THE GENTLEMAN FROM PERU

by André Aciman

Все права защищены. Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме для частного или публичного использования возможны только с разрешения правообладателя.

Переводчик выражает благодарность Валерии Жириковой и Ольге Черниковой за помощь со сверкой вариантов текста.

Copyright © 2024 by André Aciman

Cover photo La Scogliera Positano 2023

All rights reserved

© А. Глебовская, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

«Издательство «Эксмо», 2025. Popcorn Books®

– Вдруг это поможет, – произнес незнакомец. Подошел к их столику, дотронулся до плеча Марка. – Вдохните поглубже и сосчитайте до пяти.

Он появлялся здесь уже три дня подряд, сидел напротив за угловым столом в обеденной зоне у гостиничного бассейна. Он никогда ни с кем не общался, разве что перебрасывался парой любезностей с рослым белокурым официантом, а так держался тихо и отстраненно.

За столом он неизменно сидел в одиночестве, тем не менее никогда не приносил с собой ничего почитать – только записную книжку в зеленом кожаном переплете, которая неизменно лежала перед ним корешком вверх, напоминая крошечную палатку, малюсенькую черную авторучку без клипсы и очки, которые бросал на столешницу, совершенно не заботясь, как именно они приземлятся на скатерть, будто еще не смирившись с тем, что они ему нужны. Лет ему можно было дать шестьдесят с небольшим, щеголеватый, худощавый, подвижный, в тщательно отглаженном двубортном темно-синем летнем пиджаке, льняной сорочке и серебристо-сером галстуке, с многоцветным носовым платком в нагрудном кармане.

Они несколько раз замечали его в лобби и на длинной террасе и начали было гадать, что это за птица, решили, видимо, что это очередной типичный итальянец предпенсионного возраста и неплохого достатка – такие выбирают спа в горах или морской курорт, проводят там отпуск, общаются понемногу, по вечерам играют в бридж и неделю-другую отдыхают от жен, любовниц и внуков. Вот только этот джентльмен не общался, не играл в бридж, не ходил на воды, не брал грязевые ванны и в отличие от прочих постояльцев постоянно просил официантов сделать потише и так приглушенную музыку Вивальди, которую ставили в обеденной зоне у бассейна. Однажды, направляясь к своему обычному столу, он бросил взгляд в их сторону и даже почти незаметно кивнул, поравнявшись, – но при этом не проронил ни слова. Они на приветствие не ответили. Его старосветская любезность показалась им слишком холодной и формальной, и они просто не придумали, что сказать в ответ. Лишь скользнули бессмысленно-озадаченным взглядом по его фигуре, проигнорировав невнятное приветствие и перечеркнув возможность какого бы то ни было продолжения.

– Говорю тебе, он давно на нас пялится, – заметил один из них.

– Чудно́, – согласился второй.

Стол их был одним из самых больших и оживленных в обеденной зоне и занимал изрядный кусок места возле балюстрады с видом на пляж и пристань. После первых их нескольких появлений официанты наспех составили вместе три стола и застелили их длинной скатертью. Когда они, закончив трапезу, уходили, официанты снимали и сминали длинную скатерть и снова ставили столы отдельно. В конце концов, уяснив, что эта компания каждый день завтракает и ужинает только здесь, официанты решили оставить столы составленными до конца их пребывания в отеле. Они были здесь не единственными американцами, однако самыми молодыми и шумными. Когда вечером к их столу подходили двое гитаристов, женщины из компании расплывались в улыбках, поворачивались к музыкантам лицом и с громким смехом пытались подпевать. Все прочие постояльцы говорили тише, ели неспешней, пили куда меньше. Молодые американцы дольше всех засиживались по вечерам, и, когда они заказывали десерт, остальные столики уже успевали накрыть к завтраку.

После ужина большинство пожилых постояльцев предпочитали либо отдохнуть в общем зале неподалеку от лобби, либо поиграть в бридж в карточной гостиной. Для них для всех этот курорт был не тем местом, куда приезжаешь на пару дней: в отеле они проводили недели по три, редко покидая его пределы и общаясь только с другими постояльцами, приезжавшими сюда годами, а то и десятилетиями, изредка выбираясь на экскурсии по окрестностям, чтобы успеть вернуться, немного поплавать, выпить легкий коктейль и съесть изумительный ужин. Шеф-повар – об этом сотрудники постоянно напоминали молодым Signori Americani[1] – был мировой знаменитостью, автором трех кулинарных бестселлеров. После ужина самые пожилые постояльцы прихлебывали минералку и ромашковый чай на веранде или, убоявшись сквозняков, уходили в чайный салон. Этих молодые американцы прозвали «вязальщиками», потому что две самые пожилые дамы часто появлялись со спицами, мужчины же, которые попозже с удовольствием удалялись на патио, дабы обсудить прискорбное состояние дел в итальянской политике, рассаживались по трое-четверо, а слегка замерзнув, отправлялись на боковую. После ужина молодые американцы любили набиться в небольшой бар, где, надо сказать, выбор джина и односолодового виски был получше, чем в большинстве дорогих баров в Англии.

– Интересно, а дамы играют в джин-рамми после дневного сна? – поинтересовалась Марго, одна из американок. Она работала в художественной галерее и редко отказывала себе в удовольствии походя поиздеваться над незнакомыми людьми.

Все засмеялись.

– Наверняка. А знаешь ли ты, что происходит с их мужьями? – откликнулся Оскар, чилиец, закончивший американский университет и наделенный дикорастущим чувством юмора. Он выждал – не рискнет ли кто-то придумать ответ – и, увидев, что ждать бесполезно, предложил вспомнить старый анекдот о том, почему мужья всегда умирают первыми.

– Почему-почему они умирают первыми? – переспросила Марго. Чтобы Оскара подразнить, она сорвала у него с головы морскую фуражку и нахлобучила на себя.

– Потому что уж проще умереть, – ответил Оскар.

Все снова прыснули. Марго вгляделась в двух пожилых дам, уже некоторое время обсуждавших вязальные узоры, и улыбнулась им смутной отрешенной улыбкой.

– Пообещайте меня пристрелить, если в восемьдесят лет я докачусь до того, что буду вязать в отеле, попивая перестоявший ромашковый чай.

С этими словами она вернула Оскару его фуражку, но, чтобы еще раз его подразнить, надела ее на него козырьком влево. Оскар поправил головной убор, однако Марго умудрилась вывернуть козырек вновь, на сей раз вправо.

– Старики слишком долго живут, – обронила она, отпуская фуражку.

Две пенсионерки даже не подозревали, что являются предметом такого неуемного веселья, и, поймав на себе улыбки молодых американцев, сдержанно им кивнули – это можно было принять за молчаливое приветствие.

– Просыпаются, – заметила Марго. – Не будите стареньких уточек.

– Какая ты злюка, – произнес Марк, представлявший в этой компании голос разума.

Марго чуть смутилась, примолкла, а потом пронзила его взглядом и проговорила:

– Знаю.

Затем, видя, что ей не отвечают, прибавила:

– Я просто подумала про свою бабушку. Ей повезло: она умерла во сне. Не хочу я этой докуки – стареть.

– И все равно не стоит такого говорить, – заметил Марк. – Я несколько недель назад потерял бабушку, которую очень любил. – В одежде Марка всегда, даже вне корта, присутствовал хотя бы один теннисный атрибут. Он недавно получил травму и постоянно потирал плечо.

При этом загадочный хорошо одетый джентльмен резко отличался от всех прочих обитателей отеля и явно не нуждался ни в каком обществе, кроме своего собственного. Пол, работавший в Вашингтоне в команде одного конгрессмена, столкнулся с ним в просторном гостиничном лобби и, сам не зная почему, поприветствовал ни к чему не обязывающей улыбкой, которую не успел вовремя спрятать. Джентльмен слегка кивнул, однако не улыбнулся в ответ.

– Он нас терпеть не может, – сообщил Марк.

– А может, он какой-нибудь там наемный убийца, проживающий денежки со своего швейцарского счета, – предположила Марго.

– Не, наемный убийца на последнем задании.

– А кого он убивать собирается?

– Может, кого-то из нас, – предположил Пол.

– А по-моему, он художник, – вставила Ангелика, которая неизменно приходила в ресторан в купальнике и прозрачном парео.

– Может быть.

– Какой-то он слишком старомодный для художника.

– У меня прямо мурашки по коже, – созналась Марго.

После завтрака джентльмен удалялся так же незаметно, как и приходил.

– С заказчиком небось встречается.

– С Моссадом.

– Почему с Моссадом?

– Просто он еврей с виду, да еще и слишком лощеный – рожденные в богатстве такими не бывают. В нем есть что-то скользкое.

– Какая ты злюка, Марго.

После ужина джентльмен любил посидеть в одиночестве на веранде, выкурить сигарету, иногда две.

На третий вечер они поймали его на совсем уж невероятной причуде. Он вернулся к себе, переоделся в плавки, спустился к пляжу и поплыл один в темноту. Американцы не видели, чтобы он снова поднялся по лестнице.

– Прямо так и вижу заголовок: «Наемный убийца покончил жизнь самоубийством».

– Да хватит уже.

– Интересно, что он за птица.

Сошлись на том, что для всех незнакомец – полнейшая загадка. С другой стороны, они постоянно отвлекались и не успевали толком подумать про незнакомца. В мыслях были только удобный отель и соседний пляж. Днем им нравилось плавать и кататься на лодке: они подолгу сидели за завтраком, обедом и ужином, а вечером, выпив в гостиничном баре, отправлялись в горы, повеселиться в одном из многочисленных ночных клубов.

В первый момент ни один из них не сумел сообразить, почему он наконец подошел к их столу и почему обратился именно к Марку. Никто и не успел придумать никакого объяснения, а он уже положил ладонь Марку на правое плечо и при этом не извинился за назойливость, не попросил разрешения, не усомнился ни на секунду в правомерности своего навязчивого жеста. Лишь произнес несколько слов, с плавной легкостью и авторитетом человека, поступающего так далеко не в первый раз.

– Вдруг это поможет, – сказал он.

Все, опешив, вытаращились на незнакомца, выглядевшего сущим карликом рядом с могучим атлетом, он же добавил:

– Нет, не двигайтесь, подождите несколько секунд. – Он тут же начал отсчет: – Пять, четыре, три, два, один. – После чего неспешно отнял руку. – Надеюсь, что боль прошла.

Марк, который мучился болями с тех пор, как травмировал на корте плечо, так изумился явлению седобородого незнакомца в темно-синем пиджаке, что совершенно не понимал, как реагировать, чем отвечать. Но – через несколько минут:

– Поверить не могу, – произнес он, вставая. Все думали, он сейчас оттолкнет наглеца, заедет ему кулаком в лицо. А он вместо этого потянулся левой рукой к правому плечу и принялся его медленно ощупывать, будто пытаясь понять, прошла ли боль вовсе или только сместилась куда-то. – Я не чувствую боли, отпустило, – повторил он ошарашенно. Он продолжал изгибаться, будто проверяя, не болят ли шея, спина, затылок, будто пытаясь понять, как боль, истязавшая его много дней, за несколько секунд отступила лишь потому, что какой-то незнакомец в темно-синем спортивном пиджаке с непозволительной вольностью положил ладонь ему на плечо и отсчитал секунды. – А куда ушла боль? – обратился он к друзьям, похоже, ожидая, что они знают что-то, чего не знает он. Вид у него был по-прежнему ошарашенный, он оглядывался и оборачивался, словно у него в качестве розыгрыша вытянули бумажник и того и гляди перебросят другому гостю. В какой-то момент даже показалось, что он просит своего избавителя вернуть боль на ее законное место.

Боли, однако, не было.

– Боль как верткая рептилия, – произнес незнакомец. – Приходит по собственной воле, живет в теле, сколько ей вздумается, порой до самого конца, но если повезет – улепетывает не попрощавшись.

В первый момент Марк решил было, что незнакомец надумал показать дурацкий фокус, а его без спросу использовал в качестве реквизита. Фокусник делает вид, что угадал выбранную вами карту, но вы-то знаете, что это надувательство. Он распиливает женщину надвое, но вы уже сто раз видели, как это делается. Он вытаскивает монетки у вас из уха, и вы хохочете как трехлетка, хотя и знаете наверняка, что вас обвели вокруг пальца. А порой кому-то удается вас загипнотизировать и заставить публично произносить такие вещи, которые вы себе бы и на ухо не прошептали, но вам прекрасно известно, что это надувательство. В редких случаях фокусник соглашается объяснить зрителям суть фокуса – и стоит всем прийти к убеждению, что они поняли, в чем тут штука, и то-то теперь подурачат других, хлоп – и объяснение оказывается очередным хитрым фокусом: знаешь ты ровно столько же, сколько и в начале представления.

Но тут все произошло на самом деле. Незнакомец сказал правду, боль даже не дала себе труда бросить «адье».

– Вы хотите сказать, это насовсем? – спросил Марк. – Или я сосчитаю до трех – и она вернется?

Незнакомец посмотрел на него с покровительственной улыбкой, как Иисус, надо думать, смотрел на Лазаря после воскресения, типа: «Уверуй, брат, и будет все тип-топ».

– И я могу выкинуть все эти лекарства, которые меня заставили накупить за последние недели?

– Ну, в принципе, можете спустить их в унитаз, – подтвердил незнакомец, едва ли не фыркнув от удовольствия. – Все с вами в порядке, уж вы мне поверьте.

– И вы это делаете… бесплатно? – спросил Марк, взволновавшись, что ему сейчас выкатят счет.

– Совершенно бесплатно, – подтвердил джентльмен. – По доброте душевной.

– И безвозвратно? – поинтересовался наконец Марк, пытаясь шутливой ноткой сгладить свое уничижение.

– Безвозвратно.

– То есть все? – не унимался Марк.

– Все.

– Серьезно?

Старший собеседник посмотрел на младшего, Марка, загадочным взглядом.

– Видите ли, я не уличный фигляр и это не цирковое представление, – произнес он наконец на безупречном оксфордском английском с легчайшим оттенком испанского акцента. – Даже от моего столика было видно, что вы мучаетесь от боли, я разглядел, что вы корчитесь и замираете, и мне захотелось ее прогнать. Вот и вся история. Даю вам честное слово.

Ощутив тяжесть повисшего меж ними молчания, незнакомец хотел было щелкнуть каблуками, развернуться и отойти к своему столику, но тут Марк пригласил его присоединиться к ним на десерт и бокал вина. Он хотел еще добавить несколько слов благодарности, но незнакомец остановил его отрывистым жестом, а на приглашение безыскусно ответил:

– С удовольствием.

Они сдвинули стулья потеснее, чтобы вместить дополнительный – его к столу принес долговязый официант.

– Для меня это будет второй бокал вина и десерт. А я стараюсь ограничиваться одним.

Он спросил, что привело их в это место.

В ответ они почти все расхохотались и принялись обводить взглядами стол, как бы прикидывая, кто лучше расскажет общую историю.

– Нас пригласили, – ответил Бэзил, юрист из крупной фирмы, специализировавшейся на слияниях. – Пригласил друг, он арендовал яхту, на которой мы все сюда попали. Но ему в последний момент пришлось остаться в Нью-Йорке, он не смог поехать с нами в Лиссабон. В результате мы все поднялись на борт в Лиссабоне, да так с тех пор и путешествуем в надежде где-нибудь с ним встретиться.

– Но почему вы здесь? – поинтересовался незнакомец.

– С двигателем что-то случилось, пришлось прервать путешествие. Механики говорят, что устраняют поломку, но, если честно, уж больно нам всем хорошо здесь, в этом отеле, на этом пляже, тем более что все оплачено. Как по мне, пусть сколько хотят, столько и устраняют.

– Согласна, – кивнула Эмма. – Поломка поломкой, а лично я готова разобрать вещи и угнездиться здесь на всю жизнь, вместе со своими кистями и холстами, рядом с этими прекрасными видами, да еще и на удалении от Нью-Йорка и всех самцов нашего биологического вида. – Помолчав, она добавила: – Я Эмма.

– Изумительно: тесная дружеская компания и частный круиз. – Незнакомец добавил, что завидует их духу товарищества.

– Ну, мы все десять лет назад закончили университет. И принесли клятву.

– Какую клятву?

– Первый из нас, кто разбогатеет, зафрахтует яхту и пригласит остальных в круиз. Из присутствующих миллионером не стал никто, а вот Малькольм стал и сдержал обещание.

– Только сам он не с вами, потому что у него работа.

– Только сам он не с нами, потому что у него работа, – эхом откликнулась Ангелика с ноткой ехидства в голосе – она как бы упрекала Малькольма за то, что он слишком печется о своих миллионах, тогда как в жизни есть вещи и поважнее. – А вы расскажите нам о себе, – попросила она.

– Меня зовут Рауль.

Воспоследовали представления, рукопожатия. Марк, Бэзил, Эмма, Клэр, Ангелика, Пол, Марго и Оскар. Их за столом было восемь человек, и Бэзил даже и не сомневался, что Рауль не запомнит все имена. Однако Рауль пожимал всем руки, явственно показывая, что внимательно выслушивает каждое имя. Марк поинтересовался, давно ли он здесь. Десять дней. А откуда он? Изначально из Перу, однако учился в Англии, Франции и Соединенных Штатах. Он здесь впервые? Нет. С самого раннего детства приезжает почти каждое лето. Ему по-прежнему принадлежит дом на холме, но он там никогда не ночует – дом сдан одному другу семьи. А куда он двинется дальше? Назад во Францию, ответил он.

– Я просто некоторым образом привязан к этому месту, – добавил он в качестве пояснения.

– Некоторым образом привязаны? – чуть насмешливо повторила Марго. – Что бы это могло означать? Человек либо привязан к чему-то, либо нет.

Рауль повернулся к ней с улыбкой от уха до уха, явно позабавленный этой беспричинной подколкой.

– Ну я, наверное, привязан к нему сильнее, чем готов это признать. – Он, похоже, спокойно относился к поддразниванию, а Марго своим жизнерадостным видом умела открывать даже задраенные двери.

– А почему вы к нему привязаны сильнее, чем готовы это признать? – озадаченно спросила Марго, которая намеренно повторяла его слова, поскольку, ощутив в них некую расплывчатость, хваталась за любую возможность заставить его перейти к сути.

– Вы не обращайте внимания на ее нахальство, – вмешалась Эмма. – Ей как вожжа под хвост попадет, ее уже не остановишь. Она просто заигрывает.

– Мне это нравится. В результате я, возможно, скажу больше, чем обычно говорю совершенному незнакомцу.

– Я вовсе не совершенна, – отрубила Марго. – Это вам кто хочешь скажет.

Рауль посмотрел на нее, еще раз улыбнулся, помолчал немного, а потом тихонько добавил:

– Нет, вы совершенны. И вы это прекрасно знаете. Хотя в одном вы, пожалуй, заблуждаетесь.

– Это в чем же?

– В том, что мы не знакомы. – Тут, заметив, что она опешила от его слов, он решил не распространяться.

– А что, знакомы? – спросила она, улыбаясь нервной, неуверенной улыбкой. Она – это следовало из выражения ее лица – протянула ему надежную веревку, чтобы он мог повеситься. – Впрочем, вы же за нами наблюдали несколько дней. Разумеется, вы о нас кое-что знаете.

– Мы знакомы не поэтому.

Плечи Марго напряглись.

– Ну послушаем, – сказала она с провокационной улыбкой.

– А вам двоим, похоже, весело, – заметил Оскар. – Когда мы в последний раз видели, чтобы Марго улыбалась?

– Она никогда не улыбается, – сообщил Марк.

– Я не улыбалась, – возразила Марго.

Повисла пауза. Джентльмен попросил второй бокал вина.

– Для меня это будет третий, – сообщил он, будто бы признаваясь в собственной слабости. – Недопустимый прецедент. – А потом обронил: – Ваше имя Марья.

– Мое имя Марго. – Она больше не пыталась смягчить резкость тона.

– Я готов поклясться, что при рождении вас нарекли Марьей.

– Почему?

– Раз вы спрашиваете, то, видимо, уже знаете ответ.

Она смотрела на него с нарастающим неудовольствием, однако решила удержаться от скандала.

– Мама хотела назвать меня Марьей, папе нравилось имя Маргарет, вот они и порешили на Марго. Только этого никто не знает. Откуда вам это известно? Вы ее знали – вы знали мою маму? – Голос ее звучал сердито, она будто бы рвалась в бой.

– Я про вас про всех многое знаю.

– Вот как? А что, например?

– Сейчас скажу. Но при одном условии. Во-первых, можно мне ломтик кассаты? Она очень хороша, именно поэтому я ее никогда не заказываю.

Бэзил подозвал официанта.

– Ну и что именно вы знаете? – спросила Марго.

Рауль поспешно отхлебнул из бокала.

А потом, повернувшись к Марку и небрежно придерживая двумя пальцами наполненный заново бокал, он произнес коротко:

– Двадцать два.

Марк с любопытством посмотрел на него.

– И чего двадцать два? – поинтересовался он.

– Вы и сам прекрасно знаете, – ответил Рауль.

Марк действительно был озадачен. Но потом до него дошло.

– Вы справлялись про меня у портье! – воскликнул он.

– Нет, не справлялся. Тем не менее двадцать второе января, верно?

Марк обвел стол взглядом и буквально почувствовал себя полым и прозрачным, точно почти пустая бутылка вина в стеклянном ведре с ним рядом.

Если бы не плечо, он бы давно от этого отмахнулся. Он не верил в потусторонщину, терпеть не мог легковерных, а набожная одухотворенность любителей порассуждать про ауры и астральные дома доводила его до исступления. Впрочем, сейчас он почувствовал сомнения.

Рауль обвел стол взглядом.

– Я, к примеру, могу сказать, что вы родились в мае, – обратился он к Клэр. – А вы двое родились в августе, – он повернулся к Ангелике и Полу, – что говорит о многом. А вы, – он посмотрел на Бэзила, – в ноябре.

Молчание за столом. Рауль назвал месяц рождения двоих оставшихся.

Никто не стал возражать.

– Вы меня пропустили, – объявила Марго.

– Знаю.

– Ну и?

– Вы родились в високосный год, не так ли? – Он повернулся к Марго. – Вам что больше нравится, двадцать девятое февраля или первое марта? Выбирайте сами.

Она онемела от изумления.

– Давайте за это выпьем, – предложил Бэзил, оборачиваясь к официанту, который как раз откупоривал новую бутылку вместо опустевшей.

– Вы нас в интернете нашли, – догадался Бэзил. – Трюк – проще не бывает.

– Вовсе нет, – ответил джентльмен из Перу. – А теперь позвольте обратиться к вам, Бэзил, – добавил он тоном, вдруг начисто лишившимся игривости. – У вас был брат-близнец, но он умер в утробе, и к моменту вашего рождения от него не осталось и следа.

– Чушь полная, – объявил Бэзил, пытаясь сдерживаться и говорить любезным тоном. Потом он добавил – по лицу скользнул сарказм: – Вы намекаете на то, что я каннибал и съел собственного брата?

– Такое случается чаще, чем вы думаете.

– Фу, гадость какая, – вставил Марк.

– Если вы мне не верите, напишите прямо сейчас сообщение своей маме в Новый Орлеан и спросите, не ждала ли она близнецов.

– А откуда вы знаете, что она живет в Новом Орлеане?

Рауль, даже не взглянув на Бэзила, уставился на пустой бокал и ответил:

– Просто знаю.

– Но откуда вы можете знать про близнецов? – не унимался Бэзил. – Получили доступ к больничным архивам? Или, может, были знакомы с моей мамой, или с ее гинекологом, или еще с кем?

– Я не люблю копаться в семейных тайнах. Близнец погиб – и покончим на этом, – отрезал Рауль.

Бэзил взял телефон и начал писать матери сообщение.

– Посмотрим, что она ответит, – сказал он, продолжая качать головой – отправленный матери вопрос ему казался сущим абсурдом.

– Я и так знаю, что она ответит, – ответил Рауль.

– Ой, да не слушай его, – бросила Марго, ерзая на стуле и с каждой минутой заводясь все сильнее. – Бэзил, это просто одно большое надувательство. Он все выяснил в интернете. Может, он гостиничный фокусник, лицедей, развлечение, положенное нам в комплекте с завтраком, вайфаем и кабельным телевизором. – Она повернулась к Марку. – Излечение плеча ведь тоже было надувательством?

– Ну, возможно, это эффект плацебо, – предположил Марк. – Но, если честно, боль действительно прошла.

– Если вы считаете меня жуликом, давайте я выскажусь конкретнее. – Рауль повернулся к Эмме и произнес: – Два месяца назад вы потеряли близкого человека.

– Да.

– Вы взяли поносить его часы, но так и не вернули.

– Да.

– Реверсивные часы с голубым циферблатом.

– Именно.

– Речь о вашем отце.

Эмма ошарашенно умолкла. Подбородок у нее дрожал, она явно с трудом сдерживала слезы.

– Я забрала их себе, потому что знала, что он умирает, и не хотела их оставлять в доме, куда все время приходили сиделки. В моменты помрачения начинала надеяться, что верну их, когда ему станет лучше. Но откуда вы об этом знаете?

– Потом объясню. Но это я точно не мог посмотреть в интернете, верно? – добавил он, поворачиваясь к Марго, которая по неизвестной причине разозлилась пуще прежнего, подалась вперед, обвела стол взглядом, встала и произнесла:

– Пойду прогуляюсь.

Рауль поднял голову, взглянул на нее:

– Не уходите так сразу. Пожалуйста.

Марго не ответила, просто придвинула стул обратно к столу. Ножки громко скрипнули. После чего она будто приросла к месту.

И тут Бэзил произнес:

– Ну вот. – Он получил сообщение от матери из Нового Орлеана.

– И что пишет твоя мама? – поинтересовалась Марго.

Бэзил уставился на Рауля:

– Вы правы. Похоже, она действительно ждала двойню, но родился только один ребенок. Мама спрашивает, как я это выяснил, а я, если честно, без понятия, что ей сказать.

– Ничего не говорите.

– Все это делается чудовищно неприятно! – воскликнула Марго, вскочила и поспешно удалилась.

– Похоже, я ее расстроил, – заметил Рауль, поворачиваясь к остальным со страшно удивленным видом.

– Ну, с Марго никогда ничего не скажешь заранее.

– Ладно, допью вино на донышке и вернусь к себе, – решил Рауль.

При этом он не сводил глаз с Ангелики и Пола.

– Вы ведь не женаты, верно?

Пола этот вопрос, судя по всему, ошарашил, и он чуть помедлил с ответом.

– Я нет. Она замужем. А я думал, вы все знаете, – не удержался он от подначки.

– Знаю я вот что. В университете вы были влюблены друг в друга, верно? Но никак этого не проявляли. Никто ничего не знал. Вы и сами не знали или не хотели знать и с тех пор мучительно пытаетесь не знать и дальше – прямо сейчас, среди друзей, за столом. Я пока говорю правду?

Пол посмотрел на Ангелику, очень скованно улыбнулся, а потом, повернувшись к ней, произнес:

– Не исключено, что в его словах есть доля правды.

Ангелика ответила не сразу.

– Возможно, – вымолвила она, потом умолкла, а после тихим голосом, с неловкой улыбкой попыталась свести сказанное к безделице: – Тебе не кажется, что Рауль пытается нас провести, ну чуточку, чуть-чуть?

– Разве я сказал что-то не так? – сокрушенно поинтересовался Рауль.

– Не. Мы-то это давным-давно знаем, – вмешался Бэзил. – Все присутствующие это подозревали. И сколько прошло времени, прежде чем это всплыло?

– Всего десять лет, – смущенно сообщил Пол.

– А мне кажется, что пятьдесят, – со смехом добавил Оскар.

– На самом деле, – произнес Рауль, – прошло три века.

– У вас в вашей коробке с фокусами есть еще сногсшибательные откровения, старина? – поинтересовался Оскар.

Рауль не ответил. Только поднялся.

– Довольно магии для одного сеанса, – сказал он и воспитанно, без звука придвинул стул к столу.

На следующий день компания молодых американцев появилась в обеденной зоне примерно тогда, когда остальные доедали десерт. Рауль приступал ко второму блюду – как всегда, в одиночестве. Заметив, американцы тут же его поприветствовали. Марк даже похлопал его по спине этаким закадычным панибратски-покровительственным жестом, в который одновременно вложил и свою заслуженную благодарность, и желание стереть из памяти тот жалкий облик, в котором он, увечный атлет, скорее всего, предстал накануне. Американцы спросили, не хочет ли Рауль, когда они поужинают, присоединиться к ним в гостиничном баре.

– С превеликим удовольствием, – ответил джентльмен из Перу.

Изначально они планировали сходить в один из горных ночных клубов, теперь же решили остаться в гостинице.

– Мы вас приглашаем. Говоря точнее, приглашаем от имени Малькольма. Мы ему про вас рассказали – он очень расстроился, что не сможет с вами познакомиться.

Приглашение угоститься за чужой счет Рауль некоторое время обдумывал – и, судя по всему, жалел, что так поспешно согласился – уже не откажешься. А потом добавил:

– Скажите Малькольму, чтобы сегодня, перед закрытием торгов, был поосторожнее со спонтанными транзакциями. Потом он, скорее всего, не сможет одну из них отозвать или изменить, но в его силах подстраховаться, захеджировав риски. Не забудьте.

Бэзил повел рукой в стиле «примем к сведению», однако Рауль, наставив на него вилку, настойчиво произнес:

– Передайте ему прямо сейчас, моментально.

– Моментально – в смысле моментально?

– Совершенно верно, – кивнул Рауль. – Звоните!

– Я не имею ни малейшего понятия, какого рода сделки он проворачивает, – объяснил Рауль собравшимся вокруг него, – но точно знаю, что эта сделка опасная и он должен провести продажу до закрытия сегодняшних торгов.

Звонок состоялся. Продлился он всего несколько секунд. Ангелика выхватила телефон и сказала Малькольму, что очень скучает. Он тоже по ней скучал.

– Малькольм вас благодарит, – сразу после этого обратилась она к Раулю.

Ближе к ночи, когда они собрались в крошечном баре и заказали выпить, Марк заметил, что, если Рауль умеет так точно предсказывать волатильность рынка, ему стоило бы заработать на этом собственное состояние.

– Дело в том, что в рынках я не смыслю ровным счетом ничего. А кроме того, мне очень страшно рисковать средствами, которые мне оставили мои почтенные родители. Да, я умею предугадывать опасности, а также действия, равно как и козни, других людей. Однако в прошлом мне случалось проявлять трагическую слепоту – величайшая в моей жизни катастрофа обрушилась на меня совершенно внезапно. Бывали и другие печальные случаи, когда мои предсказания оказывались совершенно неверными. А вот что касается дней рождения и прошлых событий, это мне совсем не сложно. При этом я знаю, что Нью-Йорк сегодня ждет некое потрясение. Вот увидите: через полчаса, перед самым закрытием торгов что-то случится.

Пока они смаковали напитки, Рауль предложил в ближайшие дни – если они не найдут для себя более интересного занятия – отвезти их посмотреть одну занятную вещь. Кто-то из них читал «Энеиду»?

Фрагментами читали многие.

– Благодаря американскому образованию в области свободных искусств, стоившему нашим родителям целое состояние, – пояснил Оскар. – И все равно дальше отрывков дело не пошло. То есть мы ничего не знаем.

– Именно так, – подтвердила Марго.

– Мы изучали современную поэзию и современную философию, даже современную грамматику. Но путем, как сказала Марго, ничего не освоили, – добавил Оскар.

– «Путем»? – поддразнила его Марго.

– «Должным образом». ἀπολογίζομαι[2].

Все рассмеялись.

– Слава базовому университетскому курсу греческого языка.

Все подняли тост за свою альма-матер.

Рауль не вполне понял причину их смеха, но вдаваться не стал. Лишь добавил, что, если им интересно, он может свозить их туда, где раньше находились Кумы, одно из мест, где останавливался в своих странствиях Эней, после того как покинул Карфаген. Там же, у озера Аверно, кстати, находится вход в Аверн[3], врата мира мертвых.

– А вы там бывали? – спросила Марго.

– Да. Но один – никогда.

– Почему? Я б с удовольствием съездил, – сказал Пол.

– И я тоже, – присоединилась Ангелика.

– Это бы очень понравилось Феллини: компания друзей пробирается по каменистой расселине в мир мертвых, туда, где, как им сказали, течет священная река Стикс. Там вы увидите поля скорби, lugentes campi, где разбитые сердца делятся своими горестными историями любви со всеми прохожими, что соглашаются помедлить в пути и выслушать: Федра, покончившая с собой из-за любви к пасынку после того, как поведала ему о своей сердечной муке; Дидона, которая развела костер и бросилась в него, – и Эней смотрел, как она сгорает заживо, с борта своего корабля, уходившего в Италию; Прокрида, которую по ошибке заколол копьем ее возлюбленный; и горемычная Кенида, поятая богом и вымолившая себе право стать мужчиной, чтобы никто более не смог ее изнасиловать. Полагаю, всем вам хотя бы раз в жизни доводилось гореть заживо, получать удары копьем и переживать изнасилования, путь и не наяву?

– Без комментариев, – отреагировал Оскар, вызвав взрыв хохота.

Ответа, однако, не последовало.

– Значит, доводилось, – заключил Рауль.

– Кого ж в этой жизни не обижали. Я, впрочем, не верю, что люди способны покончить с собой от любви. Это такая пошлость, такой китч.

Это произнесла Марго.

– Я однажды едва не покончила. Вернее, серьезно, очень серьезно это обдумывала, – вставила Эмма. – Но мне не хотелось прибегать к физическому насилию или таблеткам, поэтому я решила заморить себя голодом. Почти получилось. Но потом в один прекрасный день я увидела человека, который ел ржаной хлеб с очень жирным сливочным сыром и пил красное вино, и я сказала себе: «Все, хватит!»

– Спасение через сыр – это вполне в духе Эммы, – высказался Оскар.

– Поля lugentes и не для меня, – прервала его Клэр, обычно тихая – она работала учительницей, – хотя я провела два года в этих полях, мечтая о дружбе с одной женщиной.

– Марисоль? Ты снова про Марисоль? Клэр, ну кончай ты с этим, пожалуйста, сколько лет можно хныкать?

Опять Марго.

Клэр ее будто и не слышала.

– Человек не может не знать о чужой любви, даже если эта любовь ему и не нужна. Марисоль знает, – произнесла Клэр. – Я знаю, что она знает.

– А вы, Рауль? Доводилось ли вам бывать в lugentes campi? – обратилась к Раулю Клэр.

Рауль ответил не сразу, повременив:

– Доводилось. От этого не оправишься. От ушиба остается след, его уже не выведешь. Можно ли оправиться от родительской любви? От бездушия первого учителя арифметики? От подростковой влюбленности? Попробовать можно, и многие из нас живут с уверенностью, что оправились, но вдруг приходит понимание, что одни и те же ошибки мы совершаем раз за разом не потому, что выбираем не того партнера или не умеем любить, а потому, что ни одна новая любовь не способна исцелить ту давнюю рану. Новая любовь способна ее замаскировать – и многим из нас этого хватает.

– Вас ранили так больно? – поинтересовалась Марго.

– Да, было дело. Но лишь один раз.

– И?

– Я никогда об этом не говорю.

– То есть так и не оправились, – объявила Марго, явно довольная тем, что смогла заработать очко, переиграв джентльмена из Перу.

– Меня ранил рок, не она. Вернемся к Аверну. – Было видно, что Рауль пытается сменить тему. – Посетив место, где находится вход в подземный мир, вы увидите, как там маются мертвые души, жалуются на всякое разное – у кого-то сердца полны сожалений, у кого-то угрызений совести, есть и те, что дожидаются, когда их позовут в верхний мир, чтобы они объявили, кем хотят стать после возвращения к жизни, – не понимают они, почему, ожив снова, почти все опять поступают не так, как надо. Мы возвращаемся, чтобы внести в свою жизнь корректировки, ибо почти все прожили ее неправильно.

– А почему они опять поступают не так, как надо?

– Почему? Потому что никто не хочет принимать себя в своем истинном виде. Каждый требует себе обличия, которое считает наилучшим, в надежде, что в этом обличии в нем полюбят того, кем он не является и никогда не станет. А крошечное чудо жизни – крохотулечное, но самое из всех непостижимое – состоит в том, что иногда случается нам встретить людей, которые видят нас истинных и в этой истинности нас приемлют, – вот только именно таких людей мы чураемся сильнее всего, именно их впускаем в свою жизнь с недовольством, пренебрежением и безграничной апатией, а случается, что и с ненавистью. Вот только в тот миг, когда двоим выпадает полюбить друг друга истинных, время для них останавливается, и если не доведется им умереть вместе, то переживший другого уже не в силах ни оправиться, ни забыть, ему остается лишь ждать новой встречи – до которой кто знает сколько еще жизней. Цитируя Шекспира, «“я” и “ты” для них совпало»[4]. Твоя любовь всегда возвращается. Ныне и присно. Но ожидание мучительно – ибо ты жаждешь не только жить вдвоем, но и умереть вдвоем. Видите ли, переменная тут жизнь, не любовь.

Все сидели, ошарашенные словами Рауля.

– Так что я бы хотел завтра утром пригласить вас всех к кипящим серным кратерам Поццуоли, рядом с которыми, как рассказывают, Эней спустился в подземное царство, там же Улисс разговаривал с мертвым Ахиллом, а потом вдруг, без всякого предупреждения, столкнулся с собственной матерью и спросил: «Как, мама, и ты тоже умерла?», после чего трижды попытался ее обнять и трижды хватал лишь пустой воздух. Но ведь и всем нам случается обнять воздух при попытке прикоснуться к тому, кто нам дорог, но исчез из нашей жизни. Мы, знаете ли, и сами становимся воздухом. А подумайте еще про всех тех людей, о существовании которых мы не знаем вовсе, но которые каждую ночь обнимают нас в своей вымышленной жизни. Для них мы тоже воздух, как для нас воздух наши собственные потайные любови.

– Вас послушать – загробный мир совершенно реальная штука. Он что, действительно существует? – спросил Пол.

– У Гомера.

– А Гомер не врет, – добавила Марго. – Вы мне дурите голову. Я же вижу.

Тут пришел официант с новыми напитками, и незнакомый аромат, исходивший от мартини, вдруг заполнил все тесное помещение.

– Что это за невероятный запах? – изумился Бэзил.

– Всего лишь лимоны, что растут на побережье Амальфи, – пояснил Рауль. – Подобных им нет во всем мире. Не попробовав их, никогда не узнаешь, что такое настоящий лимон. Ну-ка. – Рауль подозвал официанта и попросил принести свежий лимон и фруктовый нож.

Официант вернулся с блестящим плодом и остро заточенным ножичком.

Рауль взял лимон в левую руку и стал лоскутками срезать кожуру, передавая эти лоскутки Полу, Ангелике, потом Бэзилу, а потом уже всем остальным, в том числе и трем туристам, случайно услышавшим, как он воспевает лимоны.

– Доводилось ли вам нюхать такой лимон? – осведомился Рауль.

– Никогда! – хором прозвучало в ответ.

Марго последней получила лоскут кожицы и едва ли не с неохотой взяла его из руки Рауля.

– Он вас не убьет, – заметил Рауль, поняв, что ей явно не по душе лимоны – или он сам. Он будто не замечал ее плохо скрытой враждебности. Марго, едва понюхав, обронила кожуру в ближайшую пепельницу.

Остальные продолжали нюхать свои кусочки и расставаться с ними не собирались. Марк свой держал в руке и время от времени подносил к носу.

– Теперь вы знаете, почему я каждый год возвращаюсь в Италию, – заметил Рауль.

– Понюхать лимонную кожуру? – Марго с вечным своим сарказмом.

– Не исключено, что вы правы, – ответил Рауль. – Бывает, что самыми прекрасными оказываются самые простые вещи: запах лимона, несколько тактов бетховенского квартета, мощное сияющее плечо женщины в купальнике, лежащей на пляжном полотенце, морской вид Дюфи[5] или просто улыбка на лице любимого человека.

– А можем мы добавить к этому списку шотландский «Каол айла»?[6]

– И греческие оливки!

– А индийские манго?

– Французское фуа-гра.

– И Пять золотых колец![7] – прозвенел голос Оскара.

Все расхохотались.

А потом один из них внезапно задал вопрос:

– Когда вы научились лечить людей?

Рауль улыбнулся, как будто заранее почуяв, что этот с виду безобидный вопрос – лишь первая пуля перед залпом новых вопросов.

– Точно не помню, но если оглянуться вспять, то, наверное, тогда, когда сам покалечился и приложил руку к покалеченному колену. Мы все инстинктивно дотрагиваемся до ушибленной части тела. Вот и я дотронулся до колена. Через пять секунд после того, как я до него дотронулся, боль прошла. Я подумал, что оно так со всеми. Когда я в детстве играл со сверстниками, если кому-то случалось ушибиться в парке или в песочнице, все сразу же прикладывали ладонь к больному месту. Как-то раз я увидел: один мальчик дотронулся до ушибленного колена, но боль не прошла, он продолжал плакать. Я в буквальном смысле протянул ему руку помощи. Боль тут же отступила. Он рассказал про это своей матери. Я ждал, что она примчится и рассыплется в благодарностях, но она вместо этого запретила мне прикасаться к ее сыну. «Niente stregonerie, capisci!»[8] – сказала она, приняв меня за какого-то колдуна. Я пришел к выводу, что совершил очень плохой поступок. И после этого, если кому случилось ушибаться, я не вмешивался, просто смотрел, как он мучается. Когда у моей мамы выходил камень из почек и однажды ночью она проснулась от невыносимой боли, я спросил, может ли она мне указать, где болит. Она показала на поясницу и на оборотную сторону почки – ей даже было не определить, в каком месте находится очаг боли. Я попросил ее положить мою ладонь на нужное место, но не хотел ей говорить, почему об этом прошу, – боялся, что она тоже сочтет меня колдуном. Она взяла мою ладонь и поместила примерно туда, где находился источник боли. От боли она избавилась за несколько секунд. Как и от камня – он оказался крошечным и вышел через пару часов. Я отнекивался, что не имею к этому никакого отношения, но именно тогда все понял окончательно. Мама никогда не заговаривала про тот случай. Но я уверен, что и она все поняла. Через несколько лет у нее случилось воспаление на ноге, и она спросила, могу ли я что-то сделать. Я, разумеется, сделал – с тем же результатом.

– А сколько вам тогда было лет?

– Семь. Но про свой дар я узнал года в два, а может, и раньше.

– Вы помните себя в таком возрасте? Обычно никто себя и в три года не помнит.

Рауль молча опустил взгляд в бокал с мартини, где плавала лимонная корочка, потом посмотрел на ошкуренный лимончик, который лежал, нагой и истерзанный, рядом с полной вазочкой арахиса. Все, кто находился в баре, ощутили, что ему в голову пришло что-то очень важное, но он не в настроении это обсуждать.

– Я возвращаюсь, – сказал он наконец, подняв одновременно и глаза, и бокал, будто выражая поддержку и сочувствие, – он явно понимал, что на него устремлены все взгляды.

– Вы возвращаетесь, – повторила Эмма. Помолчав: – Что это значит – «вы возвращаетесь»?

Рауль еще раз сокрушенно посмотрел в бокал, явно пытаясь уйти от объяснений. Отломил кусок от хлебной палочки, которую подали вместе с мартини, вставил в рот наподобие сигареты.

– Меня это нервирует, – сообщила Клэр.

– Ладно, последний вопрос – и больше не буду, обещаю, – сказала Эмма.

– Давайте, – не отказал ей Рауль, снова улыбаясь лукавой улыбкой человека, слышавшего подобное уже много-много раз. Он взял бумажную салфетку, стер с бокала конденсат и, довольный видом бокала, пригубил его.

– Что вы имеете в виду под «возвращаться»? – спросила Эмма.

Рауль снова оглядел всех сидящих.

– Я не хочу никого смущать или расстраивать, равно как и не хочу напускать ненужную таинственность. Тем не менее я отвечу на этот вопрос, а потом можно мы перейдем к другим темам?

– Хорошо.

– Суть в том, что мы все возвращаемся. На попытки возвращения мы тратим куда больше времени, чем нам кажется. Мы это называем фантазиями, грезами – у этого явления есть самые разные имена. Но все мы уползаем в прошлое, каждый своим неповторимым путем. Путь этот известен лишь немногим, большинство из нас никогда не находит нужной двери, а ключа к этой двери и тем паче. Мы лишь бредем на ощупь в темноте. Некоторым из нас даже кажется, что мы вовсе не с планеты Земля, что мы приблудились из какого-то другого мироздания и только прикидываемся обычными землянами. А ими ни один из нас не является. Мы с тем же успехом могли явиться с Марса или, как вот оно в моем случае, из очень дальнего места – или с очень далекой планеты – под названием Перу, которого для меня, по всей видимости, уж и не существует. Некоторым ведом путь назад, другие не найдут его никогда.

– А вы из какого разряда? – спросила Марго, которая, судя по всему, все-таки слушала и даже отвлеклась от молодого человека, присоединившегося ради нее к клану у барной стойки.

– Порой этот путь мне ведом. – Потом, не дождавшись отклика: – Порой я веду по нему других.

– Стоп-стоп, – прервала его Эмма. – Что вы хотите сказать – «веду этим путем»?

Тут лицо Рауля внезапно стало серьезным.

– Это значит, что я могу отвести вас обратно в края, которые были вам ведомы давным-давно прежде.

– Прежде чего? – Судя по тону, Эмма стремительно теряла терпение.

– Прежде, чем ты родилась. Это даже я сообразила, – фыркнула Марго.

Рауль правильно спрогнозировал ситуацию. После этого обмена репликами всем присутствовавшим страшно захотелось задать собственные вопросы, что и объясняло внезапно воцарившуюся тишину: собеседники парили над ним, точно птицы, что кружат в нерешительности, прежде чем опуститься на нужную ветку.

– Скажем так. Мы все помним, что раньше были иными сущностями. Для кого-то это мираж, для кого-то – зыбкое ощущение, что давным-давно он был кем-то другим где-то в другом месте, – давайте назовем это внутренним «я», сущность которого не столь текуча, как нам хотелось бы думать. Но вот в чем загвоздка. – Рауль умолк, будто бы собираясь с мыслями, и снова пригубил бокал.

– И в чем загвоздка? – поинтересовалась Марго, для которой молчание сделалось невыносимым, а еще ей хотелось и дальше задираться – хотя бы ради того, чтобы раз и навсегда доказать, что джентльмен из Перу просто выдумал всю эту лажу.

– Не исключено, что это наше другое «я» – не почившее «я», но «я», живущее в другом месте прямо сейчас, пока мы выпиваем в этом изумительном отеле.

– Вы хотите сказать, в параллельной вселенной.

– Называйте как хотите. Суть в том, что «я» может быть много – есть пока не проявленные, подобные крошечным, еще не оплодотворенным яйцеклеткам; есть состоявшиеся, есть дожидающиеся своего конца. Каждый из нас – целая совокупность «я», причем некоторые из них заключены не в нас, но в других людях: именно поэтому нам случается мгновенно признать чужого человека: дело в том, что это мы сами, но в чужом теле.

Рауль выгреб из вазочки несколько ядрышек арахиса и начал медленно их пережевывать.

– Многие из вас хотя бы однажды звонили по старому номеру, зная, что он вам больше не принадлежит?

Никто за столом не признался, однако все нервически захихикали.

– Вы не решились сказать в открытую, что все-таки пытались, но ваш смех подтверждает мою правоту: вы все звонили по старому телефонному номеру. И что же вы сказали тому, кто снял трубку – если ее вообще сняли? «Добрый день, я – это вы, только постарше, приветствую вас от всей души»? Или, может, наоборот: «Я – тот я, которым ты пока не стал или не стала». Давайте я задам вам другой вопрос: многие из вас проходили мимо квартиры, в которой вам когда-то довелось жить, и поднимали голову, чтобы выяснить, горит ли свет в окнах у того, кем вы были раньше?

Снова нервическое хихиканье.

– То-то! А многие из вас искали былого возлюбленного или возлюбленную, чтобы проверить, жив ли еще тот влюбленный человек, которым вы раньше были, – и, к крайнему своему изумлению, обнаруживали, что совершенно не прочь заново вступить в те же отношения, пусть даже фамилию предмета вам уже не вспомнить, хоть тресни?

Без ответа.

– Может, вы уже не тот человек, которым были когда-то, но что, если человек этот вовсе не умер, но продолжает жить в некой теневой юдоли, чтобы у нас было право сказать, что жизнь наша наполнена нашими теневыми «я», которые таскаются за нами повсюду и манят нас в разные направления, хотя мы вроде как просто живем свою жизнь – все эти «я» претендуют на наше внимание и наше время, претендуют на собственное право жить – если только мы их послушаем и поддадимся! А если, допустим, время от времени меняться ролями и превращаться в теневое «я» человека, которым вы были две минуты назад? А потом отставлять эти соприкосновения с новым «я» в сторону ради третьего «я» и четвертого? А что, если все мы – не более чем бесконечная партия в трехкарточный «Монте»[9] с колодой из перетасованных внутренних «я»? Мы все приторговываем теневыми «я». Старое «я», новое «я», теневое «я», «я» номер тринадцать или номер пятнадцать, «я», которым мы всегда себя считали, но которым не сделались, «я», которое позабыли в уголочке, да так и не забрали, невоплощенное «я», которое уже не воплотится, хотя кто знает, притом что мы одновременно и боимся, и уповаем, что в один прекрасный день оно к нам явится и вырвет нас из рук того типа, в облике которого мы прожили много лет. Впрочем, как я уже сказал, душу нам бередит не одно только прошлое. С той же силой нам бередит ее то, чего еще не случилось, потому что теневые «я» и теневые жизни постоянно подстерегают в тени кулис. Мы постоянно переосмысляем и выдумываем заново и прошлое, и будущее. Случается, оказавшись на улице или в набитом автобусе, мы вдруг осознаём: сегодня и только сегодня человек, с которым мы переглянулись или пересеклись, – это очередной вариант кого-то – это мы знаем точно, – кого мы любили раньше и еще полюбим потом. Кроме прочего, этот человек запросто может оказаться нами в другом теле. И прелесть всего этого в том, что другие люди ощущают это столь же отчетливо, сколь и мы. Кто этот другой человек – мы или наш суженый, с которым нам жизнь за жизнью случается разминуться? Мы в других – не это ли определение любви?

Оскар хотел было что-то сказать, но передумал и промолчал.

– Позвольте мне этой мыслью и закончить, раз уж я сумел удержать ваше внимание, хотя, возможно, и наскучил вам до смерти. Что важно – не знать, что где-то есть, было или может быть наше другое «я». Важно, друзья, установить с ним контакт. «Только связывай». Нет на свете ничего сложнее. Вы подумали, это случайность – что ваша яхта застряла здесь, или что у Марка заболело плечо, или что нам всем тут выпал этот дивный и необычный вечерок? Может, да, а может, и нет. И на этой нотке предлагаю выпить еще по мартини. На сей раз я угощаю.

И потом, вдруг вспомнив:

– Позвоните Малькольму!

– А вы что, еще не знаете, как он поступил? – язвительно бросила Марго.

– Знаю, конечно. Но хочу, чтобы остальные услышали правду от него лично.

Бэзил взял свой телефон и соединился с Нью-Йорком.

Когда Малькольм ответил, Бэзил включил громкую связь.

– Я сам не знаю, что меня заставило последовать совету этого чудика, с которым вы познакомились на пляже, но можете ему передать, что, если бы я выделил ему десять процентов того, что благодаря ему не потерял, он стал бы миллионером.

Рауль хмыкнул при слове «чудик».

– Передайте, что он мне ничего не должен, рад был помочь. Но он может, если хочет, сделать солидное пожертвование в любой фонд, который помогает глухим. Один мой очень добрый друг был глухим…

Малькольм услышал голос Рауля и понял, что включена громкая связь.

– Простите, старина. И еще раз большое спасибо. Мне нужно бежать. Будут другие прозрения – не молчите.

Все обрадовались тому, что Рауль одержал победу.

– Итак, вы возвращаетесь, – произнесла Марго.

– Итак, я возвращаюсь, – подтвердил Рауль.

– И можете брать с собою других?

– Вы хотите сказать – играть роль гида в путешествиях во времени?

– Можно это и так сформулировать.

– Могу.

– А кого бы вы взяли, будь у вас выбор?

Рауль обвел всех восьмерых взглядом:

– Я бы выбрал Оскара.

– Почему меня?

– Потом поймете. Оскар должен вспомнить, что когда-то он жил в Антверпене и звали его Кристофель Лёвен, – начал Рауль. – Мать Кристофеля была тяжело больна, однако, несмотря на болезнь, прожила долгую жизнь, ему же приходилось ухаживать за ней днем и ночью, поэтому он так и не обзавелся женой. Вернее, такие он о себе пускал слухи. В течение дня ему выдавалось всего два-три свободных часа, чтобы писать письма для тех, кто сам не владел грамотой, или для тех, кто предпочитал диктовать ему свои послания, поскольку им нравился его почерк, а все остальное время он читал и писал собственные письма – письма к бесконечному числу корреспондентов в Европе, России, Северной и Южной Америке, все на безупречном французском, который он выучил в школе и отточил до совершенства. Слог у него был бойкий, и все адресаты неизменно ему отвечали – литераторы, композиторы, философы, политики, в том числе граф Кавур, Луи-Филипп, императрица Евгения, Иван Тургенев, Франц Лист. Когда через много лет маменька его скончалась, он уже успел превратиться в пожилого человека, имевшего единственную страсть – писать письма и пополнять огромную коллекцию марок, к каждой из которых прилагались конверт и письмо. Эта коллекция бесценна. Про нее прослышал дальний младший родич и, унаследовав все имущество Кристофеля, попытался продать ее надежному перекупщику, вот только скончался за несколько дней до совершения сделки. Никто не знает о ее существовании.

– И где она?

– Осталась лежать на чердаке, – пояснил Рауль.

– А здание сохранилось?

– Вы хотите знать, не сгорело ли оно, не погибло ли во время войны от бомбежки? Нет.

– А вы адресок случайно не помните? – поинтересовался Оскар.

Рауль рассмеялся.

– Помню. Я вам его дам. Вам только-то и нужно, что прийти туда и заявить, что вы внук дальнего родича Кристофеля Лёвена и пришли забрать пакет, который он вам оставил. Домом владеет пожилая дама, которая всегда знала, что от этого самого родича не будет никаких неприятностей. По моим понятиям, вы законный владелец. Вы человек речистый и сумеете ее очаровать.

Оскар явно смутился, не понимая, дурят его или нет.

– Как я уже сказал, главное – установить контакт. Между отдельными искривлениями времени – это вам скажет почти любой физик – порой возникают зазоры не толще листа папиросной бумаги. Щелка эта быстро затягивается, и следующей возможности приходится ждать поколения, века, а может, и тысячелетия.

– Но мне все же стоит туда съездить?

– Безусловно, – ответил Рауль. – Это изменит вашу жизнь, позволит вам бросить нынешнюю работу, выплатить долги за учебу и уплыть в море с молодым матросом, который две ночи назад дал вам поносить свою шляпу.

– Вы просто ужас, – сказал Оскар и расхохотался.

– Знаю, – улыбнулся джентльмен из Перу, в высшей степени довольный собою.

– Я знаю, к вам с этим постоянно обращаются, но вы не могли бы сделать мне одолжение? – попросила Ангелика.

– Какое?

– Рассказать про нас, про меня и про Пола?

– Вам представляется, что между вами просто любовь? Ну серьезно, я долго наблюдал, как вы смотрите друг на друга, стоит остальным отвернуться, и складывается впечатление, что вы живете его жизнью, а он вашей. Вы дружите с университета, вы встречались со множеством других людей – вы даже вышли замуж за очень состоятельного человека, к которому хорошо относитесь, но вы его никогда не любили и не полюбите. Что будет дальше – решать только вам. Но если я и могу дать вам совет из собственного опыта, то он таков: не ждите и не отступайтесь – по крайней мере сейчас. За вашей нынешней любовью стоят несостоявшиеся встречи и случайные пересечения на протяжении многих жизней. Вы когда-то жили в Балтиморе, а он в Мехико, встретились вы на судне, которое шло, вообразите себе, в Анкоридж. Вы всё поняли – поняли в первый же миг. Но один из вас путешествовал первым классом, другой – вторым, вы сошли на берег, а он остался на борту – и больше не повстречались никогда. Спустя много лет и еще одну жизнь он работал приказчиком в галантерейном магазине, а вы зашли туда с сыном, чтобы купить мужу подарок, и опять вы оба сразу все поняли, но ни на что не решились. Кто-то из вас помнит этот магазин?

Ангелика с Полом уставились друг на друга.

– Нет, не помним, – прозвучал один голос.

– Понятное дело, не помните. И все же…

– …и все же?

– Магазин находился в Хельсинки, почти у самой верфи. Попробуйте вспомнить вместе. Больше я ничего не скажу.

И Рауль стал рассказывать им про lugentes campi, где собраны все несостоявшиеся любови – в ожидании, ожидании, ожидании.

– Почти все мы проживаем всю жизнь, дожидаясь единственного правильного стечения обстоятельств. Ибо жизнь – это, по сути, зал ожидания. Но вы попробуйте влезть в шкуру мертвых, тех, кто забирает свои ожидания в иной мир и продолжает там дожидаться возможности вернуться на землю и к жизни – чтобы ждать снова. Так что лучше уж тратить время на то, о чем потом пожалеешь, чем всю жизнь дожидаться, когда бытие твое осенят небеса.

Несостоявшиеся влюбленные переглянулись, точно подростки, пытающиеся осознать правду жизни – того и гляди спросят, как же им быть дальше. Они вспомнили, как впервые встретились на регистрации в Новой Англии – какой уж там Хельсинки! Вспомнили, как разошлись в годы учебы.

– Меня унесло в сторону с мыслью, что ты обязательно будешь меня искать, – это оказалось ошибкой.

– Тебя унесло в сторону, и тебе сто раз не сдалось, чтобы тебя позвали обратно.

– В твоей жизни появились другие.

– Сам знаешь, это так, от обиды.

– Разве что поначалу.

– А попытаться нельзя было?

– Попытки были.

– Какие-то уж больно незаметные.

– Вы думали о ней? – спросил Рауль.

– Постоянно.

– А вы это знали? – спросил он у Ангелики.

– Знала, конечно, но перестала верить. Он так тщательно это прятал. Но не было – да и сейчас нет – ни единого дня, чтобы я не ловила себя на мысли: я надеюсь, что он про меня думает.

Марго, прислушивавшаяся вместе с Оскаром, не сдержалась:

– Хельсинки! Каким ветром вас в прошлой жизни занесло в Хельсинки?

– Ты меня спрашиваешь? Его спроси.

Им наконец принесли по третьему бокалу – на этот момент все уже сидели за столом и каждому не терпелось расспросить Рауля о себе.

– А тебе не грустно, что время утекает? – спросила Клэр у Ангелики. – Ты десять лет прожила с человеком, который, возможно, тебе не предназначен, – тебя это не смущает?

– Смущает. Мне от этого очень грустно. Но грустнее всего то, что я ничего не собираюсь с этим делать, хотя и Пол знает правду, и я. Порой решение вести не свою жизнь связано с тем, что мы к этой жизни уже привыкли.

– Нет-нет! – воспротивилась Клэр. – У нас тут сегодня прямо сон в летнюю ночь. Открытие новых далей, исправление ошибок, распутывание судеб – и все можно начать заново.

– Вот что значит для вас это место? – осведомился Рауль. – Ну посмотрите на этот бар. Когда судно встало, мы все выпали из времени. Наши невзгоды остались на том берегу, сейчас-то и предадимся разгулу, и наверняка случится что-то очень хорошее. На сем, дамы и господа, позвольте пожелать вам спокойной ночи. В противном случае завтра на восходе вид у нас будет весьма квелый.

После этого Рауль пропал на двое суток.

А потом вдруг взял и объявился, будто и не отлучался никуда, и троица, шагавшая босиком по колдобистой древней тропке от пляжа к отелю, его просто не заметила. Ангелика, Марго и Эмма. В это утро на Рауле была большая соломенная шляпа, заляпанные шорты и видавшая виды футболка, а сам он стоял на коленях c тяпкой в руке и помогал садовнику пропалывать бордюр мощенной камнем дорожки, которая вела к патио. Завидев американцев, Рауль распрямился, попытался вытереть о шорты перепачканную землей руку, понял, что чистой она все равно не станет, и смущенно отвел ее в сторону.

– Вы пропали, – укорила его Марго.

– Мне нужно было съездить на другой конец острова, довести до конца одну сделку – пришлось там остаться на ночь.

В то утро у него было совершенно лучезарное настроение; глядя на молодых американцев, он улыбался куда чаще, чем по ходу того обеда, когда состоялось их знакомство.

– А тут я пытаюсь закончить до обеда этот кусочек, – добавил он, обводя взглядом прополотый участок и явно испытывая определенную гордость собственными достижениями. – Как по мне, это лучшая на свете психотерапия. Иногда даже ловишь себя на том, что начинаешь беседовать с землей, булыжниками, сорняками, которые сейчас выдерешь, с червями, которых стараешься не потревожить, и, если честно, молчание их поражает своей насыщенностью и величием. То же удовольствие получают от рыбалки те, кто любит рыбалку – я ее терпеть не могу. Зато я люблю жару, если без влажности. А вы откуда, прекрасные дамы?

– Ходили поплавать. Странно, однако, что вы спрашиваете, – заметила Марго.

– Почему?

– Я думала, вы и так все знаете. Забыли, да?

Стрела попала в цель.

– Погода просто дивная, мы лежали на пляже, потом плавали целую вечность, до той самой баржи на якоре, – сказала Ангелика, явно пытаясь смягчить укол.

Рауль поправил шляпу, подыскивая, похоже, подходящий ответ, но ничего не подыскал и просто посмотрел на Марго:

– Мне кажется, Марго, я вас расстроил.

– Вы хотели сказать – Марья, – ответила она с лукавством на лице, будто из последних сил сдерживая улыбку.

– А вот это уже жестоко. Я просто пытался извиниться за давешнее.

– Извинения приняты, – отозвалась она.

Ответ прозвучал так стремительно, что Рауль не понял, что это: небрежный кивок на его извинение или попытка покончить с формальностями. Так и не поняв, как интерпретировать эту отрывистую фразу, он спросил у всех трех, не присоединятся ли они к нему за обедом в два часа. Эмма сказала, что пойдет еще поплавает, а Ангелика, что прямо сейчас собирается перекусить вдвоем с Полом.

– А почему в два? – спросила Марго.

– В это время в ресторане потише, народ расходится.

– Вы хотите сказать, молодые американцы убираются восвояси, а все остальные ложатся вздремнуть?

– Что-то в этом роде.

Она чуть дольше, чем принято, думала над его приглашением.

– Я согласна.

– Позволите прямо сейчас сделать заказ для нас обоих? Я обычно заказываю что-то из утреннего улова.

Она посмотрела на него и улыбнулась:

– Я же сказала: «Я согласна».

– То есть мир?

– Посмотрим.

– Как мне хочется, чтобы вы сказали «да».

В улыбке ее читалось прохладное «Ладно, уговорили», но он решил принять ответ за однозначное «да».

– Мне нужно вернуться к прополке, иначе садовник меня рассчитает.

Она явилась ровно в два часа, в белой льняной блузке, просторных белых льняных брюках и лазоревом льняном шарфе. Красные сандалии открывали узкие ступни, которые показались ему не такими загорелыми, как в начале дня, когда она стояла на ведущей к гостинице мощеной дорожке босиком, держа в руке резиновые шлепанцы.

– Я опоздала? – осведомилась она, поняв, что он сидит за столиком уже довольно давно.

Он посмотрел на нее, улыбнулся и просто покачал головой, имея в виду: «Опоздали? Да как вам такое в голову взбрело?»

– Я всегда переживаю.

– В смысле, вы всегда опаздываете?

– Никогда, и все же переживаю. Мой бывший в этом смысле был полной противоположностью.

– Что вы имеете в виду?

– Он всегда приходил заранее, отчего у меня создавалось впечатление, что я заставила его ждать. – А потом, подумав: – Вот только с какой радости я вам все это рассказываю?

– Не знаю. Действительно, с какой?

И тут внезапно, с тем же загадочно-коварным выражением лица, которое он видел несколько часов назад, она, не удержавшись, осведомилась:

– Но вы ведь наверняка это про меня уже знали. Вы же все знаете, да?

– А, понятно, – ответил он, глядя, как на стол ставят ломтики сырой рыбы, которые он заказал пару часов назад. Официант пояснил, что это за рыба, когда выловлена, каким оливковым маслом ее приправил шеф-повар. Масло оказалось слегка островатым, но не настолько, чтобы кого-то отвратить.

– Позволите ли повторно принести вам извинения? – произнес Рауль, будто не замечая официанта, который собирался рассказать про подливу к овощному рагу, но по здравом размышлении оставил их в покое.

– Вы совершенно не обязаны.

– Но мне хочется.

– Почему?

– Сам не знаю.

Тут они оба рассмеялись.

– Вы заблуждаетесь, я вовсе не всеведущ. Просто иногда меня озаряет, и я не всегда успеваю придержать язык. Однако поясните, чем я вас так сильно расстроил.

– Я не уверена, что сама это понимаю.

– Вам неприятно было слышать правду касательно вашего имени или дня рождения – или вас смутило, что вскрылись очень личные факты касательно брата-близнеца Бэзила?

– Наверное, и то и другое, а скорее, меня напугало, что вы способны сказать чистую правду про то, о чем никто не знает или о чем все начисто забыли. Мне стало страшно, особенно в части про съеденного близнеца. Или, возможно, я просто вообще не хотела ничего этого слышать.

– Прошу прощения. – Он вытянул руку, накрыл правой ладонью ее левое запястье. Она не отстранилась. Он сам отнял руку. – Обещаю, что рыба будет вкуснее некуда, – сменил он тему.

– Вы и про рыбу знаете абсолютно все? – спросила она, отрезая кусочек.

Он сообразил, что она снова исподтишка его подкалывает. Но ему это было по душе.

– Вовсе нет. Более того, про готовку я не знаю совсем ничего.

– Вы для себя не готовите?

– Почти никогда.

После закуски из сырой рыбы принесли другую рыбу, приготовленную на гриле. Они съели салат, потом десерт, запивая все это одним из лучших белых вин в регионе. В конце обоим подали граппу.

Дело шло к четырем, они решили заказать еще по рюмке граппы. Когда рослый официант за семьдесят наполнил их рюмки, Рауль наконец-то сказал, как он счастлив, что Марго приняла его приглашение.

– Такие моменты – большая редкость. Надеюсь, я не отрываю вас от друзей.

– Вы не отрываете меня от друзей, – повторила она, пытаясь этим повтором внести в свою реплику толику иронии. – С другой стороны, вы же заранее знали, что сегодня днем я не занята, верно?

– Мне ведомы факты, вернее – общие очерки фактов, но не чувства и не движения души. Именно поэтому мне не всегда везло в отношениях. Мне кажется, я так и не научился считывать людей.

– Вы не похожи на человека, который неверно считывает других и которому не везет в жизни.

Он то ли кивнул, то ли пожал плечами:

– Мне в этой жизни всегда везло. Это верно. Но опять же – везло в смысле фактов, в смысле вещей, но не в смысле того, что для меня важнее всего.

Марго отняла рюмочку с граппой от губ, но так и не поставила на стол.

– Вы имеете в виду любовь?

– Совершенно верно.

– А есть на свете хоть кто-то, кому по-настоящему везло в любви?

– Такое случается. С немногими. Но я видел таких людей, – ответил Рауль, на лице которого все еще читались сомнения; он явно не смог себя полностью убедить, так что в итоге оба рассмеялись.

– Вы не женаты? – спросила Марго.

– Я был женат. Один раз лет в тридцать, другой раз одиннадцать лет назад. В промежутке были другие связи, однако, глядя вспять, я понимаю, что не любил ни одну женщину из тех, с которыми жил.

– Ни единую?

– Ну, одну. Да.

– Это было недавно?

– Нет, в двадцать с небольшим. Тех, что были до нее, я не помню вовсе, а те, что были после, оставались затычками, местоблюстительницами, пломбами. Оглядываясь вспять… – Фразу он не закончил.

Молчание, что повисло между ними в этот приятно нежаркий послеполуденный час, было совершенно не гнетущим. Марго запрокинула голову, дабы сполна насладиться дивной погодой и предвечерним светом, – а может, просто тело ее решило объявить о том, какое она испытывает удовольствие, посвящая такому вот занятию эти совершенно безмятежные часы. Опустив взгляд, он приметил, что она сняла красные сандалии и опустила ступни на теплый гравий. Он слышал, как она перекатывает камушки пальцами ног, тихо, медленно. Когда рюмки опустели, он спросил, не прогуляется ли она с ним – недалеко от гостиницы. Она не ответила отказом. Он надел соломенную шляпу, и, прежде чем шагнуть на немощеную дорожку, начинавшуюся от самого лобби, застыл ненадолго.

– Люблю этот звук, – сказал он.

– Какой звук?

– Полную тишину. Голубиное воркование очень-очень далеко, лепет детишек, играющих в бухте, иногда тихий рокот газонокосилки в погожий летний день, когда все остальные вкушают дневной сон. Сам я никогда днем не сплю.

– Я тоже.

– Да, знаю.

Она кивнула.

– Я прощен? – осведомился он.

Она улыбнулась.

– Присяжные еще совещаются. – Потом, решив, что он может понять неправильно: – Мною-то точно. Видите, чего можно добиться одним простым, но изумительным обедом?

И, ничего больше не добавив, она всунула ноги в сандалии и встала с ним рядом.

– Идемте. Прогуляемся немного.

Она думала, что он поведет ее вдоль берега, однако он выбрал другую дорогу: за территорию гостиницы и в гору, поросшую приморской сосной. Они вышли на узкий проселок, который в итоге привел их то ли в лес, то ли в рощу. В лесу стояла необычная тишина и царило ощущение невероятного покоя – Марго редко приходилось такое испытывать раньше. Она остановилась, втянула напоенный хвойным ароматом воздух.

– Божественно, – произнесла она.

– Воистину, да? – подхватил Рауль и тоже остановился, чтобы вдохнуть легкий предвечерний воздух. – Еще несколько шагов – и мы на месте.

Лес расступился, они оказались на открытом участке.

– Здесь дынные грядки, – пояснил Рауль. Густой, заманчиво сладкий запах накрыл их с головой, вызвав непонятное чувство голода, которое не утолить, просто наевшись: запах – штука хитрая, ведь иногда хочется вонзить зубы в кусок ароматизированного мыла, хотя и знаешь, что не стоит, сказал Рауль.

Наконец они добрались до сада, где росли экзотические растения, каких нет больше нигде в Европе.

– Сын первого владельца – тому уж лет сто – ходил по морю на Дальний Восток и привез оттуда семена, которые тайно посадил вопреки отцовской воле. Вот почему сад спрятан в лесу. Он много лет, до самой смерти отца, сажал эти фруктовые деревья исподтишка. А когда отца не стало, сад уже разросся – не перенесешь. Вот и остался здесь, в укромном месте. Разумеется, многие растения погибли, но другие выжили и прекрасно себя чувствуют.

Потом он осведомился, интересуется ли она растениями и садоводством.

– Ни капли, – ответила Марго. – А вы что, не знали?

– Подозревал, – ответил он, улыбнувшись в знак того, что уловил ее инсинуацию. – И все равно хочу показать вам одну вещь.

Открыв калитку, которая натужно проскрипела по земле, прежде чем впустить их внутрь, Рауль обернулся, чтобы предъявить Марго вид на другую бухту, о существовании которой она раньше не подозревала. В ошеломительном свете предвечернего солнца казалось, что они поднялись на целую милю над уровнем моря.

– Вы это хотели мне показать?

– Нет, – ответил Рауль. – Тут еще есть садик с травами, но он не представляет интереса для тех, кто не интересуется садоводством. – Он нагнулся и растер в ладони какое-то растение высотой ему по колено. Потом поднес ладонь к носу. – Понюхайте.

– Что это? – спросила Марго, резко отстраняясь.

– Сперва понюхайте.

– Да, но что это? – упорствовала она, не соглашаясь нюхать вслепую.

– То есть вы мне не доверяете? Тогда разотрите эти листочки в ладонях и потом понюхайте.

Она наконец поддалась и явно удивилась.

– Знакомый запах. Что-то он мне напоминает, но я не могу сообразить что.

– Очень приятный, верно?

А потом, дав ей время поразмыслить, он добавил:

– Похоже на лемонграсс, но не лемонграсс, похоже и на лаванду, но не лаванда. И все же зуб даю, что раньше вы этого никогда не нюхали, хотя запах и пробудил некое воспоминание – впрочем, это не воспоминание. Тем не менее недурная встряска для лимбической системы, верно?

– Но я знаю этот запах. – Марго нагнулась и сорвала стебелек растения, чтобы забрать с собой. – И он мне очень нравится, – добавила она.

Они пошли дальше по влажной почве и в конце концов набрели на лачужку, рядом с которой сидел на табуретке садовник и чинил грабли.

– Commendatore[10], – произнес садовник, вставая.

Рауль поздоровался и сказал, что хочет взять ненадолго длинный шест – сбить с деревьев несколько плодов для синьорины.

– Надо же, вас тут все знают, – удивилась Марго.

– Я же тут каждое лето. Из тех, кто вырос в этих краях, никто никуда не уехал, никто даже не сменил работу. Время здесь застыло. Кстати, приезжая сюда, я всегда предаюсь праздности. Я люблю праздность. Вы видели, как я работал в саду у отеля. Ничем более сложным я не занимаюсь.

Садовник ушел в лачугу и вернулся со стареньким шестом.

Он протянул его Раулю, а потом сказал, что сам с удовольствием стряхнет для него фрукты. Рауль ответил, что он лучше сам – он же с детства этим занимается.

– Хотелось бы узнать, что вы думаете. Это не маракуйя, но в нем есть оттенки маракуйи, а еще граната и, возможно, гуавы. Никто не знает, как он называется, поэтому ему дали название frutta dell’ira, плод гнева, хотя откуда оно взялось, никто не в курсе, возможно, дело в том, что владелец этого участка возмущался поступками сына, который постоянно сажал всякие экзотические деревья и растения, и корил его за это. А может, в том, что на этом плоде наросты, похожие на гусиную кожу, волосатые прыщики, и он сильно краснеет в это время года.

Они подошли к дереву, и Марго показалось, что она заметила рядом какое-то движение.

– Тут множество самых разных птиц, но они совсем не опасные и не шумные. Идите за мной.

Когда они наконец добрались до высокого стройного дерева, Рауль указал на плоды, напоминавшие полнокровно-рубиновые шипастые груши, – они висели на самых верхних ветках.

– Потому и нужен шест, – пояснил он. – Когда-то я столько уворовывал плодов с этого дерева!

После этого он принялся тыкать в один из плодов, пока ножка не обломилась и плод не рухнул вниз, сквозь сучья и ветки. Рауль умудрился поймать его обеими руками.

Он надавил большими пальцами на кожуру, вскрыл плод – оттуда посыпались крошечные черные семечки, похожие на икру или семена гуавы.

– Иногда внутри попадаются червячки, но этот абсолютно чист. Хотите попробовать?

– Frutta dell’ira? – повторила она вопросительно.

– Frutta dell’ira. Моя мама счищала кожуру, удаляла семечки, нарезала мякоть и замачивала в лимонном соке. Он сам по себе довольно сладкий, поэтому она еще добавляла соли. Я с таким восторгом вспоминаю ее фруктовый салат. Но после ее смерти никто этот десерт больше не готовит.

– Вы здесь выросли?

– Я проводил здесь летние месяцы. Наш дом по другую сторону горы. Я вас когда-нибудь туда свожу.

– Когда?

Внезапность этого вопроса ошеломила его. Он взглянул на Марго и улыбнулся:

– Завтра, если хотите.

– Мы снова обедаем вместе?

– Разумеется, только если вы не против.

– И вы закажете совершенно то же самое?

– Запросто. А вам со мной не скучно?

– Нет.

– Ну, может, немного.

– Ладно, скучно, особенно когда вы задаете такие вопросы.

Она попробовала плод, задумалась, доела свою половину – он же свою лишь надкусил, непрерывно наблюдая за спутницей.

– Гранат, но не гранат. Гуава, но не гуава.

Он озадаченно посмотрел на нее. Не сразу сообразил, что она его поддразнивает, повторяя его же недавнее определение.

– Вы раньше его пробовали? Вспомнилось что-то?

– Очень, очень смутно. И не знаю, что именно. Однако сладко.

Он, не дожидаясь приглашения, сбил шестом еще один плод. И на сей раз шест не выпустил – плод ударился об землю и разлетелся на части.

– Обидно.

Он попробовал еще раз. На сей раз она сама поймала добычу. Скопировала его движение – вскрыла большими пальцами кожуру, отломала сучок от соседнего дерева, чтобы счистить семечки.

Плод ей понравился.

– Вряд ли этот фруктовый салат так уж сложно приготовить. Но я не понимаю, откуда это название – frutta dell’ira.

– Мне казалось, вас не интересуют ни сады, ни растения.

Она сообщила, что хорошо готовит.

– Да, знаю, – ответил он и осекся. – Идем обратно, – предложил он.

– Так, значит, обедаем завтра? – спросила она.

– На том же месте в тот же час, – ответил он.

Они вернулись той же дорогой и расстались у входа в гостиницу – друзья ждали ее, чтобы идти плавать.

– Завтра захватите купальник. Я покажу вам Байя де Монтесакро, о существовании которого никто не знает.

Она махнула ему на прощание, уже сняв сандалии.

– Да, спасибо за обед.

Он пожал плечами, имея в виду: не за что, давайте без официоза и без нажима – в конце концов, удовольствие это доставило прежде всего ему.

Когда он пришел, она уже сидела за столом. Он снял темные очки и, к радости своей, понял, что она заняла его место – скорее всего, затем, чтобы на этот раз он оказался в тени. Она была в соломенной шляпе, лифчике от купальника и юбке.

– Сделала как вы просили.

Он был в шортах, свободной льняной рубашке, хлопковом свитере, обвязанном рукавами вокруг шеи, и тоже в соломенной шляпе.

– Тем не менее какой приятный сюрприз, – заметил он.

– Я думала, мы договорились.

– Знаю, но я бесконечно рад, что мы снова обедаем вместе.

Почти все столы уже были накрыты к ужину, постояльцы разошлись.

– Я хочу заказать в точности то же, что и вчера.

То же белое вино, тот же салат из сырой рыбы, да и рыбу ту же самую, только свежего улова.

– Только давайте попробуем другой десерт.

– Как, не будет мороженого из frutta dell’ira?

– А вот так-то!

Он обрадовался, что она помнит, что не чурается этого названия.

– Наслаждайтесь вином, потому что в такой день это самая изумительная вещь на всей планете.

– Согласна.

– А когда закончим, я покажу вам парочку мест, в которые никогда не попадают туристы.

Принесли закуски. Марго съела свою булочку, потом забрала часть его булочки, потом и всю полностью. Ему нравилось смотреть, как она ест. Она заметила, что он за ней наблюдает. И в конце концов произнесла:

– Вы на меня таращитесь.

– Совершенно верно.

Она слабо, беззлобно улыбнулась и продолжила нарезать рыбу.

– Почему?

– Мне нравится, что мы подружились.

Она задумчиво кивнула:

– Мне тоже.

– Большинство людей не стали бы этого говорить.

– Я не большинство.

Когда они встали из-за стола, она ловким движением всунула ступни в красные сандалии, которыми он восхищался меньше суток назад.

Они зашагали рядом по strada bianca[11]. Если не считать нескольких торговцев, спешивших к своим сувенирным лавкам, дорога, залитая ярким полуденным солнцем, была пуста. Марго пришлось приостановиться, она пожаловалась, что в сандалию попал камушек, ей больно. Он протянул ей руку, она сняла сандалию, камушек не нашла, встряхнула сандалию снова, а потом надела, опираясь ему на плечо. Он заметил, что от ремешков на ее загорелой ступне остался крестик более светлого тона.

– Далеко? – спросила она.

– Совсем близко.

Через десять минут они дошагали до конца дороги, которая вела к шоссе.

– Почти на месте, – сказал Рауль.

И действительно, они перешагнули через старую покосившуюся трухлявую деревянную изгородь, за которой открывался путь к берегу, и пошли по очень узкой косе, которая глубоко вдавалась в залив, а потом загибалась дугой, почти образуя полукруг, – поэтому на воде у берега не было даже зыби. Вокруг не наблюдалось никаких признаков цивилизации, как будто ни греки, ни римляне, ни исконные обитатели этих краев никогда не притрагивались к этому клочку земли, где даже старые оливы, выстроенные в фаланги во всех прочих частях итальянского полуострова, росли совершенно как попало и, похоже, не ведали человеческой руки. Как всегда, неумолчный хор цикад и воркование голубей. То было самое безмятежное место на земле, и море, залитое благостным предвечерним светом, сияло влажно и безмятежно, как пара миндалевидных глаз, что никогда не роняют слезы.

– А сюда приходят поплавать?

– Когда-то приходили. Теперь все предпочитают людные пляжи. Хотите попробовать?

Она кивнула.

– Я все еще бываю здесь по утрам. А больше никого, ни единой души. Если вам нужна тень, древняя оливковая роща вам с радостью ее предоставит. За нею растут фиговые деревья, и с августа по сентябрь можно бесплатно лакомиться фигами.

Она захотела пройти по косе и опустить ноги в воду.

– Вот оно, мое место, – сказал он и начал раздеваться до плавок.

Она чуть поколебалась, но он повернулся спиной, чтобы она могла раздеться. Она даже сняла часы и цепочку и просто положила сверху на одежду. Тревожно поозиралась, чтобы убедиться, что вокруг никого нет, потом помчалась к воде.

В этот час дня свет солнца делался рассеянным, блеск его блекнул, и, доплыв до точки, где уже не достать дна, они остановились, медленно шевеля ногами, омываемые ощущением изобилия и блаженства.

– Посмотрите назад, – предложил он, указывая в сторону берега. Она обернулась, и коса вдруг предстала ей совсем далекой, совершенно безлюдной и до невозможности похожей на рай. – Тут всего вдоволь, – заметил он.

– Вы совершенно правы.

– Если верить мифам, возможно, именно здесь обитали лотофаги.

– Вы имеете в виду спутников Улисса, которые отказались возвращаться на Итаку? Я теперь их очень хорошо понимаю, – произнесла она, в очередной раз предъявляя плоды университетского образования.

– Мне нравится приходить сюда пешком, нравится читать в тени одного из деревьев, нравится идти обратно, с песком в сандалиях, потому что это возвращает меня в детство – я тогда ужасно не любил песок в сандалиях и предпочитал ходить босиком. Здесь я вспоминаю, как сильно я люблю планету Земля, как сильно люблю жизнь, а может, даже и самого себя.

– А в другое время вы этого не ощущаете?

– Нет, – ответил он даже слишком поспешно. – Я вам уже про это говорил. Не ощущает никто из тех, кого я знаю. Кто-то прикидывается, кто-то старательно занимается самообманом, но себя подлинного не любит никто, ну разве что урывками. Когда солнце согревает мне кожу, а рядом вода, и мне нравится, где я нахожусь, я тихо лелею это чувство. Схожее ощущение у меня создают камерная музыка и теннис.

– И ничто больше?

– Ничто мне тоже нравится. Но не всегда.

Они решили заплыть подальше.

– Вы отлично плаваете! – похвалил он.

– Родители. Наряду с уроками тенниса и фортепьяно. Вы и сам отличный пловец.

– Давным-давно это был мой личный пляж. Я приходил сюда с мамой, потом повадился ходить сам, потом с особенной спутницей.

– С вашей единственной?

– С моей единственной.

– Много заплатите, чтобы я не говорила друзьям про это место?

– А вы и не скажете.

– Как вы узнали? – спросила она, опуская голову в воду, выныривая и отводя назад волосы – для этого пришлось провести ладонями по лицу и носу.

– Потому что это наше место, теперь оно ваше, оно мое, но больше ничье, – ответил он, переводя взгляд на дальнюю восточную оконечность бухты.

– Какие мы с вами единоличники! – заметила она.

– Возможно. Да.

Он спросил, видит ли она самую оконечность косы. Она ответила, что да. Он рассказал, что когда-то там имелась постройка – попробует она догадаться, что это могло быть? Постройку снесли несколько десятков лет назад.

Она чуть подумала и ответила:

– Наверное, маяк. Полагаю, что он века полтора стоял заброшенным.

– Почему заброшенным?

– Просто я так подумала. Зачем тут вообще нужен маяк?

Он с ней согласился. Они сошлись на том, что это был небольшой маяк.

– В красно-белую полоску, как думаете? – предположил он.

Она чуть помедлила.

– Нет. Мне кажется, скорее это была такая приземистая лачуга, сложенная из булыжников, со странной круглой надстройкой сверху, откуда вырывался слабый луч, чтобы предупредить моряков о скалах и отмелях. Боюсь, он даже и не вращался, как на других маяках.

– В моем детстве, – сказал он, – тут была именно такая постройка, но уже и тогда она была давно заброшена. Мама однажды мне сказала, что немцы использовали ее во время войны. Мне к ней подходить не разрешали – боялись, что там лежат неразорвавшиеся мины. Но если подплыть к скале, куда мы с вами направляемся, можно по мелководью дойти до самого маяка.

Они поплыли дальше и вот оказались у большой скалы.

– Подростком я сюда забирался, чтобы побыть одному. Это как попасть на другую планету, выйти за пределы времени. Изумительное чувство девственного покоя, девственного единения с землей.

– Я никогда не видела такой изумительной воды, – сказала она. – Мне она даже на вкус нравится.

– Добро пожаловать в Тирренское море.

Он выбрался на скалу и сел, явно выбрав привычное место. Потом протянул ей обе руки и помог выкарабкаться тоже.

– Вы всегда приводите сюда женщин?

– Никогда.

– Никого, кроме вашей единственной?

– Кроме моей единственной, да. Но это было сорок лет и два месяца тому назад.

– А сколько дней?

– Если вам это важно, я могу сказать.

Она промолчала.

– Мы брали с собой фрукты и садились так же, как сейчас.

– Наверняка черный виноград, да?

– Да, фрукты и морская вода – это особая история. Я не сразу понял, в чем суть. Фрукты от соли делаются слаще.

– В следующий раз надо не забыть прихватить фрукты. Можно frutta dell’ira.

– Ее любимый. Мы часами сидели на этой скале, как вот сейчас. И разговаривали, непрерывно разговаривали, и смеха было даже больше, чем слов. – Он чуть помолчал. – И все же я очень рад, что вы здесь.

– Все же? – тут же переспросила она.

– Я хотела сказать, я рад, что здесь именно вы.

Она не знала, что именно к этому добавить, правильно ли она поняла его ответ, – и просто промолчала.

– Не знаю почему, но я завидую ей, вам обоим, мне самой странно.

– Мы тогда были так молоды, так молоды. Нас ничто не смущало.

Он обнаружил, что говорит околичностями, как будто между ними повисло нечто невысказанное, и ни он, ни она не хотели к этому обращаться.

– Отсюда можно доплыть до самой восточной оконечности бухты.

Она кивнула.

– Потом можно вернуться к одежде посуху, а можно доплыть обратно. Доплывем – обсушимся на песке. На такой жаре высыхаешь мгновенно.

Они добрались до места, где раньше стоял маяк, а потом находился дозорный пункт немцев, а после этого доплыли обратно до берега. Не сразу, а только дошагав до поваленной изгороди и более или менее обсохнув, они оделись.

Он протянул ей свитер из хлопка. Она обмотала рукавами плечи. Удивилась, почувствовав исходивший от свитера приятный запах.

– Это было замечательно, – сказала она. – Интересно, что люди подумают, когда я вернусь обратно в вашем свитере.

– Пусть что хотят, то и думают.

Не надевая сандалии, чтобы ступни побыстрее обсохли, зарываясь в песок, они дошагали до восточной оконечности косы – отсюда она больше напоминала пирс, уходящий в воду и солнечный свет.

Пошли дальше, он нагнулся, подобрал кусочек пемзы, протянул ей.

– Я в жизни никогда не видела настоящей природной пемзы. Спасибо. В той, которую теперь продают в Штатах, такие крошечные дырочки, что пемза похожа на кусочек цемента, который обрезали вам по руке.

Она поигрывала находкой, явно изумляясь ее легкости.

– Пойдем обратно? – спросила она.

– Скоро пойдем. Я вас отведу короткой дорогой. По другой стороне горы. Там гораздо красивее.

Обещанная Раулем короткая дорога находилась подальше от берега и пересекала главную улицу соседнего городка. Когда они подошли ближе, Марго обнаружила, что улочка запружена туристами и отдыхающими, которые кочуют из одной дорогущей лавки в другую; кое-где попадались лотки с мороженым, энотеки и эспрессо-бары.

– Сейчас и не скажешь, но когда-то это была нищая рыбацкая деревушка, а не эта потемкинская деревня из сплошных бутиков. В лавках раньше продавали фрукты, овощи и обязательно рыбу.

Рауль вошел в один из баров и купил там две бутылочки газированной воды, одну протянул Марго.

– Как вы поняли, что я смертельно хочу пить?

– А чего вы молчали?

– На самом деле я об этом просто не думала.

Они приостановились, опорожнили каждый свою бутылочку.

– Это типичный туристический городок, каких полно на обоих побережьях Италии. Один бутик за другим, обязательный магазин фарфора, разукрашенного местными узорами и мотивами, но изготовленного и расписанного в другом месте.

– А раньше этих магазинов здесь не было?

– Ни единого.

– А вот тут что было, автовокзал?

– Какие еще есть предположения?

Она огляделась – ей было совершенно невдомек, как выглядел раньше этот городок.

– Попробуйте угадать, – подначил он ее.

– Автомастерская? Кинотеатр? – И тут она поправила саму себя: – Бойня.

– Откуда такая догадка – бойня? – спросил он.

– Понятия не имею. – Она огляделась и увидела табличку с надписью: «Пьяцца дель Мачелло». – Может, я, сама того не заметив, прочитала надпись на табличке?

– А вы хоть знаете, что значит «мачелло» по-итальянски?

– Нет.

– Ну и как вы тогда могли по ней догадаться?

– Не знаю. А чего это вы меня допрашиваете?

– Я вас обидел?

– Ну слегка.

– Почему?

– Не знаю почему, но обидели.

Он объяснил, что всего лишь хотел ей показать, как унылое захолустье может невзначай превратиться в парад дорогих магазинов.

– Вон, посмотрите на кинотеатр с тремя залами: во всех трех показывают фильм про супергероев. В мои времена здесь кино не показывали.

– А что было на этом месте? – Она посмотрела на здание кинотеатра, пытаясь представить себе то, о чем он вспоминал.

– Это бы вам в те времена сказал любой ребенок.

– Что, автовокзал, куда приходили эти автобусики, что бегают вдоль побережья?

– А рядом с автовокзалом?

– Мне почем знать. Винная лавка? Опять вы до меня докапываетесь.

– Вовсе нет.

– Еще как.

– Ну ладно, слегка. На месте этого нового здания, которое старательно прикидывается готическим, в мое время стояла совсем другая штука. Огромный беспорядочный импровизированный парк аттракционов, который приезжал всего на несколько недель. Родители меня туда водили. А потом в один прекрасный день шесты, шатры, качели и машинки вдруг исчезали до следующего года.

За разговором они шагали по узкой дороге, аккуратно вымощенной камнем, уложенным в форме дуг. Оказавшись на вершине холма, они обнаружили там прелестную маленькую чайную – все стулья и столики были заняты, сюда покупатели приходили передохнуть. За чайной виднелась большая прямоугольная вилла XIX века, окруженная пышной растительностью и цветочными клумбами, рядом с ней стояло другое похожее здание, но гораздо меньше, этакий младший брат первого. Оба здания были с мансардными крышами и не походили на типичные постройки юга Италии.

– Совсем как в Нормандии, – наконец вымолвила Марго.

– Что неудивительно. Их построил француз, мечтавший о французском доме с видом на Тирренское море. Кстати, отсюда можно напрямик спуститься по склону к берегу, где мы с вами плавали. Идемте, я вас отведу.

– Вы там и раньше бывали?

– Уж и не упомню, сколько раз. Именно тут мы раньше жили летом. Домик поменьше был гостевым и самым моим любимым пристанищем, потому что именно там жили дети родительских друзей.

Они поднялись по склону, позвонили. Было слышно, как внутри играют дети.

Наконец раздались шаги, им открыла хозяйка дома. Она тут же назвала Рауля по имени и крепко его обняла. Начался обмен обычными шуточками: «Ты никогда не заходишь!» – «Знаешь же, что я вас терпеть не могу». – «А мы тебя обожаем». – «Да еще и кормят у вас ужасно». Повернувшись к Марго, Рауль сообщил, что Дориана – шеф-повар высшего разряда. После представлений Дориана настояла на том, чтобы напоить их чаем. Марго ответила, что это не обязательно. Дориана не отступилась, Марго сдалась.

– Вы даже хуже, чем он, – заявила Дориана, поворачиваясь к Марго. – А я-то думала, что хуже уже некуда.

– Я хочу показать ей дом. Так что потерпим мы твой жуткий чай и печенье.

После этого Дориана упорхнула на кухню, прикрикнув на детишек, которые обступили ее, едва услышав произнесенное по-английски слово «печенье».

– Осенью все они уедут обратно в пансион, я избавлюсь от этой оравы и наконец-то смогу закончить книгу про страшный конец Мазаньелло. – Потом, повернувшись к Марго: – На самом деле я всего лишь историк.

– Идемте, я покажу вам дом, – предложил Рауль.

Они прошли по коридору в столовую, за которой находилась просторная терраса: Рауль открыл широкую стеклянную дверь, и перед ними раскинулось море. Завораживающий бескрайний простор цвета предвечерней лазури. С террасы было видно берег и скалу, где они так недавно сидели, четко просматривалась коса, протянувшаяся в море, – в балетном па благоговения и беззаботности.

Он закрыл стеклянную дверь и повел Марго в гостиную.

– Могу поклясться, что здесь стояло пианино, – произнесла она.

– Здесь? – уточнил он.

– Нет, вон там.

– Даже не знаю. Вероятно. Может, его передвинули.

– Да, потому что иначе некуда было поставить темную барочную скамью с резными львиными головами на подлокотниках.

– Какие еще подлокотники с львиными головами? Уж мне ли не знать, я вырос в этом доме.

– Я просто выдумываю, – ответила она.

Он провел ее в библиотеку. Книги век с лишним простояли на своих местах.

– Видите вон ту кушетку на двоих? – указал Рауль. – Я там раньше читал. Моя личная вселенная: Стендаль, Форстер, Гарди и мои любимцы – Фукидид, Геродот и Ксенофонт.

– Кушетка на двоих в личном пользовании!

– Это помещение было моим царством. Здесь совсем ничего не изменилось. Все на месте – кушетка, вазы, уродские мраморные статуэтки, воспоминания, которые здесь витают. Позвольте я отведу вас наверх.

Поднимаясь по лестнице, она вдруг резко остановилась, развернулась, посмотрела в эркер в стене библиотеки и безыскусно заметила:

– Я знаю, что бывала здесь раньше.

Он ничего не ответил, лишь устремил взор в блики предвечернего солнца на ступенях и пробормотал не ей, а себе:

– Конечно.

Тут Дориана позвала их на веранду пить чай.

– До чего красивый дом, – сказала Марго.

Дориана посмотрела на нее, улыбнулась.

– Он целую вечность думал, пускать нас сюда или нет, – произнесла она, указывая на Рауля. – Мы почти ничего не меняли, разве что в детских. Даже посуда прежняя – с трещинами и сколами, как и всё в этом доме. С другой стороны, нам это по душе. Посмотрите на это блюдо, – добавила она. – Настоящий Лимож, но изувеченный посудомойной машиной, нам заранее сказали, что все цвета сотрутся и потускнеют. Думаете, мы вняли?

– Твоя готовка способна изувечить любой человеческий желудок, – заметил Рауль.

– Он никогда к нам не приходит, сколько бы я ни звала.

– Я даже знаю почему, – фыркнул Рауль.

Марго взяла чашку обеими руками, потом скинула красные сандалии и подсунула обе ступни под перекладину на плетеном стуле Рауля.

– Просто божественно, – произнесла она наконец.

– Вам тут будут рады в любое время – а вот ему нет!

– Лучше не поддавайтесь. Она вам приготовит ужин, и после этого вы уже не сможете есть ничью стряпню, включая и свою собственную. Она у нас кулинарная Цирцея. После ее цыпленка маренго никакая другая курятина в рот не полезет. Я уж не говорю про ее тарт татен! Потом жить не захочется.

Повисло молчание – все трое потягивали чай и смотрели, как заходящее солнце окрашивает багрянцем горизонт.

– Здесь так спокойно, – заметила Марго. – А самое странное, все почему-то очень знакомое, как будто я уже бывала на этом патио.

– Ну, дом строил архитектор-француз, он часто пользовался этим проектом, так что я не удивлюсь, если вы бывали и в других его домах. Они есть в Польше и Венгрии.

– Нет, я бывала здесь, в этом доме, на этом самом патио.

Марго уверенно утверждала, что внизу раньше стояло пианино и деревянная кушетка с продавленными подушками и с подлокотниками, украшенными резьбой в виде львиных голов.

– Плюс я почти не сомневаюсь, что бывала в библиотеке и наверняка ходила вверх и вниз по лестнице в середине дня. При этом я точно знаю, что оказалась здесь впервые. Я никогда раньше не ездила на юг Италии.

– Дежавю! – воскликнула Дориана, жуя печенье.

Марго улыбнулась в ответ, а потом вдруг напряглась. Вытащила ноги из-под стула Рауля, поставила чашку на чугунный стол, украшенный остроконечными металлическими листьями, огляделась, повернулась к своему спутнику:

– Если бы я верила в чары, я бы сказала, что на меня наложили чары. Наложили?

– Неужели люди до сих пор верят в чары? – удивилась Дориана. – Вы мне напоминаете мою бабушку.

– А что тогда происходит? Я теперь даже рисунок на фарфоре узнаю́, хотя он и выцвел, – сказала Марго.

– Такого фарфора полно в домах по всему миру, он в любом магазине продается.

Марго снова взяла чашку, потом поставила обратно на стол.

– Я знаю, где находится уборная. Я знаю этот дом. Знаю даже, где раньше стояла швейная машинка. – Повернувшись к Раулю, она потребовала: – Объясните. – И потом, заметив его замешательство: – Немедленно!

Этого момента он боялся сильнее всего. Подводить к нему было интересно и даже умилительно, теперь же он испытывал страшные муки.

– Начнем с маяка, – предложил он, – потом перейдем к автовокзалу, бойне и, наконец, парку аттракционов. Даже про frutta dell’ira не забудем.

– Допустим, и?..

– В каждом случае вы были на удивление правы. Правы были даже насчет скалы, когда мы на ней сидели.

– В чем я была права?

– Вы заговорили про виноград.

– И что – виноград?

Рауль заметил на ее лице знакомую вздорность.

– Позволите объяснить?

– Да уж, давайте объясняйте. И немедленно!

– Позвольте мне придерживаться своего ритма, – возразил он, взглянув на нее кратко и холодно.

Он встал, подошел к одному из книжных шкафов, вынул оттуда большой альбом старинных черных-белых фотографий работы Луиджи Альберти.

– Такой альбом есть у каждого семейства в здешних краях, – начал он, – потому что в нем запечатлены местные пейзажи, снятые сразу же после войны.

Рауль открыл альбом на фотографии городка, в котором они только что побывали. На снимке были и автовокзал, и парк аттракционов, и бойня, а на случай, если у Марго еще остались какие-то сомнения, на обложке альбома был выцветший сепиевый снимок длинной косы с крошечной квадратной постройкой на оконечности.

– В точности как вы описали, – пояснил он. – Маяк. А теперь позвольте дать кое-какие пояснения.

И он начал рассказ о жизни молодого человека, чья семья каждое лето приезжала отдыхать на юг Италии. У дяди молодого человека – он жил в Англии – была дочь двадцати двух лет от роду. Дядя с женой как раз мучительно разводились и спросили у родных, не примут ли они девушку на несколько месяцев в Италии – потом, осенью, она вернется в Оксфорд. Та была только рада сбежать от ежедневных мучений в родительском доме, потому что ссоры, оскорбления и предметы, летавшие по столовой, сделали ее жизнь невыносимой.

Впрочем, сама студентка – и это всем стало ясно уже через несколько дней после того, как в конце весны она поселилась в их доме, – оказалась почти такой же несносной, как и ее родители. Девушка очень несдержанно и грубо обращалась с прислугой, оскорбительно вела себя и разговаривала со всеми остальными, в том числе и с дядей, братом своей матери, который, однако, терпел ее дурные манеры и мирился с ее наглостью, когда она поливала грязью или издевками их дом. Она нагло повадилась часами упражняться в гостиной в игре на скрипке, так что во второй половине дня жизнь в доме делалась просто невыносимой. Перекусив поутру, она всегда оставляла в гостиной объедки, а на одном из деревянных комодов навсегда остались круги от ее кофейной чашки.

Но хуже всего было ее отношение к сыну хозяев. Она постоянно ему перечила и возражала и даже не пыталась скрыть своего к нему презрения. Однажды вечером, через несколько дней после приезда, она увидела, как он вошел в гостиную, чтобы пожелать родителям спокойной ночи. Он собирался на вечеринку и надел новый костюм. Она смерила его взглядом, хмыкнула и сказала: сразу видно, что костюм из магазина готового платья. Галстук не подходит к рубашке, рубашка слишком крикливая, рукава слишком длинные, пиджак ему велик. Он что, купил одежду с запасом, в расчете, что потолстеет за грядущие годы?

Он был унижен.

– Эти ничем не лучше, – объявила она, когда он умчался наверх, сорвал с себя осмеянные ею костюм, рубашку и галстук и надел другие.

Он отвечал ей такой же неприязнью. Сильнее всего раздражала ее нескрываемая самовлюбленность. Каждый раз, проходя мимо зеркала или темного стекла, она невольно задерживала взгляд на своем отражении, проверяла, в порядке ли блузка, прическа, кожа. Иногда во время разговора становилось ясно, что она смотрит не на собеседника, а на свое лицо в зеркале.

Ее, в свою очередь, бесило, с каким снобизмом он пытался изображать хозяина дома, если отцу случалось отсутствовать. Всем было понятно, что, получив диплом, он пойдет работать в отцовскую фирму и в конце концов ее унаследует. Всем было совершенно понятно, что он тяготится ее присутствием и очень хочет, чтобы она куда-нибудь провалилась вместе со своей скрипкой еще до того, как настанет ей время возвращаться к одному из враждующих родителей.

Он все лето готовился к выпускным экзаменам, а тут к ним вломилась какая-то чужачка и взбаламутила его тихую домашнюю жизнь своим постоянным пиликаньем в гостиной. Хуже того, у нее была несносная привычка напевать под музыку, а порой и петь в голос наравне с инструментом. Мать его несколько раз пыталась ей объяснить, что громко, предлагала заниматься в другой комнате, где она не будет мешать ее сыну.

В общем, он готовился к экзаменам, а она пела в голос – как будто нарочно. Кончилось тем, что в один прекрасный день он решил взять дело в свои руки и попросил ее не играть тогда, когда он занимается. Она попросила его не заниматься, когда она играет. Ну мне же сдавать, возразил он. Мне тоже, заметила она. Ну и занимайся у себя дома, не у меня, посоветовал он ей. Разразился громкий скандал, по ходу которого он, выйдя из себя, выпалил, что она ему не сестра и это не ее дом.

– Ты вообще не дочь своих родителей, – добавил он с нотой нескрываемого сарказма.

– В смысле? – ответила она, и голос ее так и сочился презрением.

– В самом прямом.

Ее это, похоже, озадачило.

– Ты, выходит, не знала? – спросил он наконец.

– Чего не знала?

Уж в разговоре с ней он всяко не считал нужным подбирать выражения, поэтому выдал, что с родителями у нее нет ни капли общей крови, что эти самые родители – троюродные брат и сестра – друг с другом в более близком родстве, чем с ней.

– Тебя, голубушка, удочерили, – добавил он. – Никто не знает, кто привел тебя в этот мир, так что ты в совершенно прямом смысле безродная!

Это ее заткнуло. Она ни капельки не сомневалась, что он все это придумал, чтобы ранить ей душу, однако, как оно бывает со всеми неожиданными откровениями, что вдруг расставляют все по местам, она уловила в его словах нотку истины, которая – и это уж совсем удивительно – ее вроде как совсем не расстроила: она будто бы всегда об этом подозревала, просто у нее не было времени, возможностей и желания вдуматься как следует. Однако куда сильнее, чем это изобличение, ее поразило чувство несказанного облегчения, которое она испытала, услышав его слова: наконец-то у нее появилась веская причина отделаться от родителей, послать которых подальше она мечтала с самого детства.

У нее давно возникло странное подозрение, что она им не родня, хотя она понятия не имела, откуда это подозрение взялось. Это, однако, не означало, что она готова была принять эти новости от него. Она выкрикнула «Врешь!» так громко, как никто еще не выкрикивал в этом мирном семействе, и, влепив ему пощечину, потребовала хоть малейшего доказательства.

– А тебе не нужны доказательства. Лучшее доказательство – твой гнев, – ответил он.

Его никогда еще не била женщина. Он почувствовал, что она в кои-то веки ощутила беспомощность, и остался очень доволен тем, что смог ее до такого довести. Увидев, что в ответ на пощечину он улыбается, она затряслась от злости и хотела было расцарапать ему лицо, но он схватил ее за оба запястья и осведомился, не пора ли ей пойти поупражняться на скрипке.

– Ты дрянь, ты сволочь. – Потом она взяла себя в руки. – Кстати, ты не сказал мне ничего нового. Единственная неприятная подробность состоит в том, что дрянью, которая окончательно расставила для меня все точки, оказался ты. Пошел вон отсюда.

– Сама пошла вон.

Она выскочила из гостиной, бормоча:

– Тварь!

Она слышала, как ее мать обзывает этим словом ее отца, – впрочем, только что выяснилось, что они ей не мать и не отец.

– И пошли вы все куда подальше! – выкрикнула она. После чего захлопнула за собой дверь.

Надо сказать, что ближе к концу дня, размышляя над своими словами, он понял, что зашел слишком далеко. Теперь у нее появились все основания его ненавидеть. Он и так видел, что она его ненавидит всецело, по тому, какие она корчила рожи, когда он вслух читал матери стихи, по тому, как она вздыхала, когда он втирал в руки лосьон от загара – только в руки, – прежде чем отправиться на пляж. Он видел ненависть в ее глазах, когда она хмыкала в ответ на его, как ему казалось, глубокомысленные замечания во время просмотра новостей. Он был дотошным и доскональным, знал об этом и даже ничего не имел против – именно поэтому ей удалось так больно задеть его тогда вечером, когда он облачился в костюм, чтобы пойти на ужин с друзьями. Ее раздражало, как он бренчит ключами от машины, раздражал стук его каблуков по паркету и даже его смех. Раздражала даже его гнусная привычка снимать кожицу с каждой дольки мандарина, с каждого апельсина или грейпфрута, потому что он не любил эту кожицу и оставлял полые шкурки сохнуть на тарелке – они напоминали сброшенную кожу мелких рептилий. Он требовал, чтобы ему чистили даже помидоры, не говоря уж об огурцах и картофеле. Ей в нем не нравилось абсолютно все. А теперь она желала ему сдохнуть. Он видел это у нее на лице. Его это забавляло, ему вроде как даже хотелось, чтобы она его ненавидела, потому что ему нравилось ненавидеть ее.

Когда отец попросил его перед ней извиниться за какие-то его слова, он отказался, заявив, что перед такими не извиняется. Заявил он это потому, что слышал, как отец попросил ее извиниться перед ним за какие-то ее слова, которые его задели. Она ответила кратко и незабываемо:

– Я не умею извиняться.

Впрочем, несмотря на все эти перепалки – каковых было много, – обоим хватало ума скрывать от его родителей, как сильно они друг друга презирают, равно как и то, что он рассказал ей, что она приемная. За ужином они вели себя воспитанно. «Передашь мне соль?» – «Разумеется. Держи». И это на следующий день после того, как она назвала его тварью. За завтраком, где они редко оставались наедине, они приветствовали друг друга любезным на вид «Доброе утро», а если вечером оба были дома и смотрели с родными телевизор, то всегда садились на один и тот же диван. Но если им доводилось встретиться на пути из дома или в дом или в пустом коридоре, он шептал: «Дурища», а она ему в ответ: «Сволочь». Один раз на лестнице он – совершенно случайно – больно задел ее локтем, в ответ на что она тут же пнула его в лодыжку. Он вскрикнул от боли.

– Так тебе и надо, – сказала она.

А в другой раз, когда она споткнулась в саду о шлакоблок, он, не удержавшись, воскликнул:

– Надеюсь, тебе очень больно.

Но когда он увидел, что у нее из запястья хлещет кровь – она поранилась о выступающий острый кончик листа на чугунном столе в саду, – он помчался в дом, принес бинт из одной из аптечек, залил порез спиртом и трижды плотно обернул бинт вокруг ее запястья. Останавливая кровотечение, он сам не мог понять, что приятнее: оказаться полезным в сложный момент и показать, что он умеет обрабатывать раны, или следить за ее реакцией, когда порез защипало от спирта.

– Ты это специально, – заявила она, имея в виду спирт.

Он улыбнулся и намеренно нажимал большим пальцем на порез, пока завязывал узлом бинт.

– Конечно, – сказал он.

– Лить столько спирта совершенно ни к чему.

– Зато швы не понадобятся.

– Я не дура. – Имея в виду: даже дура поймет, что никаких швов не нужно.

– Все-таки дура. – Бинт и пузырек со спиртом он оставил в саду: пусть сама несет обратно в аптечку.

– Ладно, – отозвалась она. – Не буду тебя задерживать.

Но он уже ушел и не слышал.

В тот же день она лежала на пляже, а он проходил мимо со стеклянной бутылкой воды в руке.

– Можно глоток воды? – услышал он ее голос. – Я забыла захватить.

Он, не думая, бросил бутылку с ней рядом на песок. Она уловила этот презрительный жест, но пить ей хотелось сильно, поэтому она удержалась от проявлений гнева и упреков по поводу его дурных манер. Просто смахнула с бутылки песок, отвинтила крышку и сделала несколько глотков. Потом, увидев, что песок попал на полотенце, смахнула его, подняла взгляд на собеседника и протянула бутылку обратно.

– За что ты меня ненавидишь? – спросила она внезапно.

Ему некогда было думать, и он выпалил первое, что пришло в голову:

– Не знаю.

– Ну хоть в общих чертах представляешь?

Он пожал плечами:

– А ты за что меня ненавидишь?

Она потрясла головой, имея в виду, что не знает и не желает знать.

– Ну, мы квиты.

– Похоже.

Она спросила, нормально ли, что рана у нее на запястье пульсирует.

– Да и нет, – ответил он, а потом добавил, что нужно взглянуть снова.

Она просто подняла руку для осмотра.

Он осторожно смотал им же повязанный бинт, сравнил правое запястье с левым, сказал, что ни отека, ни покраснения нет, и, сжав запястье пальцами, спросил, не больно ли.

– Ты это специально, – сказала она, когда он слегка надавил на порез.

Он принудил себя не отвечать на этот выпад, а ей посоветовал воспользоваться антибактериальной мазью, которая лежит в аптечке в ванной гостевой комнаты. Отпустил запястье, поднялся и хотел было идти дальше.

– А бутылку забрать не хочешь? – спросила она.

– Оставь себе. – Эти слова он произнес с привычным оттенком пренебрежения, с каким привык с ней говорить.

– Знаешь, не обязательно было делать мне больно.

– Я не специально, – ответил он.

– Почему я не верю ни единому твоему слову?

– Я, может, и полная сволочь, – он поморщился, повторяя за ней, – но не больной на голову.

Она посмотрела на него и ничего не сказала, но было видно, что она обдумывает жестоко-уничижительный ответ на его небрежное извинение.

– Ты же не думаешь, что может начаться сепсис? – спросила она наконец.

– Я видел порезы и похуже.

Он предложил принести ей мазь.

– Не трудись, – ответила она.

– Как скажешь.

После этого он ушел.

На следующее утро, за завтраком.

– Как оно? – спросил он.

– Лучше.

Обмен репликами завершился. Он читал газету, она пересматривала партитуру «Чаконы» Баха, он разговаривал с матерью, она – со своим дядей.

На пляже, где она лежала на животе, сняв верх бикини, он подошел и, опустившись на колени, попросил показать ему порез.

– Незачем, – отрезала она.

Он поднялся.

– Я просто предложил.

– Я сама вижу, что лучше, – ответила она, решив, что, похоже, переборщила с резкостью. – Но если тебе надо, смотри.

– Обещаю не трогать.

– А я-то так надеялась, что ты ущипнешь или вообще стиснешь.

– Я тебе говорил: я не извращенец.

– Нет, ты по-другому сказал.

– Я просто вспомнил, как ты меня назвала: сволочь.

Тут оба рассмеялись.

– Знаешь, – сказала она, – а ведь у нас нет никаких причин ненавидеть друг друга. Я вовсе не плохой человек и уверена, что ты тоже.

Он решил не спорить.

– Сделаешь мне огромное одолжение? Хотя оно, конечно же, полностью истощит твой запас нынешнего поверхностного благорасположения.

– Что именно?

– Мне запястьем не пошевелить. Ты бы не мог мне намазать левое плечо кремом?

Он взял ее тюбик с кремом для загара и начал втирать крем в правое плечо.

– Не то плечо, – заметила она.

– Знаю. Я хочу оба намазать, чтоб тебе не выглядеть по-дурацки с неровным загаром. Я же понимаю, как для тебя важна внешность.

Однако, покрывая кремом ее плечи, а потом и спину, он не без удовольствия прикасался к ее коже. Чем дальше, тем медленнее и вкрадчивее становились движения его руки.

– Ты что делаешь? – спросила она наконец, разом уловив нечто новое в его прикосновениях.

– Мажу тебя кремом, – ответил он. А потом попросил ее чуть приподняться и без малейших колебаний начал мазать ей сперва левую грудь, потом правую. – Чтобы не обгорели, – пояснил он с улыбкой.

Она ничего не сказала, лишь следила взглядом за медленными размеренными движениями его ладони, которая все ласкала и ласкала ей грудь. А потом, посмотрев на его плавки, она просто и с невыразимым удивлением произнесла:

– А, понятно.

Он не ответил, продолжая ласкать одно ее плечо, другое, вернулся к первому, потом снова к груди – вся поверхность давно покрылась кремом, который стремительно высыхал у него на руках. Потом он потянулся к тюбику, выдавил в ладони еще крема, намазал ей сзади шею, голую спину, заднюю сторону предплечий.

– Ты что со мной делаешь? – спросила она.

На этот раз он не ответил.

– Ты что со мной делаешь! – выпалила она наконец.

И взглянула снова.

Тут ей удалось оторваться от земли, натянуть – уж как получилось – одной рукой верх от бикини, свернуть принесенное из дома полотенце. Она встала на ноги, нагнулась, почти касаясь коленями его подбородка, подобрала журнал, крем и солнечные очки, направилась к дому. Однако ее слова: «Ты что со мной делаешь?» – не отпускали его, звенели в голове все утро, пока он, оглушенный, лежал на пустом пляже. Он догадывался, что она на него злится, но при этом знал наверняка, что под покровом упрека в ее словах, означавших, по сути: «Как ты смеешь это со мной делать?», скрывалась толика желания, изумления, может, даже готовности. Ты что со мной делаешь?

Раньше ему такого не говорила ни одна женщина, и звенящая нота в ее голосе будто бы наложила на него чары, их было не развеять, он лежал и не мог ни думать, ни читать, ни даже сосредоточиться на ласковых июльских волнах, плескавших о берег. Ему не удавалось думать ни о чем, кроме груди женщины, которую он ненавидел. А потом, едва ли не внезапно, он осознал, что еще всколыхнули в нем ее слова – ибо не было в них ни покорности, ни уязвимости, ни гнева и страсти: в них была первобытность. Не страсть, не гнев, но первобытность. То, как она свернула полотенце и сумела, несмотря на порез на запястье, надеть лифчик, как в процессе открыла ему, без всякого смущения, свое тело, как она уязвила его за его подглядывание, как фыркнула – все это было внезапным, бесстыдным и, да, первобытным.

Через много часов, перед ужином, он столкнулся с ней на лестнице, она спускалась в столовую.

Они что, сейчас снова начнут толкаться, как несколько дней назад? Она, чтобы дать ему пройти, прижалась к закругленной стене лестницы движением, говорившим о том, что она хочет избежать новых проявлений грубости, хотя оба они и так понимали, что после случившегося на берегу проявления грубости для них в прошлом. Он, в свою очередь, сделал в точности то же самое: прижался к перилам, давая ей пройти, давая тем самым понять, что все эти оскорбления, не говоря уж о привычных тычках, перестали быть для них обоих чем-то желанным. В ее попытке распластаться вдоль стены он увидел очередное доказательство преувеличенной склонности к лицедейству – он знал, что ей важны прежде всего внешние жесты. Она же куда точнее считала смысл его попытки распластаться вдоль перил.

«Он нервничает, – подумала она. – Я ему нравлюсь».

– Ты зачем трогал меня на пляже? – спросила она, пока они вместе спускались по лестнице.

Она ждала ответа.

Вместо него последовал вопрос:

– А ты зачем мне позволила?

Ей это не понравилось, он понял, что она сейчас снова начнет язвить.

– Мы навсегда останемся врагами? – спросил он, пытаясь пресечь надвигающуюся бурю.

Этот вопрос он отрепетировал заранее, решив, что с его помощью удобно будет вернуть то, что утром произошло между ними у моря.

– А мы враги?

После этих слов она умчалась вниз в столовую.

Сердце его трепетало.

Никакие мы не враги, и она это прекрасно знает.

За миг до того, как войти в столовую, где, помимо прочих, сидели гость с женой, он улучил возможность сказать ей, что не верит ни единому ее слову из последних.

Она улыбнулась:

– Я знаю.

Он не сдержался:

– Ты знаешь, что мне не стоит тебе верить, или знаешь, что не верю?

Она еще раз посмотрела на него точно так же и произнесла:

– Я все сказала: я знаю.

Никто и никогда его еще так не озадачивал. Всех людей он видел насквозь, даже если они пытались что-то скрывать.

– Ты так сильно меня боишься, что вынуждена говорить загадками?

Она чуть подумала, потом поздоровалась с одним из гостей.

– Я не тебя боюсь.

– Тогда кого?

– «Тогда кого?» – передразнила она. – Себя я боюсь. Себя. Понятно?

Он опешил окончательно.

– Теперь ты все знаешь.

За ужином они не обменялись ни словом. После ужина она перехватила его на лестнице.

– Я приду к тебе в комнату.

– Когда? – спросил он.

– Не знаю.

В ту ночь он не мог заснуть. Каждый раз, как в доме что-то скрипело, ему казалось, что она открывает его дверь. Потом он сообразил: она не из робких, не будет ходить по дому на цыпочках и открывать двери беззвучно. Тем более что он свою дверь оставил приоткрытой, чего раньше никогда не делал, именно чтобы дать понять: ее ждут. Почему же она не пришла? Может, пообещала не подумав, решила подразнить, а выполнять и не собиралась? Или, может, он что-то такое сказал сразу после ужина, что она пошла на попятный? А может, просто уснула и забыла?

Осознав, что она не придет, он решил, что заставит себя увидеть ее во сне, может, даже и увидел, хотя это был не совсем сон, скорее подобие сна, в котором он снова и снова пытался понять, что она имела в виду, когда сказала на пляже: «Ты что делаешь?», а потом, почти сразу, когда он намазал ей грудь и переключился на ступни, пятку, подъем, пальцы ноги – промежутки между всеми пальцами, – он услышал: «Ты что со мной делаешь?» Во сне он ответил: «Ты прекрасно понимаешь, что я делаю, конечно же понимаешь, причем давно». А потом наставал момент, которого он жаждал сильнее всего, но все откладывал каждый раз, когда тот всплывал с периферии сновидения, отсрочивал его сколько можно, чтобы достичь после многих прикидок, – момент, который, это он знал точно, случился, когда она внезапно повернулась, прежде чем встать и уйти с пляжа. Да-да, все она видела, и то, что она видела, ей понравилось, не могло не понравиться, потому что их связывала еще одна безусловная истина: им настолько было наплевать друг на друга, что тут уже не до стыда, не до смущения, ничто не сдерживает, именно поэтому он до нее дотронулся, а она позволила, именно поэтому она увидела, а его это порадовало.

– Ты ночью так и не пришла, – сказал он ей на следующее утро.

– А я разве обещала?

– Просто мне очень хотелось.

– Я никогда не извиняюсь.

Он отказался с ней разговаривать. А когда в середине дня пошел на пляж, то подчеркнуто устроился от нее подальше.

А потом в одно прекрасное утро, когда он дал себе слово больше не думать о ней ни секунды, он проснулся и увидел, что она сидит на стуле у него за столом и не отводит от него взгляда.

– Ты здесь давно?

– Прилично.

– Пялишься на меня спящего?

– Да.

– Зачем?

– Потому что, глядя на спящего человека, я очень многое могу про него узнать.

– И что узнала?

– Узнала, что ты можешь быть очень милым, но снилось тебе что-то неприятное. Ты сжимал зубы, и вид у тебя иногда делался злой, будто ты сражался с демонами.

– А может, я просто о тебе думал.

Потом, осознав, что ляпнул, он решил пояснить:

– Я только и делаю, что о тебе думаю. Засыпаю с мыслями о тебе, вижу тебя во сне, а просыпаюсь вот так.

Он хотел ее шокировать. Не получилось.

– Честно? – сказала она.

– И вот в один прекрасный день я открываю глаза и обнаруживаю тебя в своей спальне. – Он сдвинулся к краю кровати и снова приподнял одеяло, явственно приглашая ее туда же.

– Нет, – произнесла она.

Сама не зная, зачем она произнесла это так мрачно, но ей нравилось его дразнить.

– Ты мне не веришь.

– Я уже говорила. Тебе я как раз верю.

С этими словами она вышла.

Но прошло несколько ночей, и он – думать об этом долго не пришлось – решил проскользнуть к ней в спальню. Не придумав, что надеть, остановился на плавках. На стуле лежала ее одежда, поэтому он пристроился на деревянном футляре, в котором хранилась фамильная швейная машинка, просто сидел там и смотрел, как она спит, хотя к рассвету стало прохладно.

– Ты что делаешь? – спросила она, когда наконец открыла глаза.

– Теперь моя очередь, – ответил он.

Она ничего не сказала, просто посмотрела на него, на его плавки.

– Ты собрался плавать у меня в спальне?

Они оба рассмеялись.

– Пока не решил. Но я замерз, и вообще сидеть в плавках в такое время полный бред. Я просто не знал, что надеть.

– Замерз, значит?

– Закоченел.

Она ногами откинула одеяло, явив ему обнаженное тело.

– Я думала о тебе.

Больше ей не понадобилось ничего говорить. Он скинул плавки и, дрожа от холода, забрался к ней в постель. Она его обняла, согрела весом своего тела и, заключив его лицо в ладони, сказала:

– Я рада, что ты пришел.

С этого мига их будто связали незримые чары, и они сделались неразлучны, точно Тристан и Изольда.

Ни он, ни она так и не поняли, что именно эти их яд и желчь, жгучее презрение к друг другу и стали мостиком к мгновенной близости без всякого осознания – а уж тем более подозрения, – что на самом деле все уже совершилось. Близость не проклюнулась, не расцвела, она обрушилась на них в тот день на пляже, когда он бросил бутылку с водой на песок с ней рядом, а потом дотронулся до ее кожи. Поскольку ни он, ни она не подозревали, что между ними может что-то случиться, – а уж не желали этого и подавно, – они позволили принять решение своим телам, а не сердцам, не разуму, даже не азартному стремлению скрываться от всех домочадцев. Спроси их – они бы ответили, что ночь у них будет только одна, одна и не более. Но именно потому, что не ждали они ничего, даже удовольствия, им дальше было уже не расцепиться. Она, будучи знатоком Баха, объяснила однажды: то была близость contrario motu[12]. Они вошли в жизнь друг друга спиной вперед и весь остаток лета непрестанно предавались любви. Никогда не спрашивали почему, просто предавались любви, совсем не сдерживаясь, потому что, по крайней мере поначалу, им вроде как было и все равно, что другой думает, чувствует, чего требует. Не дружба проложила им путь, их одурачила вражда.

Это продлилось четыре месяца, до октября. Она хотела бросить Оксфорд, он хотел ехать туда вслед за ней. Им хватало рассудительности понимать, что ничто не вечно – уж всяко не пламя страсти, – но каждое утро они лежали нагишом на своей скале, каждый полдень и каждую ночь они предавались любви, а иногда забредали в кинотеатр, где их не интересовало решительно ничто, кроме друг друга. Все, что можно, они делали вместе. Она однажды спросила, не вымысел ли все это.

– А тебе что-то кажется вымыслом? – ответил он.

– Нет.

– Так зачем спрашиваешь?

– Потому что нам нужно спрашивать, нам нужно знать, потому что я боюсь худшего.

– Если ты уедешь в Англию, я полечу тем же самолетом. Если ты сядешь на судно, я хочу плыть на нем тоже. Даже если ты решишь перейти улицу, я пойду рядом.

Она погибла в автомобильной аварии всего в пяти милях от дома. Ей только что исполнилось двадцать два года. Видимость в ту ночь была никудышной, петлистые дороги на склоне утеса – скользкими, туман – густым. Он должен был ее остановить. Он, впрочем, понял нечто, как только вспомнил, что они ни разу, ни единого разу не произнесли слова «любовь». Так он неожиданно осознал: что-то было не так. Иначе не пришла бы ему в голову эта мысль. Но он не поверил сам себе и решил игнорировать знаки.

– Я многое умею, – сказал Рауль. – Могу вылечить больную спину, растворить камни в почках, вызвать бурю, запретить судам выходить в море. Еще мальчишкой я умел сделать так, чтобы школьный автобус опоздал к началу занятий, умел освобождать парковочные места, чтобы папа не раздражался, даже умел приготовить нужную еду задолго до того, как мы заходили в ресторан и делали заказ. Но это оказалось мне не по силам.

Он помолчал.

«Однажды, – сказал я ей, – мы, возможно, утратим всяческий интерес к тому, что у нас есть, и вновь возненавидим друг друга, продолжим немилосердно толкаться на лестнице».

«Но тогда, – сказала она, – я порежусь, а ты забинтуешь порез, а там мы и оглянуться не успеем, а ты уже проникнешь в плавках ко мне в спальню, попросишь, чтобы тебя согрели, и мы поплывем к скале и будем любить там друг друга, пока вечерняя заря нас не застудит».

– Я вам ее напоминаю? И вы думали о том, чтобы предаться со мной любви, когда мы были вдвоем на скале? – сообразила Марго.

– Вы не понимаете.

– Чего я не понимаю?

– Я предался с вами любви на скале. Только…

– Только?

– Только это было сорок лет назад. Ее – уверен, вы об этом уже догадались – звали Марья. Оглядываясь вспять, становится ясно: умер тогда я, не она, это я был мертв всю свою жизнь, только…

– Опять «только»?

– Только она – это вы, а вы сегодня живее, чем я был за всю свою жизнь.

Марго, услышав эти слова, ощетинилась. Вся ее жизнь вдруг показалась ей фальшивкой, как будто жизнь, которую она прожила как Марья, – если вообще эта предыдущая жизнь была – оказалась значительнее всего, что она видела, знала, делала. Она сказала, что не готова принять это свое теневое «я».

– Пожалуйста, не сердитесь на меня. Я вовсе не хотел умалить вашу нынешнюю жизнь, не хотел, чтобы предыдущая начала с ней соперничать, брать верх. Я просто хотел побыть с вами – несколько часов, несколько дней, и все.

Он умолк на несколько секунд.

– Прежде чем мы уйдем из этого дома – а вы, возможно, не захотите никогда больше сюда возвращаться, по крайней мере не со мной и уж точно не при моей жизни, – я хочу показать вам одну вещь, – сказал он.

– Что? – спросила она. В ней появились нервность и враждебность.

Он не сказал что. Просто отвел ее на лестницу, ведущую на второй этаж.

– Это та знаменитая лестница, – произнес он и поднялся на второй этаж. Открыл дверь в какую-то комнатку.

– Мне знаком запах этой комнаты, – сказала она. – Этот запах мне знаком.

– Когда-то это была ваша комната. И вы знаете, что стояло вот здесь, на этом самом месте.

Он видел, что она догадалась – точнее, знала заранее. Вслух ей ничего не понадобилось произносить.

– Вот именно, – откликнулся он. – А еще я хочу показать вам вот это. – Он открыл ящик шкафа. – Мы ее сохранили на память. И я оставил ее здесь, зная, что рано или поздно вы вернетесь на нее посмотреть.

Он вынул ее из футляра, развернул покровы из фетра.

– Можно? – спросила она, протягивая руку.

– Она ваша. Если хотите, берите.

– Серьезно? – спросила она, осторожно проводя ладонью по блестящей кленовой спинке.

– Совершенно серьезно.

– Я никогда не играла.

Он улыбнулся.

– Почему вы решили мне ее отдать?

– У меня нет иного доказательства того, кто вы такая, того, что вы вернулись. Сама видите – вы не умерли, вы просто ушли.

– Я не могу ее взять.

– Хотя бы подумайте. Обещаете? Она ваша.

Она кивнула.

– Я хочу показать вам еще одну вещь, – сказал он.

– Что еще?

Он сделал вид, что не слышит ее тона, открыл дверцу другого шкафа – там оказались полки с бельем. Подсунул ладонь под тонкую ткань, которой была обита полочка, где хранились скатерти и цветные салфетки, вытащил из-под нее квадратный конверт. Вскрыл – конверт был не запечатан – и достал из него цветной снимок: юноша и девушка в купальных костюмах. Оба широко улыбаются и слегка щурятся, видимо, солнце бьет им в лицо. Вдали скала. У нее в руке полиэтиленовый пакет, который она пытается спрятать за спину. Волосы у нее короткие, у обоих густой загар.

– Марья? – спросила Марго.

– Марья, – ответил он.

– Она на меня похожа.

– Она и есть вы.

– У нас даже ступни одинаковые и колени.

– И локти, – добавил он, и она приподняла локти, чтобы рассмотреть получше. Кивнула.

– Вы с ней так друг на друга похожи, – заметила она.

– Знаю. Нам иногда казалось, что мы один человек.

– Так вы сохранили эту фотографию.

– Разумеется, я ее сохранил. Она единственная, на которой мы вместе.

– А кто ее сделал?

– Некто.

– Что в пакете, который она пытается спрятать?

– Вы знаете ответ. Плод. Она только что вымыла его в морской воде.

Марго снова вгляделась в фотографию.

– Возьмите ее, – попросил Рауль.

– Я не могу. Она ваша.

– Мне она будет дороже, если вы ее возьмете. Плюс…

– Ненавижу я эти ваши приемчики. Плюс что?

– Есть особая причина, почему я хочу вам ее отдать.

Он выждал несколько секунд.

– Я хочу, чтобы вы запомнили лицо молодого человека с фотографии.

– Зачем?

– Вы его встретите, когда доживете до моих лет.

– С ваших слов получается, что в промежутке моя жизнь будет совершенно безрадостной и бессмысленной.

Она задумалась над тем, что только что сказала.

– Отведите меня назад в отель.

Они вместе вышли из комнаты и спустились по старой лестнице.

На пути обратно походка ее стала куда стремительнее – она то ли спешила вернуться в отель, то ли пыталась показать ему свою отстраненность. Его это не удивило. Она сказала, что должна принять душ и переодеться. Друзья планировали вечером ехать в один из горных клубов. Он пожелал ей счастливого вечера, и они расстались в лобби: она шагнула в лифт, но потом вдруг стремительно выскочила обратно. Когда он увидел это ее движение, в душе у него вновь всколыхнулись самые разные надежды – он решил было, что сильно ее недооценил. Она безыскусным жестом сняла свитер и вернула ему, а потом ринулась обратно.

Немного позже – он как раз прогуливался между столиками у бассейна, здесь все было ярко освещено, – его окликнули ее друзья.

– Малькольм спрашивает, не посоветуете ли вы ему что еще, – сказал Бэзил.

– На сегодня у меня советы кончились. Передайте ему мои извинения.

Оскар похвастался новой шляпой:

– Мое последнее завоевание.

Рауль его поздравил.

– А как плечо? – спросил он у Марка.

– Лучше не бывает.

Она с ним не поздоровалась, продолжила болтать с Ангеликой, она к нему даже не повернулась, хотя он чувствовал, что она прекрасно осознает его присутствие за столиком, за которым всего несколько часов назад у него случился самый лучший обед за долгие годы. Странно, подумал он, раньше она ни с кем так охотно не болтала, а теперь такая бойкая, разговорчивая, обращается к Оскару, к мистеру Январю, мисс Май и мистеру Ноябрю, а они все сидят довольно далеко. Я ее потерял, подумалось ему. Я ее потерял второй раз в жизни. Выпал нам миг, когда мы вдвоем лежали на скале, будто неразлучные влюбленные, друзья, родственные души. Он знал, что и она тогда чувствовала то же самое. Но жизнь умеет взять идеальный день и напрочь его испортить. А если не жизнь, мы и сами такое умеем. Он прекрасно сознавал, что сегодняшний день испорчен.

По пути из ресторана она прошла мимо его столика и приостановилась прямо у стула, на котором сидела во время обеда. Когда она оказывалась рядом, ему не хотелось ничего узнавать, не хотелось предугадывать ее следующую реплику. Ему лишь хотелось, чтобы она села к нему за столик и чтобы все продолжилось с той точки, на которой они остановились в обед. Но вместо этого она просто постояла перед ним, даже положила ладонь на скатерть, и при этом ни слова. Вид у нее был настолько взвинченный, что он уже приготовился к целому залпу разящих слов.

Но ни слова; возможно, она ждала, когда остальные разойдутся, чтобы уж потом с ним заговорить; однако, даже когда все разошлись, она не прервала молчания. А он просто смотрел в ее красивое лицо, ибо и ему нечего было сказать.

– Вы могли бы меня в тот вечер и предупредить насчет машины, могли бы предупредить. Почему не предупредили?

– Потому что не верил, что такое может случиться. Потому что думал, что зря себя накручиваю. Потому что не хотел об этом думать.

– Вы не хотели об этом думать. Просто звездный ответ, Рауль.

Она дважды стукнула по его столу костяшками пальцев, как бы приколачивая гвоздем свою мысль. Уходить, однако, не спешила.

– Чтоб вы знали, я прекрасно помню все подробности аварии, – добавила она. – Помню, какой звук раздался в машине, как трещали мои кости, помню и то, что умерла не сразу.

Он не произнес ни слова.

– Да, и еще, – не останавливалась она. – Причиной стала не дорога, не туман, не потоки дождя, которые обрушивались на капот машины. Твой водитель был пьян, ты нанял пьяного водителя. Почему ты мне об этом не сказал?

– Мне было бы легче умереть с тобой в той машине, – сказал он. – Это избавило бы нас от всего этого. А теперь нам придется ждать.

– Ай, да ладно. – С этими словами она надела ветровку и откликнулась на зов друзей, которые заказали три машины. Она уже собиралась уйти, но вместо этого повернулась к Раулю. – И что, садиться мне в эту машину? – спросила она.

Он улыбнулся:

– Да. Ничего не случится.

– Ладно, спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – откликнулся он.

Он не до конца понял, зачем она задала ему этот вопрос. Лукавила, издевалась над его пророческим даром? Он даже не смог сообразить, что она имела в виду под этим «ладно». Это дружески-примирительное «ладно», такой приятельский тычок под ребра после резких слов? Или она хотела подчеркнуть, что между ними висит облако холода и сарказма – нечто неизбежное в его с ней отношениях, неизбывно враждебное, пренебрежительное?

Она подчеркнуто торопливой походкой вышла из ресторана, однако вернулась через несколько секунд.

– И еще одно: если это ты что-то нахимичил с нашей яхтой, пора вернуть ее в строй.

Похоже, все им сказанное она обдумала куда доскональнее, чем ему казалось. Подробность про яхту, которую он просто вбросил в разговор задним числом, разглагольствуя про камни в почках и боли в спине, от нее не укрылась. «Выходит, ты все поняла», – хотел он было ей сказать. Услышал, как машины отъезжают от гостиницы, и испугался, что никогда больше ее не увидит.

В эту ночь он сделал то же самое, что и очень много ночей назад. Достал сигарету, нашел стол и стул, заказал напиток покрепче, сел, закурил. С собой ни книги – не хотелось отвлекаться, ни музыки – она затуманит мысли. Ему было необходимо подумать про молодого человека, который когда-то давно вошел в одних плавках в спальню к девушке и долго сидел там, дожидаясь, когда она проснется и поделится с ним теплом своего тела.

Сигарета курилась почти бесконечно. В какой-то момент он ее все-таки затушил, опорожнил бокал и решил прогуляться у берега. Очки он оставил на столе, разулся, закатал брюки и зашагал к пляжу. Ведь именно так поступают те, кто задумал расстаться с жизнью: оставляют записку в обуви, брошенной у края моста? Почему, думал он, люди всегда снимают обувь, но остаются в носках, и что, интересно, происходит с их бумажниками, часами, за что наказывать часы, всю жизнь прослужившие вам верой и правдой?

Тут ему стало смешно. Он услышал собственное хихиканье.

Одного он постичь не мог – почему ее всякий раз обуревала такая злоба, стоило ему подобраться к правде. Чем сильнее он убеждал ее в том, что она Марья, тем ершистее она делалась. Это же ее скрипка, почему она отказалась ее забрать, хотя уже знала, что он не лжет, хотя вспомнила ту аварию, вспомнила, с каким звуком падала машина, с каким ломались ее кости, вспомнила пьяного водителя – ходили разговоры, что его тело не просто вылетело наружу, но и упало в море, его так и не нашли. Se l’hanno mangiato i pesci – его рыбы съели, такие ходили разговоры. Но ему все было не выбросить из головы тот миг, когда она подошла к его столику, опустила ладонь на скатерть и осведомилась, почему он не предупредил ее об аварии, – как будто это он был во всем виноват, и, чтобы подчеркнуть свою правоту, она дважды стукнула по столу. Никогда он не забудет этого жеста и последовавшего за ним «ладно» с улыбкой, как будто она не хотела его обидеть, как будто они всегда пребывали в мире, как будто война и мир были в конечном счете неразличимыми соложниками.

И был еще один момент – когда она поплыла с ним к скале и он помог ей выбраться из воды. Какой дивный момент – тут и боги умрут от зависти.

Понятное дело, они завидуют.

В ту ночь он дошел по берегу до места, где раньше находился маяк. Он и сейчас видел его таким, каким сохранил в памяти и каким его запечатлел Альберти менее чем через десять лет после войны, но еще и таким, каким она его описала: «Приземистая лачуга, сложенная из булыжников, со странной круглой надстройкой сверху, откуда вырывался слабый луч, чтобы предупредить моряков о скалах и отмелях». Ее слова. В точности как на фотографии. Позднее, когда он уже вернулся к себе в номер, в голове все зудела одна мысль. Да, прекрасно, что они сколько-то времени провели вместе, но, если подумать, вот они провели это время вместе – и больше у него не осталось почти никаких дел. Он так долго этого ждал, и вот оно случилось и завершилось: случилось и завершилось, повторил он про себя.

Случилось и завершилось, – прошептал он беззвучно, когда вскоре после чистил зубы, случилось и завершилось – когда прочитал несколько страниц и почувствовал, что того и гляди задремлет, случилось и завершилось – когда совсем уж приготовился выключить ночник и подумал о своей жизни, которая случилась шесть десятков лет назад и скоро завершится – да почему бы и нет, подумал он. Да почему бы и нет.

И тут раздался стук в дверь.

Я знал, я это всегда знал, – подумал он.

– Войдите.

Она была одета точно так же, как когда стояла перед ним, положив ладонь на стол. Та же блузка, свитер, цепочка, та же прическа. Только помада потускнела.

– Дорасскажи историю, – потребовала она, снимая льняную шаль и усаживаясь в кресло рядом с кроватью.

Он хотел было зажечь свет, но она его остановила.

– Историю, – повторил он с печальной улыбкой. – Мне не позволили взглянуть на тело. Через несколько дней хотели увезти ее вещи и одежду, но я не позволил. В комнате ее все осталось так, как было при ней. В каждый приезд я обязательно поднимаюсь наверх, сажусь на ее кровать, думаю о ней. Мне случалось прилететь из самого Перу, только чтобы переночевать в ее постели. И только в эти ночи я спал беспробудно. Мне случается с ней разговаривать, случается воображать себе ее ответы. «Я стал таким старым», – говорю я ей. «Да, ты стал старым, ты и выглядишь старым, дорогой мой дорогуша», – отвечает она. А я спрашиваю, помнит ли она скалу, порез на запястье, швейную машинку, а она отвечает, что помнит, разумеется, помнит. Но мы так ни разу и не произнесли слова «любовь».

– А почему?

– Наверное потому, что это было больше чем любовь, а может, это и вовсе было что-то другое. Но оно никуда не делось – и пусть остается. До сих пор та единственная фраза, с которой она обратилась ко мне сорок с лишним лет назад: «Ты собрался плавать у меня в спальне?» – наполняет мою жизнь улыбкой.

Рауль ее не видел, она сидела у него чуть за спиной, и ему это нравилось. В какой-то момент – когда их внезапно окутало молчание – ему показалось, что она, возможно, ускользнула, вышла из его комнаты или не приходила вовсе.

– Зачем ты сегодня пришла? – спросил он.

– Потому что ты этого хотел. Потому что на самом деле мне было бы жаль, если бы пути наши разошлись. Потому что я видела, что тебя что-то терзает, и это после такого дивного дня.

– Мы теперь оба умеем читать мысли?

– У меня был хороший учитель. Но ты все-таки дорасскажи историю, – попросила она, и он услышал, как она пододвинула кресло ближе к кровати.

Он рассказал, что, пока она росла, он следил за ней неусыпно, пытался не вмешиваться, но всегда знал, где она живет, в какой школе учится, в какой университет собирается поступать, с кем дружит и делит квартиру. Он не терял надежды, что она научится играть на скрипке, но этого не случилось.

– И, если честно, часть моей души все ждала, чтобы ты стала старше.

– Старше Марьи?

– Да, в противном случае ты бы вряд ли согласилась со мною заговорить, а уж пообедать и подавно.

Она слегка качнула головой, как будто упрекая его за что-то, что не умела облечь в слова – пришлось довольствоваться жестом.

– А почему ты не хочешь меня отпустить, забыть, чтобы все это ушло в прошлое?

– Думаешь, я могу, особенно после сегодняшнего? Ты сама-то можешь?

– Попытаюсь.

– А я что, не пытался? Ты хоть представляешь, какое ты мне подарила счастье? В моем случае речь шла не о скорби. И даже не о трауре. Твоя смерть меня даже не опечалила. Я просто лишился половины тела, половины жизни – а может, и всей. В результате я прожил чужую жизнь, не свою. Я перестал быть собой. Однако я мастерски лицемерил перед другими. Год за годом, оставшись один – в душе, одеваясь, в постели, если я был один в постели, на кухне, где я воскресным вечером сам себе нарезал овощи, – я вслух бормотал твое имя, Марь-я, прекрасно понимал, как это смехотворно, но для меня было счастьем уже то, что имя это существует в моей жизни, что я могу его произнести, а произнеся, вступить с ним в беседу, как вот сейчас беседую с тобой. И в какой-то момент я понял, что просто не могу тебя не увидеть. Не ради того, чтобы еще раз пережить случившееся четыре десятка лет назад. Я просто хотел, чтобы ты оказалась рядом – на час, на день, о большем я и не чаял просить.

– И?

– Я мог выждать дольше, я и так долго ждал, пусть пройдут еще пять недель, пять месяцев, пять лет. Но время мое почти вышло, и сейчас я поведаю тебе то, что поведать всего труднее: что со мной будет дальше. Для меня все решится совсем скоро. Я смеюсь при мысли о том, что меня ждет: новые родители, новая школа, братья и сестры, а потом долгие годы, когда пути наши будут пересекаться, но мы ни разу не остановимся, лишь станем порой оборачиваться, обмениваться мимолетным взглядом, и только, потому что еще не время, время не пришло, это не наше время.

– И сколько лет, Рауль?

Она впервые назвала его по имени. Его это обрадовало и тронуло.

– Сколько? Не хочется тебе говорить.

– Почему?

– Очень много.

– Все-таки скажи.

Он чуть помедлил:

– Триста двадцать четыре года. Восемнадцать раз по восемнадцать лет.

– Но мы и дальше будем тосковать друг по дружке?

– В один прекрасный день – став уже старой и седой – ты увидишь молодого человека: он выйдет из машины, или приблизится к тебе в лобби гостиницы, или переступит порог концертного зала, и ты скажешь: я его знаю, это его я встретила много лет назад в той гостинице на юге Италии, и он еще уверял меня, что знал меня в прошлой жизни. Это будет тот молодой человек с фотографии – именно поэтому я тебе ее и отдал. И я тоже буду сталкиваться с тобой раз за разом, но буду слишком стар или слишком молод, и ты будешь слишком стара или слишком молода. И все же наш день настанет, я тебе обещаю, хотя не могу себе даже представить, как будет выглядеть наша планета.

– Ненавижу расставания, особенно после сегодняшнего дня. Ты вселил в меня страх перед годами одиночества, которые ждут впереди. Хуже того, я теперь боюсь, что моя нынешняя жизнь и еще восемнадцать повторений моей жизни лишены всяческого смысла. Что мне делать со всеми этими жизненными сроками? Так долго ждать не в силах никто.

– Мы все обречены на одиночество, все до единого. Ты умерла в одиночестве. В одиночестве умру и я. Когда машина падала, ты выкрикивала мое имя, и я зову тебя по имени каждую ночь своей жизни. Настанет день, когда судьба совместит наши с тобой календари, и, если повезет, мы проживем вместе семьдесят долгих лет – чтобы потом никогда больше не встретиться.

Он почувствовал, как внутри все рвется, и умолк.

– Ты хоть представляешь, каким это было немыслимым счастьем – дважды с тобой пообедать, прогуляться под солнцем, поплавать вместе, позволить себе вообразить, что я снова молод и ем фрукты на скале возле старого маяка, которого уже давно нет?

– А о каком будущем для нас ты мечтал в это время? – спросила она.

– Ни о каком. Я надеялся, что ты полюбишь молодого человека, которым я был когда-то. Я хотел, чтобы ты посмотрела на меня и сказала, что все помнишь, что ты сорок с лишним лет страдала, сама не зная, что страдаешь, что ты невыразимо благодарна мне за то, что я вернул тебя сюда.

– Ты действительно что-то сотворил с яхтой? – поинтересовалась она.

– Да, – ответил он.

– И когда ты нас отпустишь?

– А когда бы ты хотела?

– В пятницу. То есть у нас еще два дня.

– Еще два обеда, две прогулки по нашему берегу, к скале, может, и в дом мы заглянем тоже.

А потом он спросил – не мог не спросить:

– А ты взойдешь на борт, когда я отпущу яхту?

– Не знаю. Да. Нет. Не знаю.

– Придется. Но завтра, очень рано утром, нам бы сделать одно дело.

– Дело?

– Я хочу сводить тебя на кладбище. Показать ее могилу. И, как в стихе, мы положим на ее могильный холм ветви остролиста и вереск.

– Зачем?

– Затем, что тогда для меня круг замкнется. В самый последний момент ты уйдешь отсюда вместе с друзьями и, возможно, не станешь более верить ни слову из того, что здесь случилось, и, оглядываясь назад, назовешь все это стариковским бредом, стариковскими выдумками. Но если ты увидишь могилу, образ мой навсегда запечатлеется в твоем сердце. Я любил лишь тебя одну и буду любить долго, очень долго после того, как меня не станет. Я хочу, чтобы через годы ты вернулась сюда – возможно, с мужем, с детьми, а может, и одна – да, может, и одна. У меня нет наследников, так что дом я оставлю тебе. Три дня назад подписал завещание. Пообещай мне лишь одно. Что ты похоронишь меня с ней рядом.

Он повернулся к ней:

– Не замерзла?

– Закоченела.

Этого слова он не забыл.

И ждал целую жизнь, чтобы услышать его из ее уст.

Синьоры американцы (итал.).

Так точнее (древнегреч.). От ἀπολογέομαι apologizomai – «защищаться речью», «давать ответ» (отсюда – «апология»).

Аверн (лат. Avernus) – древнее латинское название вулканического кратера недалеко от античного города Кумы к западу от Неаполя. В римской мифологии было распространено утверждение о том, что в Аверне находится вход в подземный мир. В таком качестве Аверн описывается в поэме Вергилия «Энеида».

Уильям Шекспир, поэма «Феникс и голубка» (перевод В.С. Давиденковой-Голубевой).

Французский художник.

Односолодовый шотландский виски.

Строка из известной рождественской песни «Двенадцать дней Рождества».

Никакого колдовства, ясно? (итал.)

«Монте» – игра с тремя картами, по своей сути похожа на игру в наперстки.

Командор (итал.).

Дорожка, посыпанная гравием (итал.).

Противодвижение, движение вопреки мотиву (лат.). Одноименный музыкальный прием неоднократно встречается у И.-С. Баха.