© И. Давыдов, 2025

© ООО «Издательство «Эксмо», 2022, 2026

Individuum^®

Начать, наверное, следует издалека. И с обиды. История часто начинается с обиды. Помните, например, как Агамемнон обидел Ахиллеса и что потом было?

Итак. Это случилось давно, в другой стране, хотя и в этой же; так бывает, да и не надо здесь ничего объяснять, – взрослый человек сообразит – в маленькой сельской школе. Меня, второклассника, очень обидела учительница. Она заметила, что я смотрю в окно вместо того чтобы слушать ее мудрые речи.

– Давыдов, прекрати считать ворон! – сказала она.

И я обиделся. Не столько даже на нее, сколько на мир. Я ведь не считал ворон. Я даже в окно на самом деле не смотрел. Я только что начал читать очередную книжку, в которой сражались с кочевниками храбрые русичи, пылали города и лилась кровь. Герои гибли, спасая родину и произнося при этом эффектные речи. Теперь не вспомню, что это была за книга. Зато отлично помню картинку, предварявшую текст: два дружинника в доспехах и шлемах, один с копьем, а другой с луком.

Вот их-то я и видел тогда перед собой. Меня занимали их жизни. Я придумывал им новые приключения. Какие вороны? При чем здесь вороны?! И главное-то, самое обидное заключалось в том, что я сообразил: учительница умная, хорошая, правильная. Но я не смогу ей ничего объяснить. Это просто невозможно объяснить. Бывают между людьми невидимые стены, которые не преодолеешь.

Потом прошли годы. Я прочел некоторое количество книг посложнее. Думал о русской истории – здесь ведь это неизбежно: пытаясь понять настоящее, проваливаешься в прошлое, оно словно корнями тебя опутывает, пробуешь выбраться и не можешь выбраться, и даже разницу между прошлым и настоящим перестаешь ощущать.

Хотя почему – «здесь»? Это, наверное, везде так, но мы-то с вами здесь и слишком хорошо знаем, чем такое подземное путешествие меж корней может закончиться. Возможно, лучше других знаем, и это почему-то не радует.

Я, к сожалению, вырос, и совсем другие мысли занимают меня теперь. Придумывать новые приключения для нарисованных дружинников больше не хочется – хватает того, что успел узнать о старых. Зато хочется понять: есть ли шанс в пантеон исторических героев ввести не только воинов в латах? Не тех, кто сжигал города и крошил врагов. Попробую пояснить, почему это представляется мне важным.

Отрицать очевидное глупо: люди воевали всегда, много и, как бы это печально ни звучало, охотно. Тут никакой национальной специфики нет – есть, скорее, видовая. В нашей непростой истории (а у кого простая?) борьба с врагами не раз и не два оказывалась вопросом выживания. Из этой необходимости росло государство, привыкшее смотреть на подданных как на собственность: выживание того стоит. Государство выросло и до сих пор цветет.

Плохого не подумайте: я вовсе не собираюсь призывать вас вычеркнуть из истории героев в доспехах – тех, кто за родину бился и умирал. Я помню, как перехватывает дыхание, когда читаешь в первый раз сталинградские страницы «Жизни и судьбы», например, или тот фрагмент «Сказания о Мамаевом побоище», где многоопытный воевода Боброк говорит князю Владимиру Серпуховскому, молодому и нетерпеливому: «Вот теперь – время!» И вылетает на поле Куликово засадный полк. «Соратники же, друзья выскочили из дубравы зеленой, словно соколы испытанные сорвались с золотых колодок, бросились на бескрайние стада откормленные, на ту великую силу татарскую; а стяги их направлены твердым воеводою Дмитрием Волынцем; и были они, словно Давидовы отроки, у которых сердца будто львиные, точно лютые волки на овечьи стада напали и стали поганых татар сечь немилосердно». Конечно, помню, – такое, раз прочитав, уже не забудешь.

Я вообще ничего не призываю вычеркивать, я бы попробовал наоборот – обогатить. Есть одна проблема с историей, которая сплошь состоит из побед и одолений. Или нет, стойте, – с историей, которая сплошь состоит из побед и одолений, проблема своя: это просто вранье. В России поражений не стеснялись – для нас герои не только те, кто вошел в Берлин в сорок пятом, но и те, кто погибал в жутких котлах сорок первого. Не только воины Дмитрия Донского, но и воины Юрия Всеволодовича, сложившие головы под натиском монгольских полчищ Бурундая у реки Сити. Одна из самых красивых русских военных песен – про подвиг «Варяга», и вы отлично помните, наверное, чем там все кончается:

Она еще и переведена с немецкого, кстати; но это другой разговор.

Но вот с историей, которая состоит в основном из воинских подвигов, тоже есть проблема. История – это люди. Живые люди. Нас вообще эти древние дела и занимают в основном потому, что мы видим – сквозь ворох летописей и сквозь пыль музеев – живых людей, которых пытаемся понять. У которых пытаемся учиться. Которых считаем своими. По-другому – просто неинтересно. И когда история рассказана хорошо – это ведь особый дар: требуется умение, чтобы рассказывать истории, – хочется себя делать если уж не прямо с этих живых людей, то как минимум с оглядкой на них. Наша история – и при Карамзине, и при Советах, и теперь – это воин в доспехах, который идет защищать родину. Идет убивать и умирать.

И вот здесь – ловушка: родина ведь не всегда нуждается в защите. Это начальнику, который охотно забывает, что лично он – еще не вся родина, удобно, чтобы подчиненный думал, будто в гибели за родину и состоит смысл его существования. В одном американском мультфильме родители создают для детей «клуб инвалидов и ветеранов будущих войн за рубежом». В России сейчас не очень хорошо с самоиронией, зато все хорошо с детскими клубами. Если история – это воин в доспехах, как у нас теперь, то даже и стараться незачем. Увлеченный человек сам себе придумает ситуацию, в которой опять надо убивать и умирать. И это станет реальностью, и для иной реальности просто не останется места.

Так ведь было всегда. Не было ведь ничего другого. Или мы их – или они нас. Есть герои, есть враги внешние, есть враги внутренние. С любыми врагами разговор короткий.

Неотразимая логика, да. Но ведь было. Было и другое. Великие наши писатели (хотел написать – «строем», но строй оставим для героев в латах, писатели – шумною толпой) тому порукой. Они – о любви, всегда о любви, даже если к любви продираться приходится сквозь черный ужас бытия. Даже если чернота эта настолько густа, что ничего другого вокруг не видно. Да и среди живописцев славятся в первую очередь не мастера батальных сцен.

Все так, но важно, чтобы рядом с выдуманным князем Мышкиным стал в этот ряд человеколюбцев какой-нибудь настоящий живой человек. Такой же, как известные всем герои в доспехах, – в истории укорененный и земле нашей не чужой. Не Петр ведь привез гуманизм в Россию (Петр, кстати сказать, из английского своего путешествия привез гроб и палаческий топор – очаровали его эти добротно исполненные изделия). Я знаю таких людей. Я хочу рассказать вам о них.

Я нашел их в древнерусских книгах, и это тоже важно. У нас даже искренний любитель чтения древнерусскую литературу, как правило, знает плохо или не знает вовсе. Слышал что-то в школе про «Слово о полку Игореве» и «Повесть временных лет», тем и удовлетворился. Все объяснимо: во-первых, чтобы понимать совсем древние памятники, надо учить язык. Даже и через язык поздних приходится прорубаться, как сквозь густые заросли, оставляя на сучках клочья мыслей. А во-вторых – и это, пожалуй, важнее – сам их строй, само мировоззрение сделались для нас чужими и непонятными. Как бы ни носились почвенники с русской особостью, сколько бы ни сочиняли чиновники бумаг о государстве-цивилизации, а в мозгах у нас именно те схемы, которые приволок из Европы Петр вместе с гробом и топором. Чтобы преодолеть непонимание, требуется усилие; человек же по природе ленив.

Это обидно. Древние русские книги – сразу и про особость, и про то, что мы – европейцы. И еще они – красивые, если научиться любить эту их красоту. Без них мы беднее и даже, возможно, глупее, чем могли бы быть. И в них не прячутся, но ждут нас не только герои в латах. Еще и человеколюбцы – те, кто говорил не о смерти, а о жизни. Вот с ними я и предлагаю встретиться.

Речь дальше пойдет о героях без лат. И за каждым – город. Люди и еще люди. Город – это ведь не только скопление домов: это сеть судеб, такой, сказал бы я, интернет людей. Которые живут, созидают – и хотят на самом деле именно жить и созидать. Россию еще викинги прозвали страной городов, и не без причины. Большие старые города и маленькие города – тоже как люди, обросшие историями, как книги, которые ждут. Глядя в них, можно увидеть себя; если повезет, научиться себя любить – это важно. Есть у меня подозрение, что главная русская беда – не дороги, и даже не дураки. Главная русская беда – в отсутствии интереса к себе, отсутствии, из которого растет нелюбовь. А дальше уже под горку – отсюда и вечная неустроенность, и желание, о собственной жизни забыв, учить других, которое другим обоснованно кажется нелепым. И временами – опасным.

Пожалуй, пора трогаться в путь. В предстоящем путешествии последовательность городов и встреч определяться будет не географией и не хронологией, а, скорее, внутренними рифмами. Между историей и поэзией больше общего, чем современному человеку кажется (а вот древние это хорошо понимали). События и люди – тоже иногда рифмы. Постараюсь рассказывать так, чтобы вы эти рифмы уловили, но тут уж как пойдет – если что, не на свою глухоту пеняйте, а на неумение рассказчика.

Правда, дважды нам придется от этой схемы отступить – когда речь зайдет о паломниках, шедших на Афон, в Царьгард и к Святой земле, и когда будем говорить о XVII веке, эпохе, превратившей в героя самого обыкновенного человека. Сами увидите – это оправдано логикой текста, если только в нем, конечно, есть хоть какая-нибудь логика. И еще, чтобы не погружаться в споры о терминах, оговорюсь: словосочетания «древняя Русь», «средневековая Русь» и «допетровская Русь» я буду использовать как синонимы. Тут человек ученый, пожалуй, нахмурится недобро, но мы-то с вами люди простые.

И, прежде чем закончить с затянувшимся предисловием – последний должок. Надежда Ивановна, я больше за тех ворон не обижаюсь. Понимаю, вы этого никогда не прочтете, увы, но примите мои извинения за ту обиду. И вместе со всеми другими учителями, которые мне на пути встречались, – искреннюю благодарность за то, что научили читать. И речь, конечно, не про буквы.

Всё, довольно, в дорогу – нас ждет Новгород.

Тут непросто начать. Вот он – Новгород. С 1999-го – Великий, как во времена летописные. Любопытный, кстати, момент: во времена летописные люди сами поняли, что он Великий. Господин Великий Новгород, даже так. В наше время понадобился указ президента, чтобы вернуть старику почетное прозвище.

Вот он. Не самый большой из российских областных центров. Чуть больше двухсот тысяч населения. Заводы, кварталы типовых домов, обычная городская суета. Но имени достаточно, чтобы раствориться в легенде. Это ведь здесь по-настоящему все началось. Здесь Гостомысл, предводитель ильменских словен, убедил сородичей в том, что земля наша богата и обильна, а наряду в ней нет. И послал гонцов – за нарядом, за порядком – к норманнам.

Начетчик поморщится: все ведь не так. Истинность норманнской теории под вопросом. Под очень большим вопросом. Гостомысл в легенду пробрался поздно – в XVI веке, через «Сказание о князьях Владимирских». Особое такое сочинение с внятной целью: доказать, что московские государи происходят от цезаря Августа. Был у Августа брат Прус, писали великокняжеские книжники, в числе его потомков – Рюрик, которого призвал на Русь Гостомысл. «Придите и володейте нами». До того, в ранних летописях, вместо вождя действовали «племена славянские»: решение получалось всенародным. В Москве такое не очень любили и рискнули историю подкорректировать.

В Европе над претензиями варваров-московитов, задумавших записаться в родню к великому императору, конечно, посмеивались. А вот Иван Четвертый, Грозный, первый русский царь, вполне серьезно относился к «Сказанию». Хотел было написать – «он вообще шутить не любил», но ведь нет, любил как раз, любил, просто юмор у царя был специфический. Будет у нас еще повод вспомнить про его шутки.

Все так, но это ли важно? Чем глубже в историю, тем больше история похожа на сказку. И тем интереснее в этой сказке теряться.

Вот река, ее зовут Волхов. С одной стороны – Софийская сторона, с другой – Торговая. Вот мост, за мостом – Детинец, Кремль, в Кремле – Святая София. В византийском вкусе – привет Константинополю, – однако приземистая, коренастая, вросшая в эту землю. Как здешние купцы и посадские. Как Василий Буслаев, буян и скандалист, как Садко, богатый гость. Иначе не устоишь в кулачном бою, а без кулачного боя на мосту разве мыслим Новгород?

Когда Владимир, киевский князь, крестил Русь, новгородцы деревянного Перуна с золотыми усами бросили в Волхов. Древний бог обиделся и метнул на мост свою палицу. И пообещал, уплывая в прошлое, что будут новгородцы на мосту друг друга бить. Новгород украсился церквями и монастырями, и многие святые подвизались здесь, но слово языческого идола оказалось твердым. Били. Пока жива была новгородская свобода – били. Все важные вопросы решались на вече, но если у ораторов не хватало слов, чтобы убедить народное собрание, новгородцы бежали на мост. Хрустели кости, кровь лилась, и падали в воду проигравшие. Господин Великий Новгород ценил, конечно, слово – но удаль, похоже, все-таки ценил больше.

Теряешься в этой сказке, которая не хочет кончаться. Мысли разбегаются, иногда остановить их удается в землях весьма неблизких. Странной рифмой мосту через Волхов – венецианский Понте-деи-Пуньи, Мост Кулаков. Несколько столетий жители соседних кварталов сходились здесь, чтобы друг друга как следует отделать. Постепенно это превратилось в городской праздник, хотя не обходилось без раненых и даже убитых. Вот только в Венеции никаких политических вопросов таким образом не решали – нобили просто давали простонародью способ выпустить пар. И все же, все же… Как тут не увидеть сходства? У теплого моря – La Serenissima, Светлейшая госпожа Венеция, у холодного – он, Господин Великий Новгород. Живущие торговлей республики, чьи граждане знают толк и в боях, и в интригах, и в том, как привезти из далеких краев редкий и дорогой товар. А еще любят при случае пересчитать друг другу ребра, прикрываясь почтенной традицией или вовсе государственной необходимостью.

Это, кстати, не случайные слова: мы уже подходим к разговору про новгородский характер. А еще – к храму Спаса Преображения на Ильине улице. Я ведь спрашивал себя – с чего начать? Себе же и отвечу: начинать знакомиться с Новгородом надо именно с этой церкви. Потому что она и есть тот Новгород, который, возможно, исчез и который – в нас. Все, что сказано выше про историю, перемешанную с легендой, и все, что будет сказано дальше, – все здесь, все в этих камнях.

По счастью, в Новгороде и окрестностях сохранилось много старых храмов. Не пройдешь мимо Святой Софии, не минуешь Ярославово дворище, где церквей – целая толпа. Семь сестер, старшие – из XII века. Скитаясь по городу, натыкаешься на них и не устаешь смотреть, и понимаешь, почему именно они свели в свое время с ума утонченных мастеров модерна, искавших новый русский стиль, суровый и сладостный.

Но вот этот – особый, хотя, конечно, тоже один из. Ошеломляющее противоречие – он умудряется быть одновременно и чуть тяжеловесным, и устремленным вверх; и аскетичным, с минимумом декора, и при этом нарядным; и уютным, уместным, вписанным в город, и огромным, что ли. Внутри – холод, и полутьма, и чудо. Внутри – фрески Феофана Грека. Знаменитого византийца пригласил сюда боярин Василий Данилович Машков почти сразу после постройки каменного храма на месте старого, деревянного, в 1378 году. «Преславный мудрец, философ зело премудрый» – так позже отзовется о Феофане Греке Епифаний, тоже Премудрым прозванный, составитель житий Сергия Радонежского и Стефана Пермского… Впрочем, мы с ним еще непременно встретимся.

Грозный Христос Пантократор, Спас Вседержитель смотрит на нас сверху. И Господь, и святые, и пророки, которых изобразил здесь Феофан, не обещают человеку, что будет легко. Величие требует суровости, но за суровостью – свет. Фрески византийца и сейчас словно бы светятся изнутри. И, кажется, можно догадаться, чем грек сумел угодить новгородцам.

Они ведь и сами, думаю, были такими, как эта дивная церковь. Прижимистые купцы, умевшие наживать деньгу. И отчаянные гуляки, способные поставить на кон все состояние, – как Садко в былине. Просто так, из одного удальства. Готовые ради наживы добраться до самых диких северных краев (куда мы тоже скоро попадем) и при этом по-детски открытые чудесам.

Сохранилось, например, такое предание. Где-то далеко, то ли на севере, то ли на востоке, в краях, где история кончается и начинается сказка, новгородские ушкуйники увидели высоченную стену. Те самые ушкуйники – отважные путешественники, героические первооткрыватели новых земель, а если выражаться языком современным – обыкновенные бандиты, грабежом добывавшие пушнину у диких племен в таких местах, куда обитатели других русских городов просто боялись сунуться. Искатели приключений, джентльмены удачи, только что без Веселого Роджера.

Итак, стена. Естественно, они послали за стену двух разведчиков. Ждали долго, но никто не вернулся. Так же исчезли за стеной еще двое. Оставшиеся поняли, что действовать надо хитрее. Следующую пару разведчиков обвязали толстыми смоляными канатами и через некоторое время вытянули. Лица их сияли таким светом, что товарищи поняли – там, за стеной, рай земной. Увы, рассказать повидавшие рай ничего не смогли – только хохотали заливисто. Так и доживали свою жизнь в вольном городе блаженными юродами.

Зато мы теперь знаем, что в раю весело. По крайней мере, именно так думали средневековые жители Новгорода. И Землю с Небом женить не стеснялись, кстати: все эти приземистые толстостенные храмы, которыми мы восхищаемся сегодня, служили надежными складами для дорогих товаров.

Между прочим, в древней ирландской саге «Плавание Брана» (она записана веке этак в восьмом) есть любопытный эпизод: Бран, герой, на своем корабле подходит к некоему острову. Жители его стоят на берегу, смотрят на судно и смеются. Бран посылает на разведку одного из своих воинов, он тут же становятся в общий ряд и начинает хохотать. Спутники Брана пытались заговорить с товарищем, но ответа не было, только смех. Остров этот назвали Островом Радости, а нам только гадать остается – читал ли кто из новгородских книжников историю о Бране? Или слышал от заморских гостей? Или в раю действительно весело?

Еще, разумеется, новгородцы были отличными воинами. Тут время рассказа о всепобеждающей силе искусства. Вообще-то о Ледовом побоище на Чудском озере, где новгородские дружины под предводительством князя Александра Ярославича, прозванного Невским, разгромили рыцарей Ливонского ордена, никаких особых подробностей источники не сообщают. Битва была и победа тоже, но разве это мы помним? Нет, мы в деталях знаем, как именно шло сражение, как уперлась рыцарская «свинья» в заграждения из саней, хитро выстроенные князем, как ударили во фланг врагу из засады отборные новгородские всадники, и как тонули ливонцы, которых специально загнали на тонкий подтаявший лед.

Почему знаем? Ну, потому что в конце тридцатых отношения у Советского Союза с гитлеровской Германией были не очень. Потом, конечно, случились пакт Молотова – Риббентропа и очередной раздел Польши, но до того правоверные марксистские историки озаботились вдруг должным прославлением героической борьбы новгородцев и псковичей против немецких захватчиков. Опять же, героическая борьба, безусловно, имела место, но вот многие ее подробности просто выдумывались наспех в соответствии с генеральной линией партии. И великий Эйзенштейн снял великий фильм, в котором сыграл великий Черкасов и к которому великий Прокофьев написал музыку. Такой силы музыку, что в одной из серий знаменитого мультсериала «Симпсоны» жители города Спрингфилд, затеявшие бунт на свой американский манер – с вилами и факелами, идут по улице под песню «Вставайте, люди русские!». Они ведь по-нашему не разумеют, а музыка в услугах переводчиков не нуждается. И сегодня никуда не деться от этих чар, и мы точно знаем, как там все было. Коротка кольчужка, не для себя ковал.

И сегодня для нас князь Александр, громивший шведов и немцев, ходивший на чудь (кстати, когда началась «незнаменитая» Финская война, советские пропагандисты и об этом вспомнили), старавшийся не раздражать Орду и в Орде, видимо, отравленный, – лицо Великого Новгорода. Главный герой новгородской истории. Вот он на Вороньем камне, руководит битвой. А вот – впереди полков, побеждает в честной схватке магистра Ливонского ордена. «Кто с мечом к нам придет…» Хотя стойте, нет, это все-таки не князь, это актер Николай Черкасов.

Для самих новгородцев все было по-другому. Гордыня – грех, но они знали, что такое гордыня. Князь – наемник, сегодня правит, а завтра, если не понравится, поедет прочь из богатого города в свои уделы. Господин Великий Новгород сам решает, кому здесь княжить. На вече или на волховском мосту, если по-хорошему договориться не получится.

А кто же герои для этих своенравных, жестких, иногда – так и просто лихих людей, умевших к тому же ценить красоту? И не только красоту икон и фресок, но и красоту хорошего рассказа.

Раз уж к слову пришлось, поговорим немного про иконы. В Кремле – огромный, переполненный сияющей красотой музей. Иконы, от самых древних, – такие же, как город и как люди, город населявшие. Ослепляющие богатством красок, но при этом строгие, графичные почти, умеющие место свое обозначить без натужного хвастовства, без избыточных ухищрений, которыми в пору расцвета Москвы увлекутся тамошние мастера.

Господь, Богородица, пророки и святые смотрят на нас с этих досок так же, как смотрели на жителей кичливой Республики (которые, впрочем, слова такого не знали, да им и не нужно было слово, у них было имя – Господин Великий Новгород, что тут еще пояснять). Они смотрят так же, но мы видим другое. Мир средневековому человеку был более понятен, чем нам. Он точно знал, чем все кончится, и не сомневался. Нет, находились, конечно, сомневающиеся – те, кто даже и в делах веры алкал свободы, те, кого называли еретиками и карали без жалости. Новгород – еще и родина пугавших Русь ересей, здесь проповедовали жидовствующие и стригольники. Но это все-таки исключения, а большинству истина открывалась в церкви. Однажды – может быть, скоро, может быть, даже завтра – ангелы свернут в свиток небо, времени больше не будет, а мертвые восстанут из могил для Страшного суда. Новгород еще и грамотный город: умеющих читать здесь больше, чем в остальной Руси, чему свидетельством – берестяные грамоты. Содержание священных книг для новгородцев не тайна: мертвые воскреснут, и будет Суд, и кого-то ждет рай, тот, что за высоким забором где-то в дальних краях, или иной, никем доселе не виданный. А кого-то – пекло.

Рай занимал воображение новгородцев. Еще в XIV веке новгородский архиепископ Василий Калека (то есть странник, путешественник, паломник – он до самого Царьграда добирался) написал о рае небольшой трактат в форме послания тверскому вольнодумцу, епископу Федору. Федор считал, что рай небесный – выдумка, да и существование земного рая – под вопросом. Василий Федора разоблачал и клеймил. Но, думается, обычные жители города, люди, от смирения далекие, имели много оснований сомневаться в том, что загробная их судьба сложится благостно. Их героями были святые. Заступники. Вроде бы и люди, но умеющие говорить с Богом. Заслужившие такое право и способные замолвить словечко за людей обычных, грешных.

Главные книги Средневековья – не рассказы о воинских подвигах, а жития, повествующие о подвигах духовных. Кстати, князь Александр Невский – тоже святой, есть у него и житие, написанное лет через двадцать после кончины. Вот только написали его во Владимире, где князь был погребен; его история – не про особость новгородской вольницы. А уж настоящая слава пришла к нему и вовсе позже, тогда, когда беспокойному царю Петру понадобился покровитель, бивавший шведов.

У свободных новгородцев были свои святые. Тоже особенные, как город. Вот, например, Антоний Римлянин. Да, чужой, да пришелец, но как иначе – это же Новгород, посылающий легкие свои корабли и к немцам, и к самоедам. И житие у Антония – как приключенческий роман.

«Сей же преподобный и богоносный отец наш Антоний родился во граде великом Риме, иже от западная части итальянския земли, от латинского языка, от христианских родителей и научился вере христианской. Ее же держались родители его в тайне, скрываясь в домах своих, понеже отпал Рим от веры христианской в латинскую, – при папе Формозе да даже до нынешних дней». В отпавшем от истинной веры Риме богобоязненному юноше после смерти родителей оставаться было нельзя. Он законопатил в бочку драгоценности, доставшиеся в наследство, а также чаши, блюда и сосуды церковные. Мысль, что к святым этим вещам будут прикасаться папы и их приспешники, извратившие суть христианского вероучения, была противна праведнику.

Бочку он бросил в море (какое там море в Риме?..), а сам отправился в пустыню, где монахи-отшельники проводили свои дни в посте, молитвах и борьбе с разнообразными искушениями. Антоний собирался стать одним из них и до конца жизни славить Бога среди диких краев. «Скрываясь от еретиков, – говорит житие, – в пещерах и расселинах земных». Но Бог готовил Антонию другую участь.

(Для лучшего понимания нужна ремарка: слово «пустыня» в языке древнерусских книжников значит не совсем то же, что в нашем. Для них пустыня – это не раскаленный песок. Это место, где нет людей, городов и селений. Поэтому среди ужасов пустыни – не только дьявольские искушения, но и нападения диких зверей.)

Монахи проэкзаменовали юношу, чтобы убедиться, что он непричастен к бесовской римской вере, а потом попытались отговорить от принятого решения: пустынные старцы считали, что восемнадцатилетний Антоний не готов к подвигу. Но он проявил похвальное упорство, принял постриг и десять лет прожил в безлюдных местах.

Враг Христов, которому противна святость, конечно, не дремал: папа послал воинов «имать мнихов тех праведных и предавать на мучение». Спасаясь от преследований еретиков-католиков, наш герой бежал из своей пустыни к морю. И вот как-то раз Антоний молился, стоя на камне близ берега. Налетели волны, подхватили камень, будто невесомую лодку, и вместе со святым перенесли за три дня через «море теплое» сначала в Неву, а потом в Волхов, к стенам Великого Новгорода. Новгородцы дивились на иноземца и пытались выяснить, кто он и откуда, но он, «русского языка нимало не разумея», ответить им не мог, и четыре дня, стоя на камне, молился, прося послать ему какого-нибудь человека, который мог бы разъяснить, что это вообще за место.

И Бог послал ему греческого купца, говорившего по-русски, по-гречески и по-латыни. Вместе с ним Антоний пошел в город и понял – он там, где чтут истинную веру. Позже случилось еще одно чудо – он без труда стал понимать русский язык. Новгородский епископ Никита, которому Антоний долго стеснялся представиться, считая себя слишком ничтожным для этого, сразу понял, что имеет дело с необычным человеком. Никита подарил Антонию небольшой участок земли, где тот основал монастырь в честь Рождества Богородицы.

Антоний стал в монастыре игуменом, горожане любили слушать его мудрые речи, однако отчего-то не спешили жертвовать деньги на украшение монастыря. Обитель бедствовала. И тогда случилось новое чудо – рыбаки выловили в Волхове ту самую бочку, которую святой когда-то бросил в море в Риме. Вообще-то они не хотели уступать добычу, но Антоний вызвал их в суд и со всеми мыслимыми подробностями описал содержимое бочки, переведя заодно надписи на священных сосудах и объяснив, чего ради он их в свое время утопил. Судья признал правоту игумена, и новоприобретенные богатства пошли на обустройство обители.

В Новгороде Антоний появился в самом начале XII века, а умер в 1146 или 1147 году. Хоронили его всем миром, с почестями; при гробе святого совершались исцеления, а монастырь его стал одним из самых почитаемых.

История к легенде безжалостна. Папа Формоз умер более чем за сто лет до прибытия святого Антония в Новгород и никакой охоты на «благочестивых мнихов» не учинял. Камень, который с конца XVI века, когда началось почитание Антония, показывали паломникам на берегу Волхова, – местный, отношения к далеким пустыням не имеющий.

Исследователи русской агиографической традиции давно разобрались с источниками его жития, и, пожалуй, история создания текста не менее интересна, чем сама легенда. В новгородской летописи есть записи о разных действиях игумена Антона, основателя Рождественского монастыря. Записи предельно краткие, не содержащие никаких биографических подробностей. Кроме того, остались несколько икон французской работы с латинскими надписями, которые якобы ему принадлежали. И этого хватило, чтобы изобрести образ монаха из далекого Рима, избравшего Новгород местом своего служения. Нашлись сразу же в монастырской ризнице посох и другие реликвии, и было написано житие (автором для пущей убедительности назвали ученика святого Антония – «инока Андрея», которого Антоний назначил своим преемником).

Тут важно время написания книги: это конец XVI столетия. Веком раньше никого бы в Новгороде не удивил тот факт, что древний игумен владел иноземными иконами. Да и человека, знающего иностранные языки, святому не пришлось бы ждать четыре дня. Но после московской аннексии и особенно – после учиненного Иваном Грозным погрома торговля Новгорода с соседями заглохла. К тому же после Унии резко ухудшилось отношение к католикам – и по тексту жития это видно. Однако новгородцы не хотели мириться с превращением Господина Великого Новгорода в захолустье – так и появилась легенда, одновременно и связывающая Новгород с Европой, и напоминающая о былом величии, и противопоставляющая цитадель благочестия гнилому Западу. Совсем уже скоро мы тоже окажемся во временах Грозного, а пока заметим: сказка об Антонии Римлянине больше, чем сказка. Это последний протест вольного города, который воли лишился. Памятник кончившейся республике.

Но прежде – еще одна красивая история о новгородском святом – Иоанне-архиепископе. Он – младший современник Антония, и вот он-то совершенно точно существовал. Он – второй из числа избранных в вольном городе духовных владык (до того архиепископов назначал Киев). Сын благочестивых родителей – привыкайте, по-другому в житиях не бывает, – рано ощутивший призвание к пути духовному, удостоившийся в конце концов высочайшей чести от сограждан и пытавшийся по скромности этой чести противиться. Совершивший, конечно, многие чудеса, и среди прочих – одно из важнейших в истории Господина Великого Новгорода. В 1170-м на Новгород пошел войной с армией суздальцев князь Мстислав, сын Андрея Боголюбского, человек воинственный и в войнах удачливый: незадолго до похода на Новгород он сжег Киев. Новгородцев покинула отчего-то их удаль, и, запершись в крепости, они оплакивали свою горькую участь. Три дня владыка Иоанн молился и плакал с ними. А потом ему явилась Богородица и велела взять в храме Спаса Преображения на Ильине улице (история наша тесна) древнюю икону «Богоматерь Знамение» и выйти с ней на городскую стену. Он показал икону врагам, но нечестивые суздальцы ничуть не смутились и пускали в лик Богоматери стрелы. Архиепископ повернулся с иконой к городу, и все увидели, что Матерь Божья плачет. Иоанн утер Ее слезы, а жители Новгорода устыдились своего малодушия. В стане же врагов начался хаос: они словно бы ослепли, метались по лагерю, разили друг друга. Новгородские дружины, выйдя из-за стен, довершили разгром.

Многовато, пожалуй, пафоса. Сейчас будет время для улыбки. Однажды владыка Иоанн молился глубокой ночью в своей келье. И услышал, как кто-то в рукомойнике плещется. Он сразу понял, что это бес (кто же еще?), и перекрестил сосуд. Бес оказался в плену и начал торговаться, сознался, что пришел искушать святого мужа, но переоценил свои силы, просил простить и выпустить. Иоанн поставил условие. У него была мечта – побывать во граде Иерусалиме и помолиться у Гроба Господня. Простое требование: бес должен доставить архиепископа в Иерусалим и к утру вернуть. Нечистый согласился. И ждал, будто конь на привязи, пока святой молитву закончит. И двери в храм Гроба Господня раскрылись сами собой, и свечи в храме сами собой зажглись. Это естественно.

Но бес наш был гордецом. Во-первых, бесу положено, во-вторых, он тоже все-таки новгородец. Бес потребовал, чтобы Иоанн никому о его позоре не рассказывал. Святой не сдержался, бес обиделся и решил мстить. По городу поползли скабрезные слухи: святой-то, поговаривали, не такой уж и святой. Кто-то в келье у него девичье монисто видел, а кто-то – изящный башмачок, тоже девичий. А уж когда заметили бегущую опрометью из кельи красотку – народ возроптал.

Разумеется, в образе легкомысленной красавицы явился новгородцам обидчивый бес, но они ведь этого не знали. Иоанна решили изгнать из города. Посадили на плот и пустили плыть по Волхову. И плот со святым поплыл. Но поплыл против течения. Горожане все поняли, раскаялись и в слезах молили архиепископа простить их. Архиепископ простил.

И тут вот что еще любопытно: обитатели Новгорода любили и помнили своего святого и, конечно, рассказывали о нем истории, но в житие их объединили только в XV веке, уже после того, как Иоанн Третий лишил город независимости. И сказания воедино собрал, скорее всего, некий безвестный, но благочестивый москвич. А может быть, сам Пахомий Логофет, серб, выходец с Афона, искусный в писании книжном и создавший жития многих русских святых. Доподлинно это неизвестно.

Жизнь героя нашего рассказа, хоть он и новгородец родом, шире, чем улицы вольного города. Он святой, но в жизнеописании никаких умопомрачительных чудес. На бесе не скакал и на камне не плавал. Просто возвысил голос в защиту людей, истребляемых тираном. Всего лишь остался верным пастырскому долгу.

«Во время пресветлого господства над великим княжеством российским венчанного христолюбца и миролюбца, благоверного и смиренномудрого великого государя Василия Ивановича, всея России самодержца, во благодержавном, в преславном, в царствующем граде Москве восседал в царской палате некий благочестивый и знатный муж, мужественный и многими добродетелями украшенный, исполненный ратного духа, исполнявший Божественные заповеди и царские повеления, и весьма любимый Великим князем… Звали же его Стефаном, по фамилии Колычев, родился же он в Великом Новгороде. Была у него супруга, цветущая и плодовитая лоза, именем Варвара…» И родился у них сын Федор.

Прославление благочестивых родителей святого – стандартный зачин для жития, но мы – не в мире вымыслов, мы – в суровой реальности русского XVI века. Степан Колычев – боярин на государевой службе, дядька (то есть воспитатель) Юрия Васильевича, младшего брата Ивана Грозного.

О детстве Федора Колычева автор его жития, видимо, ничего толком не знал – и пошел по традиционному пути, описывая его прилежание в изучении священных книг, поражавшее всех настолько, что даже до самого́ великого князя дошли слухи о начитанном мальчике. Зато он знал, как устроена жизнь, понимал, что сына боярина не для церкви готовили, и разбавил рассказ о добродетельном книгочее короткой оговоркой: «Также вразумлялся и воинской храбрости».

После смерти Василия Третьего пришел черед Федора поступить на придворную службу. «Федор за многие свои добродетели боговенчанным самодержцем был любим. И с прочими благородными юношами был взят для услужения царю». Нашему благородному юноше – сильно за двадцать. Кстати, по меркам того времени он уже не юноша вовсе, а зрелый муж. А вот боговенчанному царю – пока еще совсем не грозному Ивану – всего три года, и едва ли он хоть какое-то внимание обращает на одного из молодых бояр. История взаимоотношений государя и подданного начнется позже.

Федор Колычев провел на царской службе около пяти лет, про которые автор жития тоже ничего толком не говорит. Но мы знаем – это были тяжелые годы: у трона грызлись боярские группировки, вдова великого князя и мать царя, Елена Глинская, к ужасу всей Москвы, практически в открытую сожительствовала с любовником – Иваном Овчиной Телепневым-Оболенским (у которого тоже был семья – жена, дети). Маленький самодержец, заброшенный всеми, развлекался, истязая щенков и котят, и копил ненависть к боярам.

В 1537 году старицкий князь Андрей взбунтовал против Елены Глинской Новгород. Колычевы, как помним, род новгородский. Многие из них бунт опрометчиво поддержали, за что и поплатились. Двоих казнили, один оказался в тюрьме. Вероятно, положение Федора при дворе стало шатким. И он бежал – из мира к Богу.

Житие, впрочем, о политическом контексте превращения воина в монаха молчит. Момент обращения описан там невероятно тонко и трогательно, и, хотя автор жития точно не читал «Исповедь» Блаженного Августина, есть тут какая-то перекличка между двумя книгами.

«Пришел он [Федор] в храм на славословие Божие. И по некоему божественному усмотрению, позаботившемуся о нем, во время божественной литургии читал иерей святое Евангелие: „Невозможно человеку одним оком на землю глядеть, а другим на небо. Ни служить двум господам – либо одного возлюбит, а другого возненавидит, или одному будет служить, а о другом нерадеть“. Поразили сердце Федора эти слова – словно бы ему сказанные».

Так кончается служба. Так начинается Путь.

Федор решает бежать в Соловецкий монастырь, но идет путями окольными и оказывается сначала в деревне на берегу Онежского озера. Поступает в услужение местному крестьянину, пасет его овец, чтобы смирить гордыню и подготовить себя к монашеской жизни. Житие сохранило имя крестьянина – его звали Сидор Суббота. В историю можно попасть по-разному.

Георгий Федотов, автор великолепной монографии о жизни и подвиге святого, обращает внимание на важную деталь, которую опустил автор жития: в момент бегства Колычеву тридцать, и он еще не женат. Для тогдашней Москвы это вещь просто немыслимая, объяснить ее можно только одним – молодой боярин сознательно готовился уйти в монастырь. История с неудачным бунтом, возможно, подстегнула его, но не она определила жизненный выбор.

Добравшись до Соловков, Федор сначала становится послушником, а потом принимает постриг и получает новое имя – теперь он Филипп. Он выполняет самую черную работу, терпит насмешки от братии и скрывает свое высокое происхождение.

Момент сомнительный: главную обитель русского Севера основали выходцы из новгородских земель Савватий и Герман. Позже на иконах будут изображать рядом с Савватием другого святого – Зосиму, но он первым не был. Однако для нашего рассказа важно вот что: в XVI веке новгородцы (как помним, первооткрыватели севера) Соловки ценили особенно. Бояре жертвовали монастырю деньги, земли, иконы и утварь, паломники шли к далеким островам поклониться мощам основателей и замолить грехи. Среди братии выходцев из Новгорода тоже хватало. Трудно поверить, что отпрыска знатного новгородского рода Колычевых там никто не узнал.

Но у жанра свои законы, иногда они важнее истории. Житие ближе к сказке, а в сказке герою положено оставаться неузнанным, великому – уничижаться, побеждая гордыню.

Новый послушник, умный и образованный, искушенный в чтении священных книг, быстро обратил на себя внимание. Его – возможно, к зависти многих в монастыре, почитавших свои заслуги бо́льшими, – приблизил к себе игумен Алексий. Постарев, Алексий предложил монахам вместо себя выбрать в игумены Филиппа. В 1548 году Филипп встал во главе самого большого и славного из северных русских монастырей.

Восемнадцать лет он посвятил обители и проявил себя как рачительный хозяин. Он строил каменные церкви (мы их и сейчас можем видеть), создал сложную систему каналов, превратил Соловки в процветающее, если только это слово здесь уместно, предприятие – с рыбными прудами, солеварнями и прочими доходными промыслами. Автор жития (возможно, кстати, что он тоже имел отношение к Соловкам и знал тех, кому довелось общаться с Филиппом) говорит, что не ко всем затратным и требовавшим большого труда затеям игумена братия относилась с восторгом. Это важный момент, обратим на него внимание.

В 1551 году соловецкий игумен Филипп побывал на Стоглавом соборе в Москве. Надо думать, тогда-то царь его и приметил. И запомнил.

Но и самые обыкновенные люди, обитатели суровых северных краев, тоже помнили – столетиями! – соловецкого настоятеля. Борис Шергин, великий и неутомимый собиратель поморских преданий, сохранил для нас такой рассказ: однажды остановился возле Тонской деревни, принадлежавшей монастырю, свейский карбас. Шведы потеряли путь, им нужен был знающий штурман. Шкипер пошел по домам – искать «вожа», провожатого, а вот дружина его решила пограбить, разорить «анбары»: мужчин в деревне не было, только бабы да малые ребята. «Мужеский полк» ушел в море, на промысел. Сопротивления разбойники не ждали.

Предводитель шведов, совсем молодой человек, которого звали Ингваром, услышав вопли старух и ребятишек, пришел в ярость: на воровское дело он согласия не давал. Схватил железный лом и набросился на собственных матросов. Ярость его была велика: матросы, побросав добычу, побежали к кораблю. Но один успел-таки, обернувшись, в шкипера метнуть камень. Ингвар упал без памяти и остался у русских пленником.

Приставы из Сумского острога решили его судить, хотя вся деревня пришлеца защищала. А поскольку преступление совершилось на монастырских землях, возглавил суд игумен Филипп. И речь его пересказывали друг другу поморы еще во времена Шергина, в середине прошлого века: «Правда то, что Ингвар заступался за обидимых, не щадя и своей жизни. Но есть и кривда: почему ты, Ингвар, добрый, сердобольный человек, пошел в товарищах с людьми лихими?»

Ингвар вину признал и проявил похвальную скромность: просил его добрым человеком не величать, а товарищей не клясть. Филипп ответил: «Сердце твое детское, и речи у тебя, как у младенца. Ты говоришь: „Не ведите мое сердце, не поминайте мне товарищей“. Лучше бы тебе о том поплакать, что из-за таких товарищей про всю вашу породу свейскую слава в мире самая зазорная!.. Думаю, Ингвар, что на родину тебе нельзя являться».

Моряк остался при монастыре, принял православие и знаменит был среди окрестных жителей как «сердобольный Игорь». Святого такого, правда, в Соловецком патерике нет. Но это ведь предание, а не летопись, и живы они оба в предании – честный иноземец и справедливый игумен.

Русская церковь никогда не стремилась к политической самостоятельности, и властители этим охотно пользовались. Уже отец Ивана Грозного, великий князь Василий, с легкостью менял митрополитов, если они ему чем-то не нравились, и не опасался церковной оппозиции. Сын уроки отца усвоил.

В 1566 году Грозный вынудил митрополита Афанасия – сочинителя, иконописца, человека тонкого и образованного – подписать унизительный отказ от кафедры. Афанасий пытался протестовать против опричного террора, за что и поплатился, однако обострять ситуацию не решился. В преемники ему намечался казанский архиепископ Герман, но еще до принятия сана он тоже рискнул осудить опричнину. Царь пришел в ярость. Герман главой русской церкви не стал, а через год умер в Москве. В городе тогда свирепствовала эпидемия, но поговаривали, что архиепископа по приказу Ивана убили опричники. Впрочем, источник этих слухов – беглый князь Андрей Курбский, «первый русский диссидент», и его «История о великом князе московском». Курбский Грозного, мягко говоря, недолюбливал и вполне мог опуститься до клеветы.

Тут-то царь и вспомнил про соловецкого игумена – родовитого и знавшего придворные порядки. Уж этот-то должен был понимать, что нужно государю! Филипп отнекивался – ему явно нравилась тихая жизнь на острове и строительные проекты. Сохранилось его письмо к братии – просит не бросать начатое, довести его дела до конца. Но Иван Грозный умел быть настойчивым.

Колычев вернулся в Москву, чтобы стать во главе церкви. И тут кончается путь. Тут начинается подвиг.

Царь просчитался. Он добивался, чтобы земство и церковь одобрили опричнину. Чтобы казнимые одобрили палачей. Собрал всех видных иерархов. Житие довольно ярко описывает трусость уважаемых церковных людей. Всех, кроме одного. Филипп эффектно и резко напомнил царю о его долге. Новый митрополит не стал поддерживать бессудные убийства невиновных и охоту на собственный народ.

Или, как писали в советских учебниках, «реакционный выходец из боярской среды попытался противостоять демократической дворянской революции, которую осуществлял прогрессивный царь».

Кремль, Успенский собор, служба, и вдруг посреди службы митрополит начинает обличать государя.

Сцены ссор царя с митрополитом – эпицентр, нерв жития. Царь беснуется, негодяи-опричники (чьи образы даны очень лаконично и очень мастерски) откровенно натравливают Грозного на святителя. А Филипп до последнего стоит на своем: утешает напуганных москвичей и не боится говорить правду всесильному правителю Московии.

Там есть момент, который вздрогнуть заставляет. Такие простые и такие яркие, жгущие, огненные слова вкладывает автор жития в уста своего героя:

Разумеется, сцены споров царя и митрополита – не стенограмма. Но автор слышал их, видимо, в пересказе очевидцев. Что-то похожее и говорил Филипп Ивану. Что-то такое и происходило в кремлевских соборах. Факт споров засвидетельствован в мемуарах немцев, служивших в опричном войске.

Судя по всему, Москва любила Филиппа. Во всяком случае, царь не решился просто сместить его. Он затеял интригу. Послал на Соловки верных людей, чтобы собрать «компромат». Автор жития свидетельствует не без печали, что предатели нашлись (помним, не все монахи на Соловках относились к Филиппу с почтением в бытность его игуменом). Что именно удалось раскопать – неизвестно, но Грозный решил, что время пришло. Опричники выволокли митрополита из собора, обрядили в драную рясу и на грязных санях отвезли в окраинный монастырь.

Там случилось чудо – тяжкие оковы сами собой спали с рук и шеи святого, говорит житие. Но и это не вразумило Ивана. «Повелел казнить родного брата – Михаила Ивановича Колычева и голову послал к нему. Святой же Филипп благочестиво встал и, со всякой честию приняв ее, поклонился до земли и благословил».

Автор жития забыл, что отца Филиппа звали Степаном. Остальное правда. Царь казнил племянника митрополита и послал святому его голову. Вероятно, это показалось ему отменной шуткой. Обещан ведь был рассказ про царские шутки.

Позже Филиппа сослали из Москвы в тверской Отроч монастырь. Но остроумные шутки царя еще не кончились.

Помните Андрея Старицкого, пытавшегося бунтовать против Елены Глинской? Сын его Владимир Грозному служил верно, однако не помогло. Одержимый страхами, царь везде прозревал заговоры, и после серии ложных доносов Владимира Старицкого отравили. А государь московский решил, что за мнимой попыткой отнять у него власть стоят новгородцы. К тому же он подозревал, что в Новгороде хотят от Москвы отложиться и перейти в подданство к полякам. Как эти две взаимоисключающие идеи могут друг с другом сочетаться, Ивана Васильевича не заботило.

Новгород в это время – уже не Господин и не Великий. Почти за сто лет до того Иван Третий, дед Грозного, подчинил торговую республику Москве. Колоколу, звон которого веками собирал граждан на вече, как преступнику, урезали язык и, как пленного, увезли в столицу. Выселили в Москву и некоторое количество новгородцев. Для любителей странных исторических параллелей – занятный факт: именно «репрессированные» жители Новгорода, обитавшие прежде на улице Лубяница, заселили в Москве то место, которое стало называться Лубянкой.

А для любителей колокольного звона – предание, не имеющее под собой никакой реальной основы. Якобы вечевой колокол уронили и разбили при перевозке возле Валдая. Местные жители собрали осколки и стали лить из них знаменитые колокольчики. Те самые, которые звенели потом под дугой у каждой почтовой тройки. Звенели и тонкими голосами рассказывали о погибшей свободе. На самом деле колокол до Москвы доехал и долго висел то ли на звоннице Успенского собора, то ли в специально построенном шатре. Доподлинно это неизвестно, да и не важно. Сказка ведь получилась красивая.

Выступив в карательный поход против Новгорода, царь послал в Отроч монастырь к изгнаннику-митрополиту самого Малюту Скуратова – просить благословения, успеха ради в начатом предприятии. У новгородского боярина – благословения на уничтожение Новгорода. У человека, обличавшего царя за зверства, – благословения на убийство тысяч мирных людей.

Филипп ждал Малюту: «За три дня до его пришествия говорил бывшим с ним: „Настало время завершить свой подвиг!“»

В келье их было только двое – святой и палач. Достоверно мы не знаем, конечно, что там произошло. Много позже Дмитрий Ростовский – тоже, кстати, святой, – редактировавший в XVIII веке древние жития, выдумал эффектную сцену, которой пленился Карамзин:

Более раннее житие описывает убийство похоже, но чуть по-другому:

Исполненный лукавства властолюбивый раб, да… Умели на Руси сочетать слова.

Малюта обвинил в произошедшем настоятеля и братию Отроча монастыря – «из-за их де небрежения митрополит Филипп умер от печного угара». И велел зарыть его тут же, в «глубокой яме».

Царь отправился в Новгород и залил древний город кровью. После пришлось хитрить: дипломаты из Европы чаще всего как раз через Новгород въезжали в Московию, и, чтобы не дать им понять, насколько катастрофическими оказались последствия карательного предприятия Ивана Грозного, перед прибытием очередного посольства в опустевший город посылали московских служилых людей, снабдив их из казны нарядным платьем. Они должны были просто слоняться по улицам, изображая прежнее богатое многолюдство.

Судьба святых со смертью не кончается, но прежде давайте ненадолго остановимся и поразмыслим. Жизнь Филиппа – шире Новгорода, это уже сказано. И великих времен республики он не застал. Но разве не в древнюю вольность уходит корнями его спокойная готовность спорить с тираном, защищая обездоленных? Иван считал, что выше его воли нет ничего (об этом, кстати, вся переписка с Курбским, в этом нерв их спора). А Филипп помнил – и о христианском долге, и о том, что жизнь человека, милосердие и справедливость важнее царского каприза. За это погиб, этим победил.

Есть такая полулегендарная история. У людоедов на Руси много поклонников, Грозному теперь ставят памятники, в защиту Малюты выступал как-то сам президент, а вот про Филиппа вспоминают редко. Несовременный герой, несовременный и неуместный. Однако, поговаривают, еще во время патриаршества Алексия Второго возникла якобы у кого-то идея канонизировать царя Ивана – строителя церквей, защитника веры, победителя неверных и непримиримого борца с крамолой. Чуть ли не всерьез ее обсуждали, но Алексий спросил: «Хорошо ли будет, если в списках наших святых окажутся и митрополит Филипп, и тот, кто отдал приказ задушить его?»

Раннее житие, написанное, видимо, в конце XVI века, кончается рассказом о том, как раскаявшиеся монахи Соловецкого монастыря попросили царя Федора Иоанновича позволить им перезахоронить Филиппа у себя. Царь не возражал. При гробе тут же начались чудеса.

В 1652 году Никон, еще не патриарх, но уже очень влиятельный человек при государе, предложил Алексею Михайловичу перенести мощи Филиппа в Москву. Ход тонкий – Никон, похоже, уже готовился поспорить о превосходстве власти духовной над властью мирской, и святой, который погиб, обличая неправедного царя, мог бы стать его союзником в этом споре. Царь написал на Соловки трогательное письмо – самому святому Филиппу (у Бога ведь все живы). Извинялся за беспокойство. С тех пор святой – в Успенском соборе Кремля. Там, где пытался остановить Грозного.

А вот от Отроча монастыря в Твери мало что осталось. Почти все снесли в тридцатые годы XX века.

Село Микулино, Московская область, граница с Тверской. Самое обыкновенное село. Полторы тысячи жителей, домики, палисадники и незамысловатые цветочки в палисадниках, сетевой супермаркет. А еще за валами Кремля прячется, выглядывает из-за них храм о пяти главах. XVI век, белые стены, купола – как шлемы на легких барабанах.

Про Кремль – не оговорка: был и Кремль, хотя теперь от него остались только валы. Шестилетний ребенок, князь Михаил, сын тверского князя Александра Михайловича, получил городок (тогда – городок) в удел от отца в 1339 году. И княжил 60 лет, хотя годы ему достались тяжелые. Москва давила; Дмитрий Донской, герой Куликовской битвы, и вовсе дотла сжег однажды его столицу. Но микулинцы отстроились, и полтора века сидели здесь князья, правили окрестными деревнями, даже монету свою чеканили. Потом, конечно, проглотила Москва тверские земли, не поперхнувшись, и кончилась история Микулинского княжества.

Именно Михаил Александрович и построил в своей крепости храм в честь Михаила Архангела, предводителя небесных воинств. Не тот, разумеется, который мы видим теперь. Нынешний появился при Грозном: царский воевода Семен Микулинский, потомок здешних князей, храбро бился под Казанью, получил тяжелую рану и уже после победы, в Москве, умер. Но завещал похоронить себя на родине. Собор – ему памятником.

Храм видел разное: поляки его в Смуту сожгли; большевики, в другую уже Смуту, закрыли. Был здесь склад всякого хлама, но в 1992 собор вернули церкви. Внутри, конечно, ничего не уцелело: есть только новодельные иконы и еще на специальном стенде – распечатанные на принтере бумажки. Расписания богослужений, объявления для прихожан, портрет: вытянутое лицо, грустные большие глаза, княжеский плащ. А также внушительная лысина.

Это князь Михаил Ярославич Тверской, святой и воин, дед первого микулинского властителя. Святому князю повезло (или все-таки – нам?): вместе с матерью, княгиней Ксенией, он в свое время заказал тверским мастерам лицевой, то есть иллюстрированный, список «Хроники» Георгия Амартола. Книга византийского монаха из IX века – одно из самых читаемых исторических сочинений в средневековой Руси, повествование там начинается от Адама и заканчивается событиями, происходившими уже при жизни автора. Ни про Русь, ни про Тверь, разумеется, ни слова, но художник, украшавший рукопись миниатюрами, решил порадовать заказчиков: изобразил их у трона, на котором восседает Христос. Князя – по правую руку от Господа, княгиню – по левую. Вероятнее всего, работа была закончена уже после смерти князя Михаила, но автор рисунка точно его видел: иначе откуда бы эта лысина? Разве абстрактному герою положена лысина? Нет, конечно, – это реальный человек. И мы теперь знаем, как выглядел святой Михаил Тверской.

На окраине прежней столицы независимого княжества – что-то вроде городка в городке: аккуратные белые домики, красивые клумбы, даже беседка. Прекрасное место для привала. Это, кстати, здешний психиатрический стационар. Внутри, в одном из корпусов – краеведческий музей и картинная галерея. Никаких особенных шедевров в галерее нет, но сам факт наличия ее в пределах клиники для душевнобольных не позволяет пройти мимо.

А еще – как раз рядом с тем корпусом, где музей, – небольшая гранитная стела. «Памятник скорби. 1941». Ладные домики, которые есть сейчас, построили в шестидесятые, но и до войны здесь была больница. Осенью сорок первого в село вошли немцы. В аду отступления пациентов эвакуировать не успели. Или, может быть, просто забыли про них. Часть из них фашисты убили сразу, остальных просто выгнали на улицу. И потом долго истребляли – со вкусом, с удовольствием, с пониманием непростого этого дела. Развлекались, охотились на живую дичь, оттачивали боевые навыки.

Несколько сот человек, несчастных, куда менее везучих, чем мы, обычных, таких, к которым жизнь и без того жестока, пытались здесь убежать от смерти. Скрываясь среди пасторальных сельских домиков, прячась в лесу или в оврагах. Пытались, наверное, понять, почему вдруг их начали убивать. Не могли, наверное, понять. Тонули в собственном ужасе.

Это не случайные слова. Мы обычно представляем себе историю в виде прямой линии. Вместо верстовых столбов – даты из учебника, вместо указателей – имена великих людей. Все, что случилось, – случилось, прошлое изменить нельзя, событие следует за событием, и этот порядок ненарушим. Все так, но есть у истории еще одно свойство: история, конечно, линия, но также она – нагромождение одномоментно существующих пластов. Потому что она – в нас. Нас нет без нее, но и ей без нас – тоже никак. Прошлое реально, но тогда и только тогда, когда человек пробует думать о прошлом. Иначе никакого прошлого просто нет. О прошлом рассказывают книги, но книга, пока ее не начнут читать, – это только листы бумаги, измазанные типографской краской. И когда ее закончат читать, она снова превратится в листы бумаги. А я ведь не думаю о прошлом последовательно. Мысли – всегда клубок, сознание – скорее беспокойное облако, чем ровное шоссе. События цепляются друг за друга, и мы существуем одновременно, здесь и сейчас, мы одинаково реальны – и я, случайный живой человек, остановившийся передохнуть перед дальней дорогой в уютной беседке; и несчастные безумцы; и немцы, придумавшие для себя веселую игру, счастливые убийцы беззащитных; и маленький шестилетний князь (кудри, наверное, и длинный плащ, немного смешно на ребенке сидящий, и сапожки – надо думать, красные); и князь взрослый, лысый, с вытянутым лицом и большими грустными глазами, который строит неподалеку, у деревни Бортенево, полки, чтобы встретить непобедимого врага. Семьсот лет назад – и теперь. И всегда.

Это все, кстати, означает, что историй много. Я лишь пытаюсь рассказать вам свою.

Деревни Бортенево больше нет, но можно дойти (лес, поле, потом трасса) до того места, где она когда-то была. У дороги – часовня, ее построили в 2002-м, хотя и до 1917-го часовня тоже имелась. Рядом мемориальная доска с надписью. Надпись позже прочтем с вниманием и даже с пристрастием. Тропинка вдоль оврага. Изломанная временем ива. Холмик из валунов, и на холмике скромный поклонный крест. Подходящее место, чтобы в клубке мыслей запутаться.

Не рискну обещать, что клубок получится распутать, но все-таки отправимся дальше – в Тверь.

Нам в этот раз путешествовать по XIV веку. Время страшное, кровавое – Русь, раздавленная монголами, и князья, которые грызутся за право властвовать над разоренными землями. В Твери, до которой нетрудно добраться из Москвы электричкой, ничего от тех времен, конечно, не осталось. Самое старое здание здесь – Белая Троица, изящная и легкая церковка, но ее построил в XVI веке, при Грозном, богатый московский купец Гавриил Андреев Тушин. Были у него в Твери дела, и дела шли хорошо – было за что благодарить Бога.

Главная достопримечательность – путевой дворец Екатерины Второй, творение архитектора Никитина. Императрица останавливалась в нем на отдых во время путешествий между столицами. Правда, в начале XIX века дворец перестроил Росси. Сейчас внутри – картинная галерея. А прямо перед дворцом – громадный Спасо-Преображенский собор. Совсем давно здесь была деревянная церковь. Святой князь Михаил заложил вместо деревянной каменную. Его Спасо-Преображенский собор был первым белокаменным храмом, возведенным на Руси после монгольского разорения. К концу XVII века старый собор обветшал, построили новый. А в 1935-м его взорвали и разбили сквер со скульптурной композицией в центре: Сталин и Ленин, расположившись на скамье, беседуют о светлом будущем. Тверь ведь превратилась в Калинин, а какой в Калинине может быть собор? Имя имеет значение, и Калинину нужны как раз идолы, а вовсе не древний христианский храм.

Потом исчезли и вожди, а теперь собор отстроили заново. Чертежи сохранились, есть также фотографии Прокудина-Горского – в общем, точно известно, как он выглядел. Сделали даже лучше – бетон, стеклопакеты. Живой он получился или нет – вопрос открытый. Смотрите сами.

Неподалеку на стене городского сада скучает – возможно, по Ленину со Сталиным – Карл Маркс. Он немного нелепый, похожий на грустную собачку, – его не тронули, когда Калинин снова сделался Тверью. Зимой он торчит из сугроба, и серую бетонную бороду закрывает белая, снежная, еще более густая. Настроен немецкий Дед Мороз серьезно: «Пусть господствующие классы содрогаются перед коммунистической революцией. Пролетарии могут потерять в ней только свои цепи, приобретут же целый мир». Это главная улица города (сейчас все еще почему-то Советская). Представители господствующих классов мчат мимо великого теоретика в немецких авто, спешат куда-то, а вот содрогаться не спешат.

Тут же, если пройти метров пятьсот, увидим и памятник Михаилу Тверскому, а от него поблизости – памятник еще одному Михаилу, Михаилу Кругу. Бронзовый король шансона с гитарой устроился на лавочке, тоже бронзовой, и рядом положил бронзовую шляпу. Нос у короля блестит – прохожие трут на счастье. Он, кстати, определенно самый знаменитый уроженец города. Такого количества именных магнитиков в сувенирных лавках никто здесь больше не удостоился.

Города ведь тоже – живое прошлое в настоящем. Город, если только он не кончился, не умер, дышит – смесь из всех эпох, в которые он рос. Город – это длящееся сосуществование разновременных пластов исторического бытия. Но почему-то именно в Твери эта смесь не раздражает вовсе. Вполне уместно смотрятся рядом дома из XVIII века (после очередного пожара Екатерина, ценившая немецкий порядок, перестроила старый город, словно накинув на него сетку четко распланированных кварталов), конструктивистский шедевр – кинотеатр на высоком берегу Волги, Морозовские казармы, и страшноватые сауны в подвалах казарм – окнами в девяностые, и модерновый собор в монастыре за казармами, и массивные сталинки, и странные строения эпохи капиталистического романтизма… Карл Маркс, святой князь и несвятой певец вполне могли бы вечерком вместе завалиться в какой-нибудь шалман – певец-то ведь знал толк в шалманах, он бы рассказал спутникам, где весело.

Печалит только разруха, которой в Твери – на глазок – сегодня больше, чем в других областных городах. Гибнущие дома и даже дворцы в той части набережной, до которой реставраторы так и не добрались, намекают: Тверь помнит времена более счастливые. А мимо по Волге ползут прогулочные пароходики и несутся над волнами чарующие звуки. «В нашей Твери нету таких даже среди шкур центровых, девочка-пай, рядом жиган и хулиган!» Тоже, то есть, эклектика, тоже совмещение несовместимого, вечная любовь красавицы к чудовищу.

Тверь бунтовала, горела, перестраивалась, пыталась спорить и с Москвой, и с Ордой. Конечно, чаще проигрывала, чем выигрывала, но и в грандиозном проигрыше есть своя красота. А мы почти уже закончили прогулку по городу, но прежде, чем перейти к главной части разговора, – еще минута.

Афанасий Никитин, самый отчаянный из путешественников Древней Руси, тоже из Твери. На берегу Волги есть и ему памятник (взяли бы его четвертым в компанию философ, князь и шансонье? – да наверняка!). Это ведь странно – не из новгородцев, привычных к морским путешествиям, вышел автор «Хождения за три моря», добравшийся в XV веке до Индии, он – здешний купец. Видел Кавказ, видел Персию, жил с «индеянами», ходил в их храмы, где толпами стояли чудовищные «Буты» – многоглавые и многорукие… Любовался смуглыми красавицами, надо думать. Жаловался на дороговизну и на одиночество: тяжело русскому человеку на чужбине, горьки лепешки и круты лестницы в чужих молельнях. Побывал в сказке и рассказал сказку. Вся жизнь – как бунт против привычного, веселый и страшный хаос, смешение всего, что человек может увидеть и во что человек может поверить.

Вер, кстати, в Индии, если положиться на слово Афанасия, восемьдесят четыре, и все веруют в Бута, «а вера с верою не пьет, не ест, не женится». Однако у нас сегодня другой герой – герой, который знал только одну веру и ради нее пошел на смерть. И нам пора идти к нему навстречу.

Московский князь Юрий Данилович очень хотел заполучить титул великого князя. Никаких прав на титул – по тогдашним понятиям о справедливости, с которыми татары, новые хозяева Руси, в общем мирились, – у Юрия не было. Великий князь Андрей Александрович, третий сын Александра Невского, умирая, завещал его князю Михаилу Ярославичу Тверскому. Зато у Юрия была жажда власти, склонность к интригам и четкое понимание того, на чьей стороне теперь необоримая сила.

Поэтому в 1304 году Юрий Московский отправился в Орду, к хану Тохте. Туда же поехал и Михаил Тверской: последней воли предшественника было мало, чтобы сделаться великим князем, – требовался ханский ярлык.

Истерзанным русским землям грозила усобица – новые войны, новая кровь, еще одно нашествие степных хищников, которые уж точно не упустили бы случая пограбить, примиряя князей и восстанавливая порядок.

Глава церкви, митрополит Максим, попытался остановить московского властолюбца. Он просил Юрия не ходить в Орду, обещая взамен любые блага: «Я тебе порукой буду, с княгинею, с матерью князя Михаила, – чего захочешь из отчины вашей, то он тебе и даст». Юрий просто обманул митрополита: «Хотя я, отче, и пойду, но не буду искать великого княжения».

Стоит, пожалуй, отметить, что наши герои – близкие родственники. Юрий – внук Александра Ярославича Невского, а Михаил – сын его брата Ярослава Ярославича.

Нам в некотором смысле повезло (как и с портретом в лицевом списке «Хроники» Амартола): многие повести о важнейших для Древней Руси исторических событиях создавались гораздо позже, чем эти события происходили, и опираться на них как на источники – дело тяжелое. А вот историю гибели и подвига святого князя Михаила Тверского написал не просто очевидец, а непосредственный участник страшных событий в Орде, и написал по горячим следам – в первой четверти XIV века. Скорее всего, это был один из самых близких к князю людей, его духовник, игумен тверского Отроча монастыря Андрей. Это, правда, неточно, но в любом случае автор жития Михаила Тверского – кто-то из священников, бывших в свите князя.

Мир русского прошлого иногда тесен: именно в Отроче монастыре задушил святого митрополита Филиппа Малюта Скуратов, любимый палач Иоанна Грозного. Это, впрочем, необязательная ремарка.

Важно, однако, понимать, что у древней литературы своя специфика. Житие пишется по определенным канонам, и достоверность в нем часто приносится в жертву традиции, даже если автор своими глазами видел то, что описывает. Про то, как это работает, есть замечательная книга Василия Осиповича Ключевского «Древнерусские жития святых как исторический источник». И – чтобы было понятно, что так это работает не только у нас, – есть исследование Жака Ле Гоффа «Людовик Девятый, святой». Там как раз наглядно показано, как мало живого и человеческого остается в рассказе о живом человеке, если задача автора – продемонстрировать его святость.

Житие Михаила Тверского тоже не свободно от давления жанра: например, в критические моменты князь слишком уж точно и слишком обильно цитирует Священное писание. Однако автор близко знал своего героя и, похоже, искренне им восхищался. Он описал живого человека с ярким характером. Мелкие подробности, малозначительные бытовые штрихи, детальный рассказ о страданиях Михаила в Орде – все это дает нам возможность ощутить реальность давно минувшей эпохи, вжиться в нее, превратиться в современников храброго князя. Увидеть нерасчетливого, смелого и благородного человека, для которого честь оказалась важнее выживания.

Итак, родичи-соперники в Орде, где «не хотящий добра роду христианскому дьявол вложил в сердце князьям татарским мысль столкнуть братьев, и сказали они князю Юрию: „Ежели ты даешь дани больше князя Михаила, то будет тебе великое княжение“. Так обратили они сердце его, и начал искать он великого княжения. Таков обычай поганых и до сего дня – посеяв вражду между братьями, князьями русскими, себе многие дары они принимают».

Однако тверская дань татарам приглянулась больше. Ярлык получил Михаил. Автор жития последующие события описывает кратко: «От того времени началась вражда между князьями этими, и еще заключали мир между собою многажды, но дьявол снова поднимал рать». Это годы кровавой усобицы, череда военных стычек, в ходе которых Михаил дважды едва не взял Москву. Он не монах, а воин все-таки, и отдавать свое вовсе не намеревался.

Юрий тоже не собирался отказываться от притязаний, а собственных сил ему не хватало. И он решил еще раз отдать Русь на растерзание татарам, чтобы добиться вожделенного ярлыка. В Орде сменился хан, и Юрий с богатыми дарами отправился к новому «царю», Узбеку. Очаровал, подкупил, женился даже на царской сестре и с татарским войском, которое возглавлял вельможа Кавгадый, выехал карать заносчивого обидчика.

Михаил, естественно, понял, что сопротивляться бессмысленно. Скорее всего, не так уж велика была сопровождавшая Юрия татарская рать. Важно не количество степных воинов, важен сам факт их наличия: это значит, что царь – за Юрия. Царь за Москву. Нужно или подчиняться, или ждать, что вслед за малым отрядом придут огромные полчища и повторятся страшные времена Батыева разорения, повесть о которых летописец в свое время озаглавил просто и доходчиво: «Слово о погибели русской земли».

Князь тверской предложил князю московскому мир: «Брат, если тебе Бог и царь дали великое княжение, то я уступлю, но в мою землю не вступай». Однако Юрий, почувствовав силу, решил отомстить за обиды – и заодно раз и навсегда сломать хребет сопернику.

Автор жития показывает сначала Михаила богобоязненным, едва ли не робким – князь собирает бояр и епископа и обсуждает с ними: нет ли на Твери какой вины перед Москвой. Но тут же книжник словно бы спохватывается, и мы видим совсем другого героя: «Братия, – говорит Михаил, – слышите, что гласит святое Евангелие: „Если кто положит душу свою за ближних своих, великим наречется в Царствии небесном“. Нам же не за одного человека, не за двоих положить души свои: столько народа в полоне, а кто убит насмерть, жены же их и дочери осквернены погаными; и ныне нам, за столько народа положившим души свои, вменится слово господне во спасение».

С одной стороны – стратегические соображения, а с другой – вот эти несчастные, которых истребляют прямо сейчас. В том и состоит призвание воина, чтобы их защитить. Дальше – смерть, но он ведь отлично знал, что мертвые сраму не имут. Слышал от воспитателей, обучавших ратной премудрости, или сам читал в старой книге.

На соединение с полками москвичей и татар шли новгородцы: вроде бы Кавгадый приказал им выступить против Михаила. И едва ли новгородцы приказу особенно сильно сопротивлялись: Тверское княжество граничило с землями торговой республики, взаимных территориальных претензий было в достатке, и, кажется, пришел идеальный момент, чтобы разом их разрешить, прикрывшись ордынской силой.

Новгородцы просчитались: Михаил встретил их рати возле Торжка и после короткой схватки обратил в бегство. И повел свои полки к деревне Бортенево – туда, где теперь часовня, памятная доска и поклонный крест. Где впадает в Шошу ручей Остраганец. Где стояли москвичи, битые не раз воинами Михаила, и ордынцы, которых русские не без оснований считали непобедимыми.

Эти слова из летописи – на камне у поклонного креста. А на мемориальной доске у дороги все чуть по-другому.

Унылая канцелярщина, фальшивый пафос, колючая щетина восклицательных знаков. И это не случайно, мы ведь снова – в смешении эпох. Между надписями всего двадцать лет – и две России. Первая, в 1997-м, когда установили крест, пыталась понять себя и найти настоящую свою историю. Вторая, когда установили доску, в 2017-м, ничего уже не искала и сомнений не ведала, подменяя историю трескучим и пустым рассказом о бесконечных победах, в котором противоречиям не место. Оттого и потерялся куда-то князь Юрий, а Михаил сделался победителем татар. И только татар.

Но это правда. Он победил. Он был в самой гуще битвы, враги изрубили его доспех, но не смогли нанести ни единой раны. Юрий бежал с поля боя, бросив на произвол судьбы супругу – царскую сестру, которую возил с собой для чего-то. Тверичи взяли ордынскую красавицу в плен. Через день пришел сдаваться Кавгадый – побоялся, видимо, скрываться по лесам с потрепанным отрядом.

Михаил его отпустил. Он и так понимал, что сделал достаточно, чтобы погибнуть. Смерть смотрела ему в лицо.

Юрий помчался жаловаться в Орду. Туда же прибыл и Кавгадый, и вместе стали они сочинять против тверского князя «многие неправды». Хотя сочинять тут было, конечно, нечего. Хан не мог простить непокорному вассалу разгрома ордынского войска. К тому же его сестра, жена Юрия Московского, умерла в тверском плену (не знаем почему – едва ли с ней обращались плохо). Хан потребовал Михаила на ковер.

Князь не стал сопротивляться. Если попытаться спасти себя – кара обрушится на тверские земли. А если собой пожертвовать – есть шанс, что Орда умерит свой гнев. Наказав одного, не станет уничтожать всех. У Михаила Тверского, благородного воина, никакого выбора не было.

В житии есть трогательный момент. Сыновья князя предлагают отцу вместо него отправиться к хану в качестве заложников. Михаил отвечает: «Видите, чада, что царь не требует ни вас, детей моих, ни кого иного, а моей головы хочет. Если я куда-нибудь уклонюсь, а отчина моя вся в полоне перебита будет, – ведь мне же умирать после этого; так лучше мне ныне положить душу свою за многие души». Конечно, он мог бы просто бежать туда, где татары не смогут его достать. Например, в Литву. Именно так поступит позже один из его сыновей, князь Александр Михайлович (да, тот самый, отец микулинского князя Михаила).

Это стоит рассказа, стоит того, чтобы позволить себе короткое, но важное отступление. Есть и в этой печальной истории нечто такое, что позволяет нам, нынешним, лучше понять тогдашнюю Тверь и ее народ.

Через десять лет после Бортеневской битвы в Тверь прибыл царский посол Щелкан. То есть, вероятно, Чол-хан – русские летописцы никогда особенно не церемонились с иноземными именами. Посол вел себя в городе по-хозяйски или даже по-скотски: выгнал князя Александра с семьей из княжеских хором и там поселился. Воины его творили «многие грабежи и насилия». И поползли по Твери слухи, будто на праздник Успения Пресвятой Богородицы Щелкан законных князей изведет, сам станет править, а всех православных принудит принять свою басурманскую веру и поклониться идолам. В Орде к тому времени окончательно утвердился ислам и никто идолам не поклонялся, но вникать в детали чужой религии русские тоже не особо стремились: спустя несколько десятилетий автор великолепной воинской повести, «Сказания о Мамаевом побоище», расскажет читателям, как предводитель татарских полчищ, видя разгром своих орд на Куликовом поле, просил помощи одновременно у Перуна, Хорса (это русские языческие боги), Ираклия, Салавата (Господь ведает, кто эти двое) и у «великого своего пособника Магомета».

Все началось с пустяка – воины, пришедшие с послом, на торгу решили отнять приглянувшуюся им кобылу у дьякона по кличке Дудка. И тут случилась бойня – тверичи просто не выдержали, не могли больше терпеть ежедневных издевательств. Татар убивали по всему городу. Щелкан с уцелевшими заперся в деревянном княжеском дворце и пытался обороняться. Его сожгли живьем вместе с палатами.

Дальше был гнев Узбека, карательный поход, одним из предводителей которого стал брат и преемник Юрия, московский князь Иван Калита (нетрудно представить себе, как обрадовался москвич, получив ханский приказ), кровь, смерти, плен для уцелевших и уничтоженные города. Александр бежал и около года скрывался в Литве у князя Гедимина.

Михаил мог бы поступить так же, оставив Тверь на разорение врагу. Но вслушайтесь в его слова: «Ведь мне же умирать после этого». Он говорит не о страхе смерти, нет. Он знает, что после придется отвечать перед другим Судией. И что бы он небесному Судии сказал, если бы спас себя, обрекая на гибель многих?

Прежде чем отправиться к хану, Михаил Ярославич заехал на Нерль – помолиться в самом красивом из русских храмов.

В Орде случилось то, что должно было случиться. Узбек, естественно, был настроен против тверского князя, а Кавгадый и Юрий старательно подогревали его ненависть. Михаила судили, подвергая унизительным издевательствам, почти месяц. Все это в подробностях описано автором жития, который вместе со своим князем был у татар.

Михаилу предлагали бежать, он отказался. Не захотел оставлять на растерзание врагу своих людей, прибывших в ханскую ставку. Еще раз прошел через искушение и победил соблазн. «Лучше мне ныне положить душу свою за многие души» – таково его кредо.

Князя приговорили к смерти. В его палатку ворвалась толпа, состоявшая из татар и москвичей. Закованный в колодки Михаил встретил убийц стоя. Его сбили с ног, он снова встал, его снова повалили на землю и начали избивать. Затем некто Романец – судя по имени, русский, а не татарин – вырезал князю сердце. Нагое истерзанное тело бросили тут же.

Через некоторое время к месту убийства подъехали Юрий и Кавгадый. Юрий смотрел равнодушно, «и яростно выбранил Кавгадый князя Юрия: „Не отцом ли тебе был сей князь великий? Почему же тело его нагим брошено?“ И князь Юрий повелел своим людям прикрыть тело котыгою, что носил еще при деде своем, и кыптом своим». Было это в ноябре 1318 года.

Котыга – это что-то вроде плаща. Что такое кыпт, мы теперь не знаем. Зато можем предположить, что Кавгадый вспомнил, как благородно поступил с ним князь Михаил после выигранной битвы. И отдал последний долг поверженному врагу.

А в соседней палатке, говорит автор жития, пили вина бояре московские и похвалялись, кто удачнее оговорил перед царем Михаила Тверского.

Нужно, пожалуй, кое-что сказать о посмертной судьбе князя и судьбах тех, кто упомянут в нашем рассказе. Тело Михаила забрал из Орды Юрий и не сразу отдал его детям своего обидчика. Но все-таки отдал – в обмен на тело жены, которая умерла в тверском плену. Сыновья похоронили отца в Спасо-Преображенском соборе, том самом, первом на Руси белокаменном после Батыева разорения, который построил Михаил. Почитать его как святого в Твери начали, видимо, сразу, но официальной канонизации Михаил Ярославич Тверской удостоился только в 1549-м. Случилось это на Макарьевском соборе, в ненавистной князю Москве. Он прославлен в чине благоверных (то есть властителей, ведших праведную жизнь). Не мученик, не страстотерпец, потому что, строго говоря, пострадал не за веру, а «за други своя». Хотя мы теперь, в отличие от московских крючкотворов и формалистов из XVI века, конечно, понимаем, что князем двигала именно вера.

Юрия Московского зарубил в 1325 году в Орде старший сын святого Михаила Тверского – Дмитрий Грозные Очи. Узбек целый год думал, стоит ли ему обращать внимание на этот спор славян между собою: Юрий успел к тому времени совершить много всего сомнительного с ханской точки зрения и благоволение властителя утратил. Его было не жалко. И все же всесильный повелитель Орды решил в конце концов, что нельзя терпеть такое самоуправство. Русские рабы творят самосуд в его степной столице! Определенно, это не дело. И Дмитрия тоже казнили.

Князя Александра Михайловича позже тоже казнили в Орде вместе с сыном Федором. Очень уж обильно жаловался на них хану Иван Калита, собиратель русских земель.

Мощи святого князя покоились в Твери до пришествия большевиков. После уничтожения Спасо-Преображенского собора судьба их долгое время оставалась неизвестной. Только в 2018 году выяснилось, что часть их удалось спасти. Святыню сберегли в одном из столичных храмов. Мощи вернули в Тверь, а летом 2024-го торжественно перенесли в свежеотстроенный Спасо-Преображенский собор. Тот самый – новый, красивый, где бетон и стеклопакеты.

Вообще – ох, не прогневать бы тверских святых – с посмертными приключениями у них семейное. Анна, супруга князя Михаила, после его гибели приняла постриг. Жила в монахинях сначала в Твери, а потом в Кашине, где и скончалась. Нетленные ее останки в одной из городских церквей обнаружились в начале XVII века. Русь всегда была падкой на чудеса, и здесь они тоже начались. Тянулись годы, на находку особого внимания никто не обращал, на гроб складывали шапки и шубы во время церковных служб, а то и просто садились, чтобы передохнуть. Но княгиня сдаваться не собиралась. Она явилась во сне пономарю по имени Герасим, чтобы исцелить его недуг. «И почто гроб мой ни во что же вменяете и мене презираете? И доколе тако быти ми от вас попираеме ногами?» – спросила строго княгиня у пономаря и повелела о виде́нии рассказать жителям города. Случились и другие исцеления, и у гроба новоявленной святой стали собираться толпы страждущих. Больных ко гробу с мощами везли из других городов, и не только из ближних. Слава Анны дошла до самой Москвы. Государь Михаил Федорович собирался с этим делом разобраться, однако не успел, преставился.

Сын его, государь Алексей Михайлович, человек богомольный, к прославлению новых святых относился со всей возможной серьезностью. Это ответственное дело – пополнять население небесного рая, тут нужны учет и контроль. В Кашин отправилась специальная комиссия – целых три видных церковных иерарха. Они собрали рассказы о чудесах, осмотрели мощи и уверились, что Анна действительно отмечена благодатью Божией. В 1650 году Анну Кашинскую канонизировали, но еще до того царь, переставший сомневаться, лично ездил поклониться мощам подвижницы. Для упокоения тверской княгини возвели новую церковь.

А вот дальше начались реформы патриарха Никона и случился церковный раскол. В 1656 году всех, кто продолжал креститься двумя перстами, специально созванный собор предал анафеме. Сторонники старого обряда не сдавались, шли в темницу и даже на костер, защищая свои взгляды, писали полемические труды, искали аргументы, чтобы победить никониан в споре. И Анна Кашинская оказалась в центре этих битв.

Когда мощи открывали, обнаружилось, что правая рука святой лежит на груди, а пальцы сложены словно бы для молитвы или благословения. Для двуперстного крещения, разумеется, потому что в ее времена именно так и принято было креститься. Крамольные раскольники ликовали. То, что еще несколько лет назад умиляло верующих, обернулось соблазном и даже скандалом. В Кашин отправилась новая комиссия, и на этот раз иерархи решили, что рука просто погнулась, в собранных рассказах о чудесах слишком много противоречий, святая – не святая и мощи ее почитания недостойны. Церковь в честь Анны, построенную на царские деньги, закрыли, княгиню похоронили, могилу сровняли с землей. И только в 1908 году Анну снова признали святой.

И все-таки вернемся к истории Михаила Ярославича. Автор его жития хотел рассказать и рассказал нам о человеке, которого знал и любил.

Но, конечно, это не просто героическая повесть о храбром князе. Это рассказ об историческом выборе. Юрий – как Москва: хитрый, коварный, трусоватый, готовый, чтобы добиться своего, огромную русскую область отдать на растерзание степным хищникам. Михаил – нет. Михаил – даже не Тверь. Михаил – это домонгольская Русь, уже не существующая, та самая, которую втоптали в пыль кони Батыевых полчищ. Он смешивает эпохи, выпадает из своего времени и уходит в вечность.

Он – благородный воин, для которого честь важнее жизни. Не политик, не интриган, не дипломат. Он понимает, что, побив татар, обрекает себя на смерть, – и выходит на битву с татарами. И жертвует собой, чтобы спасти многих. Он из кончившихся времен, из тех, когда юных княжичей баюкали богатырскими былинами и варяжскими сагами. Из легенд о героях, которые могут Дон шеломами вычерпать и Волгу веслами расплескать. Его место – в «Повести временных лет», в рассказах о бесстрашных князьях, побеждавших любого врага. Он мог бы вместе со Святославом киевским бить степняков, хазар и византийцев. Но он – в разоренной монголами, истерзанной усобицами и ослабевшей Руси.

Динозавр, исчезающий вид, чужой своей современности и неуместный для нее. Герой наступившей эпохи – даже не Юрий, а его брат и преемник Иван Калита, аккуратный скопидом, который выклянчит у Орды право собирать дань с русских княжеств и начнет приобретать уделы вокруг новой столицы. Действуя деньгами, хитростью, опираясь на татарскую силу.

Народ выбрал Москву. Буквально проголосовал ногами: и бояре, и земледельцы бежали из прочих земель в Московское княжество. Там спокойнее, тамошние князья не делают глупостей, их земли реже разоряют татары. Там и соберется сила, достаточная, чтобы избавиться от ига. И там же сформируется государство, которое в человеке видит только средство. Государственную собственность. И которое до сих пор славные традиции Московии хранит.

Зато Михаил – святой нашей церкви.

Это особенный город. Завораживающий город. Вообще единственный, как некоторые сейчас думают, город в России. Может быть, даже не совсем город – слишком огромный, чтобы его понять, принять, осмыслить. Чудесный цветок. А иные говорят – зудящий нарыв, злокачественная опухоль. Точка сборки для центростремительной России. Или паук, который все соки из России высасывает. В общем, Москва. Говоря коротко – Москва.

В начале истории – реплика Юрия Долгорукого, которую сберегла летопись: «Приди ко мне, брате, в Москов», и склочные бояре Кучковичи, прежние владельцы этого малого сельца, уходившие сына Юрия, князя Андрея Боголюбского. О начале «царствующего града Москвы» есть повесть. Скорее всего, создана она в XVII веке, поэтому сочинитель откровенно путается в делах древних. Мы сейчас знаем (спасибо Киевской летописи): после ряда политических неудач князя Кучковичи, владевшие прежде Москвой, составили против Андрея заговор. Явились в замок его, в Боголюбово под Владимиром, выпили сначала все вина в погребе (вполне реалистичная деталь – как не принять для храбрости перед важным делом?), а потом ворвались в опочивальню. Князь был человеком хоть и боголюбивым, но сильным и воинственным. Вскочил с постели, бросился за мечом, меча не нашел: ключник Анбал предал своего господина и заранее утащил меч. Непростой, кстати, был меч, почти волшебный – когда-то он принадлежал святому князю Борису. Впрочем, Андрей, великий воин, потомок грозных викингов, и без оружия дрался до последнего, убийцам крепко досталось.

Это рассказ, записанный если не очевидцем, то современником событий (дело происходит летом 1174 года). Московский книжник XVII века, мешая имена и эпохи, сочиняет другую – и куда более поэтичную – версию, чтобы ответить на вполне конкретный и важный вопрос: «Почему бы Московскому государству царством быть, и кто знал, что Москве государством слыть?» Вот что его интересует.

События в «Повести о начале царствующего града Москвы» сдвигаются в XIII век. Во граде Владимире правит Андрей Александрович Невский, в Суздале – его младший брат Даниил Александрович Невский (отметим: автор думает, что «Невский» – фамилия, а не прозвище отца его героев-князей). А там, где впоследствии появится Москва, стоят «села красные, хорошие боярина Стефана Ивановича Кучки». Помимо сел у боярина Кучки – два сына необычайной красоты; Даниил – не без сопротивления отца – забирает их себе на службу и всячески отличает. А они, неблагодарные мерзавцы, заводят роман с его женой, Улитой Юрьевной. Да, сразу оба. И решают погубить щедрого и доброго князя.

Завлекают на заячью охоту, собираясь вдали от людей с господином покончить, но Даниилу от убийц удается бежать, бросив коня. Он хочет переправиться через Оку, находит лодочника, обещает перстень в уплату за перевоз. Лодочник обманывает князя: протягивает ему весло, чтобы взять на весле перстень в качестве предоплаты, а потом тем же веслом отталкивается от берега и уплывает. Князь прячется «в дебри», в небольшом срубе, «под которым погребено было в прежние времена некое мертвое тело». Но не спасается.

Улита рассказывает любовникам, что у князя есть верный пес, который обязательно отыщет хозяина, живого ли, мертвого ли. Кучковичи выпускают пса, мчатся к срубу и убивают Даниила. После чего возвращаются в Суздаль и живут с Улитой «в любострастном беззаконии».

Давыд, верный раб Даниила, спасает его маленького сына, Иоанна Даниловича, и рассказывает о преступлении Андрею Александровичу Невскому. Тот, собрав войска, начинает мстить, последовательно предавая мукам и злой смерти Улиту, Кучковичей, а заодно и боярина Стефана Кучку. На месте сел его красных основывает новый город, строит там церковь и остается княжить. А принявшего мученическую смерть от руки изменников князя Даниила прославляют как святого. В конце концов город достается Иоанну Даниловичу – и это, собственно, Иван Калита.

На фактуру обращать внимание не стоит: понятно, что перед нами вольный пересказ печальной истории Андрея Боголюбского, да и вообще – события «Повести» разворачиваются в 6789 году от сотворения мира (то есть в 1227 году от Рождества Христова), а Даниил Александрович родился в 1261-м и умер в собственной постели в Москве, приняв перед смертью постриг. Канонизировали его и вовсе только в XVIII веке.

Книжник понимал главное: в мире, где Господь устроил все с умыслом, столица славного царства не может просто так вырасти на месте деревни, которую какой-то древний князь отжал у прежних владельцев. Великому городу нужна легенда и кровь мученика в основании. Книжник создает легенду, это – его призвание и долг.

Да, последний штрих: жену Андрея Боголюбского (а не Даниила Московского) действительно звали Улитой. В некоторых летописных версиях именно она, а не ключник Анбал, крадет у князя меч. Что неудивительно – она ведь не Юрьевна, а Кучковна, ей тоже памятно отнятое Юрием Долгоруким у отца село.

Дальше – по нарастающей: собирание земель, князья-скопидомы. Вспомним Юрия Московского, врага и погубителя святого князя Михаила Тверского, вспомним младшего брата Юрия – князя Ивана Калиту. Кстати, осело в российских головах безосновательное утверждение, зародившееся в советских учебниках, – будто Ивана «калитой», то есть «кошельком», прозвали за тягу к стяжательству. На самом деле нет и даже наоборот: князь хоть и был жадным до чужих уделов, но калиту на поясе носил для того, чтобы одаривать деньгами убогих и сирых.

Москва разрасталась, крепла, вспухала, поглощала окрестные земли. Москва притягивала, Москва изумляла. Очаровывала своих, очаровывала чужих. На службу к московским государям выезжали бояре из прочих русских земель – ну, пока оставались еще независимые от Москвы русские земли. Из Великого княжества литовского – служилые немцы и татарские царевичи (Елена Глинская, мать Иоанна Грозного, как раз из семьи литовских выходцев). В Москву стремились послы из дальних краев, по возвращении на родину сочинявшие обидные записки о диких северных варварах. Но и в этих записках Москва сначала – чудо, золотое облако церковных куполов, и только потом, при ближайшем рассмотрении, – хаотичное переплетение тесных и грязных улиц, где каменное здание – редкость.

Примерно так оно и было до XVIII века – деревянная теснота с редкими вкраплениями камня. Если представить не получается – посмотрите на картины-реконструкции Аполлинария Васнецова: он тщательно изучал источники и детально восстанавливал средневековый московский быт. Дома часто – фасадами во двор и спиной к улице. Сады и огороды прямо в городе. На улицах – грязь, прохожие скачут по деревянным мосткам, а в грязи купаются свиньи и куры.

Город огромный – уже и в Средние века огромный, с десятками тысяч жителей. Человеку из тихой сельской Руси, попавшему в царскую столицу, тяжело преодолеть изумление. И мне это изумление понятно: было мне лет шесть, когда я, житель маленького поселка в Рязанской области, впервые увидел Москву. Меня водили по улицам (чистым, прямым, не тесным), показывали здешние чудеса, а я все не мог взять в толк: зачем такой непомерный город? Что в нем объединяет людей? Они ведь даже познакомиться никогда не смогут, подружиться – тем более. Это тайна, и хотя бо́льшая часть моей жизни прошла в Москве, я эту тайну разгадать не смог. Зато смог влюбиться. Когда-то, в наивности юношеской, рассчитывал на взаимность, потом смирился. Терпит – и на том спасибо. Я ведь знаю, помню, что Москва бьет с носка.

В нее часто влюблялись – и снова свои и чужие – даже после того, как она столицей быть перестала. Наполеон искренне восхищался. Сам маркиз Астольф де Кюстин, образцовый русофоб, которому в России понравился только государь Николай Первый (за мужскую, надо полагать, стать – маркиз мужскую стать ценил), нашел для Москвы несколько добрых слов. Приглянулась ему Москва в темноте. Потом, когда рассвело, маркиз разочаровался, но до того добрые слова все-таки были.

Процитировать, впрочем, хочется не его, а Льюиса Кэрролла, создателя «Алисы», – человека, умевшего чувствовать абсурд. Да, он тоже побывал в Москве, представляете?

Иностранцу, конечно, проще. Для средневекового русского человека и для современного русского человека Москва – это центр власти. Непонятной и грозной, как стихийное бедствие. Непостижимой, недоступной, определяющей твою жизнь и способной твою жизнь в одночасье перемолоть. Городу, где человек соседствует с грозной властью, нужен герой. Но особый герой. Кем надо быть, чтобы перед властью за человека рискнуть замолвить словечко?

Есть, как помним, вариант ответа от святого митрополита Филиппа. Но он, в вечности грозную власть переиграв, в обычной жизни погиб, не сумев никого от власти защитить. И тут появляется еще один вариант ответа. Надо быть сумасшедшим. Безумцем.

Или, по-московски говоря, юродивым.

«Мудрость мира сего есть безумие перед Богом», – учит апостол Павел. Это слышать приятно – так их, умников! Но, слыша это, трудно удержаться от следующего шага: а что, если безумие перед миром – это мудрость перед Богом? Средневековые люди и не удерживались. Византия, подарившая Руси христианство, бережно собирала рассказы о святых, подлинных слугах Божиих, которые, чтобы победить гордыню, выставляли себя похабами, блудниками, жили в грязи и совершали странные поступки, суть которых была понятна лишь избранным. Русские, верные ученики византийцев, внимательно читали жития тамошних юродивых. И особенно почитали Андрея, константинопольского безумца. Может быть, потому, что видели в нем родича: в греческих книгах Андрея называют скифом. В русском переводе он – «славянин».

Жил Андрей, видимо, в IX веке, при императоре Льве Мудром, и был рабом Феогноста, протоспафария (то есть начальника царских телохранителей). Способный молодой человек выучился грамоте, стал у хозяина писцом и быстро сделал карьеру. Но, читая книги о святых, захотел подражать их подвигам через юродство – безумие перед миром. Или нет, не так. «Захотел» – слово из нашего лексикона; средневековый же человек понимал, что дело тут не в одном только своевольном желании. Андрею во образе юноши явился сам Христос – и к подвигу призвал.

Хозяин ценил своего раба, пытался лечить, и только когда понял, что дело безнадежно, отпустил на волю. Андрей в рубище бегал по Царьграду, спал в куче мусора и всячески смущал тамошних жителей. (То есть искушал – обратите внимание, пригодится, позже к этому вернемся: странностями своими юродивый искушает, заставляя обычного человека вспомнить о том, что говорил апостол, – понять, что весь этот мир на самом деле безумен и тяжелы пути к спасению.) Пророчествовал, совершал чудеса: однажды, например, его переехала тяжелая повозка, но святой остался невредимым. Обзавелся верным учеником Епифанием. И удостоен был видеть Богородицу.

Столицу империи осаждали враги, жители собрались в одном из храмов, пребывая в отчаянии и утратив надежду на спасение. В храм пришли Андрей с Епифанием, и после долгой молитвы юродивый спросил ученика:

– Видишь ли, брат, Царицу и Госпожу всех, молящуюся о мире?

– Вижу, святый отче, и ужасаюсь, – ответил учителю ученик.

Юродивому явилась Богородица, которую поддерживали под руки Иоанн Предтеча и Иоанн Богослов. Мария простерла над народом константинопольским свой честной омофор – «наподобие молнии покрывало, великое и страшное». После этого враги от города бежали, а в память о виде́нии – праздник Покрова.

На Руси он стал одним из любимейших – наши бесчисленные Покровские церкви освящены именно в честь этого праздника. И здесь тонкий момент: мы, конечно, не знаем точно, когда случилось чудо и какой именно враг угрожал второму Риму. Может быть, некие мусульмане, может быть – болгары, но не исключено, что русы. Однако история оказалась настолько красивой, что предки наши этим фактом решили пренебречь. Ну, допустим, это наши полчища бежали от стен святого града. В том ли важность?

И, конечно, в списках русских святых просто не могли не появиться свои юродивые. Расцвет юродства на Руси – XVI столетие; самые знаменитые русские юродивые подвизались в Москве. И – это уже русская специфика – наши юродивые были не только странными пророками. Они – обличители, способные иногда самого государя удержать от страшного греха. Они – те, кого государь готов слушать. Что обычный человек, пусть даже самый знатный или самый мудрый, перед царем? Ничто, пустое место, раб. Иное дело этот – в грязи и рванине. В конце-то концов, раз у него хватает наглости с государем заговорить, то, наверное, и не наглость это? Наверное, есть за ним какая-то сила, которая выше государственной, какая-то власть, которая выше царской.

Первый московский юродивый – святой Максим. Про него неизвестно почти ничего. Жил в XV веке, дерзил людям знатным, утешал простых. В поздних житиях много риторических красот и нет никакой конкретики. Тем не менее было, видно, что-то в его дерзости, раз предание сохранило хотя бы имя. Больше того – облик: на редких иконах можем видеть изможденного человека, практически нагого. Только бедра прикрыты куском материи.

В XVI веке Максима канонизировали, в конце XVII-го в Москве возвели в его честь каменный храм. Храм на Варварке уцелел, сейчас перед ним – стихийный мемориал в память о бойцах ЧВК «Вагнер». История любит странные и даже жестокие рифмы. Покойный Евгений Пригожин, создатель ЧВК, для одних – герой, для других – чудовище, однако святым его, пожалуй, никто назвать не решится. Но вот нет ли в его манере, многим памятной, обращаться к сильным мира сего с безжалостными обличениями, чего-то от традиции юродства?

Теперь позволим себе (как московский книжник, сложивший красивую повесть о гибели князя Даниила) слегка пренебречь хронологией. В Москве XVI века два знаменитых юродивых – Иоанн Большой Колпак и Василий Блаженный. Василий старше, он подвизался при Грозном, Иоанн моложе, его современники – царь Федор, которого тоже считали, скажем мягко, блаженным, и всесильный временщик Борис Годунов, человек жестокий, умный и хитрый, врагов своих истреблявший не без удовольствия, но не решившийся поднять руку на юродивого. Так вот, мы начнем с Иоанна. И тут будет повод убедиться, сколько силы в русской литературе и как легко она иногда побеждает историю.

Итак, Иоанн. Достоверного про него немного, но кое-что все-таки есть. Родился в Вологде, работал на солеварнях. Потом принял на себя подвиг юродства и отправился через Ростов в Москву. Пророчествовал (предсказал, например, Смуту, нашествие поляков и неизбежное их поражение), обличал людей влиятельных и особенно охотно – Бориса Годунова, которому молва приписывала многие страшные грехи. Поговаривали, будто он, женив царя на сестре своей Ирине, нанял иноземных врачей и колдунов, благодаря чарам которых царица так и не смогла родить наследника. Годунов, смекали москвичи, сам мечтает о троне. Предание сохранило реплику Иоанна, обращенную к Борису: «Умная голова, разбирай Божьи дела. Бог долго ждет, да больно бьет». Юродивый, разумеется, не соврал. Бог в конце концов ударил Годунова больно, и у нас еще будет повод об этом поговорить.

Иоанн даже в лютые морозы ходил почти нагим (так уж у русских юродивых принято), носил на теле железные вериги, на пальцах – тяжелые медные кольца, а на голове… Вот тут самое интересное и начинается: из прозвища ведь понятно, что именно благодаря какому-то особенному головному убору жители царской столицы юродивого запомнили. Сейчас вы даже на официальных церковных сайтах прочтете, что на голове святой Иоанн носил железную шапку. И это – неправда.

Знаете, кто первым надел на Иоанна железную шапку? Пушкин! Работая над «Борисом Годуновым», поэт вдохновлялся «Историей» Карамзина. У Карамзина читаем:

Заметим (это важно для дальнейшего): Годунов еще не царь, на троне Федор, сын Грозного, хотя реально государство в руках Бориса. Речь у Карамзина – именно об Иоанне Московском, он в эту пору – самый знаменитый юродивый столицы, и он еще жив – умер он в 1589-м. Ни имя, ни прозвище святого в «Истории государства Российского» не упоминаются.

Пушкин это понял и сделал юродивого одним из героев своей грандиозной пьесы – эпизодическим, но при этом едва ли не самым важным. Помните? Конечно, помните, кто же из умеющих читать по-русски этого не помнит (хронология и здесь сдвинута: пушкинских юродивый беседует уже с венчанным царем Борисом, который погубил Димитрия, последнего сына Грозного, и после смерти Федора получил вожделенный трон, но великому поэту простительна небольшая вольность).

«Входит юродивый в железной шапке, обвешанный веригами, окруженный мальчишками». Юродивому подают копеечку, мальчишки копеечку крадут, юродивый плачет.

Нельзя молиться за царя Ирода – Богородица не велит. Страшные слова, квинтэссенция русской веры. Терпеть можно, страдать можно. Молиться нельзя. Тиранов, правда, это редко пугает, ну тем хуже для тиранов.

Пушкин, как видим, своего юродивого назвал Николкой, но именно после выхода в свет «Бориса Годунова» к Иоанну по прозвищу Большой Колпак намертво приросла эта железная шапка. В ней он – и в официальных житиях, и на поздних иконах (с XIX века и до сих пор). Литература победила историю.

Первым на это обратил внимание Георгий Федотов в своей замечательной монографии «Святые Древней Руси»: «Выходя на улицу, он надевал свой колпак, то есть одежду с капюшоном, как ясно объяснено в житии и изображается на старинных иконах. Едва ли не Пушкин первый назвал этот колпак железным в „Борисе Годунове“».

Но в житии-то ничего на этот счет «ясно» не объяснено. Там говорится, что юродивый, бывало, подолгу стоял и смотрел на солнце (это, кстати, один из самых знаменитых его подвигов, и не пытайтесь подвиг повторить – распрощаетесь со зрением), положив колпак рядом с собою. Вокруг собирались зеваки, издевались над Божьим человеком: это тоже традиция. Судить тут можно не «ясно», а лишь гадательно, и проще все-таки предположить, что колпак – не часть «одежды с капюшоном», а отдельный головной убор.

И более того – «на старых иконах» (я видел только иконы конца XVII века; возможно, есть и более ранние) святой изображен с обнаженной головой и с огромным островерхим колпаком под мышкой. Явно мягким, рискну предположить – войлочным. Георгий Федотов – выдающийся исследователь, но книгу свою он создал в эмиграции, вышли «Святые Древней Руси» в 1931-м. Скорее всего, о старых иконах он писал по памяти, но память, случается, подводит.

А теперь давайте вот что вспомним: Иоанн – солевар из-под Вологды. Как в его времена варили соль? Строили нечто вроде огроменной бани, в бане – гигантский очаг, на очаге – циклопическая сковорода, церн. В церне кипит соляной раствор, вода выпаривается, соль остается. Задача рабочих – подбрасывать дрова в очаг. Температура в помещении – дикая, но ведь и мы теперь, отправляясь в парилку, на голову надеваем войлочную шапочку. Скорее всего, в таких же трудились средневековые солевары. А святой, сохраняя память о юности, просто превратил обычный войлочный колпак в огромный, утрировал, сделал еще одним орудием насмешки над безумным миром, который мнит себя мудрым.

Иоанн предсказал собственную кончину и завещал похоронить себя в Покровском храме, при гробе Василия Блаженного. Волю его выполнили.

Василий Блаженный – можно сказать, архетипический русский юродивый, образцовый, юродивый по преимуществу. При грозном царе Иване жил он в Москве и был знаменит, и был любим москвичами. Сам государь вместе с молодой супругой приходили навестить Василия, когда святой захворал. Иконы, его изображающие, появились почти сразу после смерти юродивого (скончался он в 1557 году). И это были иконы, способные смутить, в том ведь и смысл подвига юродства – смущать, ошеломлять, искушать, обнажать безумие мира. Василий ходил по городу не в веригах и не в рубище. Просто нагим. Так его и рисуют чаще всего. До сих пор. Из одежды – только нимб. Святым его официально признали очень быстро – уже в 1580-м, в самом начале XVII века появилось большое официальное житие, оно – вы уже заметили, наверное, что так часто бывало с московскими юродивыми, – скучное, переполненное торжественными словесами и не очень содержательное.

Но это и не важно. Народ придумал своему святому биографию, насытил ее специфическими чудесами, полными скрытого смысла, отсылающими к фольклору с его загадками, для понимания которых требуется особое умение видеть мир. Легенды сохранились, их собрали еще в XVIII веке, и благодаря этим записям мы можем понять, чего от своего безумного заступника ждали люди царствующего града. Не имеет никакого значения, так ли все было на самом деле, – забудем это скучное «на самом деле»; имеет значение только то, что рассказывали друг другу обыкновенные москвичи, с восторгом и благоговением вспоминая человека Божьего.

Василий – простец из простецов, крестьянский сын, отданный в обучение к сапожнику. Еще ребенком обрел он дар пророчества: к сапожнику пришел купец и долго выторговывал сапоги, способные прослужить многие годы. Мальчишка-подмастерье улыбнулся, слушая эти речи. А когда спросили его, что же здесь смешного, Василий ответил – купец завтра умрет, и сапоги ему совершенно не нужны. Должно быть, ученик получил от учителя затрещину, а может быть, даже деревянная колодка пошла в ход, – от русских писателей более поздних времен мы знаем, что сапожники с мальчиками своими не церемонились. А вот купец на следующий день скончался. Пророк ведь не обязан быть добрым. Не верите – перечитайте Ветхий Завет.

В шестнадцать лет Василий ремесло бросил и принял на себя подвиг юродства. Жил у богомольной купчихи, которая сумела постичь его святость (это важный мотив, еще вернемся к нему), чем, конечно, обывателей-сплетников смущал. Ну так ему и надо было смущать! Церковные жития в подвиге юродства видят способ отречения от мира: народная легенда не такова. Василий совершает чудеса, непонятные лишь на первый взгляд. В них всегда есть тайна, которую можно разгадать, спрятанное поучение, тонкий намек на подлинную реальность. Он, например, швырял камни в дома людей, славившихся добродетелью, и благоговейно целовал углы домов, где жили заведомые грешники. Нет, не в том дело, как вы могли бы подумать, что добродетельные на самом деле были лицемерами, а грешники тайно творили благие дела. Все иначе. Не сложнее, не изящнее, но иначе. Просто в дома грешников ангелы не могли войти – стояли у стен, снаружи. Василий видел их, их и лобызал. А вот в дома праведников, наоборот, не могли проникнуть бесы. Их-то, бесов, и поражал юродивый камнями.

Однажды царь Иван дал юродивому золота – чтобы тот справедливо распределил богатство между нищими. Василий отдал все чисто одетому купцу. Не просто так, конечно: нищие нагло горланили, обирали доверчивых москвичей, деньги несли в кабак. А купец, прежде благочестивый и славившийся делами милосердия, разорился. Ничего не осталось у него, кроме белой рубахи. Но скромен был и милостыню просить стеснялся. Святой рассудил по справедливости.

Вообще говоря, у грозного царя с народным святым отношения были налажены. Разговаривали они запросто. Василий мог подойти к Ивану в церкви и пристыдить за то, что не о молитве государь думает, а о мирском. Или вот еще был случай: однажды царь и вовсе пригласил Василия на пир в свои палаты, угостил заморским питьем. А юродивый взял и выплеснул драгоценный напиток за окошко. Угадаете, почему? Не угадаете – рациональность подведет. Подумаете, верно, будто таким образом блаженный хотел показать, что роскошество – порок и надо быть скромнее? Вовсе нет. Просто он узнал благодаря пророческому своему дару, что на другом конце Москвы начинается пожар, и вином этот пожар залил. Отбросьте здравый смысл: мы в пространстве чуда, и главный здесь – человек, оружием проповеди сделавший абсурд.

Святой видит все, ничто не может от него скрыться. Однажды он камнем разбил почитаемый образ Богородицы у Варварских ворот. Святотатство? Кощунство? Может быть, намек на неуместность поклонения раскрашенным доскам? Ну полно, он все-таки русский святой, а не византийский философ-иконоборец и не протестант из немцев. На самом деле тот, кто эту икону писал, был тайным врагом правой веры и сначала изобразил на иконе беса, а уж поверх – Матерь Божью. Но Василий, естественно, беса сквозь краску прозрел и уничтожил.

Кстати сказать, вера в «адописные иконы» (то есть в образа, где под изображениями Господа и святых скрыты похабные хари чертей) дожила почти до конца XIX века. Один из героев лесковского «Запечатленного ангела» рассказывает, как ему такую икону пытались подсунуть мошенники. Есть у Лескова и небольшая статья «Об адописных иконах», где страх перед кощунством он списывает на темноту народа и мелкое хулиганство подмастерьев в иконописных селах, которые действительно могли шутки ради пририсовать святому рожки. Но простые люди (и даже журналисты консервативных газет) считали, что это все происки если не дьявола, то старообрядцев, которые хотят отвратить народ от поклонения «никонианским доскам». Или евреев. Куда в таком деле без евреев? Впрочем, мы отвлеклись, а реставраторы в XX веке, снимая слои старых записей с икон и просвечивая их рентгеном, так ни одной настоящей «адописной иконы» и не обнаружили. Вернемся к Василию.

Юродивый умер еще до начала опричного кошмара, но создатели народных преданий тоже ведь вправе пренебречь хронологией – как безвестный книжник из XVII века и как великий поэт. В 1569 году Иван Грозный пошел походом на Новгород (помните, как раз тогда Малюта Скуратов задушил в Отрочем монастыре в Твери святого митрополита Филиппа). Древний город пылал, кровь лилась ручьями, а царь вдруг увидел на берегу Волхова пещерку малую. В пещерке той сидел Василий Блаженный и рукой царя манил. Повинуясь неведомой силе, царь оставил место казней, вошел в пещеру, а святой жестом пригласил его к столу. На столе – дымящаяся, свежая человеческая плоть и кровь в чаше… «Разве человекоядец я?» – в ужасе закричал Иван, а Василий все так же, молча, указал ему рукой на разоренный Новгород. И устыдился царь, и прекратились зверства.

Между прочим, эта история способна нам рассказать не только о том, чего москвичи ждали от своего заступника, но еще кое-что и о самих москвичах. Они ведь всю Россию считают своей вотчиной. И теперь считают, и тогда считали. У псковичей во времена Грозного тоже был почитаемый юродивый – Никола Салос. Согласно местной легенде, он встретил царя на подходе ко Пскову и долго обличал, называя любителем человеческого мяса. Царь, пораженный смелостью Николы, Псков разорять не стал (в отличие от Новгорода, который, увы, ничье чудесное вмешательство в действительности не спасло). Очевидно, жители столицы псковское предание присвоили и перелицевали под собственные нужды. Но вины Василия в этом нет.

И даже в смерти Василия – свидетельство любви к нему горожан. Живое до сих пор свидетельство. Святой хотел, чтобы похоронили его при храме Покрова на рву, который Иван Грозный строил тогда в память о взятии Казани. Последнюю волю юродивого исполнили. И едва ли не сразу после этого храм стали называть собором Василия Блаженного. Да и теперь называют.

Покровский храм, заметьте, – освященный то есть в честь чуда явления Матери Божьей византийскому юродивому Андрею.

История юродства официально кончается вместе со средневековой Московией. В имперскую Россию Божиих людей не взяли. Петр Алексеевич, великий реформатор, повелевал «притворных беснующих, в колтунах, босых и в рубашках ходящих, не точию [т. е. не только] наказывать, но и градскому суду отсылать». Император видел в продолжателях дела Василия Блаженного даже не сумасшедших, а симулянтов – вполне в духе европейского рационализма. А может быть, причина в его ненависти ко всему московскому. Или вот еще гипотеза: он ведь мечтал создать тотальное государство, царство полного и разумно выстроенного бюрократического контроля. В его представлениях о правильном устройстве страны просто нет места для людей, которые в силу странной своей особости могут носителю верховной власти указывать на «многие его неправды». Они и не нужны, и немыслимы, и недопустимы.

Император, конечно, просчитался. Властители частенько думают, будто всё на подведомственной территории подчиняется их приказам. Но это не так. Юродивые продолжали бродить по Руси, несмотря на запреты и строгие кары, и поклонников себе находили, и кончилось это только с империей. Или даже и теперь не кончилось – как посмотреть. Кстати, словно императору в посмеяние, в Петербурге первые юродивые завелись едва ли не сразу же после основания новой столицы. Да и самая знаменитая, самая почитаемая, самая любимая людьми из просиявших в Петербурге святых – Ксения – тоже прославила себя подвигом юродства. Бродила после смерти любимого мужа в его нарядах по столице, произносила странные речи, смущала, утешала и помогала.

Видела столица и людей, одевавшихся еще более вычурно. Видела, но не особо привечала. Вот что, например, рассказывает историк Александр Каменский в книге «Тайные безумцы Российской империи XVIII века»:

XVIII век – не XVI-й: Анна Иоанновна хоть и снизошла до беседы с Божьим человеком, но прислушиваться к его советам не стала, и «обручницей» его, то есть невестой, не стала тоже. «Показательно, что ни императрице, ни придворным, ни тем более чиновникам Тайной канцелярии не пришло в голову, что перед ними юродивый», – констатирует историк.

Послепетровская история выдумывала в развитие нашей темы весьма замысловатые сюжеты. Чем не юродивый – Петр Чаадаев, блестящий денди и тонкий острослов, которого после публикации знаменитого «Первого философического письма» официально объявили сумасшедшим и заперли в Москве? Жестокие рифмы – говорилось ведь уже где-то выше – у истории в фаворе. «Письмо» – манифест рационалистического западничества, а вот у автора – судьба московского блаженного, к которому светские обитатели старой столицы ездили послушать отточенные парадоксы, поразгадывать загадки. Не так ли средневековые москвичи ходили по пятам за голым человеком в цепях, надеясь то ли посмеяться, то ли просветление обрести?

Еще одна иллюстрация. В 1865 году сначала в журнале «Развлечение», а затем отдельным изданием вышла книга Ивана Прыжова с удивительным названием «Двадцать шесть московских юродивых, дур и дураков». Каждый раз об это название спотыкаясь, думаю не то с гордостью, не то с грустью: «Я знаю больше. Намного больше».

Прыжов – оригинального таланта писатель и человек печальной судьбы. Отец его, крестьянин, получил за подвиги, совершенные в ходе Бородинского сражения, орден Святого Владимира и потомственное дворянство. Но жил бедно, работал писарем в Мариинской больнице для нищих, хотя образование для сына сумел обеспечить – сначала гимназия, затем медицинский факультет Московского университета. Однако учебу Иван бросил – она отвлекала его от вещей, занимавших воображение по-настоящему: от пьянства и от изучения нравов городских низов (такие увлечения легко совмещать). Прыжов служил где придется, скитался по кабакам и описывал жизнь нищих, пьяниц, кликуш. А также юродивых. Потому что и в его время юродивых в Москве хватало.

Существовала своя иерархия, в которой были настоящие звезды, обладавшие серьезным влиянием, – вроде Ивана Яковлевича Корейши или Данилушки Коломенского, а были и люди безвестные, память о которых осталась только благодаря книге Прыжова. От одного из героев даже имени не осталось, у Прыжова он упоминается как «бородатый мужик». С бородатым мужиком, кстати, история, сгодившаяся бы и для модного сериала. У важного чиновника крадут шкатулку с драгоценностями, дело поручают аж полковнику, тот от бессилия идет к знахарю, поросшему роскошной бородою. Знахарь называет дом и вора; обыск, следствие – и никаких следов. Ни драгоценностей, ни улик. «Знахаря, говорят, маленько посекли да и отпустили восвояси», – меланхолично заключает Прыжов.

Ощущение вязкой тьмы и совсем особенный язык – что-то среднее между щедринской издевкой и лесковским сказом. И мастерски нарисованные портреты, умение парой фраз создать вполне законченный образ.

Вот, например, Макарьевна, «баба лет сорока пяти, толстая, хорошо сложенная, лицо ее так и светится покоем и беззаботностью. Называет она себя вдовицей, странницей, рассказывает, что обошла все пустыни и все монастыри и всю Палестину, и о том, какие ей были видения». Ни похороны, ни поминки, ни свадьбы у московских купчих не обходились без Макарьевны. Еще бы! «О рае и аде толкует, и так положительно, будто она там была».

А вот «отец Андрей» – «некий петербургский уроженец», выдающий себя за священника и успевший побывать в остроге «за разные проделки», учитель жизни для обитателей Замоскворечья, любитель колбасы и прекрасных дам.

Законченный сюжет, роман в трех строчках. Кстати, сам Василий Блаженный тоже ведь проживал, смущая маловерных, в доме у богомольной купчихи.

Пророчества, безумные речи, в которых верные прозревали нездешнюю мудрость, бутылочки с «тьмой египетской, которую Моисей на фараона навел», и прочие удивительные сувениры… И, конечно, разнообразные выходки, включая гнусные и просто уголовно наказуемые. Сибирь часто становилась конечной точкой жизненного путешествия юродивых, и Прыжов вполне мог встретить там некоторых из своих героев. Потому что и сам тоже оказался в Сибири.

Он – соратник Нечаева, член общества «Народная расправа», участник убийства студента Иванова – той самой истории, которая вдохновила Достоевского на создание «Бесов». К террористам примкнул в зрелом возрасте, в сорок два года. И продолжал свою обычную жизнь. Жене врал, что идет на службу, соратникам-революционерам – будто ведет агитацию среди фабричных, а сам скитался по низкопробным питейным заведениям, предаваясь обоим любимым занятиям сразу. Но и этого хватило для каторги и для бессрочного поселения.

Еще одна злая рифма – талантливые разоблачения «притворных беснующих», вполне в петровском духе, и жизнь, в которой можно при желании рассмотреть подвиг юродства. Так тоже случается.

И словно бы в продолжение анекдотов от Прыжова – история от художника Василия Сурикова. Всем памятен, наверное, юродивый с его масштабного полотна «Боярыня Морозова» (1887). Рисовал блаженного Суриков с натуры – это обыкновенный городской оборванец. Незадолго до смерти живописца Максимилиан Волошин записал его воспоминания, вот фрагмент из этих записей:

Обратите, кстати, внимание на эти огурцы. Не знаю уж, как так вышло, – у Господа все не без умысла, – но огурцы нам сейчас на глаза попадутся еще раз.

Но это – не единственный возможный взгляд на юродивых в просвещенные времена. И не только в среде темных купчих третьей гильдии находились у них поклонники. Двинемся в начало XX века, откроем книгу Сергея Нилуса «На берегу Божьей реки». Нилус – влиятельный в определенных кругах интеллектуал очень специфических взглядов. Конспиролог, юдофоб (он, например, публикатор пресловутых «Протоколов сионских мудрецов» – самой, наверное, знаменитой и важной антисемитской фальшивки в истории человечества, которая теперь включена в реестр экстремистских материалов и запрещена на территории РФ), но еще – сотрудник нескольких церковных журналов, автор популярнейших книг, которые, случалось, читал сам император Николай Второй. Нилус искал мудрости простецов и ликовал, когда удавалось к этой мудрости припасть.

Он с искренним восторгом описывает свою беседу со знаменитой дивеевской блаженной Параскевой Ивановной – Пашенькой, древней старухой, которую почитали не только темные крестьяне. За столом – блаженная и поклонники, на столе миска с молоком. Пашенька требует сначала свежих огурцов (Нилус отмечает, что огурцы в тарелке разложены как-то по-особенному, а один к тому же очищен и разрезан, и надеется, что в этом – тайный смысл), потом солонку, потом ложку. Приносят деревянную, а нужна серебряная. Меняют на серебряную.

Пашенька начинает жевать, посолив, очищенный огурец, и пережеванное выплевывает – то в стоящую у ног плевательницу, а то – в миску с молоком. Угощает писателя и его жену огурцом – одним, несоленым и нечищеным, жену бьет по голове палкой, палкой же тычет в угол, «словно бы в кого-то невидимого», произносит странные слова, ну и так далее.

Несколько страниц уходит у сочинителя на то, чтобы истолковать действия и речи блаженной, увидеть в них нечто, касающееся судеб мира, и нечто, касающееся его личной судьбы. Расшифровать удается не все, ибо время еще не пришло.

Или уже прошло – Нилус ведь явно пытается превратить себя насильственно в средневекового москвича, вычитывающего тайные смыслы в поступках святой. Однако получается у него нелепо, натужно и смешно – не только мир вокруг отравлен ядом рационализма, но и он тоже, хотя он этого, кажется, не замечает.

Молоко на столе – это мягкая пища духовная, которую богоискатель Нилус уже перерос. Огурцы – твердая; соответственно, под грубой кожей – зерна божественной истины. Пашеньке – огурец очищенный и соленый, ибо мудрость ее чиста. Писатель с женой ее высот, разумеется, не достигли, им – огурец нечищеный. То, что сплюнуто в молоко, – это проповедь, которую кое-как воспримут люди неподготовленные. То, что в плевательницу, – и вовсе пропадет, достанется людям, которые слово правды услышать не хотят… Трудно, это все читая, ощутить хоть что-нибудь, кроме неловкости.

Похоже, император Петр в конце концов все-таки победил: серьезное отношение к подвигу юродства оказывается невозможным. Уместна теперь даже не откровенная прыжовская насмешка (мирская насмешка, как мы помним, – одно из условий подвига), а легкая ироничная брезгливость, приправленная недоумением. Как в фельетоне Тэффи, который был опубликован примерно в то же время – ну, чуть раньше, – что и книга Нилуса:

XX век над рациональностью, конечно, посмеялся, и посмеялся жестоко. Осталось ли от нее, от рациональности-то этой, на нашу долю хоть что-то? Вопрос тяжелый. Безумие в последнее столетие так часто становилось властью, что противопоставить власть безумию теперь не очень получается. Зато следы подвига юродства можно отыскать – было бы желание – у обэриутов, и у панков, и у мастеров постмодернистского перформанса. И, пожалуй, у депутатов Государственной думы. Эти вообще особо не маскируются.

Но нам пора уже. Пора из Москвы на Ярославский вокзал (кто знает, нет ли среди нищих, копошащихся у входа, новых блаженных). В маленький город Ростов Великий, к великолепному Кремлю и еще одному странному святому, которого, кстати, особо почитал грозный царь Иван. Иоанн Большой Колпак шел когда-то через Ростов в Москву. Мы поступим наоборот.

Простите, но здесь придется начать с себя. Ростов – это личное. Нет, я там не родился, не рос, впервые оказался в возрасте вполне уже зрелом… Но вот в том-то и дело. Может быть, стоило признаться раньше – ну да вы, наверное, уже и сами догадались: я ведь не историк и даже не пытаюсь за историка себя выдать. Мне просто нравится рассказывать истории. Это другое ремесло.

И тем не менее история интересовала меня с детства, русская – особенно (это, кажется, естественно и пояснений не требует). «Он еще сызмала к историям охотник», – словно бы про меня сказала госпожа Простакова! Я много читал про ушедшую жизнь, но вот почувствовать ее красоту как что-то такое, что со мной непосредственно связано, увидеть то, что от этой красоты осталось здесь и сейчас, – нет, этого не получалось. Вместо жизни – лишь списки правителей да схемы сражений.

Я, разумеется, пробега́л в картинных галереях через залы с иконами, мог опознать на репродукции рублевскую «Троицу» и отличить святого Георгия от преподобного Сергия, но только потому, что это ведь положено знать культурному человеку. Читал в учебниках, что «Слово о полку Игореве» – шедевр, и верил авторам учебников на слово. Шедевр так шедевр – специальным людям виднее, не спор же из-за этого затевать.

Настоящая русская культура, та, которая моя, начиналась ближе к концу XVIII века, с тяжеловесной красоты державинских од и с легких барышень Левицкого – как-то так я, пожалуй, думал. Все, что до, – любопытно, конечно, но немного чужое или просто мертвое. Не мне принадлежит, не из этого я расту. Нормальная, кстати, позиция, довольно распространенная позиция.

И вот оказался я в Ростове туристом, прошелся по центральным улицам – печальная смесь красоты и разрухи, – добрался до Кремля (тут дернулось что-то внутри, если память теперь не обманывает, но про Кремль еще поговорим), купил билет, влез по узкой лестнице в галерею перед надвратной церковью Воскресения.

Тяжелая сырость, прохлада, росписи… В одной из ниш – сцены из Книги Бытия. Прямо напротив зрителя – ковчег, звери степенно шествуют к Ноеву кораблю, похожему на громадный деревянный сундук. И среди прочих – белый зайчик. Откормленный такой зайчик, неуклюжий, невозможный, но при этом абсолютно живой. Зайчик, кстати, не шествует, зайчик явно спешит – еще и пыхтит, наверное, бедолага.

Тут проблема, тут тяжело подобрать глагол. Я не почувствовал и уж тем более не понял, это неправильные слова. Так скажу за неимением лучшего: молниеносно, вдруг все стало моим – дутые башни ростовского Кремля, яркие пятна фресок, старые иконы, старые книги, люди, которые в темноте тяжелых времен творили великую красоту. Все – во мне. Я ничтожная точка, но именно во мне (как в любом, кто решится открыть глаза и увидеть этот особенный мир) потоки красоты сходятся. Старая красота не спорит с новой, это одно огромное море, и мое огромное везение – возможность в море хотя бы побарахтаться. Ничего, что только на мелководье. И за то не устану благодарить.

Потом пришлось, конечно, кое-чему целенаправленно поучиться, чтобы лучше понимать старину, но если бы не тот зайчик… И книжки этой не было бы, и разговор весь затевался только ради того, чтобы хоть как-то передать ощущения, которые тогда меня накрыли и до сих пор не отпускают. Рассказывая попутно истории и байки – я не умею по-другому. В общем, если что, во всем виноват зайчик со стены ростовской церкви. Довольно-таки, кстати сказать, тучный.

Обыкновенный маленький городок. Много бедности и много разрухи. И откровенного уродства тоже много. Вот, например, у самого берега озера Неро – жуткие казармы советских еще времен. Зачем они именно здесь? Еще одна большая русская тайна. Как, почему, кому приходило в голову отравить красоту, вбить в нее гвоздем что-нибудь страшное или просто вызывающе неуместное? Так часто бывает в Москве – идешь переулками тихими, любуешься на старые особнячки, и вдруг среди них нелепым желтым пятном – девятиэтажка из силикатного кирпича. Элитное жилье брежневских времен, ведомственный дом какого-нибудь Главцентрниочемснаба… Кремль московский – как сказка, как сон об Италии среди русских снегов, но поверх этой сказки нечистым пластырем – Дворец съездов.

Какая-то особенная решимость нужна, чтобы так действовать. Или наоборот – полнейшее равнодушие ко всему и сразу. К прошлому, к настоящему, к себе, к тем, кто был до, и к тем, кто придет после. Бесчувствие, сознательное нежелание видеть, что мир вокруг – он твой. Великие мыслители до сих пор спорят о том, почему Советский Союз издох. Ищут причины, сочиняют толстые книги… Рискну предположить, что эти вот равнодушие, наплевательство, готовность признать, что вокруг – только чужое и ничье, тоже свою роль сыграли. Оказалось вдруг, что она не нужна никому по-настоящему, эта странная огромная страна с прокисшей идеологией, – ни простым работягам, ни престарелым вождям, заседавшим на съездах, ни юным пионерам, которые несли вождям цветы и зачитывали приветствия. А это смертельный диагноз, такая болезнь неизлечима.

Я, честно скажу, не из тех, кто советскую империю оплакивает. Но вот только боюсь, что империя кончилась, а болезнь осталась.

Ладно, об этом достаточно, вернемся в обыкновенный маленький городок. На самом деле он необыкновенный, конечно, он – у истока истории, там, где история впадает в легенду. В «Повести временных лет» рассказывается, что, когда Синеус и Трувор умерли, Рюрик, оставшийся единоличным правителем, стал раздавать города своим приближенным: тому – Полоцк, тому – Белоозеро, тому – Ростов… Да, да, вот именно этот. Обыкновенный, маленький. После успешного похода Олега (Вещего, из пушкинской «Песни», того самого) на Царьград побежденные византийцы обязались платить дань отдельным русским городам, и Ростову в том числе. Этому, обыкновенному, маленькому. Даже в одной древней исландской саге он упомянут.

Он был одним из двух главных городов Ростово-Суздальского княжества (попробуйте угадать, какой был вторым). Он был столицей самостоятельного княжества. Да, кстати, помните коварного Юрия Московского и ордынского вельможу Кавгадыя, врагов святого князя Михаила Тверского? В 1317 году они сожгли Ростов, потому что здешний князь тогда держал сторону Твери. Со временем Москва Ростовское княжество, разумеется, съела, но вплоть до конца XVIII века город оставался важнейшим религиозным центром. С XVI века Ростов – резиденция митрополитов, ростовские владыки – среди влиятельнейших людей церкви. И еще в те времена Ростов – город огородников. Местные жители растили на продажу овощи, везли в Москву. Один иностранный путешественник, увидев бесконечные огороды, решил даже, что это все – для собственного употребления, и написал, будто питаются обитатели Ростова в основном луком и чесноком.

Впрочем, довольно – мы ведь не историю пишем и даже истории рассказывать не начали. Пока просто глазеем, благо есть на что. Есть он. Есть Кремль. Кстати, никакой это не кремль на самом деле, это как раз резиденция митрополита.

Вот громадный Успенский собор. Его построили в самом начале XVI века. Из-за собора выглядывают башни Кремля, сразу и грозные, и веселые – есть в них, при всей их монументальности, что-то от детской игрушки. Отличное место, чтобы остановиться, задуматься, понять или почувствовать (говорил ведь уже, каялся – непросто иногда найти подходящий глагол): разрыв между Древней Русью и Россией, в которой мы, – выдуманный. Разрыв между Россией и Европой – выдуманный тоже. Конечно, мы особенные, а кто нет? Особенные, но не чужие – ни здесь, ни там. Это наше, это все ждет нашей вдумчивой любви.

Извините за пафос. Не люблю пафос, постараюсь впредь по возможности пафоса избегать.

Была деревянная крепость, но в Смуту сгорела вместе с городом. Ростов поляки выжигали трижды. Впечатлены, кстати, были, размерами добычи, которую здесь удалось награбить. О тех временах терзавшие Московию иностранцы оставили много записок, и рассказ о безмерных богатствах Ростова кочует из текста в текст: в одном из храмов стояла серебряная рака с мощами святого Леонтия – епископа, жившего в XI веке. Раку лихие польские воины порубили топорами на части, обломки поделили между собой. Потом стали писать, что была она золотой. Потом – что в серебряной раке лежала золотая статуя Леонтия. А в одном из поздних сочинений – будто это была громадная золотая статуя святого Николая. Николая почитали на Руси особо – иноземные сочинители часто думали, что он и есть русский Бог.

Царь Михаил, первый из Романовых, вместо деревянного Кремля, пригласив инженеров из Голландии, выстроил сложную систему валов по тогдашней фортификационной моде, по заветам французского маршала Вобана. Важный момент: именно печальный опыт Смуты, опыт столкновений с отрядами врагов, организованных на европейский манер, обученных держать строй и четко выполнять команды, подтолкнул русских к очевидной идее: нам есть чему поучиться у Запада. Это все не с Петра началось: как раз при Михаиле создавались первые полки «солдатского и рейтарского строя», был переведен на русский учебник тактики и стратегии – «Учение и хитрость ратного строения пехотных людей». В те времена стремительно развивалась артиллерия, и европейцы осознали: каменные стены и высокие башни крепостей, веками защищавшие своих обитателей от нападений, против новых пушек уже не так надежны. Ответом на успехи артиллеристов стали хитро устроенные земляные валы с выступающими вперед угловатыми бастионами. Такие и построили в Ростове; пологие холмы в центре города, которые и теперь можно увидеть, – все, что от них осталось.

Легко понять, почему именно военные достижения европейцев привлекали наших предков в первую очередь: в них видели угрозу, их нужно было перенять, чтобы себя обезопасить. Но оказалось, что пушки – не единственное, что на Западе способно очаровать. XVII век – наша запоздалая эпоха Возрождения, эпоха неспешного, опасливого освоения чужой культуры. Умники-дьяки из посольского приказа переводили для собственного развлечения рыцарские романы, писали в подражание полякам безразмерные и неуклюжие рифмованные вирши. Иконописцы листали иноземные Библии с гравированными иллюстрациями, прикидывая, как объединить великую древнерусскую традицию с находками западных мастеров. Царь Алексей Михайлович, второй Романов, даже театр – «комедийную хоромину» – учредил на Москве, узнав от заграничных гостей об этом диве, и на первом представлении десять часов просидел, не шелохнувшись, – так ошеломило его зрелище (да, пьесы тогда были не короткие). К этому разговору вернемся еще не раз, а пока заметим: ростовский Кремль, строить который начали как раз в пятидесятых годах XVII века, – чудо из того же ряда.

Его башни-бочонки и легкие, к небу устремленные церкви – свои, узнаваемые, русские, даже, кажется, немного утрированно, декоративно русские, словно бы убежать собравшиеся из семнадцатого столетия куда-то в начало двадцатого, когда опыт предков переосмыслять начнут нервные модернисты, и в то же время – нездешние, не камень – греза, видение, мираж, заставляющий вспомнить о городах далекой Италии.

В Москве и в окрестностях немало всего – начиная, собственно, с Кремля, – построили как раз итальянцы, серьезные и вдумчивые, изучавшие прежде, чем взяться за работу, древние соборы Владимира и Суздаля. В Ростове история другая – не было здесь среди строителей никаких иноземцев. Мы знаем имена тех, кто этот сон увидел, кто сложил каменную сказку, но по большому счету только имена и знаем.

Заказчик строительства – митрополит Иона Сысоевич. Он это все придумал и создать хотел не крепость. Покойную резиденцию для себя, буквально – прообраз рая на земле. И стены – не для защиты (для защиты – земляной вал по голландским чертежам), а для того, чтобы рай отгородить от мира. Патриарх Никон примерно в то же время строил под Москвой свой собственный Иерусалим – с копией храма Гроба Господня в Воскресенском монастыре и с Гефсиманским садом на берегу речки Истры. Истру, кстати, переименовал в Иордан. Митрополит Иона создавал на земле Иерусалим Небесный.

Вот фрагмент из «Откровения» Иоанна Богослова, глава 21, стихи с 10-го по 27-й. Ангел и апостол созерцают красоту небесного града:

Дальше там еще – про «чистую реку воды жизни, светлую, как кристалл», и про древо жизни: «листья древа для исцеления народов». Резиденция Ионы, конечно, не из ясписа и строения ее пониже, но мы ведь все-таки пока на земле, а не на небе. Есть башни, символизирующие врата горнего Иерусалима, есть пруд с чистой водой в центре, за стеной – сад, и, когда начинают цвести яблони, можно потеряться, задуматься – а точно ли мы на земле? Там же, на грядках – разные лечебные травы, а стены во времена Ионы – розовые, как яблоневый цвет.

А еще в той самой галерее, где мы любовались откормленным зайчиком, в соседней нише, – небесный град Иерусалим. Такой, каким его описал апостол. Живописный комментарий к каменному тексту Кремля.

Ионе Сысоевичу вообще нравилось строить. Прекрасный Борисоглебский монастырь недалеко от Ростова – тоже его детище (легко узнать – такие же, как и в Кремле, пухлые башни стерегут ворота). И Воскресенский монастырь в Угличе – там он принимал постриг и, достигнув величия, решил все переделать на новый лад, безжалостно снеся древние церкви. Еще любил колокола, заказывал для рая своего земного лучшие. Колоколам и пушкам тогда часто давали имена, самый большой из ростовских назвали Сысоем. Вероятно, в честь отца владыки (но вообще это имя у колокола появилось уже в XIX веке, так ли его звали при митрополите Ионе – неведомо).

Тут легко провалиться в неизвестность. В любой энциклопедии прочтете, что Иона Сысоевич – сын попа Сысоя, служившего на крохотном погосте возле деревни Ангелово, что под Ростовом. Но это не точно: энциклопедии опираются на труды местного энтузиаста-краеведа, купца Андрея Титова. Титов, в свою очередь, черпал данные из работ другого краеведа, Александра Артынова. Артынов ссылался на некие древние рукописи, которых, кроме него, никто никогда не видел. Не исключено, что он многое выдумывал, чтобы свои сочинения украсить. В рукописном «Угличском летописце» утверждается, будто Иона – «крестьянский сын». Но и это источник поздний (XVIII века) и особого доверия не вызывающий.

В кремлевском музее есть портрет Ионы Сысоевича – седобородый старец в золотой шапке, отдаленно похожий на Деда Мороза. Или на святого Николая. Но портрет неизвестный мастер (и, чего уж там, не особенно искусный мастер) написал в XVIII веке. Иону он точно не видел и создавал, ориентируясь на иконы, типичный портрет благочестивого иерея. О сходстве тут говорить не приходится. Кстати, в музей парсуна попала из коллекции купца Титова, главного знатока ростовских древностей.

Мы знаем, как складывалась карьера Ионы, – успешно складывалась; знаем, как занимал он в церковной иерархии все более значимые позиции; знаем, что был соратником Никона, что мог бы даже, пожалуй, стать патриархом после того, как Никон впал в опалу, однако не стал. Но ничего не знаем о нем как о человеке, не можем даже гадать, как сумел он это каменное чудо изобрести, почему захотел, чтобы на берегу озера Неро возвели для него этот малый град, земной и небесный, здешний и чужой.

Знаем имя мастера, который руководил работами: Петр Досаев, каменщик весьма искусный. Видно, кстати, что весьма искусный, но только имя и осталось от него. Имя и Кремль.

А могло бы и Кремля не остаться. В конце XVIII века митрополичью кафедру перевели в Ярославль, и резиденция Ионы стала ни для чего не нужна. Плохое вообще было время для древних памятников – красоту их ценить разучились, ломали легко (Екатерина Великая даже и московский Кремль собиралась перестроить в соответствии со вкусами эпохи, но одумалась вовремя, на наше счастье). Ростовский Кремль не разрушали – он стоял пустым и разрушался сам по себе, естественным образом. И к концу XIX века обветшал настолько, что церковные власти готовы были выставить его на продажу, на слом. Цена вопроса – 28 тысяч рублей, деньги очень по тем временам большие, но не ошеломительные. Вполне могли бы найтись желающие, однако Кремлю повезло.

И нам, конечно, тоже повезло. Потому что жил в Ростове помянутый уже купец Андрей Титов. Любитель и собиратель древностей, историк-самоучка, человек, который смог понять, какой большой потерей будет уничтожение резиденции митрополитов. Он нашел деньги, организовал реставрацию, создал в Кремле музей, подарил ему свои коллекции, сумел, пожалуй, сделать модным местом. Впрочем, мода на допетровские древности как раз тогда и пришла в Россию. Ростов показывали проезжим иностранцам, сюда приезжали столичные ученые и художники, и даже государь император Николай Второй с семьей побывал в спасенном Кремле.

Удивительной энергии был человек. Женился по любви, что в его время и для людей его сословия – большая редкость. Сохранились письма к будущей жене – Титов просит девушку надавить на несговорчивого отца ради их общего счастья. Надавила – похоже, получилось. А еще – он состоял членом всех мыслимых исторических обществ, опубликовал несколько сотен научных статей, собрал одну из самых больших частных коллекций древних рукописей (а иные утверждают, что и самую для своего времени большую). Занимал кучу общественных должностей – и не просто занимал, а работал: много, напряженно, успешно. Помимо прочего, успел в молодости написать немало очерков провинциальной жизни для ярославских и даже столичных газет, из-за чего угодил под гласный полицейский надзор.

По-настоящему увлечен был делами благотворительности. Много сил и денег на это потратил. И просто любил по родному городу бродить, одаривая детей на улицах конфетами. Хитрые мальчишки, получив сладость, обгоняли доброго чудака, выскакивали ему навстречу из очередного переулка, чтобы еще раз добыть лакомство. Титов не отказывал. Самых маленьких иногда пугал: оттопырив карман, обещал в этот карман сорванцов упрятать. Малыши пугались – не всерьез, конечно, а чтобы повеселить старика. И снова получали конфеты. Даже ящик стола в его конторе был набит конфетами и пряниками (Ростов тогда славился своими пряниками, их подносили императору и показывали на промышленных выставках; тогда славился, а теперь не славится; впрочем, есть на главной улице одно заведение, где готовят их по старинным рецептам, и получается вкусно). С улицы ведь мог забежать мальчишка за угощением, и угощение надо было иметь под рукой. И бездомных собак подкармливал, и даже ворон. Вороны чинно вышагивали за Титовым по аллеям парка, выжидая подачку.

Ну да, и еще он спас Кремль.

В Ростове Великом есть памятник Ленину. В каком вообще из русских городов лысина вождя мирового пролетариата не сияет? А вот памятника Андрею Александровичу Титову в Ростове Великом нет. Только могильная плита на кладбище в Спасо-Яковлевском монастыре, установленная в 1998 году работниками музея. Там еще примечательная надпись: «Не забудут Ваших трудов и Ваших жертв грядущие поколения Ростовской земли, когда они научатся понимать самих себя».

И он там не один такой. Верный соратник Титова – Иван Шляков, тоже купец, первый смотритель музея в Кремле; с ним мы еще встретимся в последней главе. А самый знаменитый из ростовских благотворителей – даже не Титов, а миллионер Алексей Кекин. Он завещал родному городу все свое состояние, хотел, чтобы на эти деньги построили гимназию, железную дорогу до Санкт-Петербурга и основали в Ростове университет. Гимназию построили (наблюдал за расходованием средств Титов), она и сейчас служит горожанам, и напротив недавно появился памятник Кекину. С университетом и дорогой не сложилось.

В древнем городе были свои особые демоны. Сэмюэл Коллинз – английский врач, служивший царю Алексею Михайловичу, рассказывает, например, будто появился однажды в озере Неро таинственный зверь, подобный Левиафану. Монахи одного из монастырей, стоявших на берегу (их три на берегу – теперь неясно, о котором речь), решили, что это – бес. Выходили к озеру с иконами, служили молебны, но сатанинское наваждение не исчезало. В волнах продолжала мелькать громадная спина чудовища, матовым блеском пугая православный народ. Проезжий англичанин (эти-то ни Бога, ни черта не боятся) решил выяснить, кто же все-таки в Неро плещется. Но не сразу нашел русских помощников – местные рыбаки, смущенные невиданным зрелищем, отказывались спускать лодки на воду. Помогла водка. Один из горожан, приняв как следует для храбрости, согласился отправиться на небывалую охоту с иноземным гостем. Англичанин из нарезного ружья убил порождение ада, оказавшееся исполинской – «размерами с человека» – щукой. После чего благодарные монахи закатили для героя пир прямо на берегу.

И уж конечно, в древнем городе были свои святые. Митрополиты, архиепископы, князья. Среди князей первый – Василько Константинович, внук Всеволода Большое Гнездо, который во время Батыева разорения, после разгрома русских войск на реке Сити, отказался присягнуть хану и был зверски убит монголами. Среди церковных иерархов не последний – митрополит Дмитрий Ростовский, родом украинец, составивший в самом начале XVIII века огромный сборник житий святых, в которых и сегодня человек, готовый искать красоту и мудрость, найдет искомое. Но просто ведь необходимо, чтобы был у этого города особый святой – одновременно свой и не свой, родной и пришелец, изумляющий и понятный.

Есть. Это блаженный Исидор.

Выходцев из иных земель не так уж и мало среди русских святых. Святые ведь – вообще люди пограничные, пребывающие сразу и на земле, и на небе, и чужестранное происхождение – еще один способ подчеркнуть их отличность от нас, обыкновенных, землей плененных прочно. Мы уже встречались, когда речь шла о Новгороде, с Антонием Римлянином – тем самым, приплывшим к берегам Волхова на камне, будто на легкой лодке, и выловившим в русской реке бочку с сокровищами, которые сам же он и утопил в Тибре, чтобы уберечь драгоценные камни и священные сосуды от жадных еретиков-латинян. А позже встретимся с Прокопием Устюжским – он из земель немецких прибыл на русский Север, обрел правую веру и совершил многие чудеса.

Или вот еще удивительная история. В тяжелую для всей Руси годину не миновала беда и Смоленск: Батый, вождь нечестивых агарян, с несметной ратью, как это было у него принято, осадил город. Жители, наслышанные о нравах татар, впали в обоснованную панику. В этот непростой для города момент в одном из храмов пономарю явилась Богоматерь и повелела ему искать благочестивого воина Меркурия, родом иноземца, долг которого – спасти Смоленск, обретя мученический венец. Меркурия нашли, он призвание принял, вышел в одиночку на бой с вражьими полчищами и полчища рассеял, зарубив заодно самого грозного из богатырей-язычников. Но и сам был убит – задремал, утомившись, и татары его, сонного, обезглавили. После чего Меркурий проснулся, поднял с земли собственную голову, с головой в руках дошел до городских ворот, поведал жителям Смоленска о победе и лишь после этого удостоился покоя вечного. Иван Бунин в начале XX века видел в Успенском соборе его доспехи – шлем и железные сандалии. Но не мощи. Мощи по причинам, нам теперь не вполне понятным, сами собой уплыли по Днепру в Киев и хранятся в Киево-Печерской лавре. Было еще копье святого Меркурия – но его похитили в 1812 году французы-оккупанты. А вот шлем неизвестный негодяй утащил из церкви в пятидесятых годах XX века. Сандалии и сейчас в храме, и, по местной легенде, пока они есть, город под особой защитой Пресвятой Богородицы.

Для искателей скучной правды – несколько примечаний. Начать, пожалуй, стоит с того, что Батый вообще Смоленск не осаждал. Зато в соборе действительно хранились древние доспехи, а в киевской Лавре – мощи некоего «Меркурия, епископа смоленского» (о котором почти ничего не известно, хоть и упоминается он в некоторых смоленских летописях). Книжнику, составлявшему в начале XVI века житие Меркурия, надо было сложить из фрагментов пазл. И он сложил, призвав на помощь византийскую традицию. В популярном на Руси житии Василия Великого, архиепископа кесарийского, упоминается чудо, которое случилось во время осады Кесарии войсками императора Юлиана Отступника. Император, возжелавший возродить язычество, конечно, истребил бы в Кесарии всех христиан, но по молитве Василия и по заступничеству Пресвятой Богородицы с небес спустился святой воин Меркурий, казненный за веру лет этак за сто до описываемых событий, и поразил нечестивца чудесным копьем.

Все как обычно: Юлиан на самом деле погиб во время похода против персов на территории современного Ирака, а Кесария – на территории современной Турции. Но наш книжник едва ли об этом знал, зато знал, что того, древнего, Меркурия язычники обезглавили. И, возможно, знал даже, что при гробнице его хранились доспехи.

Георгий Федотов предполагал, что в Смоленске, который долгое время принадлежал полякам и находился под католическим влиянием, знали также популярную западную легенду о святом Дионисии Парижском. Святому Дионисию, как гласит его житие, язычники отрубили голову на Монмартре (то есть на горе Мучеников), после чего он с головой в руках дошел до того места, где теперь аббатство Сен-Дени, усыпальница королей Франции. История эффектная, при составлении жития нашего Меркурия и она могла пойти в дело.

Ход, кстати, для тогдашних сочинителей – и не только для сочинителей житий – вполне обыкновенный. И вовсе не отечественное изобретение. Ну вот, например: в 1585 году пастор Пауль Одерборн – немец, служивший в Вильно, опубликовал работу «Жизнь Ивана Васильевича, великого князя Московии». Важнейший исторический источник, первая западная книга о русском царе, первая в мире биография Ивана Грозного. Автор – не просто кабинетный ученый, он – участник одного из походов польского короля Стефана Батория на Россию. Настоящий свидетель, очевидец! Вот только, как позже выяснили исследователи, разбиравшиеся с его текстом, он целые абзацы, а иногда и целые страницы заимствовал у античных историков. Больше того – даже биография римского папы Льва Х, модная тогда в Европе, сочинителю пригодилась. Он просто менял имена и географические названия, приноравливая под свои задачи чужие рассказы. Нет, разумеется, многое в «Жизни Ивана Васильевича» к жизни Ивана Васильевича отношение действительно имеет, но не все. Далеко не все. Так уж тогда было принято.

Зато мы достоверно знаем, что Иван Васильевич был человеком истово верующим. Поездки на богомолье – важная часть его жизни. Чаще всего бывал он в самом знаменитом из русских монастырей – в Троице у святого Сергия. Однажды даже ходил «пеш». Но и в Ростов приезжал, чтобы здешним чудотворцам помолиться, не менее пяти раз. Перед походом на Казань, согласно легенде, забрал из Авраамиева Богоявленского монастыря посох святого Авраамия Ростовского. Посохом этим во времена древние Авраамий разбил идол Велеса, после чего многие язычники решили креститься. Непростая, кстати, вещь: перед подвигом святому явился в чудесном видении сам Иоанн Богослов, любимый ученик Христа, и подарил этот самый посох. Кстати, фреска, изображающая сокрушение Велеса, есть в кремлевской церкви Иоанна Богослова. И Велес там – вроде античного бога: нагой, атлетичный, на высоком постаменте.

Русские чужой верой интересовались не сильно, мусульман считали язычниками; для битвы с язычниками чудесный посох вполне мог пригодиться. И пригодился: Казань-то ведь пала.

А еще – грозный царь прибежал сюда прятаться в 1571-м, когда крымский хан Девлет-Гирей выжигал московские посады. Генрих Штаден – немец, служивший в царском опричном войске, человек совершенно омерзительный, но оставивший любопытнейшие мемуары, утверждал, будто здешние монахи отыскали в древних книгах свидетельство – «ни один неверный враг, не верующий во Христа, не придет на это место». Поэтому царь и отсиживался в Ростове.

Особенно отличал Грозный ростовского юродивого – блаженного Исидора. Вроде бы во время войны с Баторием Иван Васильевич однажды в молитве попросил у Исидора помощи. Святой помог. Нам на память об этом – церковь Исидора Блаженного, она же – Вознесения Господня в валах. «В валах», потому что стоит как раз возле вала, который голландские инженеры возвели уже после Смуты, при царе Михаиле. Хоть и в центре теперь, но чуть в стороне от туристических маршрутов. Изящный каменный цветок. «А делал церковь Великого Князя мастер Андрей Малой». Имя архитектора сохранилось, что для XVI века большая редкость.

Блаженный Исидор – вероятно, личность историческая. Жил он во второй половине XV века (скончался либо в 1474, либо в 1484 году) и в конце столетия уже почитался как святой – и краткое житие его было написано, и деревянную церковь возвели над могилой. Позже Грозный, чтобы отблагодарить Божьего угодника за чудесную помощь, построил вместо нее каменную. Трудно предположить, что жители Ростова просто выдумали себе заступника настолько стремительно. Они его видели, помнили и знали. Что, разумеется, не помешало безымянному книжнику, составлявшему житие, черпать из самых разных источников.

Итак, чужой, пришелец. Из Бранденбурга, из знатной семьи – «от западных убо стран, от латынскаго языка, от немечьскыа же земля от славных же и богатых, якоже глаголют, от местерьска роду бе». «Как говорят, из рода магистра». Католик, возжелавший из пут еретических вырваться к правой вере. Приняв подвиг юродства, идет в Ростов, выбирает для жизни островок на болоте (за церковью его, возле вала, и сейчас нечистый какой-то пруд, где плавает всякий мусор). Строит там «кущи из веток», то есть шалаш, но в шалаше только молится по ночам, а днем бродит по городу – среди прекрасных храмов и огородов с чесноком, – терпит поношения от жителей, совершает чудеса, изрекает пророчества. Все его пророчества сбывались, поэтому прозвище у святого – Твердислов.

Самое знаменитое чудо Исидора – спасение купца. На далеком море корабль попал в шторм, и, чтобы унять гнев стихии, корабельщики решили принести человеческую жертву. Бросили жребий, и жребий выпал на некоего купца ростовского. Тот, утопая, молился о спасении, и явился ему среди волн, среди рева бури муж некий, чуден видом. «Узнаёшь ли ты меня?» – грозно спросил он, и купец узнал. Не без изумления узнал городского сумасшедшего из родного Ростова. Купец непостижимым образом снова оказался на корабле; повторять свой жестокий опыт его спутники не решились, сообразив, что вокруг творятся дела необычные. Святой запретил спасенному рассказывать о случившемся, и тот, вернувшись домой, только издали смел кланяться человеку в лохмотьях, за которым бежала толпа злословящих мальчишек. Лишь после смерти подвижника решился купец поведать об этом удивительном случае.

А самое знаменитое свое пророчество изрек Исидор на свадьбе молодого князя Саввы Оболенского. Не впрямую, но так, как юродивому положено, чтобы только позже открылся глубокий смысл его слов тем, кто наделен умением постигать смыслы. Савва пировал в своих палатах с гостями и юной невестой, княжной Дарьей Луговской. Незваным на пир явился Исидор, возложил на голову князю шапку, сплетенную из трав и цветов, и произнес: «Вот тебе убор архиерейский!» Гости собрались было побить дурака, да не успели – он убежал уже на улицу и там «шумел с детьми». Через год княгиня в родах умерла, безутешный вдовец принял постриг в Ферапонтовом монастыре, а со временем стал архиепископом в родном Ростове. Тогда-то и вспомнил он о словах святого.

В рассказе о Савве (его монашеское имя – Иоасаф), кстати, все – правда. И о чуде он сам вспоминал, и – между прочим – в старости вернулся он в Ферапонтов монастырь, его тщанием построена там церковь Рождества Богородицы, и это именно он пригласил расписать храм великого мастера Дионисия. Небесная синь ослепляющих фресок нам досталась благодаря его вере.

Монашеское имя князя – еще одно напоминание о том, какие прихотливые истории рассказывали наши предки о своих святых заступниках и какими сложными путями, бывало, истории эти на Русь попадали. Еще в XI веке византийские книжники перевели на славянские языки «Повесть о Варлааме и Иоасафе». Речь в повести шла о царе Авенире Индийском и сыне его, царевиче Иоасафе. При рождении царевича придворный звездочет предсказал, что юноша станет христианином. Царю-язычнику больно было это слышать, и он запер ребенка в золотом дворце, оберегая от любого влияния извне. Но Иоасаф вырвался все же на прогулку однажды, встретил сначала слепого, затем прокаженного, понял, как жесток мир, и впал в тоску. И никто его тоску излечить не мог. Лишь отшельник-христианин Варлаам, узнав благодаря божественному откровению о беде юного принца, явился ко двору и рассказал царю, что владеет волшебным камнем, способным исцелить любую хворь. Авенир доверил сына пришельцу, а тот приобщил его к истинам Евангелия. Эти истины и были драгоценным камнем, побеждающим всякую болезнь. Иоасаф уверовал, царь и его колдуны поначалу пытались отвратить царевича от Христа, но в конце концов смирились. Авенир и сам крестился.

До сих пор нет единого мнения о том, как пришла в Византию легенда о Сиддхартхе Будде Гаутаме, кто и когда переделал ее для нужд христианской проповеди, но нет сомнения, что это именно она. И в имени Иоасаф нетрудно опознать санскритское слово «Бодхисаттва».

Вернемся все же в Ростов. Исидор умел не только спасать – мог и наказать, но даже наказания его были кроткими и беззлобными. Однажды, явившись в хоромы княжеские, святой попросил воды. Слуга без жалости прогнал оборванца. Позже сел обедать князь, и выяснилось, что в доме нечего пить – все сосуды вдруг сделались пустыми. Наполнить их никак не получалось, князь расспросил слугу, все понял, послал за юродивым. Исидор явился и протянул князю просфору, да не простую, а из Киева, от самого митрополита. За несколько часов успел он чудесным образом побывать в Киеве и вернуться. Князь извинился перед святым мужем, а все сосуды в палатах тут же наполнились. И не водой, а превосходнейшим вином.

Блаженный заранее предсказал собственную кончину (обычное для богоизбранных людей дело) и три дня перед смертью провел в своем шалаше – в молитве, слезах и покаянии. Шалаш у него, кстати, был без крыши: юродивый, как помним, мир выворачивает наизнанку, и дом ему нужен вовсе не для того, чтобы защититься от непогоды, а как раз для того, чтобы от непогоды страдать. Похоронили Исидора тут же, на островке посреди болота. После кончины его город Ростов наполнился небесным благоуханием; горожане поняли, кто среди них жил, и возвели над могилой святого церковь.

Еще Василий Осипович Ключевский, великий русский историк, в работе «Древнерусские жития святых как исторический источник» отметил явные заимствования в житии Исидора. Чудо с пустыми сосудами восходит к рассказам о жизни одного новгородского юродивого (а в новгородские предания попало, скорее всего, из жития Симеона Эмесского, древнего византийского святого). Спасение купца – и вовсе вольный пересказ былины о Садко, богатом госте. Садко, правда, никто не спасал, и пришлось ему играть на гуслях перед царем морским, однако про жребий и про жертву книжник, составлявший житие, явно что-то слышал. Зачин легенды – прямая цитата из жития Прокопия Устюжского, с которым позже нам предстоит увидеться.

Но средневековых людей не смущала игра с контекстами, которую любили тогдашние любомудры. Они знали главное – знали, что совершенно особенный человек бродил в нелепом наряде по их улицам, заходил в их дома, искушал их странными речами. И спасал, когда надо было спасти. И еще спасет, защитит, потому что у Бога все живы, а к словам святых Своих Господь всегда прислушивается.

И, конечно, особенно уместным этот трижды странный человек – иноземный, святой, юродивый – был именно здесь, в городе, стоящем одновременно и в самом сердце Руси, и на границе культур, чтобы нам напоминать о том, какое это глупое дело – делить людей на чужих и своих.

…Когда-то давно я впервые вошел в маленькую Исидорову церковь. Церковь повидала всякое: в XIX веке ее перестраивали, нынешний вид (а сейчас храм выглядит примерно так же, как выглядел при Грозном) – заслуга советских реставраторов во главе с академиком Львом Давидом. Но до того церковь успела и складом побывать, и заброшенной постоять. Давно нет иконостаса, который подарил храму государь Иоанн Васильевич, и больно смотреть на фрески. Кажется, они вот-вот осыпаться начнут, будто высохшие осенние листья. Фрески поздние, двадцатых годов XVIII века; ярославские мастера, которые фрески делали, понимали уже отлично запросы новой эпохи. Но и заветы старины еще не забыли. Тем интереснее видеть это столкновение времен, тем страшнее думать, что все это завтра может погибнуть.

Тогда, давно, сопровождать меня вызвалась древняя старушка. Она возилась с цветами на клумбе у церкви, и, увидев ее, я сначала немного занервничал: бывают, знаете ли, при церквях наших старушки, которые праздных зевак встречают без особой нежности. Ну, это если выражаться мягко. Оказалось, что зря занервничал: она представилась – мама священника, сын по делам отошел, но это не страшно. И она все покажет. И она с гордостью, с любовью показывала мне потемневшие росписи, объясняла: вот купец в море гибнет, но не погибнет, не надо бояться, все кончится хорошо – Исидор не оставит, спасет. Вот Савва, молодой князь Оболенский, пирует с прекрасной супругой, не зная еще ни о беде грядущей, ни о высоком своем призвании. А вот слуга, хам и грубиян, гонит святого прочь из палат…

Я постеснялся почему-то тогда, не спросил, как ее зовут. А она, проникшись ко мне непонятным доверием, сказала на прощание:

– Про царя-то, знаете, разное сейчас болтают. И плохого болтают много. Может, оно и так, может, он и недобрый был человек. А мы все равно за него молимся.

Я не сразу сообразил, о ком она. Тут же, в притворе, висела новодельная икона с царственными мучениками: наследник, императрица, четыре великих княжны, всё по слову поэта, ну и сам государь Николай Второй, конечно. Действительно, разное болтают… Я задумался о чем-то своем уже, а она протянула мне тетрадный листок со списком имен. Те, за упокой которых будет вечером молиться ее сын. Простые жители Ростова, наверное. Однако первым в списке – раб Божий Иоанн.

Может, он и недобрый был человек, Иван Васильевич. Да что там «может». Точно не добрый. Тиран московский – так называли его современники-иностранцы в своих записках. Но он – вдруг не знаете вы, – прикрывшись псевдонимом «Парфений Юродивый», сложил удивительное стихотворение, красивое и жуткое, «Молитву ангелу грозному»:

И он построил эту маленькую церковь, похожую на каменный цветок.

А русская вера, выходит, сложна: иногда даже и за царя Ирода можно молиться. По крайней мере, одна добрая женщина так думала.

Теперь мы будем говорить о женщинах, воспетых древнерусскими книжниками, и поэтому нам – в Муром. Еще один маленький город, растущий из легенд: и варяжские саги, и «Повесть временных лет» его знали. В названии – имя финно-угорского племени, от которого только имя и осталось: мурома. Если верить древней летописи, город здесь появился еще до призвания Рюрика, если верить археологам – лет на сто позже.

И, конечно, он каждому знаком с детства: всем ведь в детстве читали сказки про Илью Муромца, старшего и главного среди русских богатырей при дворе Владимира Красное Солнышко. Как родился он в селе Карачарове (теперь это городская черта, окраина Мурома), как лежал на печи тридцать лет и три года, как пришли к нему калики перехожие и помогли обрести силу… Дальше – победы и одоления, Соловей-разбойник поверженный и Калин-царь посрамленный, а также ссоры с капризным киевским князем.

И, конечно, непонятно совсем, почему подходящим местом для разговора о женских чарах и женской власти оказалась родина легендарного силача. Терпение, терпение.

Сейчас на высоком берегу Оки – памятник Илье, знак уважения. Видно его издалека, но не факт, что богатырю повезло, потому что делал памятник скульптор Вячеслав Клыков. Клыкова любят большие начальники за непробиваемый бронзовый патриотизм, но вот доказательство ли это наличия таланта – вопрос не вовсе бесспорный.

Илья Иванович, возможно, персонаж исторический. В Киево-Печерской лавре – мощи монаха Илии, почитаемого святым. Известно про него следующее: во-первых, был он человеком крепким, сильным и рослым, почти 180 сантиметров – для своего времени великан. Во-вторых, родился в середине XII века, а умер – в конце, следовательно, князю Владимиру (956–1015), крестителю Руси, служить не мог никак. И, в-третьих, погиб Илия Печерский от меча – вероятнее всего, в бою. Еще была у него кличка – Чоботок, потому что неких неведомых нам теперь врагов побил он однажды чоботом, то есть сапогом. Принято считать, что это и есть былинный богатырь Илья Муромец.

Да, вот еще что: у Илии из лаврских пещер была какая-то болезнь позвоночника. То есть мог вполне и на печи лежать до чудесного исцеления.

Удивляться тому, что исторические данные с легендой не во всем совпадают, не приходится. Подробности сказочной биографии великого воина нам известны из былин (это, кстати, ученое название, сами сказители свои песни называли ста́ринами). Складывались былины веками, но записывать их начали только в конце XVIII столетия. Всерьез изучать – и того позже.

А первым составил сборник народных стихов, в который вошли и былины, Кирша Данилов – молотобоец с завода в уральском городе Невьянске, принадлежавшего богачам Демидовым.

Народная память не равна писаному историческому труду. Время отсеивает мелочь, смешивает эпохи, и только самые яркие герои побеждают забвение. Не нужно, наверное, объяснять, почему сохранилось много песен об Иване Грозном и о Петре Первом. И богатырей сказители отправляли служить ко двору князя Владимира, потому что именно его знали и помнили. Потому что образ его видели в церквях. Потому что седая древность – это его территория.

Ну и было, наверное, что-то такое в характере и делах Ильи Чоботка Муромского, что не позволило о нем забыть потомкам тех, кто пришел когда-то осваивать русский Север. Как раз на Севере, в Архангельской и Олонецкой губерниях, записано больше всего текстов былин. И про Илью, и про Алешу, легкомысленного поповского сына из Ростова Великого (Алеша тоже существовал; вроде бы погиб в битве на Калке, при первом столкновении русских с монголами), и про Добрыню (вот Добрыня – и вправду воевода князя Владимира и даже его родственник).

В текстах былин – торжество постмодерна. Илья Муромец там – «старой казак»; татарский царь присылает князю Владимиру «ерлык», Илья «ерлык» читает и возмущается:

Все, конечно, для татарского царя, собаки, заканчивается печально. Старой казак Илья Иванович хамства не прощает. Но обратите внимание на слово «напечатано»! Есть даже вариант, где Илья очки надевает на нос, чтобы прочесть басурманскую цидулку. А в одной из былин бок о бок с ним против татар сражается Ермак Тимофеевич, покоритель Сибири. Тоже ведь богатырь, а богатырю положено быть при Владимире, князе киевском. Такова логика сказания.

Между прочим, не только на родине запомнили богатыря. Еще в XIX веке въедливые наши ученые отметили, что в норвежской «Саге о Тидреке Бернском» и в немецкой поэме «Ортнит» (обе сложены в XIII веке) действует могучий Илья из диких русских земель, соратник и родственник северных героев. Совершает рыцарские подвиги и в Европе, и в далекой Сирии. Там, как и в наших старинных текстах, разумеется, – дикая смесь из имен и времен, спорить об исторических прототипах персонажей можно долго (специалисты, собственно, и продолжают спорить). Но велик соблазн предположить, что это именно наш Чоботок. Что-то такое было в его характере и делах все-таки.

Память Илии Печерского церковь празднует 1 января. Возможно, утром 1 января будет вам сильно хотеться пить – такое почему-то случается. Что ж, вспомните, как ведрами пил богатырь целительную воду, когда калики перехожие пришли поднять его с печи. Вдруг поможет.

В начале прошлого века в Муроме знали силачей Гущиных, которые считались потомками Ильи. Одному из них официально запретили участвовать в кулачных боях – калечил соперников. И сейчас в Карачарове показывают дом, где живет, по утверждениям местных, пра-пра-пра- и так далее – внучка старого казака. Женщина невероятной силы и невероятной же доброты. Предлагали даже познакомить, но я не рискнул. Женщина, заметьте. Женщина. Мы ведь собираемся поговорить про женщин. Но прежде договорим про Муром.

Теперь это довольно большой районный центр во Владимирской области. Больше ста тысяч жителей, по данным последней переписи. Разрастался, полз вдоль Оки, вот и Карачарово проглотил. Но сохранил много старых домиков, немало церквей. Одна – как раз на берегу, в XVI веке построена на том месте, где стоял шатер грозного царя Ивана. Грозный царь шел через Муром в поход на Казань. В монастырях переговариваются колокола, в музее дремлют старинные иконы. В одном из монастырей – кстати, в Спасо-Преображенском – важная для города святыня: средний палец правой руки Илии Печерского. Размеренная жизнь, ожидаемая – увы – неухоженность. Перед огромным купеческим особняком сидит на бронзовой лавочке мечтательный юноша, тоже бронзовый. Это еще один здешний герой, Владимир Козмич Зворыкин. Он разбойников не побеждал, зато изобрел телевидение. Правда – в Штатах, куда бежал от советской власти в 1919-м.

Многовато бронзы в этом рассказе, но куда от нее деваться. На Монастырской поляне, между Свято-Троицким женским монастырем и Благовещенским мужским, – еще один памятник. Воин в богатых одеждах с мечом на поясе, рядом – прекрасная его супруга. Петр и Феврония Муромские. Памятников им в последние годы наклепали без числа, в каждом городе, перед каждым загсом. Князь и княгиня – покровители законного брака, их символ – ромашка, в честь них специальный государственный праздник – День семьи, любви и верности, рядом с ними обязательно фотографируются молодожены. Танк, пушка, Ленин, святые Петр и Феврония – примерно такой получается набор в свадебных альбомах. Но в Муроме памятник все-таки особенный. Если его обойти, увидим, что к ногам святых жмется заяц. Довольно-таки наглый, знаете ли, заяц. Морда у зайца сияет – ее трут на счастье паломники, приходящие к памятнику. И мелкие деньги жертвуют зверю, словно бы намекая, что языческие угли в душах наших еще тлеют.

Это все не случайные слова, скоро сами поймете; а пока заметьте, как много зайцев скачет по просторам русской истории. В «Повести о начале царствующего града Москвы» мерзавцы-Кучковичи завлекают князя Андрея на заячью охоту. И в Ростове Великом проводником нашим оказался упитанный заяц. И вот опять – заяц. Муромский заяц (хотя вообще-то – скажу, забегая вперед, – это заяц-рязанец) – весельчак. Он любит плясать.

Должен признаться в любви – «Повесть о Петре и Февронии» из древнерусских книг у меня любимейшая. Завидую тем, кто ее пока не прочел, предвкушаю уже, с каким наслаждением примусь за рассказ про нее. Но до того нужно кое-что сказать о средневековых женщинах.

В 1995 году американка Натали Земон Дэвис опубликовала книгу «Дамы на обочине». Книга сделала ее знаменитой, что вполне заслуженно. Во-первых, это очень высокого качества работа, к тому же хорошо написанная. Попросту говоря, ее интересно читать. И во-вторых – что для мирской славы, конечно, поважнее, – она стала одним из ключевых текстов для того направления, которое называется у историков гендерными исследованиями.

Героини Дэвис – европейские женщины XVII века. Три совершенно разные дамы, которых роднит только готовность гнуть свою линию наперекор миру, где все права у мужчин. И еще, пожалуй, то, что все они оставили мемуары, – и это тоже исключительный случай, тоже небывалое для их времени дело. Гликель из Хамельна, вдова богатого еврея, не только после смерти мужа взяла его бизнес в свои руки и вполне успешно им руководила, но еще и описала свою жизнь (это, кстати, первый такого рода текст в еврейской культуре, написанный женщиной). Мари Гюйар – француженка, ощутившая, что ее призвание – нести людям слово Божье. Она приняла постриг, оставив горячо любимого сына, и уехала в Канаду проповедовать индейцам Евангелие. Оттуда писала сыну письма, чтобы объяснить свой выбор, и – для него же – составила автобиографические записки. Мария Сибилла Мериан, дочь швейцарского гравера, пошла по стопам отца и добилась известности. Кроме того, увлекалась естественными науками. Тоже оставила воспоминания.

Для XVII века, да еще и для кругов не аристократических, это все очень нетривиальные истории. Дэвис как раз и показывает, как тяжело было талантливой женщине той эпохи пробиваться сквозь предрассудки мужского мира.

А что у нас, на родине? Как мы представляем себе жизнь женщины русского средневековья – даже из привилегированных слоев? Женщина – тихое и забитое (увы, в буквальном смысле) существо, чей удел – хозяйство, дети и церковь. Ну еще, если верить сохранившимся песням, она может в высоком тереме поплакать над вышивкой, вспоминая, как батюшка отдал замуж за нелюбимого. Жизнь женщины из слоев непривилегированных и того страшнее, поскольку ко всему вышеперечисленному добавляются отсутствие высокого терема, тяжкий труд, бедность, необходимость выживать. Представление в целом верное, но все-таки слегка утрированное.

Удивительно ведь, насколько меняется ситуация после реформ Петра, правда? Появляются вдруг дамы, которые отлично осознают свою роль в мире и свою значимость. Дамы на троне и дамы у трона – но это самый верх, почти небожительницы. А еще – вдовы дворян и купцов, правящие своими семьями так же решительно, как царицы – державой, удивляющие современников иногда житейской мудростью, а иногда – нечеловеческим зверством, как знаменитая Дарья Салтыкова.

Кстати, московский дом Салтычихи, в котором она пытала и убивала своих несчастных рабов, находился как раз там, где теперь стоят здания, принадлежащие ФСБ РФ.

Нет, разумеется, о полном равноправии в России XVIII века тоже говорить не стоит – русский мир оставался миром мужчин. И все же кое-какие права у дворянок и даже у купчих появились – и они их с готовностью приняли. Кое в чем русские женщины тех времен (крестьянок в виду не имеем) были даже свободнее, чем представительницы благородных сословий Западной Европы. Про это есть отличные книги американской исследовательницы Мишель Ламарш Маррезе «Бабье царство» и российской исследовательницы Галины Ульяновой «Купчихи, дворянки, магнатки».

Но ведь не из пустоты же они взялись – эти властные дамы, готовые подчинять себе реальность? Не одна только возможность носить европейское платье превратила бессловесных существ в хозяек жизни?

На самом деле, конечно, и до Петра государи вспоминали про вдов и сирот своих служилых людей. Им доставалось что-то из мужниных имений и даже право управлять этой собственностью. А уж великолепные песни – о женской судьбе рассказывающие и женщинами, возможно, сложенные, – оставшиеся нам от XVII века, лучше любых исторических исследований показывают, как тонко умели чувствовать наши пра-пра-пра… И речь тут не только о дворянках.

Разрыв в наших представлениях связан еще и с тем, что русские женщины допетровской эпохи не оставили письменных свидетельств о себе, а история – это прежде всего текст. Книги, о которых речь дальше, написали мужчины. Но в одной из них женщина – настоящая героиня, затмевающая полностью мужа (человека, между прочим, храброго и способного на подвиги). А вот другая книга – это первая и единственная в Древней Руси биография реально существовавшей женщины. Великой и доброй.

Мы знаем, когда и кем написана «Повесть о Петре и Февронии». Знаем даже зачем, и от этого вся история становится совсем уж удивительной. Обязательно еще поговорим об авторе ошеломительной сказки, который смело мешал книжную премудрость с языческими преданиями. Но сначала – сюжет. «Повесть» – как икона, яркая, ослепляющая, не дающая отвести глаз. В центре – святые, вокруг – бессчетное число клейм, в которых происходят чудеса. То страшные, то потешные, то великие, то – очень и очень человеческие. В Муроме, в музее, кстати, есть такая икона – огромная, которую часами можно рассматривать. Заказал ее местным мастерам в самом конце XVII века благочестивый человек Сидор Матвеев Лопатин. Пусть останется здесь и его имя – надо ведь благодарить в меру сил, нам отпущенных, тех, кто подарил нам красоту.

Прототипы героев «Сказания» – князь Давыд Юрьевич Муромский и его супруга, имени которой история не сохранила. Князь Давыд жил в начале XIII века, и жил так, как князю тогда полагалось, – участвовал то есть в бесчисленных междоусобных склоках. Перед смертью принял постриг, почитался в родном городе как святой, а в середине XVI века был официально канонизирован на Московском поместном соборе. Тогда же митрополит Макарий, составлявший Великие Минеи-Четьи, максимально полный сборник душеспасительных сочинений и житий святых, заказал житие Давыда и безымянной его супруги одному книжнику. Вот только вышло у книжника не совсем обычное житие. Настолько необычное, что разгневанный митрополит включать его в Минеи передумал.

Итак. Во времена неназываемые, давние правил в Муроме князь Павел. И случилась в семействе у князя беда: жену его соблазнил крылатый змей. Демон явился к ней во образе мужа, и она не сразу заметила подмену. Однако заметила все же и супругу покаялась.

Автор сказания прямо объясняет читателю, что змей – это сам дьявол. Но змей-любовник – фигура подревнее христианского дьявола. Здесь – сразу – отсылка совсем уж к далеким безднам. Матушка Александра Македонского, царица Олимпиада, к примеру, сходным образом развлекалась. Славянские поверья, еще языческие, рассказывают об огненных змеях, прилетавших по ночам в высокие терема, чтобы тешиться с красными девицами.

Николай Гумилев напоминает, что змей для русских – также символ диких степняков, которые, словно чудища с неба, падали на мирные селения и угоняли наших красавиц в полон:

Ну, и мотив двойничества – старый человеческий кошмар.

Муж советует аккуратно у любовника вызнать, как можно его убить (ход, знакомый по детским сказкам, – так похищенная царевна выведывала у незадачливого Кощея, где его смерть). Важно, что ни муж, ни жена не пытаются просто прервать порочную связь: они-то ведь понимают, что они внутри мифа, что здесь действуют свои законы и что общение с выходцами из иного мира требует особой осторожности.

Змей, естественно, болтун, и он сообщает, что смерть ему придет «от Петрова плеча, от Агрикова меча». Тут на сцену выходит наш главный герой, младший брат князя Павла, Петр. Петр осознает: ему предстоит подвиг. Скитаясь по загородным церквям, он встречает дивного отрока, который показывает в стене одного из храмов Агриков меч.

Чудесные помощники легко вписываются в охристианенный фольклор, превращаясь в святых либо ангелов; меч меж камней – понятно, очень старая штука; и тут каким-то образом выпал напрашивающийся кусок – очевидно, меч должны были сперва пытаться вытащить разные не предназначенные к подвигу люди; автор «Сказания» не читал, к сожалению, романов о короле Артуре. Но и это – рифма пусть не точная, однако не случайная: мы внутри легенды общеевропейской или даже общечеловеческой – волшебное оружие ждет героя, и герой приходит за волшебным оружием.

Интересно, конечно, кто такой Агрик. Тут однозначного ответа нет, но чаще всего комментаторы склоняются к мысли, что чудесный меч достался Петру от Дигениса Акрита. О подвигах его рассказывает старая (сложенная не раньше XII века) византийская поэма. Акриты – крестьяне-воины, охранявшие границы империи, что-то вроде наших казаков. Дигенис истреблял разнообразных врагов, бился и с крылатым змеем, «подобным трехголовому человеку». Отрубил мечом чудовищу головы. Русский перевод существовал, назывался «Девгенеево деяние»; правда, самые старые его списки – XVII века, а «Сказание о Петре и Февронии» написано в XVI-м. Но вполне возможно, что более ранние списки просто не дошли до нас. Еще имя «Агрик» фигурирует в истории о чудесах Николая, епископа Мир Ликийских, самого почитаемого на Руси святого. Но там – ни меча, ни чудовища: у Агрика сарацины похищают сына, безутешный отец молится Николе, и отрок чудесным образом возвращается домой. Мы с вами видели уже, это дело совершенно обычное: средневековые книжники для своих мудреных строений чужие книги использовали, будто кирпичики. Без какого-либо стеснения.

Петр с мечом пошел домой, махнул с братом рюмочку в зале для пиров, затем отправился зачем-то к жене брата в опочивальню (!) и увидел, что Павел уже там, отдает супружеский долг. Вернулся за стол – и там Павел. Подумав, Петр решил, что неправильный Павел занят любовью, а правильный – пьянством (тут есть понятная мужчинам логика). В дело был пущен Агриков меч, змей умер, а кровь его обрызгала Петра.

Герой покрылся неприятными струпьями и послал слугу в Рязанскую землю (где было почему-то много знахарей). Там, в деревне Ласково, его слуга нашел девицу Февронию, славившуюся врачебным искусством.

Разговор слуги с Февронией – очень примечательный момент. Дева, естественно, ткет, а перед ней пляшет заяц. Нить, прядение, ткачество – это судьба, понятно. Рязанская ведьма – как древняя парка: жизнь храброго князя в ее руках. Согласится помочь – и змееборец спасен, а если не согласится – оборвет нить, кончатся дни Петра. Но не надо бояться, не кончатся дни Петра, конечно. Судьба-Феврония уже решила, что Петр – ее суженый.

Заяц – символ сложный, амбивалентный. Для средневекового человека в мире ведь нет ничего случайного. Мир – это книга, которую сам Господь написал для человеческого вразумления. Любое явление, любая вещь и любой, разумеется, зверь – знаки в этой книге. Иероглифы, сказал бы древнерусский любомудр, если бы знал это странное слово. Существовали специальные энциклопедии, в которых растолковывалось, чему нас учат звери, деревья и даже камни. На Западе – бестиарии, в Византии – «Физиолог» (известный в нескольких версиях). Византийский «Физиолог» переведен был очень рано, а читали его на Руси вплоть до конца XVII века. И составляли собственные сочинения о мудрости, которую можно постичь, наблюдая за звериными повадками.

Заяц – трус, это мы и сейчас знаем. «Нет страшливее животного в мире, когда видит лист, трясущийся на дереве, то пугается и бежит». И так далее. Но это не наш случай. Еще заяц символизирует плодовитость, которую составители бестиариев объясняли довольно замысловато (и вовсе не оглядываясь на реальность): «Сказывают, что заяц одного месяца бывает самцом, а другого самицею, и для того их добре много плоду». И это не наш случай: у святых супругов детей не будет (а вот у Давыда Муромского были). Есть экзотическое толкование в очень странной книге «Слово о рассечении человеческого естества, како сечется в разные вещи» (это не пособие для начинающих маньяков-расчленителей, как вы могли бы подумать, нет – это как раз сборник толкований, помогающих через изучение нравов животных понять человеческую душу). Начинается все опять же с трусости: «Заяц пуглив и своей тени боится». А вот вывод делается совсем для нас загадочный: «Таковы и еретики, которые боятся собственных писаний».

Наш случай, пожалуй, вот: как заяц бежит от пса и находит себе укрытие, так же и человек должен бежать от беса. Заяц – символ человека, которого преследуют силы ада. Мотив удвоения очень важен для «Сказания о Петре и Февронии». Петр и его близкие вступили в битву с дьяволом, и слуга, присланный князем, видит перед собой напоминание об этом. И мы тоже видим.

Или все-таки все это – суемудрие, и лучше вспомнить детскую потешку? Заинька, попляши, серенький, попляши! Лесной ведьме положены звери-спутники. У красавицы Февронии – очень симпатичный спутник.

Да, раз уж помянут «Физиолог», то вот необязательная ремарка: во Владимирской области, в маленьком городе Юрьеве-Польском есть удивительный храм – Георгиевский собор. Построен он в XIII веке, на стенах – чудеса белокаменной резьбы. И райские цветы там есть, и ангелы, и львы мордатые, и китоврасы (то есть кентавры). А еще есть слон. Очень знаменитый слон. Его непросто найти (спойлер: встаем против входа, поднимаем глаза, смотрим налево). Мастер, который слона вырезал, читал, видимо, у греков, что слон – зверь с хоботом и ушами преогромными. Но он никогда не видел слонов, зато точно видел одного местного зверя с большими ушами. И так уж вышло, что у юрьевского слона уши больше похожи на заячьи, чем на слоновьи.

Феврония изъясняется только загадками – обычное для сказок дело; кроме того, известно, что загадки – древнейшая форма фиксации эзотерического знания. Дуря слугу необязательными шутками, она просто подчеркивает значимость собственной позиции.

(Это в свое время так впечатлило Федора Буслаева – великого ученого, который одним из первых напомнил русским, как богата их древняя литература, – что он написал, будто Феврония – Брунгильда, а Петр – Зигурд. Ну, так уж было принято в его время, во второй половине XIX века; и потом, в главном Буслаев прав: мы действительно внутри очень древнего мифа, общего для всех европейцев.)

«Тот исцелит князя твоего, кто возьмет его себе», – говорит Феврония слуге. Слуга, конечно, не понял, что она имеет в виду, хотя все просто: рязанская ведунья готова спасти муромского князя, но есть условие. Взамен Петр обязан на ней жениться.

Петр не то чтобы горит желанием сделать княгиней простушку. Слуги топят баню (сакральное пространство, пограничная территория, место встречи с потусторонним, ну и плюс банальная чистоплотность – где же еще и лечиться русскому человеку?), а он, одолевший дьявола в бою, решает победить целительницу в интеллектуальном состязании. Февронии относят пучок льна, из которого она должна соткать одежду и платок для жениха за то время, пока Петр парится. Но он просто не знает, с кем связался, – этот воин, самоуверенный и немного недалекий, как и все воины во все времена. Феврония соглашается, но требует, чтобы из малого куска полена ей сделали прежде ткацкий станок. Петр посрамлен.

И начинается большая игра: Петр получает целебную мазь, но еще и предупреждение – один струп надо оставить. Мазь помогает, болезнь проходит, и князь, устав от загадок, решает отказаться от собственного слова. Чего стоит слово, данное простой девке? Только вот это совсем не простая девка. Из единственного струпа вновь разрастается болезнь, и, чтобы окончательно выздороветь, жениться все-таки приходится.

Друг и соратник Лотмана, филолог Борис Федорович Егоров в книге «Российские утопии» автора «Повести о Петре и Февронии» относит как раз к первым русским утопистам: слишком уж невероятна, нетипична для его времени главная героиня этой истории. Понятно ведь уже, что именно женщина здесь главная? Она, конечно, колдунья, но не чары вовсе, а острый разум помогает ей стать княгиней и, как увидим сейчас, переиграть муромскую знать. Причем дважды: раз при жизни, и раз – после смерти. Петр побеждает змея, а Феврония побеждает Петра и ведет его по жизни, как симпатичного, но не особенно смышленого ребенка – так, как наши женщины часто ведут нас.

Здесь кончается экскурсия в языческую старину и начинается вполне реалистический рассказ о нравах древнерусских элит. Павел умирает, Петру достается Муром (Давыд тоже принял город от старшего брата – это едва ли не единственная в книге деталь, позволяющая реального князя отождествить с легендарным змееборцем), боярские жены оскорбляются тем фактом, что ими правит крестьянка.

Бояре – люди столь же наивные, сколь и князь, господин их, – решают обмануть Февронию, вынудив ее добровольно согласиться на изгнание. Ей предлагают уйти, забрав с собой все, что она пожелает. Догадаться нетрудно: Феврония желает забрать с собой Петра.

В путешествии рязанская ведунья, в последний раз приоткрывая колдовскую свою сущность, совершает разные чудеса, которые, впрочем, автор «Повести» объясняет ее святостью. А вот у бояр без князя – смута и распри, вельможи режут друг друга в борьбе за власть, уцелевшим в междоусобице приходится каяться и звать Петра обратно. Вместе с мудрой супругой.

И они вернулись, конечно, и были годы их правления счастливыми для города, и умерли они в один день. Хотя тут снова все непросто.

Перед смертью влюбленные принимают постриг (оттого, собственно, они и святые, и прославлены церковью, кстати, под монашескими именами, как Давид и Ефросинья). Петр чувствует приближение смерти первым, но Феврония просит его подождать, пока она дошьет для храма возду́х с ликами святых. Петр соглашается ждать и не может ждать. Снова сильный мужчина демонстрирует слабость, а женщина идет на жертву ради любви. Лик последнего из святых Феврония не успевает дошить, игла с намотанной на нее нитью остается в ткани (вот она, судьба, – оборвалась все-таки ниточка), а княгиня вместе с князем уходит в вечность. И заранее заготовлен для супругов двухместный гроб.

Бояре же, отчасти из соображений приличия – негоже монаху с монахиней вместе лежать в земле, а отчасти – из классовой ненависти, хоронят героев раздельно. Петра в княжеской усыпальнице, Февронию где-то на задворках. Но утром следующего дня обнаруживают, что тела их рядом лежат в двуспальной домовине. Придворные подчиняются указанию свыше, и второй раз влюбленных хоронят вместе.

Этой сказкой правит двойка: два Павла в начале, Павел-князь и Павел-демон; Петр, победитель демона, и заяц-танцор, напоминающий об этой победе; две попытки исцеления; женитьба, удавшаяся только со второго раза; дважды посрамленные вельможи; гроб для двоих и две похоронные церемонии – интересно, конечно, насколько сознательно автор играет с читателем в эту игру. Но получилось-то ведь красиво.

Пока герои пребывают в изгнании, на Февронию кладет глаз некий попутчик. Они вместе плывут по реке в лодке, и будущая святая предлагает развратнику выпить воды с одного борта, потом с другого. «Есть ли, – спрашивает, – разница?» «Нет», – говорит соблазнитель. «Не то ли и женское естество?» – спрашивает Феврония и советует пристыженному негодяю идти к собственной жене, а не заглядываться на чужих.

Из этого фрагмента понятно, что автор был человеком церковным и в причудах женского естества не особенно разбирался. Разница-то ведь всегда есть, в том и проблема. Но кто же он все-таки, этот автор?

Мы знаем о нем довольно много и не знаем главного. Автор – псковский священник Ермолай-Еразм. Ермолай – видимо, светское имя, а Еразм – монашеское, принятое при постриге. Еще иногда называют его Ермолаем Прегрешным. Обращаясь в конце «Повести» к своим святым героям, он просит их: «Помяните же и меня, прегрешного, написавшего все то, что я слышал о вас, не ведая – писали о вас другие, сведущие более меня, или нет».

Родился, видимо, в начале XVI века. В 1546-м, когда Иван Грозный посещал Псков, Ермолай-Еразм познакомился с царским книгочеем (была и такая должность) и сумел произвести впечатление. Книгочей, Кир-Софроний, помог писателю перебраться в Москву, он даже стал протопопом в одном из кремлевских соборов. Митрополит Макарий, собиравший книжников для составления грандиозных своих Миней, поручил Ермолаю написать житие муромских святых. Но в сборник его не включил, и нетрудно понять иерарха: маловато благочестия в этой истории про мудрую крестьянку, подчинившую себе князя. Слишком уж весело пляшет в ней заяц, слишком завораживают, вводят в соблазн читателя языческие бездны, дорогу к которым прокладывает автор для читателя.

Позже Еромлай-Еразм стал монахом, следы его затерялись, когда он умер, неизвестно. Затерялось даже имя – сочинения его переписывались как анонимные, а иногда безжалостно редактировались. В одной из версий, например, бояре ведут себя вполне прилично: видимо, переписчик, опасавшийся властей земных, решил, что не пристало выставлять людей знатных кончеными подонками. И только в XIX веке писателя вновь открыли и вернули ему «авторские права». Осталось несколько его книг, среди прочего – целый политический трактат «Благохотящем царем правительница», где Ермолай-Еразм предлагает обращаться с крестьянами немного гуманнее, чем это тогда на Руси было принято.

Но, увы, никакой нет возможности узнать, как именно он работал над главным своим шедевром. Почему решил, сочиняя житие для митрополичьего сборника, смешать древние предания и ребячьи сказки? Почему превратил житие в роман, откуда прилетел в книгу змей и откуда прискакал заяц? На что он опирался, с кем беседовал, что думал о своем труде? И самое, конечно, интересное, – почему в центре повествования не князь, благородный воин, а крестьянка из рязанского села? Почему в мужском мире правит и побеждает женщина? Как он это все выдумал? Теперь не найти ответов.

Зато понятно, что он был человеком веселым и добрым. Текст «Повести» – лучшее тому свидетельство.

Раз встретившись с Февронией, невозможно уже забыть эту смелую, волевую и остроумную героиню, добывшую любовь, как воинский трофей, и легко побеждавшую мужчин, самовлюбленных и слегка в своей самовлюбленности нелепых. Ей место словно бы и не в житии, а в былине, рядом с Ильей Ивановичем и его могучими соратниками. Былины таких дам, прекрасных и грозных, знали. Сказители их называли поленицами – ибо в поле не хуже богатырей они сражались с врагами и, уж конечно, больше любого богатыря понимали в тонком деле плетения интриг. Вот, например, была у боярина черниговского Ставра Годиновича как раз такая супруга – и в бою, и в споре первая, – Василиса Микулишна. Еще и красавица, это уж само собой. Когда, прогневавшись, заточил князь Владимир Ставра в темницу, она явилась в Киев, переодевшись то ли ордынским послом, то ли сыном польского короля (версии разнятся), навела там шороху и мужа вызволила. И он – мужчина, а мужчины ведь не сообразительностью славятся – не сразу понял, кто его спас.

Но с древним Муромом связана история еще одной женщины, совсем иной по складу характера, тихой, скромной и жизнь свою превратившей в поток доброты, бесконечной любви к обездоленным. И если Феврония вышла из легенд, то ли собранных Ермолаем Прегрешным, то ли придуманных, то она, Улияния Осорьина, жила на самом деле. В рассказе о жизни ее, который до нас дошел, нет ни волшебных мечей, ни схваток с чудовищами. Нет, – едва не написал я, – вообще никаких чудес, однако это неправда: в ее времена без чудес не жили, чудеса есть. Но и без всякого волшебства у читающего этот нехитрый рассказ остается в душе ощущение теплого и мягкого света. Доброта ведь тоже чудо, хотя мы и ленимся об этом задумываться.

Автор рассказа (мы знаем, кто это) старался остаться в жанровых рамках жития, и причины на это у него имелись. Старался, но не смог – слишком живым получился портрет: за словами – любовь, и скоро вы поймете, почему все так. Но давайте сначала познакомимся с кроткой Улиянией.

Благочестие родителей – стандартный троп для жития. Но нас интересует не житие, а жизнь. Кстати, все персонажи – реальные люди: Устим Васильев сын Недрюев действительно служил при дворе Ивана Грозного в ключниках.

Мать Улиянии умерла, когда девочке было шесть лет, отцу-придворному дочь – обуза, и девочка оказалась в Муроме у своей бабки, вдовы Григория Лукина Анастасии. После смерти бабки Улияния (ей уже двенадцать) попала в семью тетки Наталии (видимо, это сестра ее матери).

Тут мы снова сталкиваемся с житийной схемой: Улияния, «с младых ногтей возлюбив Бога и пречистую его матерь», усердно молится и блюдет посты, за что тетка ее бранит, а двоюродные сестры насмехаются: «О безумная! Зачем в столь ранней молодости изнуряешь ты плоть свою и красоту девичью?» Она же, избегая детских игр и не отвечая на насмешки, училась прясть и ткать (вот только зайцы перед ней не плясали), да еще тосковала – поблизости от их деревни не было церкви, и негде ей было слышать слова Божия.

В шестнадцать лет ее выдали замуж за «человека добродетельного и богатого, по имени Георгий, по прозвищу Осорьин». Отношения с родителями мужа сложились хорошо – им понравилась скромная рукодельница, опытная, несмотря на возраст, в хозяйственных делах. Это, кстати, важный момент.

Жизнь Улиянии – не то чтобы радужная. Муж годами на царской службе, в семье ссоры и беды. Один из ее сыновей был убит слугой в ходе такой ссоры, другой погиб на войне. А потом – мы уже в начале XVII века – начался голод. Тот самый Великий голод, четырехлетняя череда неурожаев, вызванная, как думают сейчас метеорологи, извержением вулкана Уйнапутина в Перу: пепла в атмосфере оказалось столько, что изменился мировой климат, а Россия столкнулась с затяжными летними дождями и ранними осенними заморозками. Мир тогда казался человеку необъятным, но он всегда был тесным. Именно Великий голод подорвал могущество Годунова. Дорогу Смуте проложили не только зверства Грозного, не только династические проблемы Московии, не только ушлый самозванец с коварными поляками, но еще и эта природная катастрофа. Погосты заполнились мертвыми, а дороги – нищими.

И Улияния поняла свое призвание. Она сделалась благотворительницей. Пришлось ради благого дела обманывать свекровь: рачительная некогда хозяйка, пользуясь доверием родни, транжирила семейные запасы, чтобы кормить бедных. А после того как умерли сначала родители мужа, а потом и он сам, целиком посвятила себя спасению других.

Началось страшное время (правда, автор, к сожалению для нас, не уделяет особого внимания подробностям – его современникам и без лишних слов было понятно, о чем здесь речь: Смута надвигалась, голод – это ведь только начало, дальше – кровь, разорение, бесконечная резня, когда само выживание государства оказалось под вопросом). Улияния вынуждена была отпустить бо́льшую часть слуг, потому что их нечем стало кормить. Сама пекла хлеб – и лебеды в его составе было больше, чем ржи. Но нищим, которые приходили к ней за подаянием, хлеб этот казался сладким.

Кстати, у автора – незаурядный литературный талант: в «Повести об Улиянии Осорьиной» достаточно ярких сцен и живых описаний. Улиянию, к примеру, – таковы законы жанра и вкусы века – частенько пытались напугать бесы. Обычно помогала молитва, но однажды пришел сам святой Николай и разогнал бесов дубиной. Куда нам без чудес и небесных заступников?

Улияния тихо скончалась в 1604 году. Лет ей было около семидесяти (кое-какие указания на возраст разбросаны по тексту). В 1613-м, когда хоронили одного из ее сыновей, Георгия, вскрыли семейный склеп и обнаружили тело Улиянии нетленным. Много в Муроме на этот счет было толков.

Автор, надо думать, и писал свою повесть в расчете на то, что героиню канонизируют. Отсюда и внимание к стандартным житийным приемам. Но не сложилось – хотя в Муроме некоторое время ее почитали, а к могиле ходили ради исцелений. Святой Улиянию официально не признали. Вернее, признали, но в семидесятые годы XX века. Правда, до того стала она почитаться святой у старообрядцев.

Но, даже пытаясь подогнать текст под принятые стандарты, автор не смог избавиться от глубоко личной интонации. Он описал реальную женщину, добрую, с мягким характером, готовую – такое случается – последним делиться с ближним и в этом нашедшую смысл своей жизни. Вполне, кстати, самостоятельную, даже предприимчивую, если речь о том, чтобы добыть хлеб для нищих.

И еще – видно, что автор хорошо знал и по-настоящему любил свою героиню. Что неудивительно. «Повесть об Улиянии Осорьиной» написал ее сын, Дружина Осорьин. Видимо, сразу или почти сразу после обретения мощей.

Они, конечно, разные совсем, эти две великие женщины – Улияния и Феврония. Но теперь-то ведь понятно, что не из пустоты вынырнули в XVIII веке волевые и решительные дамы, которые строили хоромы в европейском вкусе для себя и дома призрения для сирот, заводили фабрики, слагали (правда, неуклюжие в основном) стихи, сводили с ума иноземных принцев, подчиняли своей воле мужчин и перекраивали принадлежащий мужчинам мир, будто вышедшее из моды платье, да что там – которые были способны и роту преображенцев повести на сонный дворец, если потребуется. Как Елизавета Петровна, дочь Петра Великого. «Вы знаете, кто я? Хотите следовать за мною?» «Как не знать тебя, матушка цесаревна!»

Было им откуда расти, точно было.

И еще: история любит не только жестокие рифмы. Тонкие шутки история любит тоже. Как не улыбнуться, подумав, что самые яркие женские образы Древней Руси – так уж почему-то вышло – связаны именно с городом, где родился образцовый богатырь, воплощение всех мыслимых мужских достоинств?

Улияния Осорьина – самая обыкновенная женщина, далекая от книжной премудрости, – что-то такое важное рассказала нам о сострадании, о спокойной готовности к жертве ради ближнего. Жизнь превратила в действие, цель которого – преодоление чужих страданий. Ее талант – в умении сочувствовать любому горю, и никаких пределов для такого сочувствия она, конечно, не видела. Она растворила себя в сострадании, и это важный момент. Книга эта – попытка увидеть живую древнюю жизнь через тексты, которые дошли до нас и готовы к разговору с нами – были бы только мы готовы, они-то ждут. И почти всегда главные герои Древней Руси – именно святые, герои во всех возможных смыслах, включая литературный. Они – и недостижимый образец, они – и заступники, и помощники, и посредники в невообразимом для простого смертного разговоре с Богом. Про них же – и книги, которые предки наши с увлечением читали. Они – живые и поэтому, конечно, разные. Что общего у гордого князя Михаила Тверского, громившего ордынские рати, со смиренной и миру неведомой Улиянией? Или с московским безумцем Василием, который и видом, и речами своими странными смущал мирян? Может быть, как раз готовность сострадать, готовность чужую беду принять как свою.

Один из героев этой главы, Нил Сорский, святой монах, в 1503 году вверг в недоумение многих, выступив на церковном соборе в Москве против монастырского землевладения. Так началась одна из главных интеллектуальных дискуссий допетровской Руси, спор нестяжателей с осифлянами (вождем тех, кто с Нилом не согласился, был еще один святой монах, еще один наш герой, Иосиф Волоцкий; вот его сторонники и называются осифлянами – по имени лидера; просто слово «стяжатели» – оно ведь обидное, а в данном случае еще и неточное, скоро мы в этом убедимся). И я в споре двух святых вижу как раз попытку выяснить, что же это такое – сострадание? Спор, конечно, о вещах мирских, о земле, о богатстве (земля и была тогда главным богатством, земля и люди, к ней прикрепленные). Что может быть более приземленным, чем сама земля? Но еще это спор о вещах небесных, о подлинной любви, о том, в чем взаимные обязанности людей Божьих и людей обычных. Это и попробую показать, но сначала позволю себе простой и короткий рассказ о встрече с добрым человеком.

Давно было дело (зачин – почти как в былине о богатырях, а дальше и богатырь появится). Мы с подругой приехали на такси из Вологды в Кириллов, погулять по Кирилло-Белозерскому монастырю.

Монастырь основал святой Кирилл, сподвижник Сергия Радонежского, в самом конце XIV века. А лет через пятьдесят после того в монастыре принял постриг святой Нил. Что это было в их время? Берег Сиверского озера, густые леса, места настолько суровые, что друг Кирилла – святой Ферапонт, вместе с ним пришедший от Москвы на Север, не выдержал, отступил чуть в сторону, и километрах в пятнадцати от Кириллова, где, как ему показалось, жить будет все-таки немного проще, основал еще один монастырь – Ферапонтов.

Помните? Да, тот самый, где стал потом монахом Савва Оболенский, князь из Ростова Великого, которому предсказал великую судьбу блаженный Исидор. Тот самый, где в соборе Рождества Богородицы дивные фрески Дионисия. Смотришь на них и думаешь – вот, тучи ушли, и смертный человек может увидеть небо. Чудеса случаются, это и есть чудо.

Святой Кирилл выкопал себе на берегу озера пещерку, в ней жил и молился, но не долго оставался в одиночестве – появились последователи, прослышавшие о подвигах отшельника. Монастырь рос: Нил, пришедший позже, видел, наверное, уже и деревянные храмы, и деревянные укрепления, и огороды, где трудилась братия. Обитель обрела славу, появились щедрые жертвователи, и позже монастырь стал одним из богатейших в России. От мира его прикрыли мощные каменные стены, внутри выросли каменные церкви. Здесь была одна из крупнейших на Руси книжных коллекций – собирать фолианты начал еще Кирилл, он любил читать. Кирилло-Белозерский монастырь – важная крепость, сыгравшая свою роль в спорах Москвы с Новгородом. Важный перевалочный пункт на дороге от Белого моря. И процветающее предприятие: монахи вели обширную торговлю – соль, рыба… История любит эффектные рифмы, не в первый раз убеждаемся, и про иронию тоже кое-что понимает. Именно здесь ведь и подвизался вождь нестяжателей.

Он огромный, этот монастырь, – легко устать, переходя от храма к храму, от музея к музею. А еще непременно надо выйти под стену, на берег холодного озера. И потолкаться на рынке, где продают разную необязательную туристическую ерунду, тоже надо. Вот и мы потолкались, устали, обошли все, что нужно обойти, – и обнаружили, что оказались в ловушке.

Летний зной и совсем еще непоздний, как мы тогда думали, вечер. Но Кириллов, притулившийся к огромному монастырю крохотный городок, словно бы вымер. Последний автобус на Вологду давно ушел. Такси… Не факт, что их здесь уже изобрели, такси. На сонных улицах – ни единой живой души. И тут появился он.

Огромный, вихрастый, улыбчивый человек. Он как-то сразу все понял, даже не поздоровался, не спросил, откуда мы, зато спросил:

– Ну что, Москва? Попали?

Попали. Мы вдруг почувствовали, что мы – в полной власти этого улыбчивого гиганта. Чего от него ждать? И кто захочет нас защитить в пустом городишке, если окажется он человеком лихим?

– Сейчас, – сказал гигант. – Погодьте. Дело тут у меня.

Заскочил в магазин, через минуту вернулся с бутылкой водки. Бутылка в его ручище – вроде аптекарской склянки. Крохотный пузырек.

– Извините, – сказал, – просто надо мне. Сейчас.

Достал телефон – старинный, кнопочный. Непонятно было, как он непомерными своими пальцами попадает в кнопки.

– Привет, Сашок, тут Москва уехать не может, отвезешь?

Через минуту появился Сашок, владелец древних «Жигулей». Таких древних, что легко было допустить – они еще Нила помнят. Или самого Кирилла. И отвез, и через час сидели мы в настоящем кафе в настоящем городе Вологде и вспоминали этого доброго великана, который решил нам помочь. Просто так, не дожидаясь просьбы.

А я ведь даже не спросил тогда, как его зовут.

Вологда – город старый, официальная дата основания – 1147-й, но с этим не все историки согласны: возможно, город на берегу реки Вологды появился все-таки лет на сто позже. Имя – от реки, на языке финно-угорских племен, которые жили здесь когда-то, – «река с прозрачной водой». Исходно – новгородское владение, но и Москва, и Тверь за Вологду бились. Святому князю Михаилу Тверскому удалось посадить в городе своего наместника, но в конце концов Москва одолела. Москва все в конце концов одолела. А вот настоящему своему расцвету Вологда обязана англичанам. Точнее, ошибке, которую совершил один храбрый английский мореплаватель.

В середине XVI века англичане решили проверить – можно ли попасть в Китай через Северный Ледовитый океан? Создали компанию и отправили на поиски новой дороги к китайским богатствам три корабля – «Эдуард благое предприятие», «Добрая надежда» и «Благое упование».

Север встретил мореплавателей неласково и даже жестоко. Экипажи «Надежды» и «Упования» погибли – хотя, вероятно, надеялись и уповали на спасение, – а вот «Эдуард», капитаном на котором был Ричард Ченслор (или Ченслер), добрался до селения Неноксы – это рядом с городом Северодвинском в Архангельской области. Но тогда ни Архангельска, ни Северодвинска еще не было – только сельцо с высокой деревянной церковью, которую пришлецы, рискну предположить, приняли за пагоду. Уцелевшие англичане ведь думали, что попали наконец в Китай или даже в Индию. Но от местных выяснили, что попали не совсем туда.

Все равно не прогадали. Ченслора доставили в Москву, к царю Ивану Васильевичу. Моряк впечатлился, увидев огромный город – «больше Лондона». Но и Грозный впечатлился не меньше, увидев в заблудившемся англичанине едва ли не посланца небес. Он воевал в Ливонии, ему нужно было оружие, и возможность торговать с Англией оказалась настоящим подарком. Капитану вручили грамоту, дающую англичанам право на беспошлинную торговлю с Московским царством. Так началась история английской Московской компании. От нас везли лен, пеньку, сало, деготь и, конечно, меха – главный русский товар, настоящую нефть тех далеких времен. А к нам прибывали по морю ружья, шпаги, различные предметы роскоши – изысканные кубки, блюда, механические часы, а также серебряная монета. И разные ученые люди, желавшие поступить на царскую службу, – «дохтуры, искусники, злата и серебра искатели». Здесь, кстати, имеются в виду не стяжатели, а рудознатцы, горные инженеры.

Товары шли через Вологду, и город богател. Еще немаловажный момент – Грозный почти влюбился в Англию. Он всюду прозревал заговоры, боялся бунта и всерьез спрашивал у английской королевы – примет ли она его, если он из Москвы решится бежать? Она была не против, обещала и земли, и свиту, и замок – все, что необходимо столь славному государю для честного житья. Знатную англичанку в жены царь тоже просил, но после долгой переписки получил вежливый отказ. Королева не очень понимала, как это женатый человек обсуждает с ней виды на новый брак. Правитель московитов пытался объяснить, что это вообще не проблема, сегодня есть жена, завтра нет, дело нехитрое и все в руках царских… Тем не менее не сложилось.

В центре царских планов оказалась Вологда. Не исключено (во всяком случае, так считали в его время некоторые иностранцы), что Иван Васильевич всерьез собирался эмигрировать и хотел превратить северный город в подобие базы для отъезда. Этого доподлинно не знаем, но, разделив Русь на опричнину и земщину, столицей опричнины он сначала хотел сделать именно Вологду. А может быть, в перспективе – и новой столицей всего государства тоже. Начал сооружать здесь крепость и огромный Софийский собор. А потом вдруг резко свернул все начинания и вернулся в Москву. Есть разные внятные объяснения того, почему так вышло, но, как часто бывает, легенда интереснее. Говорят, он гулял однажды по собору, любуясь стройкой, и его едва не убило оторвавшимся куском штукатурки. Царь решил, что это знак дурной и столицу в Вологду переносить не следует. Достоверно вот что: собор при Грозном освящать не стали, сделал это только сын его, богомольный государь Федор Иоаннович. А великолепные фрески, которыми мы сегодня любуемся, написаны и вовсе в самом конце XVII века. Работала в Софийском соборе ярославская артель Дмитрия Григорьева Плеханова. Росписи эти – как дивный праздник, даже Страшный суд на западной стене – какой-то совсем не страшный. И, кстати, обязательно обратите внимание, насколько детально, точно, узнаваемо изображены европейцы, отправляющиеся в пасть к Сатане! Здесь хорошо знали, как они выглядят.

Очаровала Англия не только царя. Жители северных краев расписывали – чтобы веселее жилось бесконечной зимой, наверное, – и стены в своих домах, и шкафы, и сундуки, и прялки. Яркие, веселые эти вещи сохранились (в Кирилло-Белозерском монастыре, например, отличная коллекция), и среди прочих героев там очень часто – единороги и львы. Откуда они? Понятно откуда. С английских гербов, с островных безделушек, которые везли на продажу через Вологду в Москву.

Здесь всегда было больше свободы, здесь – почти на краю света – люди рано почувствовали, как он велик на самом деле, этот наш свет, и как разнообразен. Видели пришельцев из далеких земель, видели, что они – вовсе не чудища с песьими головами. Невидимыми стежками привязывались к Европе. Первый посол из России в Англию – дворянин Осип Непея, вологжанин родом. А еще – это про то, наверное, по каким извилистым дорогам история ходит: один из величайших английских писателей, Джозеф Конрад, успел пожить в Вологде. Правда, ребенком совсем, и недолго, и не по своей воле. Он ведь на самом деле Юзеф Теодор Конрад Коженевский, сын поэта Аполлона Наленч-Коженевского. Отца за связи с польскими повстанцами в 1861 году сослали в Вологду, жена с маленьким сыном отправилась вслед за мужем. Был даже памятник Джозефу Конраду в Вологде, но в 2016-м исчез таинственным образом. Больше нет.

Зато на берегу реки – памятник Константину Батюшкову. Великий наш поэт – отсюда, здесь и доживал он свой век, раздавленный сумасшествием. Целых 22 года – тяжелых, наверное, и даже страшных.

Это последнее его стихотворение. Дальше – только годы тьмы и безумия. И памятник этот странный что-то такое передает: казенный гений Вячеслав Клыков, автор памятника Илье Муромцу в Муроме, делал его, наверное, чтобы прославить романтика и героя войны с Наполеоном (Батюшков успел повоевать). Получилось другое – тут и сам поэт, и конь поэта, и русская дева со свирелью, и Афина Паллада, греческая богиня мудрости… Бронзовая галлюцинация несчастного страдальца, немного грусти в веселой Вологде.

Она ведь и правда почему-то веселая, и потомки тех, кто рисовал когда-то львов с единорогами на крышках сундуков, – улыбчивые, открытые, да еще и окают. Круглые эти «о» в речи заставляют улыбнуться невольно, да и как им не литься тут чистой водой, когда имя у города такое – Во-Ло-Гда. Ну и памятник букве «о» тоже имеется.

И церкви старые, и старые дома – их довольно много сохранилось, деревянных, с наличниками и роскошными балконами, – все вам улыбается. Даже морошка на рынке улыбается. Как мне когда-то кирилловский великан. Все – в жизни, все – в обычных человеческих хлопотах, в которых не уйти, конечно, от скорби, но и радости ведь тоже бывают. Вологда – про радость посюсторонней жизни.

Тем удивительнее, что из вологодских земель вышел бескомпромиссный проповедник нищенского жития, преподобный Нил.

У преподобного Нила Сорского в Кирилло-Белозерском монастыре был друг и ученик – монах Гурий. Гурий – боярского рода, а вот Нил в сохранившемся послании к нему называет себя «невежей и поселянином». Но это еще ничего не значит – человеку, который из мира ушел, о себе положено высказываться уничижительно. Еще один ученик Нила – Герман Подольный оставил нам небольшую книгу, которую принято называть «Германовым сборничком». Это и летопись, свод сведений о жизни в монастыре, и заметки о вопросах, которые волновали Нила и его окружение, – следует ли казнить еретиков, например? Позволительно ли монахам владеть землей? В «Сборничке» упоминается, что в 1502 году скончался монах Арсений, брат святого Нила. Арсений – в миру Андрей Федорович Майко – при Василии Втором и при Иване Третьем занимал видные должности и выполнял серьезные поручения: возил пожертвования великих князей и княгинь в разные монастыри (и в Кирилло-Белозерский в том числе), участвовал в переговорах с литовцами. От него берет начало дворянский род Майковых, и если так, то Нил вовсе не «поселянин», а служилый человек, да не из последних. В современных официальных житиях так прямо и пишут – «происходил из рода дворян Майковых», хотя это все-таки не совсем корректно.

Имя до пострига – Николай, родился в 1433 году, с пятидесятых годов XV века – монах в Кирилло-Белозерском монастыре. После двадцати лет иноческой жизни – пространное путешествие: Кирилл посетил Палестину, Константинополь и монастыри на Афоне. Странствовал не менее десяти лет, долго жил в афонских обителях, изучал их устав. Собственно, рассуждения о том, как правильно монаху жить, что делать и чего не делать ни в коем случае, – вот основной его интерес. Нестяжательство, идея отказа от земельных владений, – только производная от этих рассуждений.

Монастырь – важное место для понимания средневекового мироустройства. Мир предков наших определяла вера; они точно знали, чем этот мир кончится, и знали, в чем настоящий смысл человеческого бытия: смысл – в обретении спасения, в жизни будущего века. Монастырь, место, куда уходят, чтобы посвятить себя службе Богу, удалившись от соблазнов, – своеобразная фабрика спасения. Но в русской (да и не только в русской) истории мы раз за разом видим, как повторяется один и тот же сценарий: сначала святой подвижник бежит от мира в дикие дебри, спасаться. Но чем громче слава его подвигов, тем больше вокруг последователей. Так было с самым знаменитым из русских святых, Сергием Радонежским, – с ним мы встретимся в следующей главе. Так было с Германом и Савватием, основателями Соловецкого монастыря, где подвизался впоследствии святой Филипп, бесстрашный обличитель Грозного. Так было и с Кирилло-Белозерским монастырем, и со многими другими монастырями, появившимися благодаря трудам учеников святого Сергия.

Разрастаясь, монастыри привлекают уже не только тех, кто хочет уйти от мира, но и тех, кто хочет спастись, оставаясь в миру. Сильные мира сего одаривают монастыри деньгами, драгоценной утварью и, конечно, землями. И людьми, которые на землях живут и трудятся. В те времена крестьянствующий человек отдельно от земли не мыслится, крестьянин и земля – одно. Без крестьянина земля – всего лишь пустошь, но и крестьянин без земли обречен на выпадение из нормального существования. И вот уже самые славные, а значит, и самые богатые монастыри – это целые города, защищенные могучими стенами и окруженные подвластными землями. Трудно не почувствовать тут некоего противоречия – странно ведь, что место, смысл которого в том, чтобы дать человеку, решившему уйти из мира, такую возможность, оказывается еще и средоточием земных благ. Это противоречие почувствовал и святой Нил. Кстати, русские государи время от времени тоже начинали что-то такое чувствовать: они вели войны, им нужны были деньги и люди. И, конечно, земли – главный источник богатства. Забрать у Божьих людей мирское – серьезный соблазн. Империя ему поддастся, и монастыри своей земельной собственности все-таки лишатся, но позже – в XVIII веке.

Пытаясь приспособить знания о правильной монашеской жизни, полученные на Афоне, к русским реалиям, Нил пришел к выводам, которые и озвучил на московском соборе 1503 года: монастырям не нужна власть, не нужна собственность, не нужна земля. Пост, молитва, умное делание – вот занятия для монаха. Вспоминать священные книги, повторять их слова, размышлять над ними он должен, а не управлять крестьянами или думать о том, как с выгодой расторговаться солью.

Даже в церквях роскошь не нужна – деревянные сосуды для совершения таинств ничем не хуже золотых. Богу важны наши души, а не этот нелепый блеск. То́ важно, что внутри, между Богом и человеком, а не драгоценные оклады на иконах. Священная книга – это слова, а не украшенная сияющими каменьями обложка. «Не в бревнах Бог, а в ребрах», – говорит старинная русская пословица.

Нил был радикален, шел до последних пределов, он даже работу на земле для монахов требовал запретить – в земледелии много суетности, отвлекающей от созерцания. Впрочем, всю работу в монастырях должны, разумеется, делать монахи, никаких слуг у них просто не может быть. Допустимо и ремесленничество – с тем, чтобы обменивать сделанное в монастырях на еду. Но такая меновая торговля возможна лишь себе в убыток, иначе все обернется греховным мздоимством.

Это, конечно, революционная программа. Между прочим, вполне возможно, что у святого, предлагавшего лишить монастыри земель и крестьян, был сильный покровитель – сам великий князь Иван Третий. Ивану земли и крестьяне точно не помешали бы. Но тогда Нил проиграл – оппонент его, Иосиф Волоцкий, выступивший в защиту монастырского землевладения, оказался куда более убедительным.

Мирское имя святого Иосифа – Иоанн Санин, он – дворянин из-под Волоколамска, чьи предки когда-то пришли на Русь из Литвы. Иосиф чуть моложе Нила, родился в 1439 году. С семи лет – при Крестовоздвиженском Волоколамском монастыре, в учениках у старца Арсения. В житии – все так, как и должно быть в житии: юный Иосиф проявляет необычайное рвение в изучении Святого Писания, за год осваивает Псалтирь, читает в храме и поет в хоре. Но, кажется, в его случае это больше, чем обязательный житийный троп, – он и правда человек начитанный, изощренный богослов. Таким его знаем и помним.

В двадцать лет решает принять постриг, идет в Тверь, к старцу Варсонофию. Но в Твери, как ему кажется, монахи живут слишком вольготно, а он вожделеет подлинной строгости. Да, заметьте, это важно: мы еще увидим, что святой Иосиф – борец за церковные богатства, но не за монашескую праздность. Иосиф отправляется искать настоящей строгости в Боровск, к тамошнему подвижнику Пафнутию. Святой Пафнутий Боровский – ученик святого Никиты, а тот, в свою очередь учился у святого Сергия Радонежского. От самого кроткого из русских святых до самого, пожалуй, грозного – совсем короткая цепочка.

После смерти Пафнутия Иосиф стал настоятелем его монастыря, но поссорился с братией, вынужден был уйти, потом вернулся, заручившись поддержкой великого князя, снова не поладил с монахами… В конце концов он решил основать собственную обитель. Так в 1479 году недалеко от Волоколамска появился Успенский монастырь, который мы теперь называем Иосифо-Волоцким.

Его монастырь должен был отличаться от прочих предельной строгостью правил, и с учениками он объезжал знаменитые обители, чтобы учесть их опыт. Был и в Кирилло-Белозерском, но с Нилом едва ли виделся – Нил в это время, скорее всего, путешествовал по Афону.

И сам монастырь, который создал святой Иосиф, – это словно бы ответ святому Нилу, причем еще до начала открытой полемики о нестяжательстве. Неотразимый каменный аргумент. Легко, упрощая реальность и поддаваясь очарованию терминов, предположить, что «стяжатель» Иосиф отстаивал монашескую роскошь. Но нет, вовсе нет и ровно наоборот. Строгость в монастыре царила такая, что это вызвало ропот братии. Монахи даже доносы сочиняли на своего игумена и отправляли великому князю. Тяжкие труды, изнурительные посты, запрет держать в кельях иконы и книги – вот на что он их обрек и чему сам неуклонно следовал.

При этом монастырь богател, обзаводился селами, и этого подвижник вовсе не стеснялся. Его не волновало то противоречие, которое увидел Нил; для него здесь, собственно, никакого противоречия и не было. Да, монах должен быть нищим. Но церковь должна быть богатой. А храмы должны быть прекрасными – это не роскошь, это дань почитания, которую мы обязаны воздать Господу. Храм – свидетельство величия Божьего, и простецу легче в этом величии увериться, созерцая здешнюю, данную нам в ощущениях, красоту.

И богатство церкви нужно не мирской суеты ради, но для того, чтобы творить дела милосердия. Иосиф был человеком деятельным, и от слов своих в делах не отступал. Над украшением храма в его монастыре трудился великий Дионисий; некоторые иконы его работы сохранились, и, кажется, от них исходит сияние. Главный – Успенский – собор монастыря, которым мы можем сегодня любоваться, построен много позже, в конце XVII века. Но видно, что насельники не забыли заветов основателя – он величественный и в то же время нарядный, всё – благодаря веселым расписным изразцам. Раньше рядом стояла огромная колокольня, теперь – только остов. Колокольню взорвали в сорок первом, чтобы немецкие артиллеристы не могли использовать ее в качестве ориентира.

Но главное, конечно, в том, что, когда случался голод, монастырь кормил окрестных крестьян. Буквально спасал от смерти; это тоже не всех монахов устраивало – находились такие, которые считали, будто игумен взялся бездумно транжирить монастырские запасы. Тех же самых крестьян, которые трудились на монастырских землях, создавали для монастыря богатство и с которыми – в полном соответствии со взглядами времени – не всегда обращались особенно гуманно. И если бы не был монастырь богатым, как бы он смог поучаствовать в деле спасения христианских душ? Здесь, на земле не дать им погибнуть в муках?

Это все и стало доводами в споре, хотя Иосиф – человек, читавший много и охотно, – украсил речи ссылками на писания святых отцов и примерами из жизни прославленных русских подвижников, которые против монастырского землевладения никак не возражали.

Чтобы лучше понять этих двух святых, нам стоит, пожалуй, отвлечься от главного предмета их несогласия и разобраться с еще одним любопытным сюжетом. Хотя все здесь переплетено, конечно, – все увязано: оба были людьми цельными и последовательными.

В 1484 году Иван Третий, великий князь московский, поставил в Новгород архиепископом Геннадия, который до того был игуменом Чудова монастыря в Москве. Новгородцам, которые о древней своей вольности еще не забыли, – республика ведь перестала существовать менее десяти лет назад, – было это неприятно и оскорбительно. Поползли по городу слухи, что Геннадий якобы кафедру получил за денежную взятку. Доходило дело и до прямого неподчинения. Геннадий сдаваться не собирался и приступил к изучению ситуации на месте. Непросто теперь сказать, обида ли двигала москвичом или действительно в городе не все было ладно с делами веры, но вскрылись вещи страшные.

Уличены были, например, два попа, которые якобы глумились над святыми иконами. Дальше – больше: оказалось, что для Новгорода это не такая уж и редкость. Нашлись люди, которые учились по каким-то «тетратям» (Геннадию удалось эти «тетрати» добыть) и проповедовали новое учение, подрывая самые основы православия. К делу подключилась светская власть, из Москвы для расследования прибыли высокопоставленные чиновники.

На самом деле мы не так уж и много знаем о том, чем была обнаруженная Геннадием «ересь жидовствующих». А бо́льшую часть из того, что знаем, знаем как раз от Иосифа Волоцкого. Один из главных трудов святого, «Просветитель», посвящен в том числе и разоблачению еретиков.

Новгород, открытый западным влияниям, следил за ходом религиозных дискуссий в Европе и пытался их осмыслить. Находились, очевидно, люди, которые считали, что поклонение иконам – практика, скорее, языческая и что официальная церковь – избыточный, ни для чего не нужный посредник между человеком и Богом. Вот на них, похоже, Геннадий в ходе расследования и натолкнулся. Но сохранившихся документов недостаточно, чтобы однозначно судить о том, как много было сторонников у новой ереси, была ли у них единая организация и насколько детально успели они проработать свое учение.

Тем не менее московские следователи работали хорошо: число уличенных в ереси росло; выяснилось, что в столице тоже есть последователи новгородских лжеучителей, причем не просто в столице, а вблизи государя. Якобы Федор Курицын, знатный боярин, дипломат и писатель, – среди приверженцев ереси. Кстати, Курицын среди прочего написал «Сказание о Дракуле воеводе» – историю безжалостного к своим врагам валашского князя, который позже благодаря Брэму Стокеру станет прародителем всех вампиров вселенной.

Тут история не такая уж и простая: в деле замешана высокая политика. Великий князь Иван Третий старел, придворные задумывались о транзите власти, претендентов на престол было двое – внук государя Дмитрий Иванович, сын Елены Волошанки, дочери господаря Молдавии, и сын Ивана от византийской принцессы Софии Палеолог, Василий. Федор Курицын держал сторону Дмитрия и Волошанки, обвинение в ереси – настоящий подарок для придворных интриганов. Выиграла, как известно, партия Василия, он и стал следующим великим князем. Но вот был ли Курицын еретиком на самом деле – вопрос запутанный: клевета – испытанное оружие в склоках у престола. Впрочем, судя по его рассуждениям о «самовластии человеческом» – о свободе воли, сказали бы мы теперь, – от учения официальной церкви он все-таки отступил.

В полемику против еретиков вступил Иосиф Волоцкий, и, если верить его «Просветителю», в деле обнаружился еврейский след: Иосиф утверждает, что родоначальником ереси был еврей Схария (вероятно, Захария), который прибыл в Новгород в свите литовского князя Михаила Олельковича и смущал православных, распространяя ложные учения. И святому можно поверить: время-то было совсем опасное, в 1492 году от рождества Христова, то есть в 7000-м от сотворения мира, многие ждали конца света. Ходили по рукам разные брошюрки, в том числе составленные еврейскими учеными, – наверняка и они влияли на настроения пытливых новгородцев, искавших истины вне церкви.

Для осуждения еретиков созвали в 1490 году собор, на него был приглашен Нил Сорский – как один из самых авторитетных церковных деятелей эпохи. Еретиков отлучили от церкви, и это – вовсе не гуманное наказание: вне церкви они теряли надежду на спасение, такое много хуже, чем физическая смерть.

Но это не всех устроило. Иосиф и Геннадий хотели для осквернителей веры иного. Геннадий общался с приезжавшими в Новгород иностранцами, слушал их рассказы, и, судя по всему, ему вполне по сердцу пришлись практики католической инквизиции. Иосиф также считал, что костер – вполне заслуженное для еретиков наказание.

И для новгородцев, осужденных по делу о ереси жидовствующих, Геннадий устроил все-таки что-то вроде гражданской казни: их возили по городу, задом наперед усадив на лошадей. В нелепых нарядах, в дурацких берестяных колпаках, с табличками на груди: «Это воинство Сатаны». Потом колпаки сожгли прямо на головах у несчастных. Трудно не рассмотреть в жестокой постановке отголоски испанских аутодафе.

При этом московские придворные еретики никак не пострадали. Тогда их черед еще не пришел. Великий князь Иван учитывал разные политические резоны и до времени не тронул ни Елену Волошанку, не главного ее сторонника Федора Курицына. С ними разобрались позже: Елена и сын ее, внук великого князя, отправились в темницу, брат Федора Курицына был казнен, что сталось с самим Федором – неизвестно, но едва ли что-нибудь хорошее.

Нил безусловно осуждал ересь. Больше того, мы знаем, что он читал «Просветителя» и даже собственноручно выписал из него некоторые фрагменты, посвященные борьбе с еретиками. Но вот что он думал о необходимости жестокого наказания для приверженцев богопротивных учений? Тут судить можем только по косвенным указаниям.

В 1504 году был еще один собор против еретиков. Звездный час Иосифа Волоцкого: государь спросил богослова – не грешно ли казнить провинившихся. Это не только не грех, это обязанность великого князя, ответил Иосиф. После собора обвиненных сожгли. Но не на кострах, по католическому обычаю, а по-нашему – заперев в деревянных срубах.

И сразу же после казни появился небольшой полемический трактат – «Слово на списание Иосифа» (то есть на составленный Иосифом текст против еретиков, «список»). Автор «Слова», вероятнее всего, – инок Вассиан, в миру – князь Василий Патрикеев из рода Гедиминовичей, человек знатнейший и влиятельный. Мы, кстати, еще увидимся с ним в следующей главе. Вассиан – ученик Нила Сорского, и он не жалеет язвительных слов, обличая волоцкого игумена. С его точки зрения, оружием против еретиков должен быть диспут. Не на силу светской власти надо опираться, а на силу правого слова. И уж конечно, все искренне раскаявшиеся заслуживают прощения. А тот, кто верит в свое право сжигать людей живьем, должен и сам войти в огонь – ведь если истина за ним, то разве Господь не пощадит его? Разве не прекрасным аргументом в споре станет такое чудесное спасение? Так чего же бояться, проявляя маловерие?

Но так говорил Вассиан, а вот так ли думал Нил? Хочется верить, что да, как-то так.

Нил умер в 1508 году, но и после смерти – у Бога все живы – продолжал держаться тех же идей, которые проповедовал при жизни. Иван Грозный хотел возвести над его могилой роскошную каменную сень, но строение рухнуло – святой противился ненужному избытку. Обитель, им основанная после посещения Афона, – Нило-Сорская пустынь на берегу реки Сорки, неподалеку от Кирилло-Белозерского монастыря, была закрыта в 1927-м. В зданиях ее, словно бы в насмешку над святым, размещались сначала тюрьма, а затем – психоневрологический диспансер. В 2018-м монастырь вернули верующим. Где-то там – его мощи. «Покоятся под спудом», как говорят люди церковные.

Зато мы знаем, как он выглядел. Ну, если разрешить себе поверить в чудо, конечно. Чудо такое: некий знатный человек из Московского царства был в плену у безбожных агарян (то есть у крымских татар, скорее всего). И тяжко страдал он, и грустил о семье, и много молился о даровании свободы. Однажды в тонком сне явился ему некий светолепный муж и пообещал: пленник получит свободу, но взамен должен он будет заказать икону святого Нила. Несчастный не знал, кто это – Нил, и снова молился, и был ему дарован еще один сон, и на этот раз сияющий старец рассказал, что Нил – святой из маленького монастыря верстах в пятнадцати от Кириллова. Но как же написать икону его? – недоумевал страдалец. И снова явился ему все тот же муж, и оставил у изголовья лист с изображением святого, и велел бежать, положившись на Божью волю и помощь преподобного. Едва не настигли татары беглеца, но Нил спас, а тот, добравшись наконец до царствующего града Москвы, заказал по чудесному листу икону хорошему иконописцу. Образ этот был пожертвован в Нило-Сорскую пустынь и долго там хранился, и все прочие иконы, изображающие святого Нила, происходят именно от него.

Мощи Иосифа – в его монастыре. Святой скончался в 1515-м, перед смертью долго и тяжело болел, но не давал себе никаких поблажек: это храмы должны сиять, а монахи должны страдать. Монастырь тоже повидал разное: была там школа, был кинозал в Успенском соборе. Иконостас закрыли экраном, по экрану метались трактористы и прочие веселые ребята. Свинарка пела пастуху о любви, и пастух ей отвечал песней. Сейчас в соборе снова службы, монахи ухаживают за прекрасным садом, в пекарне пекут вкуснейший хлеб. Да, еще там же, в одной из церквей, – могила Малюты Скуратова, который убил святого митрополита Филиппа. Богомольный был человек и уважаемый, с палачами такое часто.

А вот спор двух святых, эхо которого накрывало Русь и в последующие столетия (потерпите, скоро услышим – нас ждет уже один ученый грек, за ученость свою от русских много претерпевший), кажется, до сих пор по-настоящему не кончен.

Богатая церковь поможет нищему в тяжелые годы, учил Иосиф. Помощь церкви – в слове утешения, отвечал Нил. Что важнее – божественный глагол или кусок хлеба? Не такой уж простой вопрос на самом деле, у меня вот нет на него готового ответа.

Главный русский святой – Сергий Радонежский. Средоточие нашей святости – Троица, основанный им монастырь в подмосковном Сергиевом Посаде. Вернее, это теперь вокруг город, при Сергии были густые леса возле горы Маковец. Волки, медведи… Сергий дружил с медведем – грозный зверь лежал смиренно у ног монаха и слушал его мудрые поучения.

Странное дело – спорить о популярности святых: они ведь не звезды, их жизнь – не в таблоидах, а в житиях, но как преодолеть тут соблазн. Может быть – нелепое все-таки слово – популярнее даже, чем Сергий, был на Руси святой Николай, епископ Мир Ликийских. Никола, русский Бог. Приходилось уже говорить – глумливые иностранцы врали, будто русские вместо Бога почитают как раз Николая. Неправда, конечно, – отлично знали русские, что он, заступник обиженных и бедных, не Бог, но Божий слуга. Однако он – при всей любви нашей – все-таки чужой. А Сергий – здешний, свой, понятный. Знакомый.

И шли к нему. Шли за советом и за утешением, как идут к старшему другу. Часто – пешком. Иван Грозный ходил. И многие знатные люди. И без числа простых. Иван Шмелев в повести «Богомолье» позволяет нам увидеть такой поход глазами маленького мальчика, который ждет чуда. И чувствует, что сам поход к батюшке Сергию в Троицу и есть настоящее чудо.

Перечитав в очередной раз «Богомолье», я сказал одному своему доброму другу: «Слушай, а давай сходим в Троицу. Попробуем понять, как это было». «Давай», – радостно согласился он… и мы, конечно, никуда не пошли. Год прошел, и еще год, а потом он вдруг про это вспомнил. «Знаешь, – сказал, – много ведь всего плохого вокруг». Я не стал возражать: много всего плохого вокруг, как с этим поспоришь. «А почему? – задался вопросом пытливый мой приятель и сам себе ответил: – а потому, что люди слова не держат. Я вот обещал себе каждое утро зарядку делать. И не делаю. Мы собирались в Троицу, к Сергию, и не пошли. Вот поэтому оно все так». Я, честно говоря, не был тогда уверен, что оно все так именно поэтому. И тогда не был уверен, и теперь не уверен тоже. Но мы – не веря, что куда-то отправимся на самом деле, начали рисовать на карте маршрут, прикидывать, где остановиться для обеда и где – на ночлег. А потом собрали рюкзаки и пошли. Петляя, сворачивая с прямого пути, чтобы глянуть в очередной деревне на старую церковь или Тютчева навестить в Мураново. Правда, знатоки вопроса утверждают, будто Федор Иванович не был ни разу в усадьбе Мураново, ну и что? Мы зато были – и отведали щей из квашеных ананасов. (Это, кстати, не шутка. Говорят, в усадебной оранжерее выращивали ананасы, и урожай выходил щедрым. А что делает русский человек с избытком овощей и фруктов? Правильно: квасит и варит щи. В меню кафе при музее-усадьбе щи из ананасов присутствуют.) Мы шли и шли, уставая, переставая понимать, как это вообще возможно – дойти куда-то пешком, шли.

И дошли. А пока шли, поняли, что дорога любит как раз пешеходов. Изматывает, да, иногда откровенно издевается даже, но любит – как родина. И позволяет увидеть много всего такого, с чем по-другому вообще никогда не встретишься. Камень на краю поля, три березы на пригорке, небо такое, будто море кто-то на него опрокинул. Все обыкновенное, простое, и все невообразимое. Чудо. И момент, когда видишь вдруг вдалеке колокольню Лавры, – чудо. И монастырский квас после долгого пути по жаре – чудо. И служба в старом Троицком храме – тем более чудо.

Я не думаю, что после того нашего похода мир изменился в лучшую сторону и меньше стало вокруг плохого. Но мы теперь каждое лето бредем куда-нибудь пешком. И важно – для нас, разумеется, важно, а не для мира, – что прошли мы однажды эту дорогу, сходили к батюшке в Троицу, как поколения и поколения самых разных людей до нас. Самых обычных. Наших.

Святой Сергий (в миру Варфоломей) – самый простой, самый свой из всех, о ком рассказывают жития, – простым, конечно, не был. Жизнь его изучена настолько, насколько это вообще возможно, а первое житие инок Епифаний, прозванный Премудрым и лично знавший святого, начал составлять сразу после его кончины.

Не хочу пускаться в пересказ исторических исследований и тем более в пересказ жития. Там чудеса, начавшиеся еще до рождения: мать его, благочестивая ростовская боярыня Мария, пришла в храм, на службу, будучи беременной, и трижды прокричал из чрева ребенок, отвечая на возгласы священника, и поняли мудрые люди, что быть ему верным слугой при Святой Троице… Потом ангел помог отроку Варфоломею освоить книжную премудрость, которая без чудесной помощи даваться не хотела. Потом… Потом – уход от мира, основание обители, и чудеса уже – сплошным огненным потоком. Огонь исходил из рук его, когда он молился, и это видели верные ученики. Ангелы служили с ним вместе, Богородица спускалась с небес побеседовать… На таком, конечно, фоне друг-медведь – совсем уже мелочь.

Он был кротким, но мог вспылить, мог уйти из монастыря, рассорившись с братией, а мог, ударив посохом в землю, выбить родник с ключевой водой, чтобы освежиться после долгой дороги. Он даже мертвого отрока однажды вернул к жизни. Он мирил князей, прекращал усобицы, он благословил Дмитрия Донского на бой с ордынскими полчищами. И послал двух иноков из своей обители – Пересвета и Ослябю – князю на помощь. Историки иногда сомневаются, существовали ли они вообще, эти святые воины, но предание сильнее истории. Кто не помнит, как вышел Пересвет на поединок с татарским богатырем Челубеем, чтобы начать Куликовскую битву? Память и есть правда, и скачет на свой главный, на свой последний бой монах Александр Пересвет. Тогда, сейчас, всегда… Помните, мы ведь говорили уже, что история – не прямая дорога и что мы сосуществуем с нашими мертвыми, а между настоящим и прошлым нет непреодолимых границ? У Бога все живы.

Он мог бы оказаться на вершине церковной власти: в 1378 году московский митрополит Алексий, чувствуя приближение смерти, вызвал Сергия к себе и предложил ему золотой крест и кафедру. «И в молодости, – ответил святой, – златоносцем не был, и в старости тем более хотел бы остаться нищим». Митрополит все понял и уговаривать троицкого игумена не стал.

И при жизни, и после смерти Сергий утешал. И защищал. В Смуту поляки долго осаждали Троице-Сергиеву лавру. Монахи и гарнизон сражались храбро, но силы оставляют даже героев. Вот как раз в такую минуту отчаяния святой основатель обители явился одному из насельников и рассказал, что поводов для страха нет: он уже послал гонцами в Москву трех своих лучших учеников (тоже, естественно, давно умерших, тоже святых). Они отслужат в столице молебен, и враг отступит. Монах удивился, но вовсе не тому, чему удивились бы мы с вами. Явление святого – дело, конечно, чудесное, однако в то же время и обычное. Монаха смутило другое. «Но ведь все наши кони в монастыре, – возразил монах. – Как же они ускакали?» «Не все, – ответил Сергий. – Трех слепых лошадей выгнали вы в отдельный загон. Вот на них-то и мчатся мои гонцы».

Есть у Михаила Нестерова картина «Всадники»: могучие башни лавры, рассвет и трое верховых – монашеские одеяния, нимбы… А меня вот слепые эти лошади заставляют вздрогнуть. Крестьянский мир прагматичен и жесток, старый слепой конь – обуза, он обречен. И как раз таких, обреченных, выбирает святой Сергий, чтобы спасти – и монастырь, и насельников его, и самих этих коней. Вот за это его и любят, пожалуй. Поэтому он и главный.

После, конечно, пленный поляк подтвердил: точно, так все и было – проскакали под утро мимо их постов три всадника. И пули часовых от них отскакивали, и не могли преследователи их догнать. И лавру неприятели взять тоже не смогли, слово Сергия твердо.

Кстати (это чтобы еще раз напомнить, что средневековые книги – особые книги), историю польской осады подробно описал Авраамий Палицын, тогдашний монастырский келарь. Текст очень важный для специалистов, богатый деталями источник. В собственном «Сказании» Авраамий – едва ли не главный герой обороны монастыря, однако позже выяснилось, что в Троице он бывал тогда редко, а жил в основном в Москве. Да и подвиги свои чуть преувеличил. Но это, наверное, простительно.

А вот история совсем не благочестивая, которую о Сергии рассказывали коломенские семинаристы в XIX веке. Ее сохранил писатель Никита Гиляров-Платонов, сам отучившийся в семинарии в Коломне. Шел якобы святой однажды через город, и поссорился с местными, и местные без всякого почтения отделали батюшку дрекольем. Отсюда и название города: Колом-н-н-на!

Но ведь и это все о том же – с ним так можно, потому что он понятный. Потому что свой. Вот только когда он молится – пламя из его рук. Мы так не умеем. Но он за нас заступится. Он не бросит.

Святой, благословивший Дмитрия Донского, – еще и покровитель русского воинства. В 1588 году царь Федор Иоаннович «с своею благоверною царицею и великою княгинею Ириною и с болярином своим и конюшим Борисом Федорычем Годуновым» повелел сделать вместо простого деревянного гроба, в котором до того покоились мощи Сергия, «раку серебряну». Крышку гроба распилили, и на получившейся доске монастырский келарь Евстафий Головкин написал дивной красоты икону – «Явление Богоматери преподобному Сергию Радонежскому». В 1654 году царь Алексей Михайлович взял эту икону на войну – «на недруга своего на польского короля». Господь и преподобный помогли: «По ево государевой теплой вере, видя ево государеву во всем правду, в Троице славимый Бог наш за молитву преславныя пречистыя Богородицы, и помощию и заступлением великих чудотворцев Сергия и Никона, польского короля побил и все войско его сокруши и без вести сотвори, и Вилну и иныя преславныя грады польския и литовския и немецкие и пригородския под свою высокую руку покори». В ходе Северной войны икона сопровождала фельдмаршала Бориса Шереметьева в его победных походах, видела и Полтавскую баталию. В 1812-м защищала московское ополчение. На Крымскую войну не поспела, зато была с Александром Вторым на войне за освобождение Балкан. В 1904 году лаврский архимандрит Никон благословил этой иконой генерала Куропаткина, отправлявшегося на войну с Японией («тоже против монголов» – сказал Никон). Есть удивительный плакат, который в честь этого знаменательного события выпустило литографское заведение Несслера. Лист разделен на две части: в правой Сергий с Дмитрием Донским, в левой – Куропаткин и Никон. А за спиной у Сергия – монах, держащий в руках икону. Именно эту, написанную через полтора века после смерти чудотворца на крышке его гроба. Ошибся безвестный художник или хотел показать нам, что время святых от времени обычных людей отличается, – теперь не узнаем, но на плакат можно полюбоваться в Музее современной истории России, в зале, посвященном Русско-японской войне.

И в Первую мировую возили «Явление Богоматери» в штаб главнокомандующему. Но – судьба Куропаткина тому порукой – иногда Сергий помогать все-таки отказывался. Имел, наверное, причины.

Город его, Сергиев Посад, вырос вокруг кельи, которую срубили в глухом лесу у слияния речки Кончуры с ручьем Вондюгой Сергий с братом Стефаном. Келья стала монастырем, город монастырем жил. Паломники – основа городской экономики, а еще один важный промысел – игрушки. Целые артели вырезали здесь из дерева гусар, гренадеров, барынь в пышных разрисованных платьях, страшных турок и сложные многофигурные композиции – «У лисы бал», «Хор птиц», «Солдаты на разводе». И модели лавры: церковки, сень над родником со святой водой, колоколенка – важный сувенир, как не купить. Ну и первую матрешку по эскизу художника Сергея Малютина именно здесь выточил мастер Василий Звездочкин. Звали ее тогда, правда, поуважительнее – Матреша.

Потом город успел побыть Загорском. Не потому, что за горами, а в честь Владимира Загорского – видного большевика, которого в 1919 году убили в Москве анархисты. В городе у Сергия он, кажется, и не был никогда, разве что проездом. Зато до сих пор есть ему памятник. В 1991-м старое имя вернулось. И правильно. Это ведь его город, это здесь – Лавра и в ней легкая Троицкая церковь, для которой писал иконы Андрей Рублев. К нему шли веками, к нему идут снова, он по-прежнему умеет утешать. Без него точно было бы хуже.

А еще в его лавре – мощи Максима Грека, монаха, который прибыл на Русь, чтобы править старые книги, хотя даже и вообразить не мог, как его жизнь на Руси сложится. Сложилась совсем не благостно, но он умел терпеть и остался верным своему призванию.

Да, на всякий случай ремарка: почетное наименование лавры монастырь получил при императрице Елизавете Петровне. Дочь великого преобразователя была хоть и легкомысленной, но богомольной. Это, впрочем, не важно. Для нас Сергиева Троица – всегда и навсегда лавра.

Возможно, вы натыкались, осматривая очередное собрание русских икон, на портреты пожилого монаха с огромной бородой. Всем бородам борода. Бородища. Царь-борода. Борода целиком человека закрывает. Он словно бы и состоит только из головы – монашеский клобук, умные черные глаза, нимб – и непомерной бороды.

В следующий раз увидите – не сомневайтесь: это Максим Грек. Признак верный – такой выдающейся бороды больше нет ни у кого. Греческий интеллектуал, большой русский писатель, чьи тексты будоражили умы грамотных московитов в XVI и XVII веках, государственный преступник и святой нашей церкви.

В 1515 году Василий Третий, богомольный, как и все великие московские князья, послал на Афон, в знаменитый Ватопедский монастырь, милостыню. Князь рассчитывал, что праведные старцы помянут его усопших родителей и помолятся о рождении наследника. Была также просьба практического плана – прислать переводчика. Василий хотел читать актуальные – то есть написанные в течение последних лет этак ста пятидесяти – греческие богословские сочинения, а также проверить – хорошо ли переведены на русский старые книги. Ему нужен был конкретный специалист – знающий русский язык монах Савва. Но Савва был глубоким стариком, мог просто не доехать, и монахи его пожалели, рискнув ослушаться великого князя. Смелый шаг, между прочим, – надо ведь понимать, что Московия на тот момент – единственное независимое православное государство. Все остальные – либо под игом богопротивных агарян (они же турки), либо под игом католиков, еще более богопротивных. Соответственно, московский князь – главный донатор и для святейшего патриарха в Константинополе, и для православных монастырей на территориях, контролируемых султаном. Мог обидеться. Да еще и княжеские послы заартачились. Монахи предложили вместо Савы взять в Москву Максима – человека, знаменитого своей ученостью, но обнаружилась проблема: Максим вообще не знал русского языка. Братия поручилась – этот выучит, у него к языкам особый дар. Послы, повздыхав, согласились, и знаток философской премудрости отправился в непонятную и холодную страну, где царит правая вера. Путешествовать ему, впрочем, было не привыкать.

Сын богатых родителей (до пострига его звали Михаил Триволис) в двадцать лет перебрался из Греции в Италию, чтобы в тамошних библиотеках – лучших в мире – читать древнегреческих философов и творения святых отцов. Милан, Падуя, Венеция, дольше всего – Флоренция. Во Флоренции он слушал огненные проповеди доминиканского монаха Савонаролы. Это важный момент биографии, запомним. Савонарола призывал богатейший, наверное, город Европы вернуться к апостольской чистоте. И к апостольской же нищете. Жег на площадях картины великих мастеров и старые книги (картин и книг во Флоренции хватало). Поначалу имел успех, но кончилось все, как известно, тем, что и его самого благодарные флорентийцы сначала долго пытали, потом повесили, а тело сожгли, как это у католиков принято. Однако молодой грек его речи запомнил.

Он знал Альда Мануция – выдающегося филолога и одного из самых знаменитых издателей античной классики, учился у него языкам. Альдины – книги, изданные Мануцием, – и сегодня гордость любой библиотеки, объект вожделения для настоящего библиофила. К работе своей Мануций относился с предельной тщательностью. Целое специальное учреждение – Новая академия, в которой было тридцать специалистов, сверяла перед публикацией тексты. В общем, было у кого поучиться.

Возможно, знал Триволис и Пико делла Мирандолу (по крайней мере точно был знаком с его родственниками). Мирандола – вождь итальянских гуманистов, автор «Речи о достоинстве человека», знаток античности и влиятельнейший интеллектуал своего времени. То есть наш грек – в самом центре дискуссий, которые вели тогда итальянские философы.

Он и сам стал знатоком античных книг и мог бы, наверное, остаться в этом опьяняющем мире городов-государств, где умели ценить слово, но предпочел сохранить верность православию. В начале XVI века он принял на Афоне постриг. Аристократ Михаил Триволис сделался монахом Максимом.

Может быть, братия Ватопедского монастыря хотела особо почтить великого князя московского, отправляя к нему столь выдающегося человека. А может быть, им просто надоел излишне начитанный выскочка – не знаем. Но в главном не соврали: русский язык Максим выучил стремительно, возможно, еще в дороге. В Москве он сразу приступил к работе, взявшись за перевод Толковой Псалтири – Книги псалмов Давидовых с комментариями святых отцов.

На момент выезда в Московию ему было 45 лет.

И в XV, и в XVI веках московский двор видел ученых иностранцев (не будем забывать, что стены и соборы Кремля строили выходцы из Италии). А в 1518 году, почти одновременно с Максимом, в Москве оказался венецианец Франческо да Колло. Он прибыл в составе посольства от императора Священной Римской империи Максимилиана Первого. Послы должны были помирить Василия Третьего и польского короля Сигизмунда (не получилось). А Колло – еще и опровергнуть гнусные выдумки поляка Матвея Меховского из Краковского университета, чья книга «Трактат о двух Сарматиях» стала настоящим потрясением для тогдашних европейских интеллектуалов.

Польский ученый – действуя не в духе своего века и выступая как настоящий новатор – переговорил со многими земляками, побывавшими в Московии, с другими иностранцами, посещавшими страну великих князей, а также с русскими, приезжавшими в Польшу. И на основе этих – мы бы сейчас, пожалуй, сказали – интервью описал географию диких земель, начинающихся там, где кончается цивилизация. То есть Польша.

И нанес страшный удар по главному авторитету в вопросах географии – по самому Птолемею. Чтобы критиковать «Руководство по географии», написанное великим греком во II веке нашей эры, требовалась изрядная смелость (или даже наглость): эпоха Возрождения приучила европейских интеллектуалов преклоняться перед античными мудрецами. Меховский порвал с традицией. Никаких Рифейских гор (то есть Урала) нет, – заявил он. В державе московитов вообще никаких гор нет.

Оно – заметим – и неудивительно: едва ли те поляки, которых опрашивал Меховский, добирались до Урала. Но кое-что в его революционных писаниях было правдой – современники его, вслед за древнегреческими учеными, считали, что все великие реки «Скифии и Сарматии» текут как раз с Рифейских гор. Меховский рискнул утверждать, что это не так. По крайней мере, Танаис (то есть Дон) точно не в каких-то там выдуманных горах начинается.

Многих эти кощунственные бредни возмутили. Считавший себя гуманистом император Максимилиан тоже обиделся за Птолемея. И поручил итальянскому дипломату на месте выяснить вопрос касательно истоков русских рек, подтвердить сам факт существования Рифейских гор и посрамить завравшегося поляка.

У Франческо да Колло все получилось. Он нашел (при помощи великого князя – тот, кажется, симпатизировал послу) людей, которые на Рифейские горы взбирались, и снял показания. Врали они, кстати, итальянцу безбожно. Один, например, «уверял, что он подымался до самой вершины названной горы, или, по крайней мере, до той ее части, которая возвышается над всеми облаками и бурями воздушными, и где беспрерывный свет, не прерываемый никакою темнотою. На сей горе особенно живут соболи и многие другие виды животных и зверей, на которых охотятся охотники на повозках, которые тянут… собаки большой силы и обученные».

Уралу, в общем, вернули право на существование. И великие русские реки потекли к морям с отрогов Уральских гор, защищая честь античных географов. Вопреки истине, зато на поругание дерзкому краковскому профессору.

Впрочем, итальянец и сам выдумывал, не стесняясь, потому, наверное, что понимал – проверить истинность его рассказов будет просто некому. Москва у него – город хоть и громадный, но расположенный в основном в болотах, так, что ходить можно только по специальным деревянным мостам. Там есть пара-тройка каменных церквей и пара-тройка каменных домов (построенных, естественно, итальянцами). И во всей прочей громадной державе – еще столько же. Может быть. Это, впрочем, почти правда: была и грязь на улицах (хотя все-таки не болота), и деревянные мостки. Но чем дальше – тем правды меньше.

Так, рассказывает Колло, когда послы шли на прием к великому князю, по обеим сторонам дороги стояли не меньше сорока тысяч специально высланных людей в мехах и немыслимых нарядах. А когда в темноте возвращались домой, московиты зажигали такие лучины, что светло становилось, как днем.

Вообще Московия – страна мехов. Князю платят дань мехами дикари, живущие на окраинах его страны, и это не только соболя, про которых в Европе знают, не только волки, куницы, горностаи и барсуки, но еще и собаки, чьи шкуры – такой невероятной белизны, что сияние их разгоняет ночную тьму (что это, интересно, – песцы? белые медведи? или просто выдумка?)

Кстати, у дикарей тех есть еще собаки невообразимо громадные, которые могут возить целую повозку (в общем, что-то он про ездовых собак слышал, но не совсем понял).

В его «Доношении о Московии» – всего несколько страниц, но на каждой чудеса: дикари в шкурах, непроходимые леса, высоченные горы, грандиозное изобилие всего, включая, кстати, прекрасных девиц, которых на дукат «для собственного употребления» можно купить чуть ли не дюжину.

Читаешь – и вдруг начинаешь узнавать: конечно, у книги да Колло есть понятный прообраз – куда более знаменитое сочинение, так же вот переполненное вещами невиданными, – «Книга» другого венецианца, Марко Поло.

Да, но кое-что – может быть, самое главное – итальянец про нашу страну понял вполне отчетливо:

Извинюсь на всякий случай: никакого отношения к нашей истории эти итальянские сказки не имеют. Но ведь красиво сделано, правда? И позволяет чуть лучше понять, какой Россию видели гости из Европы. Какой представляли, какой выдумывали. Или – изобретали. Тоже подходящее слово.

Старался, кстати, да Колло совершенно напрасно: к моменту возвращения посольства Максимилиан умер, новому императору никакого дела до спора поляков с древними греками не было, книгу издали много позже, тогда уже, когда о Московии было немало всего понаписано. Сенсацией она не стала. Правда, наш великий Карамзин во время работы над своей «Историей» ее разыскал и читал.

Им, наверное, было бы о чем поговорить – итальянскому дипломату и греческому книгочею, который отлично знал Италию. Но едва ли Максим Грек встречался в Москве с Франческо да Колло: иноземным послам не очень-то разрешали гулять по Москве, и общаться они могли только с теми, кого для этого специально назначали. Впрочем, афонскому монаху к этому времени хватало и местных собеседников.

Он оказался очень деятельным человеком и переводческой работой ограничиваться не стал. Ему все было интересно, и он хотел делиться знаниями – и, кстати, сразу понял, что в Москве наблюдается некоторый, мягко скажем, дефицит академического образования. Он переводил византийский лексикон «Суда», вводил в свои тексты греческие философские термины и пояснял на полях их смысл для читателей, которые про Платона и Аристотеля только слышали (это еще в лучшем случае). Но главное – он сразу начал сочинять грамотки на актуальные темы, послания разным людям, готовым воспринять его мысли. Стал, как сказали бы мы, публицистом, ударился в колумнистику.

Что же интересовало Максима Грека? Судя по его ранним (до 1525 года – важная веха, чуть позже поймете почему) сочинениям, в кругах грамотных москвичей была популярна тогда астрология. И это печалило ученого, и он написал несколько текстов, в которых объяснял, что это лженаука, что ее основные положения противны христианскому учению и что она, по сути, отрицает свободу воли (его термин – «самовластие человеческое»), а кто мы без свободы воли?

Обзавелся он и главным оппонентом – при княжеском дворе жил врач-католик Николай Немчин (то есть немец, Николаус Булев или Бюлов). И он не только лечил первых лиц государства, но и старался обратить русских в католическую веру, распространял в Москве послания на соответствующие темы, проповедовал спасительность церковной унии. А также знакомил московских книжников с модными в Европе астрологическими альманахами. Сочинения Булева не сохранились. Об их содержании мы знаем как раз из опровержений Максима Грека – монах-эрудит громил немца без жалости.

Бюлов умер в Москве – возможно, в опале, хотя это не точно; зато сумел основать настоящую профессиональную династию. Один из врачей Алексея Михайловича, Андрей Немчин, – его потомок.

Максим сначала жил в Кремле, в Чудовом монастыре, потом – в Симоновом монастыре. Тогда это даже не окраина столицы – монастырь хоть и ближний, но загородный. При этом – все же не какая-нибудь глухомань. Святой Сергий считал Симонов отраслью Троице-Сергиева монастыря и, приезжая в Москву по делам, остановиться стремился именно в Симоновом. Святой Кирилл, основатель Кирилло-Белозерского монастыря, любитель и собиратель книг, – тоже из Симонова. В общем, место вполне для ученого грека подходящее. У него появились друзья, в келью к нему заходили московские любомудры – побеседовать и о божественном, и о текущей политике.

Грек гостей привечал и в беседы вступал охотно. На том и погорел.

Максим не только писал и переводил, он еще и наблюдал за русской жизнью, и не все в русской жизни ему нравилось. Его смущало, что монахи часто живут в роскоши, что им принадлежат села с крестьянами, что из крестьян выжимают все, а тех, кто не в силах с монастырями расплатиться, могут согнать с земли, обрекая на нищету или даже на смерть. И уж конечно, смущало его ростовщичество, которым занимались богатые монастыри, – дело по тогдашним понятиям очень не богоугодное. Ростовщик торгует временем, а время – собственность Божья. Ростовщик, получается, крадет у самого Господа.

Максим ведь слушал Савонаролу (помните?) и, видимо, во многом с Савонаролой соглашался. Об этом тоже заходила речь на сходках в его келье.

Самая горячая битва сторонников и противников церковного нестяжательства к моменту появления Максима Грека в России уже отгремела. Вожди противоборствующих лагерей упокоились в своих монастырях, в могилах, к которым приходили на поклон верующие. Иосиф Волоцкий умер в 1515-м, как раз тогда, когда посольство великого князя отправилось на Афон искать переводчика. Нил Сорский – еще того раньше. Но и Василий Третий присматривался к монастырским богатствам: земли, люди и деньги всегда нужны великому князю. В гости к Максиму захаживали сторонники нестяжательства из его ближнего круга. Среди прочих – наш старый знакомый – инок Вассиан, князь Патрикеев, тот самый, который написал целый трактат, чтобы опровергнуть взгляды пламенного волоколамского игумена Иосифа.

Похоже, церковную верхушку во главе с митрополитом Даниилом (кстати, он был учеником Иосифа Волоцкого) нервировали эти сходки и растущее влияние ученого грека, который имел выход на самого великого князя: Максим Грек и ему писал послания, и Василий их читал. В общем, в 1525-м началось следствие. Афонского монаха и его собеседников (кто-то из них, видимо, сочинил донос, после которого все завертелось, но этот документ до нас не дошел) обвиняли в самых разнообразных преступлениях, в первую очередь – политических.

Якобы гости говорили Максиму, что стоило бы великому князю, уважая его ученость, у него, Максима, спрашивать, как правильно управлять страной, и Максим с этим соглашался. Немыслимая крамола, жуткое вольнодумство. Якобы он имел сношения с турецким послом, желая натравить Россию на Турцию, чтобы погубить (это неправда, хотя в целом, как выяснилось, о внешней политике московского государства Грек отзывался без восторга). Утверждал, что усвоенный Москвой обычай самостоятельно, без оглядки на вселенского патриарха выбирать митрополитов – неправильный и грешный (а вот это правда – тема Максима волновала, тут он выступал сразу и греческим патриотом, и сторонником традиций; он даже специальный труд написал, чтобы доказать, что патриарх и под гнетом нечестивых агарян сохранил правую веру). Рассуждения о том, что не все гладко в русских монастырях, на этом фоне казались мелочью. Кстати, обвинили его еще и в том, что он правил старые богослужебные книги, то есть превратили в преступление то, за чем, собственно, приглашали в Россию. По этим книгам святые наши служили, а тут, значит, не пойми кто их черкает! Это уже и вовсе попахивает ересью.

Максим ответил не без свойственной интеллектуалу гордыни. Святым, сказал, Бог дает особые дары, и не нам на них равняться, но дар понимать языки и правильно слагать слова никак со святостью не связан, им может быть наделен даже грешный человек, и талантливый грешник лучше подходит для работы с текстами, чем необразованный святой.

Светского суда не было, был церковный собор. Максима признали виновным в разнообразных ересях и сослали – тут не без насмешки судьбы – в Иосифо-Волоцкий монастырь. Держали в строгости, писать и читать запретили, а главное – лишили причастия. Максим веровал искренне, это его волновало сильнее прочего.

Великий князь к этому времени ни Греку, ни его друзьям не симпатизировал (что и позволило осифлянам расправиться с нестяжателями). Василий сослал за бездетность в монастырь свою жену, Соломонию из рода Сабуровых, – не помогли молитвы афонских старцев, не получилось у них вымолить наследника. Поговаривали, что дело вовсе не в этом, и даже что Соломония была беременна, но князь прельстился красотой девицы Елены из рода Глинских, выходцев из Литвы. И ради нового брака разрушил старый. Инок Вассиан осудил это решение – резко и публично. И вместе с Максимом Греком отправился в ссылку в Иосифо-Волоцкий. Там и погиб. По крайней мере, так рассказывает Андрей Курбский, первый наш политический эмигрант, тщательно фиксировавший все преступления великих князей московских.

В 1531 году собрали еще один собор, обвиняли Максима в новых и в старых грехах, но участь, как ни странно, облегчили – перевели в тверской Отроч монастырь (тот самый, где совсем уже скоро Малюта Скуратов задушит другого святого, митрополита Филиппа; Россия обширна, зато русская история тесна, не устаю повторять). Тогдашний тверской епископ Акакий был большим поклонником литературных трудов Максима. Ему вернули книги, жил он куда привольней, чем раньше, у него даже были в подчинении писцы для разных книжных работ. Но вот причащаться святых тайн ему разрешили только через десять лет.

Пока Максим томился в заточении, Россия менялась. Великий князь Василий умер в 1533 году, страной фактически правили сначала его вдова Елена Глинская и ее любовник Иван Телепнев, потом – разные придворные группировки. Митрополит Даниил, главный недоброжелатель ученого грека, был низложен князьями Шуйскими, когда их род дорвался до власти: Даниил делал ставку на окружение Глинской и не угадал. В Кремле подрастал наследник (со второй попытки у афонских монахов все получилось, вымолили-таки) – всеми забытый в этой буйной и временами кровавой суете маленький великий князь Иван, будущий Иван Грозный.

Когда великий князь подрос, Максим стал писать ему грамоты с жалобами на судьбу. Хлопотали за афонца и влиятельные греки, включая самого патриарха. Иван Васильевич выяснил у бывшего митрополита Даниила, за что страдает этот совсем уже не молодой человек. Даниил – возможно, ощущая приближение смерти и желая облегчить душу, – признался, что Максима оклеветали. Царь распорядился перевести Грека в самый знаменитый и самый богатый из русских монастырей – Троице-Сергиев. Тамошний игумен тоже знал и ценил сочинения Максима, ему разрешили работать, и до конца жизни он писал новые труды – чтобы доказать, что ни в чем не виноват и по всем пунктам был обвинен ложно, и готовил сборники собственных произведений.

Кстати, да – это первый русский писатель, который составил, можно сказать, полное собрание своих сочинений. Составил продуманно, так, чтобы читатель, двигаясь от ранних трудов к поздним, убеждался, что Максим – не еретик, не турецкий шпион и не враг великого князя. Сохранились даже тома с его собственноручной правкой.

Просился аккуратно на Афон, но его, конечно, не отпустили. Московским государям и в голову такая возможность не приходила – если уж поступил на службу, так служи «до самыя смерти». В Троице он и умер в 1556 году. Ему было 86 лет.

Иван Грозный не раз посещал монастырь и вроде бы удостоил Максима беседы. Но о чем они говорили – неведомо.

Кстати, поздние сочинения показывают, что по взглядам на церковное имущество Максим был ближе к Иосифу Волоцкому, чем к Нилу Сорскому. Возможность владения землями и селами он под сомнение не ставил, призывал только за приобретением новых не гнаться и крестьян эксплуатировать без ненужной жестокости.

Сочинения Максима были очень популярны в России и в XVI, и в XVII веках. Для русских книжников они были окном в Европу наверное, возможностью понять, как и о чем рассуждали европейские гуманисты. В годы реформ Никона он стал важным мыслителем для старообрядцев, они его считали святым (и если вы видите старую икону с мудрым бородачом, то ее наверняка делал мастер-раскольник).

Тут, конечно, своя странность. Ученый хорват Юрий Крижанич, прибывший на службу к Алексею Михайловичу, беседовал в Тобольске со сторонниками старой веры, которых туда ссылали. Чтобы разбить его филокатолические идеи, старообрядцы обращались к трудам Максима Грека. Крижанич недоумевал: как же, мол, так, ведь он правил старые книги, делал то же, что и Никон, как вы можете на него ссылаться? Но его оппоненты логике не обучались и особых противоречий в своей позиции не видели.

Крижанич – позволю себе короткое отступление – тоже человек любопытный. И судьба его чем-то с судьбой ученого Максима схожа, хотя с ним все-таки в России обошлись гораздо мягче.

Родился в 1618-м в Хорватии (тогда это были земли монархии Габсбургов), в семье землевладельца средней руки. После смерти отца (когда Гаспар Крижанич умер, Юрию шел шестнадцатый год) решил посвятить себя духовной карьере. Учился сначала в Загребе, потом в семинарии в Вене, потом – в знаменитом на весь тогдашний католический мир Болонском университете, где изучал богословие и юриспруденцию. Из Болоньи перебрался в Рим и вступил в греческий коллегиум святого Анастасия, созданный папами для распространения унии между православными.

Ученого занимало желание вернуть заблудших славян в мир единой веры. 18 лет он сидел в библиотеках, разбирался со старыми книгами, думал. Где-то там и случился перелом, смена точки зрения, радикальное изменение интересов.

Нет, не то чтобы вопросы веры перестали его занимать. Он по-прежнему считал, что вера во Христа выше мелких различий, из-за которых христиане ссорятся между собой и даже ведут войны. Но более важным делом ему стало казаться просвещение славянских народов, которые все больше и больше отстают от Запада и рискуют потерять собственную государственность (как это уже случилось у него на родине) или оказаться рабами немцев. Или вовсе исчезнуть – как обитатели Восточной Пруссии, уничтоженные немецкими колонизаторами.

Ради просвещения славян он и прибыл в 1659-м ко двору Алексея Михайловича. Московия – единственное славянское государство, сохранившее независимость. Крижанич, разумеется, продолжал считать русских схизматиками, но других свободных славян история ему не предлагала.

Чем он примерно год занимался при дворе тишайшего государя, непонятно. Но зато понятно, чем его занятия кончились: он довольно смело рассуждал о том, что различия между верой православных и верой католиков – политические и собственно к вере отношения не имеют, а следовательно, их можно игнорировать как маловажные. Не успел, видимо, сориентироваться, не понял, какое значение московские книжники и московские знатные люди (которые, в отличие от Крижанича, университетов не кончали) этим различиям предают. Не оценил, насколько сильно занимают умы бои вокруг обрядовых различий, начавшиеся после реформы Никона.

В общем, договорился: в январе 1661 года его перевели в Тобольск. Формально его не сослали, а как бы отправили в командировку – «чтоб быть у государевых дел, у каких пристойно». Никаких, впрочем, пристойных дел для него в Сибири не нашлось, но его не трогали, и, более того, ему положили жалованье – семь с половиной рублей в месяц, по тем временам неплохое, и уж точно вполне достаточное для неприхотливого ученого. И он воспользовался ссылкой для продолжения ученой работы – все его самые знаменитые книги написаны именно в Тобольске.

Там появилось «Грамматично изказание» – грандиозный проект по объединению хорватского (куда без него?), русского и церковно-славянского языков. Автор показал себя выдающимся лингвистом – «Изказание» считается первым в Европе трудом по сравнительному языкознанию. Там создана и «Политика», или «Разговоры о владетельстве», – очень своеобразная книга: это не только энциклопедия, вместившая все важные знания о мироустройстве, которые преподавались в тогдашних университетах, но еще и очерк современного состояния дел в России, а также футурологический трактат о том, как должно быть устроено правильное славянское царство.

Там же, в Тобольске, спорил он со ссыльными раскольниками и даже, возможно, встречал самого протопопа Аввакума. По крайней мере, так считал историк Николай Костомаров.

В 1676 году Алексей Михайлович умер, а Крижаничу разрешили вернуться в Москву. Но, посидев в Тобольске, он понял, что немного переоценил готовность русских царей к реформам, и уехал в Польшу. Там вступил в орден иезуитов, оказался в армии короля Яна Собеского и через несколько лет погиб в битве с турками под Веной. Иногда смущает эта интеллектуальная теснота безбрежных российских просторов, однако Тобольск в следующей главе нам еще придется помянуть.

Но вернемся все-таки к Максиму – он наш герой сегодня. О нем много писали. В сталинские годы отдельные историки пробовали доказать, что он и правда турецкий шпион, – время такое было. В семидесятые для тогдашних ученых он снова стал свидетелем европейского выбора родины (из тех времен стоит упомянуть монографию Н. В. Синицыной «Максим Грек в России»). В 1988 году на Поместном соборе Русской православной церкви, приуроченном к 1000-летию крещения Руси, Максим Грек прославлен в лике преподобных, то есть как монах, особенно угодивший Господу иноческим житием.

Мне кажется, его история – о верности сделанному выбору. Интеллектуал, лишенный книг, лишенный права писать и читать, вырванный из жизни, для которой был призван, не озлобился и от призвания не отказался. Дар свой не предал, самого себя не предал. И, как только права ему вернули – взялся за перо. Оправдываясь упорно, отбиваясь от обвинений – и не забывая рассказывать русским, как в Европе принято мыслить и о чем в Европе принято мыслить. Правда, говорит «Сказание» о нем (сложенное, возможно, Андреем Курбским), однажды все-таки возроптал. Было это, видимо, уже в Твери, где жилось ему легче и лучше, чем в Иосифо-Волоцком монастыре. Ну, может, оттого и начал жаловаться, что ужаса вокруг стало все-таки чуть меньше, – по-человечески это понятно. Вот как раз тогда, когда из полной безысходности вырвешься, тогда и понимаешь, что нет больше никакой возможности терпеть. Но Максиму явился ангел и сказал: «Терпи, отче! Сим страданием спасешься от муки вечной».

Чудов монастырь снесли, от Симонова уцелели одни руины, и от Отроча тоже мало что осталось. Троица, по счастью, стоит. Там и рака с мощами святого Максима Грека.

Да, но знаете, чего нет больше в Сергиевом Посаде? Нет тех самых удивительных деревянных игрушек. Они теперь только в музеях, и Музей игрушки там просто великолепный. Будете в лавре у батюшки Сергия – и туда тоже не поленитесь зайти. Не пожалеете.

Ну и вообще, кстати, путешествуйте, не ленитесь путешествовать. Необязательно даже пешком.

Жизнь – в движении, средневековая жизнь не исключение. И сам процесс чтения тоже сродни путешествию, и герои наши постоянно движутся: вот боярин Колычев идет из Москвы на Соловки, вот Сергий бежит от мира в лесные дебри, чтобы основать монастырь свой, вот умудренный знаток античности, монах Максим с Афона едет в далекую Москву, а вот плывет на камне в Новгород святой Антоний Римлянин… Не хочется упускать этот ритм – хочется, наоборот, что-то вроде вихря из разнонаправленных стремлений почувствовать, столкнув на этот раз в пределах одной главы иноземца, спешащего из Парижа в Тобольск по важному делу, и степенных русских купцов, стремящихся ко гробу Господню. И это, кстати, больше, чем просто каприз: может быть, получится, погрузившись в заочный спор французского ученого с просвещенной русской императрицей, что-то новое понять о странниках Древней Руси, которые, конечно, просвещенную императрицу не интересовали вовсе, но нас-то ведь интересуют. Попробуем?

И на этот раз начнем совсем издалека, едва ли не с Венеры. В 1761 году астрономы Европы ждали редкого явления – прохождения Венеры через диск Солнца. Наблюдая за этим небесным чудом, надеялись более точно определить расстояние от Солнца до Земли. Высчитали, что идеальная точка для наблюдений – окрестности далекого города Тобольска в непонятной России. Французский король договорился с русским правительством, и в путешествие отправился известный ученый – аббат Жан Шапп д’Отерош, член Академии.

Между прочим, особенно выдающимся человеком его на родине считали не все. Дидро, например, о коллеге по Академии отзывался без обиняков: «Тот еще дурень». Ну, может, поэтому и послали в сибирскую глушь именно его, а не кого-нибудь другого.

Дорога – через всю Европу в Петербург, а потом через всю почти Россию, от Петербурга до Тобольска и обратно, – подарила аббату слишком много впечатлений. Соблазн оказался непреодолимым, и вместо сухого отчета о результатах астрономических наблюдений на свет появился обширный двухтомный труд с описанием русских нравов, обычаев, яств, образа правления с беглым (и не особенно точным) изложением русской истории и с подробнейшим описанием русской бани. Как без этого. Краткое название работы – «Путешествие в Сибирь по приказу короля в 1761 году», полное заняло бы примерно половину страницы. Так тогда было принято.

Аббату в России не понравились ни нравы, ни обычаи, ни яства, ни образ правления. И сани не понравились, в которых его убедили путешествовать, хотя он поначалу собирался проделать свой путь в карете. И баня не понравилась. Баня не понравилась особенно.

Когда Шапп выезжал из Петербурга, шла масленичная неделя – опасное время: «Сами русские о сию пору редко отправляются в дорогу из-за народных гуляний – простолюдины все ходят пьяные и предаются всевозможным бесчинствам». Путешествовать пришлось во время Великого поста, а это время печальное: «Русские соблюдают его с величайшей строгостью: питаются лишь дурным черным хлебом, скверно замешанным и испеченным, да крупой, каковую варят на воде, а те, кто побогаче, еще приправляют ее конопляным маслом. Заместо напитков у них квас, сиречь вода, перебродившая на отрубях и малом количестве муки. Жидкость сия весьма светлая, желтоватого оттенка, будет покислее уксуса и вкус имеет невыносимый для тех, кто к нему не привычен». Даже ели, росшие вдоль дорог, вгоняли его в тоску. Крестьянская нищета тоже печалила. «Их домишки являют собой жилища тем более жалкие, что суровые зимы понуждают обитателей надежно отгораживаться от ледяного воздуха, посему оконца в них имеют, по обыкновению, всего лишь фут в длину и шесть пальцев в высоту». В домах темно, чадят лучины, «из стоялой утвари в избах есть только скамьи да иногда небольшие столы, кухонную утварь делают из дерева и глины».

В снегу перед избами играются голые дети. Те, что поменьше, ползают в нечистых коробах по соломе. Водка льется рекой и заунывно звучит балалайка – род местной гитары.

Снег и тоска. Тоска и снег.

По улицам бродят священники, пьяные и невежественные (разоблачению православия аббат-католик, естественно, посвятил целую главу), уродливые церкви русских вовсе не похожи на прекрасные европейские соборы, да и вообще, если заставить русского молиться Богу, он непременно разобьет себе лоб: «Однажды довелось мне видеть, как крестьянин, в пылу отвешивания поклонов, ударился головой о косяк, да так сильно, что лицо его тотчас залила смертельная бледность. Он между тем продолжал бормотать молитвы, а все смотрели на него, и не думая спешить на помощь. Я пошел к бедолаге и заставил его сесть – ему было совсем дурно. Однако, по счастью, сия чрезмерная набожность не возымела для него других, более серьезных последствий».

Русские все время норовили что-нибудь у путешественника стащить; сани ломались; астрономические приборы, починить которые в России куда сложнее, чем сани, тоже ломались; в Тобольске, когда д’Отерош туда наконец прибыл и обустроил свою обсерваторию, местные приняли его за колдуна.

Но страшнее всего оказалась баня.

Русская баня всегда почему-то иностранцев пугала. Первое тому свидетельство – в нашей древнейшей летописи, в «Повести временных лет». Описывая (выдуманный, разумеется) визит апостола Андрея Первозванного в Древнюю Русь, летописец рассказывает, как глубоко потряс ученика Христа принятый в наших краях обычай мыться: «И пришел к славянам, где нынче стоит Новгород, и увидел живущих там людей – каков их обычай и как моются и хлещутся, и удивился им. И отправился в страну варягов, и пришел в Рим, и поведал о том, как учил и что видел, и рассказал: „Диво видел я в Славянской земле на пути своем сюда. Видел бани деревянные, и натопят их сильно, и разденутся и будут наги, и обольются квасом кожевенным, и поднимут на себя прутья молодые и бьют себя сами, и до того себя добьют, что едва вылезут, чуть живые, и обольются водою студеною, и только так оживут. И творят это постоянно, никем же не мучимые, но сами себя мучат, и то творят омовенье себе, а не мученье“. Те же, слышав об этом, удивлялись; Андрей же, побыв в Риме, пришел в Синоп».

Наш аббат читал про бани разное у прежних путешественников и очень хотел все увидеть своими глазами. Увидел. Пришел в ужас. Оказалось, что бани у русских – не для того, чтобы мыться, а для того, «чтобы потеть». Задыхающийся француз бежал из бани в тулупе на голое тело (его при этом пожалели и не парили, с веником он не познакомился; запомним – это важный нюанс). После он предпринял еще два опыта с посещением бани, но так и не смог пробыть внутри этого жуткого места долго.

Иное дело – сами русские. «Подобные бани в ходу по всей России. Обитатели сей обширной страны, от государя до последнего из его подданных, парятся по два раза в неделю на один и тот же лад… Чернь ходит в публичные бани, среди каковых есть и общие – для мужчин и женщин. В них одна половина рода человеческого отделяется от другой перегородками, однако же выскакивая из бани нагишом, они друг друга видят в подобном обличье и разговоры ведут самые что ни на есть пустые».

Да уж, не об астрономии, извините.

А внутри, разумеется, секут друг друга «пучками веток» да потягивают свой чудовищный квас, который на вкус хуже уксуса.

Приехал он в империю Елизаветы. Уезжал из империи Петра Третьего. А пока работал над своей книгой (она вышла в 1768 году), Россия превратилась в империю Екатерины Второй. Как раз из-за этого ему и не повезло – новая императрица трудилась над выстраиванием собственного имиджа много и последовательно, и особенно ее интересовала как раз французская публика. Она заметила сочинение аббата и приложила немало усилий, чтобы дискредитировать и саму книгу, и ее автора.

Екатерина рассчитывала, что ее друзья-просветители разгромят д’Отероша, но его только пожурили за некоторые неточности. Она требовала, чтобы академики петербургской Академии растерзали клеветника, – и наткнулась на неожиданную проблему. Окопавшиеся в петербургской Академии немцы в первую очередь считали себя гражданами «державы ученых» и только во вторую – подданными империи. Ну и понимали отлично, что полемика с французами – бесперспективное, заведомо проигрышное дело. За опровержение никто не взялся.

В итоге в 1770 году в Европе появилась анонимное сочинение, вышедшее то ли в Петербурге, то ли в Амстердаме. «Антидот, или Разбор дурной, великолепно напечатанной книги под заглавием „Путешествие в Сибирь по приказу короля в 1761 году“».

Безымянный автор «Антидота» обращался напрямую к д’Отерошу: «Обещаю вам много обличений, господин аббат… ибо, надобно в том сознаться, три четверти вашей книги состоят лишь из злобной болтовни». Впрочем, самого аббата уже не было в живых – в 1769 году он отправился в Мексику наблюдать очередное астрономическое чудо, да там и умер.

Аноним разбирает сочинение француза едва ли не построчно. Опровергает – иногда вполне убедительно – чуть ли не каждое его слово. Пытается вышучивать аббата. В основном – весьма натужно.

Русские дети не играют голыми в снегу. В русских провинциальных городах – не только деревянные дома, есть и каменные. Русские – вот уж клевета клевет! – не моются два раза в неделю. Некоторые и вовсе никогда не были в бане. И никто друг друга в бане ветками не сечет (хотя аббата, возможно, и высекли в шутку, потому что русские вообще склонны к веселым шуткам). В банях, чтобы обеспечить циркуляцию воздуха, «осторожно машут простынями». А бедняки для этого используют березовые ветки с листьями.

Здесь внимательный читатель мог бы усомниться, знаком ли сам автор «Антидота» с русскими обычаями.

В книге есть даже компромат – письмо некоего «просвещенного жителя Тобольска»: «С нетерпением ожидали у нас звездочета, посвященного в таинства богов, но вместо того к нам приехал в двух дрянных санях вертопрах в голубой шинели, худо скроенной и еще хуже отделанной; у него было два спутника: швейцарец и чухонец». Вертопрах пытался строить глазки местным дамам, но дамы от убогого бежали, а мужчины бить не стали из жалости. Оттого он, видно, и обиделся на Россию.

«Антидот» заканчивался обещанием: «Третья, и самая интересная, часть появится в течение 1771 года». Автором сначала посчитали княгиню Дашкову, но потом опознали львицу по когтям. Да, «Противоядие» написала сама Екатерина Вторая. И – к изумлению императрицы – даже верные друзья-просветители аккуратно намекали ей, что книга вышла слабой. Но она уже освоилась на троне, поняла, что успешные войны – более эффективное средство заставить с собой считаться, чем переписка с сомнительными умниками, и с либеральными реформами решила повременить.

Когда ее спросили, ждать ли третьей части, Екатерина, вздохнув, ответила, что автор героем погиб в боях с турками.

Тем не менее есть в «Антидоте» глубокие, пропитанные искренним патриотизмом пассажи. Есть отрывок в защиту царевны Софьи, упомянутой французом, – там доказывается, что женщина на троне может достичь многого. Однако нас интересует один совершенно изумительный аргумент, ради которого, признаться честно, весь этот затянувшийся разговор и затевался. Аббат сетовал, что русские мало путешествуют и плохо знают Европу. «Что до возможности бывать за границей, она у нас имелась всегда. Русские с древнейших времен делали частые завоевания», – парировала императрица.

И пожалуй, не рискну сказать, будто так уж не права здесь государыня Екатерина Алексеевна. Но все-таки не только завоеваний ради отправлялись русские с древнейших времен в далекие чужие края.

Мы уже вспоминали, скитаясь по Твери, Афанасия Никитина, величайшего из древнерусских путешественников. В XV веке он добрался до Индии и описал в истории своего путешествия – «Хождении за три моря» – огромные города, странные храмы и пугающие обычаи тамошних жителей. И безысходную тоску по родине. Однако книга его известна была плохо – осталось лишь несколько списков, то есть читали ее мало. Он величайший, конечно, – никто не забирался так далеко; но он – точно не из самых знаменитых. Кстати, первым небольшой фрагмент из сочинения Афанасия в примечаниях к VI тому «Истории государства Российского» опубликовал Карамзин. А первое отдельное издание вышло и вовсе в 1948-м. Только в Союзе к тверскому купцу пришла настоящая слава: бесконечные переиздания, исследования, кино о его приключениях и памятник в родном городе.

Разумеется, отчеты о своих путешествиях составляли государевы послы, и временами это чтение довольно увлекательное. Но тоже – сейчас, когда они найдены, изданы, откомментированы. А в свое время эти тексты не покидали стен Посольского приказа.

Для грамотного человека допетровской Руси настоящие герои-путешественники – те, кто совершает паломничество к святым местам – в захваченный безбожными агарянами Константинополь, на Афон-гору с ее бесчисленными монастырями (как Нил Сорский, идеолог нестяжателей, неутомимый искатель примеров правильного монашеского жития), – и, конечно, самые счастливые, те, кто смог добраться до града Иерусалима. Туда, где разворачивались главные события мировой истории, определившие и все, что было до, и все, что будет после. Где протекала земная жизнь Господа нашего Иисуса Христа. Где принял он муку крестную, смертию смерть поправ, и даровал человеку надежду на жизнь будущего века.

Стоит, пожалуй, сказать, что героев в паломниках видели не все. Есть один очень старый текст – «Вопрошание Кириково», написанный в XII веке. Автор его, Кирик, монах Антониева монастыря (помните, монастырь этот, согласно легенде, основал святой Антоний Римлянин, приплывший к берегам Волхова из далеких земель на камне?), задает важные вопросы о делах веры новгородскому архиепископу Нифонту, киевскому митрополиту Клименту Смолятичу и другим авторитетным церковным людям. Среди прочего делится сомнениями – смущает его мода на паломничества в Иерусалим и Константинополь (из чего, кстати, можно сделать вывод, что мода такая в его время уже существовала). По словам монаха, многие идут туда не ради благочестия, а чтобы праздно бражничать, и что все это «губит сию землю». В общем, не нравились Кирику бродяги и туристы. Но это все-таки взгляд на паломничества не очень популярный. Чаще паломниками восхищались.

Древнейший из дошедших до нас рассказов о паломничествах – «Житие и хождение игумена Даниила из Русской земли» – тоже из XII века. Даниил, о котором толком и неизвестно ничего, добрался до Палестины еще до монгольского разорения. Путь свой он начал из Константинополя, туда же и вернулся. О дороге из Киева в Константинополь и обратно игумен ничего не рассказывает, полагая, видимо, что это и без него любому известно. Зато описывает острова Родос («Род»), Патмос, где апостол Иоанн диктовал ученику Прохору Евангелие и Откровение, Кипр, и, разумеется, Иерусалим с окрестностями. В Иерусалиме Даниил пробыл шестнадцать месяцев и за это время успел увидеть все, что должно увидеть благочестивому путешественнику: и храм Гроба Господня, и вертеп, где родила Иисуса пресвятая Богородица, и место, где Давид убил Голиафа, и пещеру, где постился Иоанн Предтеча, и гроб Лота, и колодец Иакова… Игумен старался снизойти до уровня читателя: объяснил, например, что виноград, который собирают на берегах Иордана, похож не на привычный киевлянам виноград, а, скорее, на кизил. Сама же река Иордан похожа на реку Снов, правый приток Десны.

Вот его книгу и читали, и переписывали охотно в течение веков; ему подражали многие из тех, кто путем паломника прошел после.

Честно сказать, сочинения эти не то чтобы балуют современного читателя разнообразием. Часто это сухие отчеты о том, сколько верст от одного города до другого, какие где храмы и какие в храмах реликвии. Хотя иногда, конечно, натыкаешься на что-то по-настоящему живое. Один, например, путешественник увлеченно описывает, как пытался, изголодавшись, на морском мелководье изловить хитрую каракатицу. Справился, перекусил.

Но надо иметь в виду, что средневековые читатели смотрели на рассказы паломников совсем другими глазами. Они не развлечения искали в этих книгах. Они искали показаний очевидцев, подтверждения того, что все это было взаправду, что существует где-то в дальней дали святой град Иерусалим, а в нем – гора Голгофа и Гроб Господень. Что смерть проиграла – тогда, при распятии, и теперь, и всегда, – и время здесь уже не человеческое: здесь оно и течет, и стоит, здесь забредает смертный конечный человек на территорию вечности. Все это есть, и, значит, ад побежден. Значит, немного надежды смертному конечному человеку все-таки полагается.

И сейчас мы пойдем по дороге паломников вслед за путешественником, который надеждой своей с русскими читателями щедро делился в течение нескольких столетий. На этот раз – за простым, не святым вовсе московским купцом. Или даже за двумя сразу: вы ведь, наверное, привыкли уже, что не всё и не всегда со старинными книгами просто.

«Читали ли вы, – спросил Иван Иванович после некоторого молчания, высовывая голову из своей брички к Ивану Федоровичу, – книгу „Путешествие Коробейникова ко святым местам“? Истинное услаждение души и сердца! Теперь таких книг не печатают. Очень сожалетельно, что не посмотрел, которого году».

Это – второй том «Вечеров на хуторе близ Диканьки», «Иван Федорович Шпонька и его тетушка». Второй том «Вечеров» вышел в 1832-м, а вот про какую книгу ведет речь один из героев Гоголя? Что это за Коробейников и чем так потрясло Ивана Ивановича, налегавшего, кстати, в ходе обеда на водку, его путешествие? Давайте разбираться.

И начнем с того, что Иван Иванович ошибается: «Путешествие Коробейникова», или, если говорить точно, «Послание московских купцов и хождение их во Царьград, и в Антиохию, и во Иерусалим, и в Синайскую гору» в его время как раз печатали. Это – одна из самых популярных русских книг о путешествиях и в допетровскую, и в послепетровскую эпоху. Известны сотни списков и несколько десятков изданий.

Однако пора нам с Иваном Федоровичем Шпонькой на время проститься и отправиться во времена более ранние. Во времена Ивана Васильевича Грозного.

19 ноября 1581 года в Александровской слободе умер царевич Иван Иванович. Как сказали бы в наши дни – «при невыясненных обстоятельствах». Конечно, благодаря Карамзину и – даже в большей степени – благодаря Илье Ефимовичу Репину все знают, что царь Иван убил царевича посохом. Но не все так однозначно. Карамзин свои сведения об этой трагической истории черпал в основном из сочинений иностранцев. Служивший и Годунову, и самозванцу француз Жак де Маржерет, беспринципный искатель денег и приключений, в записках своих говорит аккуратно – «были слухи, что царь убил своего сына». Голландец Исаак Масса, по торговым и дипломатическим делам бывавший в России неоднократно и во времена Смуты, и после Смуты, в своем «Кратком известии о Московии» выражается более прямо. Но иностранцы, описывая жизнь и деяния Ивана Четвертого, вообще любили сгущать краски. Хотя, казалось бы, куда уж.

В начале шестидесятых годов прошлого века советские ученые вскрыли захоронения Ивана Грозного и его сына. Череп царевича был в очень плохом состоянии: не удалось ни восстановить его внешний облик, ни тем более подтвердить или опровергнуть версию о том, что царь проломил царевичу голову. Антропологам просто не с чем было работать, зато криминалисты обнаружили в останках ртуть, свинец и мышьяк. В очень высокой концентрации. Возможно, Иван Иванович умер не от смертельной раны, а от яда. Или – тоже версия – это следы приема каких-то лекарств. Медицина в те времена была своеобразная.

В любом случае совесть царя после смерти царевича была неспокойна. В 1582 году он снарядил специальную экспедицию в Святую землю – с деньгами на заупокойные молитвы по безвременно ушедшему сыну.

«Царь и великий князь Иоанн Васильевич всеа Росии послал с Москвы во Царьград, и во Антиохию, и во Александрию, и во святый град Иерусалим, и в Синайскую гору, и во Египет к патриархом и архиепископом, архимаритом и игуменом по сыне своем, по царевиче Иоанне Иоанновиче, милостыню доволну с московскими купцами, с Трифоном Коробейниковым, да с Юрьем Греком. А с ними ездил своею охотою московский жилец Федор, крестечной мастер. Да с ними же государь послал 500 рублев в Синайскую гору на сооружение церкви великомученицы Екатерины, где лежало по преставлении тело ее на горе, аггелы хранимо».

Так начинается путь паломника.

Трифон Коробейников исполнил царское поручение, вернулся и написал книгу о своем путешествии (строго говоря, целых три книги – отчет о потраченных деньгах, краткое перечисление городов по дороге к Иерусалиму и расстояний между ними, а также – собственно описание святых мест). В 1593 году он еще раз – уже по поручению царя Федора Иоанновича (а вернее, всесильного царского шурина Бориса Годунова) – побывал в Палестине и привез оттуда модель Гроба Господня. Возможно, как раз любуясь на эту модель, Годунов решил воссоздать церковь Гроба Господня на Красной площади – такую же, как в Иерусалиме, только побольше и побогаче. Впрочем, Годунов свою идею реализовать не успел. Писали, будто в Москве над копией Гроба Господня должны были склоняться апостолы, отлитые из чистого золота, и что некий голландский мастер успел даже изготовить несколько прекрасных статуй. Но их порубили на части и поделили куски между собой поляки из свиты первого самозванца.

Книгу читали, переписывали, издавали, Коробейников стал самым знаменитым русским паломником, но в конце XIX века вышла незадача: замечательный историк Иван Забелин в 1884 году издал текст «Хождения на Восток» купца Василия Познякова. Позняков – тоже в составе посольства от Грозного – посещал Константинополь, Иерусалим и Синай намного раньше, в 1558–1561 годах. Тогда восточные патриархи, жалуясь на притеснения от «богомерзких агарян», попросили у московского царя денег, и царь не смог отказать. «Хождение» современники почему-то не заметили, а потомки слишком поздно обнаружили.

Но когда обнаружили, выяснилось, что Коробейников – не выдающийся писатель, а усидчивый плагиатор. Он просто переписал книжку своего предшественника, внеся незначительную редактуру. Нового в его работе – совсем мало.

С тех пор историки спорят о личности Трифона Коробейникова. Иные считают, что он, получив от царя приказ описать путешествие и здраво оценивая собственный литературный талант, просто выбрал самый легкий путь. Лично мне эта версия кажется наиболее убедительной: все вполне в средневековом духе. Он ведь видел ровно то же, что и Позняков, книга Познякова ему, очевидно, показалась достойной и правдивой, так зачем же сочинять что-то еще?

Но есть и совсем экзотические версии. В «Путешествии» Коробейников называется купцом, но в более поздних документах он сначала подьячий, а затем – дьяк, то есть государственный служащий. Из чего делается вывод, будто миссия его на Востоке была на самом деле разведывательной, а книга, пересказывающая сочинение Познякова, – просто способ запутать следы.

Красиво, конечно, звучит, но выглядит ненужным усложнением: затевать новый крестовый поход Иван Четвертый не собирался, выяснять топографию империи османов ему было незачем (к тому же и до Коробейникова на Руси неплохо были осведомлены о главных городах турок и о расстояниях между ними). Поддерживать деньгами восточных патриархов, оказавшихся под властью мусульман, – давняя русская традиция. А на службу купец попал, видимо, как раз потому, что хорошо справился с царским заданием.

В любом случае так уж вышло, что традиция связала самый знаменитый из допетровских текстов о путешествиях с именем Коробейникова. Его считали автором «Послания московских купцов» книгочеи и во времена Грозного, и во времена Гоголя. Пожалуй, это немного несправедливо по отношению к Познякову, но историю не перепишешь.

Рассказ получился совсем безыскусный, но, видимо, это и подкупало читателей. Короткие описания святых мест делают священную историю реальной. Автор идет по Иерусалиму. Грустит, конечно, о том, что удивительные эти земли теперь в руках мусульман: «Внутрь града в полуденном угле стоит церковь Святая Святых, а владеют ею Турки, и мечты в ней творят по своему беззаконию». Но тут же забывает об этом, погружаясь в мир, где чудеса, о которых прежде он только в Писании читал, абсолютная реальность: вот врата, в которые «въехал Господь Иисус Христос на осляти», вот гроб его, а вот камень, который отвалил от входа ко гробу ангел. Вот здесь «воины жидовские» плели для Господа венец из терна, а здесь бросили жребий о ризах его. Вот «святая Голгофа, каменна, высока, где распяща Иудеи Господа нашего Иисуса Христа, а сшед с лестницы, налево, под горою святыя Голгофы, стоит церковь каменная невелика, а в ней гроб Мельхиседеков, и в той же церкви видят расселину каменную от святыя Голгофы. Егда приде ко Господу Иисусу Христу един от воин ко кресту, и виде его умерша и копием ребро ему прободе, и изыде кровь и вода, и укану кровь на гору Голгофу и ту расседеся гора каменна от крови Господа нашего Иисуса Христа, и истече кровь тою расселиною на главу Адамову, бе бо глава Адамова сокровена в той горе Голгофе, под каменем, где распяша Господа нашего Иисуса Христа пребеззаконные жидове; и то место гора Голгофа зовется: Лобное место, сиречь Краниево. И в той церкви видят расселину от верху святыя горы Голгофы, что от крови Господа нашего Иисуса Христа, знать и до сего дня».

Вот отсюда Давид подглядывал за купающейся Вирсавией, а здесь потечет в день Страшного суда огненная река.

Вера автора настолько безусловна, что ею заражаешься. Времени для него не существует: священная история – не события, давно минувшие, а нечто, происходящее сейчас и всегда. И кажется, что вот прямо сейчас из-за угла навстречу московскому купцу выйдет сам Господь, простой и живой человек в пыльной одежде.

Все у него вперемешку, и все сейчас: евангельская история, известная всем его читателям досконально, страшные местные легенды, которых, конечно, на Руси не знали и которыми он спешил поделиться, и собственные впечатления. Это отсутствие разрыва между прошлым, настоящим и будущим – главное чудо текста.

Ну вот, например, иерусалимская легенда. В церкви одного из монастырей, насельников которого богопротивные турки, естественно, всячески притесняли, проломилась крыша. Разрешения поправить крышу городской начальник не давал. Монахи попросили денег у русского царя (кому ж еще и защитить православие), царь деньги прислал, деньги ушли на взятку непреклонному «санчаку». Монахи зачинили прореху, санчак пришел осмотреть строение. Вездесущий дьявол решил не упускать своего часа: ярость вселилась в сердце турецкого чиновника, и он отдал приказ сломать крышу. Но вечерело уже, дело отложили до утра, а ночью к сановному турку явился архангел, невидимый для стражи, вывел его из дома и убил. Утром охранники санчака кинулись в монастырь, чтобы найти там оружие или иные доказательства причастности монахов к преступлению, но не нашли ничего, и ужас охватил их, и крышу они ломать не стали.

Или вот другая легенда, уже египетская. К «царю Гавриле» пришел злой врач-иудей и спросил царя – отчего он не приведет местных христиан к своей турецкой вере или «хотя бы» (!) к жидовской. Царь ответил, что патриарх у христиан, как говорят, святой, и обижать его боязно. Иудей пообещал проблему решить, патриарха вызвали к царю, иудей предложил ему, чтобы доказать истинность своей веры, выпить яду. Патриарх неделю постился и призывал христиан от веры не отступать, а принять после его гибели венцы мученические. Финал понятен – православный святой выпил яд без особого вреда для себя, иудей умер в страшных мучениях, отведав чистой воды, которой ему предложил патриарх, царь Гаврила раскаялся и пообещал христиан больше не притеснять. Правда, у патриарха выпали все зубы.

А вот и собственные впечатления. Неправославные и чудо нисхождения благодатного огня: «Дивно же вздехом в ту нощь во церкви еретиков бесящихся и неистовоство их. Арменове ходят: един от них ходит пред владыкою большой их поп, а звонит в колоколец, а диякон ходит пред тем их владыкою с кандилом и кадит его. А арияне такоже творят как и Армени. Хабежи ж ходят кругом гроба Господня, и есть 4 бубны велики у них, и ходяще круг кругом гроба Господня и бьяше по тем бубнам, скакаше и плясаше, яко скомрахи; а инии назад пяты идяще и скакаше. И дивихомся человеколюбию Божию: како терпеть? Не могий бо человек на торжище такова безчиния видети. А Копты по своей вере пение как козлы гласуют, и бьют, ходя около предела гроба Господня, молотком в бильцо, или в камень, аки в трещетку. Се же видехом во церкви, кругом гроба Господня бесящихся и неистовство их, ф том мы же грешши почудилися великому человеколюбию Божию: како терпеть нам грешным и нашему бесчинию?» Если вам доводилось видеть телетрансляцию из Иерусалима в день нисхождения благодатного огня, то согласитесь, пожалуй, что с тех пор не так уж сильно все изменилось. Звонят в колоколец, бьют в великие бубны. И скакаше. Как при Трифоне.

Или вот – просто диковинки чужих земель, вещи невиданные и звери странные: «Туж около Синайскаго монастыря водится птица Строфокамил, высотою человека в плеча, а глава у ней аки утичья, а у ног копыто на двое, а ноги долги аки у журавля; крылы у нея аки кожаныя, ходит по земле, а летает мало; а бьет человека, кто се раздражнит, ногою и копытом, а биет аки каменем».

Надеюсь, страуса вы узнали. Летает он и правда мало. Не исключено, что даже вовсе не летает. Но «копытом» бьет без жалости.

Эта гремучая смесь из чудес древних, чудес современных, мистических восторгов и деловых наблюдений опытного купца и придает нашему древнему памятнику тот особый вкус, который ценили многие поколения русских людей.

Но чего мы у Коробейникова не видим? Что может смутить? Не видим даже попытки понять иноверца. Отзывы его о турках и даже о неправославных христианах сугубо уничижительны; легенды, которые он с удовольствием пересказывает, так и вовсе жестоки. Это неудивительно: авторский взгляд на мир определяет вера, а подлинная вера компромиссов не терпит. Средневековый человек, скорее всего, просто не понял бы, что за претензии к нему здесь пытаются предъявить.

Но любопытнее ведь не то, чего у него нет, а то, что есть: искренний, почти детский интерес к чудесам и странностям чужого и непонятного мира. В отличие от его современников, нас-то ведь именно это и завораживает. И отсюда не так уж далеко до готовности в чужом увидеть человека. Равного себе человека, достойного и сострадания, и любви.

Такой путь, такую возможность отношения к миру древнерусская литература тоже допускала. Сейчас убедитесь: нас ждет житие Стефана Пермского – книга удивительная, книга красивая, книга, написанная очень изощренным автором, и главное – книга, рассказывающая о человеке, который жизнь свою превратил в искусство сострадания к чужим.

Однако прежде, раз уж зашла речь об изощренных авторах, вспомним еще раз Николая Васильевича Гоголя. Выдохнем и улыбнемся перед дальней дорогой (со Стефаном предстоит нам дорога дальняя – увидим дикие края, забитые пушниной капища и даже настоящего чародея-язычника). Это ведь никогда не вредно – улыбнуться:

Говоришь: «Великий Устюг» – и слышишь в ответ: «О! Родина Деда Мороза!» Все вроде бы так и есть: здесь усадьба хозяина Нового года, его же почтовое отделение, откуда можно отправить фирменную открытку, магазины с незамысловатыми сувенирами, музей елочных игрушек в одной из старинных городских церквей. Взрослые везут детей в сказку, детям нравится. На самом деле нравится – сообщаю как очевидец.

Ну и, кстати, поездом из Москвы в Устюг можно попасть только в новогодние праздники, когда ходит специальный экскурсионный состав для гостей Деда Мороза. Туры недешевые. В прочее время придется от Котласа или других соседних станций добираться на такси. От Котласа ехать около часа, от Ядрихи – минут двадцать. Имеется еще, кстати, крохотный аэропорт в трех километрах от города. Прямых рейсов туда не бывает, но, кажется, есть возможность долететь из Москвы или Петербурга с пересадкой в Череповце. Это, впрочем, совсем какая-то экзотика, я не пробовал.

Историю с Дедом Морозом придумал Юрий Лужков: посмо́трите на усадьбу – и сразу опозна́ете лужковскую аляповатость, веселую и страшноватую немного, которую Москва уже начала забывать. Идея сработала: туристов в Устюг стало ездить больше, в основном – как раз для того, чтобы порадовать детишек.

И тем не менее это грустная история. Пришлось, получается, строить нелепый деревянный дворец, чтобы завлечь сограждан в древний город. А ведь на самом деле этот скромный райцентр на краю Вологодской области (всего тридцать тысяч жителей) – неухоженный, как многие российские города, но и уютный в то же время – просто переполнен настоящими чудесами, увидеть которые – везение и счастье.

Устюг – у слияния Юга и Сухоны. Собственно, отсюда и название – устье Юга, Усть-Юг, Устюг. А Великий – потому что знал этот маленький город и лучшие времена. С XVI века его купцы крепко взяли в руки дело освоения Сибири и едва ли не всю сибирскую торговлю.

Купцы богатели, отстраивали дома, возводили церкви. Вплоть до октябрьского переворота город процветал, свидетельством чему – основательные каменные особняки XIX и начала XX веков, которых в старом центре достаточно. Есть и деревянный модерн – почему-то именно провинциальное купечество оценило и полюбило замысловатые завитушки модернистских украшений.

Но, главное, конечно, церкви. Паломники – тоже в некотором смысле туристы – шли к местным святыням. И нам осталось на что посмотреть. Прямо на берегу – Соборное дворище: вместе сошлись и встали у реки старые храмы. Начальствует над прочими собор святого Прокопия праведного, устюжского юродивого, о котором еще поговорим. Внутри – великолепный иконостас конца XVII века и могила чудотворца. Рядом – камень, принесенный с берега реки. Прокопий, говорят, любил, на этом камне сидя, благословлять уходящие на восток купеческие корабли.

Чуть в стороне – самая старая из сохранившихся каменных церквей города, церковь Вознесения Господня, построенная в середине XVII века. Пожалуй, даже несколько вычурная – во вкусе купцов, ощущавших себя хозяевами жизни и любивших такую красоту, чтобы по глазам била, такую, чтобы чувствовалось, что жертвователи на святое дело денег не жалели. Кстати, чувствуется. В приделах церкви сохранилось семь (!) иконостасов, два – так просто грандиозные. Остальные попроще. Внутри – Музей древнерусского искусства и внушительная коллекция икон, в основном работы местных мастеров. Разумеется, тут была своя школа, и устюжских иконописцев, случалось, требовали для работ к царю, в саму державную Москву.

«Рождество». Богородица, ангел, звезда, Младенец и – над яслями – вол и конь. И такие у них глаза, у этих домашних зверей, что человек, в их глаза глянувший, что-то новое про жизнь поймет непременно. И про свою, обычную, и про жизнь будущего века. Вол при этом выглядит романтиком и мечтателем. Конь кажется скептиком.

С устюжскими иконами связана одна детективная история. Невозможно удержаться, придется рассказать.

Еще одна старинная, XVII века, церковь – Николы Гостунского. Внутри этнографический музей. Два этажа, на первом – несколько залов, посвященных крестьянскому быту. Одежда, расписные прялки, веселая живопись, которой славился русский Север, – львы, единороги и совершенно невообразимые коты: мы уже видели такое, когда гуляли по Вологде; есть и здесь. Неприметная лестница на второй этаж. Потолок низкий, лестница крутая – почти обязательно ударишься головой. Но оно того стоит.

На втором этаже – иконы из церкви Дмитрия Солунского в Дымковской слободе. Начало XVIII века, мастерство местных художников – на пике, вот-вот Россия сдастся Западу, но пока традиция новым веяниям противостоит, пытаясь не копировать, а переосмыслять европейские хитрости. Среди прочего – иконы праздничного чина иконостаса. Их, во-первых, много. Гораздо больше, чем обычно в русских церквях бывает. А во-вторых, они разные. Все вроде бы одного времени и сделаны одним мастером. Но одни – плоские, а другие – ковчегом, по более старой моде (то есть сама икона словно утоплена слегка, а высокие борта играют роль рамы). У плоских фон – в бирюзу, у ковчежных – белый, во вкусе старых московских мастеров.

Странно, да? Почему так вышло? Что ж, вот теперь и начинается детектив.

Дымковская слобода – прямо напротив Соборного дворища, на противоположном берегу реки Сухоны. Там две церкви – построенные в XVIII веке храмы в честь Дмитрия Солунского и Сергия Радонежского.

Слободские купцы (кстати – это примечание для эрудитов, – к дымковской игрушке слобода отношения не имеет, хотя есть версия, что вятское Дымково, где как раз и делают глиняные игрушки, основано переселенцами из Устюга при Иване Третьем) на свои храмы не скупились. Гордились тем, что их деревянные церкви – самые древние в округе: их построили после Куликовской битвы в память о погибших (устюжские воины тоже сражались против мамаевых орд вместе с Дмитрием Донским). И, когда деревянные совсем обветшали, каменные на их месте делали с размахом. И украшали с размахом. Тридцать икон праздничного чина по специальному заказу – это еще и способ показать городским, кто тут богомольнее. Многие иконы – уникальные, просто потому, что мастерам пришлось придумывать новые сюжеты. Настоящие ценители, конечно, знали, какие сокровища скрыты в пригородном храме.

Церковь Дмитрия Солунского была закрыта в 1930-м, ветшала и разрушалась десятилетиями. Открыли ее и начали реставрировать только в 1984-м, и вот тут случилась беда. Охраняли церковь, естественно, плохо, сигнализации не было вовсе. И двое московских воров решили знаменитые иконы праздничного чина похитить. Профессионалы-клюквенники (то есть специалисты по кражам из церквей) действовали, вероятно, по наводке и по конкретному заказу.

Господу и апостолам отчасти помогло русское бездорожье: автомобиль у воров застрял в непролазной грязи, пришлось его бросить, не доехав до места километров пятнадцать. В церковь они проникли без всякого труда, но вынести смогли только десять икон из тридцати – доски большие, тяжелые.

Один из воров позже попался по другому делу (погорел дипломат, через которого краденое переправлялось за границу), но ни подельника, ни заказчика не сдал. Иконы исчезли, казалось, без следа.

Кстати, выяснилось, что у Музея-заповедника Великого Устюга, на балансе которого числилась церковь, нет ни фотографий, ни описания похищенных икон.

А много позже случилось чудо, которое популярная сетевая энциклопедия описывает кратко: «Произведения были найдены в частной коллекции и выкуплены Михаилом Юрьевичем Абрамовым, а в 2012 году переданы безвозмездно в Великоустюгский государственный музей-заповедник». Однако настоящая история – чуть более драматичная и много более увлекательная.

Кое-что в ней – безусловная правда, а кое-что – легенда, бытующая среди музейных работников. За достоверность не поручусь, но звучит красиво.

Михаил Абрамов – основатель Музея русской иконы в Москве. Далекий от искусства бизнесмен когда-то давно, увидев частную коллекцию старинных икон, загорелся, решил тоже стать коллекционером – и стал. Но, в отличие от многих прочих собирателей, сокровища свои не прятал. Создал музей, привлек специалистов, проводил отличные выставки, издавал книги и каталоги, и временами – это тоже важно и тоже не часто бывает – дарил настоящие шедевры региональным музеям. В 2019-м Михаил Юрьевич погиб в авиакатастрофе, а вот музей на Таганке живет, музей – лучший ему памятник. Но вернемся пока к строчке из энциклопедии.

Вообще-то Абрамов не покупал иконы праздничного чина из церкви Дмитрия Солунского. На аукционе в Европе он увидел десять икон XVII века, скорее всего, московской работы, которые ему очень понравились. Их он и приобрел для своего музея.

Иконы должны были показать публике в рамках большой выставки «Возвращенное достояние». Анонсы выставки (с фотографиями) появились в сети, и одна из сотрудниц Устюжского музея узнала «дымковские праздники».

Это было почти невозможно: фальсификаторы состарили доски, нарастили края, поменяли фон, чтобы выдать XVIII век за XVII. Но она узнала. И решила действовать.

Рванула в Москву (здесь начинается легенда), взяв с собой знакомого сотрудника вологодского ОМОНа. «Вологодский ОМОН» – это, знаете ли, звучит гордо. Прибежала в музей, стала требовать отменить выставку. Скорее – от отчаяния, понимая, что никаких доказательств собственной правоты у нее нет. Охранники абрамовского музея якобы довольно доходчиво ей объяснили, что бывает с такими бойкими гостями из глубинки в суровой столице. Она ответила, что за углом – автобус с вологодскими омоновцами. И одного омоновца предъявила для наглядности. Видимо, выглядел богатырь внушительно.

Здесь легенда кончается. Была ли перебранка московских удальцов с вологодскими – доподлинно неизвестно, зато известно, что в дело вмешался сам Абрамов. Наверное, ему не очень-то хотелось отдавать иконы, да и аргументы сотрудницы устюжского музея звучали не особенно убедительно. Повторюсь – у музея не было ни фотографий, ни описания «праздников». Абрамов предложил провести (и оплатить, естественно) независимую экспертизу, и если специалисты, сравнив его иконы с теми, что остались в Устюге, признают, что мастер один, – что ж…

Это, конечно, заняло некоторое время, но в конце концов привлеченные искусствоведы подтвердили правоту сотрудницы музея. И Абрамов, разумеется, сдержал слово. Показал-таки иконы на выставке в Москве и подарил Устюгу. 28 лет доски добирались домой – и добрались. Надо ехать, надо смотреть, в том числе – из уважения к памяти Михаила Абрамова, удивительного русского человека, который столько всего для нас спас. Наверное, в Москве их смогло бы увидеть больше людей, но все равно это было правильное решение. Дома лучше.

Устюг – место особенное. Русские появились здесь рано: освоение Севера как раз с Устюга и начиналось, и веками рядом с русскими жили люди странные, непонятные, удивлявшие – зыряне, коми-пермяки, хранившие языческую веру и выводившие на бересте загадочные руны. И язык у них, разумеется, был свой.

Святые, защищавшие устюжан, – тоже особенные. Вот история любви из конца XIII века, например. Может быть, вымышленная, а может быть, и нет, но это – в который раз повторюсь – не всегда важно. По-настоящему жизнь человеческую определяет не то, что было, а то, что во что человек верит.

После монгольского разорения зверствовал в Устюге Буга, ханский баскак – наместник и сборщик дани. Нравом был крут, горожане роптали, а уж когда сделал он насильно своей наложницей юную красавицу Марию, дочь уважаемого человека, начался бунт. И, казалось, ничто не спасет ненавистного язычника от гибели.

Однако спасла его сама Мария. Она предложила Буге креститься и венчаться и тем успокоила гнев сограждан. «Без всякого сомнения, не превосходство христианства пред язычеством, но один только страх смерти побудил баскака принять святое крещение», – говорит современный церковный писатель. Так оно, пожалуй, и есть, но вот что двигало Марией? Рискну предположить, что она просто не хотела, чтобы поруганная честь ее искупалась убийством, пусть даже и заведомого негодяя.

Буга стал Иваном, они с Марией жили долго и счастливо, и под влиянием кроткой своей супруги сделался бывший баскак праведным христианином. Даже церковь возвел за собственный счет после чудесного видения: сам Иоанн Предтеча явился во сне татарину и объяснил, где должен появиться новый храм. В городе Ивана и Марию уважали, а еще заглядывал к ним побеседовать о вещах возвышенных юродивый Прокопий. Помните, на Соборном дворище стоит великолепный храм в его честь?

На самом деле мы с ним уже встречались. Безвестный автор жизнеописания Исидора Ростовского для зачина своего труда воспользовался – как это было у средневековых сочинителей принято – как раз началом жития Прокопия Устюжского.

Прокопий – немец, богатый купец – прибыл с товарами в Великий Новгород и ослеплен был красотой Святой Софии. Перешел в православие и поступил в учение к знаменитому подвижнику Варлааму Хутынскому. Жители торговой республики, впечатленные незаурядным поступком иностранца, толпами ходили на него глазеть. Прокопия это смущало – он не славы хотел, а уничижения перед Господом. Немец принял на себя подвиг юродства и, раздав богатства нищим, через леса и болота отправился в сторону Устюга.

В Устюге у него все получилось: тут им никто не восхищался (ну, кроме людей просвещенных и понимающих, разумеется). Насмехались, унижали, даже поколачивали. А он бродил по городу в рубище, с железными кочергами в руке, изрекал пророчества и совершал чудеса (в помощь иконописцам остались такие пояснения: средовек, волосы русые, борода, рубище дико-багряное, сапоги разодраны, без подошв, в левой руке три кочерги). Кстати, даже и люди простые скоро смекнули, что от деяний юродивого им прямая польза: заметили, например, что если кочерги свои опускал он вниз, то это значило, что год предстоит неурожайный. А если поднимал вверх – наоборот, хлеба будет вдоволь.

Однажды Прокопий прикрыл Устюг от верной гибели. Было ему откровение, что Господь на город прогневался, и прибежал он в церковь во время службы, и стал устюжанам про это рассказывать, и сравнивал грехи их с грехами жителей Содома и Гоморры, и призывал покаяться. Они посмеялись, конечно, но скоро смех сменился плачем, ибо накрыла город огромная черная туча, изрыгавшая страшные молнии. Тут, опомнившись, стали горожане вместе со своим юродивым молиться. Молитва праведника была услышана. Туча ушла, а позже узнали, что остановилась она верстах в двадцати от города, и пали из нее на землю огромные огненные камни. И много пожгли леса, но ни людей, ни коров не тронули.

Ко греху святой терпимым не был – ни при жизни, ни после смерти. Так, рассказывают, будто служил у одного из великокняжеских наместников некий человек, нравом весьма гнусный. Прикрываясь властью хозяина, многие пакости творил он устюжанам. Боярин же слугу своего любил, и, когда слуга умер, скорбел о нем много и повелел похоронить возле самой красивой из городских церквей, и поставил над могилой «палатку». Сень, памятник. Однако ночью палатку разрушили. Наместник разгневался и требовал, чтобы осквернители праха сознались в содеянном, обещая в противном случае покарать всех без разбору. «Палатку» восстановили, но наутро она снова оказалась «разметанной». И кто знает, чем бы эта история кончилась, если бы один мудрый человек не рассказал боярину, что тут же, неподалеку, похоронен праведный Прокопий. Вот он-то наверняка и ломает палатку, не хочет лежать рядом с заведомым грешником. Кичливый вельможа смирился и покаялся, а слугу его перезахоронили в другом месте, подальше от грозного юродивого.

А еще однажды подошел Прокопий к трехлетней девочке, которую родители вели в церковь. Поклонился ей в ноги и сказал: «Вот идет мать великого Стефана, епископа и учителя пермского!» Свидетели очередной странной выходки привычно посмеялись над городским сумасшедшим – какой может быть епископ у дикарей, которые поклоняются идолам? Какой учитель?

Но праведный Прокопий знал, конечно, о чем говорил.

«Что хорошего может быть нам от Москвы? Не оттуда ли нам идут тяготы, дани тяжкие и насилия, и тиуны, и доводчики, и приставники?»

В XIV веке сказано, однако и сейчас, пожалуй, вполне актуально звучит. Впрочем, это не политическое заявление. Это мощный аргумент в богословском споре, который вели между собой языческий волхв и христианский подвижник в диких краях, в снегах, среди бесконечных лесов и капищ, заваленных звериными шкурами.

Интриги не будет: скажу сразу – волхв проиграл. А соперник его стал святым.

«Преподобный отец наш Стефан был родом русский, от народа славянского, от северной страны, прозванной Двинской, от города, названного Устюгом. Был он сыном почтенного родителя, христолюбца, верного христианина по имени Симеон – одного из клириков великой соборной церкви святой Богородицы в Устюге, и матери – также христианки, по имени Мария».

Тут важно все – и во-первых, конечно, нам важно, кто автор текста. Чаще всего литературные памятники Древней Руси анонимны, однако в этом случае об авторе известно довольно много. Житие Стефана написал Епифаний Премудрый. Мы его уже вспоминали, когда зашла речь о святом Сергии. Именно Епифаний, ученик главного русского святого, сразу после смерти радонежского подвижника взялся за составление его жития. Он же написал и первое житие Стефана Пермского.

Епифаний – эрудит, знавший греческий язык (по тем временам на Руси – изрядная редкость), путешественник, побывавший на Афоне, в Константинополе и в Святой Земле. А еще он – выдающийся писатель, изощренный мастер модного в те времена «плетения словес» – тексты его сложно устроены, красочны, а богатство эпитетов кажется современному читателю даже избыточным.

Но для нас самое важное в том, что Епифаний лично знал Стефана. Оба были монахами монастыря святого Григория Богослова в Ростове и даже, похоже, дружили. Биографию Стефана Епифаний писал сразу после его кончины и в предисловии подчеркивает: «Все это я обрел, здесь и там собрав; предлагаю вам слово о житии его, о котором сам слышал, а что и от учеников его разузнал – о его учительстве и управлении; другое же и сам своими очами видел, и с ним самим неоднократно беседовал». В общем, событийная канва жития вполне реалистична.

Кстати, у Епифания нет истории о том, как праведный Прокопий приветствовал в Устюге будущую мать великого учителя. Это предание более позднее. Да и вообще, в рассказе Епифания чудесного мало: настоящее чудо там – сила веры, которой наделен был святой Стефан. И сила любви.

Во-вторых, конечно, важно место: не забываем, что Устюг – богатый купеческий город, и даже мелкий церковный служитель может здесь дать сыну сносное образование. Ну, с поправкой на эпоху, конечно. А сразу за городом – нетолько русские деревни, но и поселения язычников-зырян, то есть коми-пермяков. Стефан видел их с детства на улицах и рынках родного города, думал о них и выучил их язык.

В-третьих, время. Епифаний, по средневековой традиции, на время в своем повествовании внимания не обращает, но мы-то понимаем: это середина XIV века. Русь продолжают терзать татары, и даже северные леса – не всегда надежная от них защита. А за Устюг к тому же спорят Москва и Новгород, и жить там не очень спокойно.

Повествование Епифания начинается со стандартного для житий святых зачина: Стефан (кстати, это монашеское имя, мирского мы не знаем) с детства много читает, чурается игр и размышляет о Боге. Но, возможно, в данном конкретном случае это больше, чем дань традиции: Стефан принял постриг еще подростком и пришел из Устюга в ростовский монастырь, где, как помним, познакомился со своим будущим биографом.

Тогдашний Ростов – один из центров древнерусской учености, а монастырь Григория Богослова – и вовсе особенное место: он славится своей богатой библиотекой, в которой есть книги на греческом языке И, что важнее, в монастыре есть люди, которые умеют читать по-гречески.

(В предисловии Епифаний, намеренно принижая себя за «простоту», говорит, что прений Платона и Аристотеля не слушал; из этого мы делаем вывод, что он как минимум знал, кто это такие, – не самый характерный для Древней Руси случай.)

Стефан выучил эллинское наречие – похоже, у него вообще были страсть и способности к языкам. Мирно трудился в монастырском скриптории, но память о странных людях, виденных в детстве, не давала ему покоя. «Крепко держал в душе своей помысел: идти в Пермскую землю и учить пермяков».

Это, конечно, непросто, но нам все-таки надо попытаться посмотреть на происходящее глазами средневекового человека: речь не о культурной экспансии, речь о сострадании. Стефан, искренне верующий и не знающий сомнений в своей вере, сокрушается сердцем из-за целого племени, из-за добрых и тихих людей, которые непременно попадут в ад, потому что лишены света Христовой истины. Он идет не подчинять, а спасать.

Готовясь к миссионерскому подвигу, наш будущий святой собирал все сведения о зырянах, которые мог найти. И – главное – создал для пермского языка азбуку и перевел на него часть Священного писания и основные богослужебные тексты. Но про азбуку позже поговорим отдельно.

Получив благословение от коломенского епископа Герасима (в Москве не было в тот момент митрополита: прежний умер, нового еще не назначили), Стефан начал свой путь.

Через родной Устюг – туда, где теперь находится Котлас, а тогда находилось зырянское селение Пырас (это все нынешняя Архангельская область), и дальше в земли пермяков. Стоит, наверное, уточнить на всякий случай: к современной Перми подвиги Стефана отношения не имеют. Город Пермь будет основан только в XVIII веке, а в его время Пермью Вычегодской называют земли современной Республики Коми.

Встречали без восторга: «Первоначально Стефан много зла претерпел от неверных пермяков некрещеных: озлобление, ропот, поругание, хулу, укоры, уничижение, досаждения, поношение, пакости, а иногда и угрозы; смертью угрожали ему, даже убить хотели, обступали его с двух сторон и кругом с дубинами и с длинными жердями, нанести смертельные удары хотя», – свидетельствует Епифаний.

Оцените, кстати, затянутое перечисление примеров «претерпеваемого зла» – это как раз образец «плетения словес», здесь автор демонстрирует свой писательский навык. Епифаний не зря изучал в монастырском скриптории греческие фолианты.

В описании подвигов Стефана есть противоречие, которое способно удивить или даже развеселить современного читателя: он врывается в пермские кумирни, топором разбивает идолов, сжигает посвященные языческим богам избы вместе с пушниной, которую богам приносили в знак уважения. И тут же, на пепелище, среди толп разъяренных зырян с дрекольем, «кротостью своею» поражает их и многих убеждает принять новую веру. С нашими представлениями о кротости плохо вяжется образ святого с топором, которой сеет огонь и разрушения. Но, видно, было что-то завораживающее в речах знатока древних языков. Что-то такое, чего «плетением словес» не передашь.

Кстати, в житийных клеймах на иконах XVIII века, изображающих святого Стефана, идолы зырян похожи на древнегреческих богов – нагие статуи из мрамора на высоких постаментах. В человеческих представлениях о живой истории эпохи иногда смешиваются очень причудливо.

Пермяков впечатляло то, что их боги не мстят пришельцу. С их точки зрения это значило, что новый Бог, о котором он проповедует, – сильнее. Восхищала их также «красота и доброта» церкви, которую построил Стефан при помощи первых учеников. Понятно, что это было деревянное и вовсе незамысловатое строение, но неискушенные язычники все равно ничего подобного ранее не видели. Церковь, возведенная святым, располагалась в селении Усть-Вымь. Село и до сих пор существует. А при Стефане – во исполнение пророчества устюжского юродивого – стало центром новой Пермской епархии. У пермяков появился епископ и учитель, Прокопий не соврал – зря над ним в свое время смеялись горожане.

Нерв, центр жития – история противостояния Стефана и авторитетного зырянского волхва: «Пришел некий волхв, чародей-старец, лукавый, умеющий насылать наваждения, известный кудесник, волхвам начальник, чародеям старейшин, отравителям больший, всегда в волшебных хитростях упражнявшийся, языческому чарованию верный помощник, имя ему Пам». Это именно Пам напомнил соплеменникам, что «от Москвы», то есть от русских, ничего, кроме тиунов (сборщиков дани), они не видели. Но Стефан был уже слишком популярен, и даже этот мощный аргумент не сработал.

Пам пустился в богословские прения: объяснил, что языческие боги не трогают Стефана в силу своего милосердия, и что много богов – лучше, чем один. От многих больше помощи. Напомнил о важности традиционных ценностей: «Ведь отцы наши, и деды, и прадеды, и пращуры так прожили, я ли лучше их окажусь?» Святой и кудесник спорили целую ночь, без еды и без сна и не убедили друг друга. Пам предложил от слов перейти к делу.

Сговорились на два испытания: сначала войти в гигантский костер – кто уцелеет, у того и бог сильнее. Затем – прыгнуть в прорубь, проплыть подо льдом изрядное расстояние и вынырнуть из другой проруби. Зачем после первого испытания второе – нам сегодня не очень ясно, но ведь не логику пришли мы искать в сочинении Епифания Премудрого. Древний писатель честно признался, что прений Аристотеля не слушал.

Развели костер. Стефан, помолясь, протянул руку Паму и предложил: «Войдем в огонь вместе». Но Пам испугался. То же повторилось и у проруби. Вера христианина победила гонор язычника.

Интересно, кстати, вспомнил ли инок Вассиан эту историю, когда язвительно предлагал волоцкому игумену Иосифу войти в огонь вместе с обреченными еретиками ради демонстрации праведности? Житие Стефана Пермского Вассиан Патрикеев читал почти наверняка.

Состязание святого и кудесника – стандартный для агиографии сюжет. Еще в апокрифических «Деяниях Петра» (а это II век) описывается, как апостол победил Симона Волхва – черного мага, якшавшегося с демонами. Симон упоминается мельком в канонических новозаветных «Деяниях апостолов» – там он за деньги пытается получить у Петра дар передавать людям Дух Святой наложением рук (отсюда термин «симония», то есть покупка церковных должностей). Но в «Деяниях Петра» все куда драматичнее. Симон очаровывает императора Нерона, демонстрируя вещи небывалые: непонятным образом выбирается из темницы и даже воскресает после того, как Нерон решает отрубить ему голову. Хотя голову жестокий император спрятал в кожаный мешок и бережно хранил.

Но тут на беду волхва в Риме появляется апостол Петр. Верный ученик Христа, разумеется, сразу прозревает, кто на самом деле творит чудеса, которые Симон выдает за свои. Кудесник вызывает апостола на магический поединок. Император предлагает святому и чернокнижнику воскресить недавно умершего юношу. После заклинаний Симона мертвец лишь шевелит головой. А вот после чистой молитвы Петра – встает и идет домой.

Чтобы восстановить в глазах Нерона свой пошатнувшийся авторитет, Симон взлетает в небо, но Петр просто приказывает демонам, которые несут мага, отпустить его. Волхв падает на землю, разбивается, будто глиняный горшок, на несколько частей и умирает в страшных мучениях.

Однако Стефан никаких чудес не совершает: он лишь демонстрирует силу духа, и этой силы хватает, чтобы язычник осознал собственное поражение.

Возмущенные зрители хотели убить Пама, но Стефан отговорил их. Посрамленный волхв бежал.

Поединок – самая важная часть жития; конечно, не только потому, что здесь рассказ становится по-настоящему напряженным. Здесь – ключ к пониманию успеха проповеди Стефана: он действует, не опираясь на вооруженную силу (ничто не мешало захватить с собой на святое дело отряд обученных латников, которые охотно совместили бы крещение язычников с грабежом, но он ведь не захватил), и ему не нужны чудеса, чтобы убеждать. Ему хватает веры. И милосердия. Традиция, да и просто привычки читателей требовали, чтобы поверженный волхв принял страшную смерть. Но Стефан его спас, а Епифаний не пошел на поводу у публики.

Вообще средневековье знало и другие диспуты. Одну такую богословскую дискуссию описал, например, Жан де Жуанвиль, французский рыцарь, сподвижник Людовика Девятого и автор его биографии, которая называется весьма замысловато: «Книга благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людовика». Жуанвиль – почти современник нашего Стефана, над «Книгой» своей он работал в начале XIV века. Итак, европейский опыт спора с иноверцами:

Не приходится, наверное, говорить о толерантности Стефана, опираясь на представления нашего века. Но он видел в пермяках не дикарей, которых можно подчинить силой, а равных себе людей, достойных уважительной беседы. Он убеждал, а не подчинял, и, как бы странно это ни звучало, уничтожение капищ – тоже элемент убеждения. В вопросах веры компромисс для него был немыслим – на языке его времени об этом даже и поговорить не получится. Но во всем остальном он был куда более терпим, чем многие его современники.

Тут время вспомнить об азбуке, которую изобрел для зырянского языка святой. Он мог бы приспособить для своих нужд кириллицу, но не стал. Попытался найти вариант, более понятный пермякам, и, похоже, использовал в своем алфавите их руны. Это – тоже знак уважения, совсем не характерная для средневековья попытка понять, а не подавить чужого.

Епифаний посвящает азбуке отдельную похвалу и подчеркивает, что зырянское письмо (как и кириллица) – лучше греческого: греческие буквы изобрели язычники, а зырянские – святой. Немного наивный аргумент, ну так еще раз вспомним, что Епифаний прений Аристотеля не слушал. Азбукой Стефана пользовались до конца XVII века, потом пришло время унификации и бюрократизации, и кириллица ее все-таки вытеснила.

Любопытный момент: пригодилась азбука Стефана (ее называли еще анбуром, по первым буквам: «ан», «бур», как «аз» и «буки») не только зырянам. В Москве и в Новгороде ее, случалось, использовали для составления шифровок. То, что святой создал, чтобы нести пермякам свет божественной истины, стало средством, чтобы истину сокрыть.

Стефан был поставлен епископом в пермских землях, много раз ездил по делам в Москву, в ходе одной из таких поездок заболел и умер (1396). Житие Епифания заканчивается сразу тремя «плачами» по Стефану – от имени пермяков, от имени «церкви пермской» и от имени самого автора. Чистая риторика, восхищавшая его просвещенных читателей и немного скучноватая для нас.

В Вологодском художественном музее есть икона с изображением Троицы. Конец XIV века, светлые краски, тонкое письмо. И надпись – самая древняя из сохранившихся надписей на зырянском языке, сделанная азбукой Стефана. По преданию, икону сработал сам Стефан, но никаких подтверждений этому, конечно, нет. В житии у Епифания – ни слова о том, что Стефан был иконописцем.

Но свет, легкость, изящество – совсем как в истории о жизни святого, не творившего чудес и с детства мечтавшего спасти людей из чужого народа.

И, это сказав, оглянемся. Мы ведь уже прошли три четверти дороги. Подозреваю, временами было тяжело; надеюсь робко, что хотя бы скучно не было. Можно присесть на прибрежный камень, как некогда Прокопий праведный. Можно задуматься. Иногда это даже не вредно.

Что объединяет святых героев, с которыми мы успели встретиться? Ну, если купца Трифона Коробейникова, созерцателя храмов и страусов, любителя жестоких легенд, в расчет не брать, – он-то не святой, он обычный, он как мы или почти как мы. А вот остальные? Князь, митрополит, ученые монахи, мудрые жены и облаченные в рванье юродивые. Что у них общего? Возможно – это только моя гипотеза, – осознанная готовность к жертве. Богу и людям они несут свою жизнь как дар и отлично при этом понимают, что делают. Даже если люди вокруг не понимают вообще ничего (юродивых, например, не понимали, и это нормально, более того – это необходимое условие для подвига). Ключевое слово здесь – самоотречение. Отказываясь от себя, они и становятся собой. По-иному нельзя.

Жертва – в основе мира средневекового человека, мира, который определяется верой, и в основе веры – тоже жертва. Главная жертва мировой истории. Сам Господь приносит себя в жертву, чтобы искупить человеческий грех. Становится приманкой и ловит Смерть на удочку, будто опытный рыбак, – так писал про это один старинный богослов. А другой нашел слова еще более красивые: «Бог-Слово сделался человеком, чтобы мы могли быть обожествлены». Или – это поэт уже, но поэты в таких вещах смыслят, может быть, даже и побольше, чем изощренные богословы:

Мир создан с умыслом, это для средневекового человека тоже ясно. И все по-настоящему важные истории в нем повторяют одну, главную, эту. Историю о великой, не сравнимой ни с чем жертве, которая убегает от любых попыток описать ее человеческими словами.

И это значит, что любому важному начинанию тоже нужна жертва. Как основание, как фундамент. Помните, московский книжник выдумал убийство подлыми боярами праведного князя, чтобы объяснить, как так вышло, что безвестная деревня стала царством и прослыла государством? Может быть, здесь погружаемся мы в глубины совсем бездонные, в дохристианскую тьму, туда, где воды памяти делаются черными…

Так получилось, что выход из средневековья в новые времена для России тоже начался с жертвы. С маленького мальчика, которого убили в захолустном городке нанятые хитрым политиком негодяи, вовсе не думавшие, конечно, о том, какой узел завязывают и какие начинают дела.

Нам к Димитрию, нам в Углич.

Путешественник спускается по трапу. Все туристические теплоходы, ползущие из Москвы по Волге – до Ярославля, до Рыбинска, а то и до самой Астрахани, – в Угличе непременно на пару часов останавливаются. Путешественник, будто наказанный солдат из рассказа Толстого «После бала», проходит сквозь строй торговцев сувенирами. Много всего сделал в своей далекой стране трудолюбивый китаец, чтобы путешественника порадовать: есть у торговцев аляповатые магнитики на холодильник, есть кое-как вырезанные из дерева щиты и булавы, но главное – есть огромные карандаши с надписью «Углич». Размером с хорошее полено. Такие – с соответствующей заменой названий – продаются в каждом городе Золотого кольца. Углич – тоже Золотое кольцо. И если путешественник наш – человек, располагающий деньгами и временем, то, объехав все города «кольца», он вполне может обзавестись запасом дров на зиму. Наверняка ведь у него есть камин в загородном имении – поленья пригодятся.

Заходил уже у нас, кажется, в Ростове Великом разговор об этой беде – об отсутствии интереса к себе, отсутствии любви к своему. Подписные дрова-карандаши – еще один памятник нелюбви. И магнитики эти несчастные, и прочий сувенирный ширпотреб. Впрочем, может и повезти: может попасться среди бойких торговцев безумный какой-нибудь энтузиаст, делающий настоящие вещи. Возле его прилавка стоит, пожалуй, остановиться, но ненадолго: путешественнику надо пройти через парк, обойти Каменный ручей. Путешественнику надо в Кремль.

Город древний: археологи говорят, что люди жили здесь еще в начале I тысячелетия нашей эры. Легенда называет основателем Углича Яна Плесковеча, родственника княгини Ольги – той самой, которая, если верить «Повести временных лет», без жалости разобралась с древлянами. И – это вот совершенно точно – стала одной из первых на Руси христианок. Название – редкий случай – не финно-угорское, а русское. Углич – то ли из-за того, что Волга здесь углом, а то ли из-за того, что местные на продажу выжигали древесный уголь.

Здесь и правда была крепость, но обветшавшие стены разобрали еще в конце XVII века. От старого Кремля – остатки рва и княжеские палаты. Их, кстати, тоже хотели снести в середине XVIII века, но пожалели, а в конце XIX-го – отреставрировали. Проект готовил знаменитый архитектор Николай Султанов, он поменял конструкцию крыши и пристроил к зданию замысловатое крыльцо. Получилась этакая картинка для сборника русских сказок, и понятно, что настоящий дворец выглядел как-то по-другому. Но и то, что есть, – лучше, чем ничего.

Палаты древние – в конце XV века их возвел князь Андрей, младший брат великого князя московского Ивана Третьего, и сын, соответственно, Василия Темного. Человек беспокойного нрава и печальной судьбы: ссорился с державным братом, бунтовал, попал в конце концов вместе с детьми в темницу, где и умер. Между прочим, за арест его детей отвечал Василий Патрикеев, будущий инок Вассиан, один из идеологов нестяжателей, ученик Нила Сорского и собеседник Максима Грека. Комнаты в княжеских палатах – тесные, с низкими потолками. Вот и русская история тоже тесная.

Прозвище у князя Андрея – Горяй. Понятно, наверное, почему. Тужили горожане о его горе.

Видели палаты и других князей, видели великокняжеских наместников, и даже иноземный принц успел здесь пожить. В 1599 году Борис Годунов завлек в Россию Густава Вазу, сына шведского короля Эрика Четырнадцатого. Сумасшедший отец Густава умер в тюрьме, права его на шведский престол мало кто признавал, но у Бориса имелся свой расчет: он надеялся сделать то, что не удалось Ивану Грозному, – подчинить Ливонию. Королем марионеточной Ливонии и должен был стать Густав. Шведу подарили Калугу и пообещали в жены царскую дочь – красавицу Ксению Годунову (царевна и в самом деле была красавицей – «бровми союзна, телом изобилна, млечною белостию облиянна»; к тому же Борис, государь передовых взглядов, не только сына, но и дочь обучил чтению, письму и музыке – случай для Руси уникальный). Однако принц оказался человеком скандальным: православие принимать не спешил, а еще – выписал с родины любовницу и детей, которых у него было несколько, и не прятал, а катал по столице в карете, смущая умы москвичей, не привычных к подобным зрелищам. Бражничал с иноземцами и за чаркой поносил последними словами самого царя Бориса, да еще и алхимией интересовался. Зять-пьяница, развратник и колдун – не совсем то, к чему Годунов стремился, конечно. Вот поэтому и оказался Густав Ваза в Угличе в ссылке. Жил тихо, грел в ретортах какие-то загадочные составы, надеясь, вероятно, отыскать философский камень. Потом была Смута, и сначала самозванец, а затем Василий Шуйский таскали шведа из города в город – у каждого были свои политические соображения, с ним связанные. Умер в 1607 году в городе Кашине. Помните Кашин? Место, где супругу князя Михаила Тверского сначала признали святой, а после из святых разжаловали.

В палатах теперь музей, но лучше отложить его осмотр на потом и двинуться к берегу Волги. Там легкая пятиглавая церковь с шатровой колокольней. Ее возвели в самом конце XVII века, а до того стояла здесь как метка деревянная часовня. Указывала место, где погиб царевич Димитрий, последний сын царя Иоанна Грозного.

В церкви фрески. XVIII века, неуклюжие, не особенно мастеровитыми стенописцами сделанные. В трапезной – Бытие: сотворение мира, рай, изгнание из рая. Ангел огненным мечом замахнулся на Адама и Еву, Ева голову прикрывает руками, Адам почему-то грудь. И на Древе познания добра и зла – спелые красные яблочки. А вот в самом храме – узнаваемый средневековый город, царственный отрок с перерезанным горлом и жители Углича, спешащие истребить его убийц. То самое событие, с которого началась новая русская история, то, в честь которого церковь и построена. Димитрий – святой, церковь – Димитрия на Крови.

Государь Иван Васильевич Грозный женился много и охотно – настолько охотно, что историки до сих пор не могут договориться о том, сколько жен у царя было. То ли шесть, то ли семь, то ли и все восемь – смотря как считать. Церковь признала только первые четыре брака (хотя и это против правил; на четвертый Ивану пришлось получать специальное соборное решение). Первую свою супругу – Анастасию Романовну Захарьину-Юрьеву, царь, похоже, любил по-настоящему, но в царских браках главное – не любовь. Главное – наследники.

Жизнь Анастасия прожила недолгую – не больше тридцати лет. Известно про нее совсем немного, неизвестна даже точная дата рождения. Но не столько жизнью, сколько смертью своей она сыграла важную роль в большой русской истории.

Род знатный (собственно, потом они станут Романовыми, создадут новую династию, а то, что Анастасия была замужем за Грозным, – один из аргументов, обосновывающих претензии на власть). В роду – придворные: дядя будущей царицы одно время даже числился опекуном Ивана Четвертого в пору его малолетства. Красавица: ее отбирали на смотре невест, и она обошла многих достойных конкуренток. На момент свадьбы ей было не больше семнадцати лет. А возможно, всего четырнадцать. Впрочем, из немногих описаний знаем только, что ростом была царица невелика, зато лицом мила. О характере не знаем почти ничего («сердцем кротка и милостива»), о взглядах – тем более. Родила царю шестерых детей. Сын Димитрий ребенком случайно погиб во время паломничества царственных родителей к северным монастырям – утонул в реке. Три дочери умерли во младенчестве. Сын Иван скончался в возрасте двадцати семи лет – это тот самый царевич, которого, согласно не вполне достоверному преданию, царь в гневе убил посохом, тот, ради молитв за упокой души которого возил дары в Константинополь, на Афон и в Святую землю купец Трифон Коробейников. Сын Федор – последний русский царь из Рюриковичей, на нем прервалась династия.

В 1560-м царица умерла. Перед этим болела, но слухи о том, что ее отравили, бередили столицу уже тогда. И – как писали современники, и как писали историки, и как сам царь намекал бежавшему за границу Андрею Курбскому – именно ее смерть превратила Ивана в безжалостного садиста-параноика. Он тоже верил, что царицу отравили, обвинял в этом своих советников, членов избранной рады; после ее смерти и начался террор. Государь мстил за любимую.

И да – много позже выяснилось, что Анастасия Романовна действительно была отравлена. В 2000-м ее останки исследовала группа ученых под руководством заведующей археологическим отделом музеев московского Кремля Татьяны Дмитриевны Пановой. Привлекли криминалистов и химиков, выяснили, что содержание ртути в останках невероятно велико. Яда так много, что использованием лекарств и косметики, в состав которых тогда входила ртуть, это объяснить нельзя. Любопытные подробности – в книге Пановой «Яды в борьбе за власть».

Мария Темрюковна, вторая жена Грозного, дочь кабардинского князя Темрюка, родила сына Василия, но он умер младенцем. Прочие были бездетными, и только последняя, Мария Нагая, подарила государю еще одного сына – царевича Димитрия.

В 1584 году великий государь умер («на троне сидя, нагло сдох» – как написал один поляк, Ивана явно не любивший). Царем стал Федор Иоаннович, сын Анастасии. Двухлетнего Димитрия с матерью и прочими родственниками отправили в Углич.

Непросто теперь понять, каким государем был Федор. Намекали, что был он телом слаб, и что умом был некрепок, тоже намекали. Насчет телесной слабости вопрос сомнительный – советские ученые исследовали царские останки, и оказалось, что мужчиной он был как раз дюжим. Известна его любовь к церковным службам, известно, что любил он самолично звонить в колокола, но и на медвежью потеху любовался охотно, и на кулачные бои тоже. И на войну со шведом свои полки водил, и даже бивал шведа.

Достоверно вот что: еще в 1575-м Федор взял в жены Ирину Годунову, сестру Бориса, выходца из костромских дворян, сделавшего при московском дворе ошеломительную карьеру. И когда Федор стал царем, Борис постепенно подчинил себе государство. Царь бежал из церкви на колокольню, а шурин его правил. И ползли по Москве слухи, что Годунов сам метит в государи.

Слухи не пустые: у царственной четы долгое время не было детей. В 1592 родилась дочка Феодосия, но не прожила и двух лет. К тому же девочка все равно престол наследовать не могла. А сына Господь государю не послал. Столица волновалась – шептали, будто иноземные лекари, которых Годунов охотно привечал (а он вообще любил иностранцев), – и не лекари вовсе, а колдуны, и это чары их мешают Ирине забеременеть.

Князья Шуйские, ненавидевшие Годунова, предложили царю с неплодной женой развестись, но дело кончилось царским гневом и ссылкой для участников заговора. Опять же, как понять теперь – сам Федор оскорблен был этим предложением или Годунов расправился с врагами? Ясно ведь, что метили Шуйские не в царицу, а в брата царицы.

Но оставался еще Димитрий, подраставший в Угличе. Про него тоже рассказывали разное – якобы нравом он вышел в отца: развлекался, мучая котят, а однажды, играя с мальчиками, сделал вид, будто рубит им головы, и сказал – так же с боярами будет на Москве, когда стану царем. Правда это или снова козни Годунова – не угадаем. Формально сын последней, невенчанной, жены Грозного не мог претендовать на престол. Но в нем текла царская кровь. И эта кровь должна была пролиться, чтобы открылся всесильному временщику путь к трону.

1591 год, теплый майский день. Неподалеку от княжеских палат девятилетний Димитрий играет в свайку с двумя мальчишками – Петром Колобовым и Важеном Тучковым. Заостренным железным стержнем игроки метят в кольца, лежащие на земле. И происходит нечто страшное. Димитрий падает на землю, из горла его хлещет кровь. В луже крови плавают каленые орешки, выпавшие, видимо, у мальчика из кармана. Царевич любил орешки.

Есть две версии. Согласно первой, – ее придерживались брат вдовой царицы Григорий Нагой и кормилица Димитрия Арина Тучкова (это мать Важена Тучкова), – у царевича случился приступ «черной немочи», наследственной эпилепсии. Бившийся в конвульсиях ребенок воткнул себе в горло свайку. Или ножик, тут показания разнятся. Но, как бы то ни было, это несчастный случай.

Вторая версия – от царицы Марии Нагой и другого ее брата, Михаила. Они считали, что царевича зарезали Данила Битяговский, Осип Волохов и Никита Качалов. Осип – сын одной из царевичевых нянек, Данила – сын дьяка Михаила Битяговского, присланного из Москвы следить за царской вдовой и царевичем, а Никита – его племянник. Если так, то это заказное убийство, заказчик – в столице, и, в общем, нет особых сомнений в том, кому выгодна гибель последнего из сыновей Грозного.

Но споры начались позже, а пока ударили в набат, после чего толпа растерзала предполагаемых убийц. Есть фреска в церкви Димитрия на Крови – простолюдины в ярких рубахах огромными камнями забивают несчастных.

Борис – главный подозреваемый – учредил следственную комиссию, которую возглавил Василий Шуйский, один из тех, кто предлагал Федору развестись с Ириной. Из ссылки он к тому времени уже вернулся, и, возможно, само это назначение – еще один способ продавить, унизить знатного вельможу (Рюриковича, между прочим!), осмелившегося проявить непокорство. Шуйский происшедшее объявил несчастным случаем, Марию Нагую постригли в монахини под именем Марфы, угличан, признанных виновными в убийстве государевых людей, казнили, бунтовавших сослали в Сибирь. Наказали и набатный колокол – ему урезали язык и отправили в Тобольск. Популярный, между прочим, персонаж: сохранились выполненные тобольскими косторезами в XIX веке портсигары, на которых колокол изображен. В 1892-м император Александр Третий колокол помиловал. Сейчас он снова в Угличе, в Димитриевой церкви.

Так завязывается узел Смуты: свою роль, конечно, играют неурожаи и голод (вспомним жизнеописание Улиянии Лазаревской, которая именно тогда сделала свой выбор, обрела свой путь, превратилась в спасительницу обездоленных). В природных бедствиях молва винит Бориса – узурпатора трона и предполагаемого убийцу настоящего царевича. Убийство открывает путь первому самозванцу, который выдает себя в Польше за сына Грозного, чудесным образом спасшегося.

Нет, кстати, полной уверенности в том, был ли первый самозванец монахом-расстригой Гришкой Отрепьевым. Годунов утверждал, что да, был. Карамзин не сомневался, что был. Пушкин в «Борисе Годунове» повторил ту же версию. Но уже Сергей Михайлович Соловьев, автор монументальной «Истории России с древнейших времен», отметил, что слишком плохо знал Лжедмитрий Первый русские церковные обычаи. А ведь должен был бы знать, кабы и вправду был монахом. Аргумент серьезный.

Насколько поверили ему поляки? А важно ли им это было? Поляки верили в свое воинское счастье, не хотели упускать возможность пограбить, ослабить опасную соседку – Москву, присоединить ее лучшие земли к Речи Посполитой. Сандомирский воевода Юрий Мнишек, первый, кому открылся «Димитрий», явно рад был шансу сделать любимую дочь русской царицей. Особо богомольные вельможи, вдохновляемые иезуитами и папой римским, рассчитывали вернуть восточных схизматиков в лоно святой католической церкви. Какая при этом разница – сын перед ними Грозного или отчаянный авантюрист?

После того как российская столица пала, сына в Лжедмитрии опознала инокиня Марфа, бывшая царица Мария Нагая. В издевательской «Всеобщей истории, обработанной „Сатириконом“», которая вышла в Петербурге в 1912 году, этот эпизод описан так:

Упрекнем ли несчастную женщину, против воли упрятанную врагами в монастырь? Она и во втором Лжедмитрии точно так же признала сына (в версии «Сатирикона»: «И глаза те, и волосы те. Раньше он был рыжим, а теперь черный, но он мой сын»). Впрочем, это все интеллигентские штучки. Народ запомнил Марфу не такой. Славянофил Петр Кириевский, собиравший в первой половине XIX века русский фольклор, записал в двух версиях песню, повествующую о том, как идет безутешная Марфа в Кремль, в Успенский собор, ко гробу грозного своего мужа, и просит его вернуться в мир живых, чтобы прекратить смуту:

Правда, усыпальницы русских государей в Архангельском соборе, а не в Успенском. Но это ошибка для безвестного сказителя простительная.

Не стал спорить с самозванцем и Василий Шуйский, который проводил следствие в Угличе и своими глазами видел убиенного царевича. Однако для него это был вопрос выживания, а главная его игра была впереди.

Верили искренне многие в Европе. Знаменитейший испанский драматург Лопе де Вега («Собака на сене» и еще две тысячи пьес; «Венец творенья, дивная Диана» и так далее) даже сочинил драму «Великий князь московский», где в ладных стихах повествуется о чудесном спасении Деметрио – внука (да, внука) жестокого правителя Хуана Базилио. Иоанна, то есть, Васильевича. Деметрио побеждает узурпатора Бориса, женится на прекрасной Маргарите Палатинской (не спрашивайте только, как Марина Мнишек превратилась в Маргариту Палатинскую) и возвращает себе дедовский престол.

Подлинным Димитрием считал самозванца французский наемник Жак Маржерет. Он, кстати, командовал личной гвардией Лжедмитрия, но господина своего защитить не смог. То же думал и голландец Исаак Масса – один, напомню, из тех, кто прямо называл Ивана Грозного убийцей царевича Ивана.

Довольно изощренную версию выдвинул современный историк Василий Ульяновский. Он утверждает, что первым самозванцем действительно был Григорий Отрепьев, но при этом Отрепьев искренне уверовал, что он и есть спасенный Димитрий, и действовал в соответствии с собственной верой.

Царствовал Лжедмитрий недолго – заговорщики во главе с неутомимым Шуйским, взбунтовав народ, убили самозванца. Василий взошел на трон.

И здесь приходит для нас время снова закопаться в старинные книги.

Получив в 1606 году власть, Шуйский оказался в сложной ситуации. Помимо задач экономических и военных стояли перед царем и другие. Необходима была обработка общественного мнения. Само по себе избрание на царство, случившееся сразу после антипольского восстания, не гарантировало его власти стабильности: взбудораженные жители Москвы и ненавидевшие Лжедмитрия бояре, конечно, поддержали претензии Василия, но все – и в первую очередь сам новый царь – понимали, что, во-первых, это не совсем похоже на «выбор всея земли», а во-вторых, точно не создает вокруг нового властелина ауры сакральности. Тогда настоящая власть нуждалась в санкции свыше. С самого верха. От Господа.

Новому царю нужно было показать, что его избранность – не только и не столько от знати и горожан. Но и это не все. Требовалось объясниться со страной, которая за несколько месяцев до того присягала «чудесно выжившему сыну царя Иоанна Васильевича»: как так вышло, что венчанный царь свергнут и труп его сожжен? И почему его свержение – не боярский заговор, а буквально всенародное дело, обусловленное интересами выживания отечества?

И да – не будем забывать, что мы внутри мира, где вера под сомнение не ставится: за чьи грехи Россия расплачивается, терпя разнообразные бедствия? И где гарантии, что теперь эти бедствия кончатся? Нужен был козел отпущения. И нужен был знак свыше.

Царь, разумеется, действовал. Внимательно слушал, например, доносчиков, и разбирался с теми, кто смел критически о его власти отзываться. Это ожидаемо, это понятно, но этого недостаточно. Просто необходим был – помимо грамот о восшествии на престол, которые, естественно, разослали по городам, – настоящий манифест нового царствования, способный объяснить и развеять народные сомнения.

Нужен был текст.

Имелся пример эффективного решения сходных задач: перед избранием на царство Бориса Годунова первый русский патриарх Иов написал «Повесть о честном житии царя и великого князя Федора Иоанновича». Что-то вроде пространного некролога. Сочинение повествовало о добром и богомольном царе – последнем сыне Грозного, на котором пресеклась династия. Но – Иов дружил с Борисом; Иов помнил, что именно стараниями Бориса в Москве появилась патриаршая кафедра; Иов хотел, чтобы Борис стал царем. И на протяжении всей «Повести» подчеркивается – кстати, довольно искусно и ненавязчиво: все хорошее, что с государством происходило за время правления Федора, – это личная заслуга Бориса. «Повесть» читали в церквях вслух, и, конечно, она сыграла свою роль в формировании народных настроений перед избранием Бориса на царство.

Опыт предшественников был учтен – так на свет появилось «Сказание о Гришке Отрепьеве» (здесь, как и во всех остальных случаях, пользуюсь сокращенным вариантом названия, принятым у историков и публикаторов; на самом деле текст во вкусе своего века назывался размашисто – «Сказание и повесть известна, еже содеяся чудо Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, и пречистыя его Матери, и святых великих чюдотворцов московских Петра и Олексия и Ионы, и всех святых молитвами, како избави Господь Бог от злого и лютаго еритика, от Гришки Отрепьева и от его злых умышленников, от поганыя ляхов и литвы и от латинския иезовитския ереси»).

Точно неизвестно, кто был автором этого сочинения. Вероятнее всего – Михаил Татищев, дворянин из окружения Шуйского, участник его заговора против Лжедмитрия, знаток российско-польских отношений и просто начитанный книжник.

Но это не так уж и важно: имя автора в тексте не обозначено – возможно, потому, что «Сказание» собирались распространять как официальный документ, как одобренную царем версию печальных событий, поставивших Московское царство на грань выживания. Автор имел доступ к протоколам допросов пленных поляков, другим государственным актам, а главное – вброшенные им тезисы идеально решали пропагандистские задачи, которые стояли перед царем Василием Шуйским.

Ну, так, по крайней мере, казалось в начале нового царствования.

Текст начинается со смерти Ивана Грозного, после которого остаются два сына – Федор и Димитрий. Федор занимает престол, Димитрий пока ребенок. Но у трона уже «нача умышляти злыми своими помыслами и лукавыми своими обычаями» «властелин царев шурин Борис Годунов». Это Борис отправляет в Углич Димитрия, а затем развязывает настоящий террор против верных государевых слуг. В первую очередь – против лучших из лучших, против князей Шуйских.

И вот дорога к трону для узурпатора открыта – мешает только младший царевич. Борис инициирует его убийство.

После смерти Федора Борис подчиняет себе вельмож – «иных милостию и дарами, и ласкою, и обещанми великими, а иных грозами, и свирепством, и розсылками и лютым лукавым умыслом, и потом тако воспринимает скипетр Российского государства».

«В пятое лето царства Борисова» «изыде из Российского государьства в Литовскую землю чернец именем Григорий Отрепьев». Дальше события излагаются схематично – Гришка объявляет себя спасенным царевичем, король и магнаты решают поддержать его претензии на престол. И, конечно, Папа, главный враг православия, не хочет упускать шанс: «И повелевает царевича чтити великую честью, наипаче же молит короля, дабы его утверждал и поучал их проклятой Латынской вере, и ереси Люторской, и Латынскому закону, и Калвиновой иезовицкой вере, и бесовскому соблазну, и звездочетью, и волхованию, и всякому еритическому ученью». Подкованный таким образом, Гришка очаровывает наивных русских людей, и – правда, не без труда – становится царем (история боев самозванца с годуновскими войсками описана довольно подробно).

В Москве обличать самозванца пытаются только князья Шуйские, но тщетно – народ, подавшись «бесовскому соблазну», ждет нового государя.

Василий Шуйский первым выступает в защиту православия, и, после того как столица подчинилась Лжедмитрию, тот решает сначала казнить праведника, но потом заменяет казнь ссылкой. А затем и вовсе почему-то возвращает Шуйских ко двору – «в боярах быть по-прежнему».

Ляхи зверствуют в Москве и оскверняют святые церкви, Расстрига венчает на царство «люторку» Марину и женится на ней – не крещенной по православному обычаю! – но это все мелочи. Он готовится всюду установить веру римскую, всех (!) православных бояр побить, выведя их якобы на «воинскую потеху» за город, а русские земли отдать Польше.

Возмущенный народ поднимает восстание, во главе – князь Василий Иванович Шуйский; враг повержен, церкви Божии и православные бояре спасены, Бог сохранил державу и царствующий град.

Итак, ключевые пропагандистские тезисы начала нового царствования: 1) Расстрига был послан в качестве наказания Божия за грехи Бориса (убийство Димитрия, гордыня, незаконный захват власти); 2) целью Расстриги и его соратников – дьявола и папы римского в первую очередь – были уничтожение православия, истребление русских бояр и передача России Польше; 3) Бог спас, а народ одумался; первым поднял голос в защиту православия и возглавил борьбу против сил зла Василий Шуйский; он – орудие Божье, и не по человеческим, а по Божьим законам получает царство.

Красиво, складно, но все-таки недостаточно. Нужен был яркий жест, нужна была жертва в основание новой династии (Шуйский ведь тоже рассчитывал учредить династию), нужен был святой покровитель, способный остановить смуту. Мощнейшим пропагандистским актом правительства Шуйского стало обретение мощей царевича Димитрия и перенесение их в Москву. В Углич отправилась целая комиссия во главе с митрополитом Филаретом (Романовым, отцом будущего царя Михаила Федоровича). Цель прозрачна: мертвое тело царевича – это лучшее опровержение любых претензий бывших и будущих самозванцев, выдумывающих истории о своем чудесном спасении. Комиссия мощи, естественно, нашла. Царевич лежал в гробу как живой, в нетленных одеждах (только подошвы сапожек чуть подгнили). Нашлись даже орешки – тоже нетленные, обагренные детской кровью, те самые, которыми отрок лакомился перед гибелью.

В записках иностранцев-современников утверждается, будто накануне чудесного обретения мощей в Угличе пропал мальчик – сын то ли местного попа, то ли стрельца. И что царевич в гробу был похож на него до степени неотличимости. Но вольно им глумиться над нашими чудесами.

Торжественная процессия понесла гроб в Москву, в Архангельский собор, где покоятся останки русских царей и великих князей. Василий Шуйский вместе с инокиней Марфой выехал навстречу. Гроб открыли, царь сразу узнал царевича, Марфа не смогла произнести ни слова. Только позже, уже в Кремле, она признала, что в гробу – ее сын.

У гроба тут же начали происходить чудеса, Димитрия причислили к лику святых. Тогда же появилось и «Житие», в котором рассказывалось о жизни (совсем кратко), убийстве, обретении, перенесении мощей и чудесах. И озвучивалась важная мысль: нашествие Расстриги – кара за грехи не только Бориса, но и всего русского народа. Однако Бог простил Россию: чудеса при гробе святого ребенка тому свидетельством. Царство Василия Шуйского должно стать счастливым и мирным.

Да, разумеется, в тексте ни слова о том, что именно Шуйский возглавлял при царе Борисе следствие по делу о гибели Димитрия и признал произошедшее несчастным случаем. И уж тем более о том, что в «расстриге» Василий поначалу увидел спасшегося царевича.

Все было так хорошо, пока не появился Лжедмитрий Второй… Из Польши пришел новый самозванец, а значит, идеологический посыл жития стремительно устарел: когда оно дописывалось, под Москвой уже стояли войска Ивана Болотникова, который называл себя союзником Димитрия, в очередной раз чудесным образом спасшегося. Да и сам Димитрий двигался на Русь с литвой, ляхами и русскими изменниками. Воины готовились отражать врага (а иные – подумывали уже к врагу присоединиться), книжники писали новые сочинения.

Важный для историков текст – «Повесть како отомсти всевидящее око Христос Борису Годунову», которую, скорее всего, написал монах Троице-Сергиевой лавры Стахий: в ней много подробностей биографии Отрепьева (автор, возможно, лично знал тех, кто общался с Григорием в бытность его чернецом). Образ Бориса Годунова здесь становится совсем уж демоническим: утверждается, что он убил не только Димитрия, но и царя Федора. Народ молча смотрел на зверства Годунова и на преследования лучших людей страны (прежде всего, конечно, Шуйских) и теперь за это молчание несет ответ перед богом.

Окончательно превращается в чудовище и Гришка – он растлевает девиц и отроков, собирается напасть на крымского хана только ради того, чтобы русские дворяне гибли на войне, и так далее.

Придворные интеллектуалы сократили «Повесть како отомсти», причесали, вышла еще одна книга – «Повесть, како восхити неправдою на Москве царский престол Борис Годунов». Но эти труды не объясняли главного – почему нет мира? Почему страну терзают новые беды?

И на информационную войну мобилизовали высшие силы. Благовещенский протопоп, духовник царя Терентий (скорее всего – по личному указанию Шуйского) создает «Повесть о видении некоему мужу духовну». Сочинение короткое и совсем простое по замыслу, но ситуация в стране такая, что на пиар-изыски времени нет.

Итак. «Некоему мужу духовну явилось такое видение во сне»: будто бы ночью он пошел к Успенскому собору и узрел там Христа на троне в сонме ангелов, Богоматерь, «ему предстоящу», «Крестителя Ивана о левую руку» и многих святых, которых узнал по изображениям на иконах. Богородица умоляла Христа простить народ русский. Христос сначала гневался, но потом решил дать погрязшим в разнообразных грехах россиянам второй шанс.

«Повесть» по царскому указанию читали в церквях, чтобы – вы не поверите – сплотить растерявшийся народ вокруг национального лидера. На Красной площади устроили массовое покаяние и молебен. В процессе москвичи проявили немало энтузиазма, обличая себя и других во всех мыслимых и немыслимых грехах. Впрочем, Шуйскому, как известно, это не помогло. Его свергли с престола, насильно постригли в монахи, а позже выдали полякам. Умер он в плену, в одном из замков возле Варшавы в 1612 году. В 1635-м останки его вернули в Москву и перезахоронили в Архангельском соборе Кремля. Едва ли Михаил, первый государь из династии Романовых, питал к Василию какие-то особенные чувства. Но Василий – венчанный русский царь, и покоиться ему должно вместе с другими законными правителями.

Мы скоро вернемся к разговору о несчастном мальчике, который сделался святым, но сначала погуляем еще немного по древнему городу Угличу. От Кремля, от княжеских палат – вдоль Волги в сторону перегородившей реку плотины.

По левую руку – Воскресенский монастырь, могучий собор, звонница. Похожая нам уже встречалась. Где? В Ростове Великом, возле Кремля. Оно и неудивительно. Иона Сысоевич, устроитель рая, постриг принимал как раз в Воскресенском. И когда достиг вершин духовной власти, сделавшись митрополитом ростовским, про Воскресенский монастырь вспомнил. Старые строения без жалости снес, возвел новые – в соответствии с модой века и собственным прихотливым вкусом.

Стеной через реку – плотина Угличской ГЭС. Строить ее начали в 1935-м, обрекая на затопление часть Углича, изрядную часть Калязина и многие приволжские деревни. Видели, наверное, фотографии знаменитой Калязинской колокольни, а то и любовались ею с борта прогулочного теплохода. Колокольня эта – все, что осталось от Николо-Жабенского монастыря. Рядом был еще один монастырь, знаменитый Троицкий-Макарьев, основанный в XV веке святым Макарием Калязинским. От него не осталось вообще ничего. Или нет, не совсем так. Остались в Москве, в Музее архитектуры имени Щусева фрески, которые чудом перед затоплением спасли ученые-энтузиасты. Строители Вавилонской башни, летящие вниз с высоты, бесы Апокалипсиса, ангелы Апокалипсиса, Смерть – иссохшая, бледная, с тяжеленной пищалью в руках и с целым арсеналом разнообразных орудий убийства в заплечном мешке. И очень грустный козлик. Грусть его понять нетрудно: это все, что уцелело от композиции «Жертвоприношение Авраама». Козлик обречен, оттого и печалится.

Возле Троицкого-Макарьева, кстати, едва не развязался тот узел, который начали завязывать в Угличе: здесь воевода Михаил Скопин-Шуйский, дальний родственник несчастливого царя Василия, собирал свои полки, здесь же его воины, подкрепленные европейскими наемниками, которых привел шведский генерал Якоб Делагарди, нанесли первое серьезное поражение полякам Яна Сапеги и московским воровским людям. «Святой Макарий, молись за нас!» – кричали, идя в атаку. Потом, правда, как известно, не получилось ничего, несчастливый царь Василий увидел в удачливом воеводе соперника, и Скопина отравили. Делагарди обиделся, а Смута затянулась.

Дальше есть еще Рыбинское водохранилище – огромное, будто море. Там под воду ушел целый город Молога, славившийся своей ярмаркой. Именно в Мологе, между прочим, делались первые волжские пароходы. Завод учредил шотландец Чарльз Берд. Волжане пароходы поначалу не любили и звали их неласково «чертовыми расшивами». Потом привыкли.

Целый особый мир, который принесли в жертву XX веку. Целая страна. Страна-русалка, страна-утопленница. Говорят, до сих пор река выбрасывает на берег кости с моложского кладбища.

Рассматривались вроде бы при строительстве системы ГЭС и водохранилищ щадящие варианты, позволявшие сохранить села и городки. Но выбрали самый простой и дешевый путь. И у каждой плотины, у каждого шлюза – памятники вождю народов. Ни один не сохранился, да и не жалко. Вот уж чего не жалко.

Прямо рядом с плотиной – церковь. Изящная, легкая, с колючей шатровой колокольней. Храм рождества Иоанна Предтечи. И он здесь не просто так.

Помните, как играл с удвоением мотивов Ермолай-Еразм, автор «Повести о Петре и Февронии»? В Угличе в ту же игру сыграла сама история. Игра получилась жестокой, ну да ведь история вообще дама безжалостная.

В конце июня 1663 года шестилетний Иван, сын богатого угличского купца Никифора Чеполосова, отправился к учителю. И пропал. Тело его со следами жестоких пыток нашли через восемь дней пастухи на болоте неподалеку от города. Из головы убитого ребенка торчал нож, и вынуть его не могли, как ни старались. В церкви после отпевания к телу мальчика приблизился некий Рудак, приказчик Никифора Чеполосова, бывший в ссоре с хозяином. И тут нож из головы сам собой выпал.

Снарядили сыск и выяснили, что это именно Рудак похитил сына, чтобы отомстить отцу. Несколько дней он издевался над ребенком – в житии (Иван, как и Димитрий, – святой) пытки описаны с избыточными, садистическими даже подробностями, но я, пожалуй, избавлю вас от пересказа.

Разумеется, Рудака ждала жестокая казнь, но Иван во сне явился сначала матери, а потом и обоим родителям, и упросил их не предавать своего мучителя смерти. Негодяя, сообщает житие Ивана Чеполосова тем, кто ищет кровожадной справедливости, в узилище живьем сожрали черви.

Отец горевал долго и лишь в 1689 году решил построить в память о сыне церковь. На нее мы и можем теперь любоваться. Краеведы рассказывают, будто красоту предтеченского храма оценили даже советские начальники и чуть изменили проект строительства ГЭС – так, чтобы церковь не ушла под воду. Поверить в это, зная советских начальников, непросто, но церковь действительно уцелела.

Можно возле нее пристроиться на берегу, глянуть на Волгу – широкую, будто дорога. Во времена, по которым мы бродим, она была, конечно, у́же – не существовало ведь еще водохранилищ. Но и тогда поражала размерами своих и пришлых. И действительно была главным русским путем. Удивительно ли, что именно здесь, с убийства маленького мальчика, открывшего двери в Смуту, начался тот этап российской истории, внутри которого мы и теперь находимся?

Смута едва не уничтожила Московское государство. Смута заставила кичливых московитов задуматься об эффективности европейских методов ведения войны. Из внимания к ратным хитростям вырос интерес к чужой культуре, которая оказалась не вовсе чужой. И Россия медленно, опасливо двинулась в Европу. В основе большого начинания, в полном соответствии с представлениями властителей и книжников, – жертва. Этот самый маленький мальчик. Который святым становиться вовсе не собирался. Просто играл с друзьями в свайку да щелкал орешки.

Мы и сейчас на этой дороге. Теперь как тогда: осторожно, недоверчиво, то влюбляясь, то проклиная, но движемся все-таки в сторону Европы. Бывают времена, когда подобные утверждения выглядят совсем нелепо. Наше вот время, например, как раз такое. Но я даже и сейчас верю, что другой дороги нет. Нам все равно туда, где жизнь человеческая – самая обычная, грешная, ничтожная – важнее и дороже всего прочего. Разве не об этом говорят нам все наши святые? Разве можем мы в их словах (и делах) усомниться?

XVII век, наше припозднившееся Возрождение, – временной отрезок от окончания Смуты и до начала петровских реформ. Домнонгольская Русь без всяких оговорок была частью Европы. Если мне не верите – спросите, например, Анну, супругу французского короля Генриха Первого и дочь князя Ярослава Мудрого. Монгольское разорение на века изменило русскую жизнь, а затем понадобилась еще одна катастрофа, едва не уничтожившая государство, чтобы предки наши вновь вспомнили о своем происхождении. Хотя до конца-то ведь и не забывали никогда – даром что ли Иван Грозный хотел считаться потомком Цезаря Августа и вел переписку с английской королевой?

Итальянские гуманисты, с которыми беседовал во Флоренции Максим Грек, переводя античных классиков, возвращали, как им казалось, Европу к ее истокам. И это, конечно, правда, но правда не вся: Древний Рим не равен ведь Риму папскому, и века христианства, сформировавших европейскую культуру, из истории не вычеркнешь. Гуманисты брали свое и не свое одновременно, присваивали, осваивали и переосмысливали, разумеется, умершую традицию, встраивая Цицерона и Платона в контекст своей, живой эпохи, своего времени, своего мира. И в центр мира поставили человека. Обыкновенного человека. Превратили его в главную ценность, сами того, возможно, даже и не осознав. Чтобы это понять, понадобилось еще несколько веков. «Мы всего лишь карлики, стоящие на плечах у гигантов, – сказал средневековый мудрец (медиевисты до сих пор не могут договориться, кто именно, но фраза от этого менее красивой не стала), – и поэтому можем видеть чуть-чуть дальше». Гигантов жалко, гигантам тяжело: мы-то ведь с вами карлики, которые стоят на плечах у карликов, которые стоят на плечах у карликов, которые… – и так далее, но как раз поэтому мы и можем разглядеть в построениях всех этих изысканных ученых мужей из итальянских городов-государств то, чего сами они иногда не замечали в упор.

От этого, впрочем, никуда не деться: в основе Европы – учение Христа, его не отменишь (хотя многие пытались и не оставляют попыток), а Христос приходил как раз к обыкновенным. К простым. К нелепым. К грешным. И, кстати, если хоть что-то сумел я вам толком рассказать про русских святых, то вы должны понимать: святые это отлично знали.

И вот теперь я хочу сказать вам – это сильная гипотеза, и вся ответственность за нее на мне, и нет поблизости великана, к которому мог бы я вскарабкаться на плечи: русские после Смуты пошли той же дорогой, которую открыла Европа Ренессанса. Тут, поверьте, нет попытки поставить знак равенства между Италией Леонардо и Россией Симона Ушакова, нет стремления заявить, что безвестные дьяки посольского приказа, переводившие для собственного удовольствия европейские рыцарские романы, ровня Сервантесу. Все особенные, и мы особенные – нет ничего зазорного в правде. В России XVII века не было университетов, не было систематического образования, европейскую премудрость русские постигали с опаской и двигались словно бы в темноте, наугад. А все-таки вектор движения тот же. И ключевое слово то же – «освоение». В этом коренное отличие XVII столетия от времен более поздних: сделать чужое своим вовсе не значит скопировать, рабски воспроизвести. Цель в том, чтобы примирить чужую хитрость и собственную традицию. Это могло делаться вполне осознанно (и самый понятный, буквально – наглядный пример здесь – работы иконописцев, вдохновлявшихся голландскими гравюрами из иллюстрированных иноземных Библий), но чаще получалось совершенно случайно, конечно. И все же ведь получалось.

И понятно вполне, что на сцену здесь выходит он – простой, обыкновенный, грешный человек. Герой, для прежних эпох почти немыслимый. Не святой, не воин, не государь, а беспутный купеческий сын, плутоватый обнищавший дворянин или просто бедолага, страдающий от тяжкого похмелья.

Меняются книги, меняются читатели, меняются книжники. И светские развлечения не кажутся уже делом греховным, и в ребенке учитель начинает видеть не машину по заучиванию слогов, а живого человека, которого учением надо заинтересовать. И, выучившись, сможет он прочесть не только жития, но и переводной рыцарский роман, например.

«Было это в наше время, в 7114 году, когда за умножение грехов наших попустил Бог на Московское государство богомерзкого отступника и еретика Гришку Расстригу Отрепьева, который похитил престол Российского государства разбойнически, а не царски. Тогда по всему Российскому государству умножилась злочестивая литва и многие пакости творила народам российским в Москве и в иных городах. И из-за этого литовского разорения многие оставили дома свои и бежали из града в град».

Устюжский купец Фома Грудцын с семьей тоже бежал в 1606 году из родного города в Казань, «зане не бысть в понизовых городах злочестивыя литвы». Там пересидел Смуту, разбогател, завел большую торговлю – «отъезжая вниз Волгою рекою овогда к Соли Камской, овогда во град Астрахань, а иногда за Хвалынское море в Шахову область отъезжая». Работал, в общем, с размахом – от Урала до Персии. И когда пришло время, сына своего Савву тоже пристроил к торговле и отправил как раз на Каму. Главный герой «Повести о Савве Грудцыне» – этот самый сын.

Савва поселился в доме приятеля отца, также почтенного купца, и там его совратила молодая жена хозяина. «Она же, ненасытно распаляемая блудной похотью, неослабно понуждала его, – иногда ласками, а иногда и угрозами, – исполнять ее желания».

Так начался путь – буквально – в ад.

Человек не вовсе испорченный, Савва пытается бежать от греха, но тут коварная купеческая жена начинает ему мстить: опоив любовным зельем, отвергает. Савва страдает, чахнет, не помогает даже «некий волхв», мастер тайных гаданий. «И если бы человек или даже сам дьявол помог мне с ней совокупиться, я бы послужил дьяволу», – думает Савва, и дьявол Савву слышит. В друзья к нему втирается красавец-юноша, который решает все проблемы.

Разумеется, это бес. Обманом он заставляет Савву подписать договор, и начинаются приключения. Сначала сдается мстительная купчиха: «Юноша уловлен был женской прелестью, а больше того – дьяволом, запутался с проклятой женой в сетях блуда и не помнил ни праздников, ни дней воскресных, в блудном навозе валяясь, будто свинья». Савве пишет мать, пытается его образумить, но «Савва молению и проклятиям матери нимало не внял, ставя их ни во что и упражняясь в блудной страсти».

Наш Фауст ничем не хуже немецкого: ему тоже становится скучно. Младший Гурдцын мечется по Руси в компании верного беса. Кутит во многих городах, живет в столице, сражается с поляками под Смоленском в войсках воеводы Шеина (так мы понимаем предельно точно время действия – начало тридцатых годов XVII века) и даже посещает дворец самого Сатаны, описанный не без изысканности. Там – князь тьмы на золотом троне, слуги его, крылатые юноши, у иных лица синие, а у иных – черные, будто смола; и стол с яствами, подобных которым Савва даже и в родительском доме не пробовал. Питался Вельзевул, получается, получше, чем богатые русские купцы. Не бедствовал.

Тут – почти уже настоящий роман: череда приключений, язык с претензиями на изощренность и целая панорама русской жизни первой половины XVII столетия. Мы можем видеть жизнь богатых купцов в столице и провинции, тренировки солдат (Савва служит солдатом в «полку нового строя», то есть организованном на европейский манер; их созданием озаботился ведь еще царь Михаил Федорович). И войну, и мир.

Композиция, кстати, тоже весьма искусно выстроена, и жанрами автор (увы, о нем не знаем ничего) играет вполне ловко, бросая читателя то в сказку, то в легенду, то в реалистичные описания провинциального быта. Разумеется, это нравоучительный текст: грех в нем осуждается однозначно, но читателей, думается, привлекали вовсе не нравоучения, а отчаянные похождения главного героя, и еще – пока, конечно, довольно робкие, но уже вполне ощущаемые – претензии на создание психологического портрета человека, обживающего неспокойный XVII век. Савва не просто мечется по Руси, то спасаясь от любовной меланхолии, то избывая скуку. Савва меняется.

Книга у грамотеев была популярной, остались десятки списков; в XVIII веке ее активно редактировали, делая упор как раз на авантюрную составляющую и убирая устаревшие обороты речи. Савва живой, понятный и грешный – удивительно ли, что русским людям он нравился?

А вот выкрутился ли наш Фауст, спасся ли в итоге – не стану рассказывать. Прочтите. Оно того стоит.

«В Новгородском уезде имелся дворенин Фрол Скобеев. В том же Новгородском уезде имелись вотчины столника Нардина Нащокина, имелась дочь Аннушка, которая жила в тех новгородских вотчинах. И проведал Фрол Скобеев о той столничей дочери, взял себе намерение возыметь любовь с тою Аннушкой».

Ушлый Фрол, подкупив Аннушкиных слуг, находит способ пробраться к ней сначала в дом – под видом соседской дворянской дочери, а затем и в постель, в ходе игры «в свадьбу», которую затевают участницы девичьей вечеринки. Повел себя довольно подло, но ведь он вообще – исключительно безнравственный тип.

Мужественный человек, однако, сумел произвести впечатление на Аннушку: под видом девицы он прожил у нее еще три дня, и они продолжили развлекаться по обоюдному согласию. Позже отец (стольник – это высокий придворный чин, не чета рядовому дворянину) увез дочь в Москву, Фрол отправился за ней, и там уже Аннушка придумала, как организовать побег из дома и воссоединиться с возлюбленным. Дальше было еще некоторое количество приключений, но всё для Фрола и Аннушки – простите за спойлер – кончилось хорошо.

Мы не знаем, кто написал «Повесть о Фроле Скобееве», нет даже уверенности в том, когда именно она написана. Самые ранние из сохранившихся списков – начала XVIII века. Некоторые слова, проскакивающие в тексте, заставляли исследователей сомневаться, что книга допетровская. Знатные придворные, например, идут из церкви на «банкет». Но вполне возможно, что это следы как раз той самой моды на Европу, которой богатая Москва в конце XVII века охотно поддавалась.

Зато мы знаем, что у автора есть талант, наблюдательность, знание жизни и стиль. Он предельно реалистично описывает и быт бедного дворянина, вынужденного подрабатывать сочинением кляуз (это низкое, совсем не дворянское умение помогает Фролу решить проблемы со «столником Ординым Нащокиным»), и нравы придворной верхушки. У автора – емкий, лаконичный, чуть рубленый язык, совершенно лишенный тяжеловесных украшений, свойственных «высокой литературе» тех времен. Иван Сергеевич Тургенев хвалил «Повесть» за «трогательную наивность слога». К тому же автор совершенно чужд морализаторства. Герой «Повести» ведет себя совсем не по-джентльменски, но умудряется выкрутиться из всех тяжелых ситуаций и разбогатеть за счет высокопоставленного тестя. Это, кстати, значит, что автор наш – не из церковных. Осведомленность его в том, как устроена жизнь бедных дворян в провинции и столице наводит на мысль, что и сам он – как раз из них. И зарабатывал, возможно, тем же, чем и его герой. Рыцарские романы русские перелицовывали, а вот роман плутовской вырос из родного чернозема без всякой опоры на западные источники.

Между прочим, у всех персонажей повести могут найтись исторические прототипы. Дворяне Скобеевы мелькают в актах XVII века, а стольников из рода Ординых-Нащокиных известно аж трое.

Сюжет пользовался популярностью и в XVIII, и в XIX веке, и не только Тургенев оценил его. В конце XVIII века Иван Новиков, автор переводов на русский язык нескольких новелл «Декамерона», по мотивам «Повести» написал рассказ «Новгородских девушек святочный вечер, сыгранный в Москве свадебным». Действие осовременил во вкусе эпохи, Ордин-Нащокин превратился у него в господина Кошкодавова, Аннушка – в Грушеньку, Фрол – в Селуяна Сальникова, но сюжетная канва сохранена. Еще через сто примерно лет драматург Дмитрий Аверкиев сочинил «Комедию о российском дворянине Фроле Скобееве и стольничьей Нардын-Нащокина дочери Аннушке». А в 1950-м появилась опера Тихона Хренникова «Фрол Скобеев». За основу композитор взял как раз текст Аверкиева, Фрол Скобеев там – баритон. Я не видел, но, подозреваю, зрелище по-своему поучительное. В отличие от «Повести», в которой никакой дидактики не отыскать. Обыкновенный человек нуждается ведь не только в святых героях, совершающих ошеломительные подвиги, но и в развлечении тоже. Похождения легкомысленного (и целеустремленного) дворянина Скобеева и современного читателя вполне могут развлечь. Это позволительно иногда – оставить ригористам сладостную возможность посокрушаться об упадке нравов и просто улыбнуться: «Он – мужественной человек Фрол Скобеев!»

Еще одно открытие XVII века – вирши, рифмованные стихи. Конечно, и более древняя русская литература знала рифму и умела чувствовать ритм – рифмованные фрагменты включались в прозаические тексты, чтобы украсить их, иногда – чтобы повеселить читателя, а иногда – чтобы ему проще было запомнить прочитанное. Использовалась рифма и в «отреченных», запретных текстах, в колдовских заговорах. И это красиво, это настоящая поэзия, вот, смотрите: «Ой вы, Сотона с дьяволи со малы, со великими, вылести с окияна-моря, возмите огненную тоску мою, пойдите по белу свету, не зожигайте вы не пенья, не колодья, ни сырые деревья, ни земни тровы, зажигаите у рабы по мне рабу душу. На море-окияне, на острове на Буяне стоит тут мыльня, а в той мыльне лежит доска, на той доске лежит тоска. Пришел я раб имярек: Что ты, тоска, поди, таска, уступи, тоска, рабу имярек, чтобы она тосковала и горевала по мне, по робу имярек». Хранить такие тексты было опасно: если у человека находили «тетратки» с заговорами, мог он попасть в застенок и даже с жизнью проститься (хотя, надо сказать, боролись с колдунами предки наши не так задорно, как протестанты и католики; и да – в отличие от Запада, у нас преобладали не ведьмы, а колдуны, темное это дело было по преимуществу мужским). Но хранили, а главное – сочиняли ведь, вкладывая в слова поэтический жар: «Поди тоска, уступи, тоска…»

Однако и древние песни, и молитвенные тексты – то есть собственно стихи – обходились все-таки, как правило, без рифм. А вот после Смуты в моду у интеллектуалов – монахов, много читавших и знавших языки, дьяков Посольсокго приказа, придворных – вошли стихи на польский манер: без размера, с произвольным ритмом, разным количеством слогов в строках, но обязательно – с парными, а то и с перекрестными рифмами. На стихи перекладывали исторические хроники, богословские трактаты, нравоучительные сочинения, но больше всего сохранилось посланий; это ведь большая радость – иметь понимающего собеседника. Особенно ценилось умение сложить акростих, то есть написать стихотворение так, чтобы первые буквы строк складывались в слово или целую фразу. Вот, например, Федор Шелешпанский, наследник знатного, хоть и захудавшего боярского рода, пишет послание другу своему, князю Семену Шаховскому.

Ну и так далее – сейчас читать это сложно, понимать еще сложнее. Автор называет адресата своего человеком, который желает вселиться в выси небесного Иерусалима, что ясно из его дел, и дерзает обратиться к нему в скорби своей, поскольку у того есть дар утешать в бедах. Как-то так. Но если прочтем только первые буквы строк этого некороткого стихотворения, получим: «Господарю моему князю Симеону Ивановичю».

А вот послание «О щедротстве» – о щедрости, адресат которого неизвестен, автор же – дьяк Посольского приказа Михаил Злобин. У него все еще замысловатее, из первых букв складывается просьба: «Соверши господар свое милостивое ко мне слово еже обещаз судити». Обещана ссуда, деньги, наверное, в долг, и Злобин на эти деньги явно рассчитывает, вот только буква «З» подвела немного хитрого дьяка. Не к месту она в слове «обещах», не справился дьяк с капризной строчкой.

В общем, тяжеловесная и чуть неуклюжая, но завораживающая ценителей и сегодня поэзия XVIII века не из пустоты выросла, однако здесь наш герой – человек из другой немного среды, полякам подражать не стремившийся. Писал он для себя, стихи его нашли случайно, и похожи они вовсе не на модные вирши, а на старинные песни. Зато, в отличие от сочинений московских интеллектуалов, в текстах его – не унылая дидактика, а живое чувство.

Давайте по порядку. В начале двадцатых годов XX века замечательный филолог Михаил Сперанский исследовал хранившийся в Историческом музее архив дворян Квашниных-Самариных. На оборотах нескольких документов конца XVII века Сперанский обнаружил тексты, которые посчитал «записями народных песен» и опубликовал. Так стихи Петра Андреевича Квашнина-Самарина и стали достоянием специалистов. Довольно быстро удалось доказать, что, за исключением, возможно, двух или трех, – это не «записи песен». Это именно стихи; просто человек, который их сочинял, опирался на фольклор, что для его времени было совершенно нехарактерно.

Об авторе известно немногое. Род – знаменитый, но пришедший в упадок. Далекий предок, Иван Квашня, сражался в войсках святого князя Дмитрия Донского на поле Куликовом. Это важный момент – сохранилась местническая челобитная Андрея Никитича Квашнина, отца поэта, который доказывал, что роду их – «болши трехсот лет», и вспоминал как раз донского героя. Сам Андрей Никитич был женат на княжне Шаховской, и у Петра Андреевича жена была из княжеского рода – из Козловских. А среди имений – русский мир тесен – сельцо Мураново, то самое, которое много позже достанется сначала Евгению Абрамовичу Баратынскому, а затем – семье Федора Ивановича Тютчева. И где пробовали мы с приятелем щи из квашеных ананасов.

Андрей Никитич делал сносную для своего времени карьеру – получил придворный чин стольника, побывал на воеводствах в Самаре, Угличе и Саранске.

Одна из родственниц нашего поэта была замужем за братом всесильного фаворита царевны Софьи – Василия Голицына. Когда фаворит пал и его вместе с братом Алексеем отправили в ссылку на дикий север, жена сопровождала мужа. Вспоминать декабристов тут незачем – нравы тогда были пожестче, и у нее просто не было выбора.

Это, впрочем, не сломало карьеру Петру Андреевичу. В конце XVII века он и его брат Михаил – стольники при дворе царицы Прасковьи Федоровны, жены царя Ивана Пятого. Правда, царь Иван – в тени своего брата Петра, и в дворцовых покоях его придворным не отсидеться. В 1696-м Петр и Михаил Квашнины-Самарины участвуют в Азовском походе. Михаил, видимо, гибнет в бою, а Петр получает отпуск на несколько лет и занимается вместе с отцом обустройством родового имения Брыково. На обороте деловых бумаг из Брыково и записаны его стихи.

Стихи Петра Квашнина-Самарина без размера, но с четким, завораживающим ритмом, максимально близкие к народным песням своего времени (не просто так ведь ошибся филолог Сперанский). А главное – автор говорит о собственных, таких понятных чувствах, говорит совсем простым языком, но при этом иногда украшает речь яркими, изощренными метафорами. Так, в одном из стихотворений он сравнивает месяц с изогнутым басурманским мечом, нацеленным на героя. Основная тема – неразделенная любовь. О чем же еще писать.

Квашнин-Самарин – первооткрыватель. Первый русский лирик. Кстати, часть его стихов написана на «малороссийском наречии». Есть версия, что во время Азовского похода он познакомился с украинскими казаками и что именно их красивые песни подтолкнули его к сочинительству.

Известны (ну, или как минимум пока нашлись) только его стихи, написанные в отпуске в деревне; дальше снова была служба. Он прожил долгую жизнь – родился в 1671-м, а умер не раньше 1740-го, но не позже 1750-го, точных сведений нет. Карьера складывалась с переменным успехом: похоже, некоторый взлет случился при Анне Иоанновне – он ведь у матери будущей императрицы служил в стольниках. В отставку вышел в генеральском чине.

Жизнь как жизнь для человека его положения, но кто еще на стыке эпох сумел создать тонкие лирические стихи, отталкиваясь от фольклора? Уже при Алексее Михайловиче служилая элита начала отдаляться в привычках, вкусах, в образованности от обычных людей, а после Петра этот разрыв стал почти непреодолимым; богатства народной поэзии русские литераторы вновь открыли для себя много позже – лет через сто после Квашнина-Самарина. А он вот успел зафиксировать эту рвущуюся связь.

Лучше всего, впрочем, о поэте говорят стихи. Процитирую одно – совсем простое и мое любимое.

И напоследок рискну предположить, что это – первое в русской поэзии и довольно точное описание того состояния, которое принято называть похмельем. И головушка бедная болит, и ощущение непоправимого конфликта с жестоким миром присутствует. Ну, что тут разглагольствовать, вы или понимаете, о чем речь, или вам повезло. Тогда мы с Петром Квашниным-Самариным завидовать будем.

И как после такого не сказать о песнях, которые оставило нам буйное XVII столетие? Когда русский образованный класс в XIX веке, следуя европейской романтической моде, открыл для себя фольклор, выяснилось, к примеру, что в деревнях иногда поют песни о делах совсем давних. И про войны «царя белого, Петра Первого», и – более того – про непростую жизнь царя Ивана Грозного. Путешествуя по Угличу, мы вспоминали уже историю первой жены царя Ивана – Анастасии Романовны Захарьиной-Юрьевой. Смерть ее (напомню: вероятно вполне, что царицу отравили) изменила характер Грозного, и народ перемену запомнил.

Один из вариантов песни об Анастасии записан собирателем А. В. Марковым в селе Зимняя Золотица Архангельской губернии от крестьянина Гаврилы Крюкова в самом конце XIX века. Там смерть царицы переживается как вселенская катастрофа:

Царица посылает двух детей, «любимых да ученых» царевичей, в сенат («в сенот»), звать царя-батюшку. Песня в деталях описывает властителя, сидящего на троне в платье царском и венце. Иван спешит к любимой. Анастасия просит его: «Ты не будь жа горечь, не будь спальчив жа». Убеждает защищать веру, церкви и монастыри, быть милостивым к боярам и не брать слишком много налогов с простых людей:

Но сильнее всего ее волнует, собирается ли царь, овдовев, снова жениться.

Царь во гневе бежит из царицыных палат, свеча гаснет, с неба падает звезда, и все понимают, что «вера православная» (то есть обычный и правильный порядок жизни) совсем скоро «порушитсе».

Другая версия (ее опубликовал славянофил П. В. Киреевский) – покороче и попроще, без украшений, но в центре – та же тема: правда, царь клянется умирающей, что будет «холост ходить». Она и здесь убеждает его не жениться.

Анастасия предсказывает, что Темрюковна принесет в подарок две золотые рубашки для царевичей, но лучше их сначала надеть «на двух псов ядовитых». Почему псы ядовитые? Ну, не знаем, зато красиво.

Царица умирает, царь женится, рубашки надевают на псов, псов разрывает в клочья, но царь теряет волю, не в силах противостоять женским чарам иноземки:

Мария Темрюковна, вторая жена Грозного, дочь кабардинского князя, никакого отношения, разумеется, к «матушке проклятой Литве» не имеет. Впрочем, царь поначалу собирался, утешившись слегка после смерти Анастасии и запытав первую порцию врагов, жениться на польской принцессе, но отец-король запросил за нее слишком уж серьезные подарки – Новгород и Смоленск. Брак с «черкешенкой» тоже носил чисто политический характер. Через девять лет после замужества царица Мария внезапно умерла, но царь уже особенно не убивался. Просто казнил тех, кого счел повинными в ее смерти. Похоронили ее, кстати, рядом с Анастасией Романовной. Генрих Штаден, немец на русской службе, с которым мы тоже уже встречались, писал, будто это именно Мария Темрюковна подсказала Грозному идею опричнины, однако оснований доверять ему в этом вопросе нет.

Вернемся к песне. Итак, в памяти самых обыкновенных людей, не ученых монахов и не летописцев, зафиксировано, что переломный момент правления Грозного – смерть его первой жены. Женитьба на иноземке подчеркивает небывалость, важность происходящего. А «проклятая Литва» – это просто слова, чтобы обозначить все то чудовищное, что с Русью случилось в Смуту. За песней – ощущение связи между гибелью доброй царицы, началом террора и последующей катастрофой, обрушившейся на государство.

Образованным людям про эту связь рассказал Карамзин. А простые и без великого историка все помнили. И о бедствиях Смуты складывали песни. Одна из таких песен тоже посвящена женщине царского рода, дочери Бориса Годунова Ксении, то самой – помните Углич? – которую собирались выдать за шведского принца Густава, оказавшегося прелюбодеем и алхимиком. Ничего у них не вышло с женитьбой. Вели переговоры о династическом браке с австрийским императорским домом – тоже без успеха. Сговорчивей оказался принц Иоанн Шлезвиг-Гольштейнский – должно быть, процветавшая поначалу при Борисе Московия выглядела куда привлекательней, чем собственное нищее княжество, – но, прибыв в Москву, он скоропостижно умер, пал жертвой морового поветрия.

Это печальная история – после гибели Бориса Ксения против собственной воли стала любовницей самозванца, Лжедмитрия Первого. Накануне брака Лжедмитрия с Мариной Мнишек ее насильно постригли в монахини. Монахиней и умерла в 1622 году в возрасте сорока лет.

В песне – от первого лица – княжна Ксения оплакивает свою грядущую судьбу. Это и есть плач – особый фольклорный жанр:

Красивые ведь стихи, правда? И сложили их темные деревенские люди, а вовсе не приказные умники. Как тут не удивиться.

Начало истории русского театра – тоже в XVII веке. И начинался наш театр не с вешалки, а с реестра. С «Росписи, которым отроком в коих чинех быть в комедии». То есть со списка актеров и действующих лиц первой отечественной пьесы. Царь Алексей Михайлович интересовался западными новинками и, наслушавшись от заезжих иноземцев, как проводят свои досуги благородные люди в далеких землях, решил учредить на Москве «комедию».

В одной из царских подмосковных – в селе Преображенском, где совсем уже скоро Петр, неуемный сын тишайшего Алексея, начнет тренировать своих потешных не для театра, а для войны, в спешке возводили Комедийную хоромину.

Про хоромину мы знаем не так уж много. Построили ее быстро, то есть, видимо, из дерева. Представляла она собой обширную залу. Стены красные, пол зеленый. Места для зрителей (непонятно, кресла или, по русскому обычаю, лавки, – скорее, все-таки лавки). Царское место, естественно. У задней стены – «клеть», отдельное помещение, что-то вроде ложи. Царица Наталья Кирилловна и многочисленные царевны тоже хотели посмотреть пьесы, но Россия не настолько еще онемечилась, чтобы женщины царского рода сидели вместе с мужчинами. Они и прятались в клети, за мелкой решеткой, оставаясь недоступными для взоров любопытной публики. Впрочем, кажется, клеть появилась позже – на первом русском спектакле царица не присутствовала, и только потом, наслушавшись от мужа восторгов, она добилась права хоромину посещать. Впрочем, о восторгах позже.

Сцены как таковой не было. Актеры играли прямо перед зрителями. Зато был занавес. Правда, не знаем, как он выглядел. Должно быть, красиво – в царских мастерских понимали толк в узорчатом шитье. И какие-то декорации тоже имелись.

Первое представление было назначено на 17 октября 1672 года. Дата известна из записок Лаврентия Рингубера, ассистента придворного доктора Блументроста. Рингубер к постановке имел отношение самое непосредственное.

Пьесу в спешке сочинял Иоганн-Готфрид Грегори, пастор одной из лютеранских кирх, где молились служилые московские немцы, – майстер Ягань Готфрит Григорьев Мартысбургенской, как называли его в официальных документах. Выбор не случайный. Царь и его тогдашний ближайший соратник, боярин Артамон Матвеев, идеей организовать в столице театр прямо-таки горели. Матвеев узнал, что Грегори при своей церкви ставит любительские спектакли. Никаких других специалистов в Москве тогда просто не было. Возможности отказаться от почетного поручения у Грегори не было тоже.

Он отвечал за все. И за устройство хоромины, и за текст, и за постановку, и за подготовку актеров. В первом спектакле играли молодые иностранцы, в основном – родившиеся уже в России, подростки из семей тех самых служилых немцев, которых окормлял Грегори. Было также приглашено несколько профессионалов из-за рубежа. В труппе только мужчины – они же исполняли и женские роли.

В работе над первой российской пьесой пастору Грегори помогали упомянутый выше Рингубер, его босс, врач Блументрост, и школьный учитель из Немецкой слободы Юрий Гибнер (впоследствии Гибнер и возглавил придворный театр). Писали, естественно, по-немецки, а на русский переводили – уже известными нам виршами – дьяки Посольского приказа.

Очень спешили и, разумеется, успели.

Пьеса называлась «Артаксерксово действо». Сюжет, новоявленным московским театралам в общих чертах знакомый, – его позаимствовали из библейской Книги Есфирь. Царь Алексей Михайлович был человеком богомольным, выстаивал длинные службы и знал Писание. Придворным приходилось соответствовать. Но, конечно, для нужд театра сюжет усложнили.

Кстати, рукопись пьесы до середины XX века считалась утраченной, но в 1950-х годах нашли сразу несколько списков (и немецкий оригинал, и русский перевод).

Сначала по тогдашней моде к зрителям вышел Пролог – актер, в специальном монологе объяснивший, что будет дальше. Затем…

Затем все вопиют. Запомните: «Все вопиют» – это первая ремарка первой русской пьесы. Придворные хором поют славословия царю Артаксерксу. Так начинается «первого действа первая сень», то есть первое явление первого действия.

Артаксеркс, подстрекаемый полководцем Аманом, решает истребить всех евреев в своем царстве, но верная и любящая супруга государя, еврейка Есфирь, спасает соплеменников, а гибнет в конце концов коварный Аман.

Для современного читателя текст тяжеловат. В нем много риторики и мало поэзии (хотя она все-таки есть, особенно в «плачах» – монологах героев, попавших в тяжелую ситуацию). Пьеса длинная, в ней семь «действ», плюс, видимо, интермедии, как это тогда было принято в Европе, – вставные эпизоды, не связанные с основным текстом. Сценки о семейных ссорах и, не исключено, танцы. Интересно было бы, конечно, глянуть на этот первый русский балет, но увы, увы. Представление тянулось десять (!) часов. К тому же неизвестно точно, на каком языке актеры играли. Есть предположение, что дети служилых немцев достаточно знали по-русски. Но вероятнее все же, что играли на немецком, а русский поэтический текст зачитывал толмач.

Кое-какие представления о подобных зрелищах у царя и его ближних, конечно, были. Во-первых, они точно видели «пещное действо» – особую церковную службу в память об отроках в пещи огненной (история из библейской Книги Даниила). Служба включала театральные элементы, в храме строили декорации – собственно «пещь», макет печки, и разыгрывали сцены из Библии. В Успенском соборе Кремля тоже проводили в XVII веке «пещное действо». Во-вторых, могли они видеть и скоморохов, хотя скоморошьи представления на Руси запрещали, и Алексей Михайлович тоже запрещал – специальным указом. Духовные власти не любили скоморохов за аморальность и богохульства, светские – еще и за то, что шайки скоморохов по дороге из города в город промышляли разбоем.

Но все это, конечно, ни в какое сравнение не шло с «Артаксерксовым действом». Зрители были потрясены «живостью» картин, о которых до того только читали в Писании. Спектакль ошеломил. Все десять часов царь не вставал с места, настолько погрузился он в происходящее. В общем, это был настоящий успех.

Театр в Хоромине работал до 1676 года, то есть до смерти царя Алексея. Зрителям показывали уже не только пьесы на сюжеты из священной истории («Олоферново действо», «О Егории храбром», «О Товии», «Малая прохладная комедия об Иосифе», «Жалобная комедия об Адаме и Еве», «О Давиде и Голиафе»), но и на светские: «Темир-Аксаково действо», например, – рассказ о противостоянии Тамерлана и Баязета. И даже «О Бахусе и Венусе», о Вакхе и Венере. И в актеры стали набирать русских служилых людей. Кстати, без оглядки на талант. На Руси свято верили, что можно и зайца научить барабанить, если долго бить его.

Потом, уже в начале XVIII века, царская вдова Наталья Кирилловна иногда устраивала в Преображенском представления. Чтобы вспомнить, наверное, молодость, любимого мужа и веселые деньки.

Ну а потом начался русский роман с театром, который теперь длится. И в основе – история скромной Есфири, которая победила гордеца Амана. Кстати, да – это ведь пуримшпиль.

Ученый монах Карион Истомин много лет возглавлял Московский печатный двор, секретарствовал при патриархе и писал замысловатые вирши. Вот, например, начало его «приветствия» царевне Софье:

А вот мое любимое, из своеобразной стихотворной энциклопедии для школьников – «Полис», про Америку:

Первый, пожалуй, пример антиамериканизма в русском дискурсе, веха. «Балвохвальство» – это идолопоклонство, «хвала болванам». «Недбальство» – небрежность.

Однако ученый Карион не стихами прославился. Даже если вы не помните его фамилию, вы наверняка видели изображения самой знаменитой его работы. Фотографии «Букваря славено-российских письмен уставных и скорописных» есть в любом школьном учебнике истории.

И это как раз не случайная слава.

Черно-белый гравированный букварь, который мы помним по школьным учебникам, – это книга 1694 года, ориентированная на широкую публику. Тираж первого издания был грандиозный – экземпляров, кажется, двести. А уж сколько было переизданий – даже и сказать не возьмусь. Много.

Однако прежде, чем предложить свою работу московским грамотеям, желавшим обучать детей по новой книжке, Истомин поставил эксперимент на царевиче Алексее Петровиче. Именно для него в 1691 году был написан текст букваря, а в 1692 году изготовлена книга. В единственном экземпляре, потому что это – шедевр: рисунки выполнены иконописцами Оружейной палаты, раскрашены драгоценными красками (включая твореное золото), бумага – самого лучшего качества. Красивая вышла вещь.

Готовили книгу на вырост – царевичу было два года, когда Карион поднес свой шедевр его бабке, всесильной тогда Наталье Кирилловне, вдове царя Алексея Михайловича и матери Петра.

Истомин был человек при дворе не чужой и понимал, как устроена тамошняя жизнь: молодой царь – в вечных разъездах, супруга его, мать наследника, царица Евдокия из рода Лопухиных, – существо тихое и почти бессловесное. Иное дело – царская вдова, которая всем в Кремле в отсутствие сына распоряжалась. С льстивого посвящения Наталье Кирилловне и начинается букварь.

Маленькому Алексею Петровичу готовили целую библиотеку. Он еще ходить толком не умел, а в специальных сундуках в его комнатах (да, книги тогда хранили в сундуках) уже ждали своего часа «пять книг потешных», рыцарский роман «Петр златые ключи», «Строй служивых и иных и зверей, и птиц», «Люди, звери, птицы». Все – с прекрасными иллюстрациями.

И букварь Кариона Истомина.

Что же Истомин сделал? А Истомин сделал революцию. И дело, конечно, не в выписанных золотом буквицах. Многие вещи теперь кажутся нам данностью. Многие идеи – совершенно очевидными, такими, которые были всегда и без которых просто не представить жизнь. Но ведь должен же был кто-то первым до них додуматься! Вот Истомин – как раз из таких, из первых.

Столетиями дети в Древней Руси страдали, обучаясь грамоте. Сначала твердили азбуку, потом – слоги, а потом сразу переходили к чтению, причем читали чаще всего «Псалтырь», не самую простую для понимания книгу псалмов Давидовых. Постичь таким образом науку чтения было непросто, и на помощь учителю приходила розга. Царских детей, впрочем, не били. Но учили так же.

А вот Истомину пришла в голову мысль, гениальная в своей простоте: картинки доходчивее! Глядя на картинки, ребенок скорее разберется с буквами. Неизвестно, доводилось ли ему видеть «Мир чувственных вещей в картинках» великого Коменского, но в России до Истомина точно никто ничего подобного не делал. А после него невозможно стало делать по-другому.

Так и устроен его букварь. Каждая страница посвящена отдельной букве. Сверху – эффектная рисованная заставка и все возможные начертания этой самой буквы (включая греческий и польский варианты). Затем – картинки с подписями, изображающие предметы, названия которых с этой буквы начинаются. Ну, или в названиях которых эта буква есть (сами понимаете, имеются свои ограничения у русского языка). И затем – тут ученый дал волю собственной слабости – нравоучительные стихи, большинство слов в которых начинаются на изучаемую букву.

Вот, к примеру, «К»: кипарис, кит, колокол, ключ, колесница и так далее. Плюс короткое стихотворение:

Кокошь – поясню на всякий случай – это курица.

Царевич, видимо, свой букварь любил: во всяком случае, до нас книга дошла в виде весьма истрепанном. Пришлось даже реставрировать. Оно и понятно – очень уж красивая штука. Большинство слов, на которые опирается Истомин, выстраивая языковую вселенную маленького ребенка, – понятные, обиходные, обозначающие то, что царевич постоянно видит. Еда, одежда, звери и птицы наших широт. Оружие, конечно. Много церковной лексики – но для конца XVII века это естественно. Инструменты. Воины, ремесленники, священники, библейские персонажи. Но много и диковинного, странного, позволяющего понять тот опасливый интерес к огромному миру, который допетровская Русь стремилась для себя открыть. Есть – на «П» – «пифик обезьяна». Есть – на «З» – «звездозаконник», то есть астроном или астролог. Он смотрит через подзорную трубу на небо. Есть – на «И» – «иппокентавр». Есть даже «Юнона, богиня поганская», на «Ю». И есть – на «А» – «Араната коза из Америки». Почти человек, косматый только и с длинными когтями. Попробуйте догадаться, кто это.

В 1694 году книгу, как я уже говорил, напечатали на Московском печатном дворе – для широких кругов образованного народа. Гравюры сделал Леонтий Бунин – лучший на тот момент мастер Оружейной палаты.

Царевич – хоть и жаловался потом на допросах, что воспитывался «мамками» и ничего не ведал, кроме «избяных забав», – читать и писать выучился бойко. Однако царем не стал: печальная судьба Алексея Петровича, сделавшегося пешкой в игре тогдашних консерваторов против тогдашних «младореформаторов», известна. Реформаторы выиграли, а царевич, уже приговоренный к смерти, казни все-таки избежал: просто умер в Петропавловской крепости. Возможно, после пыток.

Ах, да. Араната – это орангутанг. И не спрашивайте, почему он – «коза из Америки». Не давала монаху Кариону покоя эта Америка.

В некотором государстве правил царь, мужчина сугубо положительный и богомольный. У него была жена – умница, красавица и вообще женщина практически безупречная. А еще была мать – женщина, наоборот, скандальная и неприятная. Свекровь невестку не любила (потому что царь любил и народ любил) и всячески стремилась извести.

Господь благословил царя потомством, царице пришло время рожать, царь отправился «с князьями и синклитом» в церковь – молиться о благополучном разрешении супруги от бремени. Царица родила красавцев-близнецов и задремала на ложе, а злая старуха, мать государя, послала к ней слугу – чтобы, сняв штаны, лег рядом. Тот отказывался, но ему популярно объяснили, что выбора нет. Мать побежала в церковь к сыну и рассказала, что пока он тут с Богом беседует, супруга его тешится с полюбовником. Ну и дети, конечно, не его.

Царь ворвался в опочивальню и во гневе заколол несчастного слугу мечом. Жене он верил, но собственным глазам верил все-таки больше. Молодую царицу с детьми заточили в узилище, где они и провели целый год.

Через год царь собрал совет, чтобы решить судьбу неверной жены. Подросшие близнецы весело игрались у ног его, не понимая, что происходит. И синклит, и князья твердили царю, что и дети – его копия, и царицу прежде не в чем было упрекнуть. Но царь простить не смог и отправил ее в изгнание, в «некую пустыню».

В пустыне одного из близнецов похитила львица. Царица пошла за ней по следу на «остров некий» и увидела, что львица в своей пещере за ребенком нежно ухаживает. Почему-то это утешило мать, попыток вызволить сына она не предпринимала и со вторым на руках отправилась бродить по пустыне, усердно молясь Богородице. И в конце концов дошла до города (в державе ее строгого мужа), где сердобольный христианин взял ее к себе в дом и всячески оберегал ее честь, а ребенка растил, как своего, особенно поощряя интерес к воинским занятиям.

Второго сына – подросшего – нашли тем временем корабельщики. Увидели в пещере у львицы, подойти побоялись, но бросили туда одежду. И смотрели с изумлением, как львица, встав на задние лапы, сначала одела его и подпоясала кушаком, а потом подвела к людям. Юношу взяли на корабль, а львицу хотели оставить. Но не вышло – она тоже запрыгнула на палубу. Так, вдвоем, как некое диво, их и доставили к царю (отцу, который, конечно, не знал, что обрел сына). Воспитанник львицы выучился кое-как говорить и очень хорошо – владеть палицей, мечом и разным иным воинским оружием.

Тут на царя и столицу его напали враги, войска его разгромили, воинов не осталось. И тогда юноша-найденыш попросился на бой. А львица, сломав «запоры сарая некоего», где ее содержали, ринулась за ним. Прослышал о бедах столицы и второй сын, отпросился у матушки на войну. Та пускать не хотела, но добрый христианин, который ее приютил, убедил, что, возможно, в этом и есть предназначение мальчика.

Первый царевич со львицей ударили врагам в лоб, второй в то же время – в тыл. Вдвоем они разгромили иноземные полчища и триумфаторами вернулись к отцу. На пиру тайна их раскрылась, царь понял, с кем имеет дело, и послал за женой одного из сыновей с покаянным письмом и полком солдат. Старая царица сообразила, что козни ее вот-вот раскроются (непонятно, кстати, каким образом они могли бы раскрыться, да и не важно), и «зельем отравным» прервала свою ничтожную жизнь.

Семья воссоединилась, и все (кроме злобной старухи, о смерти которой сын не печалился) жили долго и счастливо. И, возможно, умерли в один день, хотя об этом старинная книга не сообщает.

Это – довольно подробный пересказ «Повести о царице и львице», книги, необычайно популярной на Руси в конце XVII, в XVIII и даже в XIX веке. Сохранились сотни списков, есть богато иллюстрированные; а особенно почитали это сочинение старообрядцы – чуть ниже расскажу почему.

Но за «Повестью» – очень любопытная история. У нее западная литературная основа – изданный в Париже еще в начале XVI века рыцарский роман «Повесть об Оттоне и Олунде». Роман перевели на немецкий и издали в Германии, оттуда он пришел в Польшу, а польскую версию уже в XVII веке перевели для собственного развлечения на русский дьяки Посольского приказа, старавшиеся в меру сил следить за европейскими литературными модами.

Однако сюжет оригинала довольно сильно отличается от нашей «Повести о царице и львице». «Оттон и Олунд» – классический образец жанра, типичный рыцарский роман, вроде тех, читая которые сошел с ума идальго Алонсо Кехана из Ламанчи. В основе там тот же конфликт, та же история с клеветой, но у царицы крадут сразу двух сыновей – одного львица, другого обезьяна. И как раз у львицы царица ребенка отнимает, и больше львица в повести не появляется. Главный герой в оригинале – Олунд, второй мальчик, которого украла обезьяна. Он вырастает, становится странствующим рыцарем и путешествует по миру, побеждая зло. Основное содержание французской книги – бесконечные и однообразные (и дико скучные, на вкус современного читателя) описания его битв с разными негодяями и чудищами.

Именно этот текст читался и обсуждался в кружке просвещенных служащих посольского приказа, владевших иностранными языками и писавших рифмованные стихи на польский манер. Но как-то книга прорвалась за границы кружка. И начались ее настоящие приключения.

Мы не знаем, кто был тот благочестивый книжник, который сел за редактуру иноземного (и богомерзкого, пожалуй) сочинения. Но очень интересно проследить, что́ он выкинул и как переделал растянутое повествование, превратив обширный роман в тонкую брошюрку.

Во-первых, он убрал все непонятные иностранные имена. Героев никак не зовут. Царь, царица, царевичи, князья, синклит. В книге нет ни одного собственного имени. Никакой конкретики и касательно того, где происходит действие, – речь о некоем христианском государстве, и это все.

Нет обезьяны! Слишком, видно, неприличным зверем показался нашему редактору пифик (так тогда выражались на Руси). Зато львица – зверь благородный, царица зверей, достойная пара царице земной – стала одной из главных героинь, хотя в оригинале была персонажем эпизодическим.

Ну и – что с моей точки зрения свидетельствует о чутье и вкусе – нет всех этих затянутых описаний битв, которые так любили европейские читатели рыцарских романов (теперь совсем невозможно понять причины этой любви).

Резюмируем: сюжет сведен к синопсису. На первом плане – терпеливая царица, которая не проклинает судьбу, но демонстрирует смирение и в молитвах Богородице изливает душу. Все прочее – лишь канва для истории о том, как праведный человек должен принимать испытания. По сути, формат бывшего рыцарского романа максимально приближается к житию – жанру, который древнерусскому читателю знаком и понятен.

Наш книжник оценил потенциал истории, но в целом воспринял «Повесть об Оттоне и Олунде» как нечто чуждое, неправильное и требующее редактуры.

Тут для нас – уникальная возможность заглянуть в сознание предков. Для безымянного редактора «Повести» книга – объект сакральный, а не способ развлечься. И он не просто переиначивает западный текст – он реанимирует гармонию мира, он снова делает книгу тем, чем она должна быть. Возвращает письменному слову его возвышенный статус.

Вернемся к тому, с чего начали. Весь XVII век – особая эпоха, время, когда Россия искала способы освоить западную культуру, не потеряв при этом собственную традицию. И в лоб – переводя книги о «воинском строении пехотных людей», создавая полки нового строя, ставя на поставцы рядом со старинными братинами изысканные кубки голландской работы или – как мать царя Петра – складывая в сундучок с книгами для внука кроме истоминского «Букваря» еще и неадаптированный рыцарский роман – «Историю о Петре златые ключи». И по-другому – сложнее, тоньше, так, как мастера-иконописцы, старавшиеся хитрости иноземных гравюр не скопировать, а встроить в свои работы. И как этот книжник, который переиначил «Повесть об Оттоне и Олунде».

Петр в итоге выбрал первый путь, но русская Европа могла быть и другой. Я, кстати, не возьмусь решить, какой вариант лучше. Вопрос дискуссионный.

Но вот что напоследок стоит отметить – особую любовь к «Повести о царице и львице» на протяжении как минимум полутора столетий питали старообрядцы, то есть люди, до последнего противившиеся идущим с Запада нововведениям. И читали они «Повесть» вовсе не для развлечения. Это чтение для времени Великого поста; есть списки, где наша история – под одним переплетом с такими серьезными сочинениями, как «Слово о скончании мира, и о Антихристе, и о Втором Пришествии» и «Слово о Втором Пришествии Христове, и о Страшном суде, и о будущей муке, и об умилении души». Это тексты для возвышенных медитаций, готовящие христианина к принятию пасхального чуда.

Впрочем, я, вспоминая этот увлекательный текст, думаю почему-то про львицу, которая встала на задние лапы, чтобы повязать своему воспитаннику красный кушачок. Яркое, живое пятно – как на иконах мастеров Оружейной палаты и ослепляющих фресках Гурия Никитина.

Когда-то давно, говорит предание, Ярослав Мудрый подрался здесь с медведем. Не просто так, не из одной удали. Громадного медведя послал терзать окрестных жителей бог Велес. Вернее, конечно, демон: прежние боги сделались демонами в новых легендах. Собственно, потому и послал Велес медведя, что люди, жившие при слиянии Волги и Которосли, приняли веру Христову и перестали приносить жертвы идолам на древних капищах. Медведь свирепствовал, но князь (он правил тогда в Ростове) победил чудовище, а в память о победе основал город. Медведь с топором – и теперь на гербе Ярославля.

Так ли это было на самом деле – не проверишь, но Ярославль действительно самый древний из русских городов на волжских берегах. Хотя XVIII век, стремившийся старинные легенды подчинить плоскому практическому разуму, ту же историю рассказал по-другому: якобы стояло здесь во времена Ярослава селение Медвежий Угол, жители которого, язычники и разбойники, грабили проходившие по реке купеческие караваны. Князь их бесчинства прекратил. Ну и медведя убил все-таки: пираты держали в клетке медведя и попытались его на храброго воина натравить. А когда увидели, как легко управился христианский властитель с лесным соратником Велеса, пали перед Ярославом ниц, изъявив желание креститься.

В основании города – всегда жертва. Здесь – не человек, как в Москве, а зверь. И здесь же – все, что определит историю места: особое какое-то непокорство, и купеческие корабли, и река, ошеломительная эта река…

Между прочим, первое летописное упоминание Ярославля (1071 год) тоже связано с бунтом. Тогда был неурожай в землях Ростовского княжества, и вышли из Ярославля двое волхвов, творивших дела совсем уж мрачные. Убеждали они княжьих подданных, будто еду и прочее добро скрыли в себе знатные жены. И приводили к ним богатых женщин, и волхвы, рассекая им спины, извлекали из иных – зерно, а из иных – меха. Люди верили кровавым фокусам, женщины гибли, а волхвы, сколотив банду из трех сотен соратников, добрались аж до Белозера. Там встретил их воевода Ян Вышатич, служивший князю Святославу, сыну Ярослава Мудрого. Волхвы поначалу хорохорились, издевались над воеводой, утверждали, что он им никакого вреда причинить не сможет, и даже затеяли богословский диспут, изложив собственную версию истории о сотворении человека. Бог – так учили волхвы – употел на небе, мылся в бане, вытерся ветошкой и бросил ветошку на землю. Дьявол ветошку подобрал и создал из нее человеческое тело, а Бог вложил в тело душу. Поэтому после смерти тело человеческое идет к дьяволу, в землю, а душа – к Богу на небо. Ян сначала пытался спорить, но потом, от споров устав, отдал женоубийц на растерзание собственным дружинникам. Летописец добавляет, что волхвы, которые хвастались, будто наделены даром прозревать будущее, находились под властью сатанинского искушения: ведь если бы они на самом деле были ясновидцами, то заранее узнали бы, какая их ждет участь, и грозному воеводе хамить бы не стали. «Бесы не знают ничего, ибо немощны они и скверны видом», – резюмирует летописец.

Волхвы погибли, да и сочувствовать им, откровенно говоря, непросто, однако важна она для Ярославля – эта смутная вера в то, что не только идущая к Богу душа, но и здешняя наша бренная ветошка тоже чего-то стоит.

Город этот, большой и важный, всегда умудрялся оставаться чуть в стороне от большой истории и чуть со стороны, себя оберегая, на большую историю смотрел. Здесь были, конечно, свои святые и свои князья; сюда любил приезжать – чтобы помолиться в прекрасных соборах – царь Иоанн Васильевич Четвертый, Грозный, и сюда же бежали из Новгорода многие оборотистые купцы после того, как Иоанн Васильевич Новгород разорил. Здесь побывала в ссылке Марина Мнишек, венчанная русская царица, супруга двух самозванцев и мать повешенного в Москве на воротах «воренка». Но для ярославской истории торговые люди важнее знати и воинов – не громкие победы, а уютное созидательное скопидомство сделало город великим.

И к XVII веку он – второй на Руси после Москвы, с огромным населением: тысяч пятнадцать человек, не меньше. Его купцы держат в крепких своих руках хлебную торговлю, и церкви, которые они строят, церкви, которые расписывают лучшие мастера, – великолепием спорят со столичными и даже, пожалуй, выигрывают спор.

Мы затем и оказались в Ярославле, чтобы поговорить о видимой красоте, об иконах и росписях, которые предкам (неграмотным часто) о земле и о небе рассказывали больше, чем книги. Ярославль с его храмами, сохранившими древние фрески, с его богатейшими собраниями икон – самое подходящее для такого разговора место. Но прежде – шаг в сторону. Маленькое отступление в края совсем далекие и недостижимые теперь вовсе – в детство. В мое детство. Отчего бы и не свернуть, правда? – скучно ведь все время ходить прямыми путями.

Странствие наше – по городам, но не будем забывать: и допетровская Русь, и Россия имперская – страны прежде всего сельские. Мир крестьян – людей, привязанных к земле, в землю вросших, знавших, что такое тяжкая работа, и мешавших христову веру с преданиями темного язычества. Собственно, даже и советская Россия оставалась ведь страной крестьян. Селу сломала хребет коллективизация, но и Великую Отечественную войну выиграли русские крестьяне. Серые мужички, миллионами ложившиеся в землю – и в свою, и в чужую. Там и кончились. Потом, конечно, началась другая жизнь, но в деревне связь свою с временами древними и теперь почувствовать проще.

Я родился и рос в большом селе в Рязанской области. Имя странное – Ермишь, по речке, на которой село стоит. Откуда у речки имя – никто не знает доподлинно, хотя вероятно, что оно финно-угорское. Местная легенда рассказывает, правда, будто выехал когда-то на Русь из Казани вместе с царевичем Касымом царевич Ермиш: первому подарили Касимов, второму – Ермишь. Вот только не было у Касыма такого спутника, хотя Касимов действительно недалеко и татарские деревеньки бывшего Касимовского царства с нами соседствовали.

В семидесятых и восьмидесятых годах XX века жизнь в селе была вполне современной. Библиотека, школа, телевизор в каждом доме (а вот удобства – на улице, и за водой – с ведрами на колонку). И все же там, где человек ближе всего подходит к границе миров, соблюдались обычаи, смысла которых никто уже и вспомнить не мог. Но все точно знали, как правильно праздновать свадьбу и что подавать к столу на поминках. Рождение новой жизни и смерть – узлы, главные точки на человеческом пути, и здесь легко провалиться в бездонную древность.

Церкви в Ермиши не было – ее взорвали при Хрущеве, в эпоху последних гонений. Не было и людей особо богомольных, хотя в каждом почти доме прятались по углам иконы. Постов не блюли, однако на Пасху, естественно, красили яйца и пекли куличи, а на Троицу украшали окна березовыми ветками.

Но жила у нас одна старушка, древняя совсем, согнутая жизнью почти пополам. Кожа на темных, коричневых руках – будто кора у старой ивы, лицо – в разрезах глубоких морщин, выцветшие глаза – в глубоченных ямах. У взрослых обязательно было отчество – сельские люди к этому относятся трепетно, а вот у нее – только имя: баба Поля.

У бабы Поли имелась дочь – несчастное существо без возраста, деревенская дурочка Маша. Маша, огромная, будто копна, всегда сидела возле окна в их крохотном домике и что-нибудь ела. А баба Поля металась по селу в поисках любого дела, любой подработки, чтобы добыть своей Маше еды. Именно металась – не ходила: двигалась она всегда стремительно. Иногда – когда все мои взрослые работали – ее приглашали за мной присматривать. Странный полутемный дом, странный запах, примус – вещь забытая: больше я ни у кого и никогда настоящих примусов не видел. Иконы, совсем черные. Жующая Маша. По стенам короткими перебежками – тараканы. Такие же стремительные, как баба Поля.

А еще она была истово верующей. По воскресеньям и праздникам бегала километров за пятнадцать в село, где церковь уцелела. Отстаивала обедни, говорили взрослые. Это совсем было непонятно. Слово «отстаивать» мыслями уносило куда-то в книжки про пионеров-героев, которые отстояли родину. Но баба Поля была явно не из их числа. Слово «обедня» висло в воздухе, ему не на что было опереться. Обед? Но причем тут обед? И праздники у нее были какие-то свои, в календаре красным не отмеченные, не 7 Ноября и не 1 Мая, с загадочными именами. Никола Летний, Яблочный Спас… Кто спас, кого, от кого? Все это в голове мешалось, все это было таким же темным и чуть пугающим, как полутьма ее домишки, иконы, примус, Маша и тараканы.

Я-то был правоверным советским ребенком, да еще и читать выучился рано, и читал все подряд (благо, книг дома хватало), хотя понимал в книгах не все и не всегда. Хотя ведь и сейчас… Впрочем, ладно, неважно. Главное – я усвоил твердо, что Бога нет, и на темные иконы смотрел без особенного почтения.

А еще у меня была астма. С детства. Ну, так вышло, что воздуха мне выдали при рождении чуть меньше, чем всем прочим. Иногда воздух от меня уходил вовсе, мир превращался в колючий лед, и спасала только тетя Валя, соседка-медсестра. Она тогда казалась мне самой красивой женщиной на свете: это ведь она – уколом в руку – возвращала мне мой воздух. Ее улыбка и была воздухом. И не было для меня слова слаще, чем горькое слово «эуфилин».

Укол помогал не всегда. Я, впрочем, рано усвоил, что все проходит. Приступ удушья тоже проходит. Надо только перетерпеть, прорваться через колючий лед, выждать, выжить… Но однажды вышло так, что он все никак не хотел кончаться, этот проклятый приступ. Укол не помог, ожидание тянулось, лица взрослых сделались серыми, и как-то нехорошо они начали перешептываться. И тут бабушка сказала: «Поля в церковь сегодня пойдет. Попрошу ее просвирку принести».

Она и раньше приносила просвирки. Круглые такие булочки, пресные, безвкусные, с вытисненными сверху непонятными буковками. И я стал ждать, когда баба Поля принесет просвирку. Когда надеяться не на что, все равно ведь, на что надеяться. Время застыло, воздуха не было, ничего уже вокруг не было, только эти льдинки в груди… И тут она вбежала в комнату, я проглотил кусочек мягкого хлеба, и ко мне вернулся мой воздух.

Много позже, студентом уже, я решил, что надо всерьез поговорить с бабой Полей. Мне казалось, будто знает она какие-то важные вещи про то, что за этим, за нашим миром. Что по ту его сторону. Что-то главное, что-то такое, чего ни Флоренский, ни отец Сергий Булгаков мне объяснить не могли. Юности ведь простительно подобными вещами интересоваться. Ах, да, забыл, – она еще и говорила чудно́, плевалась непонятными жеваными скороговорками, и надо было придумать, как такой разговор начать. Собираясь навестить бабушку, я бросил в сумку альбом с красивыми репродукциями. Второй том лазаревской «Истории византийской живописи», так мне сейчас кажется. Ну или что-то вроде. Вышел вечером из дому, сел на лавочку, дождался, пока пробежит мимо моя нянька, совсем уже дряхлая… Обняла, обрадовалась, я раскрыл книгу.

Она листала торопливо, жадно. Золото императорских нарядов, темные лица святых монахов, нимбы и почти невыносимые для смертного бездны ангельских глаз… Она плакала, крестилась, бормотала что-то. Я вслушался и, может быть, впервые понял, что она говорит.

– Боги, боги… – шептала баба Поля.

Пару лет назад, оказавшись в родных местах, искал на разросшемся кладбище ее могилку. Не нашел. Никто там уже и не помнит, что жила эта старушка на свете. Что же, вы вот теперь бабу Полю мою помянете.

Вы, конечно, знаете самую знаменитую русскую икону – «Троицу» Андрея Рублева. Неважно, понимаете ли вы, что это шедевр, сравнимый с работами величайших мастеров европейского Возрождения, неважно, известно ли вам что-нибудь о самом Рублеве, – «Троицу» вы все равно видели. Хотя бы на репродукциях. Это больше чем икона, это – один из символов России, часть ее истории, культуры и даже поп-культуры. Матрешка, балалайка, водка. Икра, Ленин, спутник. Толстой, Достоевский, медведь. ГУЛАГ, Путин, «Троица». Кажется, что она была всегда. И напрасно кажется.

«Троица» была написана для обители святого Сергия, а это и тогда, в начале XV века, – главный русский монастырь, самый влиятельный и самый богатый. Людям средневековья важно было украшать храмы, важно было показать и величие Бога через красоту и богатство церквей, и силу собственной веры – через жертву (тут стоит вспомнить спор нестяжателей с осифлянами, вспомнить, чему учил верных святой Иосиф Волоцкий). Поэтому иконы часто одевали в оклады – специальные украшения, оставлявшие открытыми только лики и руки изображенных на доске святых. Оклады делались из драгоценных металлов; у Сергиева монастыря не было недостатка в жертвователях – и государи, и знатные их подданные сделать вклад в Дом святой Троицы считали за честь. Великая икона Рублева тоже скрылась от молящихся за таким окладом.

Но и это еще не все. Икону покрывали олифой – специальным лаком из растительных масел. Лак должен был защищать (и защищал) краски, но с одним нюансом: со временем олифа темнела. Рисунок делался различимым все менее и менее, а примерно за сто лет икона превращалась в черную доску, на которой почти ничего нельзя было разобрать. С потемневшей иконой обращались бережно – ну, по меркам своего времени: ее могли похоронить в земле, как человека, могли пустить по реке, а могли и просто отнести в чулан и там забыть на века. Буквально. Особо почитаемые иконы поновляли – то есть поверх старого рисунка просто делали новый. «Троица», разумеется, была особо почитаемой, и ее поновляли не менее четырех раз – в самом начале XVII века, и в XVIII-м, и в XIX-м (дважды).

В общем, столетиями русские люди, приходившие молиться в Троицкий собор, видели совсем не то, что представляется нам, когда мы произносим ее нежное имя – «Троица». Они не видели небесной дрожи голубых одежд, тонкой весенней зелени и бледного золота. Видели они массивный оклад из серебра и темные пятна ликов.

Христианство пришло на Русь из Византии, и первые мастера, которые строили храмы и создавали иконы, – тоже. Византия была огромной империей, ощущала себя наследницей Древнего Рима, и это отражалось в ее искусстве: византийские иконы – торжественные, в них мало драматизма, зато много величия, фон у изображений часто золотой – это тоже нужно, чтобы подчеркнуть имперскую мощь.

Русские мастера-иконописцы (их еще называли изографами – на греческий манер – или просто богомазами) учились у византийцев и веками хранили византийский канон. Как, кстати, и западноевропейские мастера вплоть до эпохи Ренессанса: если вы пойдете, например, в Государственный музей изобразительных искусств имени Пушкина в Москве, в зале средневековой европейской живописи вы увидите огромную Мадонну из Венеции, созданную в начале XIV века. А еще увидите, что она мало чем отличается от наших Богородиц. Это – влияние Византии.

Однако Западная Европа, переоткрыв для себя античность, стала требовать от произведений искусства максимального сходства с природой. А наши мастера остались верны прежним заветам. Они изображали мир горний, божественный, во многом условный, из века в век повторяя композиции и сюжеты, сотворенные их далекими предшественниками. Икона была – так говорил великий русский философ Павел Флоренский – окном в этот особенный мир, икона должна была помочь верующему отрешиться от всего земного и посюстороннего, сосредоточившись на молитвенном общении с Господом.

Также икона должна была соответствовать понятиям своей эпохи о подлинной красоте – то есть ослеплять насыщенностью красок. И еще – помочь верующему, часто неграмотному, представить себе то, о чем говорил ему священник в церкви, воочию увидеть сцены из евангельских текстов и житий святых. Должна была поразить его воображение картинами рая или – наоборот – напугать картинами Страшного суда, когда Господь станет награждать праведных и карать грешников. То есть она была одновременно и произведением искусства, и средством наглядной агитации, чем-то вроде плаката.

Кстати, наши иконописцы изобрели и первое подобие комиксов. Вы наверняка видели такое в музеях: в центре большой иконы фигура святого, а по бокам – маленькие прямоугольнички, в которых происходит что-то свое. Прямоугольнички эти называются клеймами, в них – ключевые сцены из жития, «читать» их надо как буквы в книжке – слева направо, сначала самый верхний ряд, потом те, что по бокам от основного изображения, и так далее, вплоть до самого низа.

Ранних икон – их называют домонгольскими – сохранилось немного, каждая – редкость, и каждая – шедевр. Монгольское нашествие стало катастрофой и для русской жизни в целом, и для русской культуры: безжалостные завоеватели уничтожали города, сжигали дома, дворцы и храмы, убивали и угоняли в рабство многие тысячи людей, в первую очередь – как раз мастеров-ремесленников, в том числе иконописцев.

Но Русь возрождалась, и в городах возникали свои школы иконописи, отражавшие, пожалуй, их характер. Новгород, город свободных людей, торговцев и путешественников, открытый западным веяниям, создал свой стиль – жесткий, графичный, но зато с детальной проработкой лиц. Есть даже иконы, на которых мы можем видеть обычных жителей вольного города в соответствующих эпохе нарядах – это те, кто оплатил строительство и украшение очередного храма. Москва, стремившаяся стать новым центром страны, тяготела к византийским имперским образцам с их торжественной строгостью. Богатый купеческий Ярославль породил свою манеру – ярославские иконы веселые, яркие, праздничные. Ярославские мастера даже Страшный суд умудрялись изобразить не особенно страшным. Мастера купцов Строгановых – суровых первопроходцев, покорителей Севера – создавали иконы невероятно тонкой работы, с особым вниманием к деталям, с мастерством почти ювелирным…

Конечно, из века в век иконописцы повторяли одни и те же сюжеты, но каждый вносил в них что-то свое. Для непривычного, непосвященного наблюдателя все наши иконы похожи. Похожи, да, но неодинаковы: всматриваясь, начинаешь замечать тонкие нюансы и больших художников отличать от скромных сельских богомазов, удовлетворявших запросы жителей окрестных деревень.

Вот еще что важно: вплоть до XVII века мы знаем очень мало имен русских иконописцев – наши мастера творили не из тщеславия, работу свою считали одновременно и ремеслом, и службой Господу. Но, разумеется, настоящую цену себе знали и отлично понимали, что бывают просто мастера, а бывают гении. Поэтому история сохранила имя Андрея Рублева, так же как имя учителя его – Феофана Грека, пришедшего из Византии на Русь.

Жизнь средневекового русского человека была тяжелой, а временами страшной, это правда. Но было в ней место и невероятной, ошеломляющей красоте. И несла эту красоту икона.

При Петре и позже, в империи, элита, не без насилия европеизированная, раскусила Запад и оценила его вкус, зато все свое приучилась считать скучным и диким. Настоящий, научный интерес к иконописи появился ближе к концу XIX века. Традицию древней русской живописи открыли, восхитились, ринулись изучать. Муратов и Грабарь нашли язык для описания, специалисты начали разбираться со школами, художники – и нервные модернисты, и бескомпромиссные авангардисты – вдохновились лаконичностью и смелостью работ старых мастеров. Некоторые даже, устав от сравнений с европейскими коллегами, настаивали, что русский авангард – из Азии, из Византии, от наших икон, а не от Пикассо.

Присмотритесь – разве «Черный квадрат» не икона? Конечно, икона – возможно, как раз адописная (помните, одну такую разбил Василий Блаженный, а потом еще Лесков кое-что о них рассказал?), других-то адописных икон искусствоведы так ведь и не нашли. Тоже окно, но не в горний мир, а куда-то в непроглядную тьму.

Выяснилось вдруг, что иконы – это не просто темные доски в старых церквях и семейных кивотах. Там, под олифой, почерневшей за века, – целый мир. Надо только расчистить аккуратно, снять многочисленные поновления, вернуть миру то, что время от мира спрятало. В нашем прошлом – настоящая вселенная красоты, которую образованная Россия разучилась видеть. Иногда – яркое и пестрое, а иногда – строгое и аскетичное русское средневековье, чуть затянувшееся, но оставившее после себя почти бесконечный поток шедевров.

Дальше была революция. Одни знатоки сбежали, других знатоков убили, но – тут удивительный парадокс – именно новая власть, крушившая церкви, помогла России узнать свое древнее искусство по-настоящему. Прежде Церковь довольно неохотно (и это еще очень мягко сказано) разрешала реставраторам работать, теперь Церковь влияние утратила. Как раз в 1919 году реставраторы под руководством графа Юрия Олсуфьева и вернули людям рублевскую «Троицу». Олсуфьева расстреляли в тридцать восьмом, лежит на Бутовском полигоне.

История словно бы играла с иконой в XX веке в страшную какую-то игру. Главная русская катастрофа, пожиравшая и людей, и церкви, позволила открыть древнее русское искусство. В Историческом музее, в мастерских Грабаря, в Третьяковке заработали реставраторы. Созданная большевиками Комиссия по сохранению памятников древнерусской живописи, в которой трудились выдающиеся специалисты, не только спасала то, что удавалось спасти из разоряемых комиссарами церквей, но и находила старые шедевры в сараях, на колокольнях, под слоями голубиного помета. Именно сотрудник этой комиссии, потомственный иконописец и великий реставратор Григорий Чириков нашел в дровяном сарае Успенского собора в Звенигороде и спас три иконы «звенигородского чина» (по крайней мере так гласит любимая искусствоведами легенда). Их долго приписывали Рублеву; сейчас доказано вроде бы, что это другой московский художник начала XV века, имени которого мы не знаем. Но это не делает их хуже, а Спас из «чина» – шедевр и вовсе безусловный, такому итальянские мастера могли бы позавидовать.

Чириков в тридцатые за «участие в контрреволюционной организации и вредительство» отсидел, вышел, умер в тридцать шестом. Чекисты им уже интересовались повторно – успел, можно сказать, умереть, успел убежать к Господу. Иначе непременно убили бы, исправив собственную недоработку.

Тысячи икон гибли – как люди, но тысячи – и выбирались из-под вековой копоти, чтобы рассказать выжившим что-то новое о них же. О нашем прошлом и о нашем месте в мире.

Когда на индустриализацию понадобились деньги, Советы начали активно торговать музейными ценностями. Распродали бы – нет сомнений – и главные шедевры иконописи, но иконы спасла сначала великая депрессия, а потом – ГУЛАГ.

В начале тридцатых была организована грандиозная выставка русских икон на Западе, с триумфом прошедшая в Германии, Англии и Штатах. Это был рекламный трюк – Европе и Америке показывали новый товар. И теперь уже весь мир узнал о невероятном богатстве нашего прошлого. Но грянул экономический кризис, и на новый товар просто не нашлось достаточно богатых покупателей. Поэтому «Троица» – у нас, а не в одном из заокеанских музеев изящных искусств. Хотя… Хотя, глядя из дня сегодняшнего, задумаешься – может быть, целее была бы.

Эрмитажу, как известно, повезло меньше: министр финансов США Эндрю Меллон нашел семь миллионов долларов, чтобы купить десятки шедевров, с иконами обошлось. Или не совсем обошлось. Множество их было продано через организации «Торгсин» и «Антиквариат», включая первоклассные. А потом на полную мощь заработали золотодобывающие предприятия Дальлага, и торговать произведениями искусства стало государству неинтересно. Мелковато, доход не тот, рабский труд оказался выгоднее, вопреки всесильному учению Маркса.

Да, кстати… хотя какое уж тут «кстати». Одним из организаторов выставки, показавшей миру русскую икону, был историк и реставратор Александр Анисимов. Его убили в 1937-м. Лежит в урочище Сандармох.

Потом были новые – уже хрущевские – гонения, и полуподпольная мода на Древнюю Русь, и корявенькие, но хоть как-то рассказавшие советским людям об их невидимом богатстве книги Владимира Солоухина «Письма из Русского музея» и «Черные доски». И забитая, загнанная в угол Церковь, и нежелание, неумение толком рассказать о том, чем мы на самом деле владеем.

Изменилась ли ситуация теперь, когда Церковь снова в силе, а от казенной трескотни о невообразимой духовности нашей начинает, пожалуй, слегка подташнивать? Я не знаю.

Когда-то давно стояли мы с приятелем в ярославской церкви Димитрия Солунского. Иконостас выломан – иные иконы осели в здешних музеях, иные уехали в столичные, иные погибли без следа. Без иконостаса нельзя, делают новый. Пластик, лакированная пошлость знаменитой Софринской фабрики, откуда родом большинство новодельных икон. Зато фрески… Ах, фрески – слепящая синь. И золото, и яркие, обжигающие алые пятна. Конец XVII века, работа одной из знаменитейших артелей, где старшим был Дмитрий Григорьев Плеханов (помните Софию Вологодскую, нестрашный Страшный суд, понурых иноземцев, бредущих в бездны адские? – те же мастера делали).

Добрая церковная старушка (она же и впустила нас в храм в неурочный час, спасибо ей) подошла, указала на софринские шедевры, подождала восторгов и не дождалась. Задумалась.

– Вы реставраторы, что ли?

– Да нет, мы просто так, смотрим, интересуемся.

– Понятно, реставраторы. Анна Никифоровна, иди, посмотри, тут реставраторы приехали!

Так вот мы и сделались реставраторами – честно, не по своей вине. Стояли и смотрели на фрески, а две несуровые дамы – на нас. Реставрировать мы, впрочем, не стали ничего, поблагодарили, ушли.

Для людей церковных иконы в первую очередь – что-то вроде богослужебного инструмента, и только потом и не для всех – шедевры живописи. Оттого и радуются церковные старушки – от наивности, от непонимания, не со зла – лакированному убожеству новоделов, не особенно обращая внимание на старые доски. Для большинства людей светских они и в музеях – нечто непонятное и странное, что-то такое, мимо чего надо пробежать для порядка и забыть. Из скучных музейных залов и пахнущих сыростью храмов – на воздух, где аниматоры, сувениры и возможность сделать красивое селфи.

Снова яма, снова разрыв – там, где веками копившаяся красота могла бы стать мостом между воюющими зачем-то сторонами и что-то порастревожить в равнодушных. Посмотрите в глубокие, темные глаза святых с отреставрированных, открытых досок. Они же, святые наши, – и те немногие, что монголов пережили, и те, которых рисовали в конце XVII века иконописцы осознавшего свое величие московского царства, вдохновляясь гравюрами из голландской Библии Пискатора, – говорят нам одно: мы – Европа. Мы – часть христианской цивилизации. Особая, конечно, а кто не особый? Все разные, но дорога у нас точно общая.

Говорят, говорят, вы слушайте.

Лето, Ярославль, особая какая-то истома, веранда кафе. Кафе здесь отличные – в городе и теперь умеют жить, хотя породу купцов-миллионщиков XX век повывел. Спутники мои, хлебосольные гостеприимцы, заводят спор о ярославском восстании. Почему-то для них это важно. Под показным, ленивым даже чуть довольством прячется бунташность: помните – волхвы, ветошка?

Ход восстания довольно хорошо изучен. Готовил его Борис Савинков, ударной силой должны были стать (и стали) офицеры из подпольного Союза защиты родины и свободы. Савинков рассчитывал, что со стороны Архангельска повстанцев поддержат войска Антанты.

В ночь с 5 на 6 июля 1918 года группе заговорщиков во главе с полковником Александром Перхуровым удалось захватить оружейный склад. Поначалу восставшим сопутствовал успех: они стремительно, уже к утру 6 июля взяли под свой контроль весь центр города и все важные государственные учреждения. Без суда были казнены попавшие в плен большевистские начальники – комиссар Ярославского военного округа Давид Закгейм и председатель исполкома Семен Нахимсон (его имя до сих пор носит одна из центральных улиц города, бывшая Рождественская). После этого Перхуров специальным указом запретил бессудные расправы.

Красные опомнились довольно быстро: к городу стянули войска, его обстреливали из пушек и с бронепоездов, проводились даже авиационные бомбардировки. О том, насколько сильно пострадал тогда Ярославль, историки и теперь спорят. По некоторым оценкам, разрушено было до 75 % жилого фонда.

Жаль, Антанта не пришла, подкрепленья не прислали. Бо́льшая часть повстанцев разбежалась, а те немногие, кто продолжал борьбу до последнего, 21 июля сдались. Почти все они были расстреляны.

Почему это важно для моих спутников? Здесь – оттого ли, что мы под присмотром старинных церквей с веселыми именами, – прошлое ближе, и старые споры утихать не хотят. Но я не думаю про споры их, я думаю про город. Мысли движутся прихотливо, путаются, мешают друг другу… Для меня ведь этот город – не обыденность; я всего лишь гость, многого не понимаю, но, возможно, могу разглядеть что-то такое, что от привыкших, от вросших в него укрывается.

Вспоминаю сначала Яна Левина – удивительного местного энтузиаста, умевшего красоту замечать в вещах совсем обычных, умевшего с любовью описать старый канализационный люк или чудом выжившую табличку дореволюционного страхового общества… Он умер уже, но осталась книга, «Сто деталей Ярославля», как раз про такие вот мелочи. Потом – без всякой связи с предыдущим, церкви, их уютные имена… Никола Надеин, Никола Мокрый, Иоанн, что в Коровниках. И, конечно, Илья Пророк. Темнеют на главной площади могучие купола. Внутри холод и сырость. И божественный Гурий. Лучшая работа главного русского мастера фресок.

Тоже непростой человек, под стать своему веку, прозванному бунташным. Нет, со Стенькой Разиным корабли не жег, жизнь прожил вроде бы и тихую, но особое своеволие в нем было. Гурий Никитин Кинешемцев, родом костромич. Родился в 1620-м или около того. Из бедных посадских и не из потомственных иконописцев. Где и как учился ремеслу – неведомо, но в 1653-м он – еще не глава артели, пока на вторых ролях – расписывает московскую церковь Святой живоначальной Троицы в Никитниках.

Каменную церковь возводил вместо старой, деревянной, ярославский богатей, купец Григорий Никитников. Строил с размахом – ярославцы по-другому не умели. Церковь цела и сейчас, правда, попасть внутрь непросто – она на территории администрации президента, словно бы в плену у важных чиновников, которых день и ночь охраняют от подданных надежные стражи. Но прорваться все-таки можно – и прорваться стоит.

Работами руководили царские иконописцы, попавшие уже под очарование западной премудрости. Разрабатывая программу росписей, ориентировались на гравюры голландца Питера ван дер Борхта. Но, как было уже сказано, речь не о копировании, речь об освоении. Чужая хитрость и собственная традиция здесь примиряются, русский XVII век не сдается Европе, он ищет свою дорогу. Цвета – холодные, строгие (да и время их чуть приглушило, конечно). Но ритм завораживает зрителя, росписи купола заставляют голову кружиться, и кажется, что фигуры на стенах тоже кружатся в торжественном танце. Ледяной, обжигающий вихрь захватывает человека и не хочет выпускать, и не даст уже себя забыть.

Гурия оценили. Через несколько лет он расписывал (снова под присмотром царских изографов) Архангельский собор в Кремле – усыпальницу российских государей. Дальше – уже собственная артель и работы, подарившие посадскому человеку из Костромы бессмертие. Савва, игумен Данилова монастыря в Переславле-Залесском, нанял Никитина сотоварищи расписывать Троицкий собор обители. И мастер показал, чему в Москве научился.

Опять перед нами тончайший сплав древнего канона и модных западных веяний: Гурий опирался на гравюры из голландской Библии Пискатора (как и многие другие иконописцы его времени; пожалуй, эта книга была одним из важнейших источников вдохновения для тогдашних русских мастеров). Ошеломляет композиция Западной стены собора – конец света, Страшный суд, сцены из Откровения. Этот набор сюжетов, картины катастрофы, обжигающие образы Апокалипсиса, – станет для Никитина чем-то вроде фирменного знака. До конца жизни он будет искать безупречное решение темы, за которую впервые взялся в Переславле.

И вот еще что важно: не избегая, конечно, эмоций, он бежит истерики. С репортерской почти беспристрастностью фиксирует и то, что было, и то, что будет. То, чем все кончится. Он ведь точно знает, чем все кончится. Эта отстраненность, спокойная и мудрая холодность ощутима во всех, пожалуй, больших работах Гурия Никитина – и в родной Костроме, и в Суздале, и в державной Москве (есть даже версия, что он до самого Тобольска добирался в своих странствиях, но это не вполне достоверно). Исключение одно – храм Ильи Пророка в Ярославле.

Огромную, несколько даже вычурную, что ли, церковь, с высоченной колокольней, с шатровым Ризоположенским приделом возвели на средства купцов Скрипиных, чьи предки, возможно, бежали когда-то из Великого Новгорода. Скрипины торговали пушниной – главным русским экспортным товаром. Денег на святое дело не жалели, потому и пригласили расписывать храм Гурия Никитина. Тогда его первенства никто уже не оспаривал – он стал знаменитейшим на Руси стенописцем.

И вот здесь – место, наверное, роль свою сыграло – Гурий создал из росписей настоящий праздник. Краски безумствуют, синева велит провалиться в небо, фигуры – живые. Посмотрите на знаменитую сцену «Жнецы». Мастер иллюстрирует деяния пророка Елисея, но разве об этом мы в первую очередь думаем? Мы видим крестьян, занятых тяжелой и радостной работой: ведь для обыкновенного человека земли богатый урожай – радость. Простая, понятная, посюсторонняя радость. Священный сюжет только усиливает ощущение торжества: вообще-то это «Смерть сына сонамитянки», мертвый мальчик на руках у матери – тут же, в правом углу композиции. Но верным ведомо, что пророк воскресит ребенка, жизнь окажется сильнее, чем смерть.

Ветошка, да, ветошка.

Найдите на стене одного из приделов собачку, которая весело скачет среди героев библейской истории. Или среди горожан, пришедших поглазеть на работу прославленного художника. Так же вот, как мы теперь глазеем. Словно бы и нет границы между этим миром и тем, между миром жизни и миром фрески.

Сюда же – анекдот из времен более поздних: в 1901 году затеяли реставрацию росписей. Руководил процессом Иван Шляков, большой знаток древностей и соратник Андрея Титова, того самого, который спас от гибели Кремль в Ростове Великом. Характер у Шлякова был непростой, и чем-то он обидел артельщиков-иконописцев. И они отомстили: когда ярославцы пришли посмотреть на обновленный храм, то обнаружили, что у сатаны на паперти – лицо Шлякова. Этого, мы, впрочем, уже не увидим – позже советские реставраторы убрали неуместные поновления. Теперь у князя тьмы, который скачет верхом на чудовищном звере и держит на коленях маленького Иуду, вместо лица невнятный блин.

А вот Шляков, говорят, получился тогда как живой. Все живое в этом соборе.

Ни семьи, ни потомков у Гурия Никитина не было, ничего, кроме ослепительных фресок, от него не осталось. И что сам он думал о своей работе, мы тоже не знаем: теоретических сочинений Гурий не писал. В отличие от своего великого современника – главного среди царских иконописцев, мастера, определившего стиль Оружейной палаты на несколько десятилетий, Симона Ушакова.

Кстати, они ведь были знакомы. Симон вроде бы даже предлагал Гурию осесть в Москве, но тот, благоразумно принимая царские кормовые деньги, от лестного предложения все же отказался.

Симон Ушаков (хотя вообще-то его звали Пименом, Симон – прозвище), ровесник Гурия Никитина, – из благородных. И это тоже веяние века – его, московского дворянина, с детства, видимо, обучали хитростям иконного письма. Небывалое дело. В двадцать два года он – один из мастеров царской Серебряной палаты, затем был переведен в Оружейную и довольно быстро стал главным среди государевых иконописцев. Современников талант Симона изумлял, с потомками вышло сложнее. Жизнь – спокойная и не особенно богатая событиями, в ней и нет ничего, кроме работы. Разве что попытка – неудавшаяся – создать школу для будущих иконописцев в Китай-городе (где и сам Симон владел дворами). Не получилось у него с первой русской академией художеств. Но дела иконописца – его иконы, и здесь есть о чем рассказать.

Мы даже можем предположить, как он выглядел. В 1676 году мастер сделал икону «Архангел Михаил, попирающий дьявола». Грозный архистратиг сил небесных размахивает огненным мечом. Золотые доспехи, золотые крыла, под ногами – бледноватый Враг. А по правую руку – крохотная человеческая фигурка. Человек сложил в молитве руки. Темноволос, круглолиц, кудряв, безбород. Есть гипотеза, что это сам Ушаков. Едва ли не первый в истории русской живописи автопортрет.

Симон видел, разумеется, и голландские гравюры, и парсуны второразрядных европейских художников, искавших при богатом дворе царя Алексея Михайловича счастья и заработка. Симон видел, что у европейцев есть чему поучиться. Но – вопреки тому, что пишут иногда о нем искусствоведы, – традицию тоже отбрасывать не собирался. Все сложнее; и, на наше счастье, остались собственные его рассуждения о природе мастерства. Есть обращенный к нему трактат коллеги и соратника Иосифа Владимирова «Послание некоего изуграфа Иосифа к цареву и мудрейшему живописцу Симону Федоровичу». И есть его сочинение для учеников – «Слово к люботщателному иконного писания».

Сейчас, скитаясь по музеям, засмотришься, бывает, на иную икону. Глянешь подпись – а она из церкви в глухом селе, в котором отродясь не случалось ничего выдающегося. Жили рядом с этим чудом простые серые хлеборобы… Но это для нас – чудо. Симон думал по-другому. Симон корил расплодившихся иконников за неискусность, а от иконы требовал живоподобия. Но он вовсе не стремился подчинить священные сюжеты здешней реальности (и, кстати, считал, что только священные сюжеты достойны труда, что писать нужно только иконы). Он стремился два мира совместить, наполнить икону трепетом жизни и оставить ее окном в небо. Искренне при этом думая, что древние мастера писали именно так, как он, а нерадивые богомазы их труд исказили. Симон считал, что он не меняет, а возрождает подлинную традицию. Скрывшуюся где-то там, под пудовыми окладами и потемневшей олифой. Мысль вполне ренессансная – лет за двести до него итальянские гении, изобретая новое искусство, точно так же верили, будто возвращаются к античным истокам.

Интересно еще, как он обосновывал необходимость подписывать произведения. Здесь не тщеславие, здесь всё тоньше: главный из царских иконописцев не о славе заботился, но об ответственности. Работа иконописца – это служба Богу, и если служит он Богу плохо, если иконы выходят так себе, то люди имя нерадивого изографа должны знать. Чтобы было с кого спросить.

До нас дошло много икон, сделанных Симоном. Здесь и Богородицы с мудрой печалью в глазах, и Господь, и святые его, и грозные архангелы, и – это, пожалуй, любимый образ мастера – неоднократно повторенный «Спас нерукотворный».

Есть древняя легенда о царе Авгаре, во времена Христа правившем в городе Эдессе. Авгарь, которого терзал неизлечимый недуг, прослышал о чудесах, которые творит в Иудее некий пророк, и послал к нему гонца с просьбой об исцелении. Сын Божий ответил на царское письмо, пообещав вместо себя прислать ученика (позже церковные историки даже цитировали эти письма в своих трудах, но, наверное, ясно, что тут речь не о подлинных документах, речь о силе веры). Царь также хотел, чтобы его художник нарисовал портрет чудесного мужа, но тот с задачей не справился. Не по силам это оказалось смертному человеку. Однако Господь, умывшись, утер лицо убрусом, и облик Его запечатлелся на куске ткани. Этот нерукотворный образ стал главной святыней Эдессы, ну и слово свое Иисус, разумеется, сдержал. Уже после крестной Его смерти и воскрешения Фаддей, «апостол от семидесяти» (то есть из тех, кого Господь, согласно Евангелию от Луки, избрал в ученики сверх первых двенадцати), дошел до царства Авгаря и благочестивого государя исцелил.

Веками христиане считали, что священные изображения Христа воспроизводят именно этот отпечаток на полотенце. И Симон не раз рисовал строгое, чуть грустное лицо Сына человеческого, стремясь и складки ткани передать на иконной доске.

Решил ли дворянин-иконописец задачи, которые перед собой ставил? В его время и люди знатные, и люди церковные, и простецы очарованы были талантом мастера. Иконописцы не только в Оружейной палате, но и в далеких от Москвы городах старались писать так же, как пишет Симон. Правда, был у новой манеры один пламенный хулитель. Протопоп Аввакум.

Самый жгучий из вождей церковного раскола посвятил иконному писанию специальное послание. А поскольку писателем он был – тут нет преувеличения – гениальным и нечаянно, сражаясь за сохранение старины, изобрел новый русский литературный язык, читать его – подлинное удовольствие.

Пламенный протопоп верно понял свой век – да, это живая жизнь вторгалась властно в пределы, где прежде царствовал только дух. «Лишо сабли той при бедре не писано». Простите, не удержусь: вот еще один удар по «живоподобию» – рисуют «Христа на кресте раздутова: толстехунек миленькой стоит, и ноги-те у него, что стулчики. Ox, ох, бедныя! Русь, чего-то тебе захотелося немецких поступов и обычаев!»

Аввакум свою битву, как известно, проиграл и сгорел в срубе в далеком Пустозерске. Однако именно ненависть его последователей ко всему новому (и страсть ко всему старому) позволила выжить многим древним иконам. Первые знатоки и собиратели икон – как раз старообрядцы. И первые мастера подделок тоже. Так уж вышло.

Но история любит странные повороты: когда Россия открыла сокровища своей иконописи заново, уже не раскольники, а утонченные искусствоведы стали корить Симона за уничтожение древней традиции и бездарное подражание западным образцам. Дело вкуса, конечно, но я все-таки думаю, что он не копиист, и проект его был сложнее, и тонкое чутье мастера не подвело. Он словно бы подвел итог огромной эпохи, с ним и кончилась Русь. Ушаков умер в 1686-м. Петру, будущему императору, победителю шведов и строителю флота, исполнилось тогда четырнадцать.

Но именно иконы Симона Федорова Ушакова – как неуклюжие, но сочетающие все же древность с новизной рыцарские и плутовские повести, которыми ученая Москва в его время зачитывалась, как букварь Истомина, как роскошные церкви, которые возводили в Ярославле и Костроме купцы, почувствовавшие силу в руках и возжелавшие хоть в где-то эту силу проявить, – показывают, что дорог в Европу больше, чем одна. Петр отменил сотворчество и выбрал подражание, и теперь мы такие, какие есть, и столетия истории из себя не выдернешь – не заноза. Но и то, что было до этого разворота, и даже то, что не случилось или случилось не до конца, – тоже в нас, и если об этом помнить…

А что, кстати, если? Зачем помнить, что это меняет, где от этого польза? Да не знаю я… но так ведь интереснее жить, разве нет?

И пусть вместо вывода будет байка. Стоял я однажды в Крестовоздвиженском соборе города Тутаева. Интересный, разное повидавший городок неподалеку от Ярославля. Раньше звали его Романов-Борисоглебск, при большевиках имя изменилось: Иван Тутаев, красноармеец, погиб здесь при подавлении ярославского мятежа. Но если про это не знать, ничего такого не заподозришь: слово уютное, городку вполне подходящее.

Собор расписывал Гурий, великий, причем дважды: сначала подмастерьем работал на паперти, потом уже, во главе собственной артели, – внутри храма. Фрески, к сожалению, в состоянии печальном. Но и сейчас, глянув на то, как беснуются апокалиптические чудища и как ползут из могил на звук архангеловой трубы мертвецы, понимаешь немедленно – это он. Гурий Никитин Кинешемцев.

Пусто, холодно, свечка дрожит перед выломанным иконостасом. Перед тем то есть местом, где был прежде иконостас. И только смотрительница, немолодая уже дама, разъясняет туристке, которая в собор случайно забрела, тайны порыжевших росписей:

– Я раньше и не знала, что это, а вот экскурсовод как-то с группой приезжал, разъяснил: это (и жест в сторону красного дракона Апокалипсиса) – наши страсти, пока мы их не замечаем. А это (жест в сторону белого Зверя из бездны) – наши страсти, когда мы обуздаем их.

Евангелие в России еще не проповедано, сказал когда-то один из героев Лескова. Если что с его времен и поменялось в этом плане, то явно не в лучшую сторону. Но, похоже, Евангелие проповедуют наконец экскурсоводы. Правда, это будет какое-то свое, особое Евангелие. Ну да ведь у нас тут все свое, все особое.

Что-то такое я тогда, кажется, подумал, вслушиваясь в чужую беседу. Или нет.

Дорога кончилась – если только она умеет кончаться, конечно. У бессмысленного бродяги по определению нет ведь цели. Только путь.

И кажется мне, что я снова мальчишка в школе. И строгая учительница спрашивает (а в голосе – металл):

– Что, собственно, хотел сказать автор?

И отдельная проблема в том, что автор – тоже я.

Что, собственно? Что-то о любви, наверное. К старым книгам, в которых любви к человеку как раз много. Что-то об их красоте, особенной, а иногда даже чуть неуклюжей. Что-то о городах, которые наперекор всему прорастают сквозь время. Что-то об истории, что-то о том, как умеет большая история распадаться на тысячи маленьких и то, что казалось прямым шоссе, оборачивается сеткой путаных тропок. И еще раз о любви.

Но вообще я не мастер делать выводы, а уж разговаривать о себе – дело и вовсе утомительное. Так что давайте я лучше напоследок расскажу вам еще одну историю. Историю о человеке, который любил читать.

Адриан Митрофанович Топоров – сельский учитель из крестьян, создал на Алтае в 1920-е коммуну «Майское утро», и в этой самой коммуне годами читал крестьянам по вечерам книги – русскую классику, европейскую классику, современных писателей. Годами. Сотни книг. А потом обсуждал с ними прочитанное. По некоторым даже спектакли ставил. Дискуссии – записывал, издал в 1930 году книгу «Крестьяне о писателях». Вернее, как он тогда думал, первый том книги.

Люди из глухой деревни, измученные крестьянским трудом, шли вечером в школу, слушали, обсуждали, не все понимая или понимая странно. Шли по доброй воле, потому что им было интересно. Им казалось, что они делают что-то важное. К тому же так ведь оно и было.

«Язык Пушкина – огонь и бритва», – говорит, например, один из собеседников Топорова.

А другой, по поводу «Двенадцати» Блока, которые очень не понравились, кстати, крестьянской публике, замечает – странно, что старушка, глядя на транспарант, думает о портянках. Транспарант, скорее всего, ситцевый, а какие из ситца портянки! Она могла подумать – «сколько бы вышло рубашек для ребят или платьев для девок», но портянки – это совсем уж нелепо.

И у какого критика могли бы мы встретить столь точное и столь убийственное замечание?

Да, вот еще что: в какой-то момент ему запретили читать крестьянам книги. Государству не нужна была эта маленькая фабрика по производству свободной мысли. И он продолжил делать свое дело тайно, в кружке «наиболее активных коммунаров». И они не боялись, они его слушали. В 1932-м его уволили с должности учителя – за то, что «проводил в школе чуждую идеологию в воспитании детей». Ездил по стране, работал где придется, учился, оказался в Подмосковье. Там его и арестовали в 1937-м. Рукописи второго и третьего томов работы «Крестьяне о писателях» исчезли без следа после ареста.

Топоров освободился в 1943-м, но работать учителем уже не мог – плохая анкета, судимость, срок, 58-я статья УК, «антисоветская агитация» и, соответственно, запрет на профессию. Был разнорабочим и даже подрабатывал скрипачом в ресторане. Проблемы разрешились в 1961-м: Топорова спас русский космос. Оказалось, что родители Германа Титова, космонавта № 2, – преданные ученики Топорова из коммуны «Майское утро». Титов называл учителя своим «духовным дедом», встретился с ним, восхищался, благодарил.

В те времена, когда Советский Союз выдохнул после десятилетий сталинского людоедства, когда весь мир, глянув в веселые глаза Гагарина, поверил почему-то (ненадолго), будто тесный наш шарик нам больше не тюрьма, что перед нами, людьми, – безграничная Вселенная, что все наши ссоры и войны – нелепая и несмешная глупость, слово космонавта имело серьезный вес.

После такого жить ему уже никто не мешал. Он снова работал учителем. Умер в 1984-м в Николаеве. Там была в его память мемориальная доска – есть ли сейчас, не знаю. Надеюсь, что есть, хотя… Дело ведь не в досках. Не в бревнах Бог…

О житиях говорили, на житии и закончим. Читайте книги – на наш век хватит. Даже если он вдруг паче чаяния окажется длинным.

Автор благодарит издательство Individuum – без вашей доброй настойчивости, коллеги, не было бы никакой книги, спасибо вам. Еще одно (на двоих) спасибо Дмитрию Ицковичу и Андрею Громову – терпеливым читателям черновиков, не жалевшим для автора ни добрых слов, ни мудрых замечаний. Всем подписчикам телеграм-канала «Север» – спасибо за поддержку. И, наконец, отдельная благодарность – котам Анатолию, Тихону и Петру Пуговице Бдуку. Оные коты не раз, проскакав по клавиатуре, вносили в текст избыточную правку. А затем автор, следы их трудов выискивая, заодно перечитывал написанное ранее, обнаруживал ошибки и кое-что успел исправить.

А кое-что – наверняка не успел, но тут вины кошачьей нет. Тут только моя вина.