состав групп были включены специалисты-взломщики из уголовной полиции. Был найден и изъят материал, относящийся к сотрудничеству германского генерального штаба с Красной Армией. Важный материал был также найден в делах адмирала Канариса»[938].

Подготовленное досье через посредников было передано сначала в Прагу — президенту Э. Бенешу, а затем в Москву. Чешский посланник в Берлине В. Мастный в феврале 1937 года телеграфировал Бенешу, что Гитлер располагает сведениями «о возможности неожиданного и скорого переворота в России… и установления военной диктатуры в Москве»[939].

Этот сценарий рассматривает как наиболее вероятный и известный немецкий историк И. Пфафф. Он указывает, что «национал-социалистские клеветнические обвинения против Тухачевского распространялись по берлинским источникам еще с осени 1935 г. Но тогда еще не начались московские процессы, а именно процессы (в августе 1936-го и январе 1937 года) дали повод для надежд, что Сталин поверит в интригу против Тухачевского и советского генералитета»[940].

А весной 1936 года Тухачевским заинтересовалось геббельсовское Министерство пропаганды. В Баварском военном архиве мне удалось найти ответ имперского Военного министерства на запрос по делу «советского маршала Тухачевского». Отказ выдать Министерству пропаганды архивное дело военнопленного Первой мировой войны лейтенанта Тухачевского мотивирован так: «В связи со вновь вскрывшимися обстоятельствами штрафная карта лейтенанта Тухачевского выдана быть не может, поскольку персональные нападки на Тухачевского сейчас неуместны»[941]. В это время Тухачевского уже активно «разрабатывали» гитлеровские спецслужбы, потому публичная компрометация его через Геббельса — через средства массовой информации — могла бы испортить им игру. По этой причине Военное министерство по согласованию с Министерством иностранных дел решило прикрыть рупор. Характерно также, что делом Тухачевского 1917-го интересовались вплоть до ноября 1937-го. Его окончательно архивировали только 13 ноября 1937 года.

Для достоверности был подключен еще один канал «утечки» информации — французский. Весной, в марте 1937 года, посол СССР во Франции Потемкин сообщил, со ссылкой на министра обороны Франции Э. Даладье, компрометирующую информацию на Тухачевского.

«Из якобы серьезного французского источника, — писал он, — Даладье недавно узнал о расчетах германских кругов подготовить в СССР государственный переворот при содействии враждебных нынешнему советскому строю элементов из командного состава Красной Армии… Даладье добавил, что те же сведения о замыслах Германии получены военным министерством из русских эмигрантских кругов… Даладье пояснил, что более конкретными сведениями он пока не располагает, но что он считал “долгом дружбы” передать нам свою информацию, которая может быть для нас небесполезна»[942].

Под серьезным французским источником подразумевалась французская разведка, под русскими эмигрантскими кругами — Скоблин. Оба источника имели выход на немецкую разведку[943].

Материал против Тухачевского, указывает Шелленберг, передали Москве в середине мая 1937 года[944]. К этому времени Сталину такие «документы» могли понадобиться разве что про запас: Тухачевский уже был смещен со всех постов (а вскоре арестован), а его «сообщники» уже находились на Лубянке.

В исследованиях, посвященных «предтечам» ареста Тухачевского, основанных, в частности, на опубликованных в «Известиях ЦК КПСС» материалах реабилитации, сказано, что первым показания на Тухачевского дал арестованный бывший начальник ПВО РККА М.Е. Медведев.

Из заключения заместителя главного военного прокурора Д.П. Терехова для Военной коллегии Верховного суда СССР:

«Как установлено дополнительной проверкой, первые показания о существовании “военного заговора” в Красной Армии, руководимого якобы Тухачевским… были получены 8 и 10 мая 1937 года от бывшего Начальника ПВО РККА Медведева М.Е., арестованного к тому времени органами НКВД…

Как были получены эти показания от Медведева, рассказал арестованный в 1939 году бывший заместитель Начальника УНКВД по Московской области А.П. Радзивиловский.

[…] “…Фриновский (зам. Ежова) в одной из бесед поинтересовался, проходят ли у меня по материалам (в УНКВД МО) какие-либо крупные военные работники. Когда я сообщил Фриновскому о ряде военных из Московского военного округа, содержащихся под стражей в УНКВД, он мне сказал о том, что первоочередной задачей, в выполнении которой, видимо, и мне придется принять участие, — это развернуть картину о большом и глубоком заговоре в Красной Армии. Из того, что мне говорил тогда Фриновский, я ясно понял, что речь идет о подготовке большого раздутого военного заговора в стране, раскрытием которого была бы ясна огромная роль и заслуги Ежова и Фриновского перед лицом ЦК…

Поручение, данное мне Ежовым, сводилось к тому, чтобы немедля приступить к допросу арестованного Медведева… и добиться от него показаний с самым широким кругом участников о существовании военного заговора в РККА.

При этом Ежов дал мне прямое указание применить к Медведеву методы физического воздействия, не стесняясь в их выборе…”»[945]

Медведев за несколько лет до ареста демобилизовался и работал «замначальника строительства какой-то больницы… Ежов и Фриновский… предложили “выжать” от него его “заговорщические” связи и снова повторили о том, чтобы с ним не стесняться… Я добился от него показаний о существовании военного заговора, о его активном участии в нем и в ходе последующих допросов, особенно… после избиения его Фриновским в присутствии Ежова, Медведев назвал значительное количество крупных руководящих военных работников»[946].

Заключение Главной военной прокуратуры от 11 января 1957 года:

«Приговор по данному делу был вынесен только на основании показаний, данных осужденными на предварительном следствии и суде и не подтвержденных никакими другими объективными данными.

Проведенной в 1956 году Главной военной прокуратурой дополнительной проверкой установлено, что дело… было сфальсифицировано, а показания, которые давали Тухачевский, Якир, Уборевич и другие на предварительном следствии и суде, были получены от них преступными методами…

Проверкой по материалам Центрального Государственного особого архива МВД СССР каких-либо компрометирующих данных о Тухачевском, Якире и других не обнаружено…

Таким образом, показания Тухачевского и других о проведении якобы ими шпионской деятельности опровергаются материалами дополнительной проверки. При проверке не нашли также подтверждения показания обвиняемых о том, что они занимались вредительской деятельностью в частях Красной Армии»[947].

Маршал Тухачевский и все расстрелянные по делу о «военно-фашистском заговоре в РККА» реабилитированы в 1957-м — 20 лет спустя. Дискуссия о «заговоре», весьма политизированная и, увы, зачастую игнорирующая реальные факты, опровергающие наличие такового, не окончена и поныне.

Резонанс от расстрела осужденных по делу «О военно-фашистском заговоре в РККА» был огромен даже на фоне репрессий пика Большого террора. Как непоправимо огромными оказались и последствия — в количественном и в качественном смысле. «Вы стреляете не в нас, а в Красную Армию», — будто бы произнес Тухачевский после оглашения приговора[948]. Этот апокриф, рожденный в среде военных, трагически реалистичен. 1 июня 1937 года издан совместный приказ НКО и НКВД «Об освобождении от ответственности военнослужащих участников контрреволюционных и вредительских фашистских организаций, раскаявшихся в своих преступлениях, добровольно явившихся и без утайки рассказавших обо всем ими совершенном и своих сообщниках»[949]. Этот приказ, доведенный до сведения личного состава армии и флота, закономерно усилил поток доносов, способствуя деморализации военнослужащих.

Военные при службе в частях и перемещениях из округа в округ, из соединения в соединение всегда получали аттестации. Они подписывались старшими военачальниками. И как только подписавшего такой документ командира арестовывал НКВД, положительная оценка, данная подчиненному, становилась уликой и даже приговором для последнего.

Военный атташе Германии в Москве Э. Кёстринг 21 июня 1937 года докладывал в Берлин:

«Мои впечатления таковы:

а) В шпионаж расстрелянных не верят ни иностранцы, ни широкие массы местного населения.

б) 8 осужденных были лицами, имевшими доверие. Возможно, они пытались контактировать с Германией, не из любви к нам, а потому, что понимали, какая опасность… в случае военного развития может им угрожать с нашей стороны»[950].

Постановление Президиума ЦК КПСС о партийной реабилитации И.Э. Якира, М.Н. Тухачевского и Н.П. Уборевича (посмертно). 25 апреля 1957.

[РГАСПИ]

Кёстринг, отлично знавший ситуацию в Советской России, приходил к логичному выводу: «Подозрительность Сталина и всех против всех была достаточной для их приговора. Кроме того, Сталин… знал, что вокруг таких личностей, как Тухачевский, в стране может выкристаллизоваться круг из множества недовольных. Самое надежное — “ликвидировать”. Мертвые не могут навредить. Итак, голова с плеч!.. Наблюдаемая повсеместно неуверенность, недоверие каждого к каждому воздействуют на дееспособность армии вредоносно. Расстрелянные имели, однако, своих приверженцев. Преследование мнимых шпионов и вредителей, находившихся с ними в связях, становится все более расширяющимся, как и в других структурах. Вновь созданные военсоветы пытаются доказать свою необходимость»[951]. И резюмировал: «Очевидные факты, что грубые руки подозрительного политика разрушительно действуют на лучшее, армию, можно только приветствовать»[952].

Постановление Секретариата ЦК КПСС о партийной реабилитации М.Н. Тухачевского (посмертно). 13 апреля 1957.

[РГАСПИ]

А.А. Жданов в январе 1938 года на торжественно-траурном заседании, посвященном 14-й годовщине со дня смерти В.И. Ленина, подчеркнул: «1937 год войдет в историю выполнения ленинских заветов и предначертаний как год разгрома врагов народа»[953].

Сохранилась стенограмма совещания политработников РККА, проходившего 3–4 августа 1937 года:

«…т. Смирнов (начальник политуправления РККА): Политическое настроение нашей РККА прочное и хорошее.

…Мы уже проделали за последнее время порядочную работу. Всего из армии уволено за последние месяцы около 10 тыс. человек, и около половины из них как исключенные по политическим мотивам. Но… если бы мы успокоились на этом… это было бы не верно…

…Выкорчевывание всей враждебной сволочи — эта задача — стоит перед нами…»[954]

И все же, несмотря на бодряческие реляции, падение авторитета командиров и начальников невозможно было проигнорировать. Во время того же совещания Смирнов отметил, что на общем фоне положительных настроений «есть очень много отрицательных и прямо контрреволюционных высказываний»: «Эти настроения идут, главным образом, по линии разговоров о подрыве авторитета руководителей партии и правительства, о подрыве авторитета огульно командирского состава… Элементы растерянности захватили некоторую часть руководителей, которые потеряли волю и выпустили вожжи из рук. Есть некоторый упадок дисциплины, много происшествий, аварий, самоубийств, поджогов, увечья людей… Число дисциплинарных проступков очень велико. С 1 января 1937 года по 1 мая 1937 года мы имеем здесь астрономическую цифру — 400 тысяч»[955].

Еще несколько «астрономических» цифр, свидетельствующих о катастрофическом изменении психологического климата в вооруженных силах страны. О разрушительном влиянии репрессий можно судить и по тому, что резко снизился уровень воинской дисциплины: увеличилось число суицидов и аварий. По данным Главного управления РККА, количество самоубийств и попыток самоубийства во втором квартале 1937 года по сравнению с первым кварталом выросло в ЛВО на 26,9%, в БВО — на 40%, в КВО — на 50%, в ОКДВА — на 90,9%, на Черноморском флоте — на 200%[956].

Во время выступления члена Военного совета Северо-Кавказского военного округа Прокофьева состоялся примечательный диалог:

«Сталин: А как красноармейцы относятся к тому, что были командные кадры, им доверяли и вдруг их хлопнули, арестовали? Как они к этому относятся?

Прокофьев: Я докладывал, товарищ Сталин, что в первый период у ряда красноармейцев были такие сомнения, причем они высказывали соображения [о том, как получилось], что такие люди, как Гамарник и Якир, которым партия доверяла на протяжении ряда лет большие посты, оказались предателями народа, предателями партии.

Сталин: Ну да, партия тут прозевала.

Прокофьев: Да, партия, мол, прозевала.

Сталин: Имеются ли тут факты потери авторитета партии, авторитета военного руководства? Скажем, так: черт вас разберет, вы сегодня даете такого-то, потом арестовываете его. Бог вас разберет, кому верить?

Голоса с мест: Такие разговоры действительно были. И записки такие подавали»[957].

Проект постановления Совета министров СССР «О мероприятиях по увековечению памяти М.Н. Тухачевского». Март 1963.

[РГАСПИ]

Репрессии шли и по национальному признаку. В конце декабря 1937 года по указанию Ворошилова затребовали из округов списки на всех немцев, латышей, поляков, литовцев, эстонцев, финнов и лиц других «несоветских» национальностей. Кроме того, Ворошилов рекомендовал выявить всех родившихся, проживавших или имеющих родственников в Германии, Польше и других иностранных государствах и наличие связи с ними[958]. Списки были, естественно, получены, и все эти командиры вне зависимости от их заслуг, партийности, участия в Гражданской войне уволены из РККА в запас. А списки уволенных подлежали направлению в НКВД.

Обращает на себя внимание речь Сталина, произнесенная в конце 1937 года на встрече с руководящим составом РККА: «Главное заключается в том, что наряду с раскрытием в армии чудовищного заговора продолжают существовать отдельные группировки, которые могут перерасти в определенных условиях в антипартийные, антисоветские группировки. В данном случае идет речь о такого именно рода группировке, которую мы имеем в лице Егорова, Буденного и Дыбенко. По-моему, Тимошенко здесь схватил суть этой группировки правильно. Это не группировка друзей, а группировка политических единомышленников, недовольных существующим положением в армии, а может быть, и политикой партии. Тут многие товарищи говорили уже о недовольстве Дыбенко, Егорова и Буденного. [Егорова и Дыбенко расстреляют годом позже. — Ю.К.] Само по себе недовольство отдельными моментами, отношение к ним вполне законно. Мы не против того, чтобы товарищи были недовольны теми или иными фактами. Не в этом дело. Важно, чтобы они пришли и вовремя сказали Центральному Комитету, что тем-то и тем-то мы недовольны»[959].

«Иные думают, — продолжал Сталин, — что сила армии в хорошем оснащении техникой, техника-де решает все. Вторые думают, что армия крепка и вся сила ее в командном составе, — это также неправильно. Главная сила армии заключается в том, правильна или неправильна политика правительства в стране, поддерживают ли эту политику рабочие, крестьяне, интеллигенция. Армия ведь состоит из рабочих, крестьян и интеллигенции. Если политикой партии довольна вся страна, довольна будет и армия. Мы против политики нейтралитета в армии. Мы за то, чтобы армия была бы теснейшими узами переплетена с политикой правительства в стране. Правильная политика правительства решает успех армии. При правильной политике техника и командный состав всегда приложатся»[960].

Постановление Президиума ЦК КПСС «О деле Тухачевского, Якира и других». 1 февраля 1956.

[РГАСПИ]

Свирепые заклинания Сталина никоим образом не обманывали заинтересованных наблюдателей извне. «Красная армия представляла загадку для западных разведывательных служб, в том числе и Германии. Ее оснащение, по всем данным, было впечатляющим (действительно, у нее было столько же самолетов и больше танков, чем во всем остальном мире), но насколько способны его применять советские командиры? Ее резервы живой силы казались неисчерпаемыми, но одна солдатская масса не имеет ценности при отсутствии надлежащего руководства, а коммунистические приспособленцы, отобранные по признаку политической надежности, будут так же беспомощны на поле боя, как дворцовые фавориты в окружении царя. Даже прирожденная храбрость и стойкость русского солдата, проявленные в ряде европейских войн, по мнению некоторых специалистов, были подорваны идеологической обработкой»[961].

Эпидемия арестов в армии в 1938 году превзошла по размаху год 1937-й. Из 845 человек, входивших на 1 января 1938 года в высший комначсостав РККА (от комбрига и выше), и 269 человек высшего политсостава (от бригадного комиссара и выше) на протяжении 1938 года были арестованы 2 маршала Советского Союза, 2 командарма 1-го ранга, 1 (единственный в то время) флагман флота 1-го ранга, 1 (единственный в тот период) армейский комиссар 1-го ранга, 2 последних командарма 2-го ранга производства 1935 года, 20 комкоров, 3 флагмана 1-го ранга, 13 корпусных комиссаров, 49 комдивов, 36 дивизионных комиссаров, 97 комбригов[962].

«Противоестественными, совершенно не отвечавшими ни существу строя, ни конкретной обстановке в стране, сложившейся к 1937 году, явились необоснованные, в нарушение социалистической законности, массовые аресты, имевшие место в армии в тот год. Были арестованы видные военные, что, естественно, не могло не сказаться на развитии наших вооруженных сил и на их боеспособности, — писал маршал Г.К. Жуков. — В вооруженных силах было арестовано большинство командующих войсками округов и флотов, членов Военных советов, командиров корпусов, командиров и комиссаров соединений и частей. Шли большие аресты и среди честных работников органов государственной безопасности. В стране создалась жуткая обстановка. Никто никому не доверял, люди стали бояться друг друга, избегали встреч и каких-либо разговоров, а если нужно было — старались говорить в присутствии третьих лиц — свидетелей. Развернулась небывалая клеветническая эпидемия. Клеветали зачастую на кристально честных людей, а иногда на своих близких друзей. И все это делалось из-за страха быть заподозренным в нелояльности. И эта жуткая обстановка продолжала накаляться»[963].

Постановление Президиума ЦК КПСС «Об изучении материалов открытых судебных процессов по делу Бухарина, Рыкова, Зиновьева, Тухачевского и других». 13 апреля 1956.

[РГАСПИ]

В докладе Управления по командно-начальствующему составу РККА «О состоянии кадров и задачах по подготовке кадров», направленном 20 ноября 1937 года Ворошилову, обращается внимание на «огромное количество незаполненных вакантных должностей в решающих звеньях центрального аппарата, окружного аппарата и соединений»[964]. По состоянию на 15 ноября 1937 года в центральном аппарате существовал некомплект в количестве 97 вакансий, в окружном аппарате — 115, всего — 519 ответственных руководящих должностей. Упомянут и некомплект по командным факультетам почти всех военных академий. Отстранено от должности или уволено (с последующим применением репрессий вплоть до расстрела — за «контрреволюционную деятельность, за связь с врагами народа и разложение») до 30% руководящего состава всех военных училищ. Из центрального и окружных аппаратов Наркомата обороны к концу 1937 года уволены более 23% сотрудников Управления Генштаба, более 10% сотрудников Разведупра, более 19% — Управления боевой подготовки, более 22% — Инженерного управления, более 39% — Управления военного издательства, треть сотрудников Управления военно-учебных заведений[965].

Характерная особенность марта 1938 года — аресты руководящего состава военно-учебных заведений. После задержания в Москве бывшего начальника Артиллерийской академии имени Ф.Э. Дзержинского комдива Д.Д. Тризны (умер в ходе следствия в Лефортовской тюрьме) в Ленинграде были арестованы: помощник начальника академии по материально-техническому обеспечению интендант 1-го ранга В.И. Никифоров, начальник Научно-исследовательского отдела академии военинженер 1-го ранга Ф.А. Брегеда, начальник академических курсов усовершенствования командного состава комбриг В.А. Клейн-Бурзи, начальник Академии военной подготовки гражданских вузов Ленинградского военного округа комдив Г.И. Овчинников[966]. Арестам подвергся руководящий и преподавательский состав военных кафедр некоторых институтов.

Определение Военной коллегии Верховного суда СССР об отмене приговора специального судебного присутствия Верховного суда СССР от 11 июня 1937 г. в отношении М.Н. Тухачевского и других. 31 января 1957.

[РГАСПИ]

Отличительной чертой массовых политических репрессий в высших учебных заведениях стала потеря значительного числа военных педагогов, научных сотрудников и конструкторов, работавших на оборону. В 1936–1938 годах погибли многие представители командно-начальствующего состава военных вузов. Сменилось руководство почти всех военных академий РККА[967]. Были репрессированы многие слушатели и выпускники учебных заведений. Например, в Артиллерийской академии среди арестованных в 1937–1938 годах оказались 14 представителей управления вуза (в том числе заместитель начальника академии и 2 помощника), 24 человека из профессорско-преподавательского состава (1 начальник цикла, 7 начальников кафедр, 6 старших руководителей кафедр, 3 руководителя кафедр, 6 старших преподавателей, 1 преподаватель), 15 человек слушателей. В Военно-политической академии имени Н.Г. Толмачева в 1936 году арестованы 14 преподавателей, в 1937–1938 годах — 12 человек из управления вуза (в том числе начальник академии, его заместитель и 4 начальника отделов), 40 человек из профессорско-преподавательского состава (10 начальников кафедр, 2 руководителя цикла, 17 руководителей, старших руководителей и старших преподавателей, 11 преподавателей), 4 слушателя и адъюнкта[968].

Наибольшему разгрому подверглась Военно-медицинская академия имени С.М. Кирова. В 1937 году в этом вузе подлежало выпуску 255 человек, но 34 из них руководство «забраковало». Да и из окончивших учебное заведение 221 военного врача большинство находилось «на крючке» у компетентных органов, усиленно собиравших на них «компрометирующий материал»: ведь 21 человек имел родственников за границей, у 16 родственники были репрессированы, 9 выпускников вуза вообще исключались из коммунистической партии, 6 подвергались различным партийным взысканиям, 2 служили в белых армиях или находились в плену у белых во время Гражданской войны[969]. На начало 1938 года некомплект в Военно-медицинской академии составлял 259 (!) человек[970].

В ленинградских военных академиях, например, произошла большая ротация кадров. Так, в 1937 году совершенно отсутствовал третий курс на командном факультете в Электротехнической академии имени С.М. Буденного, что компетентные органы объясняли его «вредительским комплектованием». При наборе слушателей на командный факультет в 1937 году руководство Артиллерийской академии из 100 принятых «отсеяло» 72 военнослужащих как «политически неблагонадежных»[971].

За 1937–1938 годы были сменены все (кроме Буденного) командующие войсками округов, 100% заместителей командующих округами и начальников штабов округов, 88,4% командиров корпусов и 100% их помощников и заместителей; командиров дивизий и бригад сменилось 98,5%, командиров полков — 79%, начальников штабов полков — 88%, командиров батальонов и дивизионов — 87%; состав облвоенкомов сменился на 100%, райвоенкомов — на 99%[972].

Всего в 1937 и 1938 годах из армии и военно-морского флота уволили около 44 тысяч человек командно-начальствующего состава. В том числе более 35 тысяч из сухопутных войск, около 3 тысяч из военно-морского флота и более 5 тысяч из ВВС. Почти весь высший и старший командный состав и политические работники этого уровня были после ареста расстреляны, многие умерли в заключении[973].

Ворошилов, выступая на заседании Военного совета при НКО СССР 29 ноября 1938 года, не преминул коснуться темы репрессий в РККА, сохраняя при этом оптимистическую тональность. «Когда в прошлом году, — заявил он, — была раскрыта и судом революции уничтожена группа презренных изменников нашей Родины и РККА во главе с Тухачевским, никому из нас и в голову не могло прийти, не приходило, к сожалению, что эта мерзость, эта гниль, это предательство так широко и глубоко засело в рядах нашей армии. Весь 1937-й и 1938 годы мы должны были беспощадно чистить свои ряды, безжалостно отсекая зараженные части организма, до живого, здорового мяса, очищались от мерзостной предательской гнили… Вы знаете, что собою представляла чистка рядов РККА… Чистка была проведена радикальная и всесторонняя… с самых верхов и кончая низами… Поэтому и количество вычищенных оказалось весьма и весьма внушительным. Достаточно сказать, что за все время мы вычистили больше 4 десятков тысяч человек. Эта цифра внушительная. Но именно потому, что мы так безжалостно расправлялись, мы можем теперь с уверенностью сказать, что наши ряды крепки и что РККА сейчас имеет свой до конца преданный и честный командный и политический состав»[974].

Катастрофичность происходящего была очевидна даже многим членам сталинского Военного совета. Смелость признать это хотя бы в дискуссии впоследствии стоила им жизни.

«Дыбенко (Лен[инградский]ВО): Частью дивизий командуют сейчас бывшие майоры, на танковых бригадах сидят бывшие капитаны.

Куйбышев (Зак[авказский]ВО): У нас округ обескровлен очень сильно.

Ворошилов: Не больше, чем у других.

Куйбышев: А вот я Вам приведу факты. На сегодня у нас тремя дивизиями командуют капитаны. Но дело не в звании, а дело в том, товарищ народный комиссар, что, скажем, Армянской дивизией командует капитан, который до этого не командовал не только полком, но и батальоном, он командовал только батареей.

Ворошилов: Зачем же вы его поставили?

Куйбышев: Почему мы его назначили? Я заверяю, товарищ народный комиссар, что лучшего мы не нашли. У нас командует Азербайджанской дивизией майор. Он до этого не командовал ни полком, ни батальоном и в течение шести лет являлся преподавателем училища…

Буденный: За год можно подучить»[975].

Дыбенко расстреляли несколько месяцев спустя.

«Политические репрессии накануне Великой Отечественной войны следует рассматривать как один из наиболее важных поворотных этапов в развитии нашего государства. Особое значение приобретает исследование последствий политических репрессий в вооруженных силах, их влияние на состояние обороноспособности»[976].

Уже в 1940 году удельный вес командно-начальствующего состава с высшим военным образованием по сравнению с 1936 годом снизился более чем вдвое. В итоге командный состав кадров с высшим образованием в 1940 году составлял лишь 2,9%, а запаса — всего 0,2% от общего числа[977]. Эти катастрофические цифры не нуждаются в комментариях…

Об интеллектуальном потенциале РККА и ее профессиональном образовательном уровне в предвоенное время можно судить и по таким данным: на сборах командиров полков, проведенных летом 1940 года, из 225 командиров полков ни один не имел академического образования, только 25 окончили военные училища и 200 — курсы младших лейтенантов! В 1940-м, предвоенном, году более 70% командиров полков, 60% военных комиссаров и начальников политотделов соединений работали в этих должностях около года. Значит, все их предшественники (а порой не по одному на этих постах) были репрессированы[978].

В Красной Армии перед войной

было: — из них репрессировано:

— пять маршалов Советского Союза — трое (Тухачевский, Егоров, Блюхер);

— два комиссара армии 1-го ранга — оба;

— два флагмана флота 1-го ранга — оба;

— два флагмана флота 2-го ранга — оба;

— шесть флагманов 1-го ранга — все шестеро;

— пятнадцать флагманов 2-го ранга — девять;

— четыре командарма 1-го ранга — два;

(что соответствует современному званию генерала армии)

— двенадцать командармов 2-го ранга — двенадцать;

— пятнадцать комиссаров 2-го ранга — пятнадцать;

— 67 командиров корпусов — 60;

— 28 корпусных комиссаров — 25;

— 199 командиров дивизий — 136;

— 97 дивизионных комиссаров — 79;

— 397 командиров бригад — 221;

— 36 бригадных комиссаров — 34[979].

А на Лубянке лежали подшитые к делу аналитические материалы о предстоящей войне с гитлеровской Германией. Тухачевский, отлично понимавший, ЧЕМ закончится суд, как бы подводил итог своей жизни и карьере, он нашел в себе силы делиться опытом. По сути, он оставил профессиональное завещание: нарисовал четкую картину захватнических планов Гитлера и их мотивировок, практически безошибочно определил основные направления наступления вермахта в 1941-м и основные стратегические цели фашистов на каждом из них. Тухачевский называл векторы движений войск противника, перечислял виды его вооружений и техники, предлагал действенные «рецепты» контрударов, сопоставлял воззрения на оперативную обстановку и результаты военных игр других военачальников, подробно анализируя советский оперативный план… В документе — детально рассматриваются возможные действия советских Белорусского, Украинского и других фронтов с учетом оперативно-стратегической обстановки и конкретными рекомендациями по выполнению реальных оборонительных задач. Тухачевскому было ясно, что «наш оперативный план не учитывает… главных интересов гитлеровской Германии» и «построен все так же, как если бы война ожидалась с… Польшей»[980].

«Вспоминая в первые дни Великой Отечественной войны М.Н. Тухачевского, мы всегда отдавали должное его умственной прозорливости и ограниченности тех, кто не видел дальше своего носа, вследствие чего наше руководство не сумело своевременно создать мощные бронетанковые войска, и создавали их уже в процессе войны. Еще в 30-х годах М.Н. Тухачевский предупреждал, что наш враг номер один — Германия, что она усиленно готовится к большой войне, и, безусловно, в первую очередь против Советского Союза»[981].

С.М. Тухачевская и В.И. Уборевич с мужьями. 1958.

[Семейная коллекция Н.А. Тухачевского]

В.И. Уборевич, С.М. Тухачевская, П.И. Якир. 1971.

[Семейная коллекция Н.А. Тухачевского]

Дочь и сестра М.Н. Тухачевского С.М. Тухачевская и Е.Н. Тухачевская. 1960-е.

[Семейная коллекция Н.А. Тухачевского]

Он писал о том, каковы оперативные планы Гитлера, имеющие целью господство германского фашизма:

«Основной для Германии вопрос — это вопрос о получении колоний. Гитлер прямо заявил, что колонии, источники сырья, Германия будет искать за счет России и государств Малой Антанты…

…Необходимо поэтому проанализировать возможные театры войны гитлеровской Германии против СССР с экономической точки зрения, т. е. с точки зрения удовлетворения колониальных аппетитов Германии.

Немцы безусловно без труда могут захватить Эстонию, Латвию и Литву и из занятого плацдарма начать свои наступательные действия против Ленинграда, а также Ленинградской и Калининской (западной ее части) областей. Финляндия, вероятно, пропустит через свою территорию германские войска… СССР не позволил бы Германии безнаказанно занять прибалтийский театр для подготовки в нем базы для дальнейшего наступления в пределах СССР. Однако, с военной точки зрения, такая задача может быть поставлена, и вопрос заключается в том — является ли захват Ленинграда, Ленинградской и Калининской областей действительным решением политической и экономической задачи по подысканию сырьевой базы… Что дал бы Германии подобный территориальный захват — это владение всем юго-восточным побережьем Балтийского моря и устранение соперничества с СССР в военно-морском флоте. Таким образом, с военной точки зрения результат был бы большой…

Второе возможное направление германской интервенции… это белорусское. Белорусский театр военных действий только в том случае получает для Германии решающее значение, если Гитлер поставит перед собой задачу полного разгрома СССР с походом на Москву… Очень часто имеют место предположения, что Германия не захочет значительно удаляться своими армиями от своей территории. Это зависит исключительно от политических задач, которые будут поставлены перед армией. Если этой задачей будет захват советской территории, то германская армия не может не стремиться на эту территорию»[982]. Это написано в июне 1937-го. До начала войны оставалось четыре года.

«Основной удар политических репрессий был направлен против комсостава высшего звена, тех, чьи знания и опыт были жизненно необходимы вооруженным силам в предвоенный период. В результате репрессий за четыре предвоенных года было уничтожено 802 представителя “красного генералитета”, что в 2,7 раза превышает боевые потери советских генералов в годы Великой Отечественной войны (296 человек)[983].

На фоне происходящего в довоенный период количественного увеличения управлений, штабов, соединений и частей РККА сформировался качественно иной новый слой командного состава. Именно качественные изменения в вооруженных силах, прежде всего в командно-начальствующем составе, которые произошли в ходе политических репрессий, оказались наиболее трудно преодолимыми, поскольку повлияли на самосознание комсостава. Были не только окончательно попраны славные традиции русской армии и русского офицерского корпуса, но и снижен социальный статус командира. В частях и подразделениях была в значительной мере утеряна вера в командный состав, что подорвало организованность и воинскую дисциплину»[984].

Маршал Василевский, дважды Герой Советского Союза, находившийся перед войной на посту заместителя начальника Генерального штаба СССР, в интервью Константину Симонову высказался так: «Что сказать о последствиях для армии тридцать седьмого — тридцать восьмого года? Вы говорите, что без тридцать седьмого года не было бы поражений сорок первого, а я скажу больше. Без тридцать седьмого года, возможно, не было бы вообще войны в сорок первом году. В том, что Гитлер решился начать войну в сорок первом году, большую роль сыграла оценка той степени разгрома военных кадров, который у нас произошел»[985]. К этому трагическому признанию, справедливость которого, увы, подтверждена на практике, нечего добавить.

Личный архив Н.А. Тухачевского. Поколенная роспись рода Тухачевских (по материалам: Архива древних актов, Военно-исторического архива и др.) / сост. Д. Белоруков. М., 1984. С. 1.

Никулин Л. Тухачевский: Биографический очерк. М.: Воениздат, 1964. С. 12.

РГВИА. Ф. 291. Оп. 1. Д. 43. Л. 5.

Там же. Л. 6.

Тодорский А.И. Маршал Тухачевский. М.: Политиздат, 1966. С. 9.

Никулин Л. Тухачевский. С. 14.

Тодорский А.И. Маршал Тухачевский. С. 10.

Никулин Л. Тухачевский. С. 16.

НА ПГКМ. Д. 358. Л. 120–121.

Никулин Л. Тухачевский. С. 20.

Там же.

РГВИА. Ф. 291. Оп. 1. Д. 49. Л. 9.

Там же. Д. 44. Л. 6.

Тодорский А.И. Маршал Тухачевский. С. 11.

Соколов Б.В. Тухачевский: Жизнь и смерть красного маршала. М.: Вече, 2003. С. 17.

Никулин Л. Тухачевский. С. 23.

Кулябко Н.Н. Я рекомендовал его в партию // Маршал Тухачевский: Воспоминания друзей и соратников. М.: Воениздат, 1965. С. 26–27.

Никулин Л. Тухачевский. С. 24.

Тодорский А.И. Маршал Тухачевский. С. 11.

РГВИА. Ф. 291. Оп. 1. Д. 43. Л. 4.

Там же.

Там же. Л. 5.

Посторонкин В.Н. Неизвестное о Тухачевском // Военно-исторический журнал. 1990. № 12. С. 88.

Тодорский А.И. Маршал Тухачевский. С. 12.

Дайнес В.О. Михаил Николаевич Тухачевский // Вопросы истории. 1989. № 10. С. 40.

Минаков С. Сталин и его маршал. М.: Яуза: Эксмо, 2004. С. 136.

Там же. С. 193.

Спиридович А.И. При царском режиме // Архив русской революции. М., 1993. Т. 15–16. С. 970.

НАПГКМ. Д. 358. Л. 115.

Посторонкин В.Н. Неизвестное о Тухачевском. С. 88–89.

Там же.

Там же. С. 89.

РГВИА. Ф. 291. Оп. 1. Д. 49. Л. 2–2 об.

Минаков С. Сталин и его маршал. С. 52.

Высочайше утвержденные правила по принятию прошений и просьб, приуроченных к празднованию столетия войны 1812 года, опубликованные в № 48 «Правительственного вестника» от 20 февраля 1912 г.

РГВИА. Ф. 291. Оп. 1. Д. 49. Л. 3.

Минаков С. Сталин и его маршал. С. 139–140.

Трубецкой В.С., кн. Записки кирасира // Трубецкие, кн. Россия воспрянет. М., 1996. С. 370–371.

Ремарк Э.-М. «На Западном фронте без перемен». Л.: Лениздат, 1959. С. 45.

Первая мировая война: Дискуссионные проблемы истории / отв. ред. Ю.А. Писарев, В.Л. Мальков. М.: Наука, 1994. С. 155.

Там же.

Там же. С. 156.

Головин Н.Н. Военные усилия России в Мировой войне // Военноисторический журнал. 1993. № 2. С. 65.

Там же. С. 64.

Головин Н.Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 годах. Ревель, 1937. Т. 1. Кн. 1. С. 85.

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Репринт, воспроизв. М.: Наука, 1991. Т. 1. Вып. 1. С. 25–26.

Волков С.В. Трагедия русского офицерства. М.: Центрполиграф, 2002. С. 3.

Головин Н.Н. Военные усилия России в Мировой войне. С. 60.

Там же. С. 61.

Имя генерала А.А. Брусилова вошло в учебники истории прежде всего в связи с наступлением армий Юго-Западного фронта летом 1916 года — так называемым Брусиловским прорывом. «В ходе наступательной операции русские армии (573 тыс. человек, 1770 орудий) прорвали позиционную оборону австро-венгров (448 тыс. человек, 1301 орудие) и продвинулись на 60–150 км, нанеся противнику огромный урон (1,5 млн человек). Потери наступавших составили 0,5 млн человек. Однако развить не поддержанное другими фронтами наступление не удалось» (Российские офицеры // Военно-исторический журнал. 1994. № 1. С. 49).

Головин Н.Н. Военные усилия России в Мировой войне. С. 61.

ЦА ФСБ РФ. Архивное следственное дело (в дальнейшем — АСД) № Р–9000 на Тухачевского М.Н. и др. Т. «Судебное производство». Конверт. «Записка о жизни от 27.09.1921».

Никулин Л. Тухачевский: Биографический очерк. М.: Воениздат, 1964. С. 30.

Минаков С. Сталин и его маршал. М.: Яуза: Эксмо, 2004. С. 161.

Зайцов А.А. Семеновцы в 1914 году. Гельсингфорс, 1936. С. 32–33.

Минаков С. Сталин и его маршал. С. 32.

Толстой С.Н. Осужденный жить: Автобиографическая повесть. М., 1998. С. 177.

Касаткин-Ростовский Ф. Воспоминания о Тухачевском // Семеновский бюллетень. 1935. № 15. С. 12.

РГВИА. Ф. 291. Оп. 1. Д. 43. Т. 1. Л. 268.

Там же. Л. 385.

Там же. Л. 384 об.

Там же. Ф. 2584. Оп. 1. Д. 2971. Л. 183.

Личный архив Ю.В. Хитрово. Арватова-Тухачевская Е. Воспоминания о М.Н. Тухачевском: Машинопись. С. 5.

Типольт А.А. Такое не забывается // Маршал Тухачевский: Воспоминания друзей и соратников. М.: Воениздат, 1965. С. 19.

Толстой С.Н. Осужденный жить. С. 177–178.

В Ломже был похоронен убитый при штурме Варшавы прадед Михаила Тухачевского, полковник-семеновец, герой 1812 года.

Ремарк Э.-М. «На Западном фронте без перемен». С. 46–47.

Витнихово расположено примерно в 8 км к северу от Ломжи.

В свой полк из плена через шесть границ: Новые документы о М.Н. Тухачевском / сост. В.М. Шабанов // Военно-исторический журнал. 1996. № 5. С. 90.

Бенуа Г. Воспоминания // Простор. 1967. № 9 (цит. по: Минаков С. Сталин и его маршал. С. 164).

Макаров Ю. Моя служба в Старой Гвардии, 1905–1917 г.: Мирное время и война. Буэнос-Айрес, 1951. С. 283.

Минаков С. Сталин и его маршал. С. 164.

Посторонкин В.Н. Неизвестное о Тухачевском // Военно-исторический журнал. 1990. № 12. С. 90.

Личный архив Ю.В. Хитрово. Арватова-Тухачевская Е. Воспоминания о М.Н. Тухачевском. С. 5–6.

Bayerisches Hauptstaatsarchiv Munchen. Abt. Kriegsarchiv. Gerichtsbestand stellv. II. Inf. Brig. № 119/1 von 1917 «Strafbuchauszug». S. 3.

В свой полк из плена через шесть границ. С. 91.

РГВИА. Ф. 291. Оп. 1. Д. 50. Л. 18.

В свой полк из плена через шесть границ. С. 91.

Treffer G. Der Hauptmann Charles de Gaulle in Ingolstadter Kriegsgefangenschaft // Sammelblatt des Historischen Vereins Ingolstadt. 1982. Jg. 91. S. 220.

Ibid. S. 223.

Treffer G. Zur Ingolstadter Zeit des Sowjetmarschalls M.N. Tuchatschewski // Sammelblatt des Historischen Vereins Ingolstadt. 1980. Jg. 89. S. 243.

Ibid.

Fervacque P. Le chef de ГАгтёе Rouge — Mikail Toukatchevski. Paris, 1928. P. 13.

Treffer G. Zur Ingolstadter Zeit des Sowjetmarschalls M.N. Tuchatschewski. S. 244.

Ibid. S. 245.

Кантор Ю.З. Михаил Тухачевский, маршал Советского Союза: «Я хочу сделать вывод из этой гнусной работы» // Известия. 2004. 21 февр. С. 10.

Ingolstadt IM Ersten Weltkrieg: Das Kriegsgefangenenlager. Ingolstadt, 1999. S. 36.

Ibid. S. 39.

Ibid.

Ibid. S. 45.

Ibid. S. 50.

Ibid. S. 48.

Никулин Л. Тухачевский. С. 34.

Ingolstadt IM Ersten Weltkrieg. S. 54.

Treffer G. Zur Ingolstadter Zeit des Sowjetmarschalls M. N. Tuchatschewski. S. 244.

Bayerisches Hauptstaatsarchiv Munchen. Abt. Kriegsarchiv. Gerichtsbestand stellv. II. Inf. Brig. № 289 von 1917 — № 2, T. 1 von 1918. S. 15.

Никулин Л. Тухачевский. С. 35.

Fervacque P. Le chef de L’Armée Rouge — Mikail Toukatchevski. P. 79.

Treffer G. Der Hauptmann Charles de Gaulle in Ingolstadter Kriegsgefangenschaft. S. 220.

Ingolstadt IM Ersten Weltkrieg. S. 78.

Возрождение (Париж). 1936. 13 февр. С. 5.

В свой полк из плена через шесть границ. С. 91.

ЦА ФСБ РФ. АСД № Р–9000 на Тухачевского М.Н. и др. Т. «Судебное производство». Конверт. «Записка о жизни от 27.09.1921».

Крупская Н.К. Воспоминания о Ленине. М., 1957. С. 276.

Fervacque Р. Le chef de ГАгтёе Rouge — Mikail Toukatchevski. P. 73–74.

Ibid. P. 20.

Treffer G. Der Hauptmann Charles de Gaulle in Ingolstadter Kriegsgefangenschaft. S. 221.

Ingolstadt IM Ersten Weltkrieg. S. 70.

Treffer G. Der Hauptmann Charles de Gaulle in Ingolstadter Kriegsgefangenschaft. S. 220.

Ingolstadt IM Ersten Weltkrieg. S. 72.

Bayerisches Hauptstaatsarchiv Munchen. Abt. Kriegsarchiv. Gerichtsbestand stellv. II. Inf. Brig. № 119/1 von 1917 «Tatbericht». S. 1.

Bayerisches Hauptstaatsarchiv Munchen. Abt. Kriegsarchiv. Gerichtsbestand stellv. II. Inf. Brig. № 119/1 von 1917 «Beleidigung». S. 4.

Ibid. S. 5–6.

Ibid. S. 8.

Ibid. S. 13.

Ibid. S. 5.

Bayerisches Hauptstaatsarchiv Munchen. Abt. Kriegsarchiv. Gerichtsbestand stellv. II. Inf. Brig. № 289 von 1917 — № 2, T. 1 von 1918. S. 21 (ruck.) — 22.

Bayerisches Hauptstaatsarchiv Munchen. Abt. Kriegsarchiv. Gerichtsbestand stellv. II. Inf. Brig. № 119/1 von 1917. S. 23.

Treffer G. Zur Ingolstadter Zeit des Sowjetmarschalls M.N. Tuchatschewski. S. 245.

В свой полк из плена через шесть границ. С. 91.

Bayerisches Hauptstaatsarchiv Munchen. Abt. Kriegsarchiv. Gerichtsbestand stellv. II. Inf. Brig. № 119/1 von 1917 «Flucht». S. 31 (ruck.)

Ibid. S. 33.

Bayerisches Hauptstaatsarchiv Munchen. Abt. Kriegsarchiv. Gerichtsbestand stellv. II. Inf. Brig. № 289 von 1917 — № 2, T. 1 von 1918 «Tatbericht». S. 1.

Bayerisches Hauptstaatsarchiv Munchen. Abt. Kriegsarchiv. Gerichtsbestand stellv. II. Inf. Brig. № 289 von 1917 — № 2, T. 1 von 1918 «Erklarung». S. 5.

В свой полк из плена через шесть границ. С. 91–92.

Bayerisches Hauptstaatsarchiv Munchen. Abt. Kriegsarchiv. Gerichtsbestand stellv. II. Inf. Brig. № 289 von 1917 — № 2, T. 1 von 1918. S. 9–11.

Bayerisches Hauptstaatsarchiv Munchen. Abt. Kriegsarchiv. Gerichtsbestand stellv. II. Inf. Brig. № 289 von 1917 — № 2, T. 1 von 1918 «Flucht». S. 6–6 (ruck.).

Bayerisches Hauptstaatsarchiv Munchen. Abt. Kriegsarchiv. Gerichtsbestand stellv. II. Inf. Brig. № 119/1 von 1917 «Beleidigung». S. 31.

Bayerisches Hauptstaatsarchiv Munchen. Abt. Kriegsarchiv. Gerichtsbestand stellv. II. Inf. Brig. № 289 von 1917 — № 2, T. 1 von 1918. S. 29.

Ibid. S. 13–15.

Ibid. S. 45–46.

Ibid. S. 47–48.

Ibid. S. 49.

Личный архив Ю.В. Хитрово. Арватова-Тухачевская Е. Воспоминания о М.Н. Тухачевском: Машинопись. С. 6–8.

Поляков С.А. Офицеры лейб-гвардии Семеновского полка в российских социально-политических условиях 1917 — сентября 1918 гг.: Дис… канд. ист. наук. Орел, 2015. С. 32–33. URL: http://istsovet-brgu. ru/wp-content/info/2015/2015–Polyakov-Dissert.pdf (дата обращения: 11.07.2020).

Там же. С. 33.

Там же. С. 146–147.

Толстой С.Н. Осужденный жить: Автобиографическая повесть. М., 1998. С. 77.

Поляков С.А. Офицеры лейб-гвардии Семеновского полка в российских социально-политических условиях 1917 — сентября 1918 гг. С. 147–148.

Там же. С. 159.

Минаков С. Заговор «красных маршалов»: Тухачевский против Сталина. М.: Алгоритм, 2016. С. 65.

Там же.

ЦА ФСБ РФ. АСД № Р–9000 на Тухачевского М.Н. и др. Т. «Судебное производство». Конверт. «Записка о жизни от 27.09.1921».

Кантор Ю.З. Война и мир Михаила Тухачевского. СПб., 2008. С. 74.

Минаков С. Заговор «красных маршалов». С. 67.

Там же.

В Семеновском резервном полку кроме самого М.Н. Тухачевского служили его братья Н.Н. Тухачевский и А.Н. Тухачевский, числившиеся в полковых списках соответственно как Тухачевский 2-й и Тухачевский 3-й.

В свой полк из плена через шесть границ: Новые документы о М.Н. Тухачевском / сост. В.М. Шабанов // Военно-исторический журнал. 1996. № 5. С. 92.

Минаков С. Заговор «красных маршалов». С. 96.

Там же. С. 97.

Там же.

Поляков С.А. Офицеры лейб-гвардии Семеновского полка в российских социально-политических условиях 1917 — сентября 1918 гг. С. 150.

Там же. С. 150–151.

Там же. С. 154–155.

Личный архив Ю.В. Хитрово. Арватова-Тухачевская Е. Воспоминания о М.Н. Тухачевском: Машинопись. С. 7–8.

Керенский А.Ф. Издалека: Сб. статей (1920–1921). Париж, 1922. С. 241.

Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М.: Наука, 1990. С. 52.

Опишня И. Тухачевский и Скоблин: Из истории одного предательства // Возрождение. Париж, 1955. Тетрадь № 39. С. 110.

Поляков С.А. Офицеры лейб-гвардии Семеновского полка в российских социально-политических условиях 1917 — сентября 1918 гг. С. 173–174.

Там же. С. 174.

Там же. С. 173–174.

Там же. С. 172–173.

Цуриков Н.А. Генерал Тухачевский // Россия. 1927. № 14.

Типольт А.А. Такое не забывается // Маршал Тухачевский: Воспоминания друзей и соратников. М.: Воениздат, 1965. С. 20.

Лебедев В. Борьба русской демократии против большевиков // 1918 год на Востоке России. М., 2003. С. 31.

Поляков С.А. Офицеры лейб-гвардии Семеновского полка в российских социально-политических условиях 1917 — сентября 1918 гг. С. 168.

Струве П.Б. Исторический смысл русской революции и национальные задачи // Из глубины: Сб. статей о русской революции. М., 1990. С. 237–239.

Тинченко Я. Голгофа русского офицерства в СССР, 1930–1931 годы. М., 2000. С. 390.

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Репринт, воспроизв. М.: Наука, 1991. Т. 1. Вып. 2. С. 141.

Волков С.В. Трагедия русского офицерства. М.: Центрполиграф, 2002. С. 37–38.

Красная летопись. 1926. № 6. С. 12.

Мухлисов Р.Н. Командиры Красной армии: Командный состав Р.-К.К.А. в межвоенный период. URL: http://samlib.ru/rn/muhlisow_ rasul_nurlanowich/komandiryrkka.shtml (дата обращения: 11.07.2020).

Архипов И.Л. Российская политическая элита в феврале 1917: Психология надежды и отчаяния. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2000. С. 330.

Дневники императрицы Марии Федоровны (1914–1920, 1923 гг.). М.: Вагриус, 2005. С. 13.

Волков С.В. Трагедия русского офицерства. С. 509.

Первая мировая война: Дискуссионные проблемы истории / отв. ред. Ю.А. Писарев, В.Л. Мальков. М.: Наука, 1994. С. 159.

Волков С.В. Трагедия русского офицерства. С. 11.

Там же. С. 12–13.

Там же. С. 13.

Там же. С. 47.

Бонч-Бруевич М.Д. Вся власть Советам! М., 1957. С. 227–228.

Минаков С. Сталин и его маршал. М.: Яуза: Эксмо, 2004. С. 185.

Тинченко Я. Голгофа русского офицерства в СССР. С. 343–344.

Минаков С. Заговор «красных маршалов». С. 67.

Там же.

Там же.

Там же. С. 67–68.

Тухачевский М.Н. URL: http://100.histrf.ru/commanders/tukha-chevskiy-mikhail-nikolaevich/ (дата обращения: 11.07.2020).

Минаков С. Заговор «красных маршалов». С. 81.

Там же.

Там же. С. 82.

Сабанеев Л.Л. Воспоминания о России. М., 2004. С. 191.

Поляков С.А. Офицеры лейб-гвардии Семеновского полка в российских социально-политических условиях 1917 — сентября 1918 гг. С. 132.

Там же. С. 133.

Там же. С. 136.

Макаров Ю. Моя служба в Старой Гвардии, 1905–1917 г.: Мирное время и война. Буэнос-Айрес, 1951. С. 74.

Поляков С.А. Офицеры лейб-гвардии Семеновского полка в российских социально-политических условиях 1917 — сентября 1918 гг. С. 131.

Там же. С. 179–181.

Тинченко Я. Голгофа русского офицерства в СССР. С. 348–349.

Там же. С. 348–393.

Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. С. 99.

Личный архив Ю.В. Хитрово. Арватова-Тухачевская Е. Воспоминания о М.Н. Тухачевском: Машинопись. С. 6–7.

ЦА ФСБ РФ. АСД № Р–9000 на Тухачевского М.Н. и др. Т. «Судебное производство». Конверт. «Записка о жизни от 27.09.1921».

Рабочая и Крестьянская Красная Армия и Флот. 1918. 27 марта.

Декреты Советской власти. М.: Госполитиздат, 1957. Т. 1. С. 356–357.

Волков С.В. Трагедия русского офицерства. С. 325.

Спирин Л.М. В.И. Ленин и создание командных кадров // Военноисторический журнал. 1965. № 4. С. 11–12.

Волков С.В. Трагедия русского офицерства. С. 312.

Кавтарадзе А.Г. Военспецы на службе Республики Советов, 1917–1920 гг. М.: Наука, 1988. С. 178.

Мухлисов Р.Н. Командиры Красной армии.

Дьяков Ю.Л., Бушуева Т.С. Фашистский меч ковался в СССР: Красная армия и Рейхсвер. Тайное сотрудничество, 1922–1933. М., 1993. С. 58.

Смирнов А. Большие маневры // Родина. 2000. № 4. С. 89.

Мухлисов Р.Н. Командиры Красной армии.

Кавтарадзе А.Г. Военспецы на службе Республики Советов. С. 26.

Старцев В.И. Первые месяцы большевистской власти: От войны политической к войне гражданской // Драма российской истории: Большевики и революция. М.: Новый хронограф, 2002. С. 259.

История гражданской войны в СССР. М., 1957. Т. 3. С. 226.

Ленин В.И. ПСС. Т. 38. С. 142.

Волков С.В. Трагедия русского офицерства. С. 314.

Троцкий Л.Д. Сочинения. М.; Л., 1926. Т. XVII. Ч. 1. С. 316.

Аралов С.И. Ленин вел нас к победе. М.: Госполитиздат, 1962. С. 97.

Дайнес В.О. Михаил Николаевич Тухачевский // Вопросы истории. 1989. № 10. С. 41.

Военно-исторический журнал. 1973. № 2. С. 80–83.

Дайнес В.О. Михаил Николаевич Тухачевский. С. 42.

Личный архив Ю.В. Хитрово. Арватова-Тухачевская Е. Воспоминания о М.Н. Тухачевском: Машинопись. С. 7–8.

Тодорский А.И. Маршал Тухачевский. М.: Политиздат, 1966. С. 29–30.

ЦА ФСБ РФ. АСД № Р–9000 на Тухачевского М.Н. и др. Т. «Судебное производство». Конверт. «Записка о жизни от 27.09.1921».

Черемных В.М. На защите завоеваний революции: Военно-организационная деятельность ВЦИК в первые годы революции. М., 1988. С. 219–234.

Там же. С. 233.

Там же. С. 235.

ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 79. Д. 20. Л. 257.

Там же. Д. 33. Л. 181.

Дайнес В.О. Михаил Николаевич Тухачевский. С. 42.

Тухачевский М.Н. Избранные произведения. М.: Воениздат, 1964. Т. 1. С. 95–96.

Там же. С. 97–98.

Минаков С. Сталин и его маршал. С. 191–192.

Личный архив Ю.В. Хитрово. Арватова-Тухачевская Е. Воспоминания о М.Н. Тухачевском: Машинопись. С. 7–8.

Соколов Б.В. Тухачевский: Жизнь и смерть красного маршала. М.: Вече, 2003. С. 50.

Гнутов М., Федоров Г. Боевой восемнадцатый год. Ульяновск, 1963. С. 16.

Краснознаменный Приволжский: Исторический очерк. 2-е изд. Куйбышев, 1980. С. 51.

Евланов В.А., Петров С.Д. Почетным оружием награжденные. М.: Просвещение, 1988. С. 64.

Симбирская губерния в 1918–1920 годах: Сб. воспоминаний. Ульяновск: Ульяновское кн. изд-во, 1958. С. 69–76.

Симбирская губерния в годы Гражданской войны (май 1918 г. — март 1919 г.): Сб. документов. Ульяновск: Ульяновское кн. изд-во, 1958. Т. 1. С. 393.

Там же.

Соколов Б.В. Тухачевский. С. 53.

Тухачевский М.Н. Первая армия в 1918 году: Воспоминания. Оригинал статьи для журнала «Революция и война» № 4–5, 1921: СОГАСПИ. Ф. 3500. Оп. 1. Д. 256. Л. 2–3.

Шайдуллин А.И. Деятельность командарма Тухачевского на территории Симбирской губернии в 1918 году // Международный школьный научный вестник. 2019. № 4. С. 461.

Куйбышев В. Первая революционная армия // Правда. 1935. 27 янв.

Алексеев В.Н. Восстание главкома Муравьева. Сталинград, 1936. С. 16–17.

НА ГМПИР. Ф. 6. Л. 204.

Соколов Б.В. Тухачевский. С. 51.

Савинков В. Записки // Родина. 1999. № 7. С. 63.

Минаков С. Сталин и его маршал. М.: Яуза: Эксмо, 2004. С. 120.

Краснознаменный Приволжский. С. 52.

Тухачевский М.Н. О военной работе Симбирского комитета партии: НА ПГКМ. Д. 358. Л. 16.

Волков С.В. Трагедия русского офицерства. С. 326.

Гражданская война 1918–1921 гг. М., 1928. Т. 2. С. 93.

Ленин В.И. ПСС. Т. 40. С. 199, 218; Т 39. С. 406.

Медведев Е.И. Гражданская война в Среднем Поволжье (1918–1919 гг.). Саратов: Изд-во Саратовского ун-та, 1974. С. 143.

Ленин В.И. ПСС. Т. 39. С. 314.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 41. Л. 6.

Кантор Ю.З. Выбросим, как выжатый лимон // Дилетант. 2018. № 26. С. 59.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 41. Л. 8.

Известия Тамбовского губернского совета. 1918. 18 сент.

Северная коммуна. 1918. 4 июля.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 41. Л. 10.

Симбирская губерния в 1918–1920 годах. С. 43.

СОГАСПИ. Ф. 3500. Оп. 1. Д. 256. Л. 1.

НА ПГКМ. Д. 358. Л. 23.

Правда. 1918. 24 июля.

Адмираль: Энциклопедия фильма / под ред. Ю.З. Кантор. СПб.: Амфора, 2008. С. 35.

ГА РФ. Ф. 749. Оп. 1. Д. 39. Л. 6.

Литвин А. Красный и белый террор в России, 1918–1922 гг. М.: Яуза: Эксмо, 2004. С. 147.

Вольский В.К. Судьба Учредительного собрания // Исторический архив. 1993. № 3. С. 146.

Голос рабочего (Самара). 1918. 10 июля.

Майский И.М. Демократическая контрреволюция. М.; Пг., 1923. С. 176.

Из истории Гражданской войны в Омске: Военная карьера колчаковского генерала Владимира Каппеля. URL: http://kvnews.ru/news-feed/120246 (дата обращения: 20.08.2020).

Адмираль: Энциклопедия фильма. С. 44.

Котов Р. Генерал Каппель — герой Отечества // Перекличка. URL: https://pereklichka.livejournal.com/484127.html (дата обращения: 20.08.2020).

СОГАСПИ. Ф. 3500. Оп. 1. Д. 256. Л. 8.

ГА РФ. Ф. Р–1235. Оп. 93. Д. 501. Л. 31–32.

Самарская губерния в годы Гражданской войны (1918–1920). Куйбышев: Куйбышевское кн. изд-во, 1958. С. 92.

СОГАСПИ. Ф. 3500. Оп. 1. Д. 256. Л. 10.

Известия ВЦИК. 1918. 12 июля.

Шабалкин А.Ю. Немного о Тухачевском. URL: ulpressa. ru/2018/03/03/nemnogo-o-tuhachevskom/ (дата обращения: 11.08.2020).

Адмираль: Энциклопедия фильма. С. 41.

Какурин Н.Е., Вацетис И.И. Гражданская война, 1918–1921. СПб.: Полигон, 2002. С. 265.

Симбирская губерния в годы Гражданской войны. Т. 1.

Шамбаров В.Е. Белогвардейщина. М.: Эксмо: Алгоритм, 2004. С. 163.

Новиков И. 100 лет революции: Куда пропали драгоценности Империи? URL: https://vl.aif.ru/culture/100_let_revolyucii_kuda_propali_ dragocennosti_imperii (дата обращения: 21.08.2020).

ГА РФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 688. Л. 81.

Троцкий Л.Д. Месяц в Свияжске. URL: https://www.marxists.org/ russkij/trotsky/1929/my_life_t2/10.htm (дата обращения: 21.08.2020).

Там же.

Дайнес В.О. Заградотряды и штрафбаты Красной армии. URL: https://military.wikireading.ru/5011 (дата обращения: 12.08.2020).

Там же.

Троцкий Л.Д. Как вооружалась революция. М., 1923. Т. 1. С. 232–233.

Рейснер Л.М. Свияжск // Лев Троцкий. Pro et contra: Образ Льва Троцкого в культурной памяти России. СПб.: РХГА, 2016. С. 428.

Симбирская губерния в 1918–1920 гг.

Шайдуллин А.И. Деятельность командарма Тухачевского на территории Симбирской губернии в 1918 году. С. 469.

Симбирская губерния в 1918–1920 гг.

Корицкий Н.И. Талантливый полководец // Ульяновская правда. 1963. 16 февр.

Шайдуллин А.И. Деятельность командарма Тухачевского на территории Симбирской губернии в 1918 году. С. 471.

Шабалкин А.Ю. Немного о Тухачевском.

Там же.

Арватова-Тухачевская Е.Н., Тухачевская О.Н. Он любил жизнь // Маршал Тухачевский: Воспоминания друзей и соратников. М.: Воениздат, 1965. С. 16.

НАПГКМ. Д. 358. Л. 17.

РГВА. Ф. 157. Оп. 2. Д. 159. Л. 58.

Тухачевский М.Н. Избранные произведения. М.: Воениздат, 1964. Т. 1. С. 89.

Маршал Тухачевский. С. 75–76.

Архив УФСБ по СПб. и ЛО. Д. П–92854. Т. 2. Л. 20.

Там же.

Троцкий Л.Д. «Создался еще один фронт — в грудной клетке Владимира Ильича…» // Родина. 2018. № 8. URL: https://rg.ru/2018/08/30/ rodina-gazety.html (дата обращения: 10.08.2020).

Там же.

Там же.

Петроградская правда. 1918. 6 сент.

Там же.

Кантор Ю.З. Михаил Тухачевский, маршал Советского Союза: «Я хочу сделать вывод из этой гнусной работы» // Известия. 2004. 21 февр.

Ленин В.И. ПСС. Т. 37. С. 95.

Какурин Н.Е., Вацетис И.И. Гражданская война. С. 87.

Самарская губерния в годы Гражданской войны. С. 111.

НА ПГКМ. Д. 358. Л. 6.

Шамбаров В.Е. Белогвардейщина. С. 236.

Литвин А. Красный и белый террор в России. С. 140.

СОГАСПИ. Ф. 3500. Оп. 1. Д. 284. Л. 23.

Там же. Л. 24.

Там же. Л. 31–33.

Шарикова Э. Замечательный полководец // Волжская коммуна. 1963. 16 февр.

СОГА. Ф. 136. Оп. 1. Д. 20. Л. 412.

Какурин Н.Е., Вацетис И.И. Гражданская война. С. 227.

Самойло А.А. Две жизни. М., 1958. С. 250.

Ефимов А. Ижевцы и воткинцы // Восточный фронт адмирала Колчака. М., 2004. С. 462.

Революция и война. № 1 (28). Смоленск, 1924. С. 150.

Минаков С. Заговор «красных маршалов»: Тухачевский против Сталина. М.: Алгоритм, 2016. С. 114.

Rouquerol J. L’Aventure de l’Amiral Koltchak. Paris, 1929. P. 121–122.

НА ПГКМ. Д. 358. Л. 14.

Никулин Л. Тухачевский: Биографический очерк. М.: Воениздат, 1964. С. 80.

Литвин А. Красный и белый террор в России. С. 278.

Гуль Р. Ледяной поход. М., 1990. С. 53–54.

Верховный правитель России: Документы и материалы следственного дела адмирала А.В. Колчака / под общ. ред. А.Н. Сахарова, В.С. Христофорова. М., 2003. С. 11.

Гуль Р.Б. Красные маршалы: Тухачевский, Ворошилов, Блюхер, Котовский. М.: Мол. гвардия, 1990. С. 25.

Известия Омского революционного комитета. 1919. 20 нояб.

Наумов И.В. История Сибири: Курс лекций. Иркутск: Изд-во ИрГТУ, 2003. С. 204–205.

Тухачевский М.Н. Избранные произведения. Т. 1. С. 270.

Там же. Т. 2. С. 227.

Известия Омского революционного комитета. 1919. 20 нояб.

Там же.

Известия Омского революционного комитета. 1919. 19 нояб.

Известия Омского революционного комитета. 1919. 20 нояб.

Тухачевский М.Н. Избранные произведения. Т. 1. С. 27.

Там же. С. 28–30.

Там же. С. 28–29.

Минаков С. Сталин и его маршал. С. 128.

Кантор Ю.З. Арест Колчака // Дилетант. 2017. № 1. С. 58.

Там же. С. 59.

Адмиралъ: Энциклопедия фильма. С. 56.

Верховный правитель России. С. 34.

Иоффе Г. Эпилог правления адмирала Колчака // Новый журнал. 2014. № 276. URL: https://magazines.gorky.media/nj/2014/276/epilog-pravleniya-admirala-kolchaka.html (дата обращения: 21.08.2020).

Кантор Ю.З. Арест Колчака. С. 59.

Верховный правитель России. С. 48.

Смирнов М.И. Контр-Адмирал: Александр Васильевич Колчак (Краткий биографический очерк). Париж, 1930. URL: https://www. litmir.me/br/?b=137419&p=l (дата обращения: 21.08.2020).

Ленин В.И. Неизвестные документы, 1891–1922. М., 1999. С. 254.

Соколов Б.В. Тухачевский. С. 86.

0пишня И. Тухачевский и Скоблин: Из истории одного предательства // Возрождение. Париж, 1955. Тетрадь № 39. С. 110.

Там же.

Тухачевский М.Н. Избранные произведения. Т. 1. С. 32–33.

Там же. С. 39.

Тухачевский Михаил Николаевич. URL: https://voinskayachast. net/ history/istoricheskie-lichnosti/tuxachevskiy-mixail-nikolaevich (дата обращения: 21.08.2020).

Тухачевский М.Н. URL: http://100.histrf.ru/commanders/tukhachevskiy-mikhail-nikolaevich/ (дата обращения: 11.07.2020).

Литвин А. Красный и белый террор в России. С. 8.

Горький М. Несвоевременные мысли: Заметки о революции и культуре. Пг., 1918. С. 101.

Волошин М. Гражданская война. URL: https://lib.rmvoz.ru/ pereklichka/756 (дата обращения: 21.08.2020).

Пилсудский Юзеф (1867–1935), польский политический и государственный деятель, маршал Польши (1920). Из дворян. В 1892 году примкнул к Польской социалистической партии (ППС), возглавил ее националистическое крыло. В 1906 году исключен из ППС, один из организаторов националистической ППС — «революционной фракции». Участник Первой мировой войны, командир 1-й бригады польских легионов в австро-венгерской армии. После революции 1918–1919 годов в Германии, 11 ноября 1918 года, Регентский совет в Варшаве (создан оккупантами в сентябре 1917 года) передал Пилсудскому военную, а 14 ноября — гражданскую власть. С мая 1919 года Пилсудский установил отношения с Петлюрой. В январе 1920 года пригласил в Польшу Б.В. Савинкова (финансировал деятельность его организаций), содействовал формированию (в составе польской армии) отрядов С.Н. Булак-Балаховича и др. Заключил с Петлюрой Варшавское соглашение 1920 года и руководил наступлением польских войск на Советскую Россию, был вынужден заключить Рижский мирный договор 1921 года с Советской Россией. Расцветом польско-советских отношений стали 1932–1934 годы. В 1932 году подписан договор двух стран о ненападении, а в Варшаву прибыл советский посол В.А. Антонов-Овсеенко. После прихода Гитлера к власти, в январе 1934 года, Польша подписала с Германией пакт о неприменении насилия.

Горлов С.А. Совершенно секретно: Альянс «Москва — Берлин», 1920–1933. М.: Олма-Пресс, 2001. С. 31.

ЛенинВ.И. ПСС. Т. 51. С. 146.

Директивы Главного командования Красной Армии (1917–1920). М., 1969. С. 735.

Симонова Т. Мир и счастье — на штыках // Родина. 2000. № 10. С. 62.

Партия в период иностранной военной интервенции и гражданской войны (1918–1920 годы): Документы и материалы. М.: Политиздат, 1962. С. 500.

Горлов С.А. Совершенно секретно. С. 35.

Вышчельский А. Варшава 1920 / пер. с польск. П.С. Романова. М.: ACT: Астрель, 2004. С. 11.

Там же. С. 68.

Ростунов И.И. Генерал Брусилов. М., 1964. С. 202.

Ладухин В.Н. Славное имя // Маршал Тухачевский: Воспоминания друзей и соратников. М., 1965. С. 177.

Приказ войскам Западного фронта № 1423 от 2 июля 1920 // Военно-исторический журнал. 1990. № 5. С. 30–31.

Троцкий Л.Д. Герои, на Варшаву! // Правда. 1920. 15 авг.

Вышчельский Л. Варшава 1920. С. 35.

Там же. С. 37.

Приказ войскам Западного фронта № 1423 от 2 июля 1920. С. 30–31.

Вышчельский Л. Варшава 1920. С. 38.

Тухачевский М.Н. Поход за Вислу. Пилсудский Ю. Война 1920 года. М.: Новости, 1992. С. 266.

Там же. С. 204.

Вышчельский Л. Варшава 1920. С. 38–39.

Там же.

Троцкий Л.Д. К польским рабочим, крестьянам и легионерам! // Правда. 1920. 18 авг.

Партия в период иностранной военной интервенции и гражданской войны. С. 494.

Там же.

Вышчельский Л. Варшава 1920. С. 35.

Там же. С. 42.

Документы внешней политики СССР: В 24 т. М., 1957–2000. Т. 3. С. 54.

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2055. Л. 1–2.

Там же. Ф. 325. Д. 405. Л. 155–156.

Там же. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2005. Л. 4.

Там же. Ф. 2. Оп. 1. Д. 14673. Л. 1–2.

Костюшко И.И. Из истории советско-польских отношений: Польское бюро ЦК РКП(б), 1920–1921 гг. / отв. ред. А.Л. Шемякин. М.: Ин-т славяноведения РАН, 2004. С. 4.

Правда. 1920. 12 июля. Цит. по: Костюшко И.И. Из истории советско-польских отношений. С. 4.

Правда. 1920. 14 июля. Цит. по: Костюшко И.И. Из истории советско-польских отношений. С. 4.

Костюшко И.И. Из истории советско-польских отношений. С. 4.

Там же.

Ленин В.И. ПСС. Т. 51. С. 240.

Костюшко И.И. Из истории советско-польских отношений. С. 6.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 31. Л. 24–26, 37–39.

Костюшко И.И. Из истории советско-польских отношений. С. 6.

Исторический архив. 1992. № 1. С. 16.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 3. Л. 8; Д. 401. Л. 106.

Костюшко И.И. Из истории советско-польских отношений. С. 7.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 52. Л. 1–3.

Там же. Д. 53. Л. 1–2.

Там же. Ф. 63. Оп. 1. Д. 25. Л. 11.

Там же. Ф. 17. Оп. 112. Д. 53. Л. 1–2; Д. 54. Л. 1, 4.

Костюшко И.И. Из истории советско-польских отношений. С. 10.

Там же.

Вышчельский Л. Варшава 1920. С. 76.

Документы внешней политики СССР. Т. 3. С. 61.

Там же. С. 64.

Там же. С. 60–61.

Директивы Главного командования Красной Армии. С. 643.

Костюшко И.И. Из истории советско-польских отношений. С. 11.

Коминтерн и идея мировой революции: Документы. М., 1998. С. 186.

Ленин В.И. ПСС. Т. 41. С. 282.

Обзорная справка ЦА ФСБ РФ по АСД № Р–3802 на Т.Ф. Домбаля: Предоставлена по запросу автора. С. 2.

Там же.

ЦА ФСБ РФ. АСД № Р–9000 на Тухачевского М.Н. и др. Т. 17. Л. 45.

Домбаль к этому моменту был уже арестован «как польский шпион» и расстрелян в августе 1937 года. Реабилитирован в 1955 году.

Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1964. Т. 3. С. 221.

Черных М.Н. Предисловие к статье Ю. Мархлевского «В.И. Ульянов-Ленин (1870–1920)» // Ленин и Польша: Проблемы, контакты, отклики. М.: Наука, 1970. С. 403.

Там же. С. 15.

Тухачевский М.Н. Поход за Вислу. Пилсудский Ю. Война 1920 года. С. 61.

Вышчельский Л. Варшава 1920. С. 74.

Троцкий Л.Д. К польским рабочим, крестьянам и легионерам!

Фош Фердинанд (1851–1929), французский военный деятель, маршал Франции (1918), президент Высшего военного совета Франции (1919), британский фельдмаршал (1919), маршал Польши (1923), член Французской академии (1918). Во время Первой мировой войны — командующий армией, группой армий, затем (1917–1918) начальник Генштаба Франции. 6 и 7 ноября 1917 года генерал Фош участвовал в антигерманской конференции в Рапалло близ Генуи, на которой было принято решение образовать Верховный совет союзников (Антанты), что явилось первым шагом к объединению командования. В конце января 1918 года Фоша назначили председателем Военного комитета союзников. В ноябре 1918 года Антанта во главе с Фошем вынудила Германию подписать перемирие на небывало тяжелых для последней условиях. Как главнокомандующий Антанты Фош подписал 28 июня 1919 года в Версале договор, положивший конец Первой мировой войне. Как председатель высшего военного совета Антанты стал одним из организаторов военной интервенции против Советской России в годы Гражданской войны. Под руководством Фоша Антанта провела несколько операций против Советской России: мятеж Чехословацкого корпуса летом 1918 года, французскую военную экспедицию на Украину и в Крым в начале 1919 года, миссию генерала Жанена в Сибирь в 1919–1920 годах. Продолжением антисоветской интервенции стало подавление Венгерской революции 1919 года и миссия Вейгана летом 1920 года во время контрнаступления Красной армии на Варшаву.

Вышчельский Л. Варшава 1920. С. 51.

Там же. С. 56.

Там же.

Тухачевский М.Н. Избранные произведения. М.: Воениздат, 1964. Т. 1. С. 154.

Костюшко И.И. Из истории советско-польских отношений. С. 12.

Документы внешней политики СССР. Т. 3. С. 79–80.

Троцкий Л.Д. Герои, на Варшаву!

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 2. Д. 41. Л. 3.

Там же. Ф. 17. Оп. 112. Д. 54. Л. 7.

Там же. Ф. 63. Оп. 1. Д. 13. Л. 1; Ф. 68. Оп. 1. Д. 10. Л. 1.

Там же. Ф. 63. Оп. 1. Д. 84. Л. 298.

Там же. Оп. 2. Д. 42. Л. 1.

Вышчельский Л. Варшава 1920. С. 71.

РГАСПИ. Ф. 68. Оп. 1. Д. 1. Л. 1.

Там же. Л. 6–8 (рукопись с пометкой: «Белосток, в августе 1920 г.»).

Костюшко И.И. Из истории советско-польских отношений. С. 15.

Там же.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 52. Л. 3.

Там же.

Там же.

Директивы Главного командования Красной Армии. С. 645.

Тухачевский М.Н. Избранные произведения. Т. 1. С. 154.

Директивы Главного командования Красной Армии. С. 646.

Вышчельский Л. Варшава 1920. С. 78.

Там же. С. 79.

Военно-исторический журнал. 1962. № 9. С. 61.

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 2. Д. 41. Л. 5.

Там же. Ф. 63. Оп. 1. Д. 53. Л. 56.

Костюшко И.И. Из истории советско-польских отношений. С. 26.

Документы внешней политики СССР. Т. 3. С. 97.

Там же. С. 96.

Там же. С. 95.

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 2. Д. 41. Л. 8.

Там же. Д. 42. Л. 61.

Там же. Ф. 63. Оп. 1. Д. 84. Л. 15–17.

Костюшко И.И. Из истории советско-польских отношений. С. 18–19.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 82. Л. 9.

Там же. Д. 25. Л. 4; Ф. 76. Оп. 2. Д. 41. Л. 11; Документы и материалы по истории советско-польских отношений. Т. 3. С. 278–279.

Костюшко И.И. Из истории советско-польских отношений. С. 19.

РГАСПИ. Ф. 68. Оп. 1. Д. 4. Л. 7; Д. 28. Л. 6.

Костюшко И.И. Из истории советско-польских отношений. С. 21.

Там же. С. 17–18.

Там же. С. 25.

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1 Д. 1356. Л. 1; Польско-советская война, 1919–1920: (Ранее не опубликованные документы и материалы). М., 1994. Ч. 1. С. 179.

РГАСПИ. Ф. 68. Оп. 1. Д. 1. Л. 28; Marchlewski J. Pisma wybrane. Warszawa, 1956. T. II. S. 769–770.

Вышчельский Л. Варшава 1920. С. 82.

Там же. С. 106.

Тухачевский М.Н. Поход за Вислу. Пилсудский Ю. Война 1920 года. С. 203–204.

Вышчельский Л. Варшава 1920. С. 76.

Какурин Н.Е., Меликов В.А. Война с белополяками 1920 г. М., 1925. С. 242.

Вышчельский Л. Варшава 1920. С. 110.

Там же. С. 109.

РГАСПИ. Ф. 325. Оп. 1. Д. 405. Л. 243; Польско-советская война. Ч. 1. С. 180.

РГАСПИ. Ф. 63. Оп. 1. Д. 84. Л. 23.

Путна В.К Висле и обратно. М., 1927. С. 109.

Вышчельский Л. Варшава 1920. С. 137.

Троцкий Л.Д. Герои, на Варшаву!

Ленин В.И. ПСС. Т. 51. С. 263–264.

Из истории гражданской войны в СССР. М., 1961. Т. 3. С. 359.

Костюшко И.И. Из истории советско-польских отношений. С. 29–30.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 86. Д. 209. Л. 31–32; Польско-советская война. Ч. 2. С. 192.

РГАСПИ. Ф. 68. Оп. 1. Д. 3. Л. 213; Польско-советская война. Ч. 2. С. 34.

Дайнес В.О. Предисловие // Тухачевский М. Поход за Вислу. Пилсудский Ю. Война 1920 года. С. 27.

Вышчельский Л. Варшава 1920. С. 269.

Симонова Т. Мир и счастье — на штыках. С. 63.

Там же.

Там же.

Там же. С. 62.

Тухачевский М.Н. Избранные произведения. Т. 1. С. 153.

Там же.

Вышчельский Л. Варшава 1920. С. 153.

Горлов С.А. Совершенно секретно. С. 45.

Иссерсон Г. Судьба полководца // Дружба народов. 1988. № 5. С. 184, 187.

Вышчельский Л. Варшава 1920. С. 200.

Директивы Главного командования Красной Армии. С. 661–662.

Горлов С.А. Совершенно секретно. С. 45.

Вышчельский Л. Варшава 1920. С. 237–238.

Документы и материалы по истории советско-польских отношений. Т. 3. С. 319.

Костюшко И.И. Из истории советско-польских отношений. С. 32.

Там же. С. 33.

ЦА ФСБ РФ. АСД № Р–9000 на Тухачевского М.Н. и др. Т. «Судебное производство». Конверт. «Записка о жизни от 27.09.1921».

Вышчельский Л. Варшава 1920. С. 256.

Там же.

Девятая конференция РКП(б), сентябрь 1920 года: Протоколы. М., 1972. С. 34–35.

Тухачевский М.Н. Поход за Вислу. Пилсудский Ю. Война 1920 года. С. 63.

Тухачевский М.Н. Избранные произведения. Т. 1. С. 154.

Тухачевский М.Н. Поход за Вислу. Пилсудский Ю. Война 1920 года. С. 262.

Там же. С. 88.

РГАСПИ. Ф. 61. Оп. 1. Д. 36.

Костюшко И.И. Из истории советско-польских отношений. С. 37.

Отечественные архивы. 1996. № 1. С. 49.

Архипов И.Л. Последний отзвук революции // Ленинградский университет. 1991. 26 аир.

Христофоров В.С. Кронштадт, 1921 год // Звезда. 2011. № 5. URL: https://magazines.gorky.media/zvezda/2011/5/kronshtadt-1921-god.html (дата обращения: 21.08.2020).

Отечественные архивы. 1996. № 1. С. 69.

Кронштадт, 1921 / под общ. ред. акад. А.Н. Яковлева. М.: Международный фонд «Демократия», 1997. С. 37.

Крестьянинов В.Я. Кронштадт: Крепость, город, порт. 2-е изд., доп. СПб.: Остров, 2014. С. 118.

Там же. С. 119.

Там же.

Моряк К. Колодочкин // Известия ВРК Кронштадта. 1921. 9 марта.

Крестьянинов В.Я. Кронштадт. С. 119–120.

Драбкина Е. Зимний перевал. М.: Политиздат, 1990. С. 83.

Резолюция собрания команд 1-й и 2-й бригад кораблей от 1 марта 1921 // Кронштадт, 1921. С. 50.

Крестьянинов В.Я. Кронштадт. С. 120.

Там же. С. 120–121.

Архипов И.Л. «Три с половиной года мы не видали белой булки и тайного голосования» // Время новостей. 2005. № 44.

Известия ВРК Кронштадта. 1921. 5–12 марта.

Крестьянинов В.Я. Кронштадт. С. 121.

Там же. С. 122.

Там же.

Русское прошлое: Историко-документальный альманах. № 2. СПб., 1991. С. 354.

НА ГМПИР. Ф. 2. № 3224/2.

Млечин Л.М. Русская армия между Троцким и Сталиным. М.: Центрполиграф, 2002. С. 153.

Указ Президента Российской Федерации «О событиях в г. Кронштадте весной 1921 года» № 65 от 10 января 1994 года.

Ермолаев И. Вся власть Советам: О событиях в Кронштадте 1–18 марта 1921 года // Дружба народов. 1990. № 3. С. 183.

Архипов И.Л. Кронштадт 1921 года: Революционный мятеж? // Слово и дело. 1993. № 9.

Кронштадт, 1921. С. 42–43.

Крестьянинов В.Я. Кронштадт. С. 122.

Березовский Н.Ю. и др. Боевая летопись Военно-Морского флота, 1917–1941. М., 1992. С. 479.

Млечин Л.М. Русская армия между Троцким и Сталиным. С. 156.

Крестьянинов В.Я. Кронштадт. С. 122.

Кронштадт, 1921. С. 165.

НА ГМПИР. Ф. 2. Оп. 3470.

Крестьянинов В.Я. Кронштадт. С. 122.

Ермолаев И. Вся власть Советам. С. 184.

Крестьянинов В.Я. Кронштадт. С. 122.

НА ГМПИР. Ф. 2. Оп. 3470.

Крестьянинов В.Я. Кронштадт. С. 123.

Там же. С. 123–124.

Христофоров В. Кронштадт, 1921 год.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Кронштадтская трагедия 1921 г.: Документы. М., 1999. Т. 1. С. 287.

Там же.

Дайнес В., Краснов В. Неизвестный Троцкий. М., 2000. С. 345.

Млечин Л.М. Русская армия между Троцким и Сталиным. С. 155.

Кронштадт, 1921. С. 87.

Крестьянинов В.Я. Кронштадт. С. 124.

Гражданская война в СССР. М., 1986. Т. 2. С. 322.

Кронштадтская трагедия 1921 г. Т. 1. С. 427.

Кронштадт, 1921. С. 201.

Млечин Л.М. Русская армия между Троцким и Сталиным. С. 194.

Крестьянинов В.Я. Кронштадт. С. 125.

Там же.

Там же. С. 125–126.

Там же. С. 126.

Драбкина Е. Зимний перевал. С. 119.

Крестьянинов В.Я. Кронштадт. С. 128.

Там же.

Запись разговора по прямому проводу С.С. Каменева с М.Н. Тухачевским о занятии Кронштадта и об отъезде Тухачевского на Западный фронт // Кронштадтская трагедия 1921 г. Т. 1. С. 502.

Дайнес В., Краснов В. Неизвестный Троцкий. С. 353–354.

Мусаев В.И. Финляндия и Кронштадтское восстание 1921 г. // Санкт-Петербург и страны Северной Европы: Материалы восьмой ежегодной Международной научной конференции (Санкт-Петербург, 13–14 апреля 2006 г.). СПб.: Изд-во РХГА, 2007. С. 357.

Там же.

Безбережьев С.В. Кронштадтский мятеж и Финляндия // Вопросы истории Европейского Севера. Петрозаводск, 1991. С. 87.

Кронштадтская трагедия 1921 г. Т. 1. С. 640; Т. 2. С. 141.

Мусаев В.И. Финляндия и Кронштадтское восстание 1921 г. С. 357.

Безбережьев С.В. Кронштадтский мятеж и Финляндия. С. 87; Кронштадт, 1921. С. 340–341.

Мусаев В.И. Финляндия и Кронштадтское восстание 1921 г. С. 357.

Мошник Ю.И. После Кронштадта: Участники восстания 1921 г. в финских лагерях // ГУЛАГ. Начало: Материалы всероссийской научно-практической конференции, Пермь, 10–11 ноября 2017 г. Пермь: Изд-во ПНИПУ, 2017. С. 131.

Там же.

Мусаев В.И. Финляндия и Кронштадтское восстание 1921 г. С. 357.

Мошник Ю.И. После Кронштадта. С. 131.

Там же.

Мусаев В.И. Финляндия и Кронштадтское восстание 1921 г. С. 357.

Данные о потерях штурмовавших Кронштадт в разных советских источниках противоречивы. В энциклопедии «Гражданская война и военная интервенция в СССР» (М., 1983. С. 306) указано число убитых 527, раненых 3285.

Крестьянинов В.Я. Кронштадт. С. 128–129.

Там же. С. 129.

Яров С.В. Горожанин как политик: Революция, военный коммунизм и НЭП глазами петроградцев. СПб., 1999. С. 176–177.

Звенья: Ист. альманах. Вып. 2. М.; СПб., 1992. С. 551.

Христофоров В. Кронштадт, 1921 год.

Шпатель Ю.А. Кронштадтская голгофа, март 1917 – март 1921 // Санкт-Петербургские епархиальные ведомости. 2005. Вып. 33. С. 61.

Там же.

Христофоров В. Кронштадт, 1921 год.

Мошник Ю.И. После Кронштадта. С. 132.

Там же.

Христофоров В. Кронштадт, 1921 год.

Там же.

Там же.

Там же.

Указ Президента Российской Федерации «О событиях в г. Кронштадте весной 1921 года» № 65 от 10 января 1994 года.

ЦА ФСБ РФ. АСД № Р–34523 на Гриневича Е.К. Л. 6.

Личный архив В.И. Уборевич. Письмо М.Н. Тухачевской B. И. Уборевич.

Кронштадт, 1921. С. 166.

Млечин Л.М. Русская армия между Троцким и Сталиным. C. 155–156.

Аптекарь П.А. Крестьянская война // Военно-исторический журнал. 1993. № 1. С. 50.

Литвин А. Красный и белый террор в России, 1918–1922 гг. М.: Яуза: Эксмо, 2004. С. 288.

Маслов С.С. Россия после четырех лет революции. Париж, 1922. Ч. 2. С. 133.

Косаковский А.А. Большевики удерживают государственную власть // Драма российской истории: Большевики и революция. М.: Новый хронограф, 2002. С. 354.

Аптекарь П.А. Крестьянская война // Военно-исторический журнал. 1993. № 2. С. 67.

Ленин В.И. ПСС. Т. 37. С. 11.

Аптекарь П.А. Крестьянская война. № 1. С. 51.

Фатуева Н.В. Организация и методы деятельности повстанческого движения в Тамбовской губернии в 1920–21 годах // Белая гвардия. 2002. № 6. С. 103.

Тухачевский М.Н. Искоренение бандитизма // Революция и война. Сб. № 16. Смоленск, 1922. С. 40.

Косаковский А.А. Большевики удерживают государственную власть. С. 354.

Тухачевский М.Н. Искоренение бандитизма. С. 42.

Есиков С.А., Канищев В.В. Антоновский НЭП (Организация и деятельность «Союза трудового крестьянства» Тамбовской губернии, 1920–1921 гг.) // Отечественная история. 1993. № 4. С. 60.

Там же.

Тухачевский М.Н. Искоренение бандитизма. С. 40.

Литвин А. Красный и белый террор в России. С. 287.

Есиков С.А., Канищев В.В. Антоновский НЭП. С. 61.

Там же.

Тухачевский М.Н. Искоренение бандитизма. С. 42.

Тухачевский М.Н. Борьба с контрреволюционными восстаниями: Искоренение типичного бандитизма (Тамбовское восстание) // Война и революция. 1926. № 7. С. 7.

Аптекарь П.А. Крестьянская война // Военно-исторический журнал. 1993. № 2. С. 70.

Есиков С.А., Канищев В.В. Антоновский НЭП. С. 62.

Там же.

Ленин В.И. Неизвестные документы, 1891–1922. М., 1999. С. 429.

Записка Э.М. Склянского, 26 апреля 1921 г. // Ленин В.И. Неизвестные документы. С. 428.

Там же. С. 429.

Ленин В.И. Неизвестные документы. С. 429.

Аптекарь П.А. Крестьянская война // Военно-исторический журнал. 1993. № 1. С. 53.

Тухачевский М.Н. Борьба с контрреволюционными восстаниями. С. 7.

Аптекарь П.А. Крестьянская война // Военно-исторический журнал. 1993. № 2. С. 67.

Тухачевский М.Н. Искоренение бандитизма. С. 45.

Безгин В.Б. Коммунисты vs повстанцы: Когда террор одного цвета // Тамбовское восстание 1920–1921 гг.: Исследования, документы, воспоминания / под ред. А.В. Посадского. М.: АИРО-XXI, 2018. С. 149–150.

Ленин В.И. Военная переписка. М.: Воениздат, 1987. С. 283.

«Антоновщина»: Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1920–1921 гг. (документы, материалы, воспоминания) / сост. В.П. Данилов и др. Тамбов: Юлис, 2007. С. 361, 403.

Родина. 1989. № 10. С. 57.

Аптекарь П.А. Крестьянская война // Военно-исторический журнал. 1993. № 1. С. 54–55.

Фатуева Н.В. Организация и методы деятельности повстанческого движения в Тамбовской губернии в 1920–21 годах. С. 107.

Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919–1921 гг. Антоновщина: Документы и материалы / Интерцентр; Государственный архив Тамбовской области и др. Тамбов, 1994. С. 10.

Безгин В.Б. Коммунисты vs повстанцы. С. 149–150.

Аптекарь П.А. Крестьянская война // Военно-исторический журнал. 1993. № 1. С. 53.

Тухачевский М.Н. Искоренение бандитизма. С. 44–45.

Аптекарь П.А. Крестьянская война // Военно-исторический журнал. 1993. № 1. С. 55.

«Антоновщина». С. 401.

Там же. С. 403.

Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919–1921 гг. С. 124.

Литовский А.Н. Химическое оружие в борьбе с тамбовскими повстанцами: Мифы и реальность // Тамбовское восстание 1920–1921 гг. С. 159.

Бобков А.С. К вопросу об использовании удушающих газов при подавлении Тамбовского восстания // Скепсис. 2011. 20 февр. URL: http://scepsis.net/library/id_2974.html (дата обращения: 22.11.2020).

Мокеров В. Курсантский сбор по борьбе с антоновщиной // Война и революция. М., 1932. Кн. 1. С. 79.

Литовский А.Н. Химическое оружие в борьбе с тамбовскими повстанцами. С. 159.

Бобков А.С. К вопросу об использовании удушающих газов при подавлении Тамбовского восстания.

Литовский А.Н. Химическое оружие в борьбе с тамбовскими повстанцами. С. 159.

Там же.

Там же. С. 159–160.

Документы о подавлении восстания // Белая гвардия. 2002. № 6. С. 113–114.

Бобков А.С. К вопросу об использовании удушающих газов при подавлении Тамбовского восстания.

РГВА. Ф. 235. Оп. 3. Д. 42. Л. 55.

Литовский А.Н. Химическое оружие в борьбе с тамбовскими повстанцами. С. 160–161.

Там же.

Там же. С. 161.

Там же.

Там же.

Писарев Е.В. Газовая атака // Белая гвардия. 2002. № 6. С. 105.

Литовский А.Н. Химическое оружие в борьбе с тамбовскими повстанцами. С. 161.

Даможиров Н.Н. Эпизоды партизанской войны // Военный вестник. 1922. № 5–6. С. 39–43.

Литовский А.Н. Химическое оружие в борьбе с тамбовскими повстанцами. С. 161.

Там же.

Там же. С. 162.

Ленин В.И. Неизвестные документы. С. 429.

Тухачевский М.Н. Искоренение бандитизма. С. 44.

Горлов С.А. Совершенно секретно: Альянс «Москва — Берлин», 1920–1933. М.: Олма-Пресс, 2001. С. 60.

Там же. С. 62–63.

Там же. С. 63.

Student К. Reichswehr und Rote Armee // Internationale Luftwaffen Revue. 1968. H. 1/2. S. 161.

Ленин В.И. ПСС. T. 45. C. 193.

CM.: Там же. С. 536.

Трухнов Г.М. Поучительные уроки истории: Три советско-германских договора (1922–1926 гг.). Минск: БГУ, 1979. С. 13.

Politisches Archiv des Auswartigen Amts. Botschaft Moskau. 355. Bd. II. K. 482324.

Ibid. K. 482320.

Ibid. S. 396.

Военный вестник. 1923. № 25.

Можайский В. Психофизиологический кабинет // Революция и война. 1922. № 2. С. 266.

Хорев А. Маршал Тухачевский // Красная звезда. 1988. 4 июня. С. 3.

Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б): Повестки дня заседаний, 1919–1952: Каталог: В 3 т. М., 2000–2001. Т. 2. С. 242–243.

Минаков С. Сталин и его маршал. М.: Яуза: Эксмо, 2004. С. 290–291.

Там же. С. 292–293.

Телятников П.А. Вникая во все // Маршал Тухачевский: Воспоминания друзей и соратников. М.: Воениздат, 1965. С. 164–165.

Минаков С. Сталин и его маршал. С. 328.

Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б). Т. 2. С. 250.

Там же.

Директивы командования фронтов Красной Армии. М., 1969. Т. 4. С. 530.

Подробнее CM.: Тухачевский М.Н., Варфоломеев Н.Е., Шиловский Е.А. Армейская операция: Работа командования и полевого управления. М.; Л., 1926.

Дайнес В.О. Михаил Николаевич Тухачевский // Вопросы истории. 1989. № 10. С. 53.

Тухачевский М.Н. Красная Армия на 6-м году Революции // Красная присяга. 1923. № 18. С. 22–23.

Тухачевский М.Н. О характере современных войн в свете решений 6-го Конгресса Коминтерна: Доклад на заседании военной секции при Комакадемии, 16 декабря 1929 г. // Записки Коммунистической академии. М., 1930. Т. 1. С. 24–25.

Там же.

7-й Всебелорусский съезд Советов, май 1925 г.: Стеногр. отчет. Минск, 1925. С. 24–25.

Там же. С. 211, 230–231.

Там же. С. 231.

Зарождение и развитие советской военной историографии, 1917–1941. М., 1985. С. 11–12.

Дайнес В.О. Михаил Николаевич Тухачевский. С. 57.

Минаков С. Сталин и его маршал. С. 356–357.

Там же. С. 359.

Там же. С. 360.

Временный полевой устав РККА. М., 1926. Ч. 2. С. 6.

Дайнес В.О. Михаил Николаевич Тухачевский. С. 52.

Там же. С. 50.

Там же. С. 53–54.

Тухачевский М.Н. Избранные произведения. М.: Воениздат, 1964. Т. 1. С. 246, 252.

Там же. Т. 2. С. 16.

Ленин В.И. ПСС. Т. 41. С. 375.

Горлов С.А. Совершенно секретно. С. 146.

Там же.

Из доклада заместителя начальника Штаба РККА М.Н. Тухачевского в Реввоенсовет СССР о результатах изучения Рейхсвера во время осенних маневров 1925 г. // Рейхсвер и Красная Армия: Документы из военных архивов Германии и России, 1925–1931. Кобленц, 1995. С. 82.

Горлов С.А. Совершенно секретно. С. 146–147.

Там же. С. 147.

Bucheler Н. Carl-Heinrich V. Stulpnagel: Soldat — Philosoph — Verschworer. Berlin; Frankfurt a. M., 1989. S. 104.

Горлов С.А. Совершенно секретно. С. 127.

Там же. С. 216–217.

Там же. С. 131.

Там же. С. 147.

Там же. С. 148.

Тухачевский М.Н. О характере современных войн в свете решений 6-го Конгресса Коминтерна. С. 8.

Zeidler М. Reichswehr and Rote Armee, 1920–1933: Wege und Stationen einer ungewohnlichen Zusammenarbeit. Munchen, 1993. S. 257.

Симонов H. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920–1950-е годы: Темпы экономического роста, структура, организация производства и управления. М., 1996. С. 65.

Горлов С.А. Совершенно секретно. С. 231.

Privates Archiv Р. Blombergs. «Reise des Chefs des Truppenamts nach Russland» (August/September, 1928). S. 2–3.

Ibid. S. 6.

Bundesarchiv-Militararchiv Freiburg. № 52/2. Blomberg W. Leben-serinnerungen: handschriftlich. Bd. III. S. 139–140.

Groehler O. Selbstmorderische Allianz: Deutsch-russische Militaerbeziehungen, 1920–1941. Berlin, 1992. S. 53.

Ахтамзян А.А. Военное сотрудничество СССР и Германии в 1920–1933 гг. // Новая и новейшая история. 1990. № 5. С. 16.

Минаков С. Сталин и его маршал. С. 361.

Там же. С. 386.

Там же. С. 386–387.

Timonen J. Punainen Napoleooni: Raakalaisuuden apostolic, joka haaveilee lansimaisen sivistyksen tuhoamista // Hakkapeliitta. 1928. № 25. S. 921.

Дайнес В.О. Михаил Николаевич Тухачевский. С. 58.

Там же. С. 54.

Там же. С. 55.

В начале 1933 года в Ленинградском военном округе была сформирована первая воздушно-десантная бригада особого назначения, в 1936 году — еще две в Киевском и Белорусском военных округах, в 1938 году имелось уже 6 бригад, а в марте – апреле 1940 года началось развертывание 5 воздушно-десантных корпусов, которые, однако, к началу Великой Отечественной войны не удалось обеспечить боевой техникой в достаточном количестве.

Дайнес В.О. Михаил Николаевич Тухачевский. С. 54–55.

Минаков С. Сталин и его маршал. С. 414–415.

Дайнес В.О. Михаил Николаевич Тухачевский. С. 54.

РГАСПИ. Д. 447. Л. 9.

Там же. Л. 8.

Там же. Ф. 558. Оп. 11. Д. 446. Л. 66–71.

Там же. Д. 447. Л. 2.

Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП (б). Т. 2. С. 100.

Там же. С. 118.

Минаков С. Заговор «красных маршалов»: Тухачевский против Сталина. М.: Алгоритм, 2016. С. 248.

Архив УФСБ по СПб. и ЛО. Д. П–67738. Т. 2. Л. 249.

Там же.

Там же. Л. 254.

Там же. Т. 1. Л. 21.

Там же. Л. 24.

Там же. Т. 2. Л. 256.

Там же.

Там же. Л. 257.

Там же.

Там же.

Там же. Л. 259.

Там же. Л. 260.

Там же. Л. 261.

Там же.

Там же. Л. 262.

Там же. Л. 272.

Там же.

Минаков С. Сталин и его маршал. С. 419.

ЦА ФСБ РФ. АСД № Р–34523 на Гриневича Е.К. Л. 3.

Там же. Л. 22, 23, 46.

Шостакович Д. О времени и о себе (1926–1975). М.: Сов. композитор, 1980. С. 283.

Там же.

Там же.

РГВА. Ф. 37605. Оп. 2. Д. 2. Л. 6–10.

Горлов С.А. Совершенно секретно. С. 246–247.

Hilger G. Wir und der Kreml: Deutsch-sowjetische Beziehungen, 1918–1941. Erinnerungen eines deutschen Diplomaten. Frankfurt a. M.; Berlin, 1964. S. 200.

Zeidler M. Reichswehr and Rote Armee. S. 262.

Вопросы стратегии и оперативного искусства в советских военных трудах (1917–1940). М., 1965. С. 116.

Тухачевский М.Н. Избранные произведения. Т. 2. С. 181.

Симонов К.М. Глазами человека моего поколения. М., 1988. С. 395.

Тухачевский М.Н. Избранные произведения. Т. 2. С. 183.

Шумихин В.С. Советская военная авиация, 1917–1941. М., 1986. С. 197.

Дайнес В.О. Михаил Николаевич Тухачевский. С. 56.

CM.: Записки секции по изучению проблем войны Комакадемии. М., 1930. Т. 1. С. 19.

Дайнес В.О. Михаил Николаевич Тухачевский. С. 56–57.

Тодорский А.И. Маршал Тухачевский. М.: Политиздат, 1966. С. 86–87.

Дайнес В.О. Михаил Николаевич Тухачевский. С. 57.

Рубцов Ю.В. Маршалы Сталина. Ростов н/Д.: Феникс, 2002. С. 43.

Zeidler М. Reichswehr and Rote Armee. S. 292.

Groehler O. Selbstmorderische Allianz. S. 79.

Тухачевский М.Н. Избранные произведения. Т. 2. С. 221.

Дайнес В.О. Михаил Николаевич Тухачевский. С. 57.

Кен О.Н. Советская политика в двух измерениях: Страны Центрально-Восточной Европы в дипломатии и военной стратегии СССР, 1925–1939 гг. URL: http://lvin.ru/documents/ken/ (дата обращения: 21.08.2020).

Рукопись статьи М.Н. Тухачевского «Военные планы Гитлера» с правкой И.В. Сталина // Известия ЦК КПСС. 1990. № 1. С. 161–162.

Там же. С. 162.

Там же. С. 169.

18 лет Красной Армии (Материалы для докладов и бесед) // Пропагандист РККА. 1936. С. 9.

Рубцов Ю.В. Маршалы Сталина. С. 40–41.

Серебрякова Г. Собрание сочинений: В 6 т. М.: Худож. лит., 1979. Т. 5. С. 478.

Маршал Жуков. Воспоминания. (По записям К. Симонова) // Огонек. 1986. № 48. С. 7.

Минаков С. Сталин и его маршал. С. 56.

Гусева Л.В. Весь для людей // Маршал Тухачевский. С. 109.

Шостакович Д. О времени и о себе. С. 283–284.

Письмо Д. Штерна С. Бессонову от 17 марта 1935 г.: АВП РФ. Ф. 082. Оп. 18. П. 80. Д. 3. Л. 35.

Кен О.Н. Советская политика в двух измерениях.

Тухачевский М.Н. Задачи обороны СССР: Речь 15 января 1936 г. М.: Партиздат ЦК ВКП(б), 1936. С. 5–9.

Там же. С. 6–7.

Минаков С. Заговор «красных маршалов». С. 270.

Там же. С. 270–271.

Там же. С. 271.

Майский И.М. В Лондоне // Маршал Тухачевский. С. 228.

Минаков С. Заговор «красных маршалов». С. 275.

Майский И.М. В Лондоне. С. 228.

Чему свидетели мы были: Переписка бывших царских дипломатов 1934–1940 годов. М., 1998. Кн. 1. С. 372.

Минаков С. Заговор «красных маршалов». С. 276.

Там же.

Там же. С. 277–278.

Майский И.М. В Лондоне. С. 229.

Минаков С. Заговор «красных маршалов». С. 278.

Там же. С. 279.

Запись беседы Полномочного Представителя СССР и Великобритании с Военным Министром Великобритании Купером, 5 февраля 1936 г. // Документы внешней политики СССР: В 24 т. М., 1957–2000. Т. 18. С. 64.

Там же.

Минаков С. Заговор «красных маршалов». С. 293.

Там же.

Красный маршал: К пребыванию Тухачевского в Париже // Возрождение. 1936. 13 февр.

Минаков С. Заговор «красных маршалов». С. 296.

Там же.

Mayenburg R., von. Blaues Blut und rote Fahnen. Wien, 1977. S. 191.

Ibid. S. 190.

Treffer G. Zur Ingolstadter Zeit des Sowjetmarschalls M.N. Tuchatschewski // Sammelblatt des Historischen Vereins Ingolstadt. 1980. Jg. 89. S. 251–252.

Domarus M. Hitler: Reden und Proklamationen, 1932–1945. Bd. 1. Munchen, 1962. S. 647.

Иссерсон Г. Записки современника о М.Н. Тухачевском // Военно-исторический журнал. 1963. № 4. С. 73–74.

Стенограмма февральско-мартовского (1937 г.) пленума ЦК ВКП(б), 23 февраля – 5 марта 1937 г. // Военно-исторический журнал. 1993. № 1. С. 60.

Там же. С. 61.

Известия ЦК КПСС. 1989. № 4. С. 46.

Там же. С. 45.

Там же.

Там же. С. 46.

Островский С. Три встречи: НА ПГКМ. Д. 358. Л. 8.

Соколов Б.В. Тухачевский: Жизнь и смерть красного маршала. М.: Вече, 2003. С. 310–311.

ЦА ФСБ РФ. АСД № Р–9000 на Тухачевского М.Н. и др. Т. «Судебное производство». Л. 111, 130–133.

Известия ЦК КПСС. 1989. № 4. С. 52.

Там же.

Там же.

Заключение по результатам графологического анализа рукописных текстов показаний Тухачевского М.Н. / подгот. главным экспертом ЭКЦ ГУВД СПб. и ЛО Сысоевой Л.А. С. 1–3.

ЦА ФСБ РФ. АСД № Р–9000 на Тухачевского М.Н. и др. Т. 1 «Следственное дело». Л. 8.

Там же. Т. «Судебное производство». Л. 234.

Там же. Т. 1. Л. 9.

Заключение по результатам графологического анализа… С. 3.

ЦА ФСБ РФ. АСД № Р–9000 на Тухачевского М.Н. и др. Т. 1. Л. 15–19.

Там же. Т. «Судебное производство». Л. 35–42.

Там же. Л. 236.

Заключение по результатам графологического анализа… С. 3.

ЦА ФСБ РФ. АСД № Р–9000 на Тухачевского М.Н. и др. Т. 1. Л. 22–22 об.

Там же. Л. 42–44.

ЦА ФСБ РФ. АСД № Р–4876 на Енукидзе А.С.

В квадратных скобках то, что в подлиннике протокола зачеркнуто.

ЦА ФСБ РФ. АСД № Р–4876 на Енукидзе А.С. Л. 86.

Там же. Л. 87.

Там же. Л. 434.

Там же. Л. 433–434.

Там же.

ЦА ФСБ РФ. АСД № Р–9000 на Тухачевского М.Н. и др. Т. 1. Л. 37–38.

Заключение по результатам графологического анализа… С. 3.

ЦА ФСБ РФ. АСД № Р–9000 на Тухачевского М.Н. и др. Т. 1. Л. 78–84.

Там же. Л. 85.

Там же. Л. 107–108.

Там же. Л. 123–123 об.

Заключение по результатам графологического анализа… С. 4.

Кантор Ю.З. Михаил Тухачевский, маршал Советского Союза: «Я хочу сделать вывод из этой гнусной работы» // Известия. 2004. 21 февр.

Известия ЦК КПСС. 1989. № 4. С. 50.

Там же. С. 52.

Там же.

Там же.

Личный архив В.И. Уборевич. Филатова Е. Воспоминания о доме нашего детства, Большой Ржевский, д. 11: Машинопись. С. 5.

Драма начиналась в Кремле // Вечерний Минск. 1998. 23 февр.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 165. Д. 58. Л. 1.

Там же. Л. 2.

Там же. Л. 14.

ЦА ФСБ РФ. АСД № Р–9000 на Тухачевского М.Н. и др. Т. «Судебное производство». Л. 232–233.

Там же. Л. 233.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 165. Д. 58. Л. 38–41.

Известия ЦК КПСС. 1989. № 4. С. 54.

ЦА ФСБ РФ. АСД № Р–9000 на Тухачевского М.Н. и др. Т. 17. Л. 42–45.

В материалах архивно-следственного дела № Р–3802 на Томаша Домбаля содержится следующая информация: «В обвинительном заключении ГУГБ НКВД СССР от 13 августа 1937 г. по ст. ст. 58–1 “а”, 58–8 и 58–11 УК РСФСР ему вменялось: 1. с 1912 г. как член “пилсудчиковских” организаций вплоть до момента ареста вел “активную провокаторскую, шпионско-диверсионно-террористическую работу в пользу Польши”; 2. по заданию ПОВ и будучи резидентом 2 отдела Польского Главного штаба, проник в ряды КП Польши, затем, в 1923 г., под видом политэмигранта прибыл в СССР, где вел активную “разведывательную, диверсионную и террористическую работу”; 3. в соответствии с задачами ПОВ привлек к своей “шпионской диверсионно-террористической деятельности десятки лиц” и создал под своим руководством ряд террористических групп, “в задачу которых входила организация террористических актов над вождями ВКП(б) и советского правительства”. На закрытом судебном заседании Военной коллегии Верховного Суда СССР (ВК ВС СССР) Т.Ф. Домбаль виновным себя не признал, показания, данные им на предварительном следствии, не подтвердил и заявил, что ни в чем не виноват. 21 августа 1937 г. приговорен к расстрелу». Реабилитирован в 1955 году.

ЦА ФСБ РФ. АСД № Р–3802 на Домбаля Т.Ф. Л. 65.

ЦА ФСБ РФ. АСД № Р–9000 на Тухачевского М.Н. и др. Т. 17. Л. 48–49.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 165. Д. 60. Л. 140–142.

Там же. Л. 143–145.

ЦА ФСБ РФ. АСД № Р–9000 на Тухачевского М.Н. и др. Т. 17. Л. 70а.

Там же. Л. 71, 76–77.

Там же. Л. 77.

Военно-исторический журнал. 1990. № 5. С. 44.

Известия ЦК КПСС. 1989. № 4. С. 54.

Там же.

Там же.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 165. Д. 60. Л. 1–3.

Там же. Л. 3–6.

Там же. Л. 114–185.

Там же.

Приказ народного комиссара обороны Союза ССР К.Е. Ворошилова № 072 от 07.06.1937 г. // Военно-исторический журнал. 1990. № 5. С. 46.

Известия ЦК КПСС. 1989. № 4. С. 55.

ЦА ФСБ РФ. АСД № Р–9000 на Тухачевского М.Н. и др. Т. 1. Л. 111.

Известия ЦК КПСС. 1989. № 4. С. 55.

ЦА ФСБ РФ. АСД № Р–9000 на Тухачевского М.Н. и др. Т. «Судебное производство». Л. 11–14.

Известия ЦК КПСС. 1989. № 4. С. 56.

Там же. С. 57.

Там же.

«И впредь беспощадно уничтожать врагов народа» // Известия. 1937. 12 июня.

Утреннее заседание 11 июня // Волжская коммуна. 1937. 12 июня. С. 1.

«Не дадим житья врагам Советского Союза» // Известия. 1937. 12 июня.

Толстой А.Н. Родина! // Известия. 1937. 14 июня.

Известия ЦК КПСС. 1989. № 4. С. 56.

ЦА ФСБ РФ. АСД № Р–9000 на Тухачевского М.Н. и др. Т. «Судебное производство». Л. 241–241 об.

Шелленберг В. Лабиринт: Мемуары гитлеровского разведчика / пер. с англ. М.: Дом Бируни, 1991. С. 37.

Там же. С. 37–38.

Там же. С. 38.

Там же.

Абрамов Н. Дело Тухачевского: Новая версия // Новое время. 1989. № 13. С. 37.

Пфафф И. Прага и падение Тухачевского // Военно-исторический журнал. 1988. № 11. С. 53.

Bayerisches Hauptstaatsarchiv Munchen. Abt. Kriegsarchiv. Gerichtsbestand stellv. II. Inf. Brig. № 119/1 von 1917 «Abschrift».

Абрамов H. Дело Тухачевского. С. 37.

Там же.

Шелленберг В. Лабиринт. С. 39.

ЦА ФСБ РФ. АСД № Р–9000 на Тухачевского М.Н. и др. Т. «Судебное производство». Л. 230–231.

Там же.

Там же. Л. 229–237.

Млечин Л.М. Иосиф Сталин, его маршалы и генералы. М.: Центрполиграф, 2004. С. 189.

Карпов В. Маршал Жуков, его соратники и противники в годы войны и мира // Знамя. 1989. № 10. С. 38–39.

Kostring Е. Der militarische Mittler zwischen dem Deutschen Reich und der Sowjetunion, 1921–1941 / bearb. von H. Teske. Frankfurt a. M., 1965. S. 180.

Ibid. S. 181.

Ibid.

Партийно-политическая работа в РККА. 1938. № 3. С. 73.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 165. Д. 62. Л. 7–29, 63–64.

Сувениров О.Ф. Всеармейская трагедия // Военно-исторический журнал. 1989. № 3. С. 43.

Там же.

Там же.

Карпов В. Маршал Жуков, его соратники и противники в годы войны и мира. С. 39.

«Правильная политика правительства решает успех армии» // Источник. 2002. № 3. С. 73.

Там же. С. 75.

Кларк А. План «Барбаросса»: Крушение Третьего рейха, 1941–1945 / пер. с англ. Н.Б. Черных-Кедровой. М.: Центрполиграф, 2002. С. 34.

Рубцов Ю.В. Маршалы Сталина. Ростов н/Д.: Феникс, 2002. С. 52.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления: В 2 т. М.: Олма-Пресс, 2002. Т. 2. С. 156.

Военный совет при народном комиссаре обороны СССР, 1–4 июня 1937 г.: Документы и материалы. М., 2008. С. 517.

Там же. С. 526–528.

Лазарев С.Е., Мильбах В.С. Политические репрессии в военных академиях Ленинграда в 1930–1938 гг. // Новейшая история России. 2012. № 2. С. 107.

Там же.

Там же. С. 108.

Там же.

Там же.

Там же. С. 109.

Карпов В. Маршал Жуков, его соратники и противники в годы войны и мира. С. 42.

Там же. С. 41.

Справка о проверке обвинений, предъявленных в 1937 году судебными и партийными органами т.т. Тухачевскому, Якиру, Уборевичу и другим военным деятелям, в измене Родине, терроре и военном заговоре // Военно-исторический журнал. 1993. № 2. С. 73.

Рубцов Ю.В. Маршалы Сталина. С. 53.

Мильбах В.С. Политические репрессии командно-начальствующего состава, 1937–1938: Особая краснознаменная дальневосточная армия. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2007. С. 216.

Лазарев С.Е., Мильбах В.С. Политические репрессии в военных академиях Ленинграда в 1930–1938 гг. С. 109.

Карпов В. Маршал Жуков, его соратники и противники в годы войны и мира. С. 41.

Там же. С. 40.

ЦА ФСБ РФ. АСД № Р–9000 на Тухачевского М.Н. и др. Т. 1. Л. 196.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. Т. 2. С. 115.

ЦА ФСБ РФ. АСД № Р–9000 на Тухачевского М.Н. и др. Т. 1. Л. 190–193.

Мильбах В.С. Политические репрессии командно-начальствующего состава. С. 216.

Там же.

Симонов К.М. Глазами человека моего поколения // Знамя. 1988. № 5. С. 81.