Вы всё еще верите в мудрость матушки-Природы? Что в ее устройстве есть замысел? Не замечаете очевидных ляпов? Блин, да вы что?

Возьмите акулу. Безжалостный хищник, машина для убийства. Но перевернешь ее на спину – не работает: контакты заливает. Не дашь ей плыть – помрет: жабры схлопываются. Будто мать Природа в какой-то момент охладела к своей дочке и бросила недоделанную в океан. Вообще не понятно, как эта особа может называться матерью.

Вы в курсе про деревья? О, деревья были ее любимчиками! Представляю, как она любовалась своим творением. Листики, плоды, прохладная тень… А по сути, из земли торчит бревно. А по земле пресмыкаются всяческие гады и прочие эукариоты. В один день они стали сиротами. Родная мать посадила все их любимые вкусняшки на длинную палку и подняла к небу. Разве только раз в год по случаю урожая с веток что-то свалится.

Да, детишки, ваша мама вас разлюбила. Теперь все лучшее – деревьям. В глубине души Природа понимает, что получилось немножко высоко.

– Ладно, я что-нибудь придумаю, – решает она.

И вот через 100–150 миллионов лет к дереву подходит жираф.

– Теперь все заработало как надо, – радуется Природа.

Жираф регулярно подравнивает дерево. Урожай больше не пропадает. Всяким гадам и эукариотам продукт достается ежедневно, пусть и в переваренном виде. Такова судьба нелюбимых. Вроде бы все прекрасно, пока жирафу не надоедает сухомятка. Он подходит к речке и становится раскорякой. Мать внимательно следит. Переживает, как сработает питьевой насос, которым она оснастила деточку. Собирается публика.

– Бедный ребеночек! Такой молодой, а уже инвалид… Мамаша, что вы его мучаете, дайте ему стакан!

– Я в советах не нуждаюсь! Я его альтернативно одарила!

– АМ!!! – Пока яжмать-Природа скандалит, жирафа утаскивает под воду крокодил.

Природа решает оставить все как есть. В конце концов, и крокодилам надо чем-то питаться, они же дети, вот им большая и неуклюжая добыча. Кстати, насос работает.

– Мамаша, ваш сын выпрыгивает из речки и пожирает любого, кто приблизится!

– Пока он сытый, он никого не трогает, пейте сколько влезет! – огрызается Природа. Ее мысли всё еще заняты деревьями.

Проходит еще 100–150 миллионов лет. Прямо с небес, кружа, спускаются звонкие птахи. Они садятся на самые высокие ветки, клюют самые сладкие ягоды, до которых даже жирафу не достать. (Отлично, значит, можно сделать дерево еще выше!) Гадам и эукариотам продукт достается ежедневно. Все работает. Но одна птичка летит куда-то мимо дерева…

– Мамаша, ваш ребенок сидит на пенисе жирафа!

– Он наказан, а вы не лезьте в воспитательный процесс!

Природа любуется на дерево, жирафа и птичек.

– Так они мне всё тут обожрут! – скоро понимает она. – Сделаю какую-нибудь кошку.

Проходит еще 50 миллионов лет. Кошка карабкается на дерево, хватает птичку и очень кстати распугивает остальных. Природа может гордиться собой. Проект «дерево» выходит на самоокупаемость. Стоп! Нет, не выходит.

– Киса! Киса, прыгай сюда, не бойся!

Оказывается, кошка умеет вверх по дереву, а вниз – нет. Вцепилась в макушку и мяукает.

– Неужели я забыла сделать задний ход?

Мать гигагода снова кумекает, чем помочь своему чаду. Как обычно, за счет других чад, потому что дети должны расплачиваться за грехи своих родителей, так уж у нее заведено.

– Придумала! – наконец восклицает она. – Вот мне и пригодятся эти, которым я не дала ни клыков, ни когтей. Соберу-ка я из них пожарную команду. На это мне понадобится каких-то пара миллионов лет.

Теперь вы понимаете, почему Природа не заставила деревьями всю планету. Да потому что она сама поняла свою глупость! Как было бы идеально размазать живность по планете ровным слоем этаким бульоном, но нет, ведь наша мама инженер.

Что? Вы мне не верите? Птицы были раньше жирафов? Даты не совпадают? Я вас умоляю! Поменьше верьте ископаемым. Природа прекрасно заметает следы своей глупости, ей ничего не стоит подменить исполнительную документацию.

Откуда я все это знаю, спросите вы меня? С какой стати осуждаю великий замысел, хаю нашу общую мамочку? Все очень просто. Разрешите представиться: я ее новейший любимый проект. Последнюю тысячу лет она занимается исключительно мной и, похоже, только входит во вкус. Я жертва чудовищного по своей глупости эксперимента. Комплекс неполноценности на жидких ножках. Попытка создать тварь дрожащую из волка и росомахи, чтоб порадовать вас, двуногих. Я чихуахуа.

– Знакомься, это Матвей, – сказала Ксюша.

Матвей с изумлением воззрился на эфемерное существо: четыре крошечные лапы, два уха, трогательная челка и веселые глаза. Видовую принадлежность существа определить было затруднительно.

– Кто это?

– Помнишь, ты хотел собаку?

– Собаку хотел, – согласился Матвей. – А это кто?

– Йоркширский терьер, щеночек.

– Тебя обманули. Стаффордширские терьеры – это собаки. А йоркширские – так, недоразумение.

– Ну мааася, – жеманно протянула Ксюша. – В общем, знакомься: это Матвей.

– Ты уже второй раз меня ему представляешь. Не много ли чести?

– Ты не понял. Это он Матвей.

– А я тогда кто?! – устало переспросил Матвей.

– А ты мой мааася.

– Зачем ты назвала его моим именем?

– Это заводчики. В общем, он Матвей Северный Орел. Я когда услышала, сразу поняла: это судьба. Здорово, правда?

– Замечательно, – кивнул Матвей, глядя на невесомого тезку. – А почему Орел?

– Питомник так называется.

Похоронив мечту о стаффордширском терьере, Матвей старался не обращать внимания на терьера йоркширского. Но это было сложно: щенок почему-то проникся к Матвею теплыми чувствами, встречал после работы и весело атаковал его ноги.

Из страха наступить на собакообразного таракана, Матвей обучил его командам «фу!» и «сидеть!». Щен усвоил их быстро, садился и терпеливо ждал, когда Матвей с ним поиграет.

Дабы не возникло путаницы, Матвей стал звать питомца Северным Орлом, а потом просто Орлом. Щенок радостно отзывался.

Первое время Ксюша носила Орла на прогулки в специальной розовой сумке. Но Орел не хотел сидеть красиво, а рвался познавать мир, к тому же гадил в сумку. Пришлось решать вопрос с выгулом.

Теперь Орел с еще большим нетерпением ждал Матвея с работы. А Матвей старался не задерживаться, дабы не обмануть ожидания Орла и не убирать кучки с лужами. На улице пес изо всех сил вел себя прилично и даже знал команду «к ноге!». По ночам Орел гнездился на подушке Матвея, игнорируя свою фасонистую лежанку, а утром будил, тычась в лицо мокрым носом.

Наступили холода, Ксюша купила Орлу, чтобы не мерз, розовую шубку со стразами.

– Он же мужик, – рассердился Матвей.

Посадил Орла за пазуху и отправился в зоомагазин, выбрал псу брутальный камуфляж.

Теперь они на прогулке были одеты одинаково – суровые мужики.

В общем, к году Орел оформился в симпатичного и умного терьера, только крошечного, не стаффордширского. Но имелся у него щенячий недостаток: оставаясь дома один, Орел грыз все, что плохо лежало. Возможно, ему казалось: стоит совершить запретное, как вернутся хозяева, чтобы наругать. Орел готов был к наруганию, лишь бы не оставаться в одиночестве.

Так Матвей с Ксюшей лишились трех зарядных от телефонов, нескольких пар тапочек, и прочих приятных мелочей. Орел не мог сдержать пагубную страсть к разрушению. Ксюшу это огорчало.

– Не бросай вещи где попало, – говорил Матвей. – Раз уж не хочешь воспитывать свою собаку.

Но однажды Орел совершил страшное. Матвей пришел домой, его встретил истерический вопль Ксюши. Орел, съежившись, сидел в углу и трясся.

– Что случилось?

– Он сумочку погрыз!

– И черт с ней, новую купим, – утешал Матвей.

– Это настоящая «Шанель»! – рыдала Ксюша.

– Ну такую же и купим. Не злись, он же еще маленький.

Орел, не услышав в голосе Матвея сердитых ноток, обрадовался, завилял хвостом, бросился через комнату к обожаемому хозяину.

И тут Ксюша со злобой дала ему пинка. Орел пронзительно взвизгнул, упал на бок. Потом встал и снова двинулся к Матвею, но как-то неуверенно, припадая на одну лапу. Матвей сгреб питомца в охапку.

Через полчаса он уже был в лучшей ветклинике города:

– У собаки травма. Нужна помощь.

Но Орел и не думал помирать. По настоянию Матвея, ему сделали рентген и УЗИ всего Орла, взяли все возможные анализы. Орел обследование вынес с честью, только лез целоваться к симпатичной девушке-доктору.

– Не волнуйтесь, – сказала доктор, наглаживая Орла. – Небольшой ушиб правой передней лапы. Немного похромает, и пройдет.

– Спасибо.

– Не за что. У меня тоже терьер, только стаффордширдский, – улыбнулась девушка.

– Серьезная собака.

– Да, но он очень воспитанный. Например, знает, что маленьких обижать нельзя.

– Маленьких обижать нельзя, – повторил Матвей.

– Вот, держите, – доктор протянула визитку. – Если возникнут вопросы, звоните, не стесняйтесь.

Вскоре на карту Ксюши упала внушительная сумма. Вслед за суммой явились Матвей с Орлом.

– Так и знала, ничего ему не сделалось, – прощебетала Ксюша. – Иди сюда, зайка.

Орел уже забыл обиды и рванулся к хозяйке. Но Матвей крепче прижал его к себе.

– Возместил тебе стоимость пса и сумки. Такси внизу. Уходи.

– Что?! – пролепетала Ксюша. – Из-за собаки?!

– Из-за МОЕЙ собаки.

– Но ты же хотел жениться, детей…

– Вот именно. Я хотел детей. А маленьких обижать нельзя. – Матвей водрузил Орла на свою подушку.

Ксюша ушла, хлопнув дверью.

На следующий вечер, выгуливая Орла, Матвей сунул руку в карман и нащупал визитку. «Если возникнут вопросы, звоните не стесняйтесь», – сказала она.

Матвей набрал номер доктора.

У Орла вопросов не было. У Матвея был только один вопрос.

У нас очень дружный, хороший двор. У нас во дворе соседи отмечают все праздники. И религиозные, и советские, и осетинские, и славянские. И 9 мая, и День космонавтики, и Курбан-байрам. Само собой, Новый год, 8 Марта и 23 Февраля. И даже устраивают маскарад для детей на Хэллоуин.

Группа активных соседей ко всему подходит основательно! И как-то пару лет назад наступила Масленица, и дворовые затейники решили не ограничиваться блинами и чаями, а сжечь чучело Маслены.

Естественно, все примерно представляли, как выглядит эта Маслена, и понимали, что нужно сено, цветастый сарафан с платком, а самое главное: нужна основа из двух палок, скрепленных в виде креста.

Основу хотели поручить делать мне. Но я рукожоп. Это во-первых. А во-вторых, искать палки… Доски… Короче, я отказывался, и жена моя, обидчивая Сима Маирбековна, со словами «Ну и не надо! Я Татарова попрошу» схватила телефон.

Надо сказать, что мой товарищ Алан Татаров, у которого есть столярный цех, даром что псих, ей, естественно, отказать не смог. Ну, потому что недавно мы подарили ему диван в этот самый цех и дважды кормили в неурочное время. И признаемся честно, Татаров боялся меня обидеть отказом.

Короче, он внимательно выслушал, что от него требуется. Долго говорил: «Вот вам всем делать нехрена», но приступил к изготовлению.

А я между тем поехал покупать сено. На скотном базаре сена было дофига. В офигенных тюках. Ходили степенные фермеры, трогали его. Морщились. Уходили, приходили, торговались.

Я никогда не покупал сено. Я сено видел только в виде стогов на полях. В кино. А в тюках сено я видел только в мультике «Ну, погоди!». Там волк на сеноуборочной машине за зайцем гонялся.

Но я виду не показывал. Тоже морщился, недовольный. Мол, не то, конечно, нынче сено. Вот раньше! Чистый клевер! Короче, на меня уже косились и фермеры, и продавцы. Две местные собаки ходили за мной по пятам, видимо, опасаясь, что я могу спереть тюк с сеном.

Наконец я решился.

– Нормальное у тебя сено? – развязно спросил я у сурового торговца в камуфляжной куртке.

Он обиженно всплеснул руками:

– Лучшее! Матерью клянусь!

– Почем?

– 180.

А я не слежу за ценообразованием на этом рынке. На всякий случай решил проявить осведомленность:

– Ты чё? Какие 180? Давай по 150!

– Брат! Я вообще по 200 отдаю! Но тебе сделаю скидку! 180! Это прямо золото, а не сено! Тебе для кого?

– Для жены.

Продавец внимательно посмотрел на меня и скрылся в глубине фуры.

Через секунду из недр фуры прилетел тюк сена и плюхнулся у моих ног.

– Вот. Бери по 150!

В этом «вот», мне послышалось «Для себя оставлял. Но для тебя не жалко».

А через два дня Татаров гордо мне сообщил, что не только выполнил заказ, но и сам привез и сам до дверей доставил.

Вечером приезжаю. Выхожу из лифта, вижу то, что привез Татаров, и тихо вою.

Татаров непонятно к какой конфессии принадлежит. Человек мира. Но он очень уважительно относится ко всем религиям. И к изготовлению основы для языческой Маслены подошел ответственно. Он решил, что делать ее из банальной рейки не солидно. Видимо, хотел угодить лично Симе Маирбековне и христианству в целом. А незнание матчасти компенсировал рвением и щедростью.

И сделал крест. Вернее, сваял. Высотой два с половиной метра. Из доски «пятерки». Обрезной. Сосновой.

Нормальный такой крест, своими формами и пропорциями напоминающий православный. Только без второй поперечной перекладины.

Именно этот крест стоял возле нашей двери. Прекрасно отполированный, аж светится. Я попытался его подвинуть. Крест не поддавался.

Потом мне рассказали подробности подъема этого творения.

Когда Татаров припер конструкцию, он как джентльмен не мог оставить ее возле подъезда. Боялся, что сопрут. Но в лифт его произведение, естественно, не влезло. И он понес его на шестой этаж.

Нести крест удобно только в одной позе. Это космополит и атеист Татаров понял уже на уровне второго этажа.

И вот он совершает свое восхождение на Голгофу, матерится по-осетински, но делает это тихо и смиренно.

А у нас тогда в подъезде на пятом этаже ремонт шел. И там работяга, закончив свои дела, бухну'л, как положено, и собрался домой. И выходит в подъезд. А навстречу ему кряхтящий и матерящийся Татаров с крестом на спине.

Мужик взвыл, перекрестился, упал на колени и начал биться головой о пол, обещая завязать с греховной привычкой. Татаров, кстати, утверждает, что, несмотря на тяжесть и занятые руки, мужика тогда перекрестил и благословил.

Ну, короче, Татарыч донес свое изделие, пообедал и убыл, на прощанье заметив, что еще раз укрепился в атеизме.

На следующий день это был уже наш крест. Во двор мы спускали его вчетвером…

Маслена получилась что надо. Как в кино про Русь-Матушку. И вот ее подпалили. Весьма быстро сгорели сено и одежда. Минут за пять. А вот сосновая основа сдаваться не хотела. И часа два во дворе пылал крест. И проводы Масленицы стали походить на собрание ку-клукс-клана.

Дети устали водить хоровод, доели блины, поплакали и тихо разошлись по домам.

Взрослые сурово смотрели на пламя и нашу семью.

Я предложил потушить крест и спрятать его до 9 мая, чтобы ко Дню Победы сделать чучело Гитлера и дожечь.

Никто не поддержал.

Но в целом праздник удался.

Несколько лет назад во время мундиаля мы с друзьями медленно прогуливались по Чистопрудному бульвару. Быстро прогуливаться не могли, ибо выползли из спортбара натурально на бровях.

В тот вечер наши продули Уругваю 3: 0. Естественно, нас одолевала грусть, и мы нестройно, но громко выводили гимн всех проигравших: «Какая боооль, какая боооль…» Гимн летел над прудом, в котором красиво отражались вечерние фонари, и нам становилось немножечко легче.

Вдруг мы наткнулись на компанию веселых латиноамериканцев, которые сидели на скамейке с барабаном и пивом – явно праздновали победу.

– Тысяча чертей! – закричали мы голосом Боярского. – Врага надо знать в лицо!

И стали срочно знакомиться с «врагом». По-моему, они все-таки были не из Уругвая. По-моему, они вообще были откуда-то из Африки, потому что чернокожие. А еще у них с собой был зеленый флаг, а у Уругвая флаг с голубыми полосочками. Но тогда это все казалось совершенно несущественным.

– Да вам сегодня просто повезло! – сообщили мы «латиносам» на смеси английского, французского и немецкого (кто что изучал в школе). – А нам просто не повезло! А так бы мы вас порвали, как тузик грелку. Ясно?

«Латиносы» тоже были в кондиции, поэтому нагло ответили на смеси французского, английского и испанского:

– Это вам повезло, что вы проиграли всего 3: 0, а не 10: 0! Ясно вам? Везет тому, кто везет! Ясно? Вам?!

Ну тут мы вообщеее…

– А вы! А вам! А мы… – загалдели хором.

– Зато мы плаваем лучше! – неожиданно перекрикнул всех Миша.

И сразу же перешел к делу – начал раздеваться. Снял и демонстративно бросил на асфальт футболку, как заправский стриптизер. Мы со Светкой, Мишиной женой, даже немного обалдели. Чуть покачиваясь, Миша стянул брюки.

– Давайте на спор! Кто быстрее доплывет вон до того домика в центре пруда, тот и победил! Да вы и плавать, поди, не умеете?

– Это мы не умеем плавать? – заорали взбешенные «латиносы». – Да мы плаваем как рыбы!

И они тоже начали раздеваться и швырять футболки и джинсы на тротуар.

Мы со Светкой были в полном восторге: молодые темнокожие парни раздевались на наших глазах совершенно бесплатно.

– На старт, внимание, марш! – гаркнула Светка.

И мужики разных национальностей попрыгали в воду.

Наши сразу стали орать:

– А-а-а, холодная! А-а-а, тут водоросли! А-а-а, цепляются за ноги!

При этом они, поднимая брызги, молотили руками по воде и довольно шустро плыли к домику в центре пруда, который вообще-то был плавучим рестораном, красиво освещенным ночной иллюминацией, и вообще-то в нем ужинали люди, но разве могли они остановить международный заплыв?

«Латиносы», очутившись в воде и намочив трусы, сразу повыскакивали обратно:

– Это невозможно, вода ледяная! Верная смерть от переохлаждения! – повторяли они, стуча зубами, дрожа, как левретки, и торопливо одеваясь.

Наши в это время добрались до «домика», повисли там на какой-то приступочке, стали махать из воды и кричать иностранным соперникам:

– Рос-си-я! Рос-си-я!

– А потом запели: «Я так привыкла жить одним тобой, одним тобой…»

Как нас тогда в полицию не забрали – я не знаю. Подозреваю, полиция где-то поблизости валялась в кустах от смеха.

– Русские – вы сумасшедшие люди! – сказали нам со Светкой предположительно уругвайцы и горячо пожали руки.

В это время наши мужички в центре пруда добрались до припева и поднажали: «Знаешь ли ты, вдоль ночных дорог шла босиком, не жалея ног…»

«Латиносы» были поражены в самое сердце. Они восхищенно качали курчавыми головами в такт знаменитой песне Максим и прикладывали руки к той стороне, где у них сердце. А потом взяли и подарили нам свой зеленый флаг.

Вот так далеким июньским вечером 2018 года Россия проиграла Уругваю в футболе, но выиграла в плавании.

Я проснулся от смачного удара в левую щеку. Вздрогнув всем телом, помешкал несколько секунд, взрыкнул и открыл глаза. Казалось бы, за сорок лет мог и привыкнуть к пощечинам – сколько их уже было, да и еще будет. Но эта – первая, утренняя – всегда самая внезапная, ошеломляющая и вызывающая недовольство.

Да уж, поворчать я, конечно, люблю. Понятное дело, возраст обязывает, но мне и самому доставляет внутреннее удовольствие, неспешно передвигаясь по улице, особенно в час пик, скрипеть до откровенного скрежета, выбешивая лощеные, натертые воском наглофарые инфинити, мерседесы и даже трудовых собратьев – общественный транспорт и такси. «Чертов ржавый старикашка!» – недовольно гудят, сдерживая подкапотных коней, подстраиваясь под мою скорость, все сзади ползущие участники дорожного движения. А я только побрякиваю оконными стеклами, разъезжающимися в громадные щели даже от такой неспешной скорости. Подумаешь, ползу! Я еще и воздух могу изрядно подпортить, газанув где-нибудь на подъеме! Да так, что даже видавшие виды лохматенькие жигуленки, выбравшиеся в кои-то веки в город из своей деревенской сарайки, вздрогнут всем радиатором и, поперхнувшись, начнут чихать и кашлять, и это будет перемежаться с матами их владельцев.

«Кто только выпускает на линию таких мастодонтов!» – экологи, чиновники и просто чистоплюи недоумевают. А я-то знаю совершенно точный ответ! Выпускает меня на линию механик золотые руки и платиновые мозги Александр Федорович. Ну как «выпускает»… Его бы воля, давно бы сдал меня в металлолом и избавился от головной боли и восьмидесяти процентов своей работы. Но воли не дает директор ПАТП[2] Павел Иванович. Точнее, отец директора и по совместительству «держатель моего руля» Иван Палыч. Все потому, что пришли мы в пассажирское автопредприятие вместе, наполовину тезки (он Палыч, я ПАЗ – выпускник Павловского автозавода), и уйдем, как любит говаривать Палыч, в один день.

И все пощечины, кстати, включая утреннюю, исключительно его рук дело. Это он от души хлещет меня по левой щеке, захлопывая за собой водительскую дверь. И не со зла вовсе, а для плотности ее прилегания.

Обижаться мне на Палыча грех. Помимо заботы о моем ржавом теле, на нем тяжкий груз выслушивания всех ярких эпитетов от встречных-поперечных про «ведро с болтами», «консервную банку» и прочих менее благозвучных, но гораздо чаще и громче звучащих незатейливых матерных словечек, на которые Палыч обычно отмалчивается, прикидываясь глухонемым, или просто скрывает свой проверенный медкомиссией слух за рыком моего моторишки.

Как это ни странно, пассажирами я не обделен. То ли оттого, что маршрут мне предписан самый колдобистый и те, кто попадает на остановку в этом направлении, готовы к «лучше плохо ехать, чем хорошо идти», то ли народ здесь другого транспорта испокон века не видел. Контингент упраздненных пенсионных лет, докатывающий на работу в город до своего вновь установленного стажа и возраста. Им на такую мелочь, как попахивающий, скрипящий и сифонящий в ржавые мелкие дырочки автобус, фиолетово – доработать до заслуженного отдыха и окопаться в огороде, чтобы и дорогу забыть за его забор.

Пассажиры терпят даже нудную, вечно бубнящую Зинулю-кассира, комментирующую каждое их движение, начиная от входа и оплаты за проезд. «Ты куда ломишься! Куда! – открывается Зинулин рот одновременно с автобусной дверью. – Катули куда в проходе разложила? Мелочь-то! На паперти, что ль, стоял? Грязищи-то несешь! Комья с сапогов отряхни! Ты куда уселась? Не видишь, дед с палкой стоит?!» Но голос у Зинули, хотя и громкий, приятный, низкий, с горловой глубинкой. Она им когда-то в школьном хоре зарабатывала грамоты и призовые места в конкурсах. Однажды даже ездила в «Артек» – всесоюзную здравницу для умных, послушных и талантливых пионеров. Про «Артек» она рассказывала как-то Палычу после смены, когда в сердцах жаловалась на пассажиров, из-за которых вынуждена в пять утра бежать на работу и потом, вместо того чтобы, подремывая на переднем сиденье автобуса (то есть меня), мечтать о море, отвлекаться на разную их, пассажирскую, карманную мелочь.

Я, кстати, пассажиров тоже не всегда долюбливаю. Недавно вот очень хотел выплюнуть на ходу одного, прямо через заднюю вечнозакрытую дверь. Ну или не выплюнуть, а как там правильно, когда через зад. Главное, чтоб он побыстрей вылетел и пиво свое вонючее не забыл.

Но чаще всего пассажиры меня не раздражают. Даже по молодости, когда набивался их целый салон, распирая мне брюхо и смешно щекоча изнутри. Я тогда с трудом задвигал створки двери, пожамкивая какую-нибудь застрявшую между ними деваху и, поеживаясь от удовольствия, вприпрыжку шуршал шинами по дорожным ямкам.

Теперь не до жамканья. Если и защемишь ненароком зазевавшуюся на входе бабусю, то она так своей рабоче-крестьянской рукой отожмет дверь обратно, что аж в сочленении хрустнет. Да и смеяться я теперь боюсь, ржавчина сыплется.

Пять моих рабочих дней из недели я провожу в дороге. Потом Палыч и Зинуля уходят на выходные, а меня тормошат в гараже, который работает без отдыха, не покладая гаечных ключей, стаканов и костяшек домино.

Но сегодня вдруг в конце смены перед привычной мойкой Палыч тормознул меня у дверей конторы, на взмах руки выходящего из нее сына-директора. Пал Иваныча – директора – я, конечно же, знал в лицо еще с тех лет, когда он пацаненком наворачивал мой руль, подпрыгивая на упругом сиденье и вовсю сигналя мелькающим в свете фар гаражным мухам и комарам. Хотя каких «тех»? Я его помню еще кулечком с голубой ленточкой, который Валентина (жена Палыча) бережно везла из роддома! Хорошая была женщина, добрая и красивая. Даже спустя много лет, когда я ее вез, уложенную посреди салона в деревянный ящик, окруженную сидящими в моих креслах хмурыми мужиками из нашего ПАТП, – красивая!

Павел Иваныч – директор – лицом на нее похож. Хороший он у нас парень, с душой.

«Бать, поговорить надо!» – вызвал Павел Иванович отца из моей кабины. Я напрягся. Но пощечины не последовало, водительская дверь осталась чуть приоткрытой. «Глянь, какие красавцы приехали! – с гордостью взмахнул рукой директор в сторону большой площадки для стоянки автобусов. – Обновляем автопарк! Выбирай, любой новый автобус за тобой закреплю!» Палыч посмурнел: «Нет, Паша, я уж вместе со своим ржавеньким „Палычем“ доскриплю потихоньку, да и на пенсию».

«Ну что ты, отец, как маленький! Грамотный человек, понимаешь же – требования к безопасности на дорогах серьезные, автобусы должны соответствовать! Да и пассажирам приятно с комфортом ездить», – настаивал директор. Палыч только отмахнулся – «на выходные я!», – забрался в кабину, шмякнул меня по щеке дверью и погнал в гараж.

Через два дня я проснулся от звука выезжающих из гаража молодых пофыркивающих маршруток, междугородних и рейсовых автобусов. Гараж опустел, а моего Палыча все не было. Не было и Зинули. Ни слесари, ни механик внимания на меня не обращали, да и сам я чувствовал, что внутренности в порядке. Простоял я так два дня.

На третий в гараж среди бела дня пришел хмурый директор. Забрался в кабину, повернул ключ и, не включая фары, медленно выехал из гаража.

Посреди автопаркового двора толпился народ: водители, кондукторы, незнакомые мне тетки и мужики. А рядом с ними зловеще поблескивал боками черный, с золотыми виньетками катафалк. Двигатель мой застучал, как ошалелый, и… заглох. Никогда такого чуда не случалось. Что-что, а техническое состояние и исправность моих внутренних органов Палыч держал на строгом контроле!

Негорящие мои фары уткнулись в ящик. Деревянный, длинный, почти такой, в котором везли когда-то Валентину, только теперь в нем лежал… Палыч!

Директор спрыгнул из моей кабины на землю. «Паша, ты зачем это сюда привез?» – тихо, но так, что я расслышал, прошипела ему на ухо жена Ольга. Ольгу я тоже знал. Пашка ее когда-то после армии на мне по городу катал и на заднем сиденье в темном салоне тискал. Потом я весь в шариках и облитый шампанским возил их свадебных гостей, хотя уже и немолод был. Но ничего, веселья не испортил!

«Оля, ну ты же знаешь, батя…» – директор Павел Иванович обошел меня, открыл вечнозакрытую заднюю дверь. «Заносите, мужики!» – скомандовал и отошел. Шестеро водил занесли в мой салон ящик, поставили его между сиденьями, и автотранспортный народ набился внутрь меня. За руль снова сел сам директор. А Ольга уехала на своей ауди, прихватив еще кого-то.

Допыхтев до верха большого холма с рядами красивых гранитных памятников, я остановился, похвалив себя в душе за то, что даже не газанул по дороге, не опозорил директора перед женой, ауди которой карабкалась по грунтовой дороге следом. Задняя моя дверь снова открылась, ящик вынесли, народ двинулся к крестам.

То ли задумался я, то ли слабость какая одолела, но колеса сами покатились вниз. Незакрытая задняя дверь хлопала меня, подгоняя, но, получается, не вперед по дороге, а назад. Вот уже колеса потеряли ее, дорогу, и тянули меня по траве. Прямо туда, где у забора пункта приема металла корежились бурые скелеты машин, автобусов и прочего железного хлама…

– Девушка, тут меньше килограмма. Восемьсот пятьдесят нормально?

Вздрогнула. Ненормально, конечно. Восемьсот пятьдесят – ненормально.

– Завтра свежий привезут, приходите к девяти.

Молча приложила карту к считывателю.

Творог никогда не любила. Ни в детстве, ни когда нужно было есть как следует. В нее, как назло, ничего не лезло, и всюду преследовал запах сырой земли.

Праздновали ее день рождения, и кто-то неловко пошутил:

– Вот и ты, Аська, в «клубе двадцать семь».

Вова напустился на шутника:

– Чушь не мели. Ты знаешь вообще, что за «клуб двадцать семь»? Зачем человеку такое говорить, тем более в ее положении?

Ася пьяных извинений слушать не захотела – все это нисколько не задело. Вспомнилось потом, когда в полвторого ночи Вова с заспанным соседом тащили ее на носилках. Впереди бежал врач с головой рыжей и круглой, как мандарин.

Сосед спросил мужа шепотом, но она все равно услышала:

– Сколько недель?

– Двадцать шесть.

Разглядывая потолок скорой, она все еще не хотела понимать. Может быть, ложная тревога. Всякое случается.

«Я трижды на скорой каталась, – говорила подруга. – И вот результат!»

«Результат» скакал тут же – подвижный, красивый малыш.

О том, что все плохо, поняла по усталым глазам над маской.

– Спасаем мать, – сказали у самого уха.

Опять не поверила, что это о ней. Быть не может. Внутри шевелилась и перекатывалась та, другая – живая.

Попыталась заплакать, вдохнула что-то мятное и провалилась в пустоту.

Очнулась в интенсивной терапии. От стен исходили волны холода, подмораживая истерзанное тело, но боль не уходила. Иногда ей даже хотелось, чтобы болело сильнее – так легче не думать.

Соседки щебетали: мой то, мой се.

Асе никто ничего не говорил, а она не спрашивала.

Потом врач растолковывала: мы сами не были уверены, не хотели вас обнадеживать, восемьсот пятьдесят – не пятьсот, конечно, но тоже очень мало, ваше состояние не позволяло… Ася механически кивала и думала: будь я посильнее, набросилась бы. Разве можно – так? Почему ей даже волоска не дали, чтобы уцепиться?

Глаза были сухие, полные невидимого песка.

Когда разрешили вставать, увидела, как в пластиковом космическом кораблике крошечная инопланетянка с прозрачными ушками и пушком на тельце летит через вселенную.

«Птенчик», – подумала Ася. Однажды на прогулке с папой в лесу она видела гнездо с голыми розовыми дроздятами: «Не тронь. Пойдем отсюда, мы можем их погубить».

«Я чуть не погубила собственную дочь. Это я виновата, я. Почему я не уволилась? Почему не ела чертов творог? А если я не успею взять ее на руки?»

И снова не смогла разреветься – осела на пол, хватая ртом воздух.

«Вы не виноваты, так случается».

Когда через три месяца инопланетянку положили на весы и они показали два сто пятьдесят, Ася наконец заплакала.

Врач сдержанно улыбалась:

– Путь предстоит долгий. Мы не волшебники.

Вова спросил:

– Она будет… отставать?

– Мы ничего не можем сказать.

Девочка плакала тихо-тихо, словно ей нарочно убавили звук.

– Они все так плачут – слабенькие легкие, – сказал Вова. – Головка, как яичко. Марсианка. Давай назовем ее Аэлита?

– Все будет хорошо, – утешала мама. – Папка наш тоже недоношенным родился – и что? Кирпичи на спор о колено ломал.

Папа украдкой поглядывал на Асю – чужую, взрослую, истончившуюся за эти месяцы.

Ася делала вид, что рассматривает коллекцию декоративных тарелок. За годы она выучила ее наизусть: Мюнхен, Рим, Вена. Следующий ряд – Нижний Новгород, Псков, Казань.

«850!» – плюнула ей в лицо красными цифрами незнакомая тарелка.

Отпрянула.

– Что это?

– Ты о чем? А, про тарелку? Ленка из Копенгагена прислала. У них в этом году юбилей города…

Ася швырнула тарелку об пол.

«На что вы рассчитываете?»

«Вам повезло, могло бы быть гораздо хуже».

«Таких выхаживают, а потом мы инвалидов кормим».

«Естественный отбор никто не отменял».

Вова искал в интернете, обзванивал клиники, сидел на форумах.

– Смотри, – показывал. – Вот этот был меньше нашей Аэлитки на двести граммов – и ничего.

Ася кивала невпопад.

Через неделю сосед, тот самый, что тащил ее страшной ночью на двадцать седьмой неделе, спросил:

– Устали? Беспокойный у вас малыш. Плачет громко…

– Громко? – Голос подвел Асю.

– Да нет, что вы, нам не мешает, я так спросил.

– Громко, – повторила она. – Громко!

Ася выпрямилась и сделала несколько ленивых движений мочалкой. Ароматная пена, теплая вода. Когда-то она любила принимать душ, а сейчас ничего не чувствует. Словно чужое тело трет до малиновых пятен.

Вова в коридоре закричал:

– Ася, скорее!

Господи, что могло произойти? Зачем она отошла от дочери?

Ася выпрыгнула из ванной. Скорее, скорее! Поскальзываясь, голая и насмерть перепуганная, вывалилась в коридор.

Увидела: Вова на коленях, и между его рук – Аэлитка.

Стоит.

Сама.

– Представляешь, Вов, творога вот столько было.

Раздался топот, и в кухню влетела Аэлитка: волосы в разные стороны, подол платьица заправлен в колготки.

– Мам, пошли, слона покажу!

Ася на секунду задержала мешочек с творогом в ладонях.

Восемьсот пятьдесят.

Вот так ощущается – восемьсот пятьдесят.

– Это можно выкинуть?

Муж протянул ко мне раскрытую ладонь. На ней лежал небольшой потертый кусок чего-то.

– Где ты это нашел?

– В коробке. Одной из тех, что стояли на шкафу. Там куча всякого барахла, и вот это выпало.

– Это ручка.

– Ручка?

– Ага. Ручка от супницы из сервиза «Мадонна».

– Зачем тебе осколок какой-то супницы?

Я аккуратно взяла осколок какой-то супницы, протерла его от пыли, покрутила в руке. Муж нетерпеливо вздохнул, все еще ожидая ответа. Не дождавшись, вернулся к коробкам, снятым со шкафа в детской, и продолжил доставать из них вещи, внимательно перебирая одну за другой и временами хмыкая.

Я присела на край стула, стоявшего рядом, и задумалась.

Я мало что помнила из раннего детства. 1992 год, мне четыре. Мы живем на Новой Земле, в военном городке за полярным кругом. Папу называют непонятными словами «товарищ прокурор», а мама контролирует самолеты на большом экране, я однажды была у нее на работе, очень интересно и ничего не понятно.

У меня смешная черная шуба, в которой сложно быстро бегать. По выходным, вываливаясь всей гурьбой во двор, мы запрягаем в санки местную стаю собак, которая охраняет наш район. Я больше всего люблю обниматься с Чапой – он самый большой и важный, вожак стаи. А Линда, черная как уголь подруга Чапы, живет у нас под дверью и не пускает папиного сослуживца к нам в квартиру, скаля на него свои белоснежные зубы.

Почему всплывает именно это воспоминание, я не знаю, к сервизу «Мадонна» оно по факту и отношения-то не имеет. Но у моего мозга удивительное свойство, ко всему он подходит как-то издалека, словно подготавливая к чему-то важному.

Мы с мамой прожили у отца на Новой Земле всего год, когда нас экстренно вызвала бабушка. Деда не стало.

Сами похороны я не видела. Меня оставили дома. Наверное, не столько чтобы не травмировать мою детскую психику (мне кажется, я тогда мало понимала, что происходит), сколько чтобы не мешалась под ногами. Из того дня я запомнила хорошо лишь две вещи: рисунок на ковре в зале и красиво разукрашенную широкую вазу с массивной крышкой, стоявшую в серванте. Тогда я не знала, что это супница из бабушкиного сервиза, который дед неимоверными усилиями раздобыл. «Мадонна»! Даже звучит массивно.

Ваза, она же супница, была вся в необычных воздушных рисунках на кремово-жемчужном фоне и напоминала дорогой леденец. Мне так хотелось лизнуть ее, но за весь день удалось только раз подойти к серванту и на секунду дотянуться до нее пальцем, когда бабушка в очередной раз подняла крышку и достала прямоугольные бумажки, которые отдала незнакомым мужчинам, одетым в синие комбинезоны.

Много лет спустя я узнала, что супница служила дедушке сейфом. Он складывал туда все свои заначки и был уверен, что их никто не найдет, так как супница была исключительно предметом интерьера. Конечно, бабушка и даже мама знали, где он хранит свои «на черный день». Волею судеб именно ими и расплачивалась бабушка тогда с грузчиками.

1998 год, мне десять. Я случайно разузнала про «тайник» в супнице. Увидела, как мама прячет туда куклу барби. До дня рождения оставалась неделя, и, когда никого не было в комнате, я тайком приподнимала крышку и любовалась блестящей новенькой упаковкой. Трогать куклу я не осмеливалась, боялась, что она не для меня, так как знала, сколько она стоит и как это дорого для мамы.

За все те годы, что я провела в родительском доме, я так ни разу и не видела, чтобы из супницы наливали суп. Чтобы в ней вообще побывало хоть что-то, кроме моей куклы и семейного бюджета.

Я крутила в руках небольшой красивый осколок фарфора.

– Я ее разбила.

Муж озадаченно повернулся ко мне. В руках у него был какой-то брусок, который он тоже достал из коробки, и было непонятно, что его озадачило больше – еще один зачем-то сохраненный хлам или то, что я вдруг заговорила.

– Кого разбила?

– Супницу. Пару лет назад, когда я приехала домой в свой первый отпуск, мама устроила праздник. Наготовила на целую дивизию, как любит говорить отец. И курицу запекла, и холодца наварила, а еще торт медовик. Самый вкусный торт в моей жизни. Я так и не научилась готовить его, как она, хотя рецепт, кажется, выучила наизусть, ночью разбуди – расскажу.

– А супница-то тут при чем? – Муж почесал бруском лопатку и вопросительно приподнял бровь. Ему тоже всегда казалось, что я ну уж очень долго подхожу к сути любого вопроса. Слишком уж издалека.

– Так мама и суп сварила. Уху из лосося. Для такого пиршества достали сервиз. И в супницу впервые налили суп. Мне нужно было переставить эту махину на обеденный стол. Какие же отвратительно неудобные ручки у нее оказались. Но ведь про это никто не знал, как супницей ею же никогда не пользовались. Конечно, она выскочила из рук. Все засуетились вокруг осколков и лужи из ухи, мама вдруг заплакала, хотя никогда не расстраивалась из-за вещей, а я спрятала в карман эту ручку. И зачем-то сохранила.

Я еще раз покрутила перламутровый осколок на ладони. Муж пару секунд помолчал и, снова почесав себя все тем же бруском, как-то на выдохе протянул:

– Понятно. Так, значит, это можно выкинуть?

Я вдруг заплакала.

– Зеленые волосы. Нет, ну ты видела. Взрослая тетка и зеленые волосы.

– Наверное, думает, что это очень красиво, – говорили между собой молодые мамочки на детской площадке.

Недалеко от них стояла женщина с зелеными волосами и тихонько раскачивала на качелях свою семилетнюю дочь. Девочка была одета во все розовое, как куколка. Розовое платье, розовые бантики на голове, розовые туфельки. Только носочки на ней были белыми, то ли с котиком, то ли с собачкой. Точно уже не помню. Эту женщину звали Анна, мы познакомились с ней сразу после того, как я переехала в дом на Шелепихинской набережной. Моя девяностолетняя бабушка умерла и оставила мне в наследство свою двушку на втором этаже. Анна оказалась моей соседкой по лестничной клетке. Тихая, спокойная и очень милая женщина. Всегда поздоровается, всегда улыбнется. Она одна воспитывала особенную дочь. Странно, почему таких детей называют особенными? Может быть, потому что у них в этом мире какое-то особенное предназначение. Тогда почему мы их сторонимся? Неоднократно я видела, как мамочки демонстративно уводили своих чад с площадки, стоило только там появиться особенному ребенку.

В этот раз детей никто не уводил. Мамочки лишь продолжили неодобрительно коситься на зеленые волосы Анны. «И правда, зачем она красит волосы в этот дурацкий зеленый цвет», – подумала я, проходя мимо площадки со своим старым пуделем Бубликом. Подозреваю, что та же самая мысль посетила и Бублика, потому что он, всегда вилявший хвостом при виде Анны и ее дочки, вдруг пару раз с какой-то досадой гавкнул в их сторону.

В следующий раз я встретила их в парке. Маруся, так звали дочку Анны, шла рядом с мамой, стараясь не держаться за ее руку. Периодически она задирала голову кверху, морщилась и улыбалась. Казалось, щедрые лучи солнца не слепили, а щекотали ее. На этот раз Бублик оказался более снисходительным. Он подбежал к девочке и поласкался об ее ноги, словно кот. Маруся засмеялась. Я бросила Бублику его любимый изгрызенный мячик, и он, немного помедлив, отправился его добывать. Анна рассказала, что фонд помогает им собирать средства на реабилитацию в каком-то известном столичном центре и завтра ей нужно съездить в детскую поликлинику за документами, и попросила меня посидеть с Марусей. Я согласилась.

– У меня как раз завтра выходной, – ответила я, напрочь забыв, что днем записана в парикмахерскую.

– Спасибо. А то мне Марусю совсем не с кем оставить, а брать ее с собой не хочется.

«Это вон той женщины с зелеными волосами», – вдруг послышалось за спиной. Мы обернулись. Оказалось, Анна забыла на лавочке свой плащ. В этом году какой-то невероятно теплый апрель. Уже вовсю цветет черемуха, но даже она, вопреки народной примете, не накликала холодов. «И все-таки, зачем она красит волосы в этот дурацкий зеленый цвет, – опять промелькнуло у меня в голове, – ей бы отлично подошел каштановый или рыжий».

К моему большому удивлению, сидеть с Марусей оказалось сплошное удовольствие. Мы попили чай с печеньем, а потом минут тридцать разглядывали солнечные блики на стене. Маруся тянулась к ним руками, пытаясь схватить в охапку, и была невероятно увлечена этим сакральным занятием. Сколько всего интересного таится в особенном мире особенного человека. Для них все вокруг – чудо, а для нас – въедливая обыденность.

Маруся увидела маму из окна и захлопала в ладоши. Анна успела не только получить вездесущие бумажки, но и купить дочери смешного плюшевого кота с большими напуганными глазами и красным носом пуговкой. Растроганная то ли этим взглядом, то ли подарком, Маруся крепко прижала кота к себе. Анна предложила мне пообедать с ними, но я отказалась. Дома меня ждал Бублик, а еще больше он ждал, когда мы, наконец, пойдем гулять.

В парикмахерскую я безнадежно опоздала, поэтому села за швейную машинку. Двоюродная сестра увидела в каком-то модном журнале ситцевое платье в мелкий горошек и упросила меня сшить ей такое же, только без воланов. Бублик дремал, то подергиваясь, то перебирая лапами. За окном неистово щебетали птицы, словно пытаясь перекричать друг друга. В окно врывался свежий воздух, наполненный ароматом цветущих вишен. Говорят, раньше здесь были деревни. Теперь на их месте взгромоздились бетонные великаны, среди них полусухие и скрюченные деревья выглядели не иначе как посланниками из прошлого.

В следующий раз я встретила Анну с Марусей в кафе. Я взяла свое любимое эскимо и подседа к ним за столик. Маруся доела «Клубничный восторг» (название было написано на картонном стаканчике) и немного заскучала. В полупустом кафе было тихо, пока в дверях не появилась шумная компания подростков. Они сели прямо напротив нас и стали громко разговаривать.

– Ты чего будешь? – спросил парень с серьгой в носу рыжеволосую девушку.

– Не знаю. Колу хочу, – порывисто ответила она.

– Тебе надо волосы в такой же зеленый цвет выкрасить, – он кивнул головой на Анну, которая помогала Марусе встать из-за стола.

– А чё, правда круто будет, – поддержал его выкрашенный в блондина парниша.

– Ага, нашли дурочку, вам надо – вы и красьтесь, – отрезала рыжеволосая.

Я вышла из кафе вслед за Анной и Марусей и не выдержала. Я задала Анне вопрос, который не давал мне покоя с первой нашей встречи. Зачем, зачем она красит волосы в этот нелепый зеленый цвет? И знаете, что она мне ответила? Оказывается, она делала это ради Маруси. На особенных детей невольно обращаешь внимание. Они, как белые вороны, сразу выделяются в безликой толпе. Маруся не исключение. На нее смотрели окружающие и своими взглядами пугали ее. Чтобы переключить их внимание, нужно было нечто еще более особенное. Например, зеленые волосы. Анна сказала, что раньше они были синие.

Вот такая она… материнская любовь.

– Шка-а-а-а!.. – кричит мне с крыльца Илюха и машет руками, словно посылая сигналы о кораблекрушении. Сначала вздымает руки и потряхивает ими над головой, что означает: «О боги! Дайте мне терпения!» Потом начинает загребать острый, слегка морозный осенний воздух попеременно то правой, то левой. Воздух невидимыми клубами укладывается у Илюхиного живота, и кажется, что тощий братец становится солиднее.

– Мишка, ты что, заснул? – Может, он кричит что-то другое, мне не слышно – ветер уносит слова, но я и так все понимаю, ведь это уже было сто раз.

«Иди сюда, паршивец! Где тебя только черти носят?» – читаю я послание, выраженное взмахами длинных рук. Но я не могу оторваться от своего важного дела. Не привык бросать начатое на полпути! Я пошел за водой к старому, заросшему мхом колодцу во дворе. Сопя, с натугой кручу железную ручку на правом боку колодца. Вытащил тяжеленное ведро и собрался нести в дом: бабушка решила ставить самовар, а это бывало только по большим праздникам. Но что-то меня остановило.

Показалось, в ведре кто-то плавает. Я посмотрел в воду, еще не успокоившуюся после стремительного подъема. Она тихонько колыхалась. Я увидел свое расползающееся отражение, смешно торчащий хохолок, который я никогда не мог пригладить. Он, словно пружинка, все норовил разжаться и победно торчал, как на картинке в книжке про Нильса. Только деревянных башмаков мне не хватает – был бы вылитый он. Я все смотрел в воду, но ничего не происходило. Рябь разбегалась тонкими морщинами по моему лицу, и я видел его словно через ажурную сеточку. И ждал… А чего ждал? Золотую рыбку или волшебную щуку? Вот появились бы они, и я бы загадал, чтобы мама снова была с нами. А больше мне ничего не надо.

– Шка-а-а! Давай домой, живо! – завопил Илья. Его руки-мельницы красноречиво передавали все, что он обо мне думал. Подойти и помочь тащить ведро ему лень. А командовать мной – нет. И так всегда, сколько я себя помню.

С березы слетел желтый листок и опустился в ведро. Я завороженно смотрел, как маленький парусник качается на волнах моих морщин.

– Давай помогу! – раздался рядом чей-то голос.

Я вздрогнул. Поднял глаза.

– Мама?!

Передо мной стояла светловолосая девушка со странно знакомым лицом. Она грустно покачала головой. Не мама… Наверное, новая подруга Ильи. Я оглянулся. На крыльце его не было. Может, он мне привиделся? Я взглянул на девушку. Откуда я ее знаю? Точно уже встречал ее, точно! Она протянула ладонь, чтобы взять ведро, но я нахмурился. Что я, маленький, что ли? Мне вон сколько лет! Забыл даже сколько…

– Я сам. – Поднатужился и поднял ведро. Сделал несколько шагов. Сердце застучало быстро-быстро и вдруг как прыгнет в голову! И там, в голове, что-то зашумело, забормотали чьи-то голоса, будто включили старое радио.

Девушка, вздыхая, шла рядом. Глядела укоризненно.

Я устал. Остановился, поставил ведро на землю. Вода заколыхалась, одна непослушная волна выплеснулась наружу и убежала под землю. Эх… поскорей бы вырасти. Тогда у меня будет больше сил. И пойду я в кругосветное плаванье!

– Я донесу! Надорвешься! Иди в дом, все ждут. – Девушка подхватила ведро и бодро зашагала к дому. Со спины она еще больше походила на маму. Жаль, что это не она.

А кто?

Я поднялся на крыльцо, открыл дверь, машинально повернул направо и пошаркал на веранду. Сел за стол. Это кабинет отца. Все напоминает о нем: и старинный дубовый стол, и кресло, обитое синим бархатом. Так легко воображать себя королем, сидя на мягкой подушке. На стенах висят фотографии, и я вижу чью-то знакомую фигуру на фоне огромного корабля. Наверное, какой-то наш родственник. Высокий, волосы светлые.

А сколько книг! Неужели я тоже их все прочитаю? Стану профессором, как отец. Или все-таки мореходом? Еще не решил. Я люблю здесь сидеть. Тут тихо.

В дверь заглянула маленькая седая старушка с короткой стрижкой.

– Миша, пойдем чай пить.

Я послушно поднялся.

В гостиной уже накрыт стол, на нем возвышается самовар. Мой любимый, в который так здорово смотреться. Глаза расползаются по боку самовара, а хохолок как будто летит.

Комната полна народу. У стола суетится давешняя старушка, рядом с ней полная женщина с такой же короткой стрижкой. Трое молодых людей разговаривают у окна. Один повернулся ко мне, и я вскрикнул: «Илья!» Он покачал головой и вздохнул. Ну да, перепутал. А похож…

Я присмотрелся к юной компании. Узнал белокурую девушку-эльфа и улыбнулся ей. А она мне. Красивая!

Пока я медленно шел к столу, кто-то из молодых людей прошептал:

– Давно пора его засыпать. Водопровод же есть!

– Тсс!

– Что «тсс»?! – возмущенно прошипел этот кто-то. – Совсем дед сдал.

Я остановился, будто что-то кольнуло меня и проткнуло легкое слева. Я захлебнулся воздухом. В ушах снова зашумело.

Дед?

О ком это они? Он же давно умер.

Областной хоспис. В палате – четыре неподвижных тела. Тяжелый воздух. Мятые простыни, капельницы, каталки. Мне, начинающему волонтеру, нелегко переступить порог. У входа, справа, – старик, обросший седой щетиной. Иссохшее желтое тело. На тумбочке челюсть, памперс и блеклая фотография в рамке. Морской офицер. Капитан второго ранга. Живые черные глаза. Только по глазам и узнаю'. Это он. Что мне ему сказать? «Как вы себя чувствуете?» Какая циничная нелепость. Он давно ничего не чувствует, кроме боли. Пожелать выздоровления? Лицемерие. Все ведь очевидно. Спросить, чем помочь? Да чем же ему поможешь? О родных спрашивать нельзя. Их здесь ни у кого нет. Зачем я сюда пришел? Я смотрю в его глаза. Он видит меня.

– Как вас зовут? – спрашиваю я.

– Владимир, – тихо отвечает он.

– Моего отца тоже звали Владимир, – говорю я.

– Кто ты?

– Волонтер.

– Откуда?

– Из Ленинграда.

– Ты не с Василевского острова?

– Нет, я с Выборгской стороны.

– А я когда-то жил на Васильевском. Как там сейчас?

– Всё хорошо. Стрелка, биржа, университет – всё, как раньше. А еще мост новый построили. На Петровский остров. Красивый.

– А Дворцовый мост разводят?

– Конечно разводят. Как всегда, много людей по вечерам. Гуляют, фотографируют.

– Так ты с Васильевского?

– Нет, не с Васильевского.

– А речные трамвайчики есть?

– Да, есть. Ночью, когда мосты разводят, их очень много. И катеров разных, и лодок. А потом, когда мосты разведут, они уходят и начинается движение грузовых судов. С Балтики идут вверх по течению тяжелые баржи. По набережной гуляют влюбленные, и светло, как днем.

– А улицу Репина ты знаешь?

– Конечно. Узенькая такая. Мощеная камнем.

– Да-да. Я там когда-то жил. После войны… Как жаль, что ты не с Васильевского.

– Я там иногда бываю.

– Послушай, парень, я прошу тебя: сходи на улицу Репина.

– Хорошо, схожу.

– Когда придешь, произнеси там вслух: «Плыл по морю чемодан. В чемодане был диван. На диване ехал слон. Кто не верит – выйди вон!» Запомнил?

– Что это?

– Детская считалка. Мы в детстве там так считались, кому водить. Пусть она там снова прозвучит. Около дома номер двенадцать. Ты запомнил?

– Запомнил. Я обязательно это сделаю. Обещаю вам.

Я заметил, что с коек по соседству удивленно смотрят три пары глаз. Мы посидели несколько минут молча.

– Ты хороший парень. Спасибо тебе, что ты пришел.

Он попытался взять меня за руку, и я почувствовал еле ощутимое рукопожатие. Слеза выкатилась из его правого глаза. Владимир закрыл глаза. Я ушел.

Что это? Безумие? Или мужество сильного человека, так легко принимающего смерть?

На следующий день я приехал на улицу Репина. Тесная улочка. Окна первых этажей у самой земли. Городского шума здесь не слышно. На балконах сохнет белье. Живут люди.

– Плыл по морю чемодан. В чемодане был диван. На диване ехал слон. Кто не верит – выйди вон! – произнес я громко.

Из окна первого этажа высунулась смешная рожица мальчишки лет семи с удивленными глазенками.

– Что это?

– Считалочка такая.

– А это зачем?

– Просто так. Игра. Запомнил?

– Ха-ха-ха. Запомнил.

Я ушел, а вслед мне на всю улицу звонким мальчишеским голосом разносилось: «Плыл по морю чемодан. В чемодане был диван. На диване ехал слон. Кто не верит – выйди вон!»

– Всё, женюсь! – заявил я с порога, скидывая с ног пыльные сандалии.

Мама удивленно высунулась из кухни, что-то монотонно помешивая в пластмассовой миске. Видимо, заводила тесто на булки.

– Сначала руки помой. А лучше целиком помойся, грязный, как поросенок, – сурово сказала она и снова скрылась за ситцевыми занавесками.

Я поковылял в ванную, обиженный таким безучастным поведением. Тут моя судьба вершится, а она…

На обед я демонстративно не пошел. Лег на кровать и принял страдальческую позу – лежал с открытыми глазами и пялился в потолок. Мне было мучительно скучно так лежать, но я ждал, что кто-нибудь войдет и пострадает вместе со мной. Но никто не приходил. Даже дедушка, который умел так намазать зеленкой разбитые коленки, что ни капельки не щипало.

Я забрался под одеяло и усиленно принялся вспоминать мою встречу с Гелькой, Гелей, Ангелиной… На голодный желудок это оказалось непросто – мысли то и дело перебивало внутриутробное урчание. Я лег пузом на подушку, закрыл глаза и самозабвенно замечтал.

Гелька появилась в нашем дворе внезапно. Влетела рыжим солнцем во двор и была так ослепительна, что защекотало в носу, и я чихнул пять раз подряд.

– Здрасьте – забор покрасьте, – обратилась она ко мне и моему другу Сашке. – А на Альфа Центавре, между прочим, сегодня был бал для девочек. Мальчикам туда вход воспрещен.

Я вытер сопли и щербато улыбнулся, а Сашка промямлил:

– Больно надо…

Гелька принялась рассказывать про удивительные блюда на балу из звездной пыли, про небесных коров, которые вместо травы поедают заблудившиеся космические корабли. Я слушал ее и понимал, что любовь – это звезда, вокруг которой вращается вся твоя жизнь.

– Пошли разговаривать с лунатиками по водосточной трубе! – Гелька подпрыгнула от собственной удачной идеи и понеслась к соседнему дому.

Из воспоминаний меня выдернул душераздирающий стук ложек о тарелки, доносившийся с кухни. Гелино веснушчатое лицо вдруг залилось красным заревом маминого борща. В этот день я осознал – страдать от любви на голодный желудок даже самому начинающему мужчине категорически противопоказано.

Но самое тяжелое испытание было впереди. Булочки с корицей. Когда в комнату, без стука, ворвался их пряный аромат, я в серьез задумался, кого я люблю больше – Гелю или их. Нет, все-таки Гелю. Я закрыл глаза и снова увидел ее лицо с веснушками, похожими на рассыпанную корицу.

Она была, как ивовый прутик, – гибкая и прочная. Шортики и майка были поношенные, местами рваные, а обуви и вовсе не было – и хрупкие ступни, измазанные дворовой пылью, оставляли на песке изящные следы с оттопыренными большими пальцами. Лицо ее, казалось, состояло из одних глаз – ярких и больших. Почему-то мне показалось, что эти глаза часто плачут, и я представил, как с густых ресниц по загорелой щеке стекают слезы, оставляя на пыльной коже влажный грязноватый след. Мне хотелось наслюнявить палец и нарисовать на ее щеках сердечки.

В кухне зажурчала вода, дедушка заскрипел половицами, в гостиной забубнил телевизор. Но мама не спешила уходить с кухни. Я слышал, как она мурлыкала какую-то веселую мелодию, как скрежетал противень по полозьям духовки, и представлял, как горячие булочки с хрустящей корочкой шлепались на овальное блюдо с золотистой окантовкой.

Мне стало тоскливо. Я почему-то подумал, что останусь не только без булочек, но и без Гели. Поэтому рухнул на подушку и самозабвенно зарыдал. Полностью отдавшись чувствам, я не заметил, как в комнату вошел дедушка, сел на кровать и положил шершавую ладонь на спину. Он молча гладил меня по взмокшему затылку, а когда я, икая и хлюпая носом, повернулся к нему лицом, встретился с его серьезными любящими глазами.

Я рассказал ему, как мы орали в водосточную трубу, как жарко было случайно коснуться Гелиной руки и как я не сдержался и поцеловал ее в остренькое плечо. Геля не засмеялась, не отпрянула и не оттолкнула, но почему-то затихла. А Сашка, мой лучший друг, схватил с земли камень и с такой силой швырнул его в стену, что от него откололся кусочек и угодил Геле в лицо.

Я сам не понял, как повалил Сашку. Сцепившимися репейниками мы катались по сухой земле. Геля смотрела на нас, прижав руку к оцарапанной щеке, и веснушки на ее побледневшем лице стали похожи на тлеющие угольки. Она гневно зыркнула и, развернувшись на босых пятках, так рванула с места, что вверх взвилось облачко густой пыли и накрыло нас с Сашкой. Так в один день я потерял лучшего друга и встретил любовь всей своей семилетней жизни.

Дедушка слушал меня внимательно и, когда я закончил свои излияния, похлопал по плечу: «Все будет хорошо!» Я продолжал плакать и сам не заметил, как уснул.

Когда я проснулся, комната была наполнена мягким вечерним светом. Мне было грустно, но спокойно. Раны на душе перестали щипать, будто бы дедушка аккуратно обработал из зеленкой, пока я спал.

– Генка, выходи! – послышался с улицы звонкий, как у птички, голосок.

Я выглянул в распахнутое окно. Там стояла Гелька в красивом платье с васильками, обутая в открытые сандалии, из которых торчали все те же запачканные пылью оттопыренные большие пальцы.

Я рванул с места и босиком выскочил на лестничную клетку.

– Генка, вернись! – окликнула меня мама, когда я был уже на пролет ниже нашей площадки.

Я думал, она заставит меня обуться. Но нет. Она держала в руках сверток, полный ароматных булок с корицей, и стеклянную бутылку с абрикосовым компотом.

И тогда я понял, кого я люблю больше всех на свете…

В одиннадцатом классе Маня начала толстеть. Потихоньку, с разных интересных мест. Первыми поперли щеки. Такие были у соседского бутуза Федорка – яркие и круглые. Маня тыкала щеки пальцами, а они упружили, веселые, дразнились. После раздались бедра, подрос живот, и только грудь осталась как будто прежней. Грех-орех, а не грудь. Обидно.

Маня тогда еще и влюбилась. Имя у ее любви было Димон, а кличка – Слоеный. Почему так, не разберешь. Может, потому, что одевался как капуста: на футболку с длинным рукавом – футболка с коротким, потом толстовка, потом жилет еще сверху. Джинсищи широченные, наверняка под ними «подштан». Но Мане на позорный «подштан» плевать было.

Ей Слоеный нравился, до сердечного подпрыга и розовых бабочек в желудке. Слоеный же любил худых. Он сам сказал, мол, жирна, мать. Ты бы того, тогда и я бы с тобой. А так отвали. Маня колыхнулась, желейная, но плакать не стала.

Думать пошла, как вернуть свои прежние средние формы.

Месяц не ела толком, скакала, обертывалась вонючим. Солью с сахаром натиралась. Прибавила пять кило. Мать, рыбина плоская, смотрела косо, но помалкивала. Варила все те же щи. Не жрешь – не надо, небось не сдохнешь, вон какая мясная. А Маня все искала дверку, любую. И, вот же радость, нашла.

Поезд гудел за пустырем. Несся, разрывая мордой теплый воздух. Маня слушала его голос и будто летела вместе с ним. Длинный коридор ей виделся, и комнаты, комнаты с одной стороны. То ли купе в вагоне, то ли коммуналка однобокая. Пол затвердел, и Маня, словно бутуз Федорок, побежала по коридору на крепких ножках. Нырнула направо, в открытую дверь, и встала. Ножки слегка подкосились.

В инвалидном кресле, утлом, с отломанной ручкой, сидел Манин папка. А комната светлая была, в цветах кудрявых, только пыльная очень. Папка ногой толкнулся и поехал к Мане. Коляска на кривом паркете скренькнула: кс-сррр!

– Маленькая моя, – сказал папка, и пахнуло вином, но свежим, будто не выпитым еще. – Манечка. Щечки мои, бочочки! Помнишь, пухлечка, как мышку рисовали?

Маня помнила мышку. Сидели с папкой вместе, новые карандаши грызли, смешно так. Папка в макушку дул, чуть пьяненький, и счастья было – под самый потрескавшийся потолок.

– Схудобилась потом, – вздохнул папка, – а теперь ничего, хороша. Щечки-бочочки. Ну, иди, маленькая, иди, не пропадай тут.

Маня вышла, мягкая, со слезой под носом. Три комнаты пропустила, не хотела ничего. В четвертую вошла и сразу замерзла. Даже ногти слегка посинели. Мать готовила щи. Резала капусту широким ножом – хварк, хварк. Стружка лезла с доски на стол.

– Ноги-то вытри, пришла с дождя.

Маня пошаркала ботами по желтой тряпке – платье ее, в яркий цветок, красивое. Было, когда налезало еще.

– Иди, матери помоги. Как жить будешь. Щей не сваришь – в девках помрешь.

– Да буду я жить, мама.

– В девках.

Мать бросила нож. Распрямилась. Худая, долгая, черная. Щи варит. Верит, что живая.

Под ботами хрустнул ледок. Маня махнула ледяной матери, как отпугнула. Вышла в тесный коридор. Ощупала щеки – на месте, родные. Холод слегка отступил.

Ну а в следующей комнате был демон. И Димон еще был, он же Слоеный. Валялся в красных подушках, все такой же замотанный в сто своих глупых одежд. А рядом с ним сидела сама Маня – огромная, как шкаф. Маня-шкаф щекотала Слоеного пальчиком, а тот хохотал и, словно котенок, пузико раскрывал.

Настоящая Маня к шкафу, конечно, взревновала. Да и как так? Не просто «мать, жирна», тут катастрофа в пеньюаре, а Слоеный вертится, будто слаще ничего не видал.

– В девках, – сказали за стенкой и смехом худым засмеялись.

Шкаф тем временем повязал себе салфетку кружевную, бабулей сплетенную на телек. Почмокал, стянул со Слоеного первый одежный слой. И сожрал. Слоеный ойкнул. Маня присела.

– Грм-гым-гым.

Слоеный снова завертелся, но уже не от котячьего восторга. Маня-шкаф объедала его, как капусту, листик за листиком, шмотка за шмоткой. Вот уже и «подштан» показался, серый, в облипку. Нет! Маня не-шкаф рванула к Слоеному, теперь уже просто Димону, и за ногу стащила с подушек.

– Бежим, идиот!

Они неслись по коридору, без розовых бабочек, но и без розовых же соплей. Димон с лопнувшей в «подштане» резинкой и щекастая Маня. Шкаф в середине вагона рыгал и обиженно матерился.

К концу одиннадцатого класса вес встал. Щечки-бочочки выжили, грудь подровнялась, и Слоеный, снова замотанный знатно, открыл на «жирную мать» сезон охоты. Пересмотрел, видать, какие-то взгляды. Но пересмотрелась и Маня. Получив аттестат, она покрутилась в местной столовке на щах, заработала денег и собрала чемоданчик.

В электричку садилась в желтое время. Октябрь. Клены хлюпали влажно, осыпались каштаны, мать подрубала в огороде последнюю капусту. Маня сидела на прохладном сиденье, гладкая, свежая. Смотрела, как дымится урна и дым уходит с платформы в туман. Рядом с урной стоял Слоеный. В руках – три яблока, которые Маня не захотела взять. Поезд мягко тронулся, покатился, и чьи-то бабочки, зарозовев, медленно полетели вдоль перрона.

Когда симпатичная тебе девушка просит проводить ее к поезду, итог вашего рандеву заранее предопределен и известен – ты провожаешь, она уезжает.

Просто и бесхитростно.

И не важно, какие алгоритмы планов на нее ты строил – в этом случае все честно и понятно. И дай бог, чтобы с женщинами так было всегда.

Честно и понятно.

Васька Сирин – в остальное время именовавшийся не менее чем господин Сирин или Василий Евгеньевич – выключил мотор и расслабил серый галстук, сочетавшийся со светло-синим костюмом.

– Приехал. Жду.

Она выплыла в шубке ниже колен, из-под которой торчали лакированные кожаные сапоги с острыми носами и высокой шпилькой.

– Ты приехал? Как это мило!

Сирин уже готов был парировать: «А ты не видишь?» – но вспомнил, что женщина всегда задает подобный вопрос не потому, что не верит своим глазам и в случившееся, а потому что это подтверждение ее всемогущества и поза, мол, «все это только для тебя!».

Сирин пробурчал что-то не из-за недовольства, но порядка ради, вылез из машины, обошел, открыл пассажирскую дверь и позволил Ей влиться на сиденье.

– Какой ты все-таки молодец. Помочь несчастной девушке, забытой всеми. Это как минимум благородно.

– А еще – это очень удобно, – отреагировал Сирин куда-то в себя. – Ну, куда едем?

– Вообще, на Курский. Но у меня есть еще часа полтора. Я специально. Чтобы побыть с тобой.

– Как полтора часа?

Сирин был рад помочь Ей. Ведь понятно, как это закончится, и тратить время на «логичное завершение рандеву» в его планах не было.

Где-то сразу за третьим транспортным кольцом среди бесконечных заборов промышленных предприятий ютится район Магистральных улиц. Как он тут появился, никто уже рассказать не сможет. Может быть, его туда занесло, как споры ветром. И образовались грибницы (через «и», не через «о»), из которых вылезли дома с видом на бесконечные заборы промышленных предприятий, Москву-реку, железную дорогу и ТТК.

И если летом в эти районы ходил транспорт, то зимой жители района, чтобы попасть домой, чаще ходили пешком. Хотя именно пешком Сирин никому бы не советовал ходить там ни летом, ни зимой. А сегодня Сирин так себя чувствовал, что не советовал бы ходить туда даже транспорту.

Снег уже улегся, застенчиво прикрывая черноту земли, сумрак сгущался синей акварелью, а дома района постепенно загорались фонарями окон.

У нее вчера случился день рождения. Но Сирин не был ни приглашен, ни даже оповещен. Может, она потеряла его номер? Но номер нашелся, когда потребовалось отвезти ее «на Курскую». Может быть, в ее телефонной книге так и записано: «Сирин. Отвозит на Курскую».

– И что мы будем делать полтора часа?

Сирин из природной учтивости не мог бросить девушку ни здесь, ни тем более на вокзале одну. Хотя здесь – это было бы как-то спокойней, что ли.

– Ну, Сирин, ты такой деятельный. Ты же что-нибудь придумаешь.

Сирин снова куда-то в себя поблагодарил Бога, что не все девушки такие. Ловкие? Умные? Хитрые? Какие? Сирин еще не решил. Иначе он бы только и занимался тем, что возил бы их на Курскую, Павелецкую, Рижскую и так далее.

– А у меня недавно был день рождения.

– Правда? Не знал.

– Правда, не знал?

– Конечно, не знал. Иначе бы приехал. И привез бы подарок.

– Да, жаль, что ты не знал.

Свет фар выхватывал дорогу, ограждения, попутки.

Зимой в Москве практически невозможно доехать до любого места. А тем более до Курской. Садовое кольцо стоит. А с ним стоят все автомобили. Наверное, из солидарности.

«Впрочем, хорошо, что мы выехали с запасом», – подумал Сирин в паузе между ее воркованием.

И как-то сразу отлегло у Сирина где-то в глубине, где совсем недавно лежали сомнение и недовольство ситуацией, ею, собой, зимой, районом Магистральных.

Когда подъехали к вокзалу, оставалось уже не так много свободного времени. Приехали не впритык, но в аккурат.

Машина стояла у обочины, двигатель мерно журчал, панель приборов лила красное, в динамиках шумело «Монте-Карло».

В его машине всегда уютно. Особенно зимой. Особенно ночью.

– А что бы ты мне подарил?

– Я не знаю.

– Ну, примерно?

– А что ты хочешь?

– Я хочу, чтобы у тебя все было хорошо.

– Неожиданно.

Сирин вдруг почувствовал кожу руля, но опустил руки на колени.

– Я даже больше скажу. Есть один ритуал. У тебя же есть мечта?

– Наверное, есть.

– Чтобы она исполнилась, нужно взять бумажку, написать на ней желание, положить в горшок, сжечь до пепла, закрыть горшок и закопать его в землю.

– Да что ты такое говоришь?

– Правда, правда, Сирин.

Она обезоруживающе улыбалась. Сирин заулыбался, в общем, тоже.

– Давай загадаем желание по этому ритуалу.

– А где мы возьмем горшок? И даже если мы его где-то возьмем, где мы его закопаем? На улице-то зима, на улице-то Москва.

Василия Евгеньевича не зря чаще называли господин Сирин. Все-таки серьезный человек. Не до шуток.

– А мы придумаем свой ритуал.

– Как?

– Вставай. Доставай мою сумку.

Она выпорхнула из машины.

Сирин поднялся, достал дорожную сумку из багажника.

– У меня с собой апельсины.

– И?

– Нет бумажки и горшочка? Возьмем апельсины. Сегодня наши апельсины обладают чудодейственной силой. Как раз двадцать третьего декабря. Именно в этот день. И только сегодня апельсины могут исполнить любое твое желание. Главное, правильно все сделать.

– Это же ерунда.

– Ерунда – говорить, что это ерунда.

Она как-то внезапно и заливисто рассмеялась. Волосы и полы пальто разлетались в темноте и отражали желтый свет фонарей.

– Сирин, не нуди, давай делать, а?

– Ну, давай.

– Вот тебе два апельсина. Загадывай желание.

– По одному на каждый?

– Какой ты милый, Сирин.

Теперь из длинного пальто Сирина выглядывал конопатый ерошистый Женька.

Она положила руку ему на голову и потрепала упрямые вихры.

– Конечно на каждый. А как еще?

– Хочу… Хочу…

Первое желание пришло сразу. Со вторым повозился.

– Ну, и что теперь?

– А теперь, Сирин, закапываем. Доставай лом и лопату.

– Зачем?

– Застывшую землю долбить.

– Но…

– Сирин, это наш ритуал и наши правила. Расслабься. Теперь мы закопаем апельсины в снег.

– Просто в снег?

– Ты не знаешь ни одного ритуала. Фи.

Она двинулась к освещенному фарами сугробу у какого-то забора, раскопала ямку или лунку, засунула туда свои апельсины и закопала их.

– Ну, все. А ты что стоишь? Время. Цигель-цигель, ай-лю-лю.

Сирин сдвинулся с места, нашел свое место в сугробе, раскопал в нем лунку или ямку, положил свои апельсины. И отчего-то почувствовал, что ему очень жаль с ними расставаться.

– Не забудь повторять все время свои желания, Сирин.

– Ага.

Повторил, засыпал снегом. Как ничего и не было.

– Ну, мне пора.

– А как же?..

– Вот сумка. Пошли.

Они пошли вдоль забора, прошли вокзальную площадь, зашли в здание вокзала – там нужно было куда-то спуститься, потом подняться, потом повернуть, еще раз спуститься или подняться и повернуть – и вышли на перрон. Поезд уже ждал. Люди курили, говорили, плевали, обнимались. Так всегда делают на вокзалах. Наверное, тоже традиция.

– Ну, Сирин, спасибо тебе.

– Ты мне позвонишь, как доберешься?

– Конечно, Женька. Как обычно.

Она взяла сумку и скрылась в вагоне.

Сирин вернулся к машине, сел, завел, взялся за руль…

В свете фар торчал сугроб.

Подошел.

– Что это было? Ерунда какая-то.

А сам долго стоял, вспоминая, как она трепала его волосы, и повторял желания.

Евгений Петрович открыл глаза.

Субботнее утро, ленивое и томное, бережно разбудившее приглушенным декабрьским рассветом и аппетитными ароматами с кухни, имело все шансы стать идеальным, если бы не Сатурн.

Транзитный Сатурн в оппозиции с Марсом (кризис в личной и семейной жизни, ссоры, расставания!) гадил всю неделю. Честно отстрадав с понедельника по пятницу с десяти до семи, успев за это время мысленно расстаться с женой, сойтись (исключительно затем, чтобы в нескольких весьма убедительных вариациях объяснить Верочке, где она была не права и почему) и снова расстаться, Евгений Петрович выдохся. Все-таки проживать бурную эмоциональную жизнь внутри себя – увлекательнейшее занятие, пока кипит обида. А потом… Потом время сглаживает накал страстей, потихоньку переплавляя конфликт из остроугольного и колючего в текучую бесформенную хрень, как на картинах Мунка. Вроде и поругались, а кто виноват – уже не поймешь. Рана затянулась сама собой, рассосалась, оставив лишь безжизненный белесый рубец – тоску по теплым обнимашкам. И тут бы помириться, но как? Ведь опять он, Сатурн. Сатурн в пятом доме (стеснительность и неуверенность в себе!) – это вам не набивший оскомину, безобидный ретроградный Меркурий, а проклятие на всю жизнь. Прибавить к нему неутешительный прогноз на выходные (опасайтесь Стрельцов!), и сразу становится ясно: обнимашек Евгению Петровичу не видать, как сильного Юпитера в своей натальной карте.

Натянув трусы, Евгений Петрович прошлепал на кухню и недоверчиво замер в дверях: на плите шкварчащие яйца, на столе поджаренные тосты. И Верочка, растрепанная и хмурая, в дурацком переднике с изображением голой помятой блондинки. В руке – дымящаяся чашка.

– Кофе, – чашка брякнулась на стол, расплескав коричневую лужу.

Внутренне содрогнувшись (опасайтесь Стрельцов!), Евгений Петрович сощурился скептически:

– Без сахара?

– С.

Евгений Петрович робко пригубил: действительно, с. Причем, похоже, Верочка расщедрилась и положила, как Евгений Петрович любит, – два кусочка.

Только начал пить – хрясь! Тарелка на стол.

– Яйца.

Ну нееет, нас так просто не проведешь – хвала Рыбам и Луне в аспекте с Нептуном (проницательность и предвидение проблем от партнеров!).

– На растительном?

По мягкому Верочкину личику прокатилась волна неприязни:

– На сливочном.

Евгений Петрович нервно сглотнул: неспроста это все, она явно что-то замышляет. Небось откормит сейчас вредным, чтобы заново съесть подслащенный натуральным сахаром мужнин мозг.

– Хлеб.

– Безглютеновый? – проблеял Евгений Петрович.

– Обычный! – рявкнула Верочка.

Стало страшновато: колбаса, сыр, фасоль – жена метала запрещенку, способствуя обильному слюноотделению и тем самым не оставляя шансов хорошенько обдумать диспозицию. Но когда на стол шмякнулась синяя пачка с надписью «Провансаль», Евгения Петровича неожиданно накрыло догадкой. Он метнулся в комнату, схватил телефон и полез в приложение «Астро-дзен» смотреть, что там на сегодня у Стрельцов.

Ровно через три минуты, нацепив самую паскудную из возможных улыбку, Евгений Петрович вновь нарисовался в кухне.

– Ясно-поня-а-а-атно, – протянул он. – Значит, не верим мы в астрологию, да? И конечно же, транзитная Венера в секстиле с Сатурном тут ни при чем!

– Ну наконец-то! – подскочила к Евгению Петровичу Верочка, на ходу стягивая с себя и обнаженные блондиночьи телеса, и оставшуюся немногочисленную одежду.

После, одурманенный повышенным уровнем дофамина и сливочного масла, Евгений Петрович пробормотал, нежась в жениных объятиях:

– Хорошо, что ты наконец решила довериться астрологии…

– Да ни за что. – Верочка подышала ему за ухо. – Я скорее поверю в майонез.

– Ты дурачка-то из меня не делай! – возмутился Евгений Петрович. – Венера в секстиле с Сатурном: обновление семейных и любовных отношений! Признавайся, лазила в гороскоп? Ты же поэтому решила помириться?

Верочка мягко погладила Евгения Петровича по щеке:

– Я решила помириться, потому что соскучилась.

– То есть вот это все изобилие… – с замиранием сердца произнес он, – это не из-за гороскопа? И ты не будешь потом пилить меня за сахар?

– Да ешь что хочешь, – вздохнула жена. – Только мозг мне не выноси своей Венерой. Хотя не знаю, как там у нее с Сатурном, а у нас с тобой секстиль очень даже приятный получился.

Случилось непредвиденное. Валентин Сергеевич, кое-как выговаривая слова, докладывал своей жене Изольде, в миру Юле, о том, что произошло:

– Корабль не может войти в Суэцкий канал. Луноход упал на Луне. БМВ не смог перестроиться в полосу президентского кортежа.

Изольда же поняла все по-своему:

– Ты опять с кем-то трахаешься? И кто на этот раз? Твоя смазливая секретутка?!

Валентин Сергеевич продолжал вполголоса:

– Изольдочка, о чем ты говоришь. Твой тушканчик не может вылезти из норки, от этого расстроился.

Изольда взорвалась:

– Ты еще и в норку залез?! Кто она, отвечай! Быстро!

И было в этом «быстро» что-то визгливо-энкавэдэшное. Как будто на Валентина Сергеевича из кремлевской стены посмотрел сам Сталин.

– Ты не так поняла. Дело не в том, с кем я, а в том, где я. Понимаешь, твой котик неудачно попал в лоток.

Терпение Изольды лопнуло.

– Еще и без презервативов. Ну все, папуля-лапуля, хана тебе!

Валентин Сергеевич напрягся. Когда кисуля так говорила, это означало лишь одно: она отлучит его от койки. А он привык к ней. Как и большинство избранных народом депутатов, у Валентина Петровича вскоре после его избрания появилась тяга к красивой жизни. Он приложил все усилия, чтобы ему, а не народу, жилось хорошо. Взятки не брал, а вот долю с учредительских дивидендов компаний, которым обещал помочь, имел. А еще Валентин Сергеевич умел делиться с нужными людьми, особенно когда дела касались тендеров и грантов. По образованию экономист, он прекрасно знал, как на законных основаниях сделать так, чтобы по бумагам все было реализовано, а у тебя в гараже стоял, скажем, новенький лендровер. При этом делиться не забывал, потому что если ты забудешь, то добрый полковник из отдела «И» этого точно не забудет. Валентин Сергеевич охотно помогал людям выигрывать гранты и брать тендеры. И все были счастливы. И полковники, и компании, и он сам. А уж когда в жизни народного избранника появилась Изольда из стриптиз-клуба, предела счастью не было. Валентин Сергеевич знатно вложился в обновление этой кисы, и теперь апгрейд его жены был идеальным. Как он любил говорить своим друзьям: «Делал для себя!» Инвестиции в тело Изольды-Юли составляли очень крупную сумму, но и дивиденды были сногсшибательными. Все вложения жена отрабатывала на все сто. А какая была свадьба! Один его выезд к невесте на белом коне чего стоил! Правда, конь не разделил миг торжества и в самый ответственный момент сделал свое животное дело прямо на траву, как раз там, где должна была проходить церемония регистрации молодых.

И тут на' тебе, кисуля отлучит его от койки. Но дело в том, что именно сейчас Валентин Сергеевич оказался в затруднительном положении. Он был не один, а в окружении людей, которые, делая вид, что он им не интересен, тем не менее с жадным видом слушали каждое его слово.

– Кисуля, не надо хана. Просто вышло так. Я бы даже сказал, что это нехорошая закономерность, которая вылезла в самый неподходящий момент.

– Ты не один, что ли? – спросила Изольда.

– Наконец-то догадалась. Да, я не один.

– А с кем? – тут же последовал вопрос и недовольное сопение жены.

– Ну как тебе сказать… Нас тут много.

– У вас заседание Думы?

– Ну, в общем думаем, да. Как помочь твоему пупсенышу.

– Пупсик, тебя арестовали?

Валентин Сергеевич подавился. А народ вокруг заулыбался.

– Кисуля, я тут, напомню, не один. Вокруг много… мужчин.

– Мне бы так, – мечтательно раздалось в трубке. – Это Росгвардия? Тебя приехали брать всей гвардией? А я говорила тебе!

– Юля, прекрати! – Валентин Сергеевич аж взвизгнул. – Это не смешно!

– А что мне прикажешь думать? Я сижу тут одна, в этой московской гостинице с видом на Кремль, а ты еще даже не вылетел. И начинаешь мне тут петь про какие-то корабли, которые никак не могут выйти из бухты и вылезти из норы. Ты обдолбался в компании своих дружков?

Люди, которые суетились вокруг, еле сдерживали смех.

– Так, кисуля. Я в самолете. И даже прилетел в Москву.

– Отлично, пупсик, я уже вся горю.

Народ перестал сдерживать смех.

– Юля! – закричал Валентин Сергеевич. – Я в самолете, но не так все просто.

– Ну, конечно, это же самолёт. Там всё непросто.

– Я не могу выйти из него!

– Что случилось???

– Я застрял в кресле! Меня вытаскивают спасатели…

Народ уже смеялся без остановки. Да, депутат от муниципального округа № 17 из-за лишнего от красивой жизни веса кое-как усадил свое тело в пассажирское кресло эконом-класса, а вот встать из него не смог. Говорят, так и летает до сих пор.

Господа депутаты, заботясь о простом народе, летайте бизнес-классом!

Уважаемые пассажиры, просим проходить череду мелких унижений с легкой улыбкой. Помните: оторвавшись от земли, вы на многое сможете взглянуть сверху.

Поскольку сами вы летать не можете, убедительно просим вас змеиться по стрелочкам.

Во избежание недоразумений постарайтесь стягивать ремень со штанов побыстрее, опустив глаза и не двигая телом так, словно вы показываете стриптиз.

Допивая жидкости из бутылок, сохраняйте нейтральное выражение лица, не крякайте и не требуйте закуски.

Посетите наш магазин дьюти фри не только с целью орошения модным парфюмом.

Вас приветствует авиакомпания «Полбеды», выполняющая рейс Москва – Всё остальное.

Теперь, когда вы выбросили вещи, которые не влезли в наш калибратор, – ощутите легкость, поняв, что в поездках с нами вам ничего не нужно, кроме зубной щетки. Дышите свободно!

Уважаемые пассажиры, разместите жир вашего живота над ремнем безопасности. Дышите свободно.

Оторвитесь от гаджетов и обратите внимание на технику надевания спасательного жилета, может пригодиться.

Наш пилот Александр-не-разобрать сообщил, что зэ вэза ыз гут.

Если перед вашим носом выпрыгнет кислородная маска, раз в жизни подумайте сначала о себе, а потом о ребенке, тем более что этот раз – скорее всего последний. Дышите свободно.

Уважаемые пассажиры, погасла табличка «Сидеть смирно», можно пойти пописать, но не всем сразу.

В салоне приятная температура, 22 градуса. За бортом – минус пятьдесят. «Недостаточно охлажденное белое» – неуместный комментарий, учитывая, что вы летите!

Кто хочет что-нибудь купить? Дорогие духи? Импозантные часы? Никто. Правильно, иначе вы не выбрали бы нашу авиакомпанию.

Уважаемые пассажиры, сейчас наши бортпроводники соберут мусор. Отдайте им все, что вам не нужно. Предметы должны быть неодушевленные.

– Вашу ж мать, это мой кот! – выругался Алекс по громкой связи и посмотрел на переноску на пассажирском сиденье. – Это подарок! Подарок на ее день рождения, это я ей его подарил, слышишь?

– Да, Александр Юрьевич, – ответила секретарша Юля.

– Это я ездил за МКАД к заводчику вонючему, изображал из себя солидного семейного человека, тест прямо проходил, что не извращенец, не живодер какой-нибудь. Это все делал я!

– Да, вы, Александр Юрьевич.

– Это я его выбрал, я держал на руках это существо, оно хлюпало у меня на ладонях, этот волосатый треугольник, – продолжал Алекс, положив руку на переноску. – Это я чуть не прослезился, когда он меня лизнул, а меня он лизнул первого. Я кормил его из пипетки, заказывал ему суперфуды из индейки, покупал игрушки. Это я возил его к ветеринару, когда его нужно было кастрировать, это я возил его к ветеринару, когда ему нужно было удалять когти, это все делал я! – пылил Алекс, сопровождая каждое «я» ударом по переноске. – А что делала она? Сказала: «Ой, спасибо», дав понять, что серьги ее порадовали бы больше. Поэтому технически кот мой! Это! Мой кот! – сказал Алекс и придвинул переноску ближе к себе.

– Повиси, Юль, наша повелительница котов звонит.

Алекс переключился на второй вызов.

– Да, – робко промурлыкал он, – я подъезжаю.

– Терминал D, ты помнишь?

– Конечно помню. Терминал D, аэропорт Внуково, все под контролем!

– Алекс, Шереметьево! Терминал D есть только в Аэропорту Шереметьево!

– Когда-то ты смеялась с моих шуток.

– Жду тебя в «Кофемании».

На том конце повесили трубку.

– Сука черствая! – прошипел Алекс, отшвырнул телефон и на высокой скорости нырнул в поворот к ближайшей заправке.

– Девяносто пятый, полный бак.

– Четвертая колонка, – безучастно сказал заправщик и сунул пистолет в автомобиль.

Алекс хлопнул дверью авто, закурил последнюю сигарету, смял пачку и метко бросил в мусорное ведро.

– Молодой человек, здесь не курят, камеры везде! Это опасно, тут бензин, мы взлетим к такой-то матери! – лениво сказал заправщик.

– А это то, что мне сейчас и нужно, – Алекс, сделав жадную затяжку, плюнул на сигарету и бросил ее следом в мусорное ведро.

На кассе он попросил американо и мальборо лайт, рассчитался кредиткой, облокотился на стойку в ожидании кофе.

Взяв пластиковый стаканчик, он направился к выходу, но проходя мимо стеллажей со снеками и прочей лабудой, остановился. Осмотрелся по сторонам, быстро схватил маленький пакетик «китикэт» и сунул его в карман.

– Юль, ты здесь? – спросил Алекс, повернув ключ зажигания.

– Да, Александр Юрьевич?

– Ну вот скажи, нахрена ей в Амстердаме кот? Там детей не любят, не то что котов. Там детских площадок и парков нет. Вот что она там будет делать?

– Секунду, Александр Юрьевич. – Юлины пальцы застучали по клавиатуре. – Смотрю… Амстердам, столица Нидерландов, в городе есть музейная площадь, где расположены музей Ван Гога, Рейксмузей с картинами Рембрандта и Вермеера, а также городской музей, посвященный…

– Юль! Что она будет делать с котом?

– Александр Юрьевич, ну на то он и кот, не собака, с ним гулять не надо.

– На хрена я его ей подарил?

– Александр Юрьевич, про подарок. Вы просили напомнить, в эту субботу день рождения ваших племянников, я заказала два бластера, они упакованы, лежат у вашего консьержа. Приглашение к 12-ти часам.

– Знаешь, Юля, иногда мне кажется – ты не человек, меня кот и то больше понимает…

Впереди уже виднелись огни аэропорта, огромные транспаранты всем своим видом сообщали о надвигающихся праздниках. Алекс проехал несколько шлагбаумов, взял талончик, припарковался.

– Ну вот и все.

– Мяу.

Алекс взял переноску, вышел из машины. Он прошел в зал вылета и сразу же направился к кофейне, где стояла Нина, встречающая его дежурной улыбкой.

– Не ожидала от тебя, что и правда вовремя приедешь. Спасибо.

– Пожалуйста, – еле слышно ответил Алекс.

– Ну, мы пошли. Пока.

С Ниной они разъехались уже год как, и на протяжении этого года Нина постоянно вспоминала про какую-то забытую фигню: сперва это была коллекция пластинок Beatles, потом был рыжий кожаный плащ, орхидея, которая, кстати, не цвела больше ни разу с момента, как Нина уехала. Про маленькое электронное фортепиано она вообще не вспоминала и, вроде как, передарила. И вот именно в этот момент он и должен был заподозрить неладное, понять, что Нина больше не придет. Но он не понял, потому что всегда оставалась эта связующая тонкая, шерстяная нить в виде мохнатого чудовища, которое прозвали Цезарь.

Пока Цезарь живет с Алексом, всегда есть возможность, всегда есть повод. Цезарь закопался в плед – можно было снять пугающее видео, что он исчез, а потом разыграть торжественное обнаружение кота под этим пледом. Или сделать фото Цезаря, терзающего плюшевую мышь, а потом отправить эту фотографию и получить короткое смс в ответ: «Какой он клевый» или просто смайл.

Нина взяла переноску и медленно пошла к выходу.

– Нина! – крикнул Алекс.

Нина обернулась.

Алекс сунул руку в карман и протянул ей пакетик «китикэт».

– Вот. Это в дорогу!

Алекс смотрел, как Нина переходит черту зеленого коридора. Другой мужчина бережно взял переноску в одну руку, а второй рукой обнял Нину и что-то шепнул ей на ухо. А Нина улыбнулась ему, совсем не дежурной улыбкой.

Прыжки бывают разные. Самый страшный прыжок – в беспокойные кишки своей души. Кажется, что цветут там кустовые розы, этакие бутончики, робко дающие надежду на лучшее, но загляни в себя, и увидишь гниющие бурые гвоздики да плодовитый черный плющ, обвивающий в конце жизненного пути твою синюшную шею.

В себя Руслану заставил всмотреться муж-таксист. Господи боже ты мой: этот лысеющий, неприглядный мужчина сначала пропал без вести, слез заставил выдавить, сука, на помойное корыто, а потом оказывается, что не пропал, а нашел пискливую бабенку. Сейчас та бабца, преисполнившись наглостью и якобы превосходством, говорила с Русланой по телефону. Беседа сводилась к простому и больному: скачи-танцуй-прыгай, а мужа больше не увидишь.

Птичка безумно смелая: ты кому это рассказываешь?

Еще двадцать лет назад Руслана легко бы уступила мужчину. В набирающие глянец двухтысячные она лихо крутила в клубах мужские хвосты, а замужним бабам наставляла рогатые икебаны: до того была красивой, роковой, модной Русланка.

Впрочем, время шло, сетка русланиных морщин стала более отчетливой, голубая радужка глаз потускнела, а змеиная талия раздулась до дохлого подавившегося добычей питона.

Была худой статной львицей, а теперь напоминала взъерошенного откормленного льва, который мучается в зоопарке.

Ее все меньше замечали мужчины, а те, что цеплялись за позднюю красоту, брали то, что им нужно, и вскорости уходили. Но тут выпал он. Упустить нельзя, ведь уже от звоночков неудач и одиночества – хоть за самого кривого, лишь бы не встретить климакс с заплаканной подушкой.

Смиримся с потерей молодости: заткнем кремами горло подползающей кобре-старости. Полбеды, что прежней красоты нет. Беда – все еще носить тяжелое ожерелье юношеской импульсивности.

Руслана стояла на балконе восьмого этажа. Мороз резал лицо, белая ночнушка в пол не грела. Плечи тряслись от холода и слез.

Ожидая, что подруга ответит на телефонный звонок, Руслана смотрела через открытую раму на загнувшийся, некогда индустриальный рай ее окраины: туда, где копоть на заводских стенах и неспешный дым из высоких труб – теперь лишь в детских воспоминаниях.

Вот бы на ту полосатую трубу. Чтоб наверняка.

Подруга так и не взяла трубку.

Руслана подвинула к раме кухонную табуретку, встала на нее и замерла перед окном. Сейчас, рассматривая в белой темноте, казалось бы, безглазые здания двух заводов, она все-таки заметила маленькое наполненное блеклым светом окошко. Оно будто бы зажгло в Руслане огонек сомнения, который испугал, взбудоражил.

«Трусы. На мне нет трусов. Что люди потом подумают?»

Она спешно вернулась в комнату, открыла шкаф, стала перебирать свое нижнее белье. Килограммы невзрачного хлопка и редкий игривый шелк. Кружевная синтетика и блеск атласа. Среди прочего нашлись совсем застиранные, называемые в народе «бабушкины» трусы. От их скорбного вида Руслана чуть не подавилась слезами.

«Есть моя вина в случившемся? Совсем плохой стала? Вроде бы нет. Все, что нужно, – делала, а он мне все запрещал. Надо было раньше уходить. А он давил. „Испорченная. Кому ты нужна в твои-то годы?“.

Усевшись на кровать, она посмотрела на свои платья. Восемь лет позднего брака – восемь платьев. В старте отношений – красное, нечто молодежное, супермини, с белыми и черными бусинками, изящными бантами. Ближе к экватору этой уже ненужной поездки на муже-таксисте – серое, уходящее в черное, стремящееся к ниже колена, без лишнего и заставляющего обращать на себя внимание. А дальше… Этот бледно-розовый широкий сарафан, купленный в одинокой турецкой поездке, она так и не носила.

«Вот сейчас и надену. Есть повод. И с подружкой куда-нибудь обязательно потанцевать. Морда опухла от слез, а все равно пойду и буду делать все то, что нельзя было делать. Он теперь не запретит».

Взяв сарафан, она заметила желтый, незнакомый угол материи, спрятанный за бельем мужа. Потянула на себя – в руки отпружинило стрейчевое платье-футляр. Это было не платье Русланы.

Можно было представлять жуткие постельные сцены, произошедшие в этой квартире, ухмылисто-довольные лица и той женщины, и мужа, но Руслана лишь улыбнулась находке, играючи приложила к себе платье, которое надень сейчас – повиснет на тебе широким мешком: все-таки на два размера больше.

– Русланка! Звонила?

– Привет, дорогая. Давно мы не танцевали…

«Желтое платье. Желтое такси. Нашли друг друга вдребезги… Глупость какая. Какую глупость хотела сделать. Нельзя. Абсолютно нельзя…»

Под утро в мужском туалете студенческого бара техничка нашла то желтое платье: оно аккуратно свисало с перегородки…

Всё, я болею. Видишь, 37! Нет, присмотрись, нет 37. Просто я еще градусник не додержал. Додержу, будет 37. Подожди, сейчас додержу. А между прочим, 36,8 еще хуже, чем 37, да, потому что уже болеешь, но впереди неизвестность, и ты с тревогой ждешь худшего. Все, додержал, смотри: 37. Нет, не вымучил 36,9, я просто округлил, совсем-совсем чуть-чуть. Нет, не хочу заболеть, но приходится это принять, стоически, и смириться. Да, еще голова болит, как ты в моей голове боль будешь мерить? Да, болит, честно, нет, не как температура, а вправду. Не издевайся над несчастным, нет, голос не трагический, а слабый, нет, не специально, это от болезни, силы оставляют меня как-то слишком быстро. Да, лебеди, покидая этот мир, тоже поют печально. Я так устал от всего этого, мне так тяжело, ничего и никого мне не нужно, только бы на тебя смотреть, любоваться. Нет, вздыхаю не слишком театрально, ты что, вообще не театрально, оно само так, от переживаний, я же переживаю, как ты будешь без меня, бедненькая. Не бей меня полотенцем! Я болею! Меня жалеть надо, а не бить.

Нет, и голова – правда, и температура – правда, вот градусник, да сбросил, нет, не торопился, через час подержу еще, тогда опять убедишься, нет, не снова вымучу. Давай маленько подождем и снова померим, давай? Ну и ладненько, но по прошлым замерам я болею, это точно. И кости ломит и мышцы сводит. Целуй меня быстро! А может, оно не заразное? Точно нужно выбирать? Нет, не длинная пауза, нет, не долго думаю, нет, не мучаюсь что выбрать. Всё, я болею. Нет, не решил: лучше заболеть, я тело послушал, тело говорит, что болеет тело.

Давай, записывай, что я буду на обед. Нет, куриный бульон – это когда живот болит или 40. У меня 37 и живот совсем не болит. Записывай давай, чем меня спасать будешь. На работу? На работу пойду, что делать, я сильный! Нет, дома не слабый, просто дома я любимый и есть кому обо мне заботиться. А на работе совсем никто обо мне не заботится. Вот и пойду и заражу их всех, пусть знают, как обо мне не хотеть заботиться. Ты не отходи от меня, вдруг что-то потребуется, у меня сейчас голос тихий, я не смогу кричать. Да, телефон есть, а если не смогу звонить? Ты уйдешь, будешь далеко и не увидишь, что телефон выпал из моих ослабших рук, и не услышишь, как я стону, а я не смогу стонать громко, я же болею, у меня же 37.

Я не драматизирую, меня страшит неизвестность. Ты не знаешь, что со мной будет? Почему ты говоришь так? Ты же не врач, чтобы говорить, что все будет хорошо. С чего это ты решила, что в понедельник я буду как огурчик? А, понял, о чем ты, я стану весь зеленый, и меня скрючит. Я выживу после этого? Не, на работу придется идти. Все, спасай меня, нет, не для работы, вообще спасай свою любовь. Я же любовь? Ну вот, видишь, давай, спасай, а то любить будет некого!

Разве ты не цепенеешь от ужаса, что твой любимый так болеет? А так: 37 и голова болит, и да, ломота. А если я к вечеру буду кашлять? Я по твоему попустительству, к тому же, сегодня остался нецелованный. Может, поэтому и буду кашлять к вечеру, да. Ты меня успокаивать должна, а не ругать, от того, что ругаешься, я не выздоровею, наоборот, болезнь будет прогрессировать лавинообразно.

Давай бургеры в доставке закажем. Не, от простуды первое средство. Это здоровым вредно, а у больных сил мало, им бургеры нужны. Тогда без картошки. Но бургеры. Мне с двумя котлетами и беконом. У меня аппетита совсем нет, я вообще все это планирую через силу в себя вталкивать и жевать буду с неохотой, но я должен стараться, набраться сил, я ради тебя обязан победить в этой схватке с недугом. Буду жевать и страдать. Дважды страдать. И болею, и есть не могу, но понимаю, что надо, да, буду преодолевая «не могу». Нет, не артист, ты же сама градусник видела, такое специально не придумаешь.

Дай я у тебя на коленках полежу, ты будешь меня по голове гладить и ласковые слова говорить, хвалить меня. Я знаю, так головная боль пройдет, точно говорю, практически гарантированно. В смысле слишком длинный список про обед записала? Лежу, лежу, не вскакиваю. Вообще-то, это минимум. Много времени нужно, чтобы все приготовить? Ну, дождись, когда я усну, и тихонечко, чтобы случайно не разбудить, иди, готовь. Нет, не сильно много мне хочется, и не лишь 37, а целых 37. Я же, всегошеньки, умоляю о толике внимания. Ну да, обед еще, но не требую, а только надеюсь. И поцеловать! Да, согласен, с поцеловать уже разобрались, я выбрал болеть. Но про обед же ты записывала и не спорила. Я не торгуюсь, я мечтаю. Я вовсю стараюсь найти лечение, вдруг болезнь страшная, мы же с тобой не ведаем будущее. Да, бургеры – лечение. Нужно испробовать все возможности, что может меня спасти. Нет, начнем с народной медицины. Конечно, столько народу любит бургеры, значит, народное средство.

Ты мне на ночь книжку почитаешь? А вдруг мне будет так плохо, что я сам не смогу. А зачем ждать, ты хочешь, чтобы мне было плохо? Лучше сразу почитать, не дожидаясь. Нет, лицо у меня не счастливое, а страдальческое, просто у меня появилась надежда, вот и просветлело лицо. Нет, я вообще не довольный, что заболел. Нет, мне не нравится. Обними меня и целуй. Ну, в лобик, нет, не буду губы подставлять, я же понимаю, что болею. Ты будешь целовать, а я буду всхлипывать, сначала громко, потом тише и тише, и усну, а ты пойдешь, обед делать, конечно, по всему списку. Ты же все записала? Ничего не вычеркивай. Нет, не лопну, я сильный. Я не хитрющий, я любимый.

Малёк позвонил мне в воскресенье в девять утра, жуткое похмелье заставило его нарушить приличия. Чтобы снова стать человеком, ему нужен был, как он говорил, «выпрямитель» (спиртной напиток, выпитый с утра). К полудню я был приглашен на день рождения к нашей общей знакомой Свете – преподавателю с кафедры Малька. Самого его на праздник не позвали – о поведении Малька в пьяном виде ходили легенды. Мне было жалко бросать погибающего товарища. План был такой – я объясняю имениннице, что как будто случайно по пути встретил Малька и он сам увязался за мной, а пустят его на праздник или нет – это вопрос везения. Малёк быстро согласился, особо не вникая в детали. Мы встретились возле Светиного подъезда. После вчерашнего Малёк выглядел не то что помятым, он был похож на попугая Кешу из отечественного мультика, который неделю пил просроченный стеклоочиститель, заедая несвежими мухоморами, и которого потом проглотила и выплюнула Годзилла, а напоследок по нему проехал бронепоезд цирка шапито. Когда нарядная Света увидела его на пороге своей квартиры, она как-то неестественно засмеялась, но в дом пустила (Света была очень интеллигентным человеком). Не дожидаясь приглашения, Малёк сразу уселся на место именинницы и налил себе водочки. Остальные, немного оторопев, тоже стали рассаживаться. Первую рюмку Малёк выпил залпом, пока гости садились, вторую – через десять секунд, пока все накладывали салаты. После поступления в организм исцеляющей влаги его лицо разгладилось, глаза загорелись, и, чтобы отблагодарить хозяев за чудесное спасение, Малёк решил сказать тост. Он постучал вилкой по салатнице, откашлялся и встал. Гости, среди которых были родственники, друзья и сослуживцы именинницы Светланы, замолчали, с интересом глядя на незнакомого тостующего.

– Дорогой Толя! – громко начал Малёк свой тост, обращаясь к Светиному мужу. – В этот чудесный твой день рождения хочу пожелать тебе: будь настоящим мужиком, каким ты был все это время! Мужики – это сила! А ты, Толя, настоящий мужик! За тебя, Толян!

Малёк выпил стоя.

В гробовой тишине Толя тихо выкрикнул:

– День рождения не у меня, а у Светы!

Малёк, ничуть не смутившись, подмигнув имениннице, сказал:

– Светик, тебе того же!

Маша, девица двадцати трех лет от роду, своему жениху Славику сказала о своем папе только одно слово – «фестивальный». И не потому, что хотела что-то скрыть. Просто и сама Маша знала о своем «отце» очень немного. И даже назвала его не просто «папа», а «папа Олег». Он ушел из семьи, когда Маше не исполнилось и года. Периодически появлялся на ее дни рождения. Правда, не каждый год и в разные даты, но никого это не смущало. «Без него спокойнее», – говорила мама Маши и, видимо, не без оснований.

Особенно Маше запомнился визит отца на ее седьмой день рождения. В тот раз отец не ошибся месяцем и даже днем и явился в самый разгар праздника. Несколько Машиных друзей, такого же нежного семи – восьмилетнего возраста, стали невольными свидетелями зоологической драмы.

Дело в том, что папа Олег задумал подарить Маше… пони. Да, настоящего, живого пони. Правда, пони «насовсем» никак не вписывался в бюджет Машиного папы, по причине его отсутствия (бюджета). Но за бутылку водки он договорился с мужичком, который в центре города, у цирка, катал детей на пони. Договор состоял в том, чтобы прийти к Маше домой, показать пони и минут через десять уйти. Мужичок остался ждать у подъезда, начав лакомиться вознаграждением в виде водочки. А папа Олег повел пони к Маше. В лифт пони, понятно, по габаритам не вошел. Пришлось подниматься на седьмой этаж пешком. Пони с трудом, но восхождение выдержал.

Когда дверь папе Олегу и его подарку пони открыла Машина мама, нежные семи – восьмилетки узнали новое слово…

Маша выбежала на звук суеты в коридоре ровно в тот момент, когда пони начал какать. От стресса восхождения на седьмой этаж перистальтика пони заработала с удвоенной силой, и случилось то, что случилось. А именно, крики Машиной мамы, смех папы Олега, восторженные возгласы детей, впервые увидевших и пони, и как они какают, так близко.

Когда через час все более-менее угомонились, следы работы перистальтики были убраны, и все дети по очереди посидели на пони и скормили ему по морковке, пришла пора прощаться. Об этом красноречиво говорили пьяные крики «Олег!!!», раздававшиеся с улицы. Мужичок выкушал всю водочку и требовал своего пони обратно.

Но тут всех ждал большой сюрприз. Если наверх пони хоть как-то дошел, пусть и со счастливым окончанием в виде кучи навоза, то вниз он идти категорически отказывался. Оказывается, кони не способны спускаться вниз по лестницам. Такую опцию природа не задумала для коней. «А пони тоже кони» – поется в известной детской песенке…

Решено было вызвать мужичка хозяина, чтобы он сам забрал пони с седьмого этажа. У мужичка был опыт катать детей на пони за деньги, был опыт отдавать его и взрослым за бутылку беленькой, был опыт спать с пони в конюшне, когда ноги от той самой беленькой не держали… Но опыта спускать пони с седьмого этажа у мужика не было.

День рождения, а именно часть с конем, начинал затягиваться. Машина мама спешно повела маленьких гостей по домам, благо все они жили в этом же доме. Папа Олег и мужичок, хозяин пони, бегали по квартирам и искали группу поддержки. Причем в прямом смысле. Пони решено было спускать на руках. Под пони просунули толстое шерстяное одеяло, автомобильные тросы, и кое-как шесть взрослых здоровых мужчин спустили пони вниз.

Вечером в ванной мама Маши вырвала клок седых волос и подумала, что к Машиному совершеннолетию ей понадобится накладная челка или даже парик…

Маша уснула в разрозненных чувствах. С одной стороны, ей понравился подарок, его пушистый хвост и почти черные, блестящие глаза. А также восторг ее друзей при виде пони.

Радость омрачал лишь запах.

Все подружки у меня, и Маша, и Алина ходили в зоопарк недавно. Рассказывают, что там жираф подрос, медвежата веселые появились и еще много всего интересного. А я все никак не схожу, и только слушаю их, и разговор поддержать не могу. И все из-за папы. Ему-то некогда со мной пойти – он очень занят – все свободное время лежит на диване и футбол смотрит. А когда футбол не показывают, то у него денег нет. Он у меня кандидатом химических наук работает. У него зарплата, как он говорит, хорошая, но только ему ее редко выдают – всего один раз в месяц.

– Вот если бы чаще платили, хотя бы два раза в месяц, а лучше раз в неделю, – любит он помечтать на своем диване.

– А если бы раз в секунду давали, то ты бы «Челси» у Абрамовича выкупил бы. Через сто лет.

В конце концов кое-как я его все-таки уговорила слезть с дивана и сводить меня в зоопарк.

Приехали, а там возле входа клоуны разные, Микки Маусы и Винни Пухи шариками торгуют, предлагают фотографии сделать с обезьянками и зайчиками. Один дядя говорит папе:

– Хочешь с удавом сфотографироваться? Всего за сто рублей. – И хотел ему на шею этого пресмыкающегося положить. Папа поначалу подумал, что удав надувной, но когда понял, что настоящий, отскочил и испуганно и руками замахал:

– Да ты что, чтобы я добровольно с этим чудовищем, да еще за свои деньги? Не надо нам таких фотографий – может, он у вас некормленый? Потом пятьсот рублей возьмете, чтобы отпустил.

Подошли к кассе. Папа говорит:

– А у меня денег только на пиво.

Я предвидела такой вариант, поэтому подготовилась – несколько недель копила деньги, экономила на обедах, на мороженом. Купила ему билет.

Папе в зоопарке, по-моему, очень понравилось.

– Хорошо, – говорит, – что я тебя сюда привел, заодно и сам посмотрю.

Особенно он обезьянами заинтересовался. Те тоже ему обрадовались – рожи строят, лапами машут, приветствуют. Папа в ответ напевать стал, пританцовывая на мотив средневековой группы «Бони Эм»:

– Абама, Абама мама, Абама бабушка и дедушка Абама.

– Это друзья твои, такие же болельщики футбольные.

– Нет. Это «Динамо» на тренировке. Нет, не наше «Динамо» – тбилисское.

– Ну что, – говорю, – у твоих родственников побывали, поехали домой.

– Ну нет, – говорит папа, – у моих побывали, пойдем теперь твоих проведаем, – и повел меня в террариум.

Честно вам признаюсь, что раньше я там не была. Вернее, была, но так там никого и не увидела. В прошлый раз, когда мы в зоопарк ходили с мамой и бабушкой, то когда мы вошли в террариум, все анаконды, змеи, удавы и прочие гады попрятались, а крокодилы разбежались. Их потом Шойгу со всем МЧСом целую неделю по всей Москве и области ловил. Но один все равно убежал. Через месяц телеграмму прислал из Африки: «Добрался хорошо зпт высылайте командировочные на пропитание тчк Ваш Кеша».

А теперь когда мы с папой сюда зашли, то змеи ему обрадовались. Крокодилы улыбаются, хвостами машут, зубами щелкают, облизываются. И я хорошо смогла рассмотреть всех этих гадов.

В зоопарк сходили с папой, теперь буду деньги копить, чтобы в цирк его сводить, а то, когда мы пошли туда с мамой и с бабушкой, там тигры озверели и дрессировщика покусали. А папу моего звери любят, особенно хищные.

На меня спустилась темнота, словно я оставленная комната.

Анна Наль

– Катюш, что ты там надумала? Что за сюрприз? Не надо ничего, я серьезно. Дата ведь не круглая.

– Мам, ну как не надо-то? Надо! Да и к тому же Вадик уже почти все доделал.

– И как же выглядит мой загадочный подарок?

– Ну-у-у… Это продукт трехмерной компьютерной графики, – выдала Катя и просияла улыбкой на другом конце провода. – У тебя есть предположения, что это может быть?

Таисия пожала плечами.

– Даже боюсь представить, что вы там с Вадиком могли придумать…

– Да ладно тебе, мам. – Катя засмеялась.

Тая знала, что дочь ничего больше не расскажет, и, протяжно выдохнув, перевела тему разговора.

– Как в институте дела?

– Нормально.

– А что тогда с голосом?

– Да зачет сегодня будет, не смогу вечером приехать.

– Ничего, я на работе с девчонками отмечу.

– Да? Тогда хорошо.

Катя посмотрела на часы.

– Мам, ты извини, но мне уже пора бежать. Позже созвонимся. Окей?

– Хорошо.

– И еще, мам. Повеселись сегодня как следует!

– Конечно, – пробормотала женщина поверх длинных гудков.

Выключив телефон, Таисия сняла с крючка пальто и, завернувшись в кокон шерстяной ткани, вышла на улицу, зябкую от дождя, мороси и ветра. На улицу, одетую во все серое, как и сама именинница. Ветер был злым и колючим – таким, после которого лицо горит, как от пощечины. Тая шла. В одной руке шуршал пакет с фруктами, тортом и вином, в другой – из стороны в сторону качалась ручка зонтика. Женщина прижимала ее к груди как нечто ценное.

На работе – кофе, кликанье мышки, стук пальцев по клавиатуре, разговоры где-то далеко, не здесь. Таисия все гадала, что за сюрприз приготовила Катя и как он связан с компьютерной графикой, но на ум ничего не приходило. Даже соображений не было. А между тем – кофе, кликанье мышки, стук пальцев…

В обед все было, как и полагается: цветы, поздравления, праздничный стол. Минут тридцать прошли действительно хорошо, непринужденно. Да и потом тоже ничего: тосты, пожелания… Но пятница. Вечером всем хотелось домой пораньше. И вот уже потухшие, отгоревшие листья под ногами, лужи с мутной водой, похожие на кляксы, – дорога в позднюю осень.

Дома – душ, плед, кот, теплый голос Кати из старой «Нокиа». Иногда Таисия представляла, что у дочери голос оранжево-желтого цвета, цвета солнца.

– Мам, а помнишь, ты про бабушку Алевтину рассказывала? Ты еще говорила, что она тебя вдохновляла.

– Скорее, мотивировала, – ответила женщина. – А к чему ты об этом вспомнила?

– Да так…

Катя прикусила губу. Все утро девушке казалось, что она придумала для мамы самый лучший в мире подарок – нестандартный, креативный, а сейчас в сердце закрались сомнения: «Вдруг не понравится?» Одно дело – ради забавы оживлять с помощью анимации фото звезд шоу-бизнеса, совсем другое – вдохнуть жизнь в черно-белое изображение своей прабабушки. Катя нервно сглотнула.

– Мам, я тебе сейчас кое-что пришлю, – сказала она наконец. – Ты только не сердись, если что не так. Ладно?

– Ладно, – ответила Таисия и уткнулась в телефон.

Спустя несколько мгновений на экране появилось фото молодой девушки.

– Бабушка! – воскликнула женщина и вцепилась взглядом в бледное, казавшееся совсем бескровным, лицо.

Если бы не темные курчавые волосы и почти черные глаза, образ на старом снимке выглядел бы совсем безликим. Тая взглянула на бабушкины тонкие губы и улыбнулась.

– Точь-в-точь как и мои ниточки, – произнесла она.

И в ту самую секунду случилось невероятное: плотно сжатые бабушкины губы распахнулись…

– Тая, поздравляю тебя с днем рождения!

От неожиданности именинница чуть не выронила телефон, но, переведя дух, взяла себя в руки и снова посмотрела на энергично движущийся рот. Незнакомый, мягкий, мурлыкающий голос желал ей долгих лет жизни, счастья, благополучия… Таисия наконец поняла, что все происходящее – и есть тот самый таинственный подарок.

Женщина отбросила телефон на кровать: было больно и противно слышать чужой голос из бабушкиных уст. Неосознанно она потерла указательным пальцем кончик носа – всегда так делала, когда нервничала или не знала, как поступить.

– Удачи и хорошего настроения! – На этом посторонний голос затих.

– Нет… – Тая покачала головой. – Бабушка бы так никогда не сказала. У нее был совсем другой голос. Громкий, властный… Да и выражения… Она не стала бы желать хорошего настроения, а сказала бы: «Тайка, чего нос повесила, а? И на твоей улице будет праздник!» «Какой? – спросила бы я. – И как он выглядит?» Бабушка в очередной раз махнула бы рукой и ответила: «Придет время – узнаешь», – и с деловым видом вернулась бы на кухню. А я бы осталась сидеть в комнате и прокручивать разные сценарии своего собственного праздника. Только моего и ничьего больше. А потом бы… Потом бы, счастливая и довольная, ворвалась на кухню и накинулась на горячие ржаные лепешки с черникой. А потом… Потом…

Таисия представила свои щеки чумазыми от ягод, рот – черным, и расплылась в улыбке, той самой, как в детстве. В улыбке, которая зажигает внутри свет.

Одна из них – находить вещи в тех местах, где их не было

Жора мог поклясться, что не лежала в шкафу эта злополучная рубашка с журавлями. Ни на полках, ни в ящиках. Он перерыл всё. Даже заглянул на балкон, антресоли и на всякий случай в холодильник. Отпил светлого. Снова заглянул в шкаф. Под кровать, в комод и в холодильник. Ни намека даже на журавлиное перо. Пришлось орать: «Тааааааня!»

Таня красила ногти, брови и стены. С минуты на минуту должна была приехать в гости ее школьная подруга Кира. Та выбилась в люди, о чем говорили ее ежедневные сториз с разноцветными кофейными стаканчиками. Таня как-то узнала, сколько стоит один такой «лавандовый раф» – целую банку растворимого. Барство какое!

Зато у Тани был козырь – Жора. Какой-никакой, но мущина. Сегодня и должна была состояться его презентация. Зарядку он держал уже семь лет – от прошлой модели Киры его отличал только толстый корпус и поцарапанный дисплей.

– Жора, она в шкафу!

– Дык нету тута, я смотрел.

– На средней полке!

Жора отпил темного и снова заглянул в шкаф. Перерыл все, нашел надувной круг в виде крокодила, надул, не влез, сдулся, поиграл перед зеркалом жирцепсами, продолжил поиски.

– Тааааааня, нет тут ее!

– Жора, на средней полке, – тоном Татьяны можно было подковать лошадь.

– Посмотри – ни-че-го! Сколько раз я тебе говорил: «Не прячь мои вещи».

– Жора, молись. Не дай бог я ее сейчас найду.

У б ь ю.

Таня открыла дверь шкафа, и тут случилась магия: рубашка, казалось, сама выпорхнула на свободу.

– Жора, ты издеваешься надо мной? Это как понимать, Жора?

Жора стоял растерянный и сам не понимал, как это понимать.

– Но ее правда тут не было.

– Смотреть надо лучше! Господи, каждый раз одно и то же…

Жора облачился в рубашку, грустно поглядел на растянувшихся журавлей, пошел жечь их утюгом.

Таня же закрыла шкаф, посмотрела в зеркало, улыбнулась и процитировала завет № 34 Женского кодекса.

– Прячь рубашки и носки своего мужчины, ибо не сможет он тогда найти и лучшие годы своей жизни. Да пребудет в мире «Ой, всё».

– Так вас изнасиловали или нет? – более настойчиво спросил следователь Бойко. Он уже двадцать минут пытался допросить потерпевшую, но ему это не удавалось.

– Ну, как вам сказать… Ну теоретически – да… А практически…

Терпение майора подходило к концу. Перед ним сидела вполне симпатичная женщина чуть старше сорока. Стройная, но не худая. В не самых новых вещах коричневых оттенков. Юбка ниже колен, никакого декольте, волосы убраны, довольно крупные очки. Такая интеллигентная скромница из скетч-шоу по телевизору.

– Стоп! – скомандовал майор. – Давайте начнем с начала. Вы шли поздним вечером домой через парк?

– Так! Абсолютно так! – ответила потерпевшая и эмоционально, в красках стала описывать что было дальше. – Вы правильно меня поняли. Луна светила совсем чуть-чуть. Фонари на аллеях практически не горели. Ветер слегка шевелил листву…

– Стоп! – прервал пейзажное описание следователь. – Вы шли поздней ночью через парк. Одна? Откуда?

– Я же вам уже говорила, товарищ полицейский, я поздно освободилась на работе.

– То есть вы шли сразу после работы?

– Ну, практически… ну, можно так сказать… у моей коллеги… – Слово «коллега» она произнесла, выделяя букву «о», а двойную «л» протягивала так долго, будто там было пять звуков. Так делают обычно библиотекари, учителя и врачи. А также люди, пытающиеся показать остальным свою интеллигентность. – У моей коллеги был юбилей, и я зашла к ней в гости.

– Пили?

– Ну почему сразу пили?.. Только немного шампанского…

– То есть вы шли от коллеги. В алкогольном опьянении. Через парк. Так?

– Ну, получается, так.

– Так куда вы шли?

– Как куда? Домой конечно.

– Вы живете на улице Железнодорожная?

– Да, именно.

– Это в другую сторону от парка. Почему вы пошли через парк? Почему вы не вызвали такси? Зачем идти в парк около полуночи, если ваш дом находится в противоположной стороне?

– Что? – неуверенно спросила потерпевшая.

Было видно, что она не была готова к этому вопросу. Ее глаза были широко раскрыты, и сквозь очки были видны удивленные, красивые, голубые радужки. Она еще не знала, что ответить. Но отвечать что-то нужно, причем срочно, чтобы этот брутальный, здоровый, хотя с небольшим пивным брюшком, коротко стриженный полицейский ей поверил и не подумал ничего лишнего. А так как, кроме ответа «решила погулять», ей в голову ничего не приходило, то она поддалась инстинкту и сделала то, что делают все женщины, загнанные в угол вопросами, то есть перешла в наступление.

– Что? – еще более возмущенно спросила она. – Что вы хотите сказать? Вы хотите сказать, что я… О боже! Я плачу налоги! А с них вам платят зарплату, – с каждой фразой ее «возмущение» увеличивалось и в какой-то момент даже стало напоминать театральщину. – Единственный раз пришла за помощью в полицию, а тут меня… – Она демонстративно схватила сумку. – Мне ничего от вас не нужно! Мне не нужна ваша помощь!

– Гражданка, не волнуйтесь. – Майор Бойко мягко, но настойчиво попытался успокоить потерпевшую. – Пожалуйста, присядьте, Яна Ивановна! Прошу вас, присядьте! Я не хотел вас ничем обидеть.

Яна Ивановна, крепко прижав сумку к груди, села на стул немного боком к брутальному следователю. Всем видом показывая, что ее обидели.

– Яна Ивановна, хотите, я вам прочту протокол, составленный по вашим словам? Поздней ночью, около полуночи, вы пошли через парк, так?

– Так, – не глядя на следователя, подтвердила потерпевшая.

– Ближе к концу парка, в самой его темной части, к вам подошел мужчина и заговорил с вами, правильно?

– Интеллигентно заговорил, – поправила потерпевшая.

– Вы поболтали, а затем он предложил вам проводить вас…

– Именно так! Мы говорили о Бродском…

– Это не важно. Не перебивайте меня, – мягко попросил майор. – Вы шли по парку, потом он схватил вас за руки и поволок в кусты.

– Не сильно схватил, – подсказала Яна Ивановна.

– Я вижу. Синяков на руках нет. Там он сорвал с вас одежду, и у вас с ним был интимный контакт.

Потерпевшая покраснела.

– Потом вы оба оделись. Он проводил вас до выхода из парка и исчез.

– Да, да, исчез! – громко заявила потерпевшая.

– Так он вас изнасиловал или нет? – настойчиво спросил майор.

– Ну, не то чтобы…

– То есть секс был по обоюдному согласию?

– Как вы могли такое подумать? – взорвалась Яна Ивановна. – С незнакомым мужчиной? Я не такая!

– Тогда он вас изнасиловал. Пишите заявление, – и майор положил листок бумаги перед потерпевшей.

Потерпевшая немного подумала и неуверенно спросила:

– Но тогда вы его посадите?

– Да. Мы его поймаем и посадим, – твердо ответил следователь.

– Видите ли, – мягко начала потерпевшая, – он такой… такой… такой хороший. – Слово «хороший», она произнесла сладко-мечтательно, немного закатив глаза. Было видно, что в этот момент женщина вспоминала что-то самое прекрасное в своей жизни. Что-то, что запомнит на всю жизнь. Непонятно было только, что конкретно она вспоминает. Встречу? Разговор? Секс? А может, все вместе? И не выходя из этого приятного состояния, она продолжила: – Я не хочу, чтобы его посадили. Вы даже не представляете, какой он… какой он… хороший. – В этот раз на слове «хороший» она глубоко выдохнула.

– Яна Ивановна, – майор строгим голосом вернул потерпевшую из мира сладких воспоминаний, – что вы от меня хотите?

– Чтобы вы его нашли! – с готовностью ответила женщина. – Видите ли, он не сказал мне ни своего имени, ни как его найти. А я… – и она перешла на шепот заговорщиков: – Я очень хотела бы с ним еще встретиться.

Надо сказать, что майор Бойко – настоящий полицейский, прослуживший обществу более пятнадцати лет, видел многое. Он видел столько людей, перешагнувших черту и ставших преступниками, участвовал в раскрытии стольких преступлений, что, только описывая их, мог бы стать вполне сносным писателем детективов. Этот человек ловил наемных убийц и бытовых убийц. Воров-наркоманов и профессиональных воров. Участвовал в задержании нескольких ОПГ. И сейчас его просят найти маньяка, который «хороший»?!

Майор Бойко чувствовал, как волна гнева захлестывает его мозг. Его лицо покраснело. А желваки на скулах напряглись.

Первое желание было: щедро осыпая матами, выгнать женщину из кабинета. А составленный протокол скомкать и кинуть ей в спину.

Но профессиональная выдержка помогла ему совладать с гневом, и он просто посмотрел на экс-потерпевшую таким испепеляющим взглядом, что, если бы мимо пролетала муха, она бы вспыхнула на лету. Кстати, это объясняет, почему теплым летним утром в полицейском участке нет мух.

Видимо, полицейские тренируют на них испепеляющий взгляд.

– Уходите, – грубо сказал следователь искавшей маньяка женщине. – Вы думаете, мне заняться нечем? Видите дела на моем столе? Их семнадцать. Вы думаете, что у меня есть время искать вам вашего любовника? – Майор сдерживался. Он был на пределе, но сдерживался.

– Не кричите на меня, – робко ответила Яна Ивановна. – Я понимаю, как это выглядит. – Она встала со стула и двинулась к выходу.

Перед дверью она остановилась и, не поворачиваясь, продолжила:

– Вам не понять, что такое одиночество. Вы знаете, что такое ложиться в постель с мужчиной, от которого постоянно пахнет алкоголем и сигаретами? Сначала ты терпишь. Надеешься, что он сам… Я не курю и не пью. А когда просишь мужчину бросить курить и пить поменьше, ты становишься плохой. Он говорит, что ты его пилишь, и уходит к той, которая сама и курит, и пьет. Вы не представляете, как много мужчин воняют, не следят за собой. А я не могу с такими, понимаете? – И она заплакала. – Они мерзкие. И вечером моя коллега, у которой я была, рассказала, что в парке появился маньяк. Она тоже одинокая и как-то случайно попалась ему. Так она до сих пор счастливая! Выйдя от нее, я, не знаю почему, пошла не в сторону дома, а в сторону парка. Я повторюсь, я не знаю, почему я это сделала… И встретила его. Он не красавец. Но как вкусно он пахнет! Он был во всем чистом, у него даже маникюр был. И мы говорили о Бродском, о Париже. Об архитектуре этрусков. А потом… А потом было все. Я не хотела этого самого… Но и хотела… А потом он исчез. Я так сильно хотела его найти, что не думая пришла к вам. А куда мне идти его искать? Вы же полиция, вы умеете искать. Помогите мне его найти, товарищ полицейский.

Майор выслушал монолог женщины безэмоционально. Он посмотрел на стопку дел на столе. Там были пара ограблений, поножовщина, убийство и еще несколько дел не менее важных. Перевел взгляд на плачущую приятную женщину, протянул пачку салфеток и спросил:

– Заявление писать будете?

– Нет, – робко ответила она сквозь слезы.

– Тогда я ничем помочь не могу.

– Ну, пробейте по базе данных, пожалуйста, – взмолилась Яна Ивановна.

– Это противозаконно. У меня нет оснований. Всего доброго, Яна Ивановна, – просто, по-человечески, без капли профессионального тона ответил майор Бойко.

– Тогда до свидания, – сказала экс-потерпевшая Яна Ивановна и вышла из кабинета, оставив дверь открытой.

Примерно через тридцать секунд в кабинет вошла коллега следователя майор Сопелкина.

– Михаил Сергеевич, это чего от тебя клиенты в слезах выходят? Что-то интересное?

– Нет, Марин, опять маньяк из парка. Уже пятая за последние три месяца его найти хочет. Но заявление не пишет.

– Ого, это что там за фрукт такой?

– Да мне самому уже интересно. Но ты видишь, как я загружен, – и он рукой указал на стопку дел. – И меньше не становится. Я уже хотел в засаду сесть и поймать его за «секс в общественном месте», но пока даже времени нет.

– Расскажи-ка мне про этого маньяка и про его жертв.

И Михаил Сергеевич рассказал все, что знал об этом деле.

Через несколько дней теплым летним поздним вечером майор Сопелкина, одетая, как стереотипная учительница русского языка в средней школе, прогуливалась по парку. Она уже несколько ночей приходила сюда. Красивая юбка-карандаш изящно облегала бедра. Скромный пиджак подчеркивал ее стройную талию. Волосы собраны наверх и назад. Легкий скромный макияж и обязательно очки. Она выглядела такой учительницей, в которую влюбляются не только школьники средней и старшей школы, но и их отцы, несмотря на то, что она уже перешагнула сорокалетнюю черту.

– Добрый вечер, – прозвучал голос сзади. Голос был бархатным и приятным.

Марина обернулась. Перед ней стоял невысокого роста мужчина, достаточно стройный. Со вкусом одетый. Опрятный и приятный. И, о боже, как от него вкусно пахло! А на носу были небольшие очки, сквозь которые были видны добрые серые глаза.

«Ну, наконец-то, – подумала майор Сопелкина. – А вот и маньяк».

– Добрый вечер, – голосом ручейка ответила она на приветствие маньяка.

– Могу я вам составить компанию в вашей прогулке? – спросил маньяк.

«Определенно, у него красивый голос», – подумала Марина и ответила:

– С удовольствием!

Перед рассветом майор Сопелкина медленным шагом брела по спящему городу в сторону своего дома, где ее ждала только кошка.

Ее сердце пело. Ее переполняли эмоции. Волосы распущены. На лице счастливая улыбка. И она снова и снова прокручивала все события последних пары часов. Их встреча. Разговор сначала ни о чем, потом обо всем. Потом о прекрасном. Она сама взяла его под руку. Почувствовала его мускулы. Они смеялись. А потом он взял ее за руки и… они ушли в тень.

А потом было все. Все, о чем она только мечтала. Это было так прекрасно, что она забыла, что они в парке. Потом он проводил ее до входа в парк и… исчез.

– Какой же он хороший, – тихо и с наслаждением произнесла Марина, – какой же он хороший. – И нега пробежала по ее телу, а губы загорелись, вспоминая его поцелуи.

Он так и не сказал своего имени, кто он, откуда. Но Марине было плевать.

Ведь она тоже не сказала, что служит майором полиции. И входит в пятерку лучших сыщиков области.

Марина мило и довольно улыбалась.

– Какой же ты хороший, – ласково подумала она, чуть ли не подпрыгивая на ходу. – И ты от меня никуда не денешься.

Колян – сантехник. По профессии, по призванию, по семейному положению. Иногда у меня закрадывается подозрение, что и в паспорте в графе «пол» у Коляна гордо вкручены три буквы САН.

С Коляном я познакомился давно при туманных обстоятельствах своей бурной молодости. Звезд с неба он не хватал, дерьма из канализации ему хватало с избытком. Жил он в то время в «шикарных» апартаментах в Мытищах: однокомнатный хрущ в 10 кв. метров в пешей доступности от ж/д станции, с кошкой на попечении и тараканами в голове на перевоспитании.

Стиль общения Коляна был прост. Простые слова складывались в простые предложения, которые выражали простые мысли. Если Колян хотел поссать, он говорил: «Хочу поссать». Мысль, форма и содержание у Коляна всегда совпадали на 100%.

Колян не интересовался тем, чем не хотел интересоваться. Меня он дружелюбно называл «Француз», так как я год прожил в Пятой республике. И когда после семи лет знакомства Колян случайно узнал мое настоящее имя на посиделках, он изумился, сказав: «Так тебя не Француз, что ли, зовут?»

Интересы Коляна сводились к сугубо мужским увлечениям: футбол, пиво, путешествия. Все это у него прекрасно сочеталось и соединялось в его хобби – Колян был футбольным фанатом.

Мой заграничный опыт путешествий не давал Коляну покоя, и он загорелся идеей поехать в Европу – людей посмотреть, себя показать. Многие в нашей компании скептически отнеслись к этой затее. Мол, где Колян из Мытищ, а где старушка? Один даже прямо заявил: «Куда тебе в Европу? Дома сиди, жопу грей да и мониторь течение вечности по трубам!» Колян воспринял эти слова правильно – как вызов. На следующий день позвонил мне и попросил распечатать список документов, необходимых для оформления загранпаспорта.

Загранник Колян сделал быстро. Дальше пошли муки, какая европейская страна падет первой жертвой интуриста Коляна. Выбор пал на братскую Сербию. Не то чтобы Колян безумно вожделел попробовать местную ракию в аутентичной атмосфере, не то чтобы он испытывал слюнявый интерес к сербской плескавице, просто он резонно рассудил, что в Сербию не нужна виза.

«Понимаешь, Француз, – начал пояснять Колян, – я туда съезжу на пару дней. Вернусь. Штампики в паспорте поставят. Шенген буду делать, люди увидят, что я “благоспособный”».

«Ты имел в виду „благонадежный“?» – уточнил я.

«Ну да!» – согласился Колян, не став выяснять тонкостей значений двух слов.

Сербия прошла успешно. Колян съездил настолько бюджетно – две ночи переночевав в городском парке, подстелив под себя туристический коврик и укрывшись всесезонной курткой, – что остались деньги на проездку в самую настоящую капстрану. Страна эта пахла жареными колбасками, журчала холодным пивом и шумела переполненными футбольными стадионами.

Тут я во второй раз поразился расчетливости своего сантехнического товарища. Подавать на визу он решил через финское консульство. Финны меньше всех требовали документов и давали более длительные визы с минимальным процентом отказов для россиян.

До дня подачи документов на визу Колян меня воспринимал исключительно как друга. А тут вдруг я для него превратился в носителя сакрального знания – английского языка. Была конкретная просьба – помочь заполнить анкету на визу.

Поздний вечер. Звонок по мобильному:

«Француз, здарова! Я тут с анкетой сам разобрался. Остался один вопрос: „Как вы будете себя обеспечивать на территории страны ЕС?“ Тут три квадратика: «кэш», «кредит кард» и третье я не пойму. Если по-русски читать, то получается «ОТХЕР» – вывалил скороговоркой Колян.

Я завис. Слова «ОТХЕР» в моем активном словарном запасе не было.

«Колян, еще раз по буквам продиктуй, пожалуйста», – приходя в себя, попросил я.

«Франц, по буквам: О русское, Т русское, Н русское, Е русское, Р русское. Я же говорю: ОТХЕР».

Записал по буквам и пазл сложился OTHER.

«Колян, ставь галочку в кэш и больше так не издевайся над английским алфавитом и моим разумом».

Визу через финский визовый центр Колян получил, а вот в Финляндию он не поехал. Ибо ждала его Германия – родина Шиллера и Гете, где Колян планировал потратить 5 дней и 500 евро.

Стоит отметить, что в языковом плане, как вы, возможно, уже догадались, Колян не дотягивал даже до уровня выживания. Но зачем выживать, если можно просто жить? На мой логичный вопрос о том, как он будет общаться, он ответил по-коляновски просто: «С твоей помощью, Француз!» Я запросил пояснений, Колян их дал незамедлительно:

– Я напишу тебе самые нужные мне фразы. Ты их переведешь и распечатаешь. С одной стороны фраза на английском, а с другой – на русском, чтобы я понимал, что спрашиваю.

– Ну, спросить ты спросишь, но тебе же ответят. Как ты будешь понимать ответ? – удивился я.

– Очень просто. Я спрашиваю и показываю на уши. Глухой я. Никто не будет объяснять глухому, как пройти на вокзал. Все покажут жестами.

Список выражений, с которыми Колян собирался покорять Берлин и его окрестности:

1. Сосиску и два пива, пожалуйста.

2. Повторите заказ, пожалуйста.

3. Можно счет, пожалуйста.

4. Как пройти на ж/д вокзал?

5. Где у вас найти девочек и почем они здесь?

6. Где есть бесплатный вай-фай и туалет?

7. Сколько получает сантехник у вас?

Поездка в Германию состоялась. А как она прошла, это уже, как говорится, совсем другая история.

Мама обожала брата. Это было заметно. В мелочах. Кусочек побольше. Конфетка получше. В наших апельсинах половинок не было. Была часть побольше для брата и поменьше – для меня.

Женя – из совсем другой семьи. Его мать – главная волчица в стае. Она кормила и защищала свое потомство с животным остервенением. Всем – поровну и до отвала. Еда была эквивалентом любви и хорошего настроения. Когда мы только познакомились, Женя постоянно жрал. Везде. Роняя что-то на стол, на штаны, на рубашку, на меня. Закрывал глаза, жевал и стонал. Я любила в нем все, но это глупое лицо, когда он пережевывал пищу… Мы поженились, и он – хвала господу – перестал столько есть. Однако быстро нашел выход – стал ездить к маме. Мог заскочить дважды в день! От природы мужчина способен слушать только одну женщину. И мой слушал ту, что его кормила.

– Жень, ты замечаешь, что у тебя на лице все время прыщи, вот здесь? Обрати внимание: их больше нигде нет, а на подбородке есть. Всегда. Я сегодня была у дерматолога. Рассказала о твоей проблеме… в общем, подозрения нехорошие. Давай ты сдашь кровь, я отнесу анализы, и посмотрим, что она скажет?

Он согласился. Еще бы. Мнительный мой толстячок.

– Понимаешь, какая штука… Дерматолог говорит, мол, у тебя врожденная патология. Превышение нормы калорий привело к гормональному дисбалансу… От этого – кожные реакции. Пока такие. Но она сказала… с возрастом это будет полный кризис по гормонам… И одно из главных осложнений – эректильная дисфункция.

– Кого? – жуя переспросил Женя.

– Потеря потенции, понимаешь?

Гастрономические поездки к маме прекратились. Мы договорились, что я буду полностью контролировать его рацион. Пока он сам не привыкнет. Я следила, осматривала подбородок. Мы вместе отказались от сладкого, мучного, жареного и газированного. Теперь – только пэпэ. Правильное питание.

Капуста. Безглютеновые хлебцы. Протеиновые панкейки. Сушеные водоросли. Меренги из печеных яблок. Бережем желудок, сохраняем потенцию, чистим организм.

Уф… Теперь он никогда не узнает, что я не умею готовить…

– Жень, тебе очень идет быть таким подтянутым. Смотри, ты – поджарый гангстер… А не колобок. Тебе кто больше нравится, Клинт Иствуд или Дэнни де Вито?

– Вообще мне Моника Беллуччи больше нравится… – робко говорил он.

Но он привык.

Белая фасоль. Гранола. Семена льна. Чипсы из кокоса.

– Меня сегодня Вадик звал в бар, – говорит он вечером.

– И что?

– Они пошли мясо жрать вредное, приготовленное на масле. Ну… я не пошел… Подумал, лучше с тобой посидим, похрустим. Вот морковку купил. Правильно?

Даже сердце сжалось… Жертва получена. Нужно поощрение.

– Хочешь, закажем пиццу пепперони? Твою любимую?

– А можно? – Он в радостном ожидании смотрит на меня.

– Ну, один раз. Для подбородка дам тебе мазь, чтобы высыпаний не было.

А далее – все как обычно. Сельдерей. Гречишный шоколад.

И вдруг стало происходить что-то странное. В глазах что-то. И сидит как-то… Купил себе домашний костюм, как у турецкого паши. И джинсы оверсайз.

– Жень, нам с тобой надо переходить на следующий этап. Мне кажется, мы готовы.

– Ты про ребенка, что ли?.. – тревожно замер он.

– Я про сыроедение. Пора подключать какую-то идею. Например, не есть все, что с глазами. Мы ж не людоеды, – внутренне я приготовилась к долгой дискуссии.

– Как хочешь, – кидает он с абсолютным спокойствием.

– Тогда сейчас – печеное яблочко?

– Я не голоден, – спокойно говорит он и утыкается в телефон.

Не голоден? Утро: цветная капуста, смузи из ананаса и куркумы. Обед: котлеты из шпината. Не голоден?!

В следующие три недели мы ели мусс из авокадо и капустные листья.

Он ни разу не попросил еще. Ни разу не заговорил о еде. От дефицита калорий даже у меня периодически кружилась голова.

Как-то ночью я ворочалась, слушая спокойное сопение.

Приподнялась. Вгляделась. Лоб бликует сальным жиром. Морда довольная. И вдруг в голове возникла чудовищная мысль-озарение: «Он ест где-то еще!»

Утром, уже в дверях, он вспомнил, что забыл кошелек. Где же он? Засунул обе руки в карманы и – этот миг забуду ли когда – резким движением вытащил их обратно. Из карманов ярким бисером посыпались скомканные обертки от шоколадок, киндеров, ирисок. Мне казалось, они сыпались минуты три, бесконечным потоком. Я застыла на месте. Меня словно ударили в солнечное сплетение.

Он устало вздохнул.

– Ну… хорошо. Скажу сейчас. Полгода назад я решил сходить к врачу с вот этой вот болезнью, которая у меня. Гормональный дисбаланс. И знаешь, что оказалось? Я абсолютно здоров. А с моим врачом… В общем, она готовит самый зачетный борщ. Даже лучше, чем мама. И умеет делать лазанью, представляешь?.. И я обожаю киндеры и не буду извиняться. Очень больно спать на животе, когда ребра впиваются в матрас. И мне очень далеко до эректильной дисфункции.

Он ушел и хлопнул дверью.

Мы увиделись через полгода, когда разводились. Я еле узнала его.

Огромный рыжий леший. С бородой. Поймав мой взгляд, он гордо огладил заросший подбородок.

– И никаких прыщей!

– Тебе ужасно не идет… Ты просто…

– …просто жиробас, – расхохотался он.

Дверь моего кабинета распахнулась, втолкнули мальчишку – навылет втолкнули. Он влетел грудью вперед, остановился, как в стену впечатался. Мгновенно плечи свернулись калачиком, и на меня уставился черный вихор на затылке.

– Да это же просто НЕ-ВЫ-НО-СИИИ-МО! – качнулись праведным гневом серебряные змеи в ушах учительницы, – И болтает, и трещит, и шуршит, и елозит, и щелкает-щелкает без конца – чем непонятно, – ежесекундно!

Ультразвуком дельфиньим полился плач учительский к самому синему морю. Со всей безнадежностью бытия, с усталостью, с дрожащим гневом, бессильным перед совершенно непобедимым ЗЛОМ.

Зло молчало. Даже глаз не смело поднять. Стелилась по щекам Зла сень невероятных, неправдоподобно густых ресниц.

– Что молчишь? Ах, посмотрите – замолчал наконец!!! Ведь ни секундочки помолчать не мог, уж и просила, и совестила, и дневник весь исписала, а все без толку… Ну что ты молчишь теперь?!

Ни взгляд рентгеновский поверх очков, ни всплески белоснежных кистей, усыпанных перстнями, не помогали. Змеи качнулись ко мне.

– Анна Владимировна, дорогая, разберитесь с ним – сил моих больше нет, – и к директору его НЕПРЕМЕННО!!! Каждый урок срывает!!! А ведь мы проходим сейчас сложнейшую тему, – тут голос вдруг становится невероятно елейным и даже сладострастным, – сложнеееейшую, – с чувством повторяет педагог и удаляется.

И вот мы – я и Зло – остаемся наедине. Эдакая новая интерпретация Вия, где Панночка – самоустранилась. Мне предстоит читать Злу профилактическую беседу. Мельчают нынче времена и нравы, розги нынче не в почете.

Я отодвигаю в сторонку гору разнокалиберного оружия всех мастей. В силу сезона все больше водяного. Раскрываю тяжеленный гроссбух учета прегрешений школьников, невзрачно поименованный «Журналом учета профилактических бесед». Присваиваю новой записи четырехзначный номер. Вздыхаю. Зачем-то беру в руки последнее реквизированное оружие – водяной пистолет. Откладываю пистолет. Вздыхаю. Старательно вывожу в журнале привычные аббревиатуры: «Нарушение ВШР» (внутришкольного распорядка). Чуть подумав, добавляю – «неоднократное».

Пора вписывать фамилию, а нарушать тишину совсем не хочется.

Тишина в моем кабинете – дикая невидаль. А тут пришла. Я загадываю еще пять минут. И так хорошо, будто в жару из водяного пистолета полили. Зажмуриваюсь от удовольствия, невольно расплываюсь в блаженной улыбке. Ах, хорошо! Тут, конечно, любопытство взяло верх. Ресницы у меня – не в пример Злу, однако маскировка какая-никакая. Подсматриваю. Что там мое Зло поделывает. Понятно, бездействовать Оно не может. Не по природе просто.

Нащупало Зло нитку, торчащую из брюк, да потихоньку тянет. Много вытянуло, уже левая штанина почти до колена собралась по шву. Интересно, лопнет сейчас или нет?

Видно, интересы у нас со Злом совпали. Он тянет и молчит, я подсматриваю и молчу. Глянуть со стороны – так медитируют двое в кабинете. Стремятся к просветлению, так сказать.

То, что наша маленькая нирвана сейчас разлетится вдребезги, мы поняли как-то одновременно. Штормовым предупреждением прошел ветерок рыдающего… Зла али Добра – не разобрать. Далеко еще – этажа два. Нитка таки лопнула.

Распахнулись веки Зла, оказалось, на удивление, Зло – синеглазым. Удивительной синевы глаза! Потрепала я Зло по плечу, кивнула к выходу – пойдем мол. И мы пошли.

Уходя от штормовых рыданий, мимо распахнутых, стучащих мелом кабинетов, мы почти скатились на второй этаж. Напротив кабинета директора остановились. Я села на диванчик у окна, похлопала по сиденью рядом. Зло примостилось с краешка, зашторилось ресницами да давай меня разглядывать. Но так – в рамках приличия.

А я смотрю в окно – в небо синее-синее. Если посидеть в тишине подольше, то непременно услышишь и чаек, и волны, перекатывающие гальку… Но до моря бесконечно далеко. И меня, и Зло отделяет от него десять минут ходьбы и… школа. И самым простым было бы взять Зло за руку и зашагать к морю.

Зло вдруг – робко – касается меня мизинцем, смотрит утешающе да говорит: «Не так уж там и страшно. Я уже был там, у директора. И у другого директора, который до этого. Я много раз там был. Все началось, когда я во втором классе разбил окно – вот это», – тычет Зло в то самое окошко, у которого мы сидим…

И Роберт долго-долго рассказывал мне обо-всем-на-свете. Как младшую сестренку назвали Аринуш, а дедушка с бабушкой зовут ее Зулейкой, и Зулейка любит, если ее дергать за косички; как папа гонял с Робиком в футбол и выбил мячом дяде Севану зуб; как Робик с мальчишками полез на высоченную алычу, а попали они на чужой балкон, и добрая Наира-джан угостила их сушеной хурмой.

Прозвенел звонок, и я ласково толкнула Зло к друзьям: «Извинись, Робик. Ведь учитель так старается!» Роберт часто-часто покивал, и его смыло школьной волной – в лето.

А я вернулась в кабинет, и мы – я и тишина – решительно написали в графе «Ф. И. О.» совершенно нечитаемыми каракулями: «Монтекристо». И крестик – в графе «подпись». Как делали сотни кающихся школьных грешников до того.

Как ни крути – это была лучшая профилактическая беседа за последние пару недель.

Су Инде пятнадцать лет. Она приехала в Москву из Гонконга, чтобы учиться в музыкальной школе при Консерватории имени П. И. Чайковского. Прошла очень серьезные экзамены, занимается за роялем по пять – семь часов в день. Остальное время старается посвятить изучению русского языка.

Ей в этом помогает ее новая подруга Света, тоже пианистка. Свете тоже скоро пятнадцать, и она тоже очень много занимается, они, наверное, похожи характерами – но чтобы в этом разобраться, девочкам нужен общий язык. У Су Инде родной язык – китайский, английский она проходила в школе. Как и Света. Они пытаются общаться на этом школьном английском, что-то получается, хотя настоящие англичане их вряд ли поняли бы. И почти каждый раз Су Инде спрашивает Свету – а как это по-русски?

Они много бы рассказали друг другу, если бы не языковой барьер, о многом бы расспросили.

Например, Света очень заинтересовалась устройством китайского телефона – в нем вместо клавиатуры появляется окошко, где Су Инде рисует пальцем иероглиф. Система распознает даже быстрое написание, главное, порядок черточек соблюдать. Для Су Инде с ее тонкими быстрыми пальцами пианистки это совсем не сложно.

А еще девочку из Гонконга очень удивило, что у людей в России – у каждого! – по два имени. Длинное и короткое. Детское – и взрослое. Вот Света – Светлана. Маша – Мария. Миша – Михаил… Су Инде старательно повторяет трудные звуки имен своих новых друзей. Даже у испанки Росы есть второе имя – Росита.

Непривычно холодно в Москве и не очень солнечно. Но Су Инде поглощена Шопеном, а еще она читает биографию Вагнера – на китайском. Ее хвалит преподаватель за трудолюбие, скоро конкурс – погода не играет никакой роли в этой ее новой взрослой удивительной жизни.

Телевизор в интернате никто не смотрит. «Вы слишком впечатлительные», – говорят им воспитатели, а между собой все время обсуждают Беслан.

Но им, съехавшимся со всего мира подросткам, и дела нет до телевизора. Они поглощены музыкой и друг другом.

Света и Су Инде курируют робкого мальчика Борю. Боречка играет на скрипке и фортепиано. Маленький, длинные светлые волосы. В свои четырнадцать выглядит на десять. Он выучил по рекламным проспектам несколько городов мира – знает в них каждую достопримечательность, каждую улицу. Еще он очень любит трамваи, запоминает их маршруты, интересуется их устройством. Боря влюблен в Сонечку – она на два года старше и на две головы выше.

Подруги в репетитории, Света играет вальс Шопена, Су Инде задумчиво смотрит в окно. И вдруг она радостно вскрикивает, что-то быстро и восторженно говорит по-китайски – и начинает кружиться в танце по комнате! Света изумленно смотрит на нее, не прекращая играть, – и видит в окне пролетающие первые крупные хлопья.

– Снег! – говорит она, догадываясь о причине радости подруги.

– Is it снег?

– Ну да, snow! – подтверждает Света.

– Снег, снег, снег!!! – восторженно повторяет Су Инде, зачарованная круженьем хлопьев за высокими окнами четвертого этажа. Пытается открыть окно, оно не поддается.

– Мы гулять! – просит девочка Свету, и та, смеясь, соглашается, что уж, тут ничего другого не остается.

Су Инде раньше никогда не видела снега.

Пока они собирались, намело уже немало, покрылись пухом деревья и кусты, Су Инде изумленно глядела на преобразившийся мир. Света решила показать южанке все опции вновь открывшегося чуда природы – и бросила в нее снежком!

Это было неожиданно, черные глаза глядели озадаченно.

– And you do it! – крикнула ей Света и показала, как слепить снежок.

Бережно, будто боясь что-то сломать, сжала Су Инде в руках нежнейших пух. Вопросительно взглянула на Свету.

– Бросай! – смеялась та.

Су Инде бросила, рассмеялась тоже и стала лепить второй снежок.

– А теперь смотри, что я сейчас сделаю, – сказала Света, когда они обе уже запыхались и раскраснелись.

Су Инде глядела во все глаза. Света слепила снежок – и стала катать его в снегу, пока он не вырос в приличный шар. Потом сверху поставила такой же шар поменьше. Вставила ему нос и сделала рот из веточек и два глаза из камешков. Потом пристроила еще брови. Су Инде глядела на этого снежного человечка абсолютно влюбленными глазами.

– This is little Tchaikovsky. Он имя Петр, – задумчиво сказала она. – No! Little Петр? – взглянула на Свету вопросительно.

Света поняла, что ее спрашивают о втором имени, которым Чайковского называли в детстве.

– Петя, – подсказала она.

– Петя… – попробовала Су Инде новый звук. Она его почти пропела в разных тональностях – Петя, Петя, Петя… – Нет, это имя снеговичку не подходило.

– And little Pushkin? – спросила она. – Little Александр?

– Маленький Пушкин – Саша! – засмеялась Света.

– Саша… – Су Инде старательно выговорила неподатливую шипящую. – Саша…

Ей показалось, это имя звучит так же, как идет снег, с таким же неслышным шелестом.

– Саша… – осторожно взяла она в руки снеговичка. Маленького Пушкина.

Почему зимой день короткий, как жалкий обрезок ткани? А с самого утра миллион и два дела. Успеть просто нереально. Опять вместо душа вытираю на кухне за котом. Он снова пол помыл. Водой из миски. Миска на резинке – приклеена к полу, ртом он воду носит? Не пойму. Бегом умываюсь, пытаясь насильно открыть глаза. Утро в китайской деревне, как говорит мама. Пора бы привыкнуть, но к недосыпу привыкнуть – это не так просто, как, например, к обеду в столовой напротив колледжа.

Выглядываю в окно, почти рассвело. Небо в сизых тучах, которые уже с неделю спят на крыше дома. По привычке смотрю вверх и спрашиваю:

– Как ты там сегодня?

Жду. Дышу. Чувствую тепло в груди. И хорошо.

– У меня тоже все хорошо. На твои деньги сегодня кроссовки куплю, старые совсем не айс, – улыбаюсь. – Спасибо тебе, – добавляю едва слышно.

В носу пощипывает. И пусть. У меня от бабушки секретов нет. А то, что я ее люблю, – мы обе знаем.

Кот тычется влажным носом и тарахтит на радостном утреннем режиме. Одной рукой насыпаю в миску кошачий корм, другой наливаю себе чай, попутно попадая ступней в еще одну лужу. Ну, Серый! Хоть вода – и то ладно. Прыгаю на одной ноге в ванную за тряпкой.

Уже стоя в куртке, с тоской смотрю на холст. Вчера мы с ним опять засиделись до часу ночи. Шепчу: «До вечера». Чмокаю между ушей подошедшего кота и убегаю. Чудом успеваю на троллейбус. Ну что тебе, Мила, стоит встать пораньше? Или лечь? В общем, и то, и другое. И желательно каждый день.

Хватаюсь за поручни. Семь остановок. Прикрываю глаза.

Вообще мы с бабушкой обе – Людмилы. Имя такое… Немодное, в общем. (Прости, ба.) Меня назвали в честь нее – моей трудолюбивой бабушки с сухими теплыми ладонями и запахом пирожков с черникой. Бабушке это имя тоже не нравилось. Но мы с ней нашли выход. Ее всегда звали Люся.

Произношу по слогам и вслушиваюсь. Имя звенит, как весенняя дождевая капля, и пахнет первоцветами из бабушкиного сада. Я это? Нет. Я Мила: теплый молочный коктейль с какао и ванилью, розовая шапка крупной вязки и нос с веснушками. Мой любимый цвет – теплый розовый. Иногда фиолетовый. Совсем редко – желтый. Когда на улице слишком серо, я натягиваю шерстяные носки канареечного цвета и достаю кружку цвета спелого манго с надписью «А может, это любовь?».

Пары в колледже – это всегда интересно, если бы вовремя включался мозг. А учитывая, что я теперь как будущий медик знаю про него практически все, у меня к моему мозгу одно предложение: давай, миленький, будем спать часов по пять, не больше? Жить не успеваю.

После пар бегу в ветклинику с фастфудом наперевес. По пути жую. Спешу – нужно вовремя погулять с Графом. Мы с Алиной, одногруппницей, волонтерим немного.

Сегодня мое дежурство. Граф черный с белым медальоном на шее. Немного похож на лабрадора. Но он дворняг. Бездомный. Лечит переломы. Мы потихоньку хромаем в парк за ветклиникой, подолгу стоим и нюхаем влажный, почти весенний воздух.

Потом я бегу покупать кроссовки. Давно присмотрела. Те, что на мне, – уже разваливаются в ноль. В прошлые выходные я ездила к родителям, и мы разбирали бабушкины бумаги в ящике стола. Уже два месяца прошло… После бабушки… Трогать вещи раньше времени мама наотрез отказывалась. А тут смотрим – лежит самодельный конверт и на нем бабушкиным почерком написано: «Миле на обувь». А внутри нужная сумма. Бабушка, вот как ты знала?!

Когда я с новыми кроссовками добираюсь до дома, на улице уже давно темно. Жить в семнадцать лет отдельно – это просто мечта. Родители в соседнем городе, а у меня колледж, так что без вариантов. А варить самой ужин – это так, нюансы, профита от самостоятельности все равно больше. Машинально помешиваю макароны, глажу кота – Серый сидит у меня на руках и тарахтит на всю мощность. Позже накручиваю ужин на вилку, а мысли уже далеко – за стенкой. Беру тарелку и иду в комнату. Ух, что-то меня даже качает. От усталости, наверное. Прикрываю глаза. На ощупь щелкаю выключателем, щурюсь от света и смотрю на холст. Я что-то хотела добавить… Этот фон…

Тут не хватает кислинки. Вот, например, такой: и лимонные мазки ложатся на французский балкон с изогнутой чугунной решеткой. Что еще я сегодня видела?

Вспоминаю голубя в парке, за которым чуть не погнался Граф. Голубь был белый с коричневыми перьями, но в сумерках они казались фиолетовыми. Вот так. И хорошо.

Сегодняшний пернатый персонаж смотрит на меня с перил нарисованного балкона. Перевожу взгляд на часы и не верю. Моргаю. Быть не может. Я в это время только домой пришла. На всякий случай заглядываю в ноут – там то же самое. Пожимаю плечами. И продолжаю работать. Иногда поглядываю на телефон. Время будто заснуло, еле ползет. А я, наоборот: порхаю кистью. Ну что ж делать, если вместе с медиком во мне проявился талант художника. Я просто самоучка. Как дед.

Наутро просыпаюсь вполне себе отдохнувшая. Недоверчиво смотрю на часы. 6:30. Потом на холст. Вчерашний вечер не приснился. Всё на месте. И хорошо. Наверное, это какой-то рукав времени. Интересно, а можно так каждый день? Я бы всё успевала.

После колледжа иду к реке, на набережную. «Природу послушать», как говорила бабушка. С лета там не была. Говорят, скоро лед тронется.

Смотрю на чуть потемневшую реку, как вдруг:

– Привет! – ко мне подходит девушка.

– Привет! – киваю.

Она продолжает:

– Я обещала тебе работы показать из худакадемии. Вот принесла. Ну, помнишь, в прошлые выходные? Ты еще рисовала тут.

Озадаченно хмурюсь.

Девушка уточняет:

– Ты ведь Мила?

– Да, – тяну неуверенно. – А тебя как зовут? Я… забыла.

– Люда. Мы ж тезки с тобой. – И быстро добавляет: – Можно просто: Лю.

Внезапно чувствую, как внутри меня зарождаются пузырьки чего-то очень легкого. И радостного.

– Кстати, как твоя бабушка? Ей лучше? – спрашивает Лю.

Улыбаюсь и смотрю вверх. Ничего не понимаю.

И хорошо.

В деревне Яма на улице Зеленой Баба Люда, повернув чашки ручкой направо, чтобы не нарушать порядок вещей, съела яйцо на толстом ломте черного хлеба с чесноком и легла помирать. Так было каждый четверг.

Из шкафа достала заранее приготовленное ситцевое платье с белым воротничком, черные колготы и белый кружевной платок. Все смертное положила на стол с накрахмаленной скатертью, на которой лежали круглые в скорлупках орехи: ядра перекатывались внутри, как в детских погремушках.

Баба Люда удобно легла на перьевую подушку, глубоко вздохнула, руки на груди сложила, тело расслабила. На бок повернулась. Потом на спину. На бок. На спину.

Стоящий в углу шкаф поскрипывал. Вот уже пятнадцать лет Василия Аркадьича нет, а Люда по старой привычке раскладывала Васины ноcки. «Вася, я вот только разберусь с засранцем, который в курятник хотют пробраться, так и все – приду к тебе!», – трогала она огрубевшими пальцами фотокарточку. Боль воспоминаний выплеснулась, залила все вокруг себя – и дом с дырками, и черный остроконечный лес, и полуразбитый курятник, и черный небосвод, проткнутый звездами.

Вспоминала она, как по юности Василий Аркадьич к ее семье захаживал. Василий работал мастером по дереву в мастерской, а Баба Люда была бесформенна, с немного сутулой спиной, но с большим интеллектом. А в деревне неприглядная и не состоятельная умная девушка обречена на простой. Красоте же прощается многое, даже глупость, а уж если к ней прикладывается ум, то это уже не совсем справедливая компенсация вселенской гармонии. Некрасота всегда виновата. В этом отношении Бабе Люде не повезло, а тем, что она еще была и не дура, ситуация еще более осложнялась. Василий Аркадьич думал иначе.

Он ушел внезапно. Был дом, а теперь не стало дома. Дома, где знаешь каждый закоулок, каждую трещинку, каждый шорох – умеешь так осторожно повернуть ключ в замке, чтобы не запустить вьюгу, и передвинуть шкаф, чтобы не скрипнула ни одна половица. Василий Аркадьич был для нее этим родным Домом, ее прибежищем. Вот уже пятнадцать лет она жила одна в этом мире беспорядочных вещей.

Все эти годы она боялась, что смерть посмеется и не известит ее о своем приходе. Ведь годами ранее она уже наведалась к Марье Михалне, водителю Кеше, а к ней, старухе Бабе Люде, еще не приходила. Ведь самое страшное – это когда смерть про человека забывает, обрекая на бесконечное одиночество.

Соседка Нина Иосифовна Фридрих, урожденная немка, часто навещала Бабу Люду именно ночью. Она знала о повадках подруги помирать каждый четверг и любила ей в этом деле искренно мешать.

– Пришла тебя проведать, а то моя мымра еще помрет, че ж я делать-то буду!

– Все брешешь, Нина! Ум у тебя размером с пиявку!

Баба Люда посмотрела на нее с таким видом, будто Нина предлагает ей свою скукоженную почку попользоваться. На время. С возвратом.

Нина Иосифовна, деловито повесив на спинку стула шаль, села на табуретку.

Баба Люда тоненько запела себе под нос.

– Старуха, чего там бормочешь? Кстати, мне тут твой Василий приснился, – чавкнула яблоком Нина Иосифовна.

Баба Люда, перестав петь, робко спросила:

– А что говорил?

– Молчал, улыбался только. Потом сказал – береги старуху мою, а то получишь по почке лопатой, Нина!

– Брешешь, анекдот какой, – да не мог он такого сказать!

– Да ладно, раскумекалась она!

– Нин, а как там ему одному, как ты думаешь?

Баба Люда, задумавшись, начала долго, тоненькой струйкой, наливать чай из заварочного чайника в чашку. Так долго, что казалось, чай должен запениться.

– Если снится, значит, хорошо, Люда!

– Щадишь меня, да?

– Хорошо, загляни к Васе на час. Но, знаешь ли, откапывать тебя потом дважды на бис желания нет. Ты б сдурела быстрее, если бы видела, как наша Маринэ запихивает жир и перец в зад жареной курице, Люд!

– А самогону? – с интересом уставилась на подругу Баба Люда.

Та поморщилась.

– Да много мне!

– С гулькин же хрен тут!

Нина Фридрих глотнула. Обожглась. Баба Люда тотчас прыснула в нее холодной водой из жестяного таза.

У Нины Иосифовны перехватило дыхание.

– Ты каждый день все помираешь, а? Только посмей мне! – Нина показала фигу.

Люда осторожно положила нож на стол, отодвинула рукой краюшку засохшего хлеба и так туго затянула белый платок на голове, что лицо покраснело, а вены на шее сильно вздулись. Потом вцепилась тощими руками в соседку и громко от бессилия взвыла.

– Люд, да всё, всё, тише…

И тогда беда уходила – не было в тот момент женщин ближе, сердечнее во всем мире, чем они.

Баба Люда звала Нину, чтобы показать ей сад с обрызганными росой цветами, молчаливых рыб под камнями, теленка соседки Маринэ с растопыренными ушами и влажным, будто кожаным носом; показать пшеничное поле, свою молодость, радость. Она звала жизнь, которая воистину прекрасна. Люде долго хотелось выпустить из сердца все то, что прело все эти годы, слабое человеческое тело уже теряло равновесие.

По весне на улице Зеленой в деревне Яма пара больших белых аистов свила гнездо на крыше старого дома. В том доме в четверг не было света, потому что там больше никто не жил, а на лице Бабы Люды застыла блаженная улыбка.

Они лежали в траве возле дороги и грустили от одиночества. Им нравилось, когда маленькие капельки воды мелодично постукивали по пыльному стеклу, но сегодня был обычный летний день: с прозрачным небом, с палящим солнцем и отсутствием облаков.

В траве, запыленные и скучающие, лежали часы: обыкновенные, с механическим заводом и непонятными черточками вместо цифр. Весной, опаздывая на поезд, их обронил мужчина: средних лет, с признаками забывчивости и неловкости. «Недотепа!» – ласково называли хозяина часы, и часто, в такт его шагам, стрелки замедляли свой бег.

Они долго лежали у дороги, пока непоседливый мальчишка, бродивший босиком по прохладной траве, случайно не задел ногой блестящий браслет.

– Ура, нашли! – весело затикали часы.

– Ого, нашел! – радостно завопил мальчишка, натягивая их на руку. – Теперь у меня часы, как у папы, такие же большие и настоящие.

Он приложил циферблат к уху и заулыбался: «Тикают». И довольный зашагал домой.

За окном была ночь, звезды на небе медленно раскачивались и от беспечности неожиданно падали. Часы мирно посапывали, перебирая стрелочки и маленькие колесики внутри себя. Они не умещались в ладошке мальчика, но им нравилось тепло, которое исходило от ребенка. Они полюбили своего нового хозяина, который, с тех пор как их нашел, больше с ними не расставался, все время смотрел на секундную стрелочку и удивлялся:

– Куда ты спешишь, маленькая? У нас еще так много времени.

И часы задумались: «Действительно, куда же мы бежим?»

Не найдя ответа, они решили, что спешить им некуда, да и мальчишка не торопится расти. И с тех пор секундная стрелка больше никуда не бежала, она училась ходить медленно, подражая своим друзьям – большим часовым стрелкам. Пусть мальчишка получит лишние минуты детского счастья, которые он с удовольствием будет вспоминать, когда вырастет.

Прошло много лет, прежде чем часы снова потерялись. Они не были уже такими блестящими, как раньше. Нередко вместо мелодичного тиканья можно было услышать тихое поскрипывание. Иногда они уставали крутить свои колесики и, замирая, заставляли останавливаться стрелки, чтобы отдохнуть.

Именно в такой момент, когда сил разговаривать у часов не было, их подобрали заботливые руки. Ласково погладив стекло, они осторожно покрутили колесико сбоку. Покашляв и поскрипев, часы начали отсчитывать минуты. У них опять появился хозяин.

Старичок погладил потускневший браслет и грустно засмеялся:

– Ну вот, такие же старые, как я, а всё тикают – живут, значит.

Глянув на циферблат, он добавил:

– Что ж, поспешим. Времени-то у нас мало, а столько еще нужно успеть.

«Поспешим!» – затикали часы, и секундная стрелка снова резво побежала.

Хозяин увеличил темп, а часы, подстраиваясь под такт его шагов, тикали: «Поспешим, поспешим…»

Телефон звонил не умолкая.

Тетя Фая, лавируя в узкой прихожей между трюмо и полкой для обуви, кое-как протиснула свою широкобедрую «корму» в направлении вешалки.

– Шоб тебе провалиться, подлюка проклятый!

Отыскав возмутителя спокойствия в кармане плаща, тетя Фая недоверчиво уставилась на экран телефона. Она не доверяла не только изобретениям человечества, но и всему человечеству в целом.

Продавцы местного рынка всегда готовы отдать по бросовой цене отборную черешню или виноград, лишь бы тетя Фая не задержалась около прилавка!

– Я имею вам кое-что сказать… Это томат? Я вас спрашиваю, это томат? За это безобразие вы просите сумасшедшие деньги!

Поторговавшись и получив за товар приличную скидку, тетя Фая, раздвигая толпу локтями, гордо удалялась восвояси. У окружающих тетя Фая вызывала, мягко говоря, изжогу, как, например, просроченный кефир или прогорклая сметана.

Скупердяйство тети Фаи не знало предела! Каждый чайный пакетик, используемый не единожды, она просушивала и складывала в специальную банку.

– Фаечка, зачем тебе столько просроченного чая? – интересовалась соседка.

– А вдруг – опять?

– Шо опять?

– Налеты, бомбежки… Божечки, еще один такой ужас я не переживу!

– Фаечка, всё давно в прошлом. Забудь, яки страшный сон.

Тетя Фая недоверчиво шмыгала длинным увесистым носом, откидывала со лба редкие седые кудряшки. Однако по-прежнему впрок собирала чайные пакетики, сушила сухари, а в пластиковые кеги разливала про запас воду.

Телефонного звонка тетя Фая ровным счетом не ждала! Поэтому была крайне удивлена, когда на экране высветился незнакомый, чудной номер.

– Шо за идиёт звонит в двенадцатом часу дня?

Тетя Фая от волнения даже вспотела. Она присела на краешек трюмо и, подслеповато щурясь, прочла вслух номер:

– Восемь, шесть, два, один.

В ней боролись два чувства – недоверие и любопытство. От сильного напряжения на кончике ее носа повисла прозрачная капля. Наконец, тетя Фая приняла решение. Низким и хриплым, словно прокуренным, голосом она произнесла в трубку:

– Альё? Хто это?

Телефонная трубка в ответ радостно взвизгнула, закудахтала, затем послышались неясные рыдания, нечленораздельные звуки и, наконец, чей-то истеричный женский голос пискнул:

– Фаечка, ты ли это?! Как хорошо, что живая!

Если бы средь белого дня грянул гром, тетя Фая удивилась бы гораздо меньше, чем сейчас.

– О боже, Капа? Не расчесывай мне нервы! Ты ли это?

– Я, Фаечка! Я!

– Ты таки хочешь мне сказать, что спустя три года вспомнила про свою старую Фаю?

– Почему вспомнила? Я и не забывала! Ой, подруга, мне нужно столько тебе рассказать! Как ты?

– Не хочу тебя расстраивать, но у меня все хорошо. Откуда звонишь? Надеюсь, не с того света?

– Ой, Фая, узнаю твои шуточки! Звоню тебе из города Челябинска.

– А шо ты там забыла? Я думала, тебя давно отпели.

В трубке громко всхлипнули.

– Я тоже так думала, Фая, пока не услышала твой голос.

– Ты терзаешь мое сердце, Капа. Скажи, где ты нашла мой номер телефона?

– Ой, не спрашивай, кто ищет, тот найдет! Расскажи лучше про себя.

– Ты же знаешь, Капа, шо из меня рассказчик, как из Ёси (помнишь моего Ёсю?) сапожник.

– Конечно помню! Как там у вас в городе, наладилось?

– Капа, ты меня убила наповал! Шо значит – «у вас»? Разве Донецк – не твой родной город тоже?

– Прости, ляпнула не подумав.

– Город, конечно, сильно изменился с тех пор, как ты с детьми уехала в неизвестном направлении. Тика'ла так, аж пятки сверкали!

– Фая, заради бога, ты меня обижаешь! Разве ты не помнишь, какие были обстоятельства? Эта военная операция…

– Это ты меня, старую дуру, прости. Конечно помню! Разве ж такое забудешь?

Фая громко шмыгнула носом, и соленая капля, сорвавшись с кончика, шлепнулась на морщинистую руку.

– А шо, Фая, наш любимый парк таки восстановили?

– А то ж! Очень даже хорошо восстановили.

– О божечки! А рынок? От него, помню, только камни остались…

– Всё в порядке. Но ты не представляешь, какие сейчас на рынке цены!

– Ты совсем не изменилась! – рассмеялась Капа. – А любимая лавочка, где мы с тобой ели мороженку?

– И лавочка на месте, и поликлиника работает. Новый доктор очень внимательный, почти как мой Ёся в молодости. Царствие ему небесное!

Тетя Фая всегда была однолюбкой… и искренне любила только Ёсю и подругу Капочку – полную свою противоположность. Капа была мелкая, юркая, как воробей, но жутко терпеливая. Благодаря терпению с ее стороны их дружба оказалась крепкой, как дамасская сталь.

– Альё, Капа?

В трубке стояла гробовая тишина. Тетя Фая подумала было, что прервалась связь.

– Я здесь, дорогая, – всхлипнула Капа. – Хочу хоть одним глазком взглянуть на мой город!

– Таки ехай обратно! – воскликнула тетя Фая.

– Куда? Ты же знаешь, от моего дома ничего не осталось.

– Ну, таки шо с того? У тебя есть подруга Фая. А у Фаи – уютная двушка.

– Ты правда хочешь, чтобы я приехала?

– Капа, не делай мне нервы! Приезжай! Я буду варить тебе манную кашу.

– А мы пойдем с тобой в кино?

– Ну конечно! Накрутим букли, накрасим губы – и держись гопота! А если тебе надоест манная каша, вернешься в Челябинск. У тебя есть еще внуки?

– Внучка в Челябинске родилась.

– Таки все обратно ехайте!

– Не знаю. У зятя хорошая работа и хорошая зарплата.

– Капа, зять в доме – это инородное тело!

– Таки да.

– Капа, ну шо ты тут рассусоливаешь? Ты меня утомляешь.

– Ой, Фая, не надо меня уговаривать! Я, наверно, и так соглашусь.

Спустя какое-то время тетя Фая снова засобиралась на рынок. В этот раз она готовилась более тщательно, чем обычно. Вместо авоськи она достала с антресолей небольшую тележку на колесиках, смахнула пыль.

Из потайного местечка, известного только ей одной, достала пачку купюр, перетянутых резинкой. Отсчитала несколько штук, поколебавшись, добавила сверху еще парочку. Да, тетя Фая умела быть щедрой с теми, кого любила!

Перебрав несколько платьев, достала из шкафа самое любимое – синее, в белый горошек. Это платье она уважала за то, что фасон удачно корректировал тяжеловесную, грушеподобную фигуру тети Фаи.

– Так, яйца не забыть! Вареники с вишней налеплю, как любит Капочка. И еще колбаски домашней, и вина хорошего.

В этот день тетя Фая произвела на рынке настоящий фурор! Она не торговалась с продавцами, как обычно. Ну, или практически не торговалась, разве что самую малость. А все потому, что счастливый человек торговаться с жизнью не должен.

Расталкивая прохожих своей шикарной тазобедренной композицией, тетя Фая, груженая продуктами, медленно двигалась в сторону дома.

Завтра или послезавтра она покажет Капочке любимый Донецк. Новый Донецк – мирный, красивый, уютный!

Но это будет завтра… А сейчас тетя Фая, в нарядном платье и широкополой старомодной шляпе, гордо шагала по знакомой улице и улыбалась каким-то своим потаенным мыслям.

Всё рано или поздно возвращается на круги своя.

Алла Петровна поправила кудри, которые выглядывали из-под каштанового берета, смахнула невидимые соринки с бортиков пальто и, наклонившись вперед, дружелюбно произнесла:

– Ну привет, касатик! Побежали людям счастье раздавать.

«Касатиком» она звала желтую квадратурную сумку, в которой бок о бок ютились заказы. Свои пенсионные будни Алла Петровна разбавляла подработкой курьером. И очень этим гордилась. Более сорока лет она служила библиотекарем, поэтому новую профессию выбирала щепетильно.

Вакансия курьера покорила Аллу Петровну сразу. Это же целая миссия – приносить людям радость, пусть и маленькую, в виде шоколадки или пакета молока.

Как известно, бывших библиотекарей не бывает, поэтому к заказам Алла Петровна добавляла немного магии. Она с вечера выводила записки со строками Есенина, Бродского, Ахматовой, а утром крепила их степлером прямо к узелку пакета с ярким логотипом. Очень ей хотелось верить, что стихи никого не оставляли равнодушными. А может, и вовсе – были знаком судьбы! Сегодня «касатик» уместил в себя сразу пять заказов в три соседствующие многоэтажки. Алла Петровна вышла из своей парадной, на секунду закрыла глаза и вдохнула морозный воздух.

По первому адресу была пачка гранолы и йогурт. Что такое гранола, Алла Петровна не знала, но интуиция подсказывала – кажется, это что-то прекрасное. «Гра-но-ла… Как красиво звучит, даже утонченно…» – размышляла она, набирая номер квартиры на домофоне. К заказу она приколола строки Бродского, про женщину, финики и океан.

Дверь открыла молоденькая девчонка лет двадцати. Под глазами патчи, на ногах смешные тапки. Алла Петровна улыбнулась, протянула пакет и пожелала хорошего дня. Девчонка сделала забавный реверанс и забрала заказ. В лифте Алла Петровна вглядывалась в зеркало. Яркие веснушки по первому адресу напомнили, что в молодости у нее были точно такие же. К слову, веснушки Аллу Петровну всегда не устраивали: ей до одури хотелось их вывести или, на худой конец, замаскировать. И когда ей впервые признались в любви, сделав акцент на этой злосчастной рыжей россыпи, молоденькая Алла не поверила – подумала, что Федька (ныне наверняка уважаемый Федор Николаевич) просто решил пошутить. На секунду Алла Петровна взгрустнула: жаль, что морщинки нельзя оставить в лифте между четвертым и пятым. А еще интересно, как теперь поживает Федька (ныне наверняка уважаемый Федор Николаевич).

По второму адресу заказ был прозаичнее: батон, молоко и брикетик масла. Алла Петровна посмотрела на нехитрый набор и живо представила усталого ученого лет сорока. Она даже вообразила, что он неделями не выходит из дома – пишет диссертацию. Через пару секунд она выудила из своих библиотечных чертогов памяти строки Рождественского, те самые, про «если вы есть – будьте первыми». Очень ей хотелось поддержать перспективного ученого. По адресу и правда оказался мужчина, он басом протрубил, чтобы заказ оставили на коврике. Дверь не отворил.

«Точно ученый. На пороге нового открытия!» Алла Петровна воодушевленно поставила пакет возле двери и зашагала к лифту.

По дороге к следующему адресу она снова вспоминала Федьку из своей юности. После школы он заявил, что станет физиком, и рванул в Москву. Друзья его обсмеяли, потому что физика и Федька были сильно несовместимы. Для Аллы это решение стало тоже неожиданностью. Но еще большей – тот факт, что он с ней не попрощался. Интересно, как теперь поживает Федька (ныне наверняка уважаемый Федор Николаевич)?

В последнем заказе были только сливочные вафли. Алла Петровна даже невольно поморщилась, очень она вафли не любила, еще со времен школы.

Первой реакцией было: «Фи!» А второй – грусть и ощущение чего-то упущенного. Алла Петровна снова подумала про Федьку. Она даже культурно выругалась: «Черт-те что, лет сорок его не вспоминала, а тут целый день мысли крутятся!»

Федька все-таки попрощался с Аллой. Пятьдесят три года назад, накануне своей поездки в Москву, он долго ждал ее у подъезда и чуть не опоздал на поезд. Но не дождался – оказалось, что Алла за день до этого уехала к бабушке на все лето. Он нацарапал на клочке бумаги строчки: «Оставляю в этом городе самое теплое – твои веснушки. Будешь в Москве – позвони. Федька». В углу листочка оставил номер телефона своего дядьки, у которого планировал остановиться, повесил авоську на ручку двери квартиры Аллы и вышел из подъезда. В конце лета Алла вернулась домой и обнаружила у себя на письменном столе авоську с запиской. Мама бросила авоську в комнату дочери и забыла рассказать. На дне авоськи, рядышком с запиской, лежали сливочные вафли. Алла так рассердилась, что Федька дотянул до последнего дня, что порвала листочек на мелкие части и бросила в мусорное ведро.

Через секунду там оказались и вафли. Почти сразу она пожалела о своем решении, но номер уже было не восстановить. Больше с Федькой они так и не встретились.

Алла Петровна не смогла подобрать нужных строк к заказу, поэтому решила вручить пакет без четверостиший. Она потянулась к дверному звонку и поправила свой каштановый беретик. Спустя секунду дверь отворили. На пороге стоял… Федька. Алла Петровна на секунду подумала, что сошла сума и это все одна сплошная галлюцинация – за пятьдесят три года Федька совсем не изменился: молодой, красивый, с взъерошенными волосами и полным жизнью взглядом.

– Федя??? – выпалила Алла Петровна.

– Нет, я Миша. А-а-а-а, вам, наверное, папу? Я просто на него похож сильно. – Молодой мужчина подмигнул Алле Петровне и крикнул куда-то вглубь квартиры: «Пап, к тебе пришли!» Алла Петровна настолько опешила, что не смогла вымолвить и слова.

– Миш, ну ты меня опять разыгрываешь? Кто ко мне может прийти, я уже лет сто один живу, – послышался гулкий бас откуда-то из комнаты и неспешные шаги. В дверном проеме появился высокий силуэт мужчины. Это был Федор Николаевич.

– Алла? Это ты??? – Невероятно, но Федор Николаевич сразу узнал Аллу Петровну.

Алла Петровна растерянно стояла на пороге с ярким пакетиком в руках.

– Ваш заказ. – Она протянула Федору Николаевичу сливочные вафли и растерянно улыбнулась. И в эту же секунду поняла, что настоящее чудо сегодня случилось именно с ней.

Спасибо, тебе, ярко-желтый касатик.

Кеелут не так уж много лет, а лицо все изъедено морщинами, словно дерево жуком-короедом.

Это все из-за ветра. И снега. Из-за снега с ветром и ветра со снегом, а еще от холодного солнца, долгой ночи и большой тяжелой ноши – тоски. Вот и сейчас Кеелут стоит на камнях у берега, вглядывается в серую морскую даль, а короед уже выел между бровями новые складки.

Ка-Ха-Си, мать-природа, сегодня сурова: вздула плащ ветром, облепила мех на воротнике снегом, покрыла посох инеем. Но Кеелут сильная. Кеелут терпит. Кеелут ждет.

Вдруг у самых ног – тихий плеск. Что там? Рыба? Нет, тельце крупное, с младенца, глаза льдистые, рот лягушачий, за ушами – жабры. Не рыба и не человек, а пинга, шустрый морской дух. Любопытства – с кита, а ума – три икринки.

Плюх, кувырк – и вот уже окатила сапоги брызгами. Кеелут цокает языком. Ну, чего пристала?

– Глупый человек, – хихикает морская дуреха, – зачем так близко подходишь к морю?

Кеелут ежится, переступает на скользком камне.

– Глупая пинга, зачем так близко подплываешь к людям?

– Вовсе не близко – палкой своей меня не достанешь.

– Не больно-то и хотелось. Не удочка это, а посох.

– Посох? Зачем он тебе?

Кеелут оборачивается на покрытый снегом берег, туда, где видны серые веревочки дыма – смиренная связь между домами и небом, людьми и богами.

– Хожу много. То в одну деревню позовут, то в другую. Провожатель душ в последний путь каждому когда-то нужен – без моей прощальной песни ни один погибший воин дорогу к небесным духам не найдет.

Пинга юркает в воду – только чешуя на хвосте блестит. А любопытный нос уже торчит из воды в другом месте:

– Провожатель душ, значит? В последний путь? Ну, а меня зачем звала?

– Да с чего ж ты решила, что я звала? – удивляется Кеелут.

– А как еще? Каждый день, как только солнце скрывается, так ты к морю идешь. Стоишь всю ночь, песню свою мурлычешь, высматриваешь. Разве не меня ждешь?

– Не тебя, – вздыхает Кеелут. – Жду корабль с белокрылой кайрой на парусе – и капитана его.

Пинга плюхается на спину. Покачивается на волнах блестящей пузатой звездой.

– Капитана, значит… Давно?

– Четвертый год. Уплыл в дальние земли, и ни весточки от него не пришло. Может, забыл меня, другую нашел. Не нужна я больше…

Льдистые глаза вспыхивают ярче, пинга бьет хвостом о воду.

– Кайра на парусе, говоришь? Ну-ка погоди, постой здесь, я проверю.

Взмах хвоста – и нет ее, только море вокруг Кеелут бурлит, идет крупной волной – а потом замирает. Даже ветер теперь не кричит, а шепчет. Кроме сбитого дыхания Кеелут ничего и не слышно.

Ну где же, где же ты, плутовка?

Вдруг ледяные брызги летят в лицо, а под водой видна зубастая улыбка.

– Ну? – требует Кеелут, не в силах сдержаться. – Ну? Что там, в море? Увидела?

– Увидела! – булькает дуреха, пуская пузыри губами. – Увидела! Плывет сюда корабль с кайрой на парусе! Еще немного – и из-за скалы появится!

Кеелут подается вперед, чтобы лучше слышать, видеть. Сапоги скользят на мокрых камнях.

– А капитан? Капитан что же? Там?

– Там!

– И? – в глазах темнеет, сердце трещит, как подтаявший лед. – Нужна я ему?

– Конечно, – шепчет пинга. – Сама говорила – провожатель душ в последний путь каждому нужен.

И в воду – бульк. Только брызги на сапогах оставила.

Раиса Петровна любила музыку и детей. Но Ксения и Николай всячески проверяли ее чувства на прочность. Ребята занимались уже полгода, а она все никак не могла к ним привыкнуть.

У Ксюши способностей не было, она брала упорством. Николай же, напротив, – был талантлив и… крайне ленив.

Деятельная Ксюша обожала экспрессию – шарашила по клавишам что есть мочи. Выразительно косила глаза на Раису Петровну – как бы спрашивая: «Видали?!»

Коля был меланхоликом – он долго собирался с духом, а потом играл, примерно попадая в ноты.

Раиса Петровна вздыхала – на горизонте маячил отчетный концерт: надо было исполнить произведение в четыре руки. Остальные ученики уже репетировали в актовом зале. А гусь да гагарочка всё вымучивали свое рондо.

Другой педагог, наверное, сорвал бы голос. Раиса Петровна кричать не умела. Она куталась в свою цветастую шаль и нервно теребила кулон с янтарем:

– Ксюшенька, здесь, слышишь? Грустно, медленно, певуче.

Николай, а вы не отставайте, если видите, что Ксению понесло, бегите за ней.

Настал день концерта. Дети выходили к роялю, усаживались, кивали и начинали играть. Музыка лилась в открытые окна. Члены комиссии внимательно слушали.

Пришла очередь Ксюши с Колей.

Ксюша была очень серьезной: волосы собраны в тугой колосок, сарафан выглажен, белые гольфы натянуты. Коля – в рубашке, брюках и жилетке.

Поднимаясь на сцену, Коля споткнулся. Ксюша с присущим ей рвением обхватила его буквально поперек. Раиса Петровна зажмурилась. Ей опять, наверное, сделают выговор: почему она не отсеивает бездарных детей.

Коля подвинул Ксюше стул, потом сел сам. Они посмотрели друг на друга и заиграли.

Сначала все шло хорошо. Ребята не ошибались, звучали в меру эмоционально. Но радоваться было рано. В рондо музыка идет как бы по кругу: главная тема чередуется с другими эпизодами. Точку ставит финальная часть – кода. Так вот на коду дуэт уйти не смог. Не прерываясь, они начали все сначала: главная тема, эпизод, главная тема…

Коля густо покраснел, Ксюша напряженно уставилась в одну точку. Раиса Петровна поняла: Коля забыл переход на финал.

Когда они зашли на третий круг, Раису Петровну прошиб холодный пот. Неужели это никогда не закончится?

На четвертом круге Раиса Петровна молила всех богов остановить злосчастное рондо.

Случилось чудо – кода, наконец, прозвучала. Юные музыканты поднялись на поклон. Коля чуть не плакал, он изо всех сил растягивал жилетку. Ксюша бойко встала рядом, отодрала руку товарища от жилетки и крепко ее сжала. Так, держась за руки, они сели на свои места.

– Ну, Раиса Петровна, ваши, конечно, звезды! – Председатель комиссии, по совместительству директор школы, удивленно качал головой. – И ведь, вы понимаете, не сбились ни разу, нервы ни у кого не сдали, доиграли до самого конца.

– Они у меня такие, – улыбнулась Раиса Петровна.

– Алло, бабушка, это Саша! Мама из меня чуть не сделала алкоголика!

– Чего?! Привет, миленький! Я не расслышала!

– Твой внук почти алкаш!!!

– Ничего не понимаю, почему?

– Короче, были на дне рождения у папиной сестры тети Марины!

– Сколько ей?

– Старенькая уже. Двадцать четыре!

– Прям старушка. Дальше что?!

– Взрослые за столом сидят. Разговоры разговаривают. Мы с детьми бегаем туда-сюда.

– Много детей было?

– Если со мной – один!

– То есть ты один из комнаты в комнату бегал?

– Молодец, бабушка! Слушай дальше. Устал. Подбегаю к маме и говорю: «Хочу тост!»

– Так. А она?!

– Она всем за столом как крикнет: «Тихо! Саша тост будет говорить! Налейте компот ему в стакан! Говори!»

– Сказал?!

– Конечно! Говорю: «Тетя Марина! Тебе двадцать четыре! Желаю прожить еще столько же!»

– Какой интересный тост!

– Мне так все и сказали. Особенно тетя Марина. Я компот на грудь принял и опять бегать!

– На грудь?!

– Так папа любит говорить.

– Папа твой много говорит. Что дальше?!

– Я еще побегал. Опять подбегаю к маме и говорю: «Мама, тост!» Тут папа мне стакан с компотом и громко так: «Сашенька опять тост придумал!»

– А ты?!

– Я говорю: «Спасибо, отец, за слово, ты воспитал мужчину, и будь уверен, я воспитаю сына так же! Тетя Марина, не жди пощады от врага и бей всегда наверняка, пусть ты в крови и весь избит, в душе твоей всегда гранит. До дна!»

– Миленький, а ты это откуда взял?

– В ютубе как-то видел.

– А родители не контролируют, что ты в этом ютубе смотришь?!

– Теперь контролируют!

– Ну слава богу, что дальше, милый?!

– Я опять бегать. Устал. В третий раз к маме: «Тост, пожалуйста». Опять компот. Все уже телефоны достали и давай записывать меня на видео.

– Мне тоже очень срочно нужно это видео. Что дальше?

– Говорю: «Розы любят воду… пацаны свободу… розы гибнут на газонах… пацаны на красных зонах… Тетя Марина, живи ярко, бей четко!»

– И как все отреагировали?

– Мне аплодировали. Потом спросили, откуда я это знаю.

– И откуда?

– Дядя Лёша, дворник наш, так постоянно говорит. Но ты не переживай, меня теперь на улицу одного не отпускают гулять.

– Точно?!

– Точно, ба! Тебе вообще интересно, что дальше?

– Очень, милый!

– Я в последний раз подхожу к маме и говорю: «Мама, хочу тост». Она тихонько так: «Милый, хватит. Нас с папой скоро родительских прав лишат!»

– Тоже про это подумала. А ты?!

– Ба, я не мог уже терпеть и закричал: «МАМА, Я ХОЧУ ТОСТ С ДЖЕМОМ!»

Ремарка автора «История создания»

Хочу вам рассказать, как появился этот рассказ.

В Ростове на литературном вечере мне рассказали прекрасную историю, в которой был обыгран омоним «тост». И вот мы едем на поезде Ростов – Краснодар. С нами в купе серьезный мужчина в очках и девушка. Мы с моим напарником Вовой на верхних полках. Я говорю Вове:

– Будет классно, если бы мальчик говорил какие-нибудь смешные тосты.

– Точно! А что если из пацанского цитатника?!

– Что это?!

– Это многовековая мудрость, сохраненная в фольклоре. – Вова полез в телефон и громко сказал: – Розы любят воду. Пацаны свободу!

Спустя пару минут из купе вышла девушка. Вова продолжил:

– Розы гибнут на газонах. Пацаны на красных зонах!

Мы гуглили, смеялись и читали еще цитаты подобного рода. Серьезный мужчина в очках тоже покинул купе. Через десять минут раздается стук. Мы открываем. Женщина в форме:

– Добрый день! Я начальник поезда! У вас все хорошо?

– Здравствуйте. Да, – жизнерадостно ответил Вова.

– Давно откинулись?

– Вы неправильно поняли: я артист, это – писатель, – оправдывался Владимир.

– Ну погонялы я ваши поняла. Где сидели?

И тут я решил пошутить:

– Пять лет, Азкабан!

– Под Абаканом?

– Мой друг шутит, это из вселенной Гарри Поттера. Тюрьма для волшебников, – пояснил Владимир.

– Гарри Поттер, говорите… Довожу до вашего сведения, в поезде дежурит наряд маглов с волшебными палочками и без чувства юмора. Давайте договоримся. Вы мне, а я вам. Вы сейчас дебоширить прекращаете и тихонечко ложитесь спать!

– А вы нам? – уточнил я.

– А я вам свет выключу.

– ДОГОВОРИЛИСЬ! – сказал Вова.

– Спокойной ночи и авада кедавра! – проговорила она, выключила свет и ушла.

Однажды я потратил большие деньги. Необдуманно. Истерично. Преступно. Втайне от родных и близких. Сумма была значительная, хотя, конечно, все познается в сравнении. Но с точки зрения моих ежемесячных доходов в то время, она казалась колоссальной и более того – планы на нее существовали не только у меня.

Если называть вещи своими именами, я совершил растрату. Объектом нецелевого использования бюджетных средств стала мода. А точнее… кеды. Советские кеды. Обратной стороной этого неблаговидного поступка стало частичное понимание устройства женского сердца.

В мае 1985 года меня отправили в магазин за продуктами. Да-да, в девять лет. В целом, в СССР дети пользовались очень большой степенью свободы передвижения. И без всяких геотегов и мобильных телефонов. Мы уходили, и… все были уверены, что вернемся. И чаще всего мы возвращались.

Я, к примеру, со второго класса ездил в школу сам двадцать минут на автобусе и иногда с пересадками. Кстати, именно в этом возрасте я обрел мечту и шел к ней почти всю сознательную жизнь. Недавно доковылял, и как-то даже стало грустно. Мечта исполнилась, а счастья не появилось. Во втором классе октябренок Саша Цыпкин хотел стать… водителем автобуса. «Почему?» – спросите вы. Ответ банальный. Когда ты маленький, а портфель у тебя большой, то жизнь в заполненном до предела советском автобусе омрачена бесконечной борьбой за выживание. Тебя пинают, толкают, обзывают, а иногда и подзатыльник отвесить могут. Другими словами, дискриминируют и буллят. А иногда и газлайтят.

О том, чтобы сесть, речи не идет, ты песчинка в океане тружеников. Иногда песчинку придавливали к стеклу, разделявшему салон и кабину водителя, и ты видел, как он удобно и без всякого напряжения развалился на своем мягком кресле. Подлец.

Основную массу времени водитель ничего, как тебе казалось, не делал, так как автобус либо стоял на остановке, либо плелся по раздолбанным улицам. И ты ему завидовал. Завидовал так, что хрустели уши, краснеющие от стыда за мысли хозяина головы. Мне кажется, я с тех пор никому не завидовал так сильно.

«Сидит зараза… тепло ему… никто на него не кричит… Ну ничего, вырасту, куплю себе автобус, рассядусь, как он, и буду ездить по городу, никто меня не посмеет пнуть или толкнуть!»

Не так давно автобус я купил. Микроавтобус, разумеется. Так или иначе за руль я не сел. Постоял рядом, вспомнил себя, травмированного беспощадными ленинградскими пассажирами, и решил, что я их победил. Наконец. Чего за руль-то влезать. А ведь мечтал все детство. Дождался. Некоторые желания не надо исполнять, конечно. Только тоскливее становится.

Вернемся к моему походу в магазин. Мне выдали какие-то рубли и список необходимого. Сразу оговорюсь, кеды в этот список не входили. Скажу больше, в продуктовом кеды не продавались, это нужно было заглянуть в соответствующий магазин на соседней улице. То есть войти не в ту дверь. Как это у меня получилось, я сейчас объяснить не могу. Некое притяжение возникло между мной и заветным ритейлом, как бы сейчас назвали тот сарайчик, пахнущий резиной и прочим спортивным. Знаком свыше я посчитал математическое равенство. Объект моего вожделения стоил именно столько, сколько мне дали на покупку еды. Копейка в копейку. Я не задумываясь совершил экономическое преступление и, осознавая бессмысленность похода в продуктовый, поплелся домой.

– Санечка, а где все, что я просила?.. – поинтересовалась изумленная прабабушка, глядя на меня, коробку с кедами и список продуктов.

– Мне, к сожалению, не хватило денег.

С самого детства формулировки – мой козырь.

– На что? – улыбнулась прабабушка, отработавшая детским врачом и понимавшая в жизни.

– На всё. Я не говорил… но я… я собрался записаться в секцию футбола. А там нужны кеды… Те, в которых я хожу на физру, очень неудобные.

Чистое вранье. Кеды для физры были нормальные, просто не очень красивые. А мое новое приобретение, уже не помню чем, но значительно отличалось эстетически. То ли модель какая-то новая появилась в продаже, то ли просто свежестью. Красные с ослепительно белой подошвой. Выглядели они реально круто.

Прабабушка, заведенная в тупик одновременно по двум направлениям – растратой и моим новым спортивным увлечением, – подзависла, но решила уточнить:

– Ты собрался в футбольную секцию?

– Да, ты же знаешь, как я люблю футбол!

– Знаю. Но почему ты об этом мне не сказал, когда пошел в магазин?.. Твои кеды очень красивые, но приготовить их на ужин не так просто. Ты вообще видел список, который я тебе дала?

– Видел. Прости, пожалуйста, эти кеды… их бы все раскупили. Если ты мне дашь деньги, я сейчас же пойду в магазин и всё куплю.

– А если в спортивном магазине тебе еще что-то понравится?.. – сказала она со снисхождением и некоторой печалью.

Далее мне прочитали лекцию о ценности денег, сложности их немедленной регенерации и о том, что совершать покупки без разрешения не сильно далеко уходит по кривой грехов от воровства. Нет, меня никто не обвинил в краже, но я сам все понял. Однако кеды-то уже куплены.

– Нет, я рада, что ты купил что-то полезное, но просто представь, если бы это были последние деньги из тех, что у нас есть, что бы мы делали?.. Ты все-таки спрашивай в следующий раз, хорошо?

Я, наверное, тогда впервые столкнулся со словосочетанием «последние деньги». Мы жили очень небогато. Теперь я знаю, что моя семья сталкивалась с этим словосочетанием достаточно регулярно. Особенно с наступлением странных перестроечных времен.

Вернемся к кедам. Прабабушка сходила куда-то и выдала мне новые три или пять рублей. Это сейчас я понимаю, что в кошельке их не было, и значит, она достала их из какого-то запаса. В дальнейшем мой проступок разобрали на подобии семейного совета, но причину, толкнувшую меня на махинацию, признали относительно уважительной.

В секцию футбола я, кстати, сходил, но меня не взяли, однако я не расстроился, так как футбол мне нужен был другой. Дачный. Ради него и покупались кеды.

Каждое лето я уезжал с прабабушкой и прадедушкой на дачу в Токсово и проводил там три беззаботных месяца. Беззаботность. Я вдруг понял, что именно это состояние абсолютно недоступно взрослым и так же абсолютно не осознается детьми. То есть мы попадаем в настоящее счастье, но отдаем себе отчет в произошедшем чуде только спустя годы, когда оно скрылось за горизонтом лет.

Я жил, как теперь очевидно, абсолютно беззаботно, хотя у меня существовали заботы, особенно на даче. Много. Но был и футбол. Каждый день. На кривом ухабистом поле, волейбольным мячом, и тем не менее это был азарт, борьба, настоящий Колизей! До последней секунды. И что у тебя на ногах – имело значение. Ключевое. Играть черт-те чем на черт-те каком поле было ну уж совсем невозможно. Точнее, делать это красиво и эффективно, забивая голы, создавая славу фамилии внутри садоводства. Ну разве растрата на кеды такого не стоит? Нет. Не стоит. А вот растрата на чувства стоит.

Я умолчал, что кеды купил не для того, чтобы просто забивать голы, а чтобы Она это увидела. Она – девочка, жившая в соседнем доме. Звали ее Маша. Она приходила на поляну и была одним из немногих зрителей наших мальчишеских баталий с мячом. Когда она удостаивала наши баталии своим присутствием, я носился по полю с утроенной энергией, которую моя обычная обувь не выдерживала. Не сказать что у нас завязались какие-то особые отношения, просто соседи, но детская душа уходила в шнурки, как только Маша задерживалась в разговоре со мной чуть дольше обычного. Мне почему-то казалось, что в эти минуты у меня открывался дар левитации.

Так вот, Маша однажды обратила внимание, в каких красивых кедах выступал на арене мой товарищ Кирилл (менее одаренный, на мой взгляд, с точки зрения футбола). Я мгновенно вспыхнул всеми цветами ревности. С Машей мы виделись только на каникулах, но помнил о ней я остальные девять месяцев, и о Кирилле и его кедах – тоже. Теперь понимаете, что толкнуло меня на опасную дорожку финансовых злоупотреблений?

В начале июня, примчав в Токсово, я тут же выяснил диспозицию по Маше. Она отсутствовала. Обещали привезти ее к июлю. Целый месяц тренировок. Кеды, надо сказать, оказались не только красивыми, но и удобными. Голы забивались с завидной регулярностью. Однако в какой-то из вечеров я обратил внимание на странный дискомфорт после игры. Не буду погружать в детали моих изысканий, напомню лишь, что дети растут. А вместе с ними растут и их ноги.

– Нет-нет-нет! Только не сейчас!!! Не вздумайте расти!!!

Кричал я пальцам и пяткам. Тщетно. К приезду Маши кеды мне стали малы. Если кто-то знаком с футболом, то понимает, что значит играть в такой обуви. Пытка. Но чувства сильнее боли! На первый же матч в присутствии Маши я натянул резиновые колодки и где-то через десять минут гонял мяч босиком. Однако сами кеды стояли непосредственно в метре от Маши и, как писали классики, воздуха не озонировали. Я забил три гола, превратив голые ноги в красные буханки. Кирилл именно эти три пропустил. После футбола Маша пошла на озеро. С Кириллом.

Выяснилось, что дело не в кедах, а в самом Кирилле. В девять лет я узнал, что если девочке нравится мальчик, то ей все равно, какие на нем кеды и как он играет в футбол. Равно как ей это все безразлично, если он ей не нравится.

О произошедшем я сообщил прабабушке и попросил сокрыть тайну ото всех.

– Мне кажется, все-таки дело в том, что Кирилл тебя старше на два года.

– И всегда будет… – трагически добавил я.

Через выходные дедушка по папиной линии привез мне первые в моей жизни бутсы. Челюсти отвисли у всех, включая Кирилла. Думаю, прабабушка все же поведала семье о моей драме, и семья решила меня поддержать. Первые три дня я спал в них. Такие они были красивые. Даже проблема Маши ушла на второй план на фоне такого счастья. Неповторимого. Беззаботного.

И еще о деньгах. Я помню, как прабабушка и прадедушка раз в месяц выдавали приходившему страховому агенту купюры для того, чтобы в восемнадцать лет я получил 1000 рублей, очень большую по советским временам сумму. Пройдя весь ад двадцатого века, они как могли пытались облегчить мне и так очень благополучный путь во взрослый мир и поэтому, несмотря на стесненность в средствах, находили эти рубли, иногда, возможно, последние. Прадед, будучи профессором, работал на приеме в клинике до восьмидесяти семи лет. Ездил на прием он полтора часа на трамвае. А ночью продолжал писать учебники. По ним учатся до сих пор. Он до последних дней своей жизни беспокоился о том, как обеспечить семью.

Когда мне исполнилось восемнадцать, эти сбережения обнулил разрушившийся Советский Союз. Хорошо, что прабабушка с прадедушкой не узнали об этом. Они ушли чуть раньше наступления моего страхового случая, а именно совершеннолетия. И страна, которой они отдали жизнь, перестала существовать, как и деньги той страны.

Возможно, именно отсутствие тысячи рублей в восемнадцать лет заставило меня вертеться значительно быстрее, и остановить это движение невозможно до сих пор. Деньги в юности желанны, но вредны для перспектив относительно благополучной старости. Разлагают. Но, надо сказать, страх остаться без последних денег появился как раз тогда. Не знаю, преодолел ли я его. Думаю, нет. Но я точно знаю, на что их лучше всего потратить. На беззаботное счастье близких тебе людей. И тогда прабабушка с прадедушкой улыбнутся где-то в своих новых воплощениях, хотя и не будут знать почему. Просто улыбнутся.

Наша бабуля – вампир. Не Дракула, конечно. Энергетический. Слышали про таких? Да ладно. Я думала, все давно в курсе про энергетику, чакры, осознанность и все такое. В школах по-любому скоро введут урок «медитация», а вместо физры – йогу. Только я не доживу. Бабуля из меня раньше всю энергию высосет. Я – ее главный донор.

Иногда думаю: за что мне это? Видать, в прошлой жизни накосячила, раз все – на каток, а я – к «нашему Гитлеру», как Лизка говорит. Через полгорода, по пробкам, маршрутка битком. И хоть бы раз «спасибо» сказала. Ага, как же. Одни предъявы! Это главная фишка всех вампиров. Разводят на негативные эмоции, пробивают твое энергетическое поле бедное и напитываются. Им энергия вкусней, чем креветки, или сгущенка, или жареная картошка с малосольными огурцами.

Я даже всякие практики гуглила. Защитные. Но куда там, бабуля умеет впиваться: «Забери волосы, а то как лахудра», «На такой неряхе никто не женится», «Сестра нормальная, а ты гуманитарий». И, конечно, коронное: «Бездушная, в отцовскую породу». Я реву – она насыщается. А мне ведь еще уроки делать!

В последний год мне от одного ее вида плохо: желто-белая, глаза под пленкой, и диван ее на гроб похож. А клыки? Вытаскиваю их из перекошенного рта, пулей несу в ванную, полощу под краном… Ей-богу, после инсульта она мне назло живет. На бок повернуться сама не может, но даже половиной рта говорит одни гадости.

Кормлю мою вампиршу пюре, а все наши у Катюхи зажигают. И Лебедева клеит Борю под бой курантов. С кем встретишь Новый год, с тем его и проведешь. Тянет ко мне руку. К волосам.

– Да, бабуль! Опять не забрала! Лохматая! Да!

А она меня по голове, я бы даже сказала, нежно. Но она не умеет.

– Отстань!

У меня голос дрожит и глаза уже мокрые. К горлу колония крабов прицепилась. Всё! Не могу больше! Подавись! Слезы полились из глаз, а энергия – из моего дырявого поля.

А бабушка тихо:

– Не плачь, мой птенчик.

И тут вдруг, не знаю с чего, я вспомнила, как она вот так же мне в детстве по волосам проводила. Как заплетала две косички. Как жарила мне оладики. Как мы ходили грызть семечки на пруд. Как она меня в лучший первый класс устроила. Платья на утренники крахмалила, кудри крутила. И называла «птенчик». Ведь это та же бабушка моя! Только она теперь даже на бок повернуться не может. И видит целый день один только потолок и коврик на стенке.

Хлюпая носом, я прижала ее ладонь к своей. Пусть берет энергию, мне не жалко! Я прямо почувствовала, как тепло выходит прямо из ладошки моей. А потом – как туда же, в ладошку, входит какое-то другое тепло.

Красная сказка

Анализ крови бабушки пришел на электронную почту внучке.

Сахар, холестерин…

Какие пирожки, бабуля?!

Девушка без колебаний отодвинула сдобу, пышки и плюшки, что ее мама намеревалась передать через нее своей престарелой матери, и… выкатила из-под стола тыкву.

«Вот, то, что доктор прописал», – подумала, запихивая полезное толстобокое солнце в авоську.

Конечно, можно было сразу тыкву пустить в дело, нести бабушке полуфабрикаты, кашку, супчик-пюре, но больно уж хороша была красавица. Ярко-оранжевая, радостная. Захотелось отсрочить принесение ее в жертву, пусть и благим намерениям.

В семье у серых волков мало кто думал о здоровом питании. Ели что на зуб попадется. Зайчишки, людишки… Последние, впрочем, редко. Почти никогда. Когда-то давно было дело, но последние десятилетия разнообразить рацион людьми не получалось. Хотя в этом году все должно было измениться. Еще при рождении младшему в семье была напророчена судьбоносная встреча с девушкой – мечтой для меню… Для тебю… Тьфу ты. Для него.

Молодой волк еще в детстве под присмотром матушки вызубрил приметы посланницы судьбы и до буквы заучил заветные слова в их предстоящем диалоге:

– Здравствуй, а куда ты идешь, девочка?..

Ну и дальше, включая ответы на кодовые вопросы про глаза, уши и зубы. И вот время пришло.

Если честно, связываться с какой-то малознакомой девицей, а уж тем более пускать ее к себе в нутро, волку не очень-то и хотелось. Но больно уж влияние матери-волчицы было велико, а та верила в предсказания. На его робкие замечания маман тут же клацала вставными зубами: «Ничего-ничего, сынок, глядишь, понравится… Стерпится-слюбится, то есть перемелется… или переварится. Короче, надо. Девчонка хорошая, у бабки, опять же, дом загородный. Надо брать, сынок, надо брать!»

День икс настал. Оставалось подкараулить, дождаться и опознать мишень.

Волк устроился на пеньке, решив скоротать время в дозоре за чтением мемуаров одного из предков о борьбе за недвижимость со свинской пирамидой «ННН».

Едва вник, как услышал звонкий голос, разносившийся на весь лес:

– У нее ничего не осталось, у нее в кошельке три рубля, моя бабушка курит трубку…

Волчок нервно заерзал. Он вообще не любил громких звуков. А эта особа вела себя вызывающе громогласно. Да и то, что она, не стесняясь, орала про свою бабушку, на весь лес, не делало чести. Ни ей, ни главе рода. Как говорится, от курящей бабки до пьющей внучки, раз хвостом вильнуть.

Голосящая девчонка шла по тропинке, волоча в авоське тыкву.

«Золушка не уложилась в регламент, тащит карету в гараж на себе», – подумал Серый со смешком.

Кстати, несмотря на серость, чувство юмора у него было неплохим.

Смерил взглядом приближающуюся фигурку. Ни тебе пирожков, ни маслица, ни смирения и страха на лице, как будто не по темному лесу шагает, а в караоке пришла. Плащ, шапка есть, но… Синие!

– Не она, – подумал с облегчением и продолжил пеньковое бдение, вникая в подробности фиаско прадеда с каменным домом Наф-Нафа.

Решение вопроса с жильем и пропитанием и для него, получается, откладывалось, но расстраивать маму этим выводом он не торопился.

Шапочка издалека заметила волка на пеньке. Тот производил впечатление вполне приличного обитателя этого не совсем благополучного района. Не подстрижен, но причесан, шубка опрятная. Опять же, книга в лапах, а не смартфон какой-то. Заинтриговал.

– Чего читаешь? – бросила на ходу.

– Иди, иди, Синяя шапочка…

«Почему синяя?» – недоуменно и даже с обидой подумала Шапочка. Неужели учуял след предлинного каравана аперолек, перекочевавших с барной стойки в ее желудок вчера в клубе? Вот это нос! Или с глазками беда? Не иначе. Нашел синюху, серость близорукая!

Впрочем, втягиваться в дискуссию красна девица не стала, прошествовала гордо мимо.

Впрочем, на ближайшем же привале решила прояснить ситуацию. Чисто для себя.

Поставила тыкву на землю. Достала телефон. «Как видят волки?» – написала в поисковике.

Ответ не заставил себя ждать и звучал как диагноз: видят оттенки серого, вариации синего и желтого, но не могут видеть красно-зеленые цвета.

– Дааа, унылая жизнь… – пожалела нового знакомца. – На обратной дороге открою ему глаза на проблему, если опять судьба сведет. Глаза у него, кстати, красивые, большие…

Серая сказка

Маленькая моль воспитывалась в обычной мало-мольской семье: мать – моль, отец – моль. Впрочем, все остальные близкие и дальние родственники тоже. Генеалогическое древо – сплошная серая масса.

Ходили, правда, слухи, что когда-то давно в истории рода ярким пятном отметилась бабочка, решившая, что за серостью одного из особей мужского пола скрыта внутренняя красота.

Впрочем, связь была недолгой, хотя и дала плоды. Увы, появившиеся на свет куколки любви не унаследовали материнской яркости. Хотя… На крылышках у них на сером фоне проступал все же некий едва различимый орнамент. Не совсем цветной, зато яркий по смыслу. Если присмотреться, то эта вязь соединялась во вполне читаемое слово: «Дура». Наверное, детки пропитались мамкиным разочарованием от поглотившего ее серого быта.

Молька грезила, что крылышки ее вырастут и расцветут. Впрочем, не только мечтала. А предпринимала практические шаги по изменению вида и статуса. Подписалась на модного мольского психолога-нутрициолога, продвигавшего принцип: «Мы – то, что мы едим».

Наслушавшись мэтра, она отказалась участвовать в семейных обедах на сером невзрачном шерстяном носке, обустроившись в отдельном ящике на ярком предмете гардероба кислотного цвета.

Бабушка-моль негодовала, трепеща ветхими седыми крыльями: «Это же полиэстер, дурочка, будут проблемы…»

Нашелестела, старая…

В итоге Моля плотно подсела на синтетику, но красок в ее жизни так и не появилось.

Оставался еще вариант с имплантами крыльев, но на эту мечту, штучный товар, что творили кудесники-шелкопряды, надо было копить и копить…

Дааа… Тяжело оставаться серой молью, если чувствуешь в себе потенциал красотки – бабочки, а выпустить его наружу не хватает силенок, или средств, или еще чего-то.

Тут и до черной хандры недалеко. А черная моль – это, на минуточку, вариант классический – «вино и мужчины ее атмосфера»…

Упасть в омут порока не дала Моле бабушка. Моль со стажем вразумляла непутевую юную серость, лечила и делом, и словом – чаще непечатным, но и печатным тоже, с отсылкой к «50-ти оттенкам серого».

Помогло. Со временем вернулся вкус к шерсти. То есть к жизни.

А потом появился он – бабочкин сын. Яркий и уверенный… бабочник. Наконец-то моль расцвела, на ее базовом сером, пусть и неярко, отражалась палитра яркого спутника, а спустя время в животе закопошились полубабочки.

Мудрая бабушка и без УЗИ увидела на их крылышках врожденный узор… «Дура».

Знаете, почему в доме с привидениями всегда белоснежные простыни? Э-эх! Ну что же вы не догадались! Они белые от страха! Потому что в доме живет нечистая сила. Белье всегда сушится на чердаке. А там, сами понимаете, нужно быть совсем бревном, чтобы не заметить шастающие туда-сюда привидения.

Вот в таком доме и жила Селедка. Самая обыкновенная – пряного посола. Она слыла интеллектуалкой среди соседей – вела блог о философии на рыбьем языке и считала Карла Маркса своим дальним предком.

Но философский блог отнимал не очень много времени, и никак не удавалось найти точное место в родовом селедочном древе для немецкого философа. Поэтому в оставшееся от этих важных дел время Селедку неотступно мучил страх – застрять в рутине и однообразии. Она боялась, что жизнь ее скоро превратится в бесконечную череду одинаковых дней без новых впечатлений и открытий. Но, к счастью, вовремя появилась идея – приглашать к себе гостей.

Да-да, Селедка догадывалась, что в доме водятся привидения, но не считала это какой-то особой проблемой. Тем более, что сама она на ночь погружалась в бочку с рассолом, к которой привидения никогда не приближались. Как всем известно, у привидений от рассолов и разносолов начинается чихание и аллергия.

Гостеприимная Селедка всегда искренне удивлялась неблагодарности гостей, которые сбегали, не попрощавшись. Но не теряла надежды, что когда-нибудь повеселится с гостями и разведает побольше новостей за чашечкой чая не только вечером, но и утром.

– Приезжайте в гости с ночевкой, – говорила она всем, – я вам белоснежное белье постелю!

И когда приглашенные отрицательно трясли головами, Селедка добавляла:

– У меня весело, вы не пожалеете.

Наконец, она уговорила Кильку в томатном соусе. Соус тоже согласился. В этот раз Селедка приготовила лекцию «Роль Селедки в истории мирового пролетариата».

Гости пришли. Навеселились вволю, а к ночи Селедка уложила их спать. Томатный соус – на раскладушку, потому что по кровати он сильно растекался, а в раскладушке можно чуть-чуть провалиться в ямку.

Килька уснула первая: хвост на подушку бросила и засопела по-рыбьи. А Томатному соусу не спится: то на один бок перельется, то на другой.

Наступила полночь. И тут, как положено в лучших домах с привидениями, начались вздохи за дверями, шаркающие шаги и другие приятные вещи, которые всегда происходят, когда все спят, а кто-то один не спит.

Соус не на шутку испугался. Забулькал. Он и рад был бы побелеть от страха, да не вышло. Красный помидорный цвет вряд ли бы смог превратиться в белый.

В это время дверь заскрипела и начала тихонько приоткрываться. В комнату вошло пятнадцать привидений. Все они корчили ужасающие рожи, готовясь напугать гостей. Но увидев, что один гость крепко спит, а второй – почему-то сочно-красный, привидения почувствовали, что в этот раз что-то пошло не так. Они стали шумно шептаться, толкая друг друга в бока.

Наконец, после долгих и изнурительных споров привидения выпихнули вперед самого младшего – отдуваться за всех.

– Э-э-э, – протянул малец, немного помялся, а потом, не найдя, что сказать достойного, быстро юркнул за ближайшую широкую спину коллеги.

Привидения надавали подзатыльников младшему, еще немного пошептались, и перед Томатным соусом встал длиннобородый старец.

– Уважаемый, – обратился старец к Томатному соусу, слегка откашлявшись. – Не могли бы вы объяснить причину своего сочно-красного цвета? Мы с коллегами просто в замешательстве. Не знаем, что предпринять в такой ситуации. К тому, что Селедка нас не боится, мы уже привыкли. Но вы-то, вы! Вы могли бы, хотя бы из вежливости к нашим годам и стараниям, побелеть от страха? Ждем с нетерпением, чем вы объясните такое вызывающее поведение.

Томатный соус совсем не ожидал, что в гостях нужно будет сначала бояться, а потом еще и оправдываться за свой цвет. Поэтому он просто недоуменно булькал.

– Не хотите отвечать? – закипел старик, борода его затряслась от гнева. – Неслыханная наглость! Тогда ждите страшных последствий.

Но про последствия он крикнул от отчаяния. Хотя. Тут внезапно одному из привидений пришла в голову отчаянная идея – надышаться солевого раствора из селедочной бочки. Вдруг аллергия и чихание помогут им напугать наглого гостя?

Все посовещались еще немного и вышли из комнаты.

Томатный соус остался один в полном недоумении. Сначала он думал о себе очень плохо. Как позорно он себя вел себя! Не смог ответить таким достойным гражданам, да еще и не побелел, как положено! Но вскоре, поразмыслив, он удивился:

– А с чего это я им должен отчитываться? Вовсе не должен! Белый я или красный – это мое дело.

Он так обрадовался этой мысли, что чуть не весь расплескался на пол. А после – долго перебирал в памяти прошедшие события, улыбался и чувствовал себя героем.

Но слишком рано он обрадовался. Дверь спальни с грохотом распахнулась, и к Соусу ввалились пятнадцать беспрестанно чихающих привидений. Все они были в розовых пятнышках. А самый младший – чудесного поросячьего цвета.

Томатный соус сначала оробел и мелко задрожал. По нему побежала мелкая рябь. Но, увидев маленькое розовое привидение, Томатный соус широко улыбнулся и вскрикнул:

– Мой потерянный розовый брат! Наконец-то я тебя нашел!

И тут же бросился его обнимать. Несколько секунд было слышно только чихание призраков и счастливые всхлипывания Томатного соуса.

Через полчаса Килька проснулась от странного стука и шушуканья множества голосов. Она разинула рот от удивления. На полу в спальне сидела целая куча привидений в розовых пятнах и с ними – Томатный соус. Они играли в домино. Томатный соус периодически обнимал маленькое розовое привидение и улыбался.

Ну а Селедка живет и радуется.

По четвергам у нее всегда гости – Килька с Соусом. Правда, почти сразу выяснилось, что розовый цвет у привидения – не настоящий. Но разве это важно для настоящей дружбы?

Селедка счастлива. Вешает белье сушиться и восхищается своими хозяйскими способностями: что ни сделает с бельем, оно всегда белехонько.

Но мы-то с вами знаем, что она здесь ни при чем.

В небольшом темном чулане обитало не так много постоянных вещей. Чулан был очень молод и не успел загрузиться постояльцами и обрасти дремучими тайнами. На полу, возле входной двери, лежал один (правый) поношенный, но еще очень крепкий кожаный ботинок, на вешалке висела прохудившаяся одежда, на самой верхней полке хранились столярные и строительные инструменты: уровень с маленьким зеленым глазком-пузырьком, деревянная киянка, пара стамесок и роликовый стеклорез; рядом в коробке из-под обуви лежало несколько кистей, а за коробкой стояла старая керосиновая лампа со слегка закопченным стеклом. На полке ниже – самовар с клеймом «Тула 1947», рядом в картонной коробке обитали электрические лампы. Пара стопок пожелтевших газет и связка остатков обоев завершали перечень постояльцев чулана. Видимых постояльцев. В углу, под потолком, возле вентиляционной решетки, свил свою паутину маленький черный паучок. Добычи сеть приносила мало, но по количеству попадавшихся комаров паучок судил о времени года за стенами чулана.

Редко что менялось в чулане: всегда было темно, тепло и сухо. И те постояльцы, которых не касались руки хозяев, впадали в беспробудный сон. Двери чулана чаще всех покидал самовар, приносивший с собой по возвращении запах березовых углей и смородиновых листьев. Но на слова он был скуп или, может, умел хранить чужие секреты?

Первая история. Про место

Тишину чулана чаще всего нарушала возня в коробке с электрическими лампочками. Громче всех шумела лампочка с прозрачной колбой и спиралькой внутри. Она несколько выделялась среди подружек с затейливо изогнутыми трубками или матовыми колбочками, скрывающими светодиоды. Основой ее разговоров была тема «теплого лампового света» и исторические решения Эдисона и Яблочкова. Интересно, откуда в ее прозрачной стеклянной голове завелись такие познания? Может, она раньше светила в библиотеке или в школьном кабинете физики? Эта лампочка была убеждена, что благодаря ее индивидуальности и мощности (целых 75 ватт, как гордо заявляла она) местом ее работы будет кабинет хозяина или центральная люстра в гостиной. На что старая керосиновая лампа однажды заметила: «Важно светить. Неважно где». Однако прозрачная лампочка не придала значения этим словам.

Каждый раз (надо заметить, довольно редко), когда хозяин заходил в чулан за новой лампочкой, прозрачная лампочка замирала от волнения, но, немного подержав ее в руке, хозяин брал современную энергосберегающую лампу.

И вот счастливый день настал! Хозяин выбрал несколько лампочек, и прозрачную лампочку в том числе! Молчаливому ликованию лампочки не было предела. Но ввернули ее в патрон в чулане… От горя и разочарования прозрачная лампочка хотела даже перегореть.

Немного позже, после нескольких посещений хозяином чулана, сопровождавшихся теперь включением света, лампочка стала замечать, с каким восторгом и благодарностью смотрят на нее остальные обитатели, которых она теперь видела с высоты своего положения, а не только слышала, как тогда, когда лежала в коробке. И, вспомнив слова старой керосиновой лампы, лампочка сначала смирилась, а затем и приняла свое новое положение, и даже иногда подмигивала приятелям.

История вторая. Про память

Старая керосиновая лампа почти всегда спала или, может быть, делала вид. Сколько ей лет, не знал даже самовар.

Однажды осенью (как сказал паучок, в сеть которого стали чаще попадаться комары) хозяин, забирая самовар, остановился в дверях и, немного подумав, вернулся за керосиновой лампой.

Оставшиеся обитатели чулана с волнением ждали возвращения своих друзей, особенно керосиновой лампы. Кто-то из одежд на вешалке даже предположил, что ее, скорее всего, выбросят на свалку или сдадут в утиль.

Когда самовар и старая керосиновая лампа вернулись, чулан наполнился привычным запахом березовых углей и смородиновых листьев, к которому подмешивался необычный терпкий запах керосина. Лампа сверкала очищенным стеклом и свежеокрашенными боками.

Самовар не смог бы, если даже и хотел, вставить слово в рассказы керосиновой лампы. Она рассказывала без умолку о прошедшем вечере, о комарах и мотыльках, летящих на ее свет. Вспоминала другие, давнишние вечера: какого-то мальчика, писавшего пером при ее свете, столяра, работавшего строительным уровнем с зеленым глазком; операционную в палатке и врачей, оперировавших солдат; другую палатку в далеких краях, заполненных духотой и голосами невиданных зверей, и много других замечательных историй, достойных отдельных книг.

История третья. Про брата

Старый, но крепкий ботинок начал свой рассказ неожиданно, без вступлений.

«После рождения в теплых краях мы с братом Левым попали на торговый флот. Наш хозяин служил юнгой, дослужился до боцмана. Я помню вкус рыбьего жира, которым нас смазывали, помню набережные многих портов мира. Помню горячие танцы в Гаване и не менее горячие драки в портах Ямайки.

Сойдя на берег, хозяин занес нас в джунгли Амазонии. Ты, наверное, помнишь это, керосиновая лампа. А затем в тайгу Сибири. Но всему свой срок. И нам, видимо, тоже пора на покой. Куда делся мой Левый брат, я не знаю. И почему я здесь один, тоже загадка».

В чулане повисла вязкая тишина.

«Позвольте», – раздался глубокий бас Самовара (все в первый раз услышали его голос). «Позвольте, не про вашего ли братца говорил намедни хозяин? Он рассказал своим гостям про верных своих спутников, одного из которых был вынужден отправить на ремонт на родину и возвращения которого ждет со дня на день. Коли это так, рад донести до вас сию благую весть».

Все обитатели чулана с волнением ждали встречу разлученных братьев, однако спустя немного времени правый ботинок забрали из чулана. А на следующий день (по календарю паучка) хозяин заглянул в чулан в слегка поскрипывающих ботинках и, уходя, оставил в чулане едва уловимый запах сосновой смолы и рыбьего жира.

Она меня бросила. При всех. Устроив грандиозный скандал и отхлестав по щекам. Я не знал, куда деваться, от стыда. На меня все смотрели с осуждением, как будто я был преступником…

А еще недавно я был самым счастливым… Меня обожали. Меня ценили. Без меня не могли сделать и шагу. Со мной советовались. Делились секретами. Со мной заигрывали…

Меня прижимали к своей груди, шептали слова благодарности… И я даже мог позволить себе некоторые вольности… Мог легонько подуть на ее изящную шейку или на прядь волос, и тогда она заливалась звонким, счастливым смехом… Я мог бы позволить себе и большее…

Но… все это рухнуло в один миг, когда мое божество, моя муза, моя прелесть, артистка Амфитеатрова влюбилась в артиста Словоплутова. А он имел интрижки сразу с несколькими сотрудницами театра.

Моя прелесть, конечно же, об этом не догадывалась. Она строила ему глазки, зазывно смеялась и предлагала порепетировать сцену из нового спектакля в непринужденной обстановке. (Как будто я не мог с ней сам порепетировать?!) Словоплутов сально ухмылялся и обещал к ней зайти непременно.

И тут моя муза, пробегая в антракте мимо гримерки артистки Неприступной, в приоткрытую сквозняком дверь увидала соперницу, которую страстно обнимал и целовал Словоплутов.

От этого зрелища у нее закружилась голова, кровь прилила к щекам, артистка приоткрыла рот и стала судорожно глотать воздух. Сначала она хотела устроить скандал, но, несколько раз шумно вдохнув и выдохнув, решила поступить по-другому.

Во время второго акта она якобы забыла свою реплику и стала наблюдать, как же Словоплутов выйдет из положения. Тот играл ее слугу и ждал приказания отправиться по делам. Но Амфитеатрова нужную реплику не давала, и Словоплутов стал громко подсказывать ей текст. И в этот момент моя прелесть вышла из себя, закричала на слугу, что она сама знает, что ей делать, и в наказание стала хлестать по его щекам – мною. Она с таким упоением избивала Словоплутова, что порвала мой экран, к которому она крепила листочки с текстом роли, и те посыпались на сцену.

Артистка Амфитеатрова была занята только в классическом репертуаре. И я был для нее спасением, так как у нее была плохая память и она скрывала это ото всех. Каждый раз перед выходом на сцену она крепила на мой экран подсказки. А теперь, забыв о нашей многолетней дружбе, о том, как часто я ее выручал, она предала меня…

Публика ревела от восторга. Дали занавес. Артистка Амфитеатрова выходила на поклон семь раз. Она почему-то запамятовала, что это мне рукоплескал весь зал. Она просто присвоила мои лавры себе. А ведь без меня она и двух слов сказать не могла.

Зрители давно покинули зал. Сотрудники театра прибирали сцену, и меня наконец нашли и отнесли в реквизиторскую. Пока меня приводили в порядок, я разработал план мести.

Завтра, на трагедии «Отелло», в которой Амфитеатрова будет играть Дездемону, я перепутаю ее листочки-подсказки с шекспировской комедией «Укрощение строптивой». И на вопрос Отелло: «Ты перед сном молилась, Дездемона?» – она ответит словами Катарины: «Ступай, болван, командуй над прислугой!»

В зале раздастся смех. Отелло смутится, но продолжит дальше: «Если у тебя есть неотмоленное преступление, молись скорей».

Дездемона ответит: «Да где таким речам вы научились? Увижу раньше, как тебя повесят».

Зрители начнут истерично смеяться. Вот и посмотрим, как она будет выкручиваться и кому будет аплодировать публика: Амфитеатровой или мне, старому, опытному театральному вееру, который выжил со сцены двадцать семь актрис!

Фарс 0.03 действия

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Уборщица тетя Глаша

Охранник Степан

Тело

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ И ЕДИНСТВЕННОЕ

В вестибюле провинциального драматического театра на полу лежит кто-то, рядом стоит тетя Глаша с ведром и шваброй.

Тетя Глаша: Степан! Степан, охранничек, твою мать, иди сюда! Галопом!

Прибегает Степан.

Тетя Глаша: Это что?

Степан: Ох, е!.. Не знаю, Глаш. Утром обход делал, не было никого.

Тетя Глаша: Он живой хоть?

Степан: Ща проверим. (Приседает рядом с телом, слушает дыхание, нюхает.) Живой! Бухой, похоже, перегаром несет. Жаль, конечно!

Тетя Глаша: Чё жаль-то? Живой ведь!

Степан: Да был бы труп, то полиция разбиралась бы. А так нам придется.

Тетя Глаша: Добрый ты, однако. (Потихоньку тыкает тело шваброй, тело мычит.) А кто это вообще?

Степан: На Чацкого похож. Хотя парик Дездемоны.

Тетя Глаша (смотрит на Степана, потом закатывает глаза и качает головой): Я смотрю, ты театрал. Коню понятно, что костюм Чацкого. Спрашиваю – лежит-то кто в костюме?

Степан: Непонятно. На нем грима кило, лежит мордой вниз, да и парик закрывает.

Тело (хриплым голосом): Не верю, не верю! Кузеванов, вы бездарность! (Пауза) Девочки, девочки, не все сразу. (Храпит.)

Тетя Глаша и Степан переглядываются и пожимают плечами.

Степан: Голос знакомый. Актер, что ли, из молодых? А может, вообще рабочий нарядился. Всю жизнь о сцене мечтал, в институт не поступил и решил вот так вот дебютировать. Эх, жизнь…

Тетя Глаша: Слушай, философ, хорош рассуждать. Давай думать, как убрать его отсюда. Уже без пяти восемь, сейчас Эдуард Петрович придет. Получишь по первое число, ты ведь охранник. (Ехидно улыбается.)

Степан: Тут еще лужа, так что и ты от директора огребешь, как уборщица. (Показывает тете Глаше язык.)

Тетя Глаша: Клоун. Он вообще не один придет. Опозоримся по полной.

Степан: А с кем?

Тетя Глаша: С Куценко. Играть у нас будет.

Степан: С Гошей?!

Тетя Глаша: Нет, с Васей.

Степан: А кто такой Вася Куценко? Не знаю такого.

Тетя Глаша: И я не знаю. С Гошей, конечно, блин! Давай буди его! (Тыкает тело шваброй, тело мычит.) Растолкай! Или я сейчас! (Тормошит тело руками. Потом берет ведро и собирается окатить тело.)

Степан. Стой, стой! Не надо так. Мы ведь еще не поняли, кто это.

Тетя Глаша: Да какая разница? (Ставит ведро на пол.)

Степан: Не скажи, не скажи. (Гладит себе подбородок.) Тут индивидуальный подход нужен.

Тетя Глаша: Ну-ка, просвети.

Степан: Допустим, это интеллигентный человек. А мы его из ведра или сапогом в бок. Неудобно потом будет. Вот у меня в деревне агроном жил, приезжий из города. Ох, интеллигентный! Он, когда нажирался, то так себя культурно вел. О, ты что, трезвые любовались! Допустим, он самогона перебирал. Так чтобы харч метнуть в тарелку с салатом или соседу в лицо, да никогда. Он всегда говорил: «Миль пардон!», вставал из-за стола, шел на двор или в сортир и уже там рыгал. Во какой культурный!

Тетя Глаша: Ну да, просто Немирович-Данченко какой-то.

Степан: Или, например, если хотел он вмазать по роже кому-нибудь, то говорил: «Сударь, разрешите начистить вам лицо». И только потом уже по морде бил. Во как! А когда падал и на полу засыпал, всегда говорил: «Спокойной ночи, господа!» Его тогда аккуратно брали за руки, за ноги и на лавочку клали, ждали, когда проснется.

Ну а если там простой охранник, как я, то можно и сапогом в бок. Я не обижусь. (Смеется.)

Пауза.

Тетя Глаша: А я обычно муженька сковородкой бужу. Потому как одна я его на лавочку не положу.

Степан: Добрая ты, однако.

Тетя Глаша: Да? А кто только что расстраивался, что человек не помер? Добряк нашелся.

Настенные часы начинают бить восемь.

Тетя Глаша: Ну все, приплыли.

Оба начинают суетиться, бегать вокруг тела, пытаются разбудить, трясут его за плечо. Все без толку. Наконец, Степан берет тело за ноги и пытается тащить. Часы пробивают восемь и замолкают. Степан бросает ноги. Он и тетя Глаша смотрят друг на друга, а потом с ужасом на входную дверь. Но тут тело встает. Осматривает себя, покачиваясь. Снимает парик, им же стирает грим с лица, достает из кармана платок, еще вытирает лицо. Охранник и уборщица медленно переводят взгляд на вставшее тело.

Тетя Глаша: Эдуард Петрович?

Тело – Эдуард Петрович: Доброе утро. Если что, я у себя. Когда Куценко прибудет, пусть подождет меня в приемной минут пять. Хорошего дня.

Пауза.

Степан: А ты говоришь – сковородка.

Занавес.

Однажды один человек начал тонуть. И сразу столько народу вокруг собралось. И каждый начал давать советы.

– Тебе нужно активнее грести руками и дышать правильно, тогда не утонешь, – сказал первый прохожий.

– Я тебя спасаю, – закричал второй прохожий. – Ты разве этого не чувствуешь? Тебе просто нужно поверить в то, что я тебя спасаю. А раз ты не веришь, значит, сам виноват, – и ушел.

– Ты тонешь из-за того, что в детстве получил мало любви, если хочешь, давай поговорим об этом, – третий прохожий был любезен.

– Ты не один, кто тонет. Сейчас время такое – многие тонут. Смирись и привыкай жить в воде, – стал рассуждать четвертый прохожий, и почему-то достал телефон и начал снимать.

– Тут ведь как посмотреть, с одной стороны, ты тонешь, а с другой – принимаешь прохладную ванну. Выше нос, надо во всем видеть позитив, – ободрил пятый прохожий.

– Я знаю, в чем твоя проблема, – произнес шестой прохожий. – Ты просто тонешь. Тебе нужно перестань тонуть, и тогда твоя проблема решится.

– Я из общества «Спасем всех тонущих». Мы собираемся каждое воскресенье. Приходи, будет интересно. Может, мы и тебе сможем помочь, – заверил седьмой прохожий.

– Но я тону сейчас, а не в воскресенье, – попытался возразить человек, который уже почти утонул.

– Извини, но таковы правила, – возразил седьмой прохожий, – мы все обсудим, взвесим все за и против и коллегиально решим, нужно тебя спасать или нет. Может быть, ты вовсе не тонешь, а притворяешься.

– У меня есть запасной спасательный жилет и моторный катер неподалеку, – уверенно произнес восьмой прохожий и почему-то улыбнулся. – Но, сам посуди, какая мне выгода от того, что я тебя спасу? Лишние телодвижения и убытки. Тем более, у меня есть друзья и моя семья. Вдруг им понадобится моя помощь?

– Мне кажется, ты слишком сильно себя накручиваешь, – докопался до истины девятый прохожий. – Зачем кричать «Тону, помогите!» и махать руками? Когда ты кричишь, ты расходуешь свою энергию. Просто расслабься!

И только десятый прохожий ничего не сказал. Он просто нырнул в воду и вытащил беднягу.

Так человек перестал тонуть.

Вадик увидел ее на Павелецкой кольцевой. Она шла с модно одетым молодым человеком и держала его за руку. Их взгляды встретились, губы женщины дрогнули улыбкой, и она опустила глаза. «Лиза!» – промелькнуло в голове Вадика. Ему вспомнился далекий первый курс медицинского колледжа, практика в больнице номер пятьдесят, первый укол и первый поцелуй в ординаторской во время ночного дежурства. Тогда была весна. Вадик в этом был уверен, потому что кругом все цвело и светило солнце. «Ах, как она изменилась! Лиза! Но по-прежнему хороша…» – думал он.

Женщина прошла мимо, выдернув свою руку из руки спутника, как будто ей нужно было поправить сумку, и бросила прощальный взгляд, но потом оглянулась. Вадик тоже обернулся и тут же отвел взгляд, затерявшись в толпе.

Молодой человек заметил интерес своей попутчицы:

– Наташа, кто это?! – брезгливо спросил он.

– Это… – она задумалась, – это Серёжа, Серёжа Поляков. Мы с ним… на филфаке учились.

Молодой человек в удивлении поднял брови, словно сам не понимал, зачем он это спросил, и снова взял женщину за руку.

«Как же Серёжка изменился, – думала она, – постарел, потолстел… но все же, как и тогда, «в нем что-то есть!» Она вспомнила экзамен по античной литературе на первом курсе, посиделки на лавочке по случаю удачной сдачи сессии и первый поцелуй под фонарем на бульваре. «Была весна, точно была весна – думала она, – потому что было тепло и листья на деревьях были еще ярко-зеленые, молодые…»

Трель колокольчика на входе в кафе радостно возвестила о приходе нового посетителя, и Олег живо обернулся от стойки, чтобы встретить гостя – радушно и лучезарно, как он это умел.

Гостем оказалась высокая стройная женщина средних лет. Она буквально на несколько секунд замешкалась на входе, окинув взглядом полупустой зал, и затем двинулась к небольшому круглому столику в углу у окна. Подойдя к столу, она застыла, отчего-то не решаясь присесть на стул, только медленно провела изящными длинными пальцами по гладкой поверхности стола.

– Добрый день! – широко улыбаясь, поприветствовал гостью Олег. Женщина резко убрала руку со стола и обернулась. Олегу показалось, что ярко-синие ее глаза блестели. – Рады приветствовать вас в нашем кафе. Вы будете одна?

– Добрый день, – тихо ответила женщина, и уголки ее губ совсем чуть-чуть приподнялись в грустной полуулыбке. – Я… одна, – и она опустилась на голубой деревянный стул, привычным жестом положив маленькую черную сумочку на широкий подоконник, как будто не раз это делала.

– Прошу. – Олег протянул гостье меню, но она жестом отказалась от него.

– Мне капучино и кусок шоколадного торта с орехами. Ведь это есть у вас? – с надеждой посмотрела женщина на официанта.

– Да, конечно. – Олег расплылся в широкой улыбке. – Наш фирменный шоколадный торт с вишневой прослойкой и орехами самый вкусный в городе!

– Очень хорошо, – в ответ улыбнулась посетительница. – То, что спустя десять лет ваше кафе еще работает, этот круглый столик стоит в углу, а кондитер печет лучшие в городе шоколадные торты, – это очень, очень хорошо!

– Вы не были у нас десять лет? И все это время жили без наших шоколадных тортов? – Олег нарочито поднял брови в удивлении, показывая, как это невероятно – отказаться от лучшего в городе десерта так надолго.

– Да… Десять лет назад я отсюда уехала. А сегодня вернулась. – И гостья отвернулась к окну, за которым бурлила и пузырилась пестрая летняя жизнь пешеходной улочки.

– Буквально десять минут, и все будет готово, – пообещал Олег.

Когда аппетитный кусок торта на фирменном голубом блюдце и капучино с воздушной пенкой были готовы и Олег аккуратно поставил их на круглый поднос, чтобы отнести посетительнице, из кухни вышла хозяйка кафе Виктория.

– Неужели Елена, – удивленно охнула Виктория, увидев женщину за столиком в углу. – Олег, я сама, ты не против? – Хозяйка взяла поднос из рук официанта и направилась к гостье.

Олег лишь вздохнул – ему не очень нравилось, когда его гостей кто-то забирал, но с хозяйкой, безусловно, спорить не стоило. Однако долго расстраиваться парню не пришлось, раздалась задорная трель колокольчика, кафе наполнилось звонким смехом вошедших девушек, и Олег с радостью переключился на них.

Краем глаза Олег видел, что Виктория присела за столик к посетительнице в углу. Ни радостных возгласов от встречи после долгой разлуки, ни восторженных объятий – лишь тихое, мягкое приветствие и беззвучное пожатие рук. Через несколько минут почти бесшумного разговора Виктория встала и вернулась к стойке.

Оставив пришедшим посетительницам меню и обещание напоить самым ароматным в городе кофе, Олег подошел к хозяйке.

– Надо же, вы помните клиентов, которые ходили к вам десять лет назад? – восхищенно поинтересовался Олег.

Виктория задумчиво расставляла бокалы на стойке, периодически бросая взгляды на столик в углу.

– Конечно помню. Это же Елена. Они с мужем посещали наше кафе с самого его открытия пятнадцать лет назад. Приходили раз в неделю по воскресеньям, садились за тот столик, брали по чашке кофе и один кусок шоколадного торта на двоих – такая была у них традиция. А десять лет назад ее муж умер, и в последний раз Елена была у нас в день его похорон. – Виктория замолчала, и Олегу показалось, что радостный задорный гвалт вокруг как будто стал тише. – Ты ее, пожалуйста, не тревожь.

– Конечно, – тихо пообещал Олег. За три недели он неплохо научился лавировать в празднично-беспечном людском потоке, но до этого момента даже не представлял, что в их уютном кафе есть место также для печали и скорби.

Самому же Олегу грустить было совершенно некогда. Буквально за несколько минут под аккомпанемент трелей колокольчика зал кафе заполнился, и Олег с радостью делал то, что умел: широко улыбался, принимал заказы и разносил по столикам кофе и вино, салаты и торты, шутки и рекомендации. Бросая изредка взгляды на столик в углу, он видел, что Елена все еще там. Она сидела с абсолютно прямой спиной и не торопясь ела шоколадный торт, пила кофе и смотрела в окно, пытаясь, вероятно, найти хоть какое-то сходство сегодняшнего города с оставленным ею десять лет назад.

В суете Олег не заметил, как Елена ушла – вдруг его взгляд наткнулся на опустевший голубой стул. Олег подошел к круглому столику у окна. Под пустой чашкой из-под капучино лежала тысячная купюра, а на середине стола сиротливо стояло фирменное голубое блюдце с половинкой куска шоколадного торта с орехами. Лучшего в городе.

Я второстепенный герой. Автор упомянул меня всего один раз в своем романе. На двести первой странице. Я там появляюсь случайно, и большинство читателей меня не замечают. «Человек за соседним столиком нервно курил в ожидании официанта» – вот все, что обо мне известно.

У меня нет к Автору претензий. Я даже благодарен ему за невнимание. Вот одного моего знакомого он упомянул целых пять раз. В последний раз это было три страницы назад: «Его труп, обезображенный следами от гусениц трактора, уже начал разлагаться». Вот тут и задумаешься, огорчаться невниманием Автора или радоваться.

Я его нисколько не осуждаю. Сам придумал, сам и угробил. Его авторское право. За это в тюрьму не сажают, и правильно делают. Как мне осуждать его? Если бы не он, меня бы просто не было. А скольких он вообще не упомянул! Иные промелькнули в толпе, не замеченные ни Автором, ни читателями, и исчезли. А я все-таки удостоился целой фразы.

Я не рвусь в главные герои, куда уж мне! Главный герой – киллер, его разыскивает милиция, за ним гонится мафия, он постоянно должен скрываться и кого-то убивать. Насыщенная жизнь, ничего не скажешь, да и гарантия опять же, что до конца книги с ним ничего не случится. В конце он тоже не пропадет, ведь Автору нужно будет писать продолжение. Но это все не по мне. Я не хочу никого убивать, не хочу ни от кого скрываться. Мне бы дождаться официанта и заплатить за пиво. Мне бы дойти до дома и спокойно лечь спать. Вас волнует, убьет ли киллер главаря наркоторговцев, а мне все равно, моя забота – спокойно дожить до последней страницы и, если повезет, снова промелькнуть в продолжении романа. Я не главный герой. Мне жить проще.

Грустно, что я живу в этом дурацком бульварном романе, лучше бы я был дикарем в книге о путешественниках или лешим в детской сказке. А лучше героем книги о дружбе и любви. Но таких книг сейчас никто не пишет. Что поделаешь, если читатели хотят книг о бандитах и проститутках. Им надо, чтобы все стреляли, чтобы все взрывалось, чтобы кругом были преступники и продажные чиновники. Авторам приходится писать то, что люди купят, а нам, второстепенным героям, приспосабливаться к такой жизни.

Читатель не знает обо мне ничего. Да и Автор про меня сразу же забыл. А ведь я не только умею сидеть за соседним столиком. Знаете, я ведь и сам пробую писать роман. Конечно, у меня получается не так хорошо, как у Автора, куда там! Мой роман никто никогда не опубликует, там нет захватывающего сюжета, нет ни трупов, ни взрывов. Там все герои живут счастливо, в мире и согласии. Там нет ни одного второстепенного героя: все герои главные и положительные. Ну вот, вы, наверное, уже поморщились. Кому это интересно, кто станет читать такую чушь? Правда ваша.

Постойте, не переворачивайте страницу, я ведь еще не сказал вам самого главного! Впрочем, до меня ли вам сейчас? Ведь там: «Он с холодной решимостью выхватил из-за пазухи…»

Ладно, переворачивайте страницу. Там интереснее.

Диспансеризация направлена на выявление хронических неинфекционных заболеваний, являющихся основной причиной преждевременной смертности. Из положения о диспансеризации.

В пять утра Вениамина Егоровича разбудили настойчивые характерные позывы. Сшибая спросонья углы прихожей и дверные проемы, доковылял он до туалета. Привычно завис над унитазом, намереваясь исполнить задуманное. Внезапно, замутненный сонливой негой, взгляд сфокусировался на чем-то крайне неожиданном в столь ранний час. Он ахнул и остолбенел: в водном ареале фаянсового друга мерно покачивался фекальный ковчег.

Мозг мгновенно пробудился и заработал с ураганной скоростью. Еще час назад ничто не нарушало экосистему чуда сантехнической мысли. Жена трудилась в ночную смену в круглосуточном магазине и должна вернуться только через пару часов. Сын давно съехал и приезжал раз в месяц, да и то если нужны были деньги. Может, кот? Вениамин Егорович выскочил в коридор, вытащил из мягкой лежанки упитанного и возмущенного вторжением в личное пространство Ваську персидского розлива. Оперативно произвел дознание, которое закончилось предупредительным шипением и легким прикусом левой руки следователя.

«Откуда ж оно взялось?» – недоумевал Вениамин Егорович, с пристрастием всматриваясь в объект исследования, и, окончательно проснувшись, понял, что мурлыка не мог произвести субстанцию размером с кошачью голову.

– Аварийная. Надежда. Слушаю вас, – подавляя зевок, ответили в управляющей компании.

– Доброе утро, у меня в унитазе почему-то плавают отходы человеческой жизнедеятельности!

– Выливается наружу? Засор? Вас топит? Верно?

– Нет, нет. Тут плавает чужое. Это не наше! – затараторил Вениамин Егорович. – Не знаю, как это попало в мой унитаз. В квартире никого нет, и это странно.

– Так вас заливает или нет? – Голос дежурной посуровел.

– Послушайте, мне неприятно, что в мой дом заходят посторонние люди. Как такое возможно? – гнул свою линию Вениамин Егорович. – Одно дело – по малой нужде, а вот по большой – это, извините, свинство! Прошу разобраться и впредь не допускать подобное неуважение.

– Может, это ваше, но вы забыли? Утро же раннее. Заработались, замотались, всякое бывает.

– Повторяю еще раз: я спал. Хожу ночью только по-маленькому, а тут кто-то внаглую, прямо на моих глазах, совершает подобное! Как это прикажете понимать?!

– Хорошо, – голос приобрел примиряющие нотки. – Предлагаю лучшее решение.

– Какое решение?

– Смойте и ложитесь спать.

Вениамин Егорович закипел:

– Как это смыть? Вы в своем уме? В унитазе – вещественные доказательства, улики! Необходимо произвести расследование, выяснить, почему всплыла эта наглая подводная лодка и по какому праву! Я не потерплю в собственном доме инородные тела! За что я плачу вам деньги?

Вениамин Егорович, как полуночный призрак в предрассветном мраке (будучи бережливым хозяином, он экономил электричество), бродил по узкому коридору взад и вперед, прижимая к уху трубку и выкладывая аргументы для пресечения в дальнейшем грубейшего вторжения. До него не сразу дошло, что бесценные рекомендации он дарит тишине: трубку на том конце давно бросили.

В ярости он набрал номер снова:

– Что это за манеры? Я на вас жалобу накатаю! – с ходу заорал он. Телефон в руках хрустом пластикового корпуса подтвердил серьезность намерений огнедышащего дракона предпенсионного возраста.

– Какая жалоба? Вы на часы смотрели? – по рассерженному басу Вениамин Егорович понял, что ошибся, разбудив в полшестого утра непричастного к унитазной истории человека.

Вениамин Егорович обмяк от досады, даже рыжие волосы на тощих ногах сникли, как увядшие подснежники. Он в нерешительности завис над телефоном, борясь с искушением отдаться предложению дежурного дьявола из управляющей компании. Тяга к справедливости оказалась сильнее капитуляции. Раз за разом набирал он номер, но неизменно натыкался на неприступный частокол коротких гудков. Занято. Но стремление к эскалации любого вопроса («Уважаемый министр пищевой промышленности! Сегодня я обнаружил волос в котлете. Срочно прошу разобраться и наказать виновных!») уверенно проявляется сорок седьмой хромосомой в русском человеке, и Вениамин Егорович, как истинный мутант-правдоискатель, рванул выше.

– Диспетчер аварийной службы водоканала, слушаю вас, – раздался в трубке интеллигентный, с легкой картавинкой, голос.

Как на духу, ничего не скрывая, исповедался Вениамин Егорович новому собеседнику.

– Плохо, голубчик, плохо! Беречь себя надо! – подытожил рассказ голос.

– Так я про это и говорю, – обрадовался внезапному пониманию Вениамин Егорович. – Кому ж понравится, когда в пять утра в его доме всплывает непрошенный аквалангист? Вы ведь сможете помочь, да?

– Конечно, голубчик: немедля записывайтесь к урологу, бегите прямо сегодня. А уж про ежегодные осмотры в нашем возрасте я и не говорю, – картавил голос вороном назидания. – По десять раз за ночь посещать уборную, голубчик, – это весьма тревожный симптом.

Когда супруга Вениаина Егоровича вошла в квартиру, в нос ей ударил приторно-сладкий запах паники. Вид мечущегося по комнатам мужа в трусах еще больше озадачил ее.

– Записываюсь к врачам, – гаркнул он, пробегая мимо жены с какими-то документами в руках.

– А что у нас в унитазе плавает? – с недоумением воскликнула она из туалета, по-мужски крепко выругавшись.

– Да смой ты к чертовой матери! – раздраженно отреагировал Вениамин Егорович, набирая номер поликлиники.

У Паши все время исчезали носки. Отчего-то именно у него, а не у папы с мамой. Вечером он снимал два, чтобы надеть их наутро, а на следующий день находил один. Загадка. Ведь накануне Паша точно оставил носки в кроссовках! Или снял в ванной? Или повесил на перекладину стула в комнате? Два носка должны быть неразлучны, как две штанины. Но штанины, и та и другая, у Паши всегда были в наличии, а носочина – вечно одна!

Однажды Паша посмотрел мультик про кого-то, кто ел носки. И когда мама, раскладывая вещи, снова разбурчалась: «Опять не положил на место! Где второй?» – Паша ответил трагическим голосом:

– Его сожрали.

– Кто? – подозрительно спросила мама и оглянулась в сторону кухни, как будто носок съели на ужин.

– Носкоглот, – пояснил Паша.

Это же элементарно: живую природу ест живоглот, а носочную природу – носкоглот. Носочина для него – это не как штанина, а как свинина.

Маму это, кажется, убедило. Теперь она стала бурчать по-новому:

– Опять подкармливал свою носкоежку?

А Паша вовсе и не подкармливал!

– Я не специально. Просто он думает, что это для него положили.

– Ты мне лучше скажи сразу, где у твоей носкожорки кормушка. Под кроватью?

– Везде, – обвел руками Паша вокруг себя. – У него вся квартира – кормушка.

– Павлуша, а давай ты будешь класть носки друг к дружке? Он же ест их только по одному. Два рядом он не тронет.

Мамино предложение было возмутительным.

– Но он же проголодается?!

Так что Паша по-прежнему оставлял носки где попало, и они продолжали пропадать. В конце концов мама купила прозрачную пластиковую коробку:

– Вот тут будешь хранить все носки и сюда их складывать! Или сюда, или в корзину для грязного белья. Больше никуда!

Жалко было так обходиться со своим почти-что-питомцем. Носкоглот, правда, еще не одомашнился. Он ни разу не показался Паше на глаза. Но кормят же люди голубей во дворе и лосей в лесу. В передачах про животных все время показывают, как волонтеры даже учат диких зверей летать! А Паша вот заботился о бедном носкоглотике, чтобы тот не умер с голоду.

После того как мама сложила все носки на их новое место и вышла из комнаты, Паша перевернул пластиковую коробку кверху дном. Носки были набиты туда так туго, что не рассыпались по полу, а образовали разноцветный прямоугольный холмик. Он был по форме похож на холодец, который бабушка готовит на Новый год.

Паша оставил носковый холодец на ночь на полу: вдруг его почти домашнее животное оценит новое блюдо. Однако утром холмик остался нетронутым, нигде его не подъели. Неудивительно, что носкоглоту не понравилось: холодец Паша и сам не любил. Он же дрожит. А еда, которая дрожит, как будто боится едоков, и есть ее неловко.

Паша объяснил маме, что носкоглоту нужно сочное носочное блюдо, ему не подходит вот это трясучее. Мама сказала:

– Ну уж нет, приучай его к холодцу. Со временем твое носкоядное научится. А то ишь, меню ему подавай. Животные в дикой природе едят что дают, им никто не предлагает бизнес-ланч.

Но носкоглот, видно, разочаровался – с появлением пластиковой коробки носки пропадать перестали. А Паша-то надеялся, что его возьмут в передачу про животных как единственного в мире волонтера, который заботится о популяции носкоглотов. Правда, была опасность, что когда питомец приручится и выйдет на свет, то окажется не мягким шерстистым, а на восьми ногах и с щупальцами. Может, и к лучшему, что он перешел жить в другую квартиру… или переполз, или как носкоглоты передвигаются?

Паша потихоньку запихнул один носок под диван, а на следующий день проверил – носок не исчез. Паша загрустил. Стал искать тот второй из пары, который он под диван не засовывал, и… и… нигде не было носка! Носкоглотик вернулся! Он просто был такой дикий, что не ел приготовленное специально для него, а охотился сам. Носкоглоты – звери гордые.

О человеке можно узнать все по одному вопросу, главное – задать правильный. Вот я, например, всех спрашиваю, кто что слушает по утрам. Ну, в смысле музыки. И сразу же все о человеке понятно. Хотя возможны промахи. Как у меня с Мишкой.

Когда я ему задала свой любимый вопрос, он небрежно ответил:

– Сороковую симфонию Моцарта.

И я сразу в него влюбилась. Потому что понятно же, что человек, слушающий утром Сороковую симфонию Моцарта, умен, тонок и интеллигентен. Музыкален и чуток. Согласитесь, это совсем не то же самое, что слушать утром новости или группу «Ленинград». И нет чтобы мне сразу спросить, слушал ли он остальные тридцать девять симфоний, или вообще, где он познакомился с Моцартом.

Это уж потом, когда мы поженились, я узнала, что Сороковую он слушал каждый день в армии, потому что их прапорщик врубал ее после подъема. Меломан такой был, думающий, что в мире есть только это произведение и солдаты обязаны если не выучить его наизусть, то хотя бы хорошо запомнить.

Вот Мишка и запомнил. Воспроизвести, правда, не может, слуха бог не дал, но по радио узнает. И выражение лица сразу такое у него становится… Армейское.

Вообще, человек, который двадцать пять лет прослужил в армии, – это, конечно, да… Это, знаете, как учительница с большим стажем. Особенно начальных классов. Вы ж ее в любой компании узнаете. Она со всеми разговаривает снисходительно, как с малыми детьми. Так и ждешь, что вот-вот к доске тебя вызовет.

Так и после армии. Мишка, например, все время ждет приказа вышестоящего начальства, то есть меня. Если я в очередной раз начинаю психовать и говорить, например, чтобы он сам выбрал подарок для собственной сестры на день рождения, муж просто впадает в ступор, теряет ориентацию в пространстве и вообще не понимает, как жить дальше. У него же в голове четкая иерархия: он командует своими детьми (у него дети от первого брака), я командую им. И этот порядок нарушаться не должен.

Нет, вначале это даже приятно. Первые месяца три. Но потом-то хочется, чтобы мужик перехватил инициативу и сам принимал решения. Когда выходишь замуж за человека, прослужившего столько лет, у тебя есть определенные ожидания: что он решительный, организованный и даже слегка деспотичен.

Ну не наш случай. Ожидания с действительностью не встретились. Хотя вообще Мишка человек хороший, добрый, и мы любим друг друга. И все было бы, наверное, неплохо.

Если бы не этот его солдафонский юмор. Я юмор вообще-то люблю, но как-то, знаете… Потоньше. Анекдоты типа «Муж вернулся из командировки, а у жены любовник под кроватью» к юмору не отношу. А Мишка, стоит нам оказаться в компании, начинает их рассказывать, думая, что неотразим. В эти минуты я, как правило, ухожу помогать хозяйке на кухню и вообще стараюсь забыть, что это мой собственный муж.

Правда, он не дает забыть. Рассказав анекдот, начинает искать глазами меня, а не найдя глазами, ищет по-настоящему.

– Дорогая, ты пропустила анекдот, – говорит он радостно. – Я тебе сейчас его повторю.

Отвертеться удается редко. Весь его репертуар, состоящий из семи анекдотов, я давно знаю наизусть, и каждый раз хохочу, как в первый. Ну, с волками жить – по-волчьи выть. Выбрала себе в мужья военного – соответствуй. Изображай неподдельный интерес.

Мужчины вообще проще женщин. Предсказуемее. Мужчины-военные в особенности. Это вам не какие-нибудь актеры-неврастеники или ученые-аналитики. С военными все просто и понятно.

Но скучно… Иногда так хочется чего-нибудь неожиданного, непредсказуемого…

– Миш, а почему ты мне цветы не даришь просто так?

– Как это не дарю? А на день рождения и на восьмое марта?

– Ну это понятно, а без повода?

– А зачем?

«Зачем» – это главный Мишкин вопрос. Если он не понимает зачем, его с места не сдвинешь.

– Миш, ну мне приятно будет, я пойму, что ты меня любишь…

– Дорогая, ты сейчас говоришь глупости. Моя любовь не зависит от цветов. Я тебя люблю, а на эти деньги ты лучше себе колготки купишь.

И ведь не поспоришь. Неромантичный, да. Но и не жадный. Не самый плохой вариант.

Поэтому за романтику в нашей семье отвечаю я. Например, на последний Мишкин день рождения купила новое белье красного цвета, устроила ужин с шампанским, свечами, лепестками роз в ванной… Муж мужественно все снес. Не уверена, что он обратил внимание на белье, но в общем все было неплохо.

А завтра пятилетие нашей свадьбы. Мишка не держит в голове такие даты. А я подготовила сюрприз – билеты на концерт симфонического оркестра. Сороковая симфония Моцарта. Я сама не большой знаток симфонической музыки, но ради Сороковой симфонии… Надеюсь, Мишке понравится.

В общем, с утра я его поцеловала, поздравила, билеты на концерт вручила, велела не опаздывать после работы. Мишка растрогался, сказал, что с него пирожные и шампанское в буфете.

Выпили мы шампанское перед концертом, прошли в зал. Места я купила хорошие, близко, музыкантов хорошо видно. Расселись они, начали.

Красивая музыка. Не зря Моцарта гением считают. За душу берет. И скрипочка так тоненько-тоненько… Все же не сравнить живое исполнение с телевизором или радио…

Увлеклась я, на Мишку и не смотрела. А он вдруг прямо на паузе как всхрапнёт! Смотрю – спит муж мой, меломан чертов, спит, да так сладко, аж похрапывает…

Ну я слегка его в кресле поправила, чтобы не храпел. Привычки-то все изучила уже. Он выспался, я симфонию дослушала. На аплодисментах он встрепенулся, зааплодировал громче всех. Я виду не подаю.

– Понравилось? – спрашиваю.

– Да, конечно, дорогая, спасибо тебе. Правда, в армии она как-то по-другому звучала, бодрее.

Ну это я дома уже, сидя в интернете, поняла, что в армии прапорщик им ро'ковую аранжировку ставил. Когда я ее Мишке включила, он стойку сделал, как полковая лошадь при звуке трубы.

– Вот же! Это Сороковая симфония и есть! А на концерте они ее изуродовали, я и не узнал сразу…

Ну немудрено было во сне не узнать-то…

Вот я и говорю: когда с человеком знакомитесь, вопросы ему задавайте. Да побольше, чтобы сразу все понятно было.

Хотя я ни о чем не жалею. Мишка – муж хороший и меня любит. И я его люблю. А теперь вот, через него, и Моцарта полюбила. Буду с подружками на концерты бегать. А Мишке на флешку его ро'ковую обработку закачала, пусть слушает, молодость вспоминает…

Культурный досуг был несколько ограничен – алкогольная интоксикация дома, либо она же, но в баре. Шел беззаботный, теплый финал августа, я и мой близкий друг Виталя только вернулись с дачи, и так как в «Харатсе» играл наш любимый кавер-бэнд, мы сделали выбор в пользу бара, и неважно, что Виталя был клавишником бэнда – пойти в бар было решением души, а не обязанностью перед работой. И вот вечер, толпа выпивших счастливых людей только что дотанцевала «Медведицу» и, глубоко дыша этиловыми парами, вышла на перекур. В их числе и мы с Виталей. Так как теплые дни шли к своему логическому завершению, у нас накопилось огромное количество историй за лето, которые мы громко озвучивали под одобрительными взглядами толпы.

– Виталяс, а помнишь, я, ты и Серёга четыре часа шли ночью, пьяные, до дачи, потому что ты забыл ключи от квартиры?

– Это когда обсинячиный Серёжа начал рассказывать про физику и теорию струн?

– Да! Мы тогда еще шли по трассе в горку, и ты предложил назвать ее «Гора Физиков»!

Зрители вокруг улыбались, краем уха вслушиваясь в наши байки, и вдруг из толпы появился парень. Одет он был в серые джинсы, клетчатую рубашку и сетчатые кроссовки, сам добродушный, в меру выпивший – ничего примечательного, но что-то в нем было такое, от чего у здоровых людей включается инстинкт самосохранения.

– О! А у меня тоже история про дачу была! Короче, тусовались мы с пацанами, я шашлыки жарил, кто-то баню топил, поели, помылись и легли спать. А ночью проснулся от того, что дом горит, я выпрыгнуть успел, повезло, а вот друзья мои сгорели. Все. Никто не выжил.

Уверен, что никто из толпы, включая нас, не был готов к подобной развязке. Под звуки неловкой тишины все поспешили вернуться внутрь бара. Пара стаканов темного Гиннесса, приправленные ягерем, песнями группы «Ленинград» и безбашенными плясками помогли забыть недавние байки из склепа, и мы вновь предавались ностальгии под табачный дым.

– Жекан, а ты помнишь шестнадцать соток?

– Нет, а что за шестнадцать соток?

– Мы возвращались с какой-то тусовки, и Ахмад увидел надпись на баннере: «Продам дом, 16 соток».

– А! Вспомнил, он потом сказал: «16 соток, это же 1600 рублей, ну не так уж и дорого!»

Курильщики вокруг дружно рассмеялись, но тут снова появился наш новый знакомый.

– Блин, парни, смешно! А я помню, у меня друг однажды купил квартиру в новостройке на последнем этаже с панорамным видом на город! Приехали к нему компанией на новоселье, все забились в лифт, а я не влез и пешком пошел. Так в итоге трос у лифта оборвался, и ребята погибли, а мне повезло, я жив остался.

Потом он поделился фрагментами из детства, школы, студенчества, а также свадьбы и службы в армии. И знаете что? Ни одна история не заканчивалась без трагедий! Не было ни единого хеппи-энда! Ну, кроме как для самого рассказчика. Как-то вот всегда ему так везло: вокруг горе, хаос и мрак, а наш герой стоит целый и невредимый.

К моменту, когда он закончил свою последнюю эпитафию, замаскированную под веселую байку, толпа уже рассосалась, бэнд доиграл финальный блок песен, а я обзавелся парочкой новых седых волос. «Талисман удачи» сказал, что сейчас возьмет нам троим еще выпить и вернется на улицу.

– Жекич! – встревоженно начал подвыпивший Виталя. – Ты же понимаешь, что валить нужно, пока мы не стали частью его историй! Он же несет за собой шлейф разрушения и инфернальный огонь!

– Виталяс, валим! – решительно ответил я.

И мы свалили, оставив мрачные перспективы быть вписанными в черную книгу историй.

Наутро я проснулся от звонка Витали, который кричал в трубку, чтобы я срочно! Срочно! Зашел в ВК. От Витали был пересланный пост из паблика «инцидент», в котором говорилось, что вывеска одного из баров города оторвалась и нанесла черепно-мозговую травму двум парням. И все бы ничего, но к посту прилагалась фотография, на которой были карета скорой помощи, оторвавшаяся вывеска, а рядом как ни в чем не бывало курил наш вчерашний приятель. Повезло.

Человек он был не вполне наш. Футбол с хоккеем не смотрел, пива не пил, с женой не советовался. В общем, сволочь.

Мы ментам потом так и говорили, чувствовали, мол, нечисто здесь, но не побежишь же с доносом на невиновного человека, не таковские мы, доказательства нужны.

«Нужны, – грустно соглашались менты. – Нам пропистон вставили по самые не хочу, что такого дельца прозевали».

Что ни говори, странный он человек был, нелюдимый. Каждое утро в любую погоду отправлялся на прогулку. Не то чтобы рано, часов в девять, когда весь порядочный народ на работу шкандыбает. А он гулять. Наш микрорайон на окраине леса построили, от леса, конечно, остались корешки да пеньки, мы там, когда тепло, шашлыки жарим. Вот он по этой полянке круги и нарезал каждый божий день.

Идет себе, как ледокол в Арктике, никого не замечает, сам не здоровается, если его поприветствуют, кивнет и только, но вроде как вежливо. Идет себе, насвистывает. Манька, она как раз двойню родила, потомство свое в коляске выгуливала, ему как-то говорит: «Не свистите, денег не будет!» Знала бы, Маня, кому говорила.

Жены у него, похоже, не было. Во всяком случае, мы не видели. Изредка, пожалуй даже редко, шалавы приезжали поздно вечером на такси, но это понятно, что такое.

Видали несколько раз, как он на последний автобус в Москву садился. Куда, зачем – не знаем. Утром опять на прогулке, иногда днем в магазин заходил за едой, алкоголя не покупал, не пьющий, стало быть.

Был по весне такой случай. Субботник объявили, микрорайон новый, благоустраивать надо, деревья сажать да клумбы. Народ у нас дружный живет, работящий, все вышли, и погода хорошая была, солнечная. Мужики, как обычно, поработали немного и по пивцу. Бабы наши, когда корячиться надоело, завелись. Чегой-то, мол, кричат, все как люди, а этот уклоняется. Манька, даром что многодетная мать, девка задиристая, она к нему и пошла. Потом рассказывала, мы за животики хватались.

«Открывает, – говорит, – дверь, сам в женском фартуке, руки по локоть то ли в краске, то ли в чернилах. Я, конечно, опупела, говорю: „Все жители на субботнике, и вам бы присоединиться“, а он только и рявкнул: „Занят, я!“ и хлопнул дверью у меня перед носом».

Так он и жил у нас на районе, беспокойства не причинял, одно лишь недоумение. И тут вся эта история приключилась. Нагрянули к нему на квартирку менты и обнаружили такую уйму денег, которую Петюня, лучший мой кореш, его понятым позвали, отродясь не видал. По официальной описи: шестнадцать миллионов долларов, десять миллионов евро и четыре миллиона английских фунтов. И все купюры до одной – поддельные. «Но как настоящие, – клялся Петюня. – Сам вертел, рассматривал, не отличишь».

А в квартире имущества – кровать походная армейская да книги от пола до потолка, даже телевизора нет.

«Книги знатные, – рассказывал Петюня. – Фолианты. Он в них деньги хранил, страницы вырваны, одни корешки». В общем, повязали милого друга и отвезли куда надо.

Прошло довольно много времени, тепло стало, мы пиво на полянке пили, смотрим, наш участковый Олежа Кравчук идет. Олежа мужик свой, у него выходной был, присел с нами по-людски, стаканчик выпил.

«А чего, – спрашиваем, – с этим-то? Верно, немалый срок впаяли?»

– Немалый, – сказал участковый. – Темное это дело, пацаны. На следствии молчал как партизан, все на 51-ю статью ссылался, от услуг казенного адвоката отказался, своего тоже не привлек. И на суде молчал, как немой, а когда судья уже собирался приговор зачитывать, взял да пропал.

– Куда пропал? – спросили мы.

– Испарился, – сказал Олежа. – В прямом смысле этого слова.

– Колдовство, что ли, не пойму, – засмеялась Манька.

– Не знаю, – нахмурился участковый. – Колдовство чи шо. Знаю только, что все здание суда обрыскали, на квартире у него неделю засаду держали, а так и не нашли. До сих пор.

– Вот дела! – сказали мы.

– Я вам ничего не рассказывал, – сказал Олежа. – Сами понимаете, секрет.

– Не боись, братан. У нас как в могиле.

Вечером, когда я рассказал эту новость жене, она покачала головой и сказала: «Давай-ка в воскресенье в церковь сходим, давно не были. И праздник скоро – Успенье. Мы же люди русские, православные, а то нехорошо как-то…»

Йети поселились в шестидесяти километрах от города Таштагола Кемеровской области. В огромной пещере было полно запасов на долгую зиму. Все лето мать и дочь потихоньку ночами обирали близлежащие деревни: где стог сена на подстилку перетаскают, где картошку в огороде выдерут. Все бы ничего, привыкли обходиться малым, поэтому и смогли выжить в наших человеческих условиях.

Но пришло время любить. Звериный инстинкт и человеческая душа пели в унисон: позарез нужен был мужик для продолжения рода. А где его взять в три часа ночи?

И они пошли в придорожное кафе недалеко от пещеры, которое работало круглосуточно.

Там, к трем часам ночи, все девушки казались привлекательными.

– А вон те, в шубках, ничего, – промычал один из друзей, изрядно выпивших.

– Пойдем, развеемся, – поддержал друг.

И оба упали прямо в лапы таинственных незнакомок. Те, нежно прикрыв драгоценную ношу своей шерстью, понесли их в пещеру.

В глубине ее темных лабиринтов состоялся контакт с иной цивилизацией. Навеселившись и наигравшись, мама с дочкой уснули.

Прежде, правда, прибрались в пещере: выбросили в близлежащую канаву своих ухажеров!

Утром парни долго удивлялись, сплевывая шерсть. Где это они? Что с ними случилось? И, не найдя вразумительного ответа, заторопились в свой лагерь.

Экспедиция по поиску Снежного человека, в которую входили студенты, была уже вся в сборе. Не хватало только их. Но и они, косматые, помятые, все в рыжих волосах, вскоре подошли.

Руководитель, увидев опоздавших, всплеснул руками: «Йети и её дочь?!»

…И он как никогда был близок к истине и к заветному миллиону, который обещал губернатор за поимку лохматых чудовищ!

Почему чуть что, сразу Вера?

Я виновата, что ли, что я старшая? Я вообще-то не просила! Но снова и снова: «Вера, у нас кончилось молоко (хлеб, картошка). Сгоняй в магазин».

Почему у них вечно все заканчивается? Кто вообще это ест? Я хлеб почти не ем, а молоко терпеть не могу еще с детского сада. Там его заставляли пить – противное, теплое, с пенкой. Бррр! До сих пор, как вспомню – в дрожь бросает! Глотаешь эту склизкую пленку, она скатывается в горло и тут же просится обратно, на свободу. Свободу молоку! Теперь я его совсем не пью. Еще нашла в интернете статью для мамы о том, что молочные продукты с возрастом хуже усваиваются – чтобы не приставала с его некоей неведомой пользой.

Нет! Жизнь без пенок и пленок!

Ладно, ничего не поделаешь. Надо их спасать. Накидываю куртку, ныряю в любимые растоптанные кроссовки и выхожу из дома.

Уже за порогом слышу мамино: «Вера, пакет возьми!» ААА! Ненавижу! Как бомж идешь, шуршишь пакетом. Хуже только, когда забыл бахилы снять в больнице. И сияешь синими ногами на всю округу. Стыдоба! Надо уже шоппер себе купить, как у Ленки. Или сшить. Там делов-то! А еще можно разрисовать его как хочется. И второго такого точно ни у кого не будет. Я бы на своем Наруто нарисовала, он милашка. Надо заняться. А пока иду, шуршу.

Магазин ближайший от дома не люблю. В нем всегда народ какой-то странный трется. Вечно недовольные тетки, какие-то алкаши, уставшие мамаши с чумазыми детьми. Лучше бы я в дальний магазин пошла. Каждый раз так думаю, но ноги по привычке ведут в этот.

Втыкаю наушники, абстрагируюсь. По перепонкам приятно стучит песня на непонятном языке. Мне всегда кажется, что все песни про любовь.

В магазине не очень людно, и это радует. Быстро иду к полке с молоком, по пути хватаю хлеб, а потом подхожу к яблокам. Хочу выбрать два самых больших и красивых для своих мелких братьев. Они двойняшки, и им обязательно надо все одинаковое. Яблоки они очень любят. А я их люблю. Знаю, что мама дала денег только на хлеб с молоком, но у меня есть немного своих, осталось с обедов. Не обнищаю, а братья обрадуются и будут грызть яблоки, брызгать соком во все стороны. И, если повезет, даже дадут откусить – каждый от своего. Улыбаюсь, представляя это. Классно все же, что они у меня есть! Хотя родителям я в этом никогда не признаюсь. Официальная версия – я же не просила их рожать!

Подхожу к кассе, вытаскиваю наушник. Женщина в очереди передо мной обнимает горшок с каким-то цветущим растением. Не знала, что здесь еще и цветы продают! Кассир явно новенький. Молодой и дерганный какой-то. Руки трясутся. Улыбаюсь ему – пусть не нервничает, я своя! Он пробил мои стопятьсот покупок и нервно так говорит со смешком: «Ой, я вам чуть тонну яблок не отбил! Ха-ха!» А что, у вас и такая функция есть?! Нет уж, спасибо, столько мне с обедов не накопить! Да и вообще – меня же два младших брата дома ждут, а не стадо слонов!

Складываю все добро в пакет, снова думаю про шоппер. Добавляю громкости в наушниках и шагаю домой. Самый короткий путь от магазина лежит через маленький проулок. Узкая тропинка среди травы по пояс, высокий забор с двух сторон. Справа крапива, слева репьи. Так себе деревенская романтика. Всегда хочется поскорее проскочить это место.

И вот, как только я вступаю на эту тропинку, на противоположном берегу (не знаю, можно ли так сказать про переулок) появляется человек. Мужчина вроде, хотя сразу и не поймешь. Идет мне навстречу, тоже несет чего-то. Точно, мужик! Так себе ситуация. И почему меня угораздило родиться женщиной? Жить в вечном страхе темных углов, незнакомых подъездов, пустых лифтов и переулков. И что, так всю жизнь? Надо срочно попросить у папы купить мне перцовый баллончик. И не сокращать уже дорогу по этим дурацким переулкам. Вот что теперь делать, куда бежать? В крапиву? Не вариант. Через забор сигануть? На физру надо было ходить. Наверно, там учат этому – я не знаю, мне мама освобождение сделала. Звать на помощь? А что кричать? Убивают! Насилуют! Помогите!!! Ну пока вроде не убивают, кричать не буду. Иду дальше, почти не дышу. С одной стороны, хочется ускориться и поскорее разойтись с ним. С другой стороны, есть желание максимально замедлиться, оттянуть момент приближения. Достаю из кармана ключ и зажимаю в кулаке. Почему-то вдруг вспомнила, как папа все время повторял, что коробок спичек в руке увеличивает силу удара на тридцать процентов. А ключ, наверно, на все пятьдесят! А мне очень надо, я ж с физкультурой того – ну, вы поняли!

Расстояние между нами уменьшается. Напряжение увеличивается. Разглядываю его исподлобья – никак не могу понять, похож он на маньяка или нет? Свитерок помятый какой-то в полосочку, волосы отросшие зачесаны набок. Брюки какие-то никакие, ничего по ним не поймешь. Походка ровная, значит, не пьяный – уже легче. Или нет? Может, пьяного проще было бы уложить? С ключом-то в кулаке. Между нами пять метров, три, пара шагов. АААА! Я опустила глаза вниз, сжалась вся, как один большой нерв. Вена на лбу отстукивает чечетку. Уши заложило от страха. Может, уже кричать, пока не поздно? А смогу ли вообще? В горле предательски пересохло. И тут вдруг мужик делает уверенный шаг в лопухи. Уходит с тропинки, уступая мне дорогу. Взгляд тоже опустил, пакетик свой теребит, молча ждет. Я ошалела! Посмотрела на него выпученными глазами и быстро проскочила мимо. Ускорила шаг и в шоке пошла не оглядываясь. Выдохнула.

И тут я подумала – а каково ему было? Вот он идет, бедный маленький мужичок в вязаном свитере. Устал, наверно, после работы. Может, его жена сейчас дома будет пилить, что долго шел. А может, он вообще с мамой живет и спешит на ее фирменный борщ, сметану в пакете несет. Идет себе спокойно, путь сокращает по проулку. А тут навстречу я. Насупленная, кулаки сжала, дым из ушей. Как дам пакетом по башке – будет валяться в лопухах всю ночь, никто не найдет. Он же не знает, что у меня в пакете батон, а не пять кило картошки. Страшно ему стало, вот и вжался от греха подальше. Блин, бедный мужик! Да как вы вообще, мужчины, выживаете? С нами, набыченными и вечно готовыми к бою? С перцовыми баллончиками в кармане, ключами в кулаке и сотней приготовленных криков за пазухой? И так мне смешно и легко стало от всех этих мыслей, что я подпрыгнула даже. И побежала скорее домой! Обнимать братьев, жевать их яблоки, играть с ними в лего или во что захотят.

А баллончик папа пусть все же купит. И на бокс запишет. На всякий случай!

Я влезаю в переполненный автобус. Сибирь. Красноярск. Нулевые. Лица людей сморщены и грустны. Они сжались в комок, как переваренные макароны, и тоскливо выглядывают из-под мышек друг у друга. Примарголенные. Так говорит моя бабушка. Когда я пойму полноту значения слова – мир рухнет. Мой секрет апокалипсиса. У каждого такой. Я еду в редакцию – я корреспондент.

Реальность нулевых растерянна и наивна. Боги загрузили нас в игру, в плохо сделанную локацию и, забыв раздать квесты, свалили. Новости здесь главный оракул, а корреспонденты носители высшей воли. Мы объясняем, что произошло, зачем и где. Убеждаем людей, что реальность существует, а жизнь имеет смысл. Мы врем, мы не знаем смысла. Я даже не уверен, что существую, пока не вижу себя на экране телевизора.

В комнате редакции сидит Петя – он оператор. Его настроение – мой моральный камертон на день. «Херня», – спокойно произносит Петя. Я вздыхаю. Петя прохавал жизнь. Сущее ему надоело. Если к Пете придет Иисус и позовет в рай, Петя не пойдет. Петя тоже ищет смысл, но не признается. Каждый здесь мечтает рассказать великую историю. Но величие ускользает. Жизнь – рандом. «Федя!» Это кричит Алена – она продюсер. Она выдает квесты, темы для съемки. «Федя, – напирает на меня Алена, она всегда напирает, – езжай в Энергетики».

Энергетики – окраина города, портал в небытие. Там меня хотели отмудохать алкаши. «Что там?»

«У бабки ко лбу икона прилипла».

«Икона прилипла?» Я звучу глухо.

«Ага». Мы едем. Я фантазирую, пытаюсь приставить икону к лицу неизвестной мне бабки – получается плохо. Я не силен в вопросах религии.

Хрущевка в Энергетиках смотрит устало. У подъезда кучкуются бодрые алкаши. Не те ли самые? Заходим. Надпись «куца – лох» на стене подъезда. Знак? Но вряд ли это знак. Кто такой Куца? Как протекает его жизнь здесь, на пороге входа в небытие в поселке Энергетиков?

Поднимаемся. Дверь открывает женщина в ситцевом платье – не совсем бабка. Скорее, личинка бабки. Бабка из нее вылупится через год-другой. Квартира похожа на советский сервант. Ковер, коричневые обои, бронзовый писающий мальчик на туалетной двери. Телевизор на столике, возле балконной двери. На телевизоре стоит маленькая иконка. Вот! Женщина указывает на икону. Значит, с иконой угадал.

Женщина встает на колени перед телевизором. Крестится. Бьет три поклона. Снимает иконку с телевизора и прикладывает ко лбу. Поворачивается. На лице сияет улыбка. На лбу висит икона. «Круто!» – это Петя. Я вздыхаю, мы распаковываем оборудование – сюжет пойдет под финал выпуска. Мы называем это бантиком.

«Еще раз можете?» Прошу женщину повторить ритуал. Икона липнет ко лбу. «Это чудо! Я же всегда тут молюсь. А сегодня руки убираю, а она висит». Женщина сияет. «И что?» – опять Петя спрашивает. «Думаю, знак», – парирует женщина. «Чего знак?» Это уже я влезаю. «Так сегодня Татьянин день». «И?» «Так я Татьяна. И икона святой Татьяны». «А фамилия ваша как, нам для титров нужно». «Прилипко». У Пети падает штатив. «Писец», – слышу я. Видимо, не писец. Другое, похожее слово.

Советская стенка в комнате пропадает и появляется. Словно в программе графика посыпалась. «А может, в церковь поедем?» – женщина просит. Едем в церковь.

Храм в центре Красноярска похож на гостя, зашедшего не в ту дверь. Одинокий, белый, старинный, стоит посреди советских пятиэтажек и неловко оглядывается по сторонам. Я беру осмотреть иконку. Кручу в руках, ищу магнит. «У вас железной пластины нет в голове?» Пытаюсь избежать беседы со священником. «Нет». Женщина преисполнена благости, мне неловко разрушать чужое счастье. Священник возится на заднем дворе храма. «Понимаете, у нас тут икона ко лбу прилипла». Священник поворачивается и на миг становится похожим на Петю. «Пойдемте в храм». Он отвечает устало. Может, у него каждый день тут чудеса.

Заходим в храм. «Показывайте». Священник встает напротив женщины. «Подождите, – это я говорю. – Мы камеру включим». Священник вздыхает. Петя вздыхает. Татьяна Прилипко достает из сумочки икону. Прикладывает ко лбу. Икона падает на пол. «Понятно, – это священник, – понимаете. – Священник продолжает, я вижу, что ему тяжело. – Понимаете, – продолжает он, словно делая поправку на мои отступления, – икона вообще такая вещь, на которую молиться надо, а не к разным местам прикладывать». «Понятно». Татьяна отвечает скомкано. Она потухла и грустно идет с нами в машину. «Не знаю, почему так?» «Может, заряд кончился». Это Петя шутит. Татьяна всю обратную дорогу молчит.

На пороге квартиры она разворачивается. «Спасибо все равно, до свиданья». Улыбка выходит треснутой. «Подождите, – это я уже лезу. – Давайте еще раз». «А давайте», – Татьяна оживает и проходит в комнату. На колени, три поклона, покрестилась, приложила. Икона повисает на лбу, будто она на липком скотче. Видимо, она домашняя. Лицо Татьяны вновь освещает улыбка. «Чудо», – бормочет Петя. Почему-то в этот раз мне кажется, что он бормочет искренне. «Какой в этом смысл?» – на обратном пути спрашивает Петя. «А нужен смысл?» Это я бормочу в ответ.

Одна молодая женщина работала в конторе. Место было очень хорошее, и зарплата достойная. Правда, в том, что она делала, она ни фига не соображала. Но работала уже долго и как-то приладилась, опять же, зарплата.

А она была одинокая, то есть еще ни разу замужем не была. Это очень важное обстоятельство. Ведь если баба хоть разок замужем побывала, то она уже не одинокая, а брошенка или разведенка, а это уже совсем другой статус у сослуживцев. Разведенок все жалеют, и с ними всегда можно поговорить про то, какие мужики козлы. Опять же, раньше таким брошенным женщинам вперед всех деньги в кассе взаимопомощи давали или там путевку в санаторий или пионерлагерь для детей. Уважаемая, одним словом, категория женщин – разведенки.

А если ни разу взамуж не сходила, то ты так, нетель какая-то. Да и кто ж будет уважать такую, на которую даже еще ни один мужик не спикировал. Вот эта женщина такой нетелью и была.

Но женщина она все равно была симпатичная. Ну, разве там, немного с жопы убрать и грудь побольше сделать. Да и лицом позаниматься, и волосы перекрасить. Ну, а в общем нормальная женщина.

Сослуживицы, если честно сказать, иногда судачили, как это она без профильного образования уже столько лет тут сидит и ее не выгоняют. Непонятно.

Так вот, пришел к ним в отдел новый начальник. Начал реорганизацию делать, всем подряд вопросы задавать, мол, в чем ваши служебные обязанности. Весь отдел трясется, переживает, а там вообще только одни женщины работали.

И главное, больше всего вопросов к этой нетели. Та вообще вся бледная стала ходить и даже столовую перестала посещать. Из дому принесет бутербродиков и вообще из-за стола не встает.

Она хоть и нетель, но сослуживицам ее даже жалко стало.

Но однажды, то ли на 7 ноября, то ли на 8 Марта, была в отделе вечеринка. Все женщины принесли из дома закуски-тортики. Выпивку тоже принесли. Ну, начальнику же положено со своим коллективом отпраздновать, и этот тоже с отделом за стол общий сел. Весело они тогда отпраздновали, расходились уже пьяненькие. И вот одна сослуживица вспомнила, что забыла в кабинете пустые банки. Банками грех разбрасываться, они для заготовок всегда нужны. Ну и вернулась за ними. Только к двери подошла и уже слегка открыла, смотрит, а их начальник и нетель сношаются прямо на рабочем месте.

После того случая начальник перестал вязаться с разными вопросами к этой нетели. Говорят, их даже видели, как они в кино вместе ходили.

А начальник был женат, и у него было двое детей – мальчик и девочка. Сослуживицы осуждали такой адюльтер с промискуитетом. Профорг отдела даже беседовала с этой сослуживицей. Та прямо расплакалась ей в глаза. Сказала, что полюбила этого человека всей душою и жить без него никак теперь уже не сможет. Профорг женщина взрослая, но не бессердечная была, пожалела коллегу и больше уже не стала ее по общественной линии тиранить и на суд трудового коллектива вызывать.

А однажды на работу пришла жена начальника – и прямиком к столу любовницы своего мужа, он в это время был в командировке, то есть не было его в конторе. И как начала она разлучницу сумкой по голове метелить. Всю прическу ей растрепала, блузку порвала, а в конце сказала громко, чтобы все слышали и, если что, на суде смогли бы ее слова подтвердить: «Если я еще раз узнаю, что ты, проститутка, к моему мужу лезешь, я тебе в харю твою прыщавую серной кислотой плескану!» Сказала так, и ушла.

Все конечно стали жалеть сослуживицу. А та плачет и никак не может успокоиться. «Почему это, – говорит, – у меня харя прыщавая. Нету у меня прыщиков на лице, и никогда не было».

Коллектив сразу разделился. Кто-то жалел сослуживицу, а кто-то выступал за сохранение семьи начальника. Порой сильно спорили, даже до обзываний доходило. Причем жалели те, у кого мужья были положительные, а осуждали жены мужиков, которые и сами горазды покобелировать.

Потом из командировки вернулся начальник… и уволил нетель.

Вот теперь и спрашивается: нахрена ж она ему тогда дала, если он ее все равно уволил? Непонятно.

Одна сослуживица ее встретила через пару лет. Она вела за руку малыша, сильно похожего на их начальника. Теперь-то она уже не нетель какая-нибудь, а мать-одиночка, и к ней уже совсем другое отношение. Гораздо лучше, чем раньше.

Вот такие мужики – козлы!

Посвящается хрупкому мужскому эго, которое ранить может все, что угодно, и иметь дело с которым – все равно что танцевать джигу с бубном на минном поле. Никогда не знаешь, где рванет.

– Ну Миша, ну нет же! Ну нельзя же так!

Миша поднял из-под нахмуренных бровей взгляд сначала на мать. Она уже прижимала платок ко рту, готовясь справляться с подступающими слезами. Потом на отца, суровое лицо которого оставалось непроницаемым. Мальчик понимал, что внутри, под этой железной маской, старику стыдно. Он извивается, бьется в агонии и рвет на себе волосы. Там они у него еще есть. Миша насупился и посмотрел перед собой. На стене висит плакат «Верь в себя». Без веры никуда.

Он к признанию никогда не стремился, чужого одобрения не искал. Его трудно было назвать открытым или даже заинтересованным хоть немного во внимании извне. Это стало понятно уже в утробе: Миша старательно уворачивался от зоркого ока ультразвуковых волн, презирая тем самым не только гендерные рамки, но и человеческое любопытство. О чем он не уставал впоследствии напоминать своим порядком подуставшим родителям, когда те постоянно спрашивали: «А кто это у нас тут такой маленький?» Но тогда Миша мог ответить лишь плачем, который предки принимали за все что угодно, кроме его разочарования семьей.

Меньше чужого признания мальчика интересовало только чужое стремление к самовыражению. Когда Мише было года полтора, он только-только освоился окончательно с гравитацией и приступил к более сложным материям, вроде работы желудочно-кишечного тракта и всех проблем, которые за ней стоят. А мать, как на зло, постоянно отвлекала его вот этой своей человеческой сентиментальностью.

– Придет серенький волчок и укусит за боч…

Сурово поглядывая на мать взглядом, полным осуждения, он решительно закрыл своей маленькой, еще в складочках и ямочках, но уже твердой мужской ладонью ей рот.

– Мама, не пой.

Говорил Миша мало и только по существу. Незачем тратить силы и драгоценную кинетическую энергию на действия и людей, КПД которых стремится к нулю. Еще меньше, чем пустые разговоры, его интересовало, что о нем подумают другие люди. Ему три года, он на огромном картофельном поле вместе с бабушкой. Сидит в борозде с ведерком и лопаточкой, пытаясь представить, что вокруг – хотя бы песочница, а не унылый хтонический суглинок. Было так скучно, так невыносимо безысходно, до тошноты противно осознавать, что он – чистый еще и непорочный – станет вот таким же, как эти люди рядом. Согнутые жизнью и серой стабильностью пополам над скудной землей. В попытках вырастить хоть что-нибудь, чтобы прокормить себя. Мише хотелось плакать, но он почувствовал, что этого будет недостаточно. Тогда он впервые понял, нет – почувствовал, ЧТО он должен делать. Он должен протестовать. Должен сопротивляться и идти против течения. Миша встал, огляделся, скинул с себя трусишки с футболкой и принялся в таком виде расхаживать между рядами курганов, которые ряды мерно поднимающихся и опускающихся тяпок образовывали над захоронениями чахлой картошки. Примерно через десять минут работа встала. Люди молча наблюдали за мальчиком, в чем мать родила прохаживающимся по картофельному полю, заложивши руки за спину. Как полководец осматривает будущее поле брани.

– Миша, оденься!

Подбежала бабушка с другого конца картофельного кладбища.

– Не хочу.

– Но так нельзя ходить, ты уже большой.

– Ну и что.

Тут старая решила пойти с козырей, но промахнулась.

– Сейчас сорока прилетит и оторвет тебе свистульку. Решит, что червячок.

– А крови много будет?

Бабушка задумалась.

– Да не особо.

– Тогда пускай отрывает. Мне все равно.

Это был бунт, а сам Миша рос нигилистом, как он узнал позже из тяжеленной энциклопедии, которой дед накрывал банки с брагой. Так мальчик себе потом и повторял: ты нигилист, Мишка, а это значит, что ты подвергаешь сомнению все общепринятые ценности, идеалы, нормы нравственности, культуры или фундаментальные понятия. Туды их, в качель. Как поговаривает дед. Туда же – общепринятую логику.

– Мишенька…

– Михаил.

– Хорошо, Михаил. Сейчас я разложу перед тобой четыре карточки, на них нарисованы предметы. Тебе нужно будет убрать один лишний.

Перед Мишей: стол, стул, шкаф, чайная чашка.

– Шкаф лишний.

– Неправильно. Подумай еще.

– Шкаф.

– Смотри, у нас тут стол, стул и шкаф. Это все мебель, правильно?

– Да.

– А чашка?

– Посуда.

– Молодец. Тогда что тут лишнее?

– Шкаф.

– Ну почему шкаф?!

– Он не нужен для чаепития.

– Для чего?

– У меня чаепитие. Стол, стул и чашка мне нужны.

– Но так неправильно!

– Кто сказал?

– Как кто… Все, это всем понятно.

– Миллионы мух не могут ошибаться?

Глаза психолога напомнили Мише две мутные алюминиевые ложки из детсадовской столовой. Она молча повернулась к родителям.

– Вашего мальчика запишем в класс с философским уклоном.

– А такой есть?

– Теперь да.

Я не понимаю, почему в Америке так много убийств? Ведь у них так много психоаналитиков и психотерапевтов! То один пошел и перестрелял своих коллег, то другой устроил пальбу в каком-нибудь общественном месте. Получается, психотерапевтов у них все равно не хватает.

Меня очень живо интересует этот вопрос, потому что я сам психоаналитик. Правда, не дипломированный, но тем не менее настоящий, так сказать, прирожденный. По призванию. А это, согласитесь, самое главное!

Метод мой своеобразен и очень эффективен: я просто слушаю больного. Ничего не говорю – говорит все время он, – а я сижу (или стою, или лежу) и молча слушаю. Ну, иногда киваю либо в знак одобрения, либо согласия, а на самом деле в знак поощрения.

– Да откуда же у вас пациенты? – спросите вы. – Если вы доморощенный, так сказать, психоаналитик.

– Да отовсюду! – отвечу я. – Отовсюду лезут! Чувствуют меня, что ли!

Я ничего не зарабатываю на этом. Но упорно продолжаю практиковать. Так уж я устроен. Может быть, я это делаю против своего желания. И меня, не скрою, это напрягает. Но скорее всего, напрягает меня не сама практика, а то, что я ничего на этом не зарабатываю.

Несправедливо.

Я слушаю так, что больному сразу становится легче. Таких, как я, называют «свободные уши», но это неверное определение, хотя и остроумное. По крайней мере, в отношении меня. Я, – повторяю для тупых, – психоаналитик!

На улице ко мне пристают различные прохожие. Сначала спрашивают, как им пройти куда-то, потом рассказывают мне, зачем они туда идут и, наконец, кто они такие и откуда. Они говорят, говорят, а я слушаю, слушаю… Очень много больных людей, которым нужна моя помощь!

Вот недавно я был в Сбербанке. И там молодой клерк, дежурный по залу, рассказал мне про себя все: и как он сюда попал, и как прошел собеседование, и где до этого работал, и какой у него ай-кью, и что платят в «Сбере» немного (на прежней работе больше платили), но зато престижу много, и после «Сбера», как он считает, можно устроится на любую работу и подняться по ступенькам карьерной лестницы… Он уже начал рассказывать мне, что в «Сбер» ему посоветовала устроиться его жена и какая она у него хорошая, добрая, умная, но тут его прервала одна старушка, которую на старости лет зачем-то решили приобщить к высоким технологиям и уговорили на пластиковую карточку, которую она теперь сослепу тыкала в отверстие в банкомате для приема денежных знаков.

А то бы мне пришлось слушать его до окончания рабочей смены. Уж я-то знаю! Настоящий больной!

Зачем же я его не прервал под каким-либо благовидным предлогом, спросите вы? Не мог. Клятва Гиппократа, знаете ли. Да-да! Я ее торжественно принес, когда понял, что я врач, психоаналитик. Не официально, конечно, но на полном серьезе, дома, на кухне, когда никого не было.

А ведь я всего лишь спросил этого клерка, какую клавишу нужно нажать для талончика в электронной очереди. Вот такие у меня способности. Надеюсь, ему полегчало!

А вокруг очень много больных.

На днях гаишник меня остановил, усадил к себе в машину и битый час воспитывал, долго объяснял, в чем я не прав и что было бы, если бы не он. При этом нервно вертел в руках мои права.

Потом он начал рассказывать мне ни с того ни с сего, как с него начальство за этот перекресток стружку снимает. Не успеешь оглянуться, как уже авария.

Я все слушал и слушал, а ему становилось все легче и легче и уж совсем полегчало, когда я ему сунул «бумажку под фуражку».

С моей женой явно не все в порядке. Слава богу, что у нее есть я со своими способностями. Она все время что-то говорит. А я все слушаю-слушаю. Вот недавно гарнитур новый в прихожую ей приспичило, и она долго объясняла мне что-то и что-то там такое показывала в интернете. Она все говорила и говорила, а я все слушал и слушал. Так продолжалось дня три или четыре, и ей стало значительно легче, хотя гарнитур она так и не поменяла.

Просто я умею слушать. Это мой метод, знаете ли.

Про тещу я уж и не вспоминаю. Это само собой разумеется. Очень больной человек! Она мне все рассказывает. Особенно про меня самого. Во всех подробностях. Она про меня очень много знает. Даже такое, чего я сам про себя никогда бы без нее не узнал! Но, может быть, ей виднее!

Вы скажете, что я бесхарактерный! Послал бы ее куда подальше! Но как я могу? Ведь я же врач, а она больной человек. Я должен ее выслушать, ведь ей от этого становится легче!

На работе у меня чуть что – все бегут ко мне. Меня зазывают покурить на лестничную клетку, угощают сигареткой и говорят, говорят, говорят, а я все слушаю, слушаю, слушаю… Киваю и слушаю. Работаю.

Особенно любит поговорить со мной мой начальник. Он считает себя великим администратором, а меня – идиотом. На всех собраниях, летучках и семинарах он очень много говорит обо мне, о том, как не надо делать то, что я делаю.

Он говорит, а я не возражаю. Ведь ему от этого явно становится легче. По крайней мере, после этого он не цепляется к другим.

Я не обижаюсь. Что с него взять? Ведь больной человек! Правда, он время от времени задает мне кой-какие вопросы, и я, как мне кажется, коротко высказываю довольно дельные мысли, потому что через пару месяцев он публично выдает их за свои.

Вот и сегодня он вызвал меня к себе и говорил, говорил, а я слушал.

Но потом мне пришла в голову мысль: а почему я, высококвалифицированный психоаналитик, должен слушать его бесплатно? Нет-нет! Он должен расплатиться со мною! Пусть не деньгами – свободных денег в нашей конторе никогда нет, – но пусть теперь он выслушает меня!

Пусть теперь он узнает, каково это – быть бесплатным психоаналитиком!

Вы скажете, у него не получится! Еще как получается! Я говорю-говорю-говорю, а он слушает!

Вот уже начали ломать запертую дверь! Мой начальник сидит, вытянувшись в кресле. Наконец-то он угомонился. В руках у меня нож, который я принес с кухни. Нож перепачкан тортом, который по случаю дня рождения принесла одна из моих коллег. А еще нож перепачкан кровью. Рука начальника безжизненно свисает, и по ней тоже течет кровь.

А я все говорю, говорю, а он все слушает, слушает… и мне становится легче, легче!

За два месяца Альберт четыре раза пытался покончить с собой. Может, попыток суицида было и больше, но он мог забыть по пьяни.

Попытка № 1. Когда при разводе Наталья отсудила у него дом в Парголово, Альберт угрожал ей по телефону, что выпрыгнет из окна. В тот момент он стоял на карнизе. Но был так пьян, что не уверен, правда ли он спрыгнул или просто оступился. (К счастью, у Альберта был еще один дом, из окна которого он и сиганул, – и в нем всего два этажа. Так что обошлось ушибом.)

Попытка № 2. Когда Наталья вскоре объявила, что снова выходит замуж, Альберт в невменяемом состоянии угрожал, что убьет и ее и себя. И въехал в ее дом, разбив свою вольво. Его спасла подушка безопасности. (И, к счастью, у Альберта осталась вторая машина.)

Попытка № 3. Когда прогорел его бизнес, Альберт, упившись вискаря, топился в реке рядом со своим домом. (К счастью, ледяная вода не убила, а отрезвила его, а кроме прогоревшего бизнеса у Альберта был еще один.)

Попытка № 4. Ее он совершил, когда сын, который жил с Натальей, не поздравил его с днем рождения. Тогда, кроме виски, Альберт закинулся еще горстью таблеток, но его спасла домработница, которая вызвала скорую. Альберту промыли желудок в областной больнице. Когда он вернулся домой, то нашел записку от домработницы: «Задолбалась от вашей рвоты. Увольняюсь».

А еще Альберт обнаружил дома гостей. В гостиной сидели: Наталья, сын-подросток, взрослая дочь и лучший друг Альберта.

Интервенцию начала бывшая жена:

– Мы не будем больше терпеть твои выходки. Это должно закончиться.

– Можешь жалеть себя, но я перестал с тобой общаться из-за твоих закидонов, – сказал сын.

Друг выразился мягче:

– Мы здесь, чтобы помочь.

– Тебе нужно в специальное заведение, – подытожила дочь.

– В дурку сдать меня хотите? – поинтересовался Альберт.

– Зачем в дурку? – обиделась Наталья. – Есть частные клиники. Уютные и анонимные. Только плати.

Альберт посмотрел на Наталью, которая и второй дом захапала бы, если могла. На сына, который разговаривает с ним, только когда хочет что-то получить. На дочь, которой ничего, кроме его денег, не нужно. На друга, который тоже спал с Натальей в свое время.

– Хорошо, я согласен, – сказал Альберт.

Гости переглянулись. Альберт заметил радость в их глазах. Они-то думали, он станет артачиться, истерить. Но Альберт очень устал. Он пил два месяца. Он все не умирает, но и жить так нельзя. Может, в уютной анонимной клинике ему помогут.

Заведение действительно оказалось приятным. Ни накаченных санитаров, ни решеток на окнах или бронированных дверей. В кабинете с анонимной табличкой «Зав. отделением» с Альбертом переговорил мужчина с бородкой и добрыми глазами. Он участливо спросил, что привело Альберта в клинику, хотя явно был в курсе.

– Знаете, я задолбал всех. Бухаю постоянно, пытаюсь себя убить, – признался Альберт. – Понимаете?

Доктор понимал. Кивал.

– Я и себе противен. Даже руки на себя нормально наложить не могу! Что мне делать? Помогите.

Доктор участливо стал убеждать, что дело поправимое. Что есть препараты. Что в этой клинике помогают многим пациентам, и их семьи потом очень благодарны. Участливый доктор даже сам проводил Альберта до одноместной палаты. Дал ему таблетку, сделал укол в ягодицу и велел отдыхать.

После его ухода Альберт лег. Может быть, эта клиника и правда его шанс. Может быть, не стоило так долго мучить себя и окружающих.

Альберт решил свернуться калачиком. Не получилось. Нога не слушалась. От укола она занемела.

Потом онемела и вторая и зашумело в голове.

Альберт хотел встать, чтобы пойти за помощью, но не смог.

Не получилось у него и крикнуть.

Наконец угасло зрение.

Приятный врач с бородкой, зайдя через пять минут, покивал, глядя на мертвого Альберта. И набрал телефонный номер.

– Сообщаю вам, что Альберт Валентинович скончался, – сказал он жизнерадостно. – Да, это определенно сердечный приступ. Он ведь много пил. Да… Наша клиника была рада помочь ему и вам!

Нежно касалась его рук. Дотрагивалась до кончиков пальцев и поднималась выше, до локтя, оглаживая сильные плечи.

– Как ты можешь, – хрипел Макс. – Я же обидел тебя… Страшно обидел.

Он закашлялся, посмотрел исподлобья с удивлением и опаской.

– Ничего-ничего. Это все глупости…

Светлые волосы рассыпались по девичьим плечам, мягкие, шелковистые. Макс бы погладил, если бы не было так противно.

Сашка – его бывшая одноклассница. Когда-то они сидели с ней за одной партой. И все одиннадцать лет в школе – он это знал точно – Сашка была в него влюблена по уши. Давала списывать, решала контрольные, прикрывала пьяные выходки в старших классах. Да чего там прикрывала – вину на себя брала! А он ненавидел ее за это еще больше. Нет, ненавидеть можно врага, личность. Сашка для него была безликой тряпкой. Хочешь, возьми в руки, хочешь – брось. Всё стерпит.

И она терпела. Терпела даже тогда, когда он, пьяный после выпускного, зажал ее у шкафа в пустом классе. Она распахнула глаза, промямлила что-то… как мямлила всегда. И стерпела. Подтерла размазанный макияж. Застирала капли крови с подола нарядного платья. Он равнодушно наблюдал, раскуривая сигарету. И ждал – обозлится, ударит… Но нет. Смолчала и тогда.

– Дура, – бросил он ей, сплюнув под ноги. И ушел.

И всякий раз, когда вспоминал о ней, поднималась в нем буро-коричневая волна брезгливости. Даже сейчас, когда она старательно укрывала его одеялом.

– Где ты взяла такое рванье? – Он поморщился: от принесенного ею одеяла пахло сыростью и свежескошенной травой. Какой-то знакомой, но он все никак не мог вспомнить ее название. – Чем от него так воняет?

– Полынью… Мхами…

Она ластилась и заглядывала в глаза, подрагивающими пальцами поглаживала его губы.

– Как ты меня нашла вообще? – Он с трудом сглотнул, отодвинул ее руку.

Вопрос его в самом деле интересовал: Сашка пропала после той ночи на выпускном, никто о ней ничего не слышал. Вроде поговаривали, замуж вышла, ребеночка родила. Кажется, дочь.

– Так услышала… Что плохо тебе.

Максу показалось или она в самом деле улыбнулась? Только от улыбки ее холодок по спине пробежал – не улыбка это, а будто волчий оскал.

– От кого… услышала?

Она отмахнулась, небрежно поправила волосы. Отвернулась и будто отвела взгляд. Потянулась за термосом, который тоже принесла с собой, налила в крышку еще отвара, горько-сладкого, от которого выворачивало внутренности и мутило в голове.

– Так от Рожкова… На, выпей.

Она поднесла к его губам противное пойло, приподняла подбородок свободной рукой, помогая отпить. Макс сделал еще один глоток, увернулся:

– К-какой Рожков? Артем?

– Артем, да. Ты пей, пей…

Максу стало горячо в груди. Он смотрел на Сашку и не узнавал: вроде и лицо ее, да улыбка чужая, не живая, словно приклеенная. И движения – нарочито плавные, неестественные и осторожные. Конечно, он не видел Сашку лет десять, но все равно не смог бы ее ни с кем спутать.

– Так ведь… Темка… Он же помер. Год назад помер, из окна сиганул…

Сашка покосилась на него, взгляд стал темный, ни лучика тепла. И чернота медленно заполнила белки, растекаясь по тонкой капиллярной сетке, по венам. Девичье лицо стало словно старая потрескавшаяся фарфоровая маска.

Макс дернулся, хотел оттолкнуть ее, но… не смог.

Одеяло плотно укутывало его, пеленало, стягивая суставы все крепче. У Макса округлились глаза, в горле застрял крик – Сашка смотрела на него с холодным интересом.

– Глупости это все… Ты спи, спи. Мы теперь навсегда будем с тобой. Как тогда, когда ты в первый раз любил меня. Ты думаешь, я забыла?.. А я помню…

Руки ее потяжелели, Макс взвыл. Задергался беспомощно, червем вился. Но чем больше вырывался, тем плотнее стягивалось на нем принесенное Сашкой одеяло. Одеяло ли?

Тонкие девичьи пальцы с потемневшими и прогнившими ногтевыми пластинами потянулись к нему. Макс снова попытался высвободиться, заорал – из уголка рта потекла зловонная жижа. Парень с ужасом видел, как комната преобразилась – потемнела, стены пропали, вместо них то тут то там, на сколько хватало взгляда, тянулись черные силуэты обелисков.

– Спи.

Сашка приподняла край одеяла – Макс отчетливо понял, что это дерн, – и накрыла им его с головой.

Последнее, что Макс запомнил, как Сашка забралась под это «одеяло» и прильнула к нему, обдав могильным холодом и гнилью.

Почти получилось быть красавицей сегодня, да подвела новая помада: чуть ярче цвет, чем хотелось. Исправить бы, да не получится, телефон сообщил, что такси уже здесь. Всегда ведь так: когда надо срочно, ждешь по десять-пятнадцать минут, а тут специально вызвала заранее – и прикатил сразу! Откуда он вообще взялся в нашей глуши, во дворе, что ли, торчал и меня поджидал?

Отменить уже не могу, опоздать неловко… А вдруг уедет? Спишутся деньги или нет? Не помню, поэтому спешу, бросаю привычный взгляд в зеркало, а оттуда на меня хмурится девушка, упавшая лицом в банку с малиновым вареньем.

Лифт подыгрывает такси, он не работает. Минус нервные клетки, но минус и лишний взгляд в зеркало, минус на минус дает плюс. Сбегаю по лестнице, а звук такой, будто скатываюсь – влетаю в мелкий дождь на улице.

Такси дожидается не у подъезда, а чуть дальше, за шлагбаумом, хотя шлагбаум открыт. Кое-кто останется сегодня без чаевых. В спешке я запомнила только цвет и номер машины, но этого достаточно, а в марках творений китайского автопрома я все равно пока не разобралась.

Мне достался электромобиль – маленький, белый, похожий на очень злого хомяка. Я проскальзываю в салон, стараясь не хлопнуть дверью. Водитель что-то говорит, но я не слушаю, думаю про дверь.

Водителя я разглядываю, только когда мы начинаем движение. Он ко мне не оборачивается, но я вижу часть лица, вижу глаза в зеркале заднего вида. Парень выглядит молодо, лет на двадцать, и я судорожно вспоминаю, со скольки можно водить такси. Не с двадцати так точно, а ему еще и «Комфорт» доверили… Но ведет он как надо, трогается мягко, тормозит вовремя, так что повышенный тариф заслужил.

Недостаток у водителя все-таки есть: он из тех, кому всегда жарко, вот этих маньяков, которые открывают окна везде, где окажутся. Только он окна не трогает, он кондиционер настроил так, что у меня нос начинает замерзать. При том что на улице прохладно, дождь. А он вообще в майке сидит!

Я отвлекаюсь, когда мы останавливаемся возле автобусной остановки. Я всегда смотрю на стоящих там людей. Они обычно этого не замечают или предпочитают не замечать: когда тебе предстоит с разгона вбиться в переполненный салон автобуса, в существование такси лучше не верить.

Сегодня мужчина на остановке смотрит на меня в ответ. И не стыдливо, а уверенно, пристально даже, так непривычно… Момент долго не длится, красный сменяется зеленым, машина двигается с места все так же плавно. Но мне неожиданно приятно – как комплимент от незнакомца.

Теперь уже я осознанно ловлю взгляды тех, кто рядом – других водителей или пешеходов. Женщина, управляющая неадекватно большим джипом, презрительно хмурится, поджимает губы. Это тоже комплимент, если что.

На перекрестке нас снова перехватывает красный свет. Я разглядываю украшенные цветами двери кафе, из которых вдруг появляется молодой мужчина. Он замечает меня – и замирает, дальше не идет, смотрит так же внимательно, как тот, на остановке.

Неужели все-таки красавица? Ну надо же… Я-то думала, дешевая пошлятина получилась… Забавно, но те макияжи, которыми я была довольна, такого внимания не приковывали.

Мужчина даже делает шаг в сторону такси, и на миг мне кажется, что он сейчас подбежит, откроет дверь, вручит мне букет цветов, торопливо оторванных от двери кафе… Мой водитель барабанит по рулю пальцами, пытаясь попасть в такт музыке, но не попадая. Как будто ревнует меня. Еще один штрих к сюжету.

Романтическая комедия не воплощается: мы едем дальше. Машина выворачивает к офису, площадка залита солнцем. Настроение у меня отличное, и дождь будто замечает это, отступает, чтобы не подпортить жизнь красавице. Мы с водителем желаем друг другу хорошего дня, и как минимум я говорю это искренне.

Я покидаю машину, закрываю дверцу и только сейчас вижу то, что не заметила раньше, когда спешила укрыться от дождя. На машине – темное пятно… Над окном задней дверцы, на границе с крышей. Хочется сказать, что оно коричневое, но нет, оно красное. Его чуть размыл легкий дождь, а оно все равно осталось достаточно липким, чтобы поймать и увезти с собой прядь длинных светлых волос.

Я хочу верить, что волосы налипли случайно, ветер принес. Не хочу думать о том, что пятно это располагалось прямо над моим лицом, выглядывавшим из окошка. О том, что водитель вдруг стартовал так быстро, думать не хочу. И о странных потеках из багажника. И о том, что музыка играла очень громко и водитель барабанил по рулю невпопад, чтобы скрыть глухой стук из багажника, будто там перекатывалось что-то тяжелое…

Не хочу. Не буду.

Мобильное приложение напоминает о себе звуковым сигналом, пишет, что поездка закончена, неплохо бы поставить оценку. Я чувствую себя странно – внутри будто все онемело. Двигаюсь как кукла, достаю телефон из кармана, впервые без спешки смотрю, кто за мной ехал. Машина та – и номер, и цвет, и марка. У водителя высокая оценка. А на фото – улыбающаяся девушка с длинными светлыми волосами…

Красавица.

Солнце зашло, но отблески его лучей кровавыми пятнами подсвечивают небо. Закат не принес ожидаемой свежести в этот душный воскресный вечер. Воздух густой, влажный, тягучий. В нем плавают запахи и звуки: болотная гниль, стрекотание цикад, кваканье лягушек. И глухой, неровный ритм ее сердца. Барабанами отдает в уши, выпрыгивает из горла, рвется наружу.

Эва дышит часто, чуть с привсхлипом. Руки ее трясутся, пальцы нервно перебирают бусины браслета.

За спиной скрипит радио из приоткрытой дверцы старого вольво. Что-то знакомое, но Эва не слушает. Все внимание там… в темноте.

Утром того же дня

Илья Сергеевич томился Жаждой. Уже давно, уже полгода как. Он зарекался, что больше ни-ни, что все, что прошлый раз был последним. Но против природы не попрешь. А природа-матушка та еще извращенка. Это она. Она! Она создала его таким. Хищником.

Ведь волк не виноват, что хочет съесть овцу. Это в его природе. Это естественно.

Илья Сергеевич и так держался долго. С последнего раза почти год прошел. Но тот раз снился ему все чаще и чаще. Руки непроизвольно повторяли все действия, кожа буквально ощущала пульсацию артерии на шее той… последней. Ее хрипы и крики о помощи сладкой музыкой звучали в голове. Но как это было давно!

Хищник внутри Ильи требовал новой крови – юной, свежей, рвущейся наружу. Терпеть уже не было сил. И Илья Сергеевич дал себя уговорить. В последний раз. Да, это будет действительно в последний раз. Но ОНА должна быть особенной. Как ЭВА.

Эва переехала в их дом недавно. Легкая, невесомая пташка. Эфемерный эльф в нелепых платьицах и неизменных солдатских берцах. Мода такая? Илья Сергеевич моды не понимал, но Эва его притягивала, манила, гипнотизировала.

Шлейф ее духов призывно щекотал ноздри. Ее легкий смех за хлипкой дерматиновой дверью щекотал нервы. Он мог с точностью до минуты сказать, когда Эва выходила в подъезд. Он ее слышал… чувствовал. Он знал ее расписание: в 8:05 уходит, в 19:30 приходит. Кормит подвальных котов и курит на балконе. Болтает со старой грымзой с первого этажа, покупает ей хлеб и молоко. ЕГО словно не замечает. Он и не высовывается пока. Наблюдает тихонечко, ждет.

Но Жажда усиливается, и долго он не выдержит. Пора от наблюдения переходить к действиям, если не хочет в нетерпении испортить все в конце концов.

Сегодня Илья Сергеевич встал как обычно, в восемь. И хотя воскресенье, выходной, но в планах полно дел: забрать вольво из сервиса, закупить продукты на неделю, поточить ножи, проследить за Эвой, если выйдет из дома. По воскресеньям раньше двенадцати ее можно не ждать.

И вдруг звонок в дверь. Так неожиданно, что вздрогнул и выронил точильный камень. Открыл сразу, не спрашивая – бояться ему нечего. А на пороге Эва. Утренняя, растрепанная, сладкая девочка Эва.

– Здравствуйте, у вас не найдется сахара? Чуть-чуть. Пару ложек, вот… в кружку. Я Эва, соседка ваша с третьего. Всех обежала, нет никого дома. Или спят. А кофе без сахара ну никак. А без кофе тоже никак.

Щебечет, пташка, не умолкая, аж дыханье сперло у Илюши. Ильи Сергеевича.

– Да-да, конечно, проходи… те, – засуетился Илья, подтянул домашние штаны, засеменил на кухню, ежесекундно приглаживая выпавшие из укладки волосы.

– Ох, ножи какие острые, – Эва действительно прошла за ним до самой кухни и схватилась за лезвие большого тесака. – А у меня тупые совсем. И точить не умею. И даже точилки нет.

– Осторожно.

Илья Сергеевич волновался невероятно. Не ожидал ее появления у себя дома. Не ожидал и не был готов.

– Ой, а можно я вам свои ножи принесу? Всего три их у меня, – щебетала без остановки Эва. – Вас не затруднит? А я вас кексами угощу. У меня такие лимонные кексы вкусные получились в этот раз.

Илья Сергеевич даже ответить не успел, лишь кивнул неопределенно, а она уже выпорхнула из квартиры и вернулась обратно с ножами и кексами.

Сам не понял, как так обернулось, что Эва сидит за его столом, пьет с ним кофе и угощает его кексами. Болтает всякую чушь, но слушать ее приятно. И можно рассмотреть как следует: светлые волосы свои, не окрашены, кожа белая, тонкая, совсем прозрачная. Если приглядеться, то видно, как вена на шее пульсирует. Придавить бы ее пальцем, почувствовать, как кровь бьется под кожей.

Руки зачесались, дернулась в нервном тике щека. Язык присох к небу от Жажды. Но дома нельзя. Никак нельзя.

– А я за вами давно наблюдаю, – обронила вдруг Эва. – Вольво белый, раритетный такой, ваш же? Обожаю старые машины. Какого года? Восьмидесятые?

– Восемьдесят шестой. Нравится? Хочешь, прокачу?

– Да! Очень хочу. Илья Сергеевич, я бы с удовольствием.

– Машина в сервисе, но я ее сегодня заберу.

– А может, вы меня за город свозите? Недалеко совсем. Буквально седьмой километр Александровского тракта. Там у болота сейчас трава особая цветет. Мне очень нужен этот цветок. Вот прям надо. Отвезете?

Илья Сергеевич не верил такой удаче. Птаха сама летела в сети. И даже делать ничего не надо. Он облизнул сухие губы, улыбнулся как можно непринужденнее.

– Отвезу. Заодно проверим машину в деле после ремонта. Днем у меня дела, а вот ближе к вечеру… к восьми подходи к гаражам за нашим домом, там ждать тебя буду.

Вот и договорились… Значит, сегодня.

Илья Сергеевич готовился в радостном предвкушении. В гаражах встречу назначил, чтобы приподъездные бабки не видели, как ОНА в машину сядет. Но надо торопиться. Машину забрать, лопату из гаража достать, мешки, кроссовки новые купить подешевле, чтоб потом сжечь. За продуктами опять же съездить успеть до вечера. Вечером не до того будет.

В условленное время Илья выкатил вольво за гаражи, поставил в кустах, сам же не сводил глаз с тропинки. Идет!

– Эва! Я тут!

Илья Сергеевич дверцу приоткрыл перед ней, заметил все те же берцы дурацкие. Ну ничего… это ненадолго.

По дороге Эва болтала без умолку: про котов, про свою бабку, про пациентов в больнице, где она работает медсестричкой. Илья Сергеевич мягко выяснил, не сказала ли она кому, что с ним поехала. Нет, не сказала. Хорошо.

Ехать решил по ее же наводке на седьмой километр Александровского. Там места тихие, знакомые. Да и она без паники доедет. Не испортит ему удовольствие.

Эва показала, где съехать с тракта. Дорога неприметная, заросшая – то что надо. Проехали через кусты и выбрались в низинку. Запахло гнилью.

– Вооон там болото, за деревьями, оно так пахнет, – пояснила Эва. – Там цветок растет, пойдем покажу.

Выскочила из машины и бегом в чащу. Илья Сергеевич еле поспевал, по пути оглядывал место – идеальное. Нет никого, чуть поодаль линия электропередач растянулась, а впереди небольшой лесок.

Догнал ее уже у болота. Теперь можно не торопиться, спокойно, с чувством приступить к делу. Главное, не испугать прежде времени, чтоб не побежала. Все-таки он уже не в той форме, что раньше.

А она, как сайгак, по кочкам скачет, выискивает что-то. Не поймать.

– Нашла! Вот он, иди сюда скорее, – сама его позвала и склонилась над безлистным уродливым кустом.

Илья Сергеевич заторопился, но по топи в тканевых кроссовках идти неудобно. Промочит ноги, а ему нельзя… здоровье. Поэтому шел аккуратно, переступая с кочки на кочку, щуря глаза в сгущающихся сумерках. Подошел, вдохнул-выдохнул. Вот она, рядом совсем, потянул руку к ней. И вдруг…

…Эва резко обернулась, схватила его за запястье и полоснула ножом. Тем самым, который утром он наточил ей. Кровь брызнула из вены на траву, на Эву, на куст уродливый. Илья Сергеевич лишь удивленно распахнул глаза. Уставился на нее в недоумении, открыл рот в попытке что-то сказать, но и слова произнести не смог.

Эва же отскочила, оскалилась хищно и закричала во весь голос:

– Я привела тебе жертву! Слышишь меня, тьма болотная? Вот он, приходи и бери! А мне отдай цветок жизни!

На сухих ветках куста, куда брызнули капли крови, вдруг замерцал свет, пробились зеленые побеги, распустились цветы – невероятного желто-зеленого цвета. Они словно сияли изнутри, звенели и благоухали свежестью. Эва быстро наклонилась, сорвала цветы, закинула в сумку и побежала не оглядываясь от болота подальше.

Илья Сергеевич зажал кровоточащее запястье, шагнул вслед за нею, но зацепился ногой за корягу и упал прямо в липкую жижу. Руку засосало по локоть, и выдернуть не может. Дергает, но лишь сильнее увязает, словно всасывает его болото…

Солнце зашло, но отблески его лучей кровавыми пятнами подсвечивают небо. Закат не принес ожидаемой свежести в этот душный воскресный вечер. Воздух густой, влажный, тягучий. В нем плавают запахи и звуки: болотная гниль, стрекотание цикад, кваканье лягушек. И глухой, неровный ритм ее сердца.

Эва дышит часто, чуть с привсхлипом. Руки ее трясутся, пальцы нервно перебирают бусины браслета.

За спиной скрипит радио из приоткрытой дверцы старого вольво. Что-то знакомое, но Эва не слушает. Все внимание там… в темноте.

Там в темноте болото приняло жертву. Все как ОНО любит – руки по локоть в крови и черная душонка. Нелегко найти такую на воле, но ЭВА сумела.

Осталось лишь приготовить зелье из цветов… и лет на сто ей хватит… если ни с кем не делиться. Ну ладно, только мальчишке с лейкемией из соседнего подъезда… и Веронике из седьмой палаты, может быть, все-таки девчонка еще совсем, пусть поживет.

Я не хотел сестру. Мне было неловко, когда мама с огроменным пузом встречала меня на улице. Ведь мне уже тринадцать, а маме тридцать пять. А папе вообще сорок! Разве в таком возрасте рожают? Как будто меня им не хватало! Вроде не дурак. Не отличник, конечно, но зато чемпион городских соревнований по шахматам. Когда родилась сестра, я почти каждую ночь слышал бесконечное «уа-уа-уа…» и мамино «ш-ш-ш…». Плач постепенно стихал, но я долго не мог уснуть. Стыдно признаться, но мне хотелось, чтобы мама и мне «пошипела».

А утром трещал будильник. Злой и невыспавшийся, я брел на кухню, готовил себе бутерброды с колбасой, собирался и уходил в школу, стараясь не сильно хлопать входной дверью. Как же я ненавидел эту утреннюю тишину!

Однажды мама собралась в магазин и попросила меня посидеть с мелкой, пока та спит. Как назло, соседям приспичило сверлить стену. З-з-з-з!..

– Уа-уа-уа! – Плач почти заглушил сверление.

– Ш-ш-ш… – Я покачал колыбель, но мелкая не унималась. Она широко открыла рот и покраснела.

– Ш-ш-ш… – Я сильнее затряс колыбель.

Сморщенное личико раскалилось, как сковорода на плите, и я взял сестру на руки. Не знаю, что произошло… Наверное, зов крови. Но личико разгладилось и порозовело, мутные глаза уставились на меня, а рот вдруг растянулся в беззубой улыбке. Начиная от макушки по всему моему телу растеклось тепло. И я понял, что готов защищать Ангелинку от всего зла мира.

Так нас и застала мама: спящими в обнимку на родительской кровати. А через три месяца все кончилось. Врач что-то говорил о врожденном пороке сердца… Я плохо помню те дни. Приходили какие-то люди, что-то говорили мне и папе, гладили маму по сгорбленной спине…

Папа в черной водолазке, а между бровей – глубокая морщина. И мама в тугом платке вокруг груди… И бесконечный дождь, хотя говорили, что было солнечно. Наверное, дождь шел у меня внутри…

Сегодня тоже было пасмурно. Мы с папой ехали по трассе в соседний город на областные соревнования по шахматам. Редкие солнечные лучи прорезали тучи, отражались в лужах на асфальте и заставляли щуриться.

Я первым заметил женщину в сиреневой толстовке с длинными белыми волосами. Она стояла на обочине и махала руками.

– Пап. – Я тронул папу за плечо и показал на женщину.

Папа уже и сам заметил ее отчаянные жесты и стал тормозить.

– Помогите! – Женщина почти упала на капот, когда папа остановил машину. – Там моя дочка…

Блондинка развернулась и побежала в лес. Мы с папой выскочили из машины и помчались за ней. Красный автомобиль среди тонких стволов берез я заметил издалека. Мы выскочили на какую-то заброшенную дорогу. Машина была абсолютной целой и с виду как будто пустой. Но приблизившись, я заметил внутри салона водителя. Он боком завалился на соседнее кресло.

– Сын, звони в службу спасения! Человеку плохо! – Папа дернул ручку передней двери. – Заблокировано…

– Но… тут же нет связи…

– Экстренные звонки можно и без связи делать. – Папа бегал вокруг машины и дергал за ручки.

Я вытащил смартфон и дрожащими пальцами набрал: один, один, два.

– Тут человеку плохо! – заорал я в трубку, едва услышал женский голос. – Он в машине… лежит на переднем сиденье. Мы не можем открыть дверцы!.. Я… я не знаю… Пап, где мы?!

Папа закрутил головой.

– В трех километрах от Кедрово! – Он ткнул пальцем в ржавый указатель. – На заброшенной трассе.

Я передал его слова диспетчеру.

– Помогай, Артем! – Папа снял куртку, обмотал ее вокруг руки и начал долбить локтем в стекло водительской дверцы.

– Пап, лучше этим. – Я поднял с земли булыжник и подбежал к машине.

– Уа-уа-уа… – Я замер у задней правой дверцы и посмотрел на папу. Тот продолжал стучать по толстому стеклу и, кажется, ничего не слышал. Задние окна были затонированы, и я никак не мог рассмотреть, кто там внутри.

– Папа, стой! – Я оббежал машину и вцепился в папину руку.

– Уа-уа-уа!

– Ты слышишь?

Папа нахмурился, взял у меня из рук камень, завернул в куртку и ударил по стеклу. Хрясь! Стекло поддалось и крупными осколками провалилось внутрь. Папа просунул руку и нащупал рычаг. Дверца с легким щелчком открылась.

– Уа-уа-уа! – Крик стал отчетливее.

Папа залез в машину и разблокировал заднюю дверь. Я распахнул ее и залез в салон. В автокресле надрывался ребенок в зеленом комбинезоне. Его личико сморщилось и побраговело. Я отстегнул ремни безопасности и вытащил малыша. Мы вылезли наружу.

– Ш-ш-ш… – Я прижал ребенка к себе. Багровое личико разгладилось и порозовело, на меня уставились два мутных глаза, растянулся в беззубой улыбке рот…

– Не дышит. – Папа тем временем вытащил маму малыша, положил ее на землю и перевернул. Пустые глаза смотрели в рваное небо, ветер трепал длинные белые пряди, выбившиеся из капюшона сиреневой толстовки…

– Па-ап… это же… она нас… привела…

Вой сирены заставил подскочить. Малыш снова заорал. К нам вереницей подъехали полицейская машина и скорая помощь. Вокруг женщины на земле засуетились врачи. К папе подошли мужчины в форме.

– Боже мой, Катя… – Над блондинкой склонилась женщина в толстых очках.

– Вы ее знаете? – К ней подошел полицейский.

– Она работала в нашей больнице медсестрой.

– Отчего наступила смерть?

– Видимых повреждений нет, – дрожащим голосом сказала врач. – Скорее всего, сердце… У нее была сердечная недостаточность. Вскрытие определит точную причину.

Женщина поднялась с колен и подошла ко мне и с жалостью посмотрела на ребенка..

– Бедная Ангелинка…

Меня как током дернуло. Я посмотрел на папу: его морщина между бровей стала глубже.

– Куда ребенка будем оформлять? – нахмурился полицейский.

– Сначала в больницу, – врач забрала у меня девочку и стала ее осматривать, – а потом в приют…

– А отец ребенка? Родственники? – У папы сел голос.

– Нет у нее никого. Катя – детдомовская, а отец… – Врач махнула рукой.

Я умоляюще посмотрел на папу.

– У нее есть семья, – хрипло сказал папа, и его морщина разгладилась, будто под невидимым утюгом. – Теперь она наша…

Милые бранятся – только тешатся.

Пословица

– Ну сколько это может продолжаться! Когда ты перестанешь меня истязать! – Жена соскочила со стула и быстро заходила по кухне.

– Никто тебя не мучает. Просто пойми, что я тоже имею право принимать участие в воспитании нашей дочери.

– Не смеши меня, воспитатель хренов! Тебя еще самого воспитывать надо.

– Конченая идиотка!

– Вот он ты – настоящий! – Жена гневно указала пальцем на мужа. – Ненавижу тебя! Ты мне всю жизнь испортил!

– Я из тебя человека сделал. Ты на моей шее висела, пока в институте училась. С голоду бы умерла.

– Да на твои копейки я ничего себе купить не могла. Постеснялся бы попрекать.

– До чего же ты неблагодарная, Оксана!

– А за что мне тебя благодарить? Ты даже в сексе полный ноль!

– Вчера ты по-другому говорила.

– Имитировала. Думала, оценишь. Теперь получи правду!

– Я вот тебе сейчас…

Муж встал и замахнулся на жену.

– Ну, давай! Бей!

Жена с вызовом посмотрела в глаза супругу.

– Я ведь и вправду ударю!

– Трус! Только женщин и можешь бить!

– Говорила мне мама, что ты дурная.

– Я бы про твою мать тоже пару слов сказала.

– Попробуй только, и эта ваза разлетится на кусочки! – Муж в подтверждение своих слов снял с холодильника большой китайский кувшин.

– Твоя мама форменная… – начала супруга.

Хрясть!!! И ваза вдребезги!

– Скотина! Нам же ее на свадьбу подарили. Ну, ты сам напросился!

Жена схватила любимую кружку мужа и со всего маху запустила ему в голову. Тот ловко увернулся.

– Косая! – сказал муж с довольной улыбкой.

Жена схватила несколько блюдец с подоконника и начала их одно за другим запускать в супруга, как боевые летающие диски. Снаряды не достигли желаемой цели.

– Ловкий гад! – Жена в отчаяньи осмотрела кухню в поисках чего-нибудь потяжелее.

В этот момент послышался шум открывающейся входной двери.

– Дочь пришла!

– Я за веником, – сказал муж и вышел из кухни.

Жена тихо заплакала и в бессилии опустилась на табурет.

– Что случилось, мам? – спросила девочка, когда зашла в гостиную.

– У отца своего, дебила, спроси, – ответила она дочке. – Когда ты уже веник принесешь?! – крикнула жена мужу. – И совок не забудь прихватить в туалете!

При упоминании отца дочь вздрогнула. Тяжело вздохнув, она молча присела на корточки и начала собирать большие стекла в мусорное ведро.

Потом девочка принесла веник и подмела все осколки.

Мать безучастно смотрела в окно.

– Не делай уборку за него. Не надо баловать мужиков, – сказала женщина.

На глазах дочери навернулись слезы. Она быстро утерла их рукавом.

Неожиданно зазвонил телефон.

– Алло, – ответила девочка и стала слушать говорившего в трубку.

– Кто там? – спросила мать.

– Бабушка, – шепотом ответила дочка.

– Передавай ей привет, – сказала женщина и вышла из кухни в другую комнату.

– Все как обычно, не переживай. Учусь хорошо. Деньги у нас есть, – отвечала девочка.

«Как мама?» – спросила бабушка.

– Сегодня ссорилась с папой…

«Опять у нее началось. Не забывай ей в чай регулярно подмешивать таблетки, которые врач прописал».

– Я думала, один день отдохнет от лекарств – ничего страшного не будет.

«Доктор строго-настрого наказал: пить их по графику!»

– Каким был мой отец? – спросила девочка в надежде услышать что-то новое.

«Я же рассказывала тебе: разбился в аварии на вертолете, когда ты еще не родилась. Жил как бродяга. Постоянно в экспедициях пропадал. Уфолог чертов! Свихнулся и матери башню сдвинул. Не хочу больше о нем говорить. Хоть убей меня!»

На балконе раздался звон покатившихся банок.

Внучка, попрощавшись с бабушкой, обеспокоенно спросила у матери:

– Мама, кто у нас на балконе?!

– Отец все делает вид, что веник ищет, – ответила спокойно мать из соседней комнаты.

– Какой отец?

– Твой. Какой же еще?!

Мать подошла к лоджии и закрыла дверцу на щеколду.

– Пусть посидит там до утра, зараза! Подумает над своим поведением. Не вздумай запустить его, – обратилась она строго к дочери.

Девочка осторожно подошла к окну и заглянула на балкон.

Чья-то тень быстро пробежала по доскам и притаилась в углу…

Макс протянул руку к телефону на приборной панели. «Завершить смену», «Подтвердить». Вот и все. Еще один этап в его жизни остался позади. Теперь только машину сдать – и домой.

Устало покрутил головой, разминая затекшие мышцы шеи. Бросил взгляд в боковое окно.

Женщина все еще стояла на автобусной остановке. А ведь он уже проезжал мимо нее где-то полчаса назад, если не больше. Стройная, не по погоде одетая в тонкое осеннее пальто, она с надеждой вглядывалась вдоль проспекта, высматривая автобус. Капюшон накинула, лицо шарфом замотала. Явно уже совсем продрогла.

Макс вздохнул, отчетливо понимая, что сейчас совершит очередную глупость. Но иначе никак. Включил поворотник. Развернулся. Подъехал к остановке.

– Садитесь, подвезу. Автобусы-то не ходят уже.

– Спасибо, конечно, но у меня денег не хватит, – стуча зубами, глухо ответила женщина из-под шарфа.

– Бесплатно, чего уж там. Да и я уже больше не таксист.

Внезапно Макс понял, насколько подозрительно все это выглядит – здоровенный амбал, лысый и бородатый, бесплатно предлагает подвезти на служебной машине. Причем ночью. И еще утверждает, что вовсе он не таксист. Но, видимо, женщина была уже на пределе.

– Спасибо… Я потом обязательно оплачу, когда телефон зарядить смогу, – благодарно забормотала она, забираясь на заднее сиденье. – Вечно у меня все прямо как назло. И багаж в аэропорту потеряли, и уехала я не туда…

– А куда надо-то?

– Щер… Щербаков переулок.

Макс прикинул – через полгорода пилить. Но не высаживать же ее. А женщина продолжала бормотать:

– А тут улица Щербакова. А нужен переулок. Вечно я все путаю. Спасибо, если бы не вы…

Макс уже не слушал. Включил печку посильнее и, привычно переключая передачи, задумался о своем. Итак, долги все закрыл. Нашел отличное место, рядом с автосервисом. Закупил оборудование, заказал краски. Завтра – первый день работы его собственной студии аэрографии. То, о чем мечтал столько лет. Уже завтра.

За окнами мелькали разноцветные огни ночного Петербурга. Вывески, витрины, перекрестки. Светофор, поворот. Тихие жилые кварталы. Редкие пешеходы. Фонари. Сугробы. Снова поворот. Разгон.

Пассажирка еще немного поерзала, пристегиваясь ремнем безопасности, а затем пригрелась и затихла. Перед лобовым стеклом проносились редкие снежинки. Послушно набирая скорость, машина мчалась по заснеженному проспекту.

Проезжая под мостом, Макс успел заметить, как в свете фар что-то мелькнуло. Подавшись вперед, в последнее мгновение разглядел ледяную глыбу, рухнувшую сверху. Рефлекторно вильнул в сторону. И машина сорвалась в занос, поднимая в воздух вихри снежной пыли.

«Вот и закрыл все долги, блин!»

Влево-влево! Вправо-вправо! Снова влево! Чуть-чуть добавил газа, пытаясь поймать передними колесами устойчивое сцепление с дорогой. Теперь вправо! Спиной ощущая малейшее смещение, Макс быстро выкручивал руль в противоположную сторону. Пассажирка что-то заполошно пищала сзади.

Наконец, получилось. Макс понял, что снова полностью контролирует ситуацию.

Плавно остановился у обочины. Включил аварийку. Выдохнул. Рубашка на спине пропотела насквозь. Сердце колотилось как ненормальное. Руки потряхивало. Пассажирка, по-прежнему стуча зубами, протяжно ойкнула. И притихла.

Где-то на грани слышимости зашуршали динамики радио. Похоже, во время выруливания Макс случайно задел выключатель, и оно теперь настраивалось на ближайшую частоту.

И вдруг чисто и громко зазвучало:

Город-сказка, город-мечта.

Попадая в его сети…[6]

Макс дернулся было, чтобы выключить, но затем махнул рукой.

– Сейчас, минутку. Дослушаю и поедем. Да и мне в себя прийти надо.

Адреналин в крови сгорел без остатка. И атмосфера в салоне неощутимо изменилась. Все теперь стало восприниматься как-то иначе. Ближе. Доверительнее. Так, словно теперь у Макса и этой незнакомой пассажирки появилось общее воспоминание. Только у них. Одно на двоих.

– Знаете, я эту песню уже лет двадцать не слушал. Выключал всегда, – неожиданно для самого себя произнес Макс.

– П-почему? – с небольшой паузой спросила женщина.

– Это еще в Новосибе было, я там учился. Как-то раз на метро опоздал. Такая же зима была. Смотрю, девчонка какая-то – тоже опоздала. Мы с ней почему-то даже не познакомились толком. Но всю ночь гуляли, чтобы не замерзнуть, и болтали обо всем на свете. Знаете, так бывает. Словно на одной волне. А еще слушали мой плеер. Эта кассета как раз только вышла. Один наушник – у меня. Другой – у нее. А под утро батарейки сели.

Макс снова вздохнул. Помолчал.

– И, пожалуй, девчонку эту я всю жизнь ищу.

– Зачем? – еле слышно спросила пассажирка.

– Она так неожиданно пропала куда-то. Заскочила в круглосуточный «Макдональдс» – и исчезла. И я всю жизнь понять не могу – почему?

– Да потому что сам ты дурак, Макс! И я дура! Там же три выхода в разные стороны, и я не туда пошла. Решила, что это ты от меня убежал. Я ведь тоже тебя всю жизнь ищу!

«О нет, опять Серёга притащил этого… как его? Имя-то еще у него какое-то дурацкое, бабское какое-то…» – на слове «бабское» Игорь скривился, будто ударился локтем. Думать о бабах сегодня было больно.

Бар пока пустовал. Только какие-то студентики шумели в углу, заставив стол кружками с пивом, да за стойкой сосали коктейли две телки. Ничо такие. Но сейчас не до них.

Серёга увидел Игоря и помахал рукой. Игорь с досадой отметил, как кореш, с которым когда-то делили горшок, изменился за последние годы. Напялил опять эту водолазку в облипон, чтоб всем показать свои мускульки. Очки зачем-то нацепил – у самого зрение, как у снайпера. Корчит из себя брутала-интеллектуала. Мужик ничего не должен из себя корчить. Правильный бицепс видно сквозь тулуп. Правда, и сам Игорь не из лесу вышел. Да, может себе позволить кой-какого натовского бренда. Но не выпячивает он свои спортивные достижения, как в гей-клубе. Просто от его достижений любой шмот похрустывает в швах. Игорь бросил взгляд на телок с коктейлями, не посматривают ли в его сторону? Нет, треплются о чем-то.

Он выбрал столик подальше от входа и, пока друзья пробирались через весь бар, успел вернуть лицу обычное бодро-позитивное выражение.

– Че, мамка тебя дома не потеряет? – как бы пошутил Игорь, смерив рыхлую фигуру Серёгиного приятеля как бы подбадривающим взглядом. Тот не обиделся и протянул руку.

– Ой, тут такое. Не знаю, как домой-то показаться.

– Ммм. – Игорь изобразил участие, мысленно закатив глаза.

«Фу, и рука мягкая, как титька».

– Прикинь, Игорёха, че Валька вытворил – отказался Куроедову смету подписывать! – сообщил Серёга охренеть какую важную новость.

– Ммм.

В этом их дизайн-бюро одни ботаноиды, как этот Валька. И на фига Серёга пошел в дизайнеры? Разве это нормальная для мужика работа? Да, зарабатывает неплохо. Так и Игорь не меньше, а сказать не стыдно – инструктор по экстремальному вождению. И где экстремальное вождение, и где обивка для диванов? Тьфу.

Игорь с Серёгой взяли вискаря, а Валя – зеленого чая. Чая! В баре!

– Куроедов ему, мол, согласия твоего никто не спрашивает. А Валя ему такой: моя подпись, моя ответственность. – Серёга говорил возбужденно, будто сербы забили «Ювентусу». А не эта дискотека восьмидесятых про какой-то бухучет. – И потом еще, прикинь…

Валя отхлебнул чая и замотал головой.

– Ой, не напоминай мне…

– Прикинь, – продолжил Серёга, – я, говорит, никогда не воровал, и не буду. Нет, ты прикинь – такое Куроедову выдать?

Лицо Игоря приняло выражение, которое можно было бы растолковать как «вот это да». На самом деле он подумал «мне бы ваши проблемы».

Серёга с Валей принялись вспоминать во всех подробностях эпохальный срач в своей голубятне. Игорь обреченно кивал. Он-то надеялся немного отвлечься. Да что там… хочется все же поделиться с кем-нибудь. А кроме Серёги, кому расскажешь? Но Серёга всерьез погрузился в воспитательный процесс и не всплывал.

– Это у тебя еще семьи нет, – втирал он Вале. – А я, думаешь, на гонорар прокормил бы детей? Я тоже подписывал, все подписывают. Что ты, заработать не хочешь? Купишь маме телик большой или шубу. И никто ничего не потеряет. Там разница-то только в цене.

– Серёж, я смотрел характеристики этого камня. Он через год начнет крошиться.

– И что, открошится немного? Новый смонтируют. Они на одну свою собачку в неделю тратят столько, сколько ты за год не заработаешь. Думаешь, святые они? Потели больше нашего и учились на пятерки? Сами наворовали. Можем и мы у них отщипнуть. Это для них тьфу.

На лбу у Вали, то ли от чая, то ли от раздумий, показалась испарина.

– Ну… нет, не могу я так. Неправильно это.

Игорь глотнул вискаря. Какая же нудятина. У этого Вали заморочек по жизни нет, так надо их высосать из дырки от бублика.

– Согласен, Валь, неправильно, – не затыкался Серёга. – Хочешь правильно, так и будешь в драных носках ходить. Думаешь, в другом бюро не так?

– Да, – неуверенно сказал Валя, – думаю, не так.

– Может, и в Деда Мороза веришь? – Серёга покачал головой. – Нигде ты не снимешь с клиента нормально за один дизайн. Только с материалов и выходит нарастить жирка. Ведь и главному нужен дивиденд. Если все будут такими овцами, конторе-то на чем выплывать? Ты так нигде не удержишься.

Валя вытер лоб салфеткой.

– Нет, ну жена его, помнишь, тортик нам принесла. А он меня тогда домой отвез, хотя ему вообще не по пути. Помнишь, дождина тогда был сильный? А я им материалы подменю на дешевые? Не могу я.

Серёга покачал головой.

– Блин, увольняйся тогда, чё.

Игорь их не слушал. Он наконец встретил женщину, на которой готов был бы жениться. И при деньгах, и папа у нее в «Газпроме» работает. И коттедж у них с видом на озеро.

А тут эта, уперлась и не хочет делать аборт. Он же ей ничего не обещал! Надеется на алименты, ясен пень. Испортит ему всю жизнь.

– Тяжело тебе будет крутиться, Валь, – резюмировал Серёга.

Валя наконец засобирался к своей мамке. Игорь проводил его глазами до выхода.

Жирная талия, плоскостопие, дешевые джинсы висят на дряблой жопе блином. Тряпка. Не мужик, а тряпка.

– Лю.

Так Оля представлялась в пять лет, растягивая пухлые губы. Так же называла себя в десять, двадцать и теперь, о ужас, в тридцать семь лет.

Оле не продавали вино без паспорта. Мужчины шептали, что она копия Скарлетт Йоханссон – ротик, грудь, бедра. Но этим голливудским антуражем она больше не утешалась. Внутри тикала бомба: ни мужа, ни детей.

Лю шла на работу, крутя накачанной попой, и слушала в наушниках датские песни в честь родины своей успешной телесной сестры. Ей казалось, что из глаз сочится отчаяние от хлестких пощечин судьбы, а на лбу проступает клеймо: «Все подруги замужем. А Оля – нет».

Компания «Эготерра» оказывала курьерские услуги для олигархов. Через менеджеров кол-центра можно было заказать все, что угодно душенькам богачей. В штаб-квартире работали тщательно отобранные ангелы «Эготерры»: китаянка Ву, огненная Дрю и блондинка Лю, то есть она, Оля. Это был единственный выигранный ею кастинг. Все трое были начитаны, прошиты культурным бэкграундом и насмотрены голливудщины.

Богатые мужчины заказывали в агентстве подарки для жен и любовниц, а для себя получали бонус – латентное обладание гейшами-курьерами.

Ву и Дрю на вакансиях черненькой и рыжей были чуть ли не пятыми, предыдущие ангелы повыходили замуж за клиентов. А Лю засиделась в блонде, но еще уповала на случай.

Сегодня она ехала к клиенту. Коробка была тяжелой. В ней лежало сердце из золота, инкрустированное бриллиантами. Лю представила себя девушкой, которой дарят этот слиток ценой в семь ее квартир, и воодушевилась.

Водитель высадил ее у элитного дома.

Дверь пентхауса распахнул высокий темноволосый мачо. Изнутри повеяло большими деньгами.

Он растянул губы в улыбку:

– Проходи, милая, я Роберт.

Пока он вел ее внутрь, Оля украдкой поправила стринги и подтянула платье.

Терраса была похожа на гигантскую киностудию.

«Порномагнат», – подумала Оля.

– Снимаю хаски на досуге, – сказал Роберт, поймав ее взгляд. – Как тебя зовут?

«Лю», – чуть не выпалила Оля, но спохватилась.

– Оля.

– Поболтаем? Я хороший и не женат.

Сердце застучало как неисправный мотор.

– Так не бывает, – сказала Оля и осеклась.

– Похож на того вампира из «Сумерек»? – прищурился он.

– Да, – протянула Оля. – Убиваешь женщин и пьешь их кровь?

Роберт захохотал.

– У меня другой его дар – читаю мысли. Ты присаживайся.

Оля села на диван.

– Милая, я пью соки из овощей, никакого алкоголя, – посерьезнел он и вынул чашу с мутным содержимым из соковыжималки. – Занимаюсь большим теннисом. Подруливаю отцовским бизнесом. Пишу книгу.

Роберт заглянул в ее зеленые глаза в обрамлении вытянутых щипцами ресниц.

– Но я так одинок. Все жду единственную.

Сердце Оли забилось в такт с сердцем Джулии Робертс в финальной сцене «Красотки».

– Ну а ты чем занимаешься?

– Да так, управляю делами «Эготерры». – И быстро добавила: – К почетным клиентам сама выезжаю.

Он с пониманием кивнул.

Оля сделала финт ногами почти как Шэрон Стоун в «Основном инстинкте».

– Еще я датский учу.

– Ого. Круто. А зачем?

Он сел рядом.

Оля сдвинула ноги вместе, чтобы не спугнуть судьбу.

– Хочу в Данию уехать.

Никуда она ехать не собиралась, разве что в Голливуд когда-то мечтала. Но сказать, что датский учит исключительно для выпендрежа, не могла.

Роберт включил третью скорость.

– Такие женщины обязаны быть богаты и знамениты. Посмотри на себя. Сложена как богиня. А какое лицо. Шедевр.

Он потрепал ее за подбородок.

– Я бы снимал тебя вместо хаски.

По ее открытой спине побежали крупные мурашки.

– Зачем тебе Дания, там холодно. Поедем в Калифорнию. Я знаю одного продюсера.

Роберт придвинулся. Пахнет, как Гренуй в финале «Парфюмера». И рубашка чуть расстегнута. Оля чуть не упала в бездну, сказав себе, что они взрослые люди. К тому же у нее полгода не было секса. Но опомнилась и отстранилась. Надо вернуть их треп в серьезное русло.

– Роберт, я не из таких.

Кажется, она выбрала верный маршрут. Он по-волчьи сверкнул глазами, вскочил. Сгреб коробку с сердцем с барной стойки. Театрально ринулся к ней.

– Так ты та самая. Значит, это сердце было сделано для тебя.

Роберт упал на колено и протянул ей коробку.

– Это не кольцо, но какая нам разница, мы же взрослые люди! – Выходи за меня замуж!

Оля испугалась, но решила, что интуиция ее подводила столько лет и сейчас подводит. Чувствовала себя Кэмерон Диас в «Свадьбе лучшего друга», когда Майкл признавался ей в любви в парке, и одновременно Кристиной из «Призрака оперы».

– Почему ты молчишь? – вскрикнул Роберт. – Сердца мало?

Он водрузил сердце ей на колени, стал вытягивать дорогие вещички с полок, складывал их у ее ног и распалялся.

– Дорогая, дай же ответ.

Наконец, Оля промямлила:

– Мы же только познакомились.

Роберт скривил губы и придвинул ухо к ее рту:

– Аллилуйя! Кажется, я слышу голос разума! – Вскочил с колен и рявкнул: – Дошло до тебя, наконец? Дуры, хо'дите сюда толпами! Как вы мне надоели!

Оля вскочила.

Коробка с сердцем с грохотом упала на пол.

– Пошла вон! И агентство твое прикрою к чертям.

Вылетев из квартиры, Оля долго пыталась отдышаться.

Теперь Лю представляется Ольгой и смотрит только авторское кино.

В восьмидесятых годах я служил в армии. В городе Минске.

Стройбат хоть и считается самым мирным родом войск, но у нас тоже случались ночные учебные тревоги. Форма одежды номер один или два, то есть в штанах или без них, или в полном боекомплекте, в зависимости от времени года и настроения военного командования.

Построение на плацу.

Пересчет личного состава.

Приезд командования.

Плановые замечания.

Дежурные приказания.

И так далее…

Всё вроде в рамках правового поля!

Потом отбой тревоги, все офицеры разъезжались по домам, мы, злые от недосыпа, возвращались в казармы.

Галочку руководство поставило, выводы сделало, кого-то поощрили, кого-то наказали.

Мы дальше спим, служба идет.

Но в этот раз была какая-то странная тревога.

Ночью по всем шести казармам пробежался дежурный офицер и попросил разбудить сержантов и срочно всех в штаб! Не по специальному телефону приказал, а лично прибежал!

Разбудили нас, одели, то есть мы сами оделись. Приходим в штаб. Шесть рот, по девять сержантов в каждой. Посчитали?

Прибегаем, а там сам начальник штаба! Ночью!!! Это значит редкое ЧП!

«Товарищи сержанты, равняйсь, смирно! Слушай задачу! Ловим проститутку! Отставить смех!!!»

Оказалось, что уже несколько раз к нам в часть по ночам через забор повадилась ходить одна девушка с низкой социальной ответственностью и древнейшей профессией.

«Тем самым отвлекая личный состав Н-ской Краснознаменной части от выполнения важных боевых задач!»

То есть задачи, конечно, выполнялись, но как-то сонно и вяло. Так как ночью все силы отдавались этой вот нашей героине.

Интересно, сколько человек она успела сбить с пути истинного, пока дошли слухи до верховного командования? И почему мы, сержанты, об этом не знали? Ну, не то чтобы нам обидно стало…

Кстати, потом выяснилось, что все эти «герои» дружно лечились от одной нехорошей болезни. А потом еще и на гауптвахте парились. Это тюрьма такая армейская, кто не знает. Так что невелика потеря.

Итак, боевая задача поставлена, надо выполнять. По данным фронтовой разведки, девушка скоро должна быть! Хорошо, что было лето. Легли мы на травку по всему периметру той стороны воинской части, которая смотрела на город. А там до конечной станции метро пара километров.

Не вдаваясь в подробности всей блестящей операции, просто сообщаю, что мы ее поймали. Девка так себе. Я после армии в Ленинграде, на Староневском, где собирались коллеги нашей героини, намного красивее видел.

Приехал армейский уазик и увез ее в город. Вроде как в комендатуру, а потом в милицию.

Думаете, все? Конец фильма??? Не-а. Или «никак нет», как говорят в армии.

Легли мы спать. Перед этим в курилке, само собой, обменялись мнениями о таком знаменательном событии в нашей армейской карьере.

Через час снова подъем. А это было уже в четыре часа утра. То есть за два часа до общего подъема.

Сбежала. И снова вернулась в часть! Уж не знаю, что ее так привлекло у нас. Или кто. Или кто-то с чем-то необычным. На этот раз приехал сам комбат, то есть командир батальона. Целый подполковник! И с ним вышеупомянутый начальник штаба. Оба злые!

Знаете, что она сделала? Она залезла на сосну на территории части, раскачивала голой ногой перед носом комбата, как Маугли перед вожаком рыжих псов в мультике, и говорит:

– Не спущусь, полковник, я офицерам не даю!

Вот так вот!

– Спустить ее на хер!!! – заорал комбат.

Двое наших залезли. Спустили.

На этот раз ее в белом халате с завязанными сзади рукавами забрала машина с санитарами.

А оттуда уже не так легко сбежать…

Звоню другу.

Он: «Ну чего ты боишься?»

Я: «Иду в незнакомое место, к незнакомому мужчине. Нашла его в соцсетях, записалась. Говорю: „Я в первый раз, как мне приготовиться, что с собой принести?“ Он: „Хорошее настроение!“ И смеется. Ооочень странный.»

Собралась на настоящий массаж. Волнуюсь. Решила себе сделать подарок на Новый год. Все праздники проболела, обидно. Пусть хоть это. Будет что вспомнить. Озадачилась: что надеть? Придется ведь раздеваться. Самый красивый комплект нижнего белья висит на елке – любовь приманивает. Подружка сказала – примета верная. Уже кто-то так вышел, в смысле замуж… А вдруг приставать начнет?! Надо что-нибудь попроще надеть. Вот, отличный лифчик – так себе. То, что нужно! И труселя – те, про которые дочь кричала: «На себе не показывай!!!» Голову еще покрасила незнакомой краской – получился странный цвет. Красотка. Сойдет.

Блуждала, искала адрес. Наконец, нашла дверь. Не успела остановиться, она распахнулась. На пороге он! Вроде ничего. Адекватный.

Стесняюсь в незнакомой обстановке. Я заказала массаж спины, но из-за этого мне не понятно, как раздеваться. Спрашиваю: «А спина у вас где заканчивается?» Опять смеется. Короче, пока он массаж делал, я его вопросами доставала: «А где остальные сотрудники? Что со спиной? Я не знаю, я ее не вижу, там что – топор торчит? Почему дырка для лица в столе такая маленькая? А разве можно сюда нажимать – уши не отвалятся? Я вчера в кино видела, там маньяк тоже так делал… А я у вас первая? А кто после меня? Профессор КГУ? Какой, Петров? Почему врачебная тайна, он что, так плох? Я тут простынку порвала – лицо не вмещалось, она потом профессору достанется??? Нет, расходный материал? Хорошо. Надавите мне в другом месте, пожалуйста, ага, очень больно, да, спасибо. А я потом встану? У вас несчастные случаи были? А клиенты засыпали? Со стола падали? А вы их домой потом отвозили? А мужчины приходят? А женщины пристают? Как нет…» Приподнялась на локтях (совсем забыла, что голая): «А спереди ведь массаж не делают?» – «Делают». – «Так ведь в груди мышц нет!» – «Аааа, вы про молочные железы?..»

После сеанса говорю ему: «А я, вообще-то, не за этим пришла. Я тоже люблю руками людей трогать. Давайте, теперь Я вас расслаблю, а вы скажете, правильно ли я делаю, стоит ли мне пойти подучиться, или забыть… Вы меня боитесь?»

Отличный вопрос. Я готовилась. Он, как любой нормальный мужчина на его месте, сразу ответил: «Нет!» И даже начал снимать футболку. Я остановила: «Не надо, ногти длинные, поцарапаю». Он лег… и уж я оторвалась. Спрашивала по ходу дела, правильно ли, он отвечал. Искала ямочки на попе. Не нашла. Поменялись местами, нашли вместе. Потом он по мне походил. Я поорала немножко… Потом я по нему. Потом снова он по мне. Опять я. И так по кругу.

Как-то незаметно сблизились. Я, уже совсем освоившись в комнате, доверительно рассуждала: «Вы меня поймете… Вот когда человек любит резать, он становится маньяком… или идет в хирурги. А те, кто любит трогать других людей руками, – идут в массажисты. Ведь правда же? Патология должна быть на службе у человечества!» Мужчина растерянно кивал, перечить не смел. Закончила массажем головы и ушей… Он реально прям втянулся и объяснял. Иногда подскакивал, брал какой-то предмет и начинал им меня раскатывать…

В конце сказала спасибо за мастер-класс. Он: «Как бы МНЕ не пришлось вам приплачивать». «Слушайте, а дайте-ка мне автограф!» «Куда?» «…На руку». Написал. Сфотографировались на память. Расставаться не хотелось. Он потоптался немного на месте, застеснялся чего-то, говорит: «Может, чай?» Я вдруг подумала, что мы не достаточно для этого знакомы: «А может, „Лимончеллы“? «А что это такое?» Святой человееееееееек!!! Не знает, что такое «Лимончелло»! Неужели еще остались такие мужчины? Дал адрес учебного центра, показал сайт, где выбрать правильный массажный стол… У двери уже смотрели друг на друга, как родные, обнялись по-братски, стало вдруг опять неловко, разошлись. Жалела потом всю дорогу, что не осталась на чай.

Позвонила другу:

Он: «Ну, ты как? Живая? Уже праздник!»

Я: «Ну, такоооое… Я лучше делаю».

В 4:30 телефон зажужжал на тумбочке. Лена ловким движением выключила будильник, аккуратно откинула тяжелое одеяло и на цыпочках вышла из комнаты, стараясь не потревожить покой остальных домочадцев. В этот ранний час, когда весь дом еще спал, ее единственным спутником в новый день был только рыжий кот Кузя, который всегда громко мурчал и требовал то ли ласки, то ли наполнить миску едой.

Лена привыкла вставать рано. Работая пекарем в большом сетевом отеле уже больше десяти лет, она не испытывала неудобства от этих ранних подъемов. Наоборот, график 3/3 ее более чем устраивал, и казалось, что успевает она больше, чем остальные. Уже в 5:30 она стояла в горячем цехе в белом фартуке и любимой цветной косынке, а в 6:30 горячие булочки, круассаны и завитушки с корицей сигнализировали румяными бочками о своей решительной готовности украсить «шведку» ресторанного завтрака.

К 7 утра отель только просыпался, а рабочий день Лены был уже в самом разгаре. После подачи сдобы к завтраку оставалось выполнить заказы лобби-бара, напечь достаточное количество слоек и булочек для отдела мероприятий, и уже к обеду можно было смело закрывать смену, идти домой и погрузиться в домашние дела, коих у любой женщины всегда предостаточно. Этот рабочий ритм не менялся уже десять лет. Что бы ни происходило в жизни Лены, радостные или грустные события, в любую погоду, в рабочие дни в 5:00 утра Лена выходила из дома, чтобы печь хлеб. И как бы ни облегчали ее задачи новые технологии производства с заморозками и готовыми смесями для теста, для того чтобы в лобби зазвучал знакомый аромат ванили и корицы, она должна была прийти на работу вовремя и включить печь.

Лена взглянула на себя в зеркало в ванной. М-да, глазки-то опухли… Вчерашний вечер закончился слезами, потому что два ее любимых человека – муж и сын – затеяли спор. Когда события в мире и стране настолько остры, что бесцеремонно врываются в наши семьи, пытаются разделить нас на «правых и левых», «своих и чужих», «консерваторов и новаторов», «воителей и пацифистов», удержать хрупкий мир в душе и помнить о том, что, несмотря на разницу мнений, взглядов и установок, мы в первую очередь родные люди, становится непросто.

– Пора им всем показать, где раки зимуют! Хватит, намолчались уже! Видели последнюю передачу? Они в конец обнаглели!

– Да телевизор врет всегда! Зачем вы вообще его смотрите?

– А что нам смотреть? Пропаганду заграничную? Это вам мозги пудрят, молодежи, чтобы вы не любили свою страну!

– Мы свою страну любим и боремся за ее будущее! Нам здесь жить! И мы имеем право на свое мнение!

– Ну-ну, и какое оно? Продаться за гамбургеры и колу? Не хотел бы я жить в стране, которой вы будете управлять!

– А что мы можем построить на тех руинах, которые вы оставляете? И что делать, если вы все зомбированы своим «зомбоящиком»?!

– Да вы хоть учебник истории откройте – почитайте! Ничего еще в жизни не сделали, а туда же – лезете в политику!

Взаимные упреки и громкие заявления отца и сына завершились расходом в разные комнаты. Один, с раскрасневшимся лицом и тяжелым дыханием, уселся на любимый диван, включил «зомбоящик» и налил себе кружку пива. Второй хлопнул дверью в свою комнату, включил новое видео на «правдивом» ютуб-канале и открыл переписку в институтской группе.

Лена стояла на кухне и мыла посуду. Монотонные движения и журчание теплой воды помогали успокоиться и взять себя в руки. Слезы бежали по щекам. Она не знала, что надо делать.

Постаравшись замаскировать грустинки вчерашнего вечера легким макияжем, Лена пришла на работу, налила себе чая и принялась за свою рутину, так спасающую в дрянные дни.

Настроение было паршивое. Размораживая заготовки и замешивая тесто, Лена слушала последние новости по радио, и отчаянье все больше наваливалось на плечи. Кому теперь нужны вот эти несчастные булки? Может, хватит уже сидеть в своей скорлупе и делать вид, что ничего не происходит? Может, пора уже делать что-то по-настоящему важное и ценное для людей? А что она может делать ценного? Она же не политик, не военный, не врач и не оратор… И что в данный ситуации вообще значит «правильно»? Ведь правда у каждого своя, и аргументы каждой стороны кажутся логичными. Как можно выбрать – быть за тех или других, быть за мужа или за сына? Этот выбор оказался невозможным. Лена ощущала свое бессилие. Хотелось забиться куда-то в угол и просто поплакать.

– Ленок, привет! Ну что, твои красавцы-круассаны уже готовы? – в горячий цех заглянула администратор ресторана Лиза, которая в этот день была ответственна за завтрак. – У меня там Венедиктыч уже пришел и жаждет горячих плюшек!

«Венедиктычем» Лиза называла постоянного гостя ресторана – Валерия Венедиктовича. Пожилой мужчина не жил в отеле, но каждое утро приходил на завтрак и был одним из первых – по нему можно было сверять часы. Ходили слухи, что он то ли писатель, то ли профессор и что несколько лет назад в автомобильной аварии погибли его жена и единственная дочь. Одиночество в душе и тоска на лице – были теперь его вечными спутниками. Вместе с ними он приходил в ресторан на завтрак, открывал свежую газету, пил черный кофе и обязательно съедал что-то из свежей сдобы. В дни, когда отель был почти пустой и «шведку» не накрывали, он присаживался в лобби и все равно заказывал себе что-то из выпечки. Директор ресторана, шутя, говорил даже, что его визиты можно включить в доходный бюджет отдельной строкой – «завтрак Венедиктыча», – потому что все точно знали, что он придет утром и какую сумму потратит на завтрак.

– Да, уже почти! Сейчас все будет, Лизонька, – заботливо отозвалась на вопрос администратора Лена, смахнула слезу и поспешила достать свои творения из печи.

Выложив на большие круглые тарелки сдобу, Лена взглянула на себя в зеркало, поправила косынку и фартук и вышла в зал, чтобы пополнить шведский стол свежеиспеченными булочками.

Пройдя мимо пустых столиков, с нетерпением ждущих первых гостей на завтрак, Лена с удивлением обнаружила, что сегодня Венедиктыч был не один. Скрасить утренний кофе старика согласился молодой парень, по-видимому, его студент или ассистент. Вместо скучного шуршания газеты сегодня завтрак Венедиктыча был дополнен беседой и горящими глазами юного спутника. В пустоте ресторана их разговор был отчетливо слышен, и даже фоновая легкая музыка не заглушала слов, которые донеслись до Лены, пока она обустраивала своих «красавцев» на мраморном столе.

– Валерий Венидиктович, спасибо, что согласились встретиться и обсудить мою статью перед началом рабочего дня. Я, честно говоря, первый раз в этом отеле, и не знал, что можно вот так просто прийти на завтрак.

– Конечно можно, друг мой. Правильный завтрак в правильном месте – для меня это важный утренний ритуал.

– О, я тоже люблю на завтрак хорошенько подкрепиться! Правда, обычно по дороге покупаю кофе и какую-нибудь сосиску в тесте и съедаю это все в метро.

– Ну что вы! Завтраку стоит уделить особое время. И особое место. Вы знаете, почему я люблю здесь завтракать? Несколько лет назад грустные события в моей жизни, попытки заполнить пустоту работой и бесчисленными делами почти довели меня до инфаркта. Тогда мой добрый друг – он же мой кардиолог – сказал: «Твоя жизнь настолько не стабильная и загруженная, что тебе просто необходим утренний ритуал – что-то приносящее удовольствие, дарующее спокойствие и вносящее цикличность в твою жизнь. Что это будет – решать тебе, но придумай что-то, что бы психика имела точку опоры». И вот я нашел эту точку опоры для себя. Уже много лет я прихожу сюда на завтрак. Каждый день. Что бы ни происходило в моей жизни, что бы ни творилось в мире, какая погода ни была бы за окном и чтобы ни было на душе – здесь, в отеле, меня всегда ждет чистая скатерть, красивая музыка, моя утренняя чашка кофе и горячая булочка с корицей. В текущих реалиях, пожалуй, только это помогает мне возвращаться к здравому смыслу, не сойти с ума и не захлебнуться в круговороте разнообразных «правд» и тревожных новостей. Кстати, попробуйте эти булочки, коллега, пока они горячие! Вот увидите – они божественны! По-моему, их печет настоящий гений.

Лена заулыбалась. Это была неожиданная, но такая важная именно сейчас оценка ее труда. Насладившись похвалой, она поторопилась вернуться обратно в горячий цех, пока новая порция, как оказалось, для кого-то спасительных булочек не подгорела.

Делай, что должно, и будь что будет.

На третьем курсе студентка МГУ Соня выходила замуж. Шел 1968 год. В моде битловско-хипповый минимализм. А потому образ для дворца бракосочетаний виделся следующим: простое белое платье, подходящее и для обычной жизни, а к нему туфли-лодочки. Платье удалось выбрать в магазине «Гименей». А вот туфли были приобретены на Кубе. Точнее, на Куби́нке – ударение на второй слог. В Бакинском квартале, где в советское время из-под полы продавали практически любой дефицит.

На каникулах незадолго до свадьбы Соня съездила к родителям в Баку. Собрались родственники. Пришел и друг семьи дядя Мотя. Из глубокого кармана плаща он извлек белую кожаную лодочку 36-го размера. Благородство ее происхождения недвусмысленно подчеркивали всего две золоченые буквы на стельках. Буквы, способные вызвать экстаз даже у современных женщин, не говоря уже о советских: «CD».

«Christian Dior, Франция, – с торжественной скромностью сообщил дядя Мотя. – Достал через одного деятеля на Кубинке. Просил его, чтоб были как у Брижит Бардо в фильме… Ну, ты его смотрела… Это тебе на свадьбу от нас с Марой». Через полчаса пришла и его жена, тетя Мара – принесла вторую туфлю.

Туфли действительно оказались замечательные. Удобные, не говоря уже о том, что элегантные. Dior все-таки.

Соня благополучно вышла замуж. А после одолжила туфли на свадьбу соседке по общежитию Миле. Потом Свете… У Сони эти туфли просили на первые свидания, защиту диплома. Неожиданно они приобрели славу счастливых. Ни один брак, в который невеста вступала в «тех самых туфлях Брижит Бардо», не распался – в отличие от многих иных, заключенных в те же годы. А потому спустя много лет эти туфли у Сони продолжали одалживать и одалживать. Нога значения уже не имела – их как башмачок Золушки натягивали и на 38-й, и даже на 40-й размер. Главное было постоять в них в ЗАГСе. На счастье.

В этих лодочках выходили замуж и последующие поколения. Дочери тех самых подружек Сони из университетского общежития. Счастливые туфли увозили из Москвы в другие города Союза. Пару раз, в 1990-х и 2000-х, отправляли в США и возвращали обратно.

Простые белые лодочки оказались вне времени и моды. Конечно, они разносились, потерлись, но держались. Наконец, спустя пятьдесят лет, в 2018 году туфли понадобились уже внучке Сони. К тому моменту семья жила в Хайфе. Соня достала коробку. Потертая кожа. Скособоченная колодка, растянутые и одновременно смятые задники. Зато четко проглядывающие золотые буквы «CD» на стельках. «Надо хотя бы колодку укрепить и набойки сделать», – решила Соня. Она направилась в ближайшую к дому обувную мастерскую, где, по уверениям соседей, работали русскоговорящие.

В небольшом помещении шуровали двое мужчин. По-русски они не понимали. Впрочем, сделав успокаивающий жест, позвали кого-то из подсобки. Оттуда вышел старик на вид даже старше Сони – явно за восемьдесят лет.

– Чем могу служить, мадам? – приветствовал он ее с неподвластным ни времени, ни месту легким кавказским акцентом.

Этакий ироничный старый еврей.

– Мадам последние полвека носит исключительно Диор. И хотела б носить следующие полвека, – Соня выложила перед ним туфли.

Сапожник взял обувь, повертел в руках. Потом полез в карман за очками. Его лицо вдруг стало серьезным, как у хирурга на операции:

– Где вы приобрели эту замечательную обувь?

– Ох, это длинная история, – вздохнула Соня и рассказала о счастливых «туфлях Брижит Бардо».

Дослушав до конца, старик засмеялся:

– А ведь и я тоже бакинец. С 1989 года здесь… Когда у вашей внучки свадьба?

– Через три недели.

Старый еврей задумался. Показав на туфли, что-то сказал на иврите другим сапожникам. Те, бросив свою работу, подошли рассмотреть.

– Набойки, задник – это все, конечно, быстро сделаем, – сообщил Соне старик. – Но знаете… Это не Кристиан Диор.

– Почему вы так решили? – удивилась Соня.

– Потому, что когда вы зайдете через неделю, получите точно такие же. Новые. Бесплатно. И они снова прослужат полвека. Разве что золотая краска сотрется раньше – такого состава, как в 1960-х, сейчас не найти. Будет мой подарок на свадьбу вашей внучке. Инициалы CD означают Савик Дайцельман. Это меня так зовут. И это я в 1968 году сделал ваши счастливые туфли.

Ольга узнала о своей беременности в конце весенних каникул 1969 года. Причем довольно странным образом – на рентгене. Она выпила стакан мерзкого бария, похожего на хлорку, и наблюдала, как в темноте на экране по ее серому пищеводу растекается белая струйка. Тут откуда-то из-за перегородок послышался смутно-матерный возглас «Да чтоб тебя!». Она успела подумать, что кто-то что-то уронил кому-то на ногу, как вдруг включился свет, экран погас, а из-за перегородок появился врач, который давал ей барий, – пожилой мужчина с синими прожилками на лице.

– Что ж вы делаете! – слезливым басом воскликнул он. – Вы же беременны! А сами на рентген пришли!

Ольге Ивановне стало страшно неловко перед врачом.

– Извините, – пробормотала она, – я не знала.

– И срок приличный! А потом удивляются… – рентгенолог сделал широкий жест, показывая на обреченный мир у себя за спиной. – Идите в сто восьмой кабинет, к гинекологу. Да… И язвы у вас, похоже, нет. Точно трудно сказать, кино не досмотрели. Поздравляю! – саркастически закончил он.

Возле сто восьмого висел плакат «Случайные половые сношения – главный источник распространения венерических болезней». На нем неприятной зеленой краской был изображен мужчина в кепке, дающий прикурить тетке в берете.

«Вот тебе и подозрение на язву», – подумала Оля и села ждать гинеколога.

В свои тридцать два года она уже почти смирилась с перспективой бездетности. Месячные то приходили внезапно, то пропадали на несколько месяцев, то вообще не поймешь. Врачи говорили про «непроходимость», про «спайки», про «эндометрий», а на вопрос о детях поднимали брови и показывали глазами куда-то наверх, то ли в направлении главврача, то ли ЦК партии. И качали головами – Оля выглядела как образцовая продолжательница рода человеческого – невысокая, широкобедрая, справная, с румяным лицом и здоровыми зубами.

Детей ей хватало и в музыкальной школе. К детям она относилась спокойно – терпеливо, с умилением и легким раздражением. Муж ее Евгений, журналист, лет семь подающий надежды в газете завода «Серп и молот», был человеком рассудительным, но пьющим. Он говорил «с одной стороны», потом «с другой стороны», но дальше этого дело не шло. После тезиса и антитезиса вместо синтеза обычно следовал запой. Такая специфическая диалектика мешала ему принимать в жизни решения, карьера в газете буксовала, и решения за него чаще всего принимала мама – Зоя Дмитриевна, высокая худая интеллигентная дама с седыми волосами, завитыми на большие бигуди. «Ты должен пойти и сказать им», – инструктировала мать сына в разных житейских ситуациях. Женя упирался, а потом шел и говорил им. Или шел, но не говорил. Или шел, но приходил к друзьям и оставался на неделю пить водку. Иногда Оле казалось, что и женился на ней Женя, идя навстречу пожеланиям мамы. Во всяком случае муж признавался, что мама постоянно говорила ему, что он должен жениться. Почему-то это звучало как оправдание. Оля же вышла за Женю по нескольким соображениям. Во-первых, он позвал, а ей было уже двадцать восемь. Во-вторых, интеллигентная семья, в-третьих, надоело ютиться в общежитии. И руки у него были красивые.

Несмотря на интеллигентность и желание женить сына, свекровь была от невестки не в восторге и все время ее шпыняла. Через сорок лет это будут называть «пассивная агрессия». «Надеюсь, ты понимаешь, что Жене нужен нормальный завтрак? Надеюсь, ты понимаешь, что Жене надо выспаться? Надеюсь, ты понимаешь, что тряпкой для посуды не протирают стол?» Ольга могла бы дать отпор активной агрессии, но все эти ядовитые реплики произносились спокойно, с улыбкой, так что повышать тон было неловко. Тонкостями язвительной дипломатии Ольга не владела, поэтому страдала молча. Иногда она пыталась жаловаться мужу, что свекровь к ней придирается. «С одной стороны, ты права, – рассудительно отвечал он, – но, с другой стороны, и маму можно понять».

Оказалось, что при воздействии рентгеновских лучей на плод в первом триместре есть риск отклонения в развитии.

– А во втором? – зачем-то спросила Оля.

– И во втором тоже, – подумав, ответила гинеколог, крепкая немолодая женщина без косметики с большими руками. – Но у вас первый. Могу записать вас на аборт, хотите?

«Видимо, опытная», – подумала Оля и сказала, что насчет аборта пока не уверена.

Она ехала домой на метро, от «Смоленской» до «Молодежной». Свободных мест не было, и она стояла.

«Сколько еще беременных в вагоне?» – думала Оля. «И сколько еще не знающих, что они беременны. Что же делать?» Ей как будто дали отравленную конфету. А может быть, и не отравленную – узнаешь, когда съешь. Она стояла, стиснутая пассажирами в пальто, притопывала ногой и барабанила пальцами по сумке от волнения, сердце колотилось. Если бы у Оли вдруг взяли анализ крови, он показал бы сильно повышенный уровень адреналина – 5,2 наномоля на литр показал бы он. Да и давление сейчас у нее было 150 на 100 против ее обычных 110 на 70.

В вагоне была еще одна беременная. Света Проценко, двадцати пяти лет, аспирантка, она сидела в другом конце вагона. Восьмой месяц – ей сразу уступили место. Через месяц она родила мальчика, потом бросила аспирантуру, а через шесть лет родила еще одного мальчика. Женщина, не знающая о своей беременности, в вагоне тоже была – Наталья Акимовна Доля, работник прокуратуры Киевского района Москвы. У нее уже было двое и, узнав о беременности через одиннадцать дней, она, не особо размышляя, отправилась привычной дорогой на аборт, наорав предварительно на мужа, что он неосторожен, а ей мучиться.

Пытаясь нарисовать в голове картину счастливого материнства, Оля испытывала дефицит красок. Кричащий кулек, пьющий муж, недовольство свекрови… Ничем похожим на счастье от этой картины не веяло. Материнский инстинкт категорически отказывался вмешиваться в моделирование ситуации. И это еще если родится здоровый. Риск для органов кроветворения, сказала гинеколог.

Выйдя на «Молодежной», вдохнув морозный воздух в начинавших сгущаться сумерках, Оля уже приняла решение – надо делать аборт. Получился один ребенок, получится и другой. Не мутант. В следующий раз. Без рисков. И, может быть, от другого.

В автобусе ей тоже не уступили место.

Дома муж смотрел хоккей по телевизору, подперев щеки красивыми руками. Он выслушал Олю сосредоточенно, не предприняв ни малейшей попытки обрадоваться.

– Что думаешь? – спросила она.

– С одной стороны, это большая удача для тебя. С другой стороны, есть риск родить больного ребенка, – ответил он твердо.

«Для меня» удача, подумала Оля. Мог бы сказать и «для нас». А вслух сказала:

– Думаю, все же аборт.

– Ну да, – сказал муж, – наверное.

– Завтра пойду в женскую консультацию, запишусь.

– А у меня завтра летучка в десять, – сказал Женя и стал дальше смотреть хоккей.

Засыпала Оля уже спокойная, с давлением 110 на 70 и уровнем адреналина 2,5 наномоля на литр ее молодой здоровой крови.

Утром она варила овсяную кашу для мужа, когда на кухню вошла Зоя Дмитриевна в шелковом халате и бигуди.

– Надеюсь, ты не собираешься рожать? – небрежно сказала она.

– Доброе утро, Зоя Дмитриевна. Не собираюсь.

– Ты посолила кашу?

– Да.

– Хорошо. Плодить уродцев, извини меня за прямоту, – не самая лучшая идея. Надеюсь, ты понимаешь. Пойду потихоньку будить Женю. Надеюсь, ты знаешь, что у него сегодня в десять летучка.

Оля, удивив саму себя, со звоном бросила ложку на крашеный белой краской деревянный столик, примыкавший к плите, так что ложка отскочила, перевернулась в воздухе и упала на столик вторично, звякнув еще раз. Капельки каши разлетелись вокруг и даже попали на стену.

– Ты куда это? – крикнула ей вслед Зоя Дмитриевна. – Каша пригорит!

2 октября 1969 года Оля родила Серёжу, вполне здорового на вид. А пять лет спустя развелась с Женей и его мамой.

В течение дальнейшей своей жизни Серёжа иногда чем-то болел, как и все нормальные люди. И при каждом его недомогании, всю жизнь, даже став бабушкой, Ольга испытывала некоторые угрызения совести. Наверное, это из-за того рентгена, думала она каждый раз.

Под заношенными, облезлыми дерматиновыми башмаками трещали сухие грязно-коричневые листья. Дедок лет девяноста переступал ногами быстро, но очень осторожно. В его выцветших от времени глазах, наполненных светлой грустью, алели кисти – рябиновые ягоды, на которые то и дело направлялся его взгляд. Это же сложно – не смотреть на то, что так прекрасно, что так влечет к себе.

У них, у старичков, как у младенцев, мир открывается снова и снова. Что этот дедок и многие, такие, как он, видели? Вся жизнь проскакала верхом, с шашкой наголо, в постоянной борьбе: на войне – за жизнь, в поле – за урожай, в доме – за то, чтобы не сдохла корова, чтобы хватило дров, муки и картошки на зиму.

Лист опять треснул и превратился в труху под старым тяжелым башмаком. Дедок остановился, поднял ногу, переступил. Грустно. Грустит он сейчас только об этом. Зашептал – просит прощения у деревьев, у листьев, у мертвых листьев за то, что не босиком, за то, что топчет их, листья. Но ведь сегодня праздник, потому босым нельзя никак, не положено так сегодня.

Много всяких праздников было на его веку – маленьких и больших – рождения, свадьбы, похороны, и, конечно, новогодние. Последние лет сорок все праздники – в этих башмаках, точно. Да они, башмаки-то, новые совсем, потому как праздничные.

Дедок еще раз погладил землю, сгребая в кучу лиственную труху: «Простите». Поднял глаза, посмотрел на дымчатое, расплывающееся в прощальной улыбке солнце: «Да, пора, я знаю. Ждет, ждет ведь ужо. Бегу я». Распрямил тощие в парадных брюках ноги и, ахая, поплелся.

Он спешил, он так спешил, так готовился он к этой встрече. Каждый раз, когда приближалось свидание с ней, он начинал волноваться за неделю. Все продумывал, просчитывал, начищал себя и одежду, при этом ругаясь и постоянно шепча: «Ну, в самом деле, в самом деле. Знакомы восемьдесят лет. Еще ребятишками были».

Она была не из их деревни, из соседней. Повстречались они у реки, ему было восемь, ей – семь. Она со старшими сестрами по воду пришла. Он ловил рыбу с мальчишками. Подружились, со временем полюбили друг друга. Но не легки оказались их будни, разлучила их жизнь, потекла она у каждого в свою сторону. Текла, текла и вся вытекла. Он и не заметил, как остался один. Жена – в земле, дети – разъехались. Только воробьи да вороны во дворе дома хозяйничают, кричат да клюют ягоды с рябин.

Вот так закончилось лето, лето его жизни.

Она появилась внезапно. Как? Откуда? Он даже не понял. По-прежнему живет в соседней деревне, и тоже одна. Это было как чудо. Она даже не изменилась, была также фигуриста и стройна, по-прежнему была самой прекрасной звездой на небосклоне его невыразительной длиной жизни. Морщинки на лице ее совсем не портили, скорее даже наоборот. Мудрость, спокойствие и благодать были во всем ее облике.

Дедок никогда не думал, что способен летать, что способен видеть цветы на облаке, что сможет на рукавицах разглядеть узоры снежинок, ловить их ртом и хохотать громче детей, весною строить плотины из льдинок и русло, по которому пойдет ручей. Не думал он, что в знойный летний день не будет прятаться в прохладе избы, а станет ловить каждую стрелочку солнечного луча, а в дождь с визгом восторга выскочит на улицу босяком, не боясь никакой хворобы. Наконец-то он заметит, как чудесен осенний лес, и, весело хлопоча, найдет на чердаке краски, когда-то купленные внукам, и нарисует все это никогда им не виданное богатство. Он поймет такое, что мало кому удается понять, – что жить на белом свете – праздник. Каждый день.

Вот и река.

Она стоит на узком песчаном бережке и смотрит в ту сторону, откуда должен появиться он. Наконец-то она его видит. У обоих за спиной распускаются крылья, и вот уже ее рука лежит в его руке.

– С праздником! – ликует он. – С тридцать первым августа! Грустный праздник.

– Разве? – смеется она. – Сегодня же проводы. А на проводах всегда весело. Лету тоже отдыхать надо. Оно наберется сил и вернется.

– Какой волшебный праздник! – Он кладет свою костлявую руку на ее высохшее плечико. – Мы устроим шикарные проводы!

Они стоят на берегу реки, смотрят на солнце, машут ему руками, громко и счастливо хохочут, пока солнце не скрывается в земле.

Утром первого января Серёженька проснулся с улыбкой. Накануне он выпросил у мамы будильник и завел на ноль часов ноль минут. Звонок предательски не сработал, поэтому Серёженька не смог самолично встретить Мороза, положившего под елку снегокат с красивыми наклейками. Но встал Серёженька все равно в хорошем настроении. Это же первое января, ау! Утро приятных волнений, день чудес, вечер счастья. Три в одном. Или четыре, а случается и пять. А если тебе шесть, как Серёженьке, тут вообще держись. Одних конфет, оставленных белочками под сугробами в лесу, полкило наберется.

Морозным утром первого января Серёжик вскочил с кровати раньше всех. Не в школу на урок, нет-нет. Ему ведь уже семь, а значит – извольте, пожалуйста, за парту. Но только не сегодня. Надо скорее бежать под елку. Серёжик так ждал коробку с нарисованным на боку пароходом. Нет, не правильно: Т-А-К ждал! И конфеты! И все каникулы шоколадки будут слагаться – сложение-то Серёжик уже знает. Если разворачивать по одной, хватит на весь год. Вот какая математика увлекательная – утро приятных волнений, день чудес, вечер счастья.

Солнечным утром первого января Серёжа шлепает босыми пятками на кухню, где наряжена елка. Останавливается перед закрытой дверью и медлит. А вдруг Саня прав и Деда Мороза не существует? А если прав Толик и Дед Мороз подарки десятилетним мальчикам уже не приносит? Серёжа чешет глаз и припадает к щелке замка. В щелку не столь боязно увидеть. Ох уж это утро волнений. Но все не зря! Вон он – сверток для Серёжи. И день чудес. И вечер счастья впереди. На год хватит.

Слякотным утром первого января Серж кладет под елку подарок для родителей. Один на двоих – они же супружеская пара, связаны одной цепью. Купил на карманные деньги конфеты старикам – пусть уплетают. У него самого все четко – тот самый фирменный пакет, который заказывал. В тринадцать лет виш-лист известен заранее. День чудес никто не отменял – новый уровень в игре скоро будет взят. Радость от этого напрямую зависит. Неплохо год начинается – может, и хватит счастья до следующего.

Пасмурным утром первого января Серый строчит сообщения в мессенджере. Елки-шарики-хлопушки Кузнецовой по макушке. Позвала его в гости на свиданку. Наверняка сердечек насыпала. Ну, точно – в профиле уже выложила. «Для моего принца». А он не принц. И даже не герцог. Волк он. Серый ведь. Под свою елку и не заглядывает. А чего волноваться – Мороз давно к нему не прилетает. Чудес днем тоже ждать не приходится – Кузнецова своим постом сюрприз испортила. Ну, вот только вечер счастья, пожалуй, остался – хотя кто его знает, как там получится в семнадцать лет. Может, и не в этом радость, но сердце бьется.

Похмельным утром первого января Серёга спит до полудня. Встает в туалет и снова ложится. До утра гуляли. В двадцать можно. Какая елка? Какие белки? Зачем конфеты? Чудеса на полчаса. Было счастье? Вроде было. За минуту до полуночи. Потом живот прихватило.

Экзотическим утром первого января Сергей смотрит на пальмы. Девочки на пляже, мальчики в баре. Оперативная смена караула. А как еще в тридцать? Чудес не ждет – без них спокойнее. На службу не надо – счастье. Утро позднее – радость. Маловато будет. Для хорошего настроения.

Семейным утром первого января Сергей Васильевич вставать не хочет. Он полночи Дедом Морозом работал – доставал из тайных мест, паковал, расставлял, два шара разбил, в одиночестве встречал. Жена с мелким ночует – тот рано встает, родителям спать не дает. А Сергей Васильевич весь год пахал. И вставал по будильнику. И на лего-баунти-виниры зарабатывал. Он устал. Ему не нужны чудеса в решете. Он волнуется только, что не дадут выспаться. И испортят счастливый день. Радость ведь в этом. Или в чем-то другом? Кто знает?

А знает Серёженька, утро которого начинается с улыбки. Шарики на гвоздики повесил – праздник, лягушку палочкой потрогал – восторг, в луже попрыгал – веселье, шнурок завязал – гордость, в дыню пальцы запустил – удовольствие, среди облаков верблюда нашел – радость, кота обнял – тепло.

Кто знает? А знает Серёжик, который пробуждается от маминого поцелуя. И носит в школу тяжелый портфель – не от учебников тяжелый, а от мальчишеской всякой всячины, пахнущей канифолью. Все время что-то изобретающий и фантазирующий.

Кто знает? Ну, вот, пожалуй, еще Серёжа. Который написал в сочинении: «Радость – это просыпаться каждый день с таким же ожиданием чуда, как первого января».

И ведь не поспоришь.

– Кукла, заяц, поезд…

Максим Иванович покосился на стоящий в углу туго набитый мешок.

– И зачем я это делаю? – пробормотал он. – Никому не нужны зайцы и куклы, всем теперь планшеты и игровые приставки подавай. Да и сам я больше не нужен…

Неожиданный звонок в дверь прервал его размышления. Максим Иванович со вздохом оторвался от списка подарков, который читал. Охая и вздыхая, поднял свое грузное тело в синем бархатном халате со стула в маленькой, но уютной кухне, и пошел открывать. Немного повозившись с замком, он распахнул дверь в уверенности, что за ней стоит соседка Земфира Петровна или его племянница Света, а скорее всего почтальон Степаныч с заказными письмами.

Но за дверью никакого почтальона не было. Там стоял молодой человек, в длинной красной шубе, в красной шапке, но без бороды, и в ботинках. В руках он держал большой мешок.

– Вы кто? – искренне удивился Максим Иванович.

– Дед Мороз, – буднично сообщил человек. Он поднял на Максима Ивановича грустно-усталые глаза и вдруг спросил: – Вы чай любите?

– Можно и выпить, – неожиданно для самого себя согласился Максим Иванович и посторонился, пропуская гостя.

На кухне Дед Мороз достал из своего мешка пачку китайского чая «Глобал», а Максим Иванович из шкафа бутылку конька «Арарат».

– Как звать-то тебя, Дед Мороз? – поинтересовался Максим Иванович, заваривая чай.

– Федей, Федором то есть.

– И с каких пор ты, Федя, стал Дедом Морозом? – с сочувствием спросил Максим Иванович.

– С утра. В театре ролей не дают, сказали, это мой последний шанс, иначе уволят, – вздохнул Федя и опрокинул в себя полную рюмку конька.

– Раз так, то что же ты, Федя, подарки не разносишь детям? – удивился Максим Иванович.

– Так я мешок перепутал. Вместо детских подарков взял мешок для артистов наших с чаем вот, конфетами. Меня теперь точно уволят.

Они замолчали. Федя налил себе еще коньяка, а Максим Иванович потихоньку цедил горячий чай.

– А ко мне зачем пришел? – прервал молчание Максим Иванович.

– Да, я не только мешок перепутал, но и адрес не тот записал, да и бороду вот забыл надеть и валенки, – Федор покосился на свои ботинки.

– Не повезло тебе сегодня, Федя, – вздохнул Максим Иванович.

– Да мне вообще не везет, – горячо поддержал его Федор и потянулся за коньяком. – Ни в работе, ни в личной жизни. Я такой невезучий всегда был. С детства. Ко мне даже вот этот самый, – Федя потряс своей шапкой, – Дед Мороз ни разу не приходил и не приносил ничего. А я его так ждал!

Максим Иванович поперхнулся чаем и закашлялся.

– Ты что же, до сих пор веришь в Деда Мороза? – спросил он.

– Ну… – замялся Федя. – Каждому нужно во что-нибудь верить. В сказку, в чудо, в мечту… в деда этого… он же как надежда, что все возможно. А без надежды… никак. Вот все и надеются, просто не признаются.

Федя хотел еще что-то сказать. Но махнул шапкой и нахлобучил ее обратно себе на голову.

– Ладно, пойду я. Спасибо за коньяк.

Когда за Федором захлопнулась дверь, Максим Иванович вернулся на кухню и выглянул в окно. За окном шел мягкий снег и падал во двор. А во дворе стояли большие старинные сани, и на них тихо позвякивали серебряные колокольчики. Молодой человек в красной шубе вышел из подъезда и… увидел сани. Он остановился и оглянулся по сторонам. Потом стянул с голову шапку, ущипнул себя за щеку и ойкнул. Нерешительно потоптался на месте и осторожно подошел к саням. Протянул руку и потрогал колокольчики. Они отозвались мягким мелодичным звоном. Федор несколько секунд прислушивался к звону и вдруг словно что-то понял, поднял голову и посмотрел на окно Максима Ивановича.

Мальчик Федя улыбнулся детской счастливой улыбкой и помахал Максиму Ивановичу. А потом большой Федор надел шапку и исчез в снежной круговерти.

Максим Иванович надел синюю блестящую шапку, провел рукой по белой густой бороде, взял стоявший в углу мешок и пошел запрягать в сани оленей.