В 6-й сборник, подготовленный импринтом «Астрель-СПб» и литературно-театральным проектом «БеспринцЫпные чтения», по традиции включены лучшие короткие истории, вышедшие в финал конкурсного отбора Фестиваля Короткой Новой Прозы в 2025 году:
– рассказы, которые были прочитаны со сцены популярными актерами и чтецами, одержавшими победу в специальном конкурсе проекта «БеспринцЫпные чтения»;
– рассказы постоянных резидентов фестиваля: Александра Бессонова, Александра Маленкова и Александра Цыпкина;
– рассказы, отмеченные редакцией.
«В этом году на фестиваль пришло более двух тысяч заявок как от авторов, которые уже заявили о себе, так и от тех, кто впервые написал художественный текст. В большинстве случаев это светлые, теплые истории про любовь, дружбу, отношения с детьми или с родителями. Несколько пронзительных историй про старость – пусть они о неизбежном, но все равно с надеждой и добротой между строк. Радует, что много смешных историй, смешных по-настоящему, то есть в голос. И, наконец, самое ценное – какой красивый язык у наших авторов: богатый, изобретательный, яркий и очень родной – иными словами, солнечный, как и весь сборник, который мы и назвали в честь символа солнца. Уверен, эти истории многие будут читать вслух своим друзьям».
V 1.0 by prussol
Серия «Одобрено рунетом»
Концепт-редакторы:
Редакторы-составители:
© Авторы, текст, 2025
© ООО «Издательство АСТ», 2025
«Мое участие в Фестивале „БеспринципнЫе чтения“ – это замечательный опыт.
Я благодарю молодых авторов и желаю им вдохновения. Ни в коем случае не останавливайтесь!»
«Фестиваль – сообщество, опора и база. То, что объединяет смыслы и помогает новым авторам и их читателям встретиться. Удачный старт для творческих инициатив. „БеспринципнЫе чтения“ – платформа встреч и открытий».
«Я очень рад, что наши сборники часто называют отражением времени, потому что нет ничего точнее короткого рассказа самого обычного человека, который „фотографирует“ время и конкретный момент жизни. Здорово, что „фотографии“ в наших сборниках получаются такого высокого качества. Спасибо авторам».
В этом разделе – рассказы – победители конкурсного отбора Фестиваля Короткой Новой Прозы «БеспринцЫпные чтения», 2025
На выходных пекла блины. В смысле, как будто бы пекла их
На шестых по счету лохмотьях метнула поварешку в стену и пошла в интернет узнавать, почему эта блинья дрянь бесконечно рвется и какие успокоительные быстро действуют. В интернете выяснила, что все статьи с заголовком «почему рвутся блины» никогда не начинаются с логичной фразы «блины рвутся потому что…».
Сначала всегда густо намазано информацией про: «блины это замечательное круглое лакомство, дошедшее до нас из древности (видимо, ногами); готовить блины – занятие немудреное, это каждая собака, то есть хозяйка, знает. Масленица – славянский народный праздник, который олицетворяет, выражает, отражает и является. Блины – блюдо универсальное, их можно подать с чаем, с молоком, с кувырком, нафаршировать и мясом, и творогом, и чертом (вкуснее всего лысый), и торт из них сделать можно, и вертуту скрутить. И наконец, причин рвания блинов издревле существует великое множество, в этой статье мы последовательно рассмотрим все из них».
Бесконечно я теперь могу смотреть всего на три вещи, и все три – это как авторов статей про рвущиеся блины бьют сковородами в ум. Еле вычерпала эту бездну народной мудрости до сути.
Итак, внимание, суть. Приготовьтесь. Инфа бомба.
Блины рвутся, потому что:
1. в тесте мало муки,
2. в тесте много муки,
3. в тесте мало масла,
4. в тесте много масла,
5. у вас яйца плохие,
6. яйца хорошие, но их мало,
7. яйца хорошие, но их много,
8. сковорода плохая, а нужна хорошая, плохая не нужна,
9. сковорода хорошая, но слишком новая, а нужна более старая, но не особенно, не такая старая, чтобы уже плохая,
10. вы неправильно молитесь,
11. и наконец, потому что пекарь так себе человечек и руки у него из.
Если я правильно поняла концепцию, можно взять любую причину из миллиардов существующих – и в этот момент где-то в мире из-за нее будет рваться блин. С другой стороны – если у вас рвутся блины, достоверно установить причину рванья скорее всего не хватит жизни, ведь значительная ее часть уйдет на то, чтобы проскроллить круглое лакомство, древность, масленицу и вертуту.
Добавила муки – рвутся.
Разбавила тесто – рвутся.
Поиграла с разными яйцами – всё то же.
Пожонглировала сковородами – ничего.
Помолилась – без-ре-зуль-тат-но!
Последовательно дошла до последнего пункта, переставила руки в другое место – не помогло.
Психанула, выкинула блинную рванину, тесто, сковороду, прокляла кулинарию и древность, из которой до нас дошло это все. Сварила себе кастрюлю глинтвейна.
И вы знаете, с первой попытки получилось отлично. Никто не докапывался до возраста кастрюли и не говорил, что в кастрюле слишком много, например, вина. Можно подать с чаем, мясом, творогом и без ничего; приготовить на Масленицу и на День работников филармонии, а также при некоторой сноровке и фантазии свернуть в вертуту.
Замечательное жидкое лакомство, дошедшее до нас из древности. Оно же безрецептурное успокоительное номер один.
И, наконец, главное достоинство.
Приготовьтесь.
Инфа бомба.
Глинтвейн не рвется.
Если существуют рождественские рассказы, пасхальные рассказы, морские рассказы, женские, юмористические и рассказы о животных, то почему бы не быть масленичным рассказам. Такие рассказы будут о блинах, икре и хулиганстве, а также о любви – ну, не про королевских же аналостанок писать. Вот: офисная служащая Екатерина третий год жила гражданским браком с индивидуальным предпринимателем Антоном. Союз их был прекрасен, несколько омрачен лишь тем, что Екатерина принципиально отвергала домашнюю кулинарию. Газовая плита в кухне Екатерины была закрыта крышкой, поверх крышки стояла ваза богемского стекла, убранная сухоцветами – травой, плодами, листьями, рафией, цветами и лагурусом.
Обедали молодые люди в едальнях поблизости рабочих мест, ужинали в едальнях по предварительной договоренности или заказывали на дом суп том ям, пиццу «Маргариту» или утку по-пекински: и космополитично, и возвышает. С приготовлением кофе отлично справлялась кофе-машина.
Ничто не предвещало беды, пока индивидуальный предприниматель Антон не нанял на работу хитроумную пиарщицу. Пиарщица, одинокая спортивная девушка, любительница велопрогулок и утреннего бега, заинтересовалась состоятельным Антоном и начала прокладывать магистрали к его сердцу. Магистрали были вымощены бифштексами по-министерски, заасфальтированы паштетом из диких зайцев, а то и вообще змеились домашней лапшой из лагмана.
Начало масленичной недели оборотистая пиарщица знаменовала презентацией блинов пяти видов, причем не из банальной пшеничной муки («пффф», – сказала пиарщица и тайно сплюнула), но из гречневой, рисовой, черт-те какой, и еще на кукурузной каше с коньяком по личному рецепту малоизвестной кулинарки XIX века Н. Лухмановой.
Все это роскошество пиарщица изобильно сервировала красной икрой в серебряной икорнице и вареньем из буквально лепестков роз. Присутствовала селедка – сначала разрезанная на многие кусочки, а потом собранная обратно в себя же саму, но без костей. Салфетки, тканые миниатюрные полотенца, и на каждом полотенце имя – «Антон». Вышитое болгарским крестом. Красным по белому и вафельному.
Антон с удовольствием дегустировал, клавиатура пижонского макбука лоснилась от сливочного масла, лепестки роз мягко хрустели в предпринимательском рту. Сдержанно, но сыто икая, вечером он сказал Екатерине: «Хорошо все-таки поесть домашненького». И так это у него эротически прозвучало, что Екатерина вспыхнула, затрепетала и переполнилась дурными предчувствиями.
«Особенно мне коньячные понравились, – цинично завершил Антон, – такая, знаешь, оригинальная затея, чтобы блины настаивать на коньяке».
Екатерина задыхалась от разливающегося в воздухе предательства. Антон удовлетворенно умолк, но в горло он успел воткнуть и там два раза повернуть свое орудье: «Правильно я эту пиарщицу на службу принял. Талантливый человек, он талантлив во всем!»
«Домашненького, – повторяла Екатерина следующим днем в сильной ярости. – На коньяке! Талантливый человек! Подлая тварь! Я тебе покажу – домашненького!»
Так зверски говорила Екатерина, причем эти слова никак не иллюстрировали ее действия, а скорее – наоборот. Потому что Екатерина расчехлила плиту и сурово стояла над ней, потрясая пластиковой бутылкой молока. Молоко в доме имелось из-за пристрастия Антона к капучино. Бутылка молока жадно потребовала себе муки, масла, яиц, сахара и сухих дрожжей; все это Екатерина заказала списком в интернет-магазине. Дожидаясь курьера, она со страхом щелкала мышью по страницам кулинарных сайтов и больше всего хотела пойти во «Вкусноточку» и съесть жареного картофеля, соленого и с острым соусом. И чтобы никаких рукодельных лживых блинов!
Однако курьер прибыл и позвонил дважды, и Екатерина, следуя инструктажу, откупорила коньяк, разболтала тесто и поставила на большой огонь новенькую сковороду. Хоть пошаговые указания этого не предусматривали, Екатерина налила себе рюмку коньяку и выпила. Сковорода тихо грелась. Потом зашипела и чем-то плюнула.
«Молчать!» – нервно велела Екатерина сковороде. Сковорода послушалась. Екатерине и вправду было недосуг: она напряженно соображала, когда в блинах должен появиться коньяк. И в каком количестве. Нелепые рецепты, скупо рекомендовавшие добавлять двадцать миллилитров, Екатерина забраковала как недостаточно креативные.
«Ну что такое двадцать миллилитров, – говорила она безмолвной сковороде, – когда речь идет о спасении семьи». Екатерина щедро плеснула в тесто стакан коньяку. Сковорода одобрила. Екатерина добавила еще. Она никогда не была прижимстой. Сковорода тоненько завизжала от восторга «уииииии!»
«Так-то, – сказала Екатерина веско, – домашненького».
Первая же порция алкогольного теста, лихо отправленная разливательной ложкой на хорошо разогретую сковороду, вспыхнула красивым синим пламенем. Его острые, прозрачные языки весело плясали, стремясь лизнуть Екатеринины пальцы. Но Екатерина нисколько не испугалась.
«Просто это было так неожиданно, – объясняла потом она каким-то людям, сидя на разоренной кухне, – совершенно неожиданно, и я от этой неожиданности вздрогнула!»
Какие-то люди на кухне слушали внимательно. Откуда они появились, Екатерина не помнила, но была не прочь перекинуться парой слов. Люди утирали с лица следы копоти. Некоторые откровенно несли на спине буквы МЧС. Антон с перекошенным лицом бледнел в коридоре. На голову ему слетала сажа.
«Вздрогнула и опрокинула эту дурацкую вазу», – оживленно продолжала Екатерина. Ваза богемского стекла, убранная сухоцветами – травой, плодами, листьями, рафией, цветами и лагурусом, сквозанула натурально в костер из коньяка с молоком и подбавила жару. Растревоженная горячим воздухом легкая штора качнулась и неторопливо, будто бы давая время насладиться редким зрелищем, занялась. Огонь перестал быть синим и мистическим, а стал нормальным огнем – красно-оранжевым и жадным.
Примечательно, что Антон как-то поостыл с тех пор к домашним обедам. При взгляде на шумовку или какое сито он мгновенно вспоминал страшное – кухонное окно, объятое пламенем. Что-то сломал в нем этот локальный пожар. Хотя правильнее сказать: выжег.
Жюльен и Наполеон. Именно так звали двух чернокожих друзей из Кот-д'Ивуара. Страна в Африке, до 1960 года была колонией Франции. Мама Жюльена всегда хотела, чтобы ее сын был врачом. Денег было мало. Потом цепочка неизвестных мне событий, и вот уже два друга – студенты Самарского государственного медицинского университета.
Первым делом два друга столкнулись с двумя сложностями: холод и русский язык. На втором курсе Наполеон хотел было сдаться и бежать из России. (Не он первый!)
Жюльен уговорил Наполеона потерпеть ради того, что через пару лет они будут у себя в Африке королями. Да, на улице все пялятся на двух чернокожих парней. Да, дети тычут пальцем, называя их «Чунгочангами». Да, все смеются, что они – «афророссияне, сникерсы, Максимки, негативы, угольки и мавры». Но еще чуть-чуть…
Пришло время практики. Друзей распределили поработать в скорой помощи. Зима. Долгие праздники. Вызов в коттедж. Алкогольная интоксикация, под подозрением алкогольный делирий. Дверь открывает женщина в слезах. Тут она видит двух чернокожих друзей. Немая сцена, которую прерывает Жюльен:
– Скорая. Вызывали?
– А православных не было? – кое-как опомнилась женщина.
– Нет. Только такие.
– Понятно. Проходите. Сил моих больше нет.
– Что случилось?
– Муж в запое неделю уже. Трезвый – самый спокойный и интеллигентнейший человек в мире. Как выпьет…
– Ясно. Сейчас посмотрим его и прокапаем, если нужно.
Два друга зашли в спальню. Мужчина спал. Жюльен достал капельницу. Наполеон взял левую руку запойного и стал закатывать рукав, чтобы измерить давление.
Запойный открыл глаза и увидел над собой двух чернокожих бугаев в белых халатах. Он тут же заорал:
– А-а-а-а-а! Изыди!
Жюльен улыбнулся и тихо сказал ему:
– Мужчина, перестаньте орать.
Мужчина тут же перестал орать и стал креститься.
– Успокойтесь. Как вас зовут? – спросил Наполеон.
– Витя. Ой, раб Божий Витя! Вы за мной? Вы черти? Вы адрес не перепутали?
Два друга улыбнулись между собой и один сказал:
– Да никакой ошибки, раб Божий Витя, Рябиновая улица, дом тринадцать. Пора. Вы себя как-то не очень ведете в последнее время…
– Нет. У меня еще столько дел. Мужики, или кто вы там, давайте договоримся. Вот как тебя зовут?
– Наполеон.
– Сам Наполеон за мной пришел… Трудно, наверное, будет договориться, – мужчина рассуждал вслух. – Надо же так допиться… Наполеон – афроамериканец.
– Зачем жену обижаешь? – спросил Жюльен.
– Не я это. Синька всё. Люблю я ее. А тебя как зовут?
– Жюльен!
– С курицей и грибами?
– Нельзя женщин обижать. Собирайся. Мы тебе котел хороший приготовили. Просторный. Смола свежайшая. Жарить тебя будем! С курицей и грибами.
– Мужики, дайте пожить. Может, можно как-нибудь договориться? У меня деньги есть.
– Наполеону не нужны деньги…
– А что нужно Наполеону? – спросил запойный.
Два друга еле сдерживали смех. Они как бы посовещались. Наполеон резюмировал:
– ПРОДАЙ РОССИЮ!
Мужчина погрустнел, подумал, потом привстал, оправился, ударил кулаком себе в грудь и с достоинством произнес:
– РОССИЯ НЕ ПРОДАЕТСЯ!
Жюльен поставил капельницу. Запойный медленно закрывал глаза.
– Хорошо. Живи. Но одно условие.
– Какое, господа черти?
– Пить бросишь?
– Брошу!
– И жену чтоб ни-ни!
– Да вы что, ребята. Больше никогда и ни при каких условиях.
Наполеон пригнулся и прошептал ему в ухо:
– Запомни, если хоть раз выпьешь – мы вернемся!
Мужик спал. Скорая уехала. Через пару дней главврачу позвонила жена и благодарила ребят. Муж завязал.
После этого случая к запойным отправляли только эту бригаду.
Практика закончилась. Жюльен и Наполеон с блеском защитили диссертации по теме «Алкогольная зависимость: современные подходы в лечении».
Бокс
– Алло, бабушка, это Саша! Вчера подхожу к папе и говорю – запиши меня на бокс!
– Привет, милый. А он?
– Спрашивает: «Тебя кто-то обижает?» Говорю, что нет! Хочу обладать силой, чтобы наказывать неадекватных.
– Папу?!
– Нет!
– Я шучу. А он?
– Он против.
– Еще бы. Не хочет, чтобы его собственный сын побил.
– Ба!
– Шучу!
– Я бы не стал папу наказывать! У меня принципы. Я стариков и женщин не бью.
– Твой папа разве старик?
– Бабушка, ну я боксу-то не сразу бы научился. Три года где-то. Папа состарится к тому времени.
– Понятно, милый. И что папа?
– Папа хочет меня записать на легкую атлетику!
– Почему?
– Говорит, что решение всех проблем – это бег!
– Почему-то я не удивлена.
– Говорю, что обидчика надо наказать! Зачем убегать-то?!
– А зачем наказывать?
– Чтобы умнее был в следующий раз. Меня же родители наказывают.
– И ты становишься умнее?
– Я злюсь на них.
– Вот. Это плохое решение.
– А что тогда делать? Вот напал на меня хулиган, например.
– Нужно нестандартно мыслить.
– Это как?
– Вот послушай историю. Мы тогда с дедом только начинали дружить. Он был из другого района. Как-то после кино пошел меня провожать. Мальчишки с нашего двора окружили нас. Хотели деда побить.
– Зачем?
– Типа чужак. Может, я кому-то нравилась, не знаю. Так вот, окружили нас возле дома. Один мне говорит: «Иди домой. Тебя не тронем…»
– Ого. А ты?
– Отвечаю: «Нет!» Дед в это время поднимает с земли половину кирпича…
– Да ладно! И кидает в главаря?!
– Нет. Он поступает нестандартно!
– Как?
– Он кидает в окно первого этажа. Стекло разбивается. Оттуда выглядывает мужик. Начинает орать. Вызывает милицию. Хулиганы испугались и убежали. Мы дождались милицию. Потом дед вставил мужику стекло новое.
– И хулиганы потом не приставали к нему?
– Нет. Не хотели с психом связываться.
– Ох, как круто, бабушка!
– Это называется «нестандартно мыслить»!
– Круть! Умный всегда победит сильного?
– Не совсем так. Он просто не будет с ним связываться!
– Я понял, ба! Пока!
– Пока, мой милый!
Верблюд
– Алло, бабушка, это Саша! Папа совсем заврался! Как у вас с дедом дела?
– Привет, миленький. У нас все хорошо. Как заврался?!
– Ну слушай. Только не перебивай, пожалуйста! Пригласил Петя всех в садике на свой день рождения! У него дома. Мама его решила познакомиться со всеми папами в группе, поэтому пригласили детей с папами.
– Странно как-то…
– Мама тоже так сказала. Так и Пете все мы в садике и сказали. А он сказал, что у него огромная квартира и всем места хватит.
– Любит повыпендриваться этот Петя…
– И не говори! Постоянно новыми вещами хвастается. «Вот CROCS – ориги! Мы на выходных в Дубай летали!»
– Ох уж этот Петя!
– Бабушка, у нас вся группа такая! У всех айфоны уже! А у меня старый кнопочный телефон.
– Миленький, понимаю тебя. Ты из-за этого переживаешь?
– Нет! Я сказал всем, что мы живем на вилле и… у нас верблюд!
– Верблюд?!
– Все сразу меня зауважали!
– Саша, обманывать плохо!
– Мне то же самое папа сказал, когда я его попросил на дне рождения подыграть мне.
– Как?
– Я ему по пути на праздник сказал про нашего верблюда.
– И как он отреагировал?
– Отрицательно. Сказал, что врать плохо. И на дне рождения он всем расскажет, что я преувеличиваю. У нас типа не верблюд, а хомячок.
– Сказал?
– Слушай дальше. Пришли мы. У Пети действительно огромная квартира в центре города. Нас встретил мужчина в костюме.
– Петин папа?
– Нет. Забыл. Что-то типа… уборщик.
– Дворецкий?
– Точно! Проводил меня в детскую ко всем детям. Там фокусник был. А папу в комнату для курения сигар. Там все папы сидели.
– Ого. А чем папа Пети занимается?
– У него завод свой. Пакеты делает.
– Ого. И что дальше?
– Думаю, ща папа меня сдаст всем, что у нас верблюда нет и мы бедные. Решил послушать, как он это скажет. Тихонько пробрался в комнату для сигар. Спрятался за штору. Мужчин семь человек, наверное, было. Начал говорить Петин папа. Типа давайте познакомимся. Предложил в формате лифтовой презентации.
– Это как?
– За тридцать секунд рассказать о себе. И начали все папы рассказывать. Один директор торгового центра и у него новый гелендваген. Другой топ-менеджер в нефтяной компании и у них вертолет.
– Интересный у тебя садик. А папа что?
– Папа выступал после папы Игоря. Папа Игоря сказал, что он лучший адвокат в городе и у них в Таиланде дом. Папа был последний. Смотрю, он покраснел. Долго думал, а потом как скажет: «Мы живем на вилле и у нас верблюд!»
– Так и сказал?!
– Да! Все удивились! Сразу стали спрашивать про верблюда.
– А он?
– Ну, мы с ним вместе смотрели документальный фильм про верблюдов. Про колючки давай рассказывать. Все так внимательно его слушали. Про Петиного папу с пакетами сразу забыли. ДР прошел обалденно!
– Ну папа твой…
– Ба, что мы теперь с ним делать будем?
– А что?
– Он теперь всем, кого встречает, про нашего верблюда рассказывает.
– А ты его поправляй. Скажи, папа с хомячком перепутал.
– Хорошо! А еще он всех тех пап пригласил через месяц к нам на виллу на верблюде кататься!
– Ну вот на хомячке и покатает.
Аня спокойно пила чай, пока муж и сын ходили покупать хомяка. Так она думала.
Ребенок давно просил маленькую зверушку, и Аня поставила условие: чтобы зверушка не орала (попугай сразу пошел на фиг), ела что дадут (породистые кошки пошли за попугаем), и выгуливать дополнительные четыре лапы она не будет, потому что в семье уже есть три таксы.
Она увидела в окно, как муж, двухметровый великан, не без труда достает из багажника что-то большое, стеклянное, похожее на аквариум.
«Черепашка», – не до конца догадалась она.
Когда мужчины гордо показали приобретение, Аня подумала, что, пока она будет лежать в обмороке, они ни за что не догадаются разогреть котлеты, так холодными и стрескают. В аквариуме сидела чешуйчатая зеленая дрянь с когтистыми лапами.
– Это Озимандий! – гордо сказал муж. – Нам его вместе с террариумом отдали, круто, да?
В этот момент дрянь высунула мясистый треугольный язык и плотоядно улыбнулась. Аня покачнулась, и перед ее внутренним слабеющим взором пронеслись сначала котлеты, а потом скромная могилка с венками «От безутешного мужа», «От коллег» и – самый большой – «От Озимандия».
В принципе, мужчины не отклонились от техзадания: игуаны вегетарианцы, едят траву и фрукты, выгуливать их надо только летом на травке и только пока соседи не прибежали с кольями. Но был еще пункт «не орать». И тут не совпало. Игуана попалась молчаливая, но орать стала Аня.
– Уносите куда хотите! Я ее боюсь!
– Анечка, не кричи, пожалуйста, ты его напугаешь!
– Я с этим не останусь в одной квартире ни минуты! – Аня решительно вылезла из-за дивана (кто в доме хозяйка, в конце концов?!), трясущимися руками взяла поводки и постановила: – Я гулять с собаками, а когда вернусь – этого ужаса дома быть не должно!
На улице она поплакала в каждую таксу по очереди, а потом стала гуглить про игуан. Выяснила, что зеленые игуаны не ядовиты, но могут больно кусаться и царапаться. Посмотрела фотки родичей Озимандия – борода, гребень, ноздри… Родичи ухмылялись во весь разрез пасти. Да ну на фиг… По пути домой Аня купила в овощном ларьке листовой салат, кабачок и яблоки.
Муж встретил ее грустный.
– Ань, я поспрашивал у знакомых – никому не надо. Может, попробуем?
– Кормить и убирать будешь сам, – сурово сказала жена. – Я к нему и близко не подойду. И передай ему: если он укусит собаку – ему конец, а если укусит меня или ребенка – тебе конец.
А дальше оказалось, что Озимандий очень миролюбивое и ласковое чудило. Жрет мало, как модель перед показом. Гадит в миску с водой. Любит, когда его гладят по головке, дается в руки. Анин муж заказал ему специальный большой террариум с веткой дерева.
Обычно, когда супруги с ребенком ненадолго уезжали в отпуск, за таксами присматривала Анина мама. Но бросать на нее еще и Озимандия Аня боялась. Впрочем, мама отказываться не стала. Только предупредила, что из террариума выпускать чудило не будет, ей ее жизнь пока дорога.
Возвращаясь через две недели, Аня с мужем гадали, до каких объемов мама на этот раз раскормила такс и как они будут вновь сажать питомцев на диету. Однако на этот раз вся троица выбежала к хозяевам без одышки и пробуксовки на пузе – все собаки остались отрадно умеренного телосложения. Но тут из комнаты раздалось цоканье, и вслед за таксами неторопливо вышел до очумения раскабаневший Озимандий – ухмыляющийся, степенный, заметно подросший.
– Ты же мой мусечка! Какой умный! Какой красивый! – умилилась мама и достала из кармана лист салата. Озимандий слизнул его и начал жевать.
Когда выяснилось, что Аня снова беременна, Озимандия все-таки решили отдать в другие руки: ухаживать за двумя детьми, тремя собаками и почти метровой игуаной ей было бы затруднительно. В это время в городе как раз гастролировал передвижной зоопарк, и Аня сходила туда. Ей сказали, что могут забрать игуану без проблем, только кормить будут мясом, потому что на растительности они плохо растут и выглядят неинтересно. Правда, от мяса игуаны быстро умирают, но это уже издержки звериного шоу-бизнеса. Она вернулась домой, увидела, как Озимандий сидит на подоконнике возле цветка и смотрит в окно, – и заплакала. Чудило подошло к ней и подставило голову: гладь.
Теперь в семье двое детей, три собаки, игуана, рыбки и хомяк – детям все-таки досталось мелкое животное.
– Горчичка! Просыпайся! Холодец пропал!
– Ну, Хре-е-енни! Дай поспа-а-ать, ночь на дворе.
– В холодильнике всегда ночь, пока дверь не откроют. Про-пал-Хо-ло-дец!!! – проскандировал острый соус Хрен Столовый.
Его подруга никак не могла проснуться:
– До новогоднего стола еще уйма времени. Дай поспа… Что-о-о-о? Как пропал?! Куда?!
– Не знаю, но его нигде нет. А это значит, что мы не попадаем на новогодний стол. Нам нужно найти того, кто избавился от Холодца.
– А что мы ему скажем? И как ты ищешь его быть? – спросонья Горчица путала слова.
– Составим список подозреваемых. Опросим всех, кто и когда в последний раз видел Холодец. Кто будет юлить, того дожмем.
Горчица знала, что без Холодца их на столе никто не ждет. И что новогоднюю ночь они с Хреном проведут в холодильнике.
Вместе с другими непраздничными продуктами. Пожалуй, с них и можно было начать опрос свидетелей. Кому еще, как неновогодним, было выгодно избавиться от желеобразного гвоздя гастрономической программы.
Первым делом они отправились к Йогурту. Тот оказался мудрым старцем с истекшим сроком годности. Он знал, что скоро его выселят из холодильника, и смиренно ждал своей участи. Ничего вразумительного сыщики не добились. На вопрос про алиби Йогурт зачитал им свою этикетку, но не всю, а тот отрывок, что на казахском языке. Окончательно вычеркивать его из списка не стали, но поняли, что теряют время. И лишь когда они отправились на дальнейшие поиски, стуча друг об друга стеклянно-баночкиными бочками, старый Йогурт проскрипел:
– Улики в крупе ищите.
Крупа Гречневая, завидев сыщиков, зарыдала:
– Я не винова-а-ата-а-а!!! Его поставили с краю, он даже застыть не успел. А дверь опять открылась. Его кто-то толкнул сзади. И он упал. Бульон-то сразу на пол, а мясо в чашке осталось. Хозяйка ругалась жутко, бульон с пола вытерла, а мясо ко мне переложила. И теперь я Гречка-Холоде-е-е-ечка-а-а-а!!! Не быть мне новогодним блюдом никогда! – всхлипывала крупа горестно и очень жалостливо.
У Горчички даже в носу защипало. Но она быстро взяла себя в руки. Не почудилось им преступление.
Избавились от Холодца жестоко и хладнокровно. Но кто?
Горчичка спросила у Гречки:
– А помнишь, кто стоял рядом с Холодцом в момент падения?
Гречка резко закончила причитания:
– Нет. Не помню. Спала я. Темно было. Не видно. Не знаю. Идите. Уходите.
– Странная эта Гречка, – пожал плечами Хрен Столовый. – Пошли Майонеза расспросим. Он везде на Новый год, все видит, все слышит, все знает.
Майонез и впрямь был словно мажордом, управляющий холодильным новогодним хозяйством. Толстенький, полноведерный, всплеснул руками:
– Слышал я про вашу беду, ребятки. Но помочь не смогу вам. Уж поверьте, не до Холодца мне было. И сейчас не до него. У меня тут целый хор: салаты, бутерброды, соусы, маринады – все ко мне идут. Всем от меня-батюшки что-то надобно. Вы еще походите по непраздничным-то. Сосиски вон где-то были, Пельмени.
У Пельменей оказалось алиби. Они все время были в морозилке.
Красная икра для бутербродов, к той вообще не подкопаться – закрыта еще. Да и не было у нее причин сбрасывать Холодец. Стояли бы вместе на столе. Как не было причин у Оливье, и Шубы, и Крабового.
Две высохшие Сосиски лежали на старом блюдце и с тоской глазели на новогодние приготовления. Рядом с ними стояли два наших сыщика и наблюдали. Праздничные все знали порядок выхода на стол, повторяли слова и танцевальные движения. Кто-то поправлял костюм, кто-то прическу. Майонез прикрикивал на своих пока еще не заправленных сотоварищей. Всеми владело чуть нервное веселье.
Дверь холодильника открылась, и все замерли в ожидании, когда же руки начнут доставать закуски.
Руки не торопились. Женский голос громко крикнул:
– Сережа, открой дверь, это Ивановы пришли. Я Иринке рассказала, что с Холодцом так все вышло, она пообещала свой принести, пятимясный какой-то.
– Э-то не-воз-мож-но-о-о-о-о!
Все устремили взгляды в сторону звука.
Орал Майонез. С ним приключилась форменная истерика:
– Я не спал ночами, подслушивал через дверь все фильмы и шоу о преступлениях. Я придумал план. И он сработал. Я избавился от Холодца. И если бы не Ивановы… – Майонез зарыдал.
– Но зачем? – спросила его Горчичка. – Почему ты это сделал?! Ведь вы даже никогда не пересекались за столом.
– Вот именно!!! – заорал Майонез. – Никогда. Ходил гоголем. Не поздоровается, головы не повернет. Тоже мне: белая кость, голубая кровь. А я же, я же всем, я везде, и меня все, и я всех, только не его, только не он, никогда он, никогда ему…
– Да он тронулся, ребят.
Тут руки подхватили Горчицу, Хрен и чужой нехозяйский женский голос сказал:
– Наташ, майонез не бери, я свой принесла, домашний.
Новогоднее застолье продолжалось. А в холодильнике Гречка с Майонезом вели терапевтическую беседу. Иногда их прерывал Йогурт.
Когда все живут в одном подъезде, то это, считай, одна большая семья! А значит, дружить и помогать друг другу – это святая обязанность каждого, по-соседски. Так, по крайней мере, я думал раньше… до вчерашнего дня.
А вчера заходит ко мне Пашка с нижнего этажа, с восьмого. Мы его с нашего девятого постоянно заливаем, шумим, а он за это так же постоянно вызывает к нам полицию и мусор под дверь высыпает – в общем, дружба у нас самая крепкая в подъезде, настоящая. Приходит, значит, Пашка и спрашивает: «Саня, ты не занят?» А я был очень занят – не знал, за что браться: лечь поспать или на балконе покурить? Поэтому осторожно так спрашиваю – а что? Почву щупаю. Ежели пойти бахнуть, так я со вчера свободен. А он говорит – да нужно холодильник вниз спустить, помоги, по-соседски. О-о-о-о-о, нет, говорю – дел невпроворот, столько всего навалилось, не продохнуть. Он говорит: так давай я тебе помогу, а потом ты мне. Вот же сволочь, как таких земля носит? И, главное, что тут скажешь? Ох уж эта взаимовыручка.
Ладно, говорю, пойдем. Спускаемся. А что за холодильник, говорю, тяжелый? А он: да нет – килограмм 80. А высокий, спрашиваю, в двери проходит? Да нет, говорит, не высокий – метра два. Я, заранее предчувствуя нехорошее, с напряженной такой бравадой говорю: ну ладно, лишь бы до лифта дотащить. Пашка посмотрел на меня недоуменно и почему-то радостно отвечает: да какой там, не поместится, по ступенькам спустим. Да ты не боись, говорит, мы же вниз будем спускать, не вверх. Если бы вверх, тогда да, а так на нашей стороне все законы физики… там, говорит, делов-то на час. В лучшем случае – на два. И что-то у меня после этих слов в спине защемило и вроде как язва открылась… новая. Пока спускаемся, думаю, хоть бы меня инфаркт хватил, что ли… вот сейчас очень надо. Но нет, к сожалению, все хорошо со здоровьем. Думаю, хоть бы обморок… крохотный вот такой… я бы до вечера не приходил в себя, но… тц… не судьба. Здоров, сволочь. И, главное, откуда только здоровье берется? Вроде столько лет целенаправленно его уничтожаю, никакой благодарности…
Спустились на восьмой этаж, ага. Холодильник – огромный железный монстр советской закалки – угрожающе встречал нас на кухне, и он мне сразу не понравился, моментальная такая неприязнь! Стоит такой, веревочкой перевязанный, чтобы, значит, дверца не открывалась. Меня аж в дрожь бросило, как поглядел на эту веревочку. Я залепетал, как младенец: Паш, да ну его, по-хорошему, пусть тут стоит, давай твою квартиру вместе с ним продадим, отметим и тебе новую купим, ну глянь на него, он тут, кажись, корни пустил… до самого подвала. А Пашка говорит: наклоняй его на меня, а сам снизу бери… по-соседски! Я как в тумане подхожу к этому исполину, погладил его немного, чтобы успокоить… себя, наклоняю так… тяжело идет, но не критично… Пашка принял сверху, а я снизу его приподнимаю… приподнимаю… приподнял и тут же, мгновенно, в ту же самую секунду устал! Вот сразу же!!! Там у него, у дьявола, у холодильника, мотор оказался внизу… кто бы знал?! Тяжелючий, сука, как мешок цемента… с похмелья… пятилетней девочке. Бросил я его, ни секунды не противясь законам гравитации, присел на пол – фу-у-ух, говорю, давай передохнем, славно поработали…
Пашка недоуменно смотрит на меня. Я жалобно смотрю на Пашку. Холодильник равнодушно стоит. Ладно, говорит Пашка, принимай ты сверху, а я низ прихвачу, и выходи первым, спиной в дверь… по-соседски. Принял я чертов холодильник сверху… действительно чутка полегче… но по-прежнему тяжело… тащим… иду спиной, не разбирая… нещадно топчу обувь в прихожей, кота, присевшего в свой кошачий туалет, спиной снимаю одежду с вешалки, иду потом по ней, с обувью, с кошачьим туалетом, с котом… Наполовину вышел в подъезд, уже полегче, осталось всего лишь восемь этажей спустить… Фигня! Чую – застряли, не проходит холодильник, не хочет, гад, покидать насиженное гнездо! А силы мои почти на исходе – руки дрожат, ноги дрожат, спины не чувствую, рассчитываю на долгожданный инфаркт. Пашка, фашист, кричит – приподними его повыше! На вытянутые руки! Да как же, кричу, приподнять, когда я и согнутыми руками его из последних сил держу? Сам, кричу, подымай, сволочь. Он орет: да как, у меня мотор! Я взмолился: так что, заносим обратно? Нет, кричит, есть идея… Чую, какие-то движения, шум, грохот, звон бьющегося стекла, кот орет, холодильник немного застыл, а потом резко как вылез в подъезд вместе со мной и на ручку перил меня задом насадил…
Я обмер! Прислушиваюсь к ощущениям. Пашка кричит: уперся во что-то! И сильнее давит, тварина… А у меня в глазах потемнело, воздух в груди сперло, чувствую, как конец поручня постепенно пытается в организм войти… да не с той стороны, с какой предусмотрено природой. И чем сильнее давит Пашка, тем… В общем, я тогда как заорал! Поднял этот холодильник над собой, с ручки соскочил, да в сторону с ним! Тут и Пашка вылез с остальной частью железного монстра. Выперли! Стоим, смотрим друг на друга – Пашка весь поцарапанный, рубашка порвана, ухо в крови, я – внешне целый, но внутренне уже не тот, без прежнего куража, опасливо поглядываю на перила.
Пашка говорит: ну вот, а ты боялся. Так я и сейчас боюсь, только теперь еще больше, потому как назад дороги уже нет. Только вперед. Пашка говорит: ну, по старой схеме – бери его верхушку и иди спиной вперед… вниз… по-соседски. Что ж, беру, дорожка-то вроде протоптана. Начинаем спускаться на седьмой этаж. И с каждой ступенькой вниз чувствую что-то не то. Схема вроде старая, а ощущения какие-то новые! Неприятные. Начал холодильник на меня как-то наседать и ускорять движение книзу. Прям давит на лицо и… мочевой пузырь. Чувствую, не хочу больше спускать. А поднимать еще больше не хочу. И желания жить тоже больше нет. Спустились на пролет. Смотрю, а здесь соседка с моего 9-го этажа – баба Зоя, 90 лет, стоит… то ли пенсии, то ли смерти дожидается… и мы с холодильником.
Баба Зоя, спрашиваю, вы чего пешком? А она говорит: лифт не работает, я со вчерашнего дня потихоньку поднимаюсь. Я говорю – спуститесь на седьмой этаж, а то мы с холодильником и с вами здесь никак не развернемся. А она: нет, говорит, внучки', если спущусь – больше уже не поднимусь, силы не те, лучше вы обратно поднимитесь с холодильником, а я быстренько, минут за сорок поднимусь к вам на этаж, там и разминемся. Хотел я кинуться на бабу Зою и разом прекратить ее земные мучения, да Пашка – добрая душа – заступился за старушку. Не надо, говорит, а то полиция приедет, скорая, мы вообще тут не пропихнемся. Холодильник спустим – и тогда делай что хочешь.
Начали мы на этом пролете танцевать с холодильником и бабой Зоей, чтобы всем разойтись и никого лишнего вниз не прихватить. Поднял я свой край, Пашка – свой, баба Зоя под холодильником пригнулась, пытается пройти… Пашка меня вниз с холодильником толкает, заодно и на бабу Зою наседает, потому что места на пролете мало, не пропихнуться, да коленом ее на всякий случай в грудь пропихивает, а она, старая, за ручку холодильника зацепилась… получается, прицепом вместе с холодильником на меня навалились… прижалась ко мне… лицом своим к моей щеке… и глазом своим белым, с катарактой, мне в глаз смотрит… беспомощно… и безрадостно… в самую душу… и как-то не пройти никому… не сдвинуться… Страшно мне стало, как никогда… Фигня ваши перила! И тогда я в нее надежно проверенным оружием – перегаром – в лицо как ахнул… Старушка с последними силами и отлепилась от меня… Вот она, сила! В общем, снова я снизу, Пашка сверху, а баба Зоя на пролете, отходит от пережитых приключений.
На седьмом этаже постояли, покурили. Пошли дальше спускать, осталось дело техники, рутина, самое страшное позади. Начали спускать, и тут веревочка на холодильнике развязалась, дверца вниз как открылась, и оттуда всякое съестное барахло на ступеньки посыпалось и на меня заодно, потому как я снизу. Яйца, варенье, овощи, салаты, баллон с молоком, кастрюля борща… полная! «Пашка, гнида, – кричу весь в борще, – ты чего продукты не выложил, сволочь?» Только Пашка собрался что-то ответить, как я на яйца наступил и вместе с ними, с холодильником, с Пашкой, со страшным грохотом скатился на шестой этаж. Прислушался к ощущениям – вроде не умер и позвоночник цел, да что ж за непруха такая? Поднимаюсь. Пашка, придаток бычий, поднимается, говорит: ты это, поаккуратнее с техникой, не торопись, по-соседски. Хотел я на него кинуться, да вовремя остановился – побоялся. Все-таки он больше меня.
В общем, спускали мы холодильник долго, страшно… На пятом этаже чья-то собака грызла мою ногу до самого четвертого… На третьем дети снимали с нами рилс «Две кретина – это сила!». На втором во мне проснулось второе дыхание, и я разрыдался, попросил Пашку отпустить меня, предлагал даже деньги, но тот отказался – не сошлись с ним в цене, а в долг дать он не захотел. Короче, к первому этажу спустились холодильник и закаленный в бою мужчина, научившийся смотреть своим страхам в глаза… а, ну и я.
Поставили холодильник возле подъезда… Тут как раз подходит Пашкина жена. «Уже спустили? – спрашивает. – Быстро вы! А ты говорил – это будет непросто. Что это с тобой, Сашок, что за вид? Совсем облик человеческий потерял? Пашенька, продукты из морозилки ты куда сложил?»
Внутри меня что-то гулко ухнуло вниз! Негнущимися руками открываем морозилку, а она полностью забита мясом, рыбой, ягодами, пельменями… килограмм на двадцать… Тут у меня руки затряслись и сердце начало биться не в такт. А вот, кажись, и инфаркт, думаю, как не вовремя! И это еще слава богу, что мы на шестом этаже аккуратно выложили часть содержимого.
Я спокойно так говорю: я на секундочку, сейчас вернусь. Отхожу в сторону, смотрю – труба железная валяется, то, что надо. Хватаю трубу и к Пашке – за холодильник ему, за перила в заду, за бабу Зою и честь ее поруганную, за борщ, за яйца, за морозилку!!! Вот тебе, гад, по-соседски!
И всё, делов-то! А вечером жена пришла, забрала меня из полиции, нисколько не удивившись внешнему виду, – попросила по подъезду больше не шариться, не отравлять людям жизнь. А я и сам после этого сижу дома, как куркуль, никому не помогаю. С Пашкой остались добрыми друзьями, по-прежнему регулярно его заливаю, чтобы не расслаблялся. А когда он купил новый холодильник, так я и вовсе из города уехал на неделю, от греха подальше. Так и живем, по-соседски.
«Хорошо иметь жену, – думает Саня временами. – Приходишь домой с работы, а там тебя ждут. Не собачки-кошечки какие-нибудь. От них пользы-то… А настоящий живой человек… И запах котлет, не успеешь дверь открыть. И кто-то уже погрел всё, разложил по тарелочкам и смотрит на тебя, улыбаясь. В чистом фартуке и красивом платье. И твоя задача только одна: поесть вкусно».
Саня вздыхает тяжко, чешет глаз – просто зачесался, что тут такого. В тележку летят бутылка молока, шмат сала, фарш, картошка, зелень, хлеб. Аккуратно сверху кладется упаковка яиц.
«Хорошо иметь жену… – соглашается с собой Саня, продолжая мысль. – И в квартире уберется, и приготовит. И работает. Всё копейка в дом».
От стоянки до подъезда. Сумки в руках. Это тебе не супермаркет с тележками. Пожалев, что без доставки, Саня настойчиво продвигается к дому. А куда уже деваться?
«Конечно, кто бы отказался, – грустит Саня. – Бабы – они ж
Пакеты тяжелые, на лбу капли пота. Взгляд на ступеньках, не споткнуться бы. И не задеть бы ни обо что. «Там сверху яйца», – напоминает себе.
Шагает Саня медленно, тяжело шаркает по ступеням. Лифт сломан, лампочка в подъезде одна, где-то там внизу. Остальные разбиты или выкручены. Лестница кажется хмурой, унылой, поднимается куда-то… уходит ввысь и в темень. Что твоя жизнь.
«Пошла б какая за меня – я бы с радостью, – изо всех сил напрягается Саня перед последним пролетом. – А еще наследников народит. Сама родит, сама нянчится. Благодать! – крякает, подходя к двери и звеня ключами. – Все заняты – всем хорошо».
Звон ключей, щелкотня замка, скрип открывающейся двери.
– А-а! – радостный бас из глубин квартиры. – Наша мама пришла! – скрип, треск, ерзанье непонятного происхождения, радостная нечесаная голова, вынырнувшая из-за дверного косяка в прихожую. Мордатый, бородатый, веселый: – Привет, жена! Долго сегодня! Давай быстрее, есть очень хочется!
– Сумки на кухню отнесешь?.. Тяжелые… – виновато просит Саня.
– Не-е, – радостно отзывается мордатый. – Не могу, у меня там партия, надо закончить. – И исчезает.
Александра, дежурно улыбнувшись, молча вешает пальтишко, снимает каблуки, одновременно собирая волосы в хвостик, и идет на кухню. Ужин разогревать.
Ноги пружинили, как у гимнастки на пенсии, вспоминавшей былые триумфы на бревне. Тело – сухая ветка миндаля, пережившего не один засушливый сезон. Жакет – шахматная доска, где черные клетки явно выигрывали партию. «Старость – это когда перестаешь замечать молодых», – ворчала она про себя, при этом улыбаясь детям с леденцовой, почти подозрительной искренностью. Кивала даже клену-юнцу, у которого кора была ободрана, точно на локтях у школьника после летних каникул.
Кроссовки, белые, как зубные протезы после чистки, мерно отстукивали шаг. Сзади семенила Ириска: рыжий клок шерсти с огненными бакенбардами. Сентябрь щедро метал медяки в ее седину. Вера с пуделем Татошей обычно вздыхала: «Маш, ну как ты? Бедняжка твоя, скоро соло…» В ответ она лишь грустно вздыхала. Шестидесятисемилетняя женщина тащила за собой столетнего, по собачьим меркам, пса. Дуэт абсурдный – скрипач с консерваторской выправкой и его разбитая скрипка Страдивари, упорно не желающая превращаться в дрова.
И вот однажды, подбирая за Ириской нечто бесформенное в пластиковый пакет, она вдруг поняла: смерть собаки – это черная дыра на месте целой вселенной привычек. Утреннее шарканье когтей по паркету – скрипучее письмо, которое больше не придет. Треугольник ушей на подушке – геометрия верности, стертая ластиком. Молчаливый разговор взглядов через пустыню комнаты – телеграф без слов, замолкший навсегда. Вечерами под аккомпанемент храпа Ириски она листала книжку про собак. С картинками. Мысль о щенке пустила ростки. Уже видела, как они с новой собакой устроят цирк шалостей на замусоренной лужайке, вызывая гневные окрики пенсионеров с лавочек: «Мария Семеновна! Ваш монстр опять всех распугал!»
Ветеринар, услышав про щенка, округлил глаза, как сова, увидевшая дневной свет.
«Это же… ответственность! Энергия!»
«Доктор, у меня энергии – хоть отбавляй», – парировала она.
А через воскресенье явилась в парк с комочком цвета жженого сахара. «Знакомьтесь – Карамелька. Назвала в честь… э-э, ну, в общем, в честь!» – бросила она в толпу собачников. Щенок смешно подпрыгивал, уши – два лопуха, ловящие все сплетни мира, нос – вечный сыщик, втягивающий мир с его пока незнакомыми следами, запахами и сомнительными лужицами. «Маш, ты с ума сошла?!» – удивилась Вера.
«Вера, с ума сходят тихо и без щенков. А я – громко и с перспективой!»
…А потом время, этот старый мошенник и карманник, украло остатки будущего так ловко, что она и опомниться не успела. Годы ее перевалили за восемьдесят. Стала она похожа на парковую яблоню после суровой зимы – корявая, но стойкая скульптура, закутанная в иней воспоминаний. Карамелька тоже превратилась в старушку. Шерсть – вытертый бархат дивана эпохи застоя, глаза – два мутных омута, глядящих куда-то внутрь или сквозь тебя, шаг – осторожный танец на тонком льду над пропастью. И вместе ковыляли. Хозяйка – согнувшись под грузом лет, палка – третья, подозрительно скрипящая нога. Карамелька – рядом, волоча поводок, как каторжник цепь, которую тащить уже нет сил, но бросить нельзя. Снег хрустел под ногами – хрустальный бисер, рассыпанный по савану земли. Движение? Не более чем иллюзия прогресса. Просто вперед. По знакомой аллее. Последний круг перед креслом-гнездом и кружкой ароматного чая.
Как-то раз, повстречав молодого парня с овчаркой, который несся как на пожар, она поймала его сочувствующий взгляд. И поняла: они с Карамелькой – часы с одним маятником. Тикают медленно, натужно. Эта обреченная медлительность. Эта сосредоточенность на каждом шаге. Эта глухая покорность зиме и тихому тлению.
Шли рядом, два изношенных механизма, скрепленные поводком-цепью и невидимой, но прочнейшей проволокой прожитых лет. Мимо пустых скамеек в промозглый полдень. Мимо замерзшей лужи – зе'ркала былых щенячьих шалостей, когда Карамелька гадила там, как танк. Парк замер. Пустой. Немой. В этой ледяной пустоте, под свинцовым небом, в их синхронном ковылянии висело что-то… приговоренное. Будто они не гуляли, а медленно испарялись в пейзаж, как последний пар изо рта. Уходили. Туда, где время – густой, тягучий мед, который уже не течет. Где декабрь – вечный хрустальный колпак над застывшей жизнью.
И тут мысль ударила, пронзительная, как ледяная игла в сердце: «Тянуть. Тянуть надо, старая дура. Пережить тебя, моя карамельная зараза. А то… кто погладит твои бока, вытертые до блеска десятилетиями хозяйских рук? Кто нальет воду в твою фаянсовую миску? Кто выведет тебя на этот последний парад почетного караула? Терпеть, Машка. Терпеть, как ветеран собачьих войн».
Затянула перчатку на руке-клешне, сжимающей поводок. Поводок этот – не веревка, а канат ее последнего долга. Привязанный к комку собачьей шерсти – последнему пылающему костру ее невероятно долгого существования здесь, на этой заснеженной платформе под названием Жизнь…
Придя домой и укладывая Карамельку на грелку, замотанную в старый свитер, подумала: «И кто после этого скажет, что старость – не время для подвигов?»
А потом она взяла листок бумаги и будто подвела итог дню, а может, и всему:
Стояла поздняя осень. С каждым днем становилось все холоднее, и ветер в дымоходе выл все протяжнее и гулче.
Наринэ почти не выходила из дома. Она была очень стара. Давно прошло то время, когда в доме было шумно и весело. Почти никого из родных и подруг Наринэ не осталось в живых. Время бежит неумолимо. Так и жизнь Наринэ, как ряд картинок на фотографической пленке, пробежала, оставив ей лишь воспоминания, которым она посвящала все свое время, ибо теперь его у нее было предостаточно.
Каждое утро она, шаркая и опираясь на палку, медленно брела на кухню, ставила на огонь чайник, дожидалась, когда вода закипит, и заваривала чай с травами, выращенными летом во дворе. Потом так же медленно, осторожно неся чашку, стараясь не разлить чай, шла в комнату и садилась у окна. Потеплее укутывая плечи шалью, а ноги шерстяным одеялом, Наринэ проводила дни, вспоминая прошлое и глядя на ветвистую вишню перед окном.
Это дерево помнило многое. Еще отец Наринэ посадил вишню в тот год, когда она родилась. Так, тянувшись к солнцу и радуясь жизни, росли они обе. С каждой весной вишня зацветала бело-розовыми цветами, источавшими необыкновенный медово-пряный аромат. И Наринэ каждую весну словно расцветала, опьяненная теплом, солнцем и приближением лета. В июле вишня давала сочные сладкие темно-бордовые ягоды, которые Наринэ, забираясь под раскидистые ветви, ела, захлебываясь от счастья собственным смехом и соком спелых плодов, забывая обо всем на свете, полностью растворяясь во вкусе и ловя прищуренными глазами проблески солнца сквозь густую темно-зеленую листву.
Сейчас вишня одиноко стояла посреди некогда большого сада, окруженная лишь своими опавшими листьями и седым туманом.
«Вот и остались мы с тобой одни. Одинокие, старые и никому больше в этом мире не нужные», – думала Наринэ.
Ни о чем в своей жизни она не жалела. Всего было в меру: и радости, и счастья, и неудач, и горя. Лишь одного хотела этой осенью Наринэ. Дожить до весны и увидеть, как ее вишня зацветет. Вдохнуть аромат ее цветов и почувствовать себя юной хотя бы на одну минуту…
…На следующее утро в доме было тихо. Из трубы не вился привычный дымок. Не было слышно шарканья Наринэ и шума закипающей на огне воды. Ни звука.
А во дворе, окруженная опавшими листьями и промерзшими комьями земли, стояла вишня. Усыпанная бело-розовыми цветами. Источая медово-пряный аромат. Такой, как никогда прежде.
– Судип, у меня к тебе деловое предложение. Ты летишь на Марс, но не летишь. И вся твоя жизнь с этого момента идет совершенно по-другому.
Илон Маск глотнул воды с газом, лимоном и с какой-то особой добавкой бледно-розового цвета, которую изобрели в одной из его лабораторий проекта «Жизнь 100+», и уставился на 25-летнего субтильного индуса со взглядом енота, просящегося в теплый дом зимой. Маск, поболтав эликсир в рту, проглотил и продолжил:
– Ну сам посуди, родителей у тебя уже нет, к глубокому моему сожалению, и я тебе искренне сочувствую. Как могу, – эту фразу Илон произнес с неподдельным сопереживанием в голосе, однако быстро вернулся в деловой формат: – Перспектив особо тоже нет, правильно я понимаю? Ты в нашей компании проработал охранником, потом мойщиком полов, потом я и не помню кем. Всё так?
Судип смотрел то на стакан, думая, знает ли богатейший человек планеты состав напитка, то на самого́ богатейшего человека планеты, пытаясь предположить, какой будет его следующая фраза.
– Господин Маск, вы правильно описали мою жизнь, но не могли бы вы перейти к более конкретному предложению по ее изменению в контексте полета на Марс? – Судип говорил тихо, немного мультяшно, но на удивление уверенно, с характерным индийским акцентом. Маск же существовал в пространстве шумно, в чем-то простецки, в то же время давая другим понять, что это он спустился с Олимпа и создает видимость равенства.
– А к чему тут переходить? Все очень просто. Как ты знаешь, нам нужно попасть на Марс. Или хотя бы сделать вид, что мы туда попали, – Маск подмигнул Судипу, устанавливая мост доверия в столь острой для его корпорации теме. Индиец всем своим видом дал понять, что услышал то, что услышал, и боится теперь с этим жить. Маск сменил панибратский тон на родственный: – Видишь, как я с тобой честно говорю. Кстати, дорогой мой Судип, запомни, пожалуйста: если хоть одно слово из того, что ты сегодня услышишь, просочится куда-то дальше твоих ушей – как в случае твоего согласия, так и несогласия на мое предложение, – то количество сложностей, которые у тебя будут, ты себе даже не можешь представить. И тебе всё равно никто никогда не поверит.
– Господин Маск, вы можете оставаться спокойным и говорить мне всё, что хотите. Я очень переживаю за свою карму, потому что хочу переродиться в другой касте. И поэтому я стараюсь быть хорошим, а обманывать такого замечательного человека, как вы, – это большой грех. Так что будьте уверены.
– Ну и молодец. Так вот, смотри, как ты догадываешься, ключевое в сегодняшнем мире – это произвести правильное впечатление, а мы, в смысле США, должны производить правильное впечатление на весь мир. Что мы еще можем, по сути, производить-то, кроме впечатления? Остальное производят в Китае. Короче, сам видишь, проблем у нас хватает. Очевидно, мы уже никогда не сделаем Америку
– Не могли бы подробнее? – Судип сложил небольшие ладони домиком.
– Ну смотри, мы давно живем не на свои бабки, а на чужие. Мы торчим миру 35 триллионов долларов – тебе даже не вообразить такую сумму. Это как если каждому из жителей твоей родины раздать по 30 тысяч долларов. Каждому! Представь! Так вот, чтобы не возвращать долги, нам нужно брать больше. Чтобы нам давали больше, все должны верить, что мы реально самые крутые чуваки в мире. А вера начинает ослабевать. Шестой флот уже никого не убеждает. А вот полет на Марс, причем с человеком на борту, – может.
– Вы хотите отправить меня на Марс? – Судип впервые чуть повысил громкость голоса, оставаясь безусловно вежливым.
– Нет, дорогой мой, на Марс я тебя отправить не хочу. Дело в том, что на Марс, посмотрим правде в глаза, человеку не долететь.
– Как это?
– Ну так это, дружочек. А ты что, думаешь, мы на Луну летали?
После некоторой паузы Судип с тревогой ответил:
– Господин Маск, не разрушайте мою веру в человечество. Мои родители переехали в Америку только потому, что знали, что Америка может послать людей на Луну.
– Вот, я же говорил, – работает! Конечно постановка это, кино, все дела. Русские каким-то образом запихали своего улыбающегося парня в железный шарик, и этот шарик облетел вокруг Земли. Это максимум, на что мы, человечество, способны. Дальше только солнечная радиация, проблемы с двигателями и все такое. Но нам, США, нужно было изобретать что-то в ответ. Мы придумали как могли – все поверили.
– А почему никто не рассказал? Тот же самый Армстронг.
– Да как почему? Всё просто, он же сам поверил в свою историю и сам для себя стал первым человеком на Луне. Как ты думаешь, зачем ему всех, и себя прежде всего, разочаровывать? Уверяю тебя, внутри его нейронных связей уже давно стерто воспоминание о том, что он снимался в кино. Он действительно считает, что летал. Да и потом, важно ли это? Что действительно важно – так это чтобы все остальные поверили. Короче, не перебивай меня. Ты и правда полетишь на ракете, всё будет показано в прямом эфире, ты же понимаешь: русские, китайцы и твои в том числе товарищи обязательно натыкают кучу камер на космодроме, чтобы проследить, что это правда. В ракету влезут – мы разрешим. У тебя будет как бы запас еды и воздуха на весь полет и на два-три года жизни на Марсе. Ну, фейковой еды, естественно, но первые полки будут целиком уставлены настоящими, как говорится, консервами. Дальше ты взлетишь, тихонечко проползешь в небольшую капсулу в одной из ступеней. Когда она отработает, то упадет, я надеюсь, в Тихий океан, и там мы тебя заберем. Ракета долетит до Марса, сядет успешно, хотелось бы верить. Но ни в ракете, ни тем более на Марсе камер уже ни у кого, кроме нас, нет, и проследить, там ты или нет, невозможно. Мы еще и заранее наснимаем с тобой кучу контента, подключим искусственный интеллект, создадим твою копию. Ну а дальше дело техники. То есть весь полет ты, точнее твоя копия, будешь общаться с людьми, а потом как бы ждать на Марсе, когда мы доставим новую партию еды и воздуха. Станешь первым колонистом. Моря поищешь, марсиан, а через три года мы повторим фокус с еще одним гражданином. А там либо ишак, либо падишах помрет.
– Какой падишах и какой ишак?
– Люблю я поговорки всякие, собираю, можно сказать. Даже иногда сам придумываю. Имеется в виду – само как-нибудь всё разрулится. Сейчас горизонт планирования, в принципе, три дня. А я, видишь, на три года рассчитал, дальше – управляемый хаос. Не суть. Важно, что тебе за это будет. Когда мы тебя вытащим, ты получишь много денег, прям реально до хренища. Для тебя это, кстати, сколько?
– Я не знаю, но давайте обсудим. Начнем разговор с пятисот.
– Нет, ну пятьсот миллионов долларов – это ты загнул, – присвистнул Маск.
– Нет-нет, я имел в виду тысяч долларов.
– Не смеши меня, дружок. Ну ты что. Получишь десяток миллионов. Но мы тебя чуть-чуть прооперируем – изменим немного лицо – и сделаем новые документы. Ты не против нового лица?
– В целом, не против, мне мое не очень нравится. И потом, я с девушкой расстался. Может, я с новым лицом к ней опять подкачу.
– А что, рабочая идея. Хотя она, конечно, просечет, потому что достал ты ее не лицом, уверяю тебя. Ну, чем черт не шутит, когда Бог спит.
– Еще поговорочка?
– Да, эту я у русских подцепил. У них вообще много мудрости в поговорках. Ну, и еще хочу тебя предупредить: если ты вдруг вздумаешь разоткровенничаться после завершения проекта, то остаток дней ты прокантуешься в дурдоме. Сразу предупрежу: в истории твоей новой личности будет два месяца, проведенные в психиатрической лечебнице. Это будет закрытая информация, но если у тебя язык развяжется, то ты будешь немедленно объявлен сумасшедшим. Пластический хирург, который сделает тебе операцию, разумеется, будет молчать, потому что тоже хочет долго и счастливо жить на планете Земля, а не быть отправленным мной куда-нибудь подальше.
– Господин Маск, я же уже сказал, что очень хочу переродиться в другую касту, а для этого необходимо совершать благородные поступки. Или хотя бы не совершать неблагородные.
– А ты что, реально веришь, что переродишься?
– Что значит верю? Я не верю, я знаю.
– Ну, то есть так это работает: родился в семье каких-то нищебродов, но если будешь хорошо себя вести в этой жизни и не бузить, то в следующей родишься в семье, допустим, начальника отдела продаж, там тоже будешь хорошо себя вести и доползешь до семьи гендиректора лет за двести. А что, стандартная карьера, но растянутая на несколько жизней… Всё так?
– Если грубо, то да, но гарантий карма не дает – я ведь не знаю, насколько плохо вел себя в предыдущих воплощениях. Хотя, судя по тому, что вы выбрали меня, что-то хорошее я все-таки сделал.
– Сделал-сделал. А вообще толково придумано, чтобы заставить всех особо не выступать и в классовую борьбу не вписываться. То-то я смотрю, в Индии революции не было, вроде как. Не, ну молодцы, чего. Так что, по рукам?
– Ну, по рукам.
– Что грустишь?
– Честно?
– Давай уж, не порти там эту свою карму, тебе еще родиться в семье начальника отдела продаж надо.
– Я догадываюсь, что на пятьсот миллионов вы не согласились бы, но я мог бы попросить больше десяти, получается?..
Маск улыбнулся, осознавая, что Булгаков сказал бы сейчас, что индийцы всё те же и без квартирного вопроса.
– Ох, не переродишься ты, друг, не переродишься с таким подходом. Хорошо, не переживай. Давай полтинник. Полтинник – это ты до семидесяти пяти лет можешь каждый год тратить миллион. Поверь мне, если ты будешь до семидесяти пяти лет каждый год спускать такие деньжищи просто на веселую жизнь, то до семидесяти пяти ты не доживешь, это я тебе обещаю. Организм твой ляжет где-то лет через десять. А вот если вложишь в бизнес (я тебе даже подскажу как), то глядишь и получится пятьсот миллионов. Еще поможешь много кому. И родишься не у начальника отдела продаж, а у… допустим, вице-президента. Хотя я, конечно, не знаю, как у вас там все устроено. По рукам?
– По рукам.
– Его нет? – Маск подпрыгнул с коврика для йоги. – Что значит – нет?! А где он?!
– Мы не знаем. Нашли капсулу, она пустая. Вероятно, остался в ракете…
– Быстро связь с ракетой!!!
Маск начал нервно ходить по спортзалу и просчитывать варианты. Их было немного. Точнее, один. Судип не справился с люком и теперь стремительно удаляется к Марсу с минимальным запасом кислорода. «Жалко индуса, конечно, – подумал Маск. – Зато переродится быстрее».
Илон собрался и отрубил эмпатию, которую и так включал только по праздникам. Для проекта ничего не изменилось. Видео сделаны, ИИ создал копию Судипа для общения с подписчиками, да, труп в ракете не очень хорошо, но…
– Сам виноват, короче, – сделал вывод Илон.
Раздался сигнал видеозвонка с незнакомого номера.
Миллиардер ощутил легкое дребезжание в животе, словно там поселились не бабочки, а шершни. Он нажал кнопку воспроизведения и увидел Судипа в космическом корабле.
– Потеряли меня, господин Маск?
Господин Маск не понял одного – по какому каналу Судип ему позвонил. Система, разумеется, не предполагала никакой самодеятельности и возможности выхода Судипа на связь по собственной инициативе и особенно на его, Маска, мобильный номер. Индус как будто прочитал мысли миллиардера:
– Думаете, как я вам позвонил?
Маск понял, что пауза затянулась:
– Судип! Дорогой! Сигнал пропадает! Ты как?! Я так испугался! Почему ты не в капсуле?! Сейчас будем придумывать, как тебя, родной, вернуть!
– Пока вы будете думать, я задохнусь – и вы, и я об этом знаем, – так что давайте сразу к делу. Как я говорил, я очень хочу переродиться в другой касте, и мой гуру сказал, что для этого мне нужно сделать что-то для всей Индии, особенно для беднейших людей, а их у нас более двухсот миллионов.
Шершни в животе господина Маска начали осознанный хоровод. Судип продолжал:
– Поэтому есть два варианта, первый: я звоню журналистам и рассказываю, как все было, включая новость о том, что Марс и Луна – фейк, к счастью, у меня есть диктофонные записи всех наших бесед, это мне гуру посоветовал. После такого не только Америка не станет
– Нет!!! Ничего мы не задраивали! Это просто человеческий фактор! Чего ты хочешь?!
– Пятьсот долларов, – тихо сказал Судип.
– Не смешно!
– Каждому из двухсот миллионов нищих в Индии.
– Что?! – практически взвизгнул Маск. – Ты просишь сто миллиардов долларов?!
– Это всего лишь тридцать процентов вашего состояния. Оно все равно обнулится, если я расскажу людям правду.
– А кармы не боишься?! Террорист!
– Боюсь. Поэтому я вас не обману. Раздам деньги и спокойно усну. Не буду вас больше терроризировать. У вас двадцать минут.
– Ты больной?! Куда я тебе сто ярдов переведу? Как я их раздам твоим босоногим дружкам?!
– Я вам пришлю криптокошельки, а дальше не беспокойтесь – эти средства пойдут на очень благие дела. Вы самый богатый человек мира, вы, по сути, властелин денег, вы явно найдете способ.
Илон Маск способ нашел. И когда транзакция завершилась, раздался видеозвонок с еще одного незнакомого номера.
Поседевший изнутри волосяных луковиц Маск, не зная, чего уже ждать, ответил. На него смотрел президент России Владимир Путин.
– Добрый вечер, господин Маск, – сказал без акцента господин Путин.
От неожиданности Илон поклонился в индийском приветствии со сложенными ладонями.
– Намасте… тьфу, добрый вечер, господин… Владимир… господин президент…
– Можно просто Владимир, я же могу вас называть Илон, и не удивляйтесь моему английскому – это мгновенный перевод моим голосом от нашего ИИ под названием «ЮРА».
– Отменная работа! А ЮРА это в честь?..
– Хотите Гагарина, хотите Борисова, вы же понимаете, что это одна душа в разных воплощениях, но со схожими российско-планетарными задачами, однако об этом позже. Я хотел вас поблагодарить за столь активное участие в благотворительной деятельности. Сто миллиардов – это поступок.
Переваривая познания президента России в вопросах перерождений и кармических причинах успеха талантливого российского актера, Маск поплыл. Он как-то сразу обмяк всем телом.
– А вы откуда знаете?!
– Виталик рассказал, – ответил Путин.
– Кто?! – Шершни в животе основателя Теслы одновременно укусили хозяина во все доступные им органы.
Путин развернул экран, на Илона Маска смотрел Судип.
– Виталик. Вы его знаете как Судипа, но мне привычнее Виталик, да и ему тоже. Ну что, вам всё рассказать, как было, или сами догадались?
– Одну минутку, – Маск подошел к зеркалу, висящему на стене. Он внимательно посмотрел на свое отражение. На него глядел Илон Маск с глазами Илона Маска, севшего на дикобраза. Миллиардер общипал себя всего, потом побил по щекам, затем попытался, как Нео, просунуть руку в зеркало.
Наконец стукнул в него кулаком. Из телефона послышалось:
– Долго будем надеяться, что это сон?
Окончательно уверовавший в карму, Шиву, Будду, Юру, Виталика и господина Владимира гражданин Южной Африки, миллиардер Илон Маск сел за стол, положил одну руку на другую, как первоклассник, и с максимально просветленно-безмятежным лицом ответил блаженным голосом:
– Я ничего не понял, расскажите, пожалуйста, где я, кто я, что происходит и что будет дальше.
– Ты – Илон Маск. Все тот же, у себя в кабинете, Судип – наш агент, реальный индус, но родился в России, так бывает. Зовут Виталик, мы его, разумеется, из капсулы в Тихом океане забрали сами, ваших чуть задержали, сбив всю систему навигации. Он наснимал внутри ракеты необходимое количество материала, а ЮРА уже нарисовал всё так, чтобы вам казалось, что Виталик из ракеты с вами разговаривает. А дальше вы перевели сто миллиардов, куда вам сказали. Все это, как вы догадываетесь, задокументировано. Для Истории. Деньги и правда потратим на помощь представителям индийских беднейших слоев. Построим для них нефтепровод «Сила Гималаев». Виталик акционер, точнее, представитель акционера и реально часть доходов будет тратить на решение острейших вопросов бедности в Индии. Теперь переходим к вам. Как вы понимаете, не ради ста ярдов Виталик с фейковыми бобами на Марс стартанул. Вы, я слышал, партию основали и собираетесь принять участие в выборах президента США, потратив часть своего гигантского состояния на поправку к конституции, решающую вашу проблему с местом рождения. Вот что я вам скажу. Если коротко – не по Сеньке шапка. Я слышал, вы большой любитель поговорок. Рано вам. Молоды еще. Неопытны. Поэтому придется у вас деньги на президентскую кампанию забрать. До лучших времен. Реально вернем. Просто заморозим на какое-то время. Если вы, конечно, не хотите, чтобы весь мир узнал о том, как возможного кандидата в президенты США сначала обул Судип, а потом Виталик, ну и про ваши полеты на Марс и Луну тоже, безусловно. Таких не берут в президенты.
Не изменившийся лицом и голосом Илон уточнил:
– Все деньги заморозите?
– Правильный вопрос. Почему же сразу все? Вы же многодетный отец. Оставим кое-что. По рукам? Ну, не торопитесь, Илон. Поживите в свое удовольствие. А потом мы вам деньги вернем и вообще поможем, чем сможем.
Немного трезвеющий Маск, проанализировав свою и правда безвыходную ситуацию, решил уточнить у сценариста детали триллера:
– Господин президент, а если бы я выбрал не Виталика?
Путин хмыкнул:
– Что значит не Виталика? Куда бы вы делись? Мы его образ вам в мозг год внедряли через розовые капли ваши, в смысле, наши. Вы их как пили – мы вас сразу с Виталиком пересекали. А если бы не сработало, так всё равно в вашей конторе каждый второй либо Виталик, либо должен Виталику, я фигурально, разумеется. Да и потом, если из Виталика можно сделать Судипа, то и из Судипа – Виталика тоже. В любой момент. Простите, я ненадолго выключу звук, тут коллега зашел пошептаться.
Маск увидел лишь спину человека в костюме.
– Владимир Владимирович, Трамп спрашивает, как там йогурт?
– Ответь, что обезжирен. Я свое слово держу. А ты чего такой взволнованный?
– Да нам тут реальные анализы Трампа пришли… Он, оказывается, вам фейк подсунул, короче, может он не потянуть второй срок. Никакие розовые капли не спасут. Давайте подстрахуемся с Маском?
– Вот ведь подлец… Я же ему говорил: Дони, скажи как есть, не держи в себе! Ну Дони… ну жук.
Путин включил звук, сделал шаг из своего кабинета и в этот же момент открыл дверь в кабинет Илона Маска, который на этот раз уже перекрестился.
– Илон, потом расскажу про технологию моего перемещения, но тут немного вводные поменялись. Хотел лично поговорить. Ты всё еще хочешь быть президентом США? Вопрос серьезный.
– А откуда я русский знаю?.. – с ужасом спросил Маск.
– О господи, ты что, «Матрицу» не смотрел, что ли? Загрузили в тебя. Снимали, кстати, у нас. Там же, где вы свою Луну варганили. На «Мосфильме».
– А мы Луну у вас снимали?!
– Ну да, вы попросили помочь, мы не против, но обещали никому не говорить. И не говорили – ты сам проболтался.
РУМЫН: Конь, если нас возьмут, сядем нормально, ради чего все? Ради крипты? И двух телок?
КОНЬ: Чего ты заладил? Куплю квартиру нормальную, может, бизнес какой начну. Можно подумать, у тебя есть план.
РУМЫН: У меня нет, я уже свой план выполнил.
КОНЬ: Поясни.
РУМЫН: Знаешь, почему я петь перестал?
КОНЬ: Почему?
РУМЫН: Голос потерял. Застудил связки, и всё.
КОНЬ: А на хрена ты их застудил? Точнее, как?
РУМЫН: Девушке серенаду пел.
КОНЬ: Я серьезно.
РУМЫН: И я серьезно.
КОНЬ: Слышь, Киркоров несостоявшийся, очень любопытно узнать, как ты от серенады до обноса хат доплыл. Кому ты там пел?
РУМЫН: Да я влюбился, ну и подумал, чего я умею, только петь, ну спел ей под окном. В минус двадцать. А она слушала. Соседи тоже. Вылезли. А я пел и пел… Она никогда так на меня не смотрела, как тогда. Вышла даже на улицу. Я еще спел, и всё. На следующее утро голоса нет, и он больше не вернулся.
КОНЬ: А она?
РУМЫН: Сказала спасибо за концерт и что мне петь надо.
КОНЬ: Подожди, она что, тебя послала?! После такого?!
РУМЫН: Вроде того, отмазалась, мол, я для нее слишком хороший, а ей нужен другой, она каким-то прибандиченным увлеклась, выдала, что ей нужно, чтобы ради нее на преступление готовы были пойти.
КОНЬ: А ты чего?
РУМЫН: Ничего. Я так простудился, что мне не до нее стало, в больнице месяц пролежал
с пневмонией. А она за этот месяц с этим бакланом уехала.
КОНЬ: Вот мразь продажная.
РУМЫН: Не называй ее так. Она его любила и не за бабки с ним…
КОНЬ: Румын, я чего-то не догоняю, это было сто лет назад, почему ты вспомнил?
РУМЫН: Ну, я на преступление же пошел в итоге. Я успокоился.
КОНЬ: Так ты же давно уже воруешь.
РУМЫН: Нет, я… прости… я немного тебе в уши залил. Это мой первый вынос.
КОНЬ: Что?! Первый?! То есть мы оба в первый раз?! Да я если бы знал, ни за что бы не влез.
РУМЫН: Поэтому и не говорил.
КОНЬ: И чего теперь, ты ее найдешь и скажешь, что ты преступление совершил, давай жениться?
РУМЫН: Не на ком там жениться. Ее застрелили вместе с ним через год.
КОНЬ: Ой е-о-о… вот это расклад. Кто застрелил?
РУМЫН: Не знаю, ее хахаль этот реально кидалой был без мозгов.
КОНЬ: Жор, а зачем тебе нужно было преступление совершить? Ей ничего не докажешь – себе, что ли?
РУМЫН: Не знаю, я ее никак забыть не мог, столько лет прошло. Мне психолог сказал, нужен сильный стресс.
КОНЬ: Какой, в жопу, психолог?! Ты же четкий пацан!
РУМЫН: Я и сходил к четкому пацану-психологу. А чего такого? У меня из друзей много кто ходит. В том числе те, кто сидел. Я даже слышал про сидевшего психолога.
КОНЬ: И он тебе сказал хату грабануть, да? Офигенный психолог, хорошо, что не человека вальнуть.
РУМЫН: Не, это я сам придумал. И знаешь, мне реально легче стало. Я смог. Значит, она не права была.
КОНЬ: То есть ты сколько… десять лет ждал, чтобы на дело пойти?
РУМЫН: Не судьба была, а тут ты про этот тайник рассказал. Ну я и решил, что пора.
КОНЬ: И ты тупо рискнул, чтоб тебя от бабы отпустило?
РУМЫН: Пока от одной не отпустит, с другой без шансов. А так я завтра на свидание одну подругу свою позову.
КОНЬ: Подругу…
РУМЫН: Ну да, мы давно дружим, а она как-то спросила, почему я никогда ее на свидание не звал.
КОНЬ: А теперь ты жених с баблом. Ты ей только сразу не говори, что у тебя бабки есть. Так зови уже!
РУМЫН: Сейчас напишу.
В приложении «Ми амор» Анатолий зарегистрировался после пандемии. Ковид он перенес с осложнениями: посыпались волосы, кожа резко потеряла тонус, стал быстрее уставать и вообще стал какой-то рыхлый и телом, и мозгами. А еще прогорел бизнес, пошатнулась самооценка, и оправиться от этого Анатолий не смог.
Запил, соскуфился и утонул в жалости к себе.
Возрастную группу интересующих его девушек он выбрал от 20 до 25 лет. Себя определил в группу 25–30. Именно так он себя чувствовал, несмотря на свои паспортные данные. В документах творился какой-то мрак. Там было указано, что ему – 50+. Поверить в это он никак не мог. В профиле приложения у него – фото с лучших времен, где он – молодой и сочный.
Он активно общался с девушками онлайн, злые языки называют это – груминг.
Но когда кого-то интересовало мнение окружающих в вопросах любви? Особенно, если все совершеннолетние и все происходит по обоюдному согласию?
Со свиданиями у Анатолия – схема отработанная: встречает у мостика с розой в руках, смотрит на реакцию девушки, потом – по ситуации. Кто-то уходит сразу или проходит мимо. Кто-то соглашается выпить кофе за его счет. Всех, кто согласился, Анатолий водил в один и тот же бар. Там у него есть любимый столик в углу, в полумраке. Заказ всегда одинаковый: ей недорогой напиток, ему пиво в бокале, а не в кружке. Если девушка пошустрее, она заказывала еду, и Анатолий это ей позволял. В
Все девушки, как правило, блондинки, стройные, женственные. Но такие разные. За вечер он мог встретиться с двумя или даже с тремя. С первой – в 17:00, со второй – в 19:30, с третьей, самой «готовой» – в 21:00–21:15.
Но сегодня у Анатолия все идет не по плану. Девушка на 17:00 пошеймила за вранье в соцсетях, назвала стареющим извратом, сломала розу (дура! цветы-то при чем?!) и ушла, виляя аппетитным задом.
Но Анатолий помнит: на планете Земля почти 7 миллиардов человек, половина из них – женщины. Найти свою любовь среди 3,5 миллиарда кандидаток нелегко, придется получить немало отказов. Анатолий ищет любовь. Самую-самую. Поэтому после отказа первой он тут же написал второй. Вторая тоже отказала.
Тогда Анатолий пошел на риск и написал той, что еще не до конца, как ему казалось, прогрумил. Деваться было некуда, вечер был теплый, и быть одному в планы не входило. Она согласилась на кофе после работы. Встретились сразу в баре. На лице девушки возникло знакомое Анатолию разочарование, но он сделал вид, что этого не заметил, и предложил заказать не только кофе. Девушка заказала половину меню, но в первую очередь попросила принести бокальчик сидра. Анатолий подумал, что сидр на голодный желудок для нее – это не очень хорошо, а вот для него – очень. И начал строить планы на ночь.
Разговор двигался, как струя 60-летнего мужчины с плохо промассированной простатой. Анатолий отлучился на минутку – помыть руки и обдумать стратегию перехода к «десерту» на его территории. Когда он вернулся к столику, не было ни еды, ни девушки. Официантка с радостью сообщила, что его спутница забрала еду навынос.
«Тарелочница», – подумал Анатолий.
– Ваш счет, – сказала довольная официантка.
Персонал давно наблюдал за похождениями Анатолия и делал ставки. Сегодня девочки ставили против парней на то, что Анатолию не перепадет, и сорвали банк.
Чаевых он не оставил, хотя обычно не жмотился.
В квартире Анатолия пахло пачулями и Пако Рабаном, царил холостяцкий порядок с намеком на уют. Он записал расходы в потрепанный блокнот и увидел сообщение, что и финальное свидание на вечер сорвалось. Анатолий ругнулся матом, решил вернуться в бар и грустно нарезаться «на результат», но на пороге передумал.
Он снова залез в приложение и написал еще одной девчонке, с которой ему нравилось переписываться. Ей было 27, старовата для него, но он готов был простить ей этот недостаток.
В 21:30 договорились встретиться возле бара.
Он надел свежую рубашку, налил на себя Пако так, что у любого защипало бы в глазах, но Анатолий был привыкшим к сильному парфюму, крепкому алкоголю и регулярным отказам. Хотя нет. Отказы начались только в последние годы, потому что процесс увядания органики необратим, а колоть укольчики красоты или, упаси Боже, ложиться под нож хирурга он был не готов.
Анатолий как-то разгладил остатки красоты на помятом лице, достал из стакана в холодильнике розу. Там осталась еще одна. Он подумал и поставил стакан с оставшейся розой на столе на кухне. Ему очень хотелось, чтобы хоть одно свидание сегодня состоялось. На деньги, что он потратил на неудачные свидания, он мог бы снять проститутку. И недешевую. Но Анатолий был романтиком и завоевателем. Он любил момент первой встречи – и эту искру разочарования в глазах девушки. И как, постепенно, она меняла свое к нему отношение. Иногда под действием алкоголя, но это не так уж и важно. В такие моменты в нем появлялись те харизма, азарт и очарование, которые всегда любили женщины. Еще 5 лет назад он был орлом, но что-то сломалось. Но когда на него смотрят с восхищением молоденькие девушки, он верит, что все еще получится и он сможет. Он найдет в себе силы подняться. Ему нужно только одного: чтобы его любили и в него верили. Глядя в глаза юным и прекрасным, он сам чувствовал себя таким же молодым и красивым, сильным и уверенным, как раньше.
Возле входа в бар официантка помахала ему рукой с зажатой между пальцами сигаретой – издалека было похоже, будто она показала ему «фак». Анатолий сделал вид, что проверяет телефон, и потыкал по экрану для убедительности.
И тут Анатолий услышал громкий смех прокуренного женского голоса. Анатолий повернулся. Перед ним стояла женщина лет сорока. Понял он это по ее шее. У 20-летних девушек не бывает таких шей. Женщина выглядела неплохо, но была ярко накрашена, макияж подчеркивал ее возраст. На ней была короткая юбка на не самых стройных ногах. Она громко смеялась, уставившись на него. Его и без того потрепанное за сегодня эго было готово сдаться.
Анатолию захотелось заплакать и забраться к кому-то «на ручки». Да, мужчинам тоже иногда этого хочется.
Женщина просмеялась, прокашлялась и уточнила: «Анатолий»? Он кивнул. Она протянула руку и представилась Виолеттой, той самой 27-летней девушкой, с которой он так приятно переписывался. Растерянный Анатолий молча протянул ей розу.
Они расположились за его привычным столиком, и она хотела было заказать еды, но Анатолий решил не затягивать этот фарс. Он сказал, что у него времени только на один напиток и каждый платит за себя.
Виолетта не расстроилась и перешла сразу к делу.
– Ловко мы друг друга развели! – Виолетта улыбалась открытой неидеальной, но какой-то манкой улыбкой.
– А вы неплохо сохранились. В нашем-то возрасте, – попытался не отвлекаться на ее очарование Анатолий.
– Не хамите, вам не идет. Мы разного возраста. Но одно дело делаем. Груминг называется.
Виолетта снова громко захохотала. Анатолий побагровел, раздраженно запыхтел. Официантка принесла напитки. Виолетта подняла свой бокал и предложила тост: «За нас, неидеальных, но прекрасных, ибо даже на солнце есть пятна!» Выпили молча.
Анатолий совсем сконфузился. Виолетта продолжила.
– А давайте опытом делиться?! Наверняка у вас есть отработанные схемы, на которые ведутся двадцатилетние. Вы поделитесь своими, я – своими.
– Спасибо, но мне не нужны советы для груминга мальчиков-подростков.
– Почему подростков? – возмутилась Виолетта. – Я люблю тридцатилетних. Вы же из этой возрастной категории?
– Они в тридцать сейчас – как мы были в пятнадцать. Инфантилы.
– Они?! А вы – нет?!
Анатолий разозлился, вскочил, чтобы уйти, но заметил, как официантка пересчитывает и издевательски машет ему купюрами.
Он решил, что сегодня, как никогда, заслужил свидание, пусть даже не такое, на какое рассчитывал. Он сел обратно за стол.
– Мы как-то не с того начали. Давайте все-таки закажем и посидим, познакомимся.
Виолетта перехватила его взгляд на официантку, но промолчала.
Они заказали еды, и беседа полилась, как лава на Помпеи. Он спросил, как часто мальчики от нее сбегают. Она амбициозно заявила, что все ее свидания заканчиваются успешно. Анатолий пошутил: в смысле, хорошо, что все закончилось?! Виолетта проигнорировала и эту колкость и перевела разговор в сторону официантки.
– Они вот там над тобой ржут и ведь не понимают, что сами будут такими же быстрее, чем успеют опомниться.
– Почему надо мной?! Они ржут над нами.
Анатолий парировал, изо всех сил стараясь оставаться спокойным.
– Не-е. Точно над тобой. Потому, что тебя они знают, и схемы твои, судя по всему. Ты же сюда своих девочек всегда приводишь?
Анатолий замялся, ничего не ответил.
В общем, слово за слово, они проговорили несколько часов о сложностях дейтинга, когда тебе за сорок, но ты все еще чувствуешь себя молодым. И как этим балбесам объяснить, что тебе больно, когда они считают тебя старой/ым. И что ты себя так не чувствуешь. У них оказалось много общего, и в какой-то момент стало понятно, что им неплохо вместе. К этому моменту было выпито три бутылки вина и в ход пошел тяжелый алкоголь. Обычно Анатолий столько не пил на свиданиях. Но сегодня он устал и позволил себе не «держать лицо», а просто побыть собой. Почему-то казалось, что Виолетта поймет.
За разговором они много и от души смеялись. Он давно так не смеялся. Возможно, никогда – на свиданиях.
Виолетта поддерживала разговор и не заметила, как они влили в себя половину барных запасов. Когда бар закрылся и нужно было идти домой, ноги не слушались ни ее, ни его. На помощь пришел опыт. Подпирая друг друга «домиком», получилось дойти до такси, которое Анатолий, как джентльмен, им вызвал. Уходя, он громко, на весь бар, промычал, что они едут к нему, и показал уставшей официантке простую русскую «фигу».
Дома у Анатолия они прямо в одежде и обуви повалились бревнами на кровать размера кинг сайз. Но Виолетта вдруг восстала, шатко ушуршала в сторону кухни, чем-то там гремела. В спальню она вернулась с ценными находками: чайником – для себя и тазиком – для него.
С утра оба проснулись с похмельем, но оно было легким и веселым.
Заказали доставку, заплатили поровну, поели и снова легли полежать. Вырубились и похрапывали гармоничным ансамблем в четыре ноздри и две гортани. Проснулись под вечер трезвые, она засобиралась уходить. Анатолий пошутил, что не все свидания так-то у нее удачные. Она мудро парировала, что
На пороге Анатолий ее поцеловал. Целовались долго.
Виолетта никуда не уходила еще несколько дней.
Перед тем как Виолетта ушла, они обменялись номерами телефонов, по старинке, и оба удалили дейтинг-приложения.
Он храпел за стенкой каждую ночь. Поначалу Нину это раздражало. Пять месяцев после тяжелого развода тишину в ее квартире нарушал только холодильник, соблазняющий открыть дверцу и взять хотя бы кусочек сыра да налить в довесок некрепкий напиток для крепкого сна. Теперь же, в съемной однушке на улице Весенней, храп нового соседа напоминал ей, что она не одна в этом мире. Поэтому, чтобы не скучать по ночам и не налегать от тоски на сыр, Нина тоже храпела: реже, но громче. Иногда она даже подстраивала дыхание под соседский ритм, чтобы быстрее заснуть. Юра, сорокалетний доцент кафедры прикладной математики, который днем выводил на доске формулы, а ночью издавал звуки, похожие на попытку вычислить квадратный корень из сна, не знал, как много значил его храп в жизни Нины. Но иногда в тишине своей квартиры тоже прислушивался к очаровательному «похрюкиванию» таинственной незнакомки.
Они познакомились в лифте, который застрял ровно настолько, чтобы стало неловко молчать. Он вдруг спросил:
– Вы же из тринадцатой?
– Да, – удивилась Нина.
– Я из двенадцатой… – смущенно пробормотал Юра. – Простите за храп.
Она рассмеялась, сражая наповал своей лучезарной улыбкой:
– Я уже привыкла. Вы, кстати, в ми-бемоль храпите, видимо, когда особенно устаете.
Юра покраснел. Лифт дернулся и поехал, словно пытаясь сгладить неловкий момент.
После этого случая Юра неделю ходил на работу сам не свой и наконец поделился с лучшим другом причиной несвойственного для себя поведения. Бывалый бабник Дима посоветовал: «Такую женщину надо нахрапом брать!» Юра решил, что храпа и так достаточно, но идею взял на вооружение и начал искать поводы встретиться с обаятельной соседкой. Он приносил ей кабачки с маминой дачи – огромные, как мячи для регби, соленые огурцы «особого рецепта» и даже чеснок – самый, по его мнению, вкусный.
– Мама говорит, что, если не раздам, эти припасы заполонят всю мою квартиру, – оправдывался он, стоя в дверях с очередной авоськой. Его пальцы, привыкшие к мелу и клавиатуре, неуклюже сжимали сумку с провизией.
Как-то раз, совершенно обыденным субботним утром, Юра как будто случайно просверлил дырку в стене ровно на месте ее книжной полки. Оценив глубину проблемы, он пришел в гости с яблоками «в качестве извинений» и тут же заметил:
– Ой, а у вас «Война и мир» в одном томе… Это же явная строительная халтура!
Нина серьезно ответила:
– Толстой пал жертвой вашего перфоратора… Но я все равно Островского больше люблю. Он даже ваш храп пережил!
Они хрустели яблоками, рассказывали друг другу о себе и, боясь спугнуть возникшую симпатию, осторожно подбирали слова.
А воскресным вечером Нина совершенно неожиданно написала в чат подъезда: «Психанула – напекла целый противень пирожков. Очень люблю печь, да угощать некого – живу одна. Приходите в тринадцатую квартиру, угощу». Через пять минут раздался стук в дверь. Юра переминался с ноги на ногу, держа в руках пустую тарелку:
– Я вообще-то за солью… Но если пирожки еще целы…
В ту ночь они храпели в унисон в одной постели, а через месяц съехались.
– Экономия на аренде, – говорила Нина подругам на фабрике.
– Рациональное решение, – объяснял коллегам Юра, поправляя очки.
В первую ночь совместной жизни Нина проснулась от непривычной тишины. Юра лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок.
– Ты чего не спишь?
– Боюсь тебя разбудить.
– Храпи, – сказала она. – Иначе я не высплюсь.
Это был их секретный дуэт. Столкнувшаяся с ними в подъезде соседка сверху – пожилая тетя Люда – сказала:
– Какая у вас… гармония. Как в оркестре!
Нина и Юра переглянулись. Они и не догадывались, что тетя Люда каждую ночь, сама того не желая, слушала их ночные «репетиции» через тонкие стены панельки.
А потом Юра перестал храпеть. Совсем.
– Может развиться апноэ, – объяснял врач. – Нужна операция или хотя бы маска.
Юра купил аппарат, в котором тихо шипел, как недовольный кот. Нина, чтобы заснуть, включала запись – ту самую, где они звучали как оркестр. Но было не то.
Однажды ночью Нина проснулась от знакомого звука. Юра снова храпел – слабо, но узнаваемо. Маска валялась на полу. Она перевернулась на «свой» бок, поймала ритм и подстроилась. Почти в унисон.
– Ты чего маску-то сбросил? – спросила Нина, потягиваясь утром в постели.
– Хотел, чтобы ты выспалась.
– Больше не храпи, – сказала она. – Иначе я снова привыкну.
Юра улыбнулся, потянулся к тумбочке и достал оттуда маленькую коробочку. Внутри лежала детская игрушка – свисток в форме соловья.
– Это что? – Нина нахмурилась.
– Апгрейд, – серьезно ответил он. – Врач сказал, мне нельзя храпеть. Но он ничего не сказал про «свистеть во сне».
Нина засмеялась, а довольный собой Юра дунул в свисток. Звук вышел писклявым и немного фальшивым.
– Ми-бемоль не берешь, – констатировала Нина.
– Научусь, – пообещал Юра. – Если ты научишься спать под этот звук.
Теперь по ночам из их спальни доносились не храп и не шипение маски, а тихие, неловкие трели. Соседи думали, что у них завелись птицы. Тетя Люда при удобном случае отмечала, что это еще хуже, чем дуэт духовых инструментов.
Но Нина знала – это их новая мелодия. И она по-прежнему была в унисон.
– Саня, бликуешь!
Саня (по номенклатуре андроид третьего поколения класса АLX–361) осмотрел себя. Бликовало плечо, точнее, одна из граней металлической обшивки ближе к локтю. Саня скорректировал свое положение, развернул корпус на двадцать семь градусов и подвинул влево на семнадцать.
Пал Сергеич и Марья Яковлевна, примостившиеся на диванчиках крытой палубы бара, довольно захихикали. Их очень забавляло, как он замирает, чуть склонив стальную голову, и сосредоточенно определяет угол наклона луча.
Космический круизный лайнер «Парус» вторую неделю обходил Проксиму Кита. С палубы бара звезда была видна не целиком, оттеняемая поясом астероидов. И согласно расчетам Сани, до следующего «Бликуешь!» оставалось тридцать три минуты и двадцать две секунды. В самый раз. А то привыкнут. Какое будет пенсионерам развлечение?
– Не обижайся, внучок, – Марья Яковлевна похлопала по диванчику рядом с собой, и Саня подсел за их столик. – Мы же любя!
– Ну, ба! – старательно подражая человеческой интонации, протянул Саня.
Он не всегда знал, как отреагировать, чтобы порадовать пенсионеров. Но в этот раз попал в точку.
Своими шутками-прибаутками, историями о бурной молодости и по-человечески особенным взглядом на мир – образным – они и андроида делали таким же особенным. Таким же… человеческим, что ли.
Десятилетний тур по местам славы Звездных капитанов подходил к концу. Позади остались Солнце, которое когда-то пролетели насквозь Икар и Дедал, и туманность нейтронной звезды Аретина, похоронившей команду «Изумруда».
Сорок восемь часов назад «Парус» лег на путь капитана Прометея, к системе звезды Феридан. Там, на планете Зевс, все желающие смогут сделать фото с Огненным цветком, и «Парус» вернется в звездную колонию Андромеда.
На борту лайнера отдыхали в основном старики. Среди них – чета неугомонных Ласточкиных, которые хоть и соответствовали местному контингенту по возрасту, но в плане энергии давали фору даже молодым стюардам.
Сегодня их не было весь день, и вот сейчас за ужином пожилая пара принялась наперебой рассказывать андроиду, чем они занимались. Марья Яковлевна только что вернулась с аква-йоги, седые волосы облепляли голову мокрыми сосульками, делая старушку немного похожей на гуманоида. Другие отдыхающие застыдили бы ее за такой несобранный вид, но во взгляде Пал Сергеича было столько любви, что было ясно: перед ним сидит самая прекрасная женщина в мире.
Саня наблюдал за старичками с удовольствием. С удовольствием! Он не был уверен, что это заложено в его программу.
Марья Яковлевна была старушкой интеллигентной: по вечерам она вязала крючком и слушала Вагнера, оперу «Тангейзер», которую горячо любила еще с юности. И была уверена, что так же горячо полюбить ее должны и другие. Поэтому слушала каждый вечер на повторе во всю громкость, какую только позволяли динамики каюты. Так что вскоре из ее блока отселились все соседи.
А подселился механик Пал Сергеич, которого не смущали ни Вагнер, ни раскатившиеся по всей каюте клубки ниток и который нашел в Марье Яковлевне, или, как он сам ее называл, «моей Венере», последнюю любовь. Пенсионеры оказались друг другу под стать, оба озорные и хулиганистые. Похожие даже внешне. И улыбались одинаково. Их глаза, старчески-блеклые, у обоих горели. Свадьбу сыграли на второй год, чего в истории космического круизного лайнера «Парус» еще не бывало.
В первую брачную ночь Ласточкины пробрались в подсобку («помиловаться», как они сами потом оправдывались) и нашли устаревшую модель андроида-собеседника. Казалось бы, такая мелочь – ну забыли списать до отлета! «Забыли!» Так потом уже командование оправдывалось за неисполнение устава, а андроида оставили у Ласточкиных исполнять прямую функцию – быть собеседником.
Вот для стариков нашлась отрада! Уже к концу недели андроида нарекли Сашенькой и принялись воспитывать.
На ночь они читали ему «Легенды о Звездных капитанах». Вместе ходили по вечерам на смотровую палубу и отмечали каждый день, оставшийся до Зевса. Ласточкины считали, что Огненный цветок капитана Прометея – отличный символ их любви.
Саня хоть и был устаревшей моделью, но собеседником стал отличным. Он просчитал все реакции Ласточкиных и составил алгоритм ответов и интонаций. А когда алгоритм не работал, он – ну надо же! – импровизировал.
Несмотря на все шуточки и подколки, старики своего «внука» любили. Задумывались ли они, что его ответная любовь и не любовь вовсе?
Кто знает, может, Саня был для них воплощением той самой космической романтики. А может – восполнением чего-то, чего им не хватило в прошлой жизни.
– Мука́, вода и немного подсолнечного масла, – морщинистое, словно в каньонах, лицо Пал Сергеича было сосредоточено. – Мешай-мешай! Теперь пальцы послюнявь, катышек сделай и на крючок! – наставлял он, совершенно не беспокоясь, что у Сани нет слюнных желез.
Они часто рыбачили вдвоем на реке, вставали по рассвету (хотя в секции визуализации рассвет можно было заказать когда угодно), прикармливали карася, били назойливых комаров. Саня тоже бил – соответствовал.
– Крючок в петельку и потянуть, – по вечерам учила Марья Яковлевна. – На Зевсе, говорят, холодно, пончо тебе свяжем шерстяное, будешь как чукча!..
В цветастом вязаном пончо у двух простых, по старинке сбитых деревянных гробов Саня смотрелся вызывающе.
Во всем были Ласточкины похожи и, не желая нарушать этого подобия, умереть умудрились так же, в один день. А точнее – за один день до того, как в панорамном иллюминаторе крытой палубы стал бликовать Зевс.
Вместо прощальной речи андроид прочитал им, как когда-то они ему, «Легенду о Звездных капитанах». Последнюю, об Огненном цветке.
На крышки гробов легли два венка из цветов женьшеня, хотя и считается, что он перед Огненным цветком – как стекло перед алмазом.
После небесных похорон Саню не видели три дня. Нашли случайно. В визуальной секции. Удочка лежала рядом. Штатный техник так и не смог понять, что стало причиной отключения андроида. Починить не смог.
– «Сердце» не выдержало, – разводил он руками. – Перегорел.
Пробираюсь вчера поздно вечером домой, осторожно, чтобы не поскользнуться, смотрю – к стене дома как-то странно прислонился мужик. Уперся в стену лбом и стоит. Я пошел дальше и все оглядывался на него – плохо он стоял как-то. Дошел я уже до арки, напоследок оглянулся – и тут он упал. И лежит.
Ладно, я вернулся, говорю: «Мужик, ты как в целом?» Он вяло пытается встать, мычит. Ну все понятно. Говорю: «Ты пьяный?» Он мычит утвердительно. Более или менее приличный, надо сказать, мужик. Не профессор, пролетарского скорее вида, но такой себе в черном пуховике с черным туго набитым рюкзаком, похож на приезжего. На странника, если романтически выражаться.
Я странника поднял (он небольшой был), странник тут же опять грохнулся, чудом башку не разбил. Тогда я его посадил на какой-то уступ, говорю: «Ты где живешь?» Он звуки издает, нечленораздельные. Ясно, что оставлять его так нельзя, замерзнет. Время полдвенадцатого, народу никого.
Куда звонить? Позвонил в дежурное отделение, описал ситуацию, они говорят: «Понятно, высылаем наряд». Сидим. Ждем наряд. Странник порывается встать иногда, но не очень активно. И заводит со мной разговоры, реплики односложные – ав, ыт, мж… Но пытается явно что-то мне сказать. И я вдруг я с ужасом понимаю, что именно…
Тут надо сделать исторический экскурс и открыть одну пикантную тайну про меня. Дело в том, что меня все детство принимали за девочку. Такая уж у меня внешность была, и коротко я никогда не стригся. И тянулось это унизительно долго. Даже в юношестве, стоило побриться, начиналось – девушка, девушка… В последний раз этот казус произошел курсе на третьем, когда мы возвращались в электричке из зимнего дома отдыха. Такие же оболтусы толкались рядом, и один из них меня спросил: «Девушка, вас не Света зовут?» Бывают детокс-процедуры, а у нас была, наоборот, неделя токс-процедур. Голос у меня был после этого алкогольно-никотинового спа грубоватый, им я и ответил «Нет, не Света». Он аж подпрыгнул. Ну да ладно. Суть в том, что больше меня за девушку с тех пор не принимали, и я, перекрестившись, решил, что проклятие снято.
Так вот странник, еле стоя на ногах, со стеклянными глазами меня спрашивал: «У ва… ва… вас муж й… й… есть?»
Да, было темно. Да я был в куртке с капюшоном, отороченным мехом. Да, мое лицо (утром побритое) до сих пор сохранило некоторую, так скажем, мягкость черт. А странник был в дрова. Но… Видимо, это мой крест. Я вспомнил юные годы, и в голове даже мелькнула противоречивая мысль, что в общем, наверное, я неплохо сохранился в свои 46 лет, раз до сих пор…
А странник, главное дело, продолжал свои звуки насчет мужа. Я его увещевал – сиди, мол, спокойно, скоро тебя заберут, и посмотри на меня, я сам муж, хватит молоть чепуху. Потом он спросил, можно ли ему уйти. Это заняло примерно минуту, но я в итоге понял и не разрешил. Странник тогда вздохнул, поерзал и опять начал издавать звуки, из которых постепенно сложился еще более оскорбительный, но, с другой стороны, довольно логичный в его системе координат вопрос: «Можно я вас поцелую?»
Ну то есть каково? Без пяти минут замерзший в сугробе, уже ладонь до крови об лед разодрал, когда падал, жажда жизни, Джек Лондон, а туда же! И в общем, если разобраться, довольно вежливо себя вел. Честно спросил насчет мужа. Мог бы нахрапом атаковать, но нет, галантно начал спрашивать разрешения… А вы говорите харассмент.
Приехал наряд. Я ждал, что сейчас его как-то схватят и увезут в страшную полицию, ничего хорошего я от полиции не жду, – но нет. Двое молодых ребят, тоже вежливые такие (ночь неожиданной вежливости у меня была) посочувствовали – что ж с ним делать? Вытрезвители уже пять лет как все закрыли. Один страж порядка его спросил: «Ты откуда приехал?» Странник промычал что-то в ответ, но полицейский его отлично понял. «Из Брянска?» Странник утвердительно промычал. Видимо, они лучше этот язык разбирают, работа такая.
В общем, оказывается, в таких случаях надо скорую вызывать. Что сотрудник и сделал, просто со своего мобильного позвонил. Потом посмотрел на меня, говорит, где я мог вас видеть? Хотел я ему сказать, что в «Голубом огоньке», что я София Ротару, но сказал правду, что журнал MAXIM. С полицией шутки плохи. Они меня поблагодарили за бдительность, я их. И пошел домой. Надеюсь, у них все хорошо кончилось.
Чтоб я еще раз побрился и куртку эту надел с меховым капюшоном…
Эта поучительная история началась в конце декабря 2012 года в Гоа. Я много раз потом мысленно возвращался к этому декабрю и всегда убеждался, что судьба не смогла бы выбрать более неподходящего момента для того, что со мной произошло, даже если бы очень постаралась. Это был пик моей жизни. Все ее волны сошлись в едином подъеме, все фазы впервые совпали. Мне было 34 года, я был успешен, любим и состоятелен. Я работал главным редактором популярного мужского журнала, въехал в новую квартиру, переживал роман с моделью по имени Даша, она ласково называла меня «ежик». И как будто всего этого было мало для счастья, незадолго до отъезда мне заказали сценарий комедии, подписали контракт на $20 000 и выдали авансом пять из них. Что еще может желать лентяй и гуманитарий в 34 года с обывательской точки зрения? Я больше ничего и не желал. Я собирался быть счастливым весь месяц и всю дальнейшую жизнь. Будущее выглядело безоблачным и лучезарным, как гоанское небо в день нашего прилета.
И вот, в первый же вечер, когда мы всей компанией валялись в пляжном ресторане под тропическими звездами, это началось.
Мы заказали лобстера и выпить, Индийский океан шелестел в десяти шагах. Кто-то сказал, что вот, мол, не верится, что еще вчера вокруг были сугробы… И тут мне вдруг, на ровном месте, без всяких причин – стало очень страшно.
Дыхание перехватило, спина покрылась потом, челюсти сжались – но это мелочи. Самый ужас был внутри. Я лежал в объятиях Даши, и мне казалось, что всё вокруг не совсем настоящее, как будто я смотрю кино. Как будто меня вынули из реальности, как пазл, и я не могу вставиться обратно. Мне казалось, что я схожу с ума. И это была единственная относительно понятная причина страха.
Не потому, что кто-то сказал про сугробы. Не потому, что я, как некоторые, уже выдул пару косяков, не потому, что темно (или от чего там еще нормальному человеку может вдруг стать страшно). А просто – бац! – и панический ужас. Страшно от того, что страшно.
Это было очень сильное чувство, но мы редко испытываем какое-нибудь одно чувство, обычно мы переживаем пресловутую гамму ощущений. Вторым моим чувством было, естественно, удивление. Не отвлекаясь от схождения с ума, я перебрал все недавние события – перелет, заселение в домик, – все было очень мило (с поправкой на прелести чартерных рейсов). Я взял шире – работа, новая квартира, мама, здоровье, деньги – от чего там еще у людей бывает паника? Нет, все замечательно. Стресс? Точно! Это просто стресс!
Убедив себя, что все дело в стрессе (стресс – удобная вещь, на него можно свалить что угодно), я решил мужественно не подавать виду и ждать, когда все это пройдет. Хотелось забиться в какое-нибудь безопасное место, и я зарылся лицом в Дашины коленки.
– Что с тобой, ежик? – безмятежно спросила она.
Со мной ничего. Я, кажется, схожу с ума, но это мелочь. Не буду же я портить тебе вечер, милая Даша, подумал я, а вслух промямлил:
– Что-то я устал.
Я не наркоман, я здоров физически и психически. Откуда это у меня внутри и почему оно кричит от ужаса? Я лежу, уткнувшись лицом в ее коленки, и делаю вид, что просто устал. Слушаю, как ребята обсуждают Гоа – кто чем отравился, кто что употребил, кто и как упал со скутера и кого укусила какая экзотическая местная тварь. Это, как выяснится потом, обычные темы гоанских разговоров.
Принесли виски с колой. Я сел, вымучивая улыбку (хорошо, что темно), и как следует отпил из стакана. В стакане плавали льдинки. Меня предупреждали, что в Гоа надо всегда следить, чтобы лед был не осколками, а формованный, из машинки. Потому что в хороших ресторанах подают формованный лед из бутилированной воды, а в плохих – обычный из водопроводной воды. Которая в Индии… В моем
стакане плавают аккуратные цилиндры льда, можно пить спокойно. Спокойно! Да я сейчас само спокойствие – делаю глубокий выдох, кусаю губы, прислушиваюсь к сердцебиению. Даша смотрит на меня подозрительно.
Я бы хотел сказать, что я писатель, но я всего лишь журналист. Тем не менее я называю себя творческой натурой, и это дает мне право быть в глазах Даши немного странным. Она любила меня, хотя никогда не признавалась в этом. Она вообще была не очень разговорчива. Зато она была красивая, мне нравилось быть с ней рядом, это поднимало мою самооценку.
– Я как-то странно себя чувствую, – пробормотал я.
Она с нежной заботой заглядывает мне в глаза. У меня такая тонкая, сука, внутренняя организация! Я такой весь немного странный – творческая натура…
Кажется, отпускает. Неужели это виски? Ну точно, виски!
Я допил стакан и заказал еще. Как будто внутри прорвало гнилую плотину! Боже, неужели мне уже не страшно? Я провожу ревизию своих ощущений. Мне хорошо! Я замечаю, что вечер дивный, что звезды, что океан, что мы добрались до Гоа, что впереди месяц отпуска. Мне уже весело. Что это со мной было? Лучше сейчас не думать. Наверное, это стресс! Из-за перелета, акклиматизации и… и еще что-нибудь. А вот и лобстер!
Так я впервые узнал, что такое паническая атака и что алкоголь может помочь «растормозиться», как выразится позже один из моих психиатров, сам по себе изрядный псих.
На следующее утро я проснулся от того, что кто-то кричал. Отрывистые монотонные покрикивания вплетались в сон, разбудили меня, вызвав сначала раздражение, потом недоумение и наконец любопытство. Наша кровать стояла у окна, я приподнялся, отодвинул занавеску и выглянул. Картинка из позапрошлого века – наш хозяин Санджей, обладатель скутера и мобильного телефона, пахал поле плугом, запряженным буйволом. Я повалился обратно на подушку, над головой вяло вращался вентилятор, его лопасти были разукрашены, как жостовский поднос.
Первое утро в Гоа. Долгожданная экзотика, плуг, буйвол – ну разве не прелесть? Однако воспоминание о вчерашнем страхе сбило меня с умиленного настроя. Что это было? Наверное, случайность, перелет, акклиматизация, строго повторил я про себя. Дальше все будет хорошо. Но в груди висел какой-то груз, которого раньше не было. Какой-то маленький тревожный сгусток.
Начался гоанский отпуск. Мы ездили по пляжам, ресторанам, гостям и
Панические атаки имели свое начало и конец. А вот тревожный сгусток сидел внутри постоянно. Я просыпался, выходил на веранду, где добрый Санджей уже приготовил большие стаканы свежевыжатого сока, брал стакан, смотрел на джунгли… Конечно это были не джунгли, а просто фрагменты буйной индийской растительности, занимавшей все доступные ей места. Но по моим городским меркам это были джунгли. Смотрел на веревки с нашей постиранной одеждой, щурился от солнца, ежился от утренней прохлады и анализировал, анализировал свои ощущения. Больше всего им подходило слово «печаль». Беспричинная, никак не связанная с фактами и ощущениями печаль. Мы ехали с Дашей на скутере по гоанским дорожкам, купались, ели, а я все крутил эту печаль той или другой стороной.
Я пытался относиться к ней, как к благородной меланхолии, свойственной нам, писателям. Пытался находить в ней красоту. Вот я еду на скутере, солнце, красота, а я печалюсь, какой декаданс!.. Это не помогало, печаль отравляла жизнь. Я ждал, что за ней последует художественное озарение и мне явятся грустные и прекрасные сюжеты и образы. Ничего такого не происходило, печаль оставалась печалью.
Я лежал на пляже под тентом, солнце опускалось в океан, я включал в наушниках песню «Кино» «Печаль». Вроде жив и здоров, из окна видна даль, так откуда ж взялась – печаль? Вопрос этот терзал меня неотступно. От того, что двадцать лет назад им уже задавался Цой, мне вроде бы должно было становиться легче. Но, как выяснилось после двадцатикратного прослушивания, в песне не содержалось ответа на вопрос. Попытка утешиться выводом: «Я как Цой» не приносила облегчения, как и все другие психологические ухищрения.
Я злился на себя. Меня мучила совесть. Лучший отпуск в жизни – а я грущу.
Так прошел месяц. Каждый день я надеялся, что тоска отпустит. Я никому не говорил о своих переживаниях, скорее потому, что понимал, как глупо это звучит. Только Даша знала. Она заметила, что я часто сижу съежившись, сцепив руки, и расцепляла мне их.
В конце концов я решил, что виноват Гоа. Ну не мое место. Я сделал все, что мог. А в воспоминаниях остаются картинки, а не эмоции. Картинки остались прекрасные.
Я вернулся в Москву. Анализировать себя даже не понадобилось. Тоска прилетела со мной в виде ручной клади. Имея среди друзей и знакомых печальные опыты переживания депрессии, я вооружился телефоном психиатра и при первой возможности нанес ему визит.
В. был москвичом, и, как каждому москвичу, ему хотелось пожить в Питере. В Москве приятнее климат, выше уровень жизни, метро прямо у дома, кольцевая, не нужно делать крюк в центре, это все понятно, но Питер… нет, даже Пи-и-и-итер, друзья всегда тянули это слово, словно «и» могла бы превратиться в железную дорогу и отвезти их прямо на Дворцовую площадь. В. тоже старался говорить именно так. Пока однажды не увидел в паблике надменное: «Этот город называется Санкт-Петербург». Устыдился. Стал выговаривать – Санкт-Петербург.
Когда В. решил переехать в Санкт-Петербург, у него был, конечно, план. Свою новую жизнь он представлял ярко и детально: неторопливый подъем в два часа дня, смотреть в белый потолок с лепниной у советской люстры, эркер со столиком, там же сразу фильтр на зерне чьей-то бывшей колонии, в соседях – музыкант и художник, лифт не работает, половицы скрипят, вид на узкую улочку.
В. был историком. Вторая половина второй половины какого-то там века. В Санкт-Петербурге происходила бо'льшая часть изучаемых им событий, так что переезд казался не просто необходимым, а профессионально целесообразным. «Фактурку подсобрать», – объявил В. родителям и отчалил утренним «Сапсаном».
– 7-я линия, дом 52, парадная номер 4, пожалуйста, – нервно сообщил таксисту и выдохнул. Теперь следовало говорить не подъезд, а парадная, не гречка, а греча, не бордюр, а поребрик. И, главное, не слишком разглядывать Дворцовый мост и Неву, и сине-золотую благодать до самого верфистого горизонта, и Стрелку Васильевского острова, и шпиль с корабликом, и шпиль с ангелом, и… В. подчеркнуто туда не смотрел (смотреть хотелось).
Парадная оказалась похожа на зачуханный подъезд бабушкиной хрущевки в Ясенево. И пахло в нем, как у бабушки. Даже хуже. Но В. элегантно поднялся на третий этаж, его должен был ожидать сударь, сдававший доходный дом. То есть комнату в коммуналке.
– Здравствуйте, а я к вам, – звонок не работал со времени последнего парада императорской армии, а дверь ремонтировали примерно в Крымскую войну. Замок держался на вставленных спичках.
– Добрый день, – хозяин протянул руку и улыбнулся, виновато запихивая под стоящее в прихожей кресло пожелтевшие бумаги. Должно быть, газеты с отречением Михаила. В дальнем углу коридора стояли банка краски, стулья, валялись тряпки.
– Это я ремонт тут все никак не закончу, – мужчина с петровской бородой махнул рукой в дальний угол и достал ключ из-под раскольниковского пальто. – Комната небольшая, но уютная.
Комната оказалась действительно ничего. Штукатурка, правда, местами отваливалась, и паркет почернел, но зато на стенах висели покрывшиеся пылью канделябры. В. мечтательно предположил, что их, может быть, украла из Зимнего фрейлина царицы. Кровать, судя по всему, тоже притащила она, причем после императорских спаниелей. Но он, в конце концов, не спать сюда приехал.
– А шкаф? – обернулся к хозяину В.
– А-а-а, шкаф я докуплю. Привезу завтра, о'кей?
В. кивнул. За окном шумел Средний проспект Васильевского острова. На противоположной стороне улицы пара бомжей просила милостыню, пахло «Вкусноточкой» и шаурмой. Шавермой, тут же прикусил язык В. и поставил галочку завтра же взять.
– А соседи кто?
– Ой, – мужчина выглянул в коридор, – соседи так себе, признаюсь. Мать с сыном живут в комнате напротив, они немного пьют… и он судим, надеюсь, вас это не смутит.
В. это не смущало. Лучше бы, конечно, чтобы сосед был политическим диссидентом, но алкоголик тоже сойдет.
– …а в третьей комнате художник.
В. кратко набросал пост в Твиттер: «Живу с художником теперь лол типичный спб».
– …он тоже пьет, но они безобидные, вы не бойтесь.
– Я не боюсь, – В. видел из окна название станции «Василеостровская» и уже ничего не боялся. Это Санкт-Петербург. Тут и следует жить с художниками и политическими диссидентами.
– А покажете ванную с туалетом?
– Конечно! – туалет в доме, по счастью, был неплох. – А душевая – на кухне.
На кухне и впрямь стояла душевая. Перегородки жильцами, видимо, отрицались.
– А как… – В. замер. Три засаленные плиты, дырка в стене от фантомного холодильника, заляпанная скатерть.
– А, просто закрываете кухонную дверь на щеколду – и никаких проблем, – хозяин улыбнулся виновато.
В. представил, как пьяный политический диссидент и художник тарабанят в дверь, потому что хотят закусон, но его размышления прервал реальный сосед, вышедший на кухню в красном махровом халате. «Художник», – тут же определил В.
– Привет! – сосед деловито прошел мимо к своей полочке, по пути носком тапки откидывая в сторону таракана.
– Привет! – В. проводил их маленького попутчика скорбным взглядом. – А ты художник, да?
– Тип того, – пацан сделал себе бутерброд и отошел к окну, – пока баристой работаю, но вообще художник, в Репина учусь.
– А-а-а… – тараканы в воображении В. с готовностью уступили место выставкам и полотнам неопостимпрессионистов.
– Ну что, снимать будете?
Квартиру В., конечно, снял.
Художник через месяц съехал – вернулся к себе в Рязань. Второй алкаш периодически водил друзей и рассказывал им, как не принял приглашение переехать в Амстердам, потому что «а чё я там не видел». В кухню никто не ломился, она свободна-то была только утром, в остальное же время чудесным образом трансформировалась в рюмочную. Банки с краской в коридоре медленно покрывались слоем отчаяния и пыли. Ремонт никто не делал. Через год в коммуналку пожаловала полиция и забрала алкаша. Тот орал, что на него шьют дело, что вообще-то мог бы эмигрировать. В. поправил беруши и продолжил спать. Средний проспект всегда шумел. Деревянное окно плохо закрывалось.
Через два года на научных конференциях В. с достоинством говорил: «Я из Петрограда». Он со временем понял, что не всякий зачуханный подъезд можно назвать парадной, что поребрик ничем сущностно не отличается от бордюра и что шавуху на Ваське лучше не покупать. Санкт-Петербург снова превратился в Питер. В. иногда позволял себе даже закатывать глаза и бросать небрежно: «Наше болото».
В третью комнату наконец-то нашли жильца – юного романтика, переехавшего «ну конечно, по любви я здесь, в Санкт-Петербург только по любви переезжают, это в Москву по работе». В. представился ему писателем и пообещал непременно вписать в свой рассказ. Тем более что к тому моменту жизнеописания ленинградцев-петербуржцев действительно интересовали его гораздо больше катехизисов народовольцев. Когда у В. спрашивали, на чьей он стороне политически, В., улыбнувшись, отвечал: «На Петроградской».
Тараканов они вывели. Почти всех.
Отчего грустят подоконники? Оттого, например, что с них годами не вытирают пыль и уличную копоть – и тогда они становятся чернее трубочиста. Оттого, например, что на них громоздятся стопки книг – и они не могут взглянуть через окно на улицу, хотя вот она, так близко. Еще подоконники могут грустить оттого, что цветы, стоящие на них, вянут и засыхают. Иной раз какой-нибудь цветок начнет жаловаться своему подоконнику на нерадивых хозяев. И от этого подоконнику становится еще печальнее. Маленькие подоконники грустят оттого, что на них не помещается ни цветов, ни стопок с книгами, ни красавиц с чашками дымящегося кофе в руках. Зато такие подоконники могут свободно смотреть в окно, а там, как назло, – вид на соседний дом и небольшой кусочек неба, на котором никогда не появляется солнце. Судьба…
Наш подоконник грустил совсем не поэтому. Его регулярно протирали от копоти, на нем было достаточного места и для книг, и для чашек с кофе, и даже для целого обеда! Вид из окна у него был вполне приличный: на внутренний дворик, где было много деревьев, а среди них – небольшая детская площадка. Только от этого вида ему становилось еще грустнее. Всё потому, что он скучал по детским ладошкам, которые раньше каждый день ложились на него, чтобы помочь их озорному обладателю выглянуть в окно в поисках друзей на улице. И если кто-то из них уже гулял, то раздавался радостный вопль и топот в сторону прихожей, которые неизменно сопровождались заливистым лаем Тузика.
Детских ладошек не было уже давно. Правда, такое бывало и прежде, когда мальчик уезжал летом на дачу к бабушке, но раньше он всегда возвращался, и ладошки снова каждый день ложились на подоконник. Но в этот раз ладошки не вернулись. Во внутреннем дворике на деревьях уже были видны желтые листья, а ладошки так и не появились. Когда на деревьях остались одни голые ветки, на подоконнике перестали появляться горячие обеды, а когда первые снежинки разбелили весь внутренний дворик – и чашки тоже. Подоконник вздыхал украдкой по ночам.
Тем временем приближался Новый год. Когда темнело, в некоторых окнах соседних домов зажигались праздничные гирлянды. Глядя на них, подоконник ненадолго забывал о своей грусти и поддавался радостному предвкушению праздника. Примерно за неделю до Нового года с окна ближайшего соседа-подоконника сняли шторы. И наш подоконник все ждал, что вот-вот повесят новые – праздничные, украсят их вырезанными из бумаги снежинками, а на него наконец поставят толстые свечи. Но этого не произошло.
Новый год он провел в одиночестве. Наблюдал за тем, как на детской площадке родители с ребятишками запускают фейерверки и жгут бенгальские огни. «Где же теперь мои ладошки?» – беззвучно вопрошал он в темноту кухни. А та так же беззвучно отвечала ему: «Не знаю. Не знаю».
Грустно и холодно было нашему подоконнику, и он совсем не понимал, что происходит и что ждет его дальше. Он скучал по ладошкам, радостным крикам и заливистому лаю. Но ему не оставалось ничего, кроме как тихо дремать в одиночестве на своей темной кухне.
Так проходили дни… И месяцы… Однажды, когда за окном уже вовсю барабанила весенняя капель, весь дом задрожал. Оконное стекло зазвенело. Подоконник очнулся от дремоты и тоже задрожал вместе с домом. В этот момент он увидел, как соседняя стена обрушилась, открыв вид на парк и набережную вдалеке. Подоконник приготовился к самому худшему. Мысленно попрощался с окном и со своими воспоминаниями о ладошках и Тузике – и сильно зажмурился, тоже мысленно. Больше всего в этот момент ему было обидно, что он так и не узнал, куда же делись его любимые ладошки. Раздался оглушительный треск, и подоконник от страха совсем перестал о чем-либо думать.
Он не знал, сколько времени это продолжалось. Только после того как шум полностью стих, он приоткрыл один глаз. Ему повезло, он был цел и невредим: «Я все-таки крепкий!» – не без гордости подумал подоконник. Он немного взбодрился и огляделся по сторонам: большая куча мусора, у подножия которой он лежал, была похожа… Он не знал, на что она была похожа. Но точно не на то место, где он снова мог бы встретить свои ладошки. Еще он заметил зеленый забор и дыру в нем. В этой дыре с противоположной стороны забора то и дело мелькали фигуры. Подоконник внимательно вглядывался в них, надеясь, что узнает своего малыша. Или хотя бы Тузика.
Так прошло еще несколько месяцев. Фигуры всё так же мелькали в дыре забора, менялась только их одежда: с шуб на плащи, с плащей на футболки и платья. За это время подоконник втянулся в свое новое занятие: начал узнавать прохожих, помнил, в какое время они идут в одну сторону, а в какое – в другую. Он даже нашел такое развлечение: считать про себя минуты и угадывать, на какой счет пройдет мимо тот или иной человек. Он стал привыкать к такой жизни, и она уже не казалась ему настолько уж грустной.
Однажды, теплым августовским днем, подоконник услышал детские голоса, которые раздавались совсем близко: «Эй, подожди меня, я зацепился!» – «Вечно ты копаешься, давай скорее!»
Это были мальчишки, скорее всего, младшие школьники. Вернувшись с летних каникул и догуливая последние теплые деньки, они наткнулись на большую кучу от снесенной еще весной пятиэтажки. Кучу окружал зеленый строительный забор. Не совладав с любопытством, они перелезли через него и отправились изучать кучу в поисках трофеев. Один из мальчишек заметил отличную деревяшку, торчащую у самого края кучи.
– Смотри, какая отличная доска, – сказал он. – Как раз подойдет для кораблика!
– Хватай скорее и побежали! – восхищенно воскликнул второй.
Мальчишки схватили деревяшку и побежали прочь.
Подоконник трясло и подбрасывало при каждом прыжке, все мелькало перед его глазами и сливалось в одно размытое пятно. Он еще не успел опомниться, но точно почувствовал на себе крепкий хват детских ладоней, очень похожих на те, которые когда-то ощущал каждый день. Но чуть побольше и покрепче. А вот задорный хохот и вопли были точно такими же.
«Как странно, – думал подоконник, не позволяя себе поддаваться преждевременной радости, – теперь я буду корабликом. Интересно, каково' это? Надеюсь, я умею плавать».
Задумавшись, он не заметил, как оказался в прихожей, прислоненным к стене между сапогами и зонтом. Он почувствовал запах обеда, услышал звуки голосов, показавшихся ему очень знакомыми, и увидел маленькое пушистое существо, которое осторожно к нему принюхивалось издалека. Тузик!
«Ах!» – только и смог подумать подоконник. В эту секунду он был совершенно счастлив.
В этом году Витя сотворил-таки для мамы новогоднее волшебство. Всего-то потребовалось для этого тридцать пять рублей. Не всегда, чтобы осчастливить маму, требуется крупная сумма. Ловите пошаговую инструкцию и не благодарите.
Итак, что мы имеем? 21 декабря на календаре и всего тридцать пять рублей в копилке для того, чтобы сделать подарок маме. Папе-то подарок уже готов – суперклевый камень с прожилками кварца. Найден во дворе. Но нужно еще и как-то порадовать маму. И желательно даже не просто порадовать, а прямо вот осчастливить. Чтобы у нее дух захватило. (Хотя мама подошла к подарку для Вити, прямо скажем, без фантазии, да еще и вручила его заранее. «Это тебе новые ботинки, постарайся их сразу не убить. И да, это тебе на Новый год», – сказала она и протянула Вите коробку.) Несмотря на такое мамино коварство, Витя устроит ей настоящий сюрприз. Но деньги, деньги! Их было слишком мало. Но ничего не поделаешь, Витя решил довольствоваться имеющейся суммой. Чем же можно порадовать маму? Что она любит? Вот мама постоянно вздыхает, что зимой не купить нормальной зелени, вся эта кинза и руккола – сплошное фуфло и стоит дорого, а так хочется приличной, свежей полезной зеленушечки.
Будет ей зеленушечка, да не какая-то, а самая что ни на есть свежая, решил Витя и отправился в хозяйственный магазин. Он купит семена, посеет их, и к Новому году будет у мамы роскошная, экологически чистая зелень. Ей только и останется, что собирать урожай.
Выбор Вити пал на базилик. Эту травку мама очень уважает, а стоит она на рынке ого-го. Перебрав кучу пакетиков с семенами, Витя нашел подходящие.
– А горшки посмотреть не желаете? Может, еще почвогрунт? – спросил продавец.
– Нет, спасибо, – поблагодарил Витя, у которого было только тридцать пять рублей.
Однако продавец говорит дело. Чтобы базилик взошел, его нужно посеять, а для этого потребуется емкость. На которую денег уже нет. Придется использовать подручные средства. Что бы взять такое, чтобы мама не хватилась? Умыкнуть кастрюлю, ковш или тазик – слишком рискованно. Покопавшись в интернете, Витя выяснил, что в качестве ящика для рассады вполне сгодится какая-нибудь коробка-тетрапак. Они удобные и не протекают. Из тетрапаков в доме был только большой пакет молока, но если забрать его из холодильника, это вызовет вопросы. Впрочем, в шкафу с консервами в дальнем углу давно пылятся две большие картонные коробки с вином, которые никого не интересуют. Вино, скорее всего, уже и просрочено. Отрезав верхнюю часть упаковки и вылив вино в раковину, Витя убедился, что коробка что надо.
Чем наполнить ее теперь? Нет, понятно, что землей, но где ее взять? И этот вопрос Витя решил. В соседнем дворе выкопали траншею – чинят трубы горячего отопления. Их всегда зимой ремонтируют, спасибо тому, кто так решил. Там земли' раскурочены целые горы – хоть усажайся рассады. Пронести почву домой можно, пока мамы с папой нет. Чем копать вот только? Витя и тут не растерялся. Вполне подойдет мамина лопаточка-мешалка для готовки. Взяв пакет и лопатку, Витя отправился во двор и вскоре уже осторожно спускался в траншею, ставя ноги «елочкой» и упираясь в землю лопаткой в особо скользких местах. Земля тут какая-то склизкая, липкая, глинистая. В какой-то момент нога поехала, и Витя, как ни раскорячивался, съехал все-таки на дно траншеи и зачерпнул ботинком жирной мерзости. На улице минус, но трубы-то горячие, вот тут и жижа. В ботинке гадко хлюпало, было, если честно, страшновато находиться на дне этой ямы, но Витя копал. Мамина радость будет ему наградой. Вылезти оказалось еще более сложной задачкой. Витя скользил, сползал, в какой-то момент мокрый ботинок свалился со ступни, но он успел его схватить. И выбрался все-таки. И тяжеленький мешок не уронил. Лопатку вот только потерял, но лезть за ней было бы уже безумием.
Витя хотел подняться к себе на четвертый этаж на лифте, но там стояла соседка – пожилая и любопытная. Ну как начнет пытать, что в пакете. Пришлось подниматься по лестнице. На втором этаже пакет, который он набил очень уж туго, все-таки треснул, и добрая часть земли высыпалась. Витя ухватил мешок за края – это уменьшило процесс высыпания, но не остановило. Теперь за ним тянулась предательская земляная дорожка. Но земли оставалось еще достаточно, поэтому Витя не унывал.
Семян оказалось так много, что пришлось задействовать и второй пакет с вином. То, предыдущее, кстати, было белое, а это красное. И из-за него немного окрасилась раковина. Набив землей обе картонные коробки, Витя равномерно, как и требовалось, распределил семена по поверхности, и спрятал рассаду под свою кровать – не хватало еще, чтобы мама раньше времени нашла сюрприз. Но мама в тот вечер к Вите и не заходила. Увидев в прихожей Витин ботинок, она закричала в ужасе: «Что это? Что это, я спрашиваю? Я же тебя предупреждала!» Витя покаялся, но не признался, что произошло на самом деле. «Упал», – сказал он, и в общем-то это было правдой. Ботинок замочили в тазу в самом дорогом порошке. Потом маме, как назло, потребовалась лопаточка, чтобы переворачивать биточки. Раньше, причем, биточков она не готовила, а тут пожалуйста. В общем, она перерыла кухню в поисках своей лопатки, причитала, что это ее любимая «Трамонтина». Не найдя лопатку, мама раздраженно принялась оттирать раковину. В пропаже лопатки и порче раковины обвинили папу. Тот божился, что он ни при чем, но мама смотрела на него весь вечер с подозрением. Ничего-ничего, к Новому году вырастет базилик, а вместе с ним в их квартире снова воцарятся любовь и мир.
На следующий день Витя первым делом залез под кровать. Ростки не появились. Но еще, наверное, слишком рано. Природа она такая, все равно возьмет свое. Можно пока и погулять. В подъезде уборщица ругалась на чем свет стоит, говорила, что за те деньги, которые она получает, она готова прибирать за людьми, но не за свиньями! Трусливо просочившись мимо нее, Витя выбежал на улицу. После прогулки он снова проверил коробки. Ну как, пока его не было, тут появились всходы? Нет, пока ничего.
Не было ростков и на третий день. И вот теперь стало понятно, что пора бить тревогу. Витя уже смекнул, что росткам нужна помощь. Им не хватает света под кроватью. А может, земля с теплотрассы не очень хороша. Снова помог интернет, который подсказал Вите, что решить его проблему помогут удобрения. Азотные и фосфатные. Но они, разумеется, стоят денег. А денег уже нет. Но семенам нужно помочь! И тогда Витя решился на небольшую, совсем малюсенькую аферу. Мама постоянно заказывает товары в интернете с доставкой. Их приносят авоськами и коробками. Имея доступ к ее компьютеру, Витя тишком добавил к маминым заказам пузырек «Суперфосфата», который намеревался незаметно вытащить до того, как мама залезет в свои покупки. И цена-то на удобрение чисто символическая. Не очень-то, конечно, это чудесно – так обманывать. Но все ради настоящего большого чуда, все ради мамы. В конце концов, это ее сюрприз, ее радость под угрозой. Так что Витя заплатил за «Суперфосфат» маминой карточкой, реквизиты которой были уже вбиты в компьютер.
Ой, что тут началось. «Мне пишут, что с моей карты совершена неодобренная мною покупка! – завопила мама. – Кто то, похоже, взломал ее!» А потом она еще два часа ругалась со службой поддержки и все язвительно повторяла: «Девушка, если я говорю, что не заказывала товар, значит, я не заказывала». В какой-то момент это маме надоело, и она просто заблокировала карту, заявив, что разберется с банком завтра и что «мало им не покажется». Знай она, что это за «неодобренная покупка», она бы одобрила! Но сюрприз есть сюрприз…
И пришлось Вите снова потрудиться, чтобы порадовать маму. Удобрения, как пишут в сети, вполне можно сделать своими руками. «Хорошим и недорогим аналогом азотных удобрений вполне может стать… яичная скорлупа» – прочел Витя. Что ж вы сразу не сказали. Не пришлось бы так палиться с этой карточкой.
В холодильнике было шесть яиц. Много это или мало? На этот счет в интернете не было никакой информации, поэтому Витя разбил все шесть. Два поджарил (но неудачно, они почему-то обуглились), а остальные сразу спустил в унитаз. Нужна только скорлупа. Он долго толок ее в кастрюльке пестиком, но получился вовсе не такой приятный на вид порошок, как на картинке. Теперь черную жирную землю с теплотрассы покрывали осколки скорлупок. Но Витя не ограничился одной лишь скорлупой. Лучшее удобрение – это обычный навоз. Так что пара какашек Барсика, которые тот услужливо навалил в свой лоток, переехали в коробки из-под вина. Если и теперь базилик не взойдет, то непонятно, что делать.
Два дня прошли в тревожном ожидании. Витя перестал пускать Барсика в комнату, потому что тот теперь расценивал коробки с рассадой как свой туалет и периодически подваливал туда удобрений. «Все, Барсик, хватит, больше не надо», – говорил ему Витя, и поскольку Барсик все не мог угомониться, в комнату кота больше не пускал. Что удивило не только Барсика, но и родителей. «Витя, а ты за что на кота прогневался?» – шутливо спросил папа вечером. «Да так…» – промычал Витя. «Я тебе лучше скажу, за что я
И вот наконец за все усилия его вознаградили. Базилик взошел. Дружно и красиво. Худенькие бледно-зеленые пупырки проклюнулись между кусков скорлупы и сами знаете чего еще. Его новогоднее чудо для мамы. Будет ей сюрприз. Как же радостно и светло стало у Вити на душе.
На календаре было уже двадцать девятое декабря, а ростки едва-едва вытянулись на сантиметр. Но это не главное. Важно, что базилик есть. Чудо свершилось. Мама все равно же будет осчастливлена, а уж вымахать зелень сможет и потом. Может, это ожидание чуда будет для мамы лучше самого чуда…
А тридцать первого декабря случилось страшное. Прямо когда пришло время обмениваться подарками. Витя полез за коробками, на которых он для пущей маминой радости написал фломастером «РОСТКИ МОЕЙ ЛЮБВИ». Но в одной из них он обнаружил Барсика, а в пасти у кошака был базиличный листочек. Мерзавец все же просочился в комнату и решил пожрать травки. Взвизгнув (отчего кот пулей вылетел из-под кровати), Витя вытащил коробку и констатировал: из двадцати всходов остался один! А во второй коробке ни одного. Кто ж знал, что коты такое едят.
– Витя, иди к нам, – позвала мама, – у нас есть для тебя подарок! Ты же не думал, что все ограничится ботинками? – Но Витя плакал и не мог остановиться. Когда родители явились к нему в комнату, они застали Витю с какой-то коробкой в руках, вздрагивающего от рыданий.
– Что случилось? – бросились к нему мама и папа.
– Все пропало. Не будет тебе сюрприза. Я хотел новогоднее чудо… Тебе, мама. А получилось… Вот.
– Что это? – спросила мама, глядя на коробку с кошачьими экскрементами и кусками яичной скорлупы.
– Это новогоднее чудо. И за лопатку прости.
– Каберне? – прочел папа. – Интересненько, интересненько.
– Кажется, я тоже теперь кое-что понимаю… – начала мама, но папа положил руку ей на плечо. Родители обменялись очень странным и долгим взглядом.
– Я просто хотел тебя осчастливить, – сказал Витя. – Но у меня было только тридцать пять рублей. Там должны были быть целые заросли базилика, но Барсик… Прости.
– Ростки моей любви, – прочла мама и вздохнула: – Ну что ты, сыночка. Я счастлива. Я так счастлива.
– И наверное, вкусный был базилик, раз кот все съел… – вставил папа.
В центре новогоднего стола красовался мамин фирменный итальянский салат. В середину она гордо и торжественно водрузила последний выживший базилик – три микролисточка. После боя курантов они разорвали их, и всем досталось по одному.
– Вкусно? – спросил Витя.
– Я никогда не ела ничего вкуснее, – призналась мама.
– Вот видишь. И всего-то тридцать пять рублей! – довольно подтвердил Витя, наворачивая салат.
Папа хихикнул. Мама, кажется, собиралась что-то сказать – но промолчала.
А Барсик с тех пор официально гадит в коробку с надписью «РОСТКИ МОЕЙ ЛЮБВИ», которую перетащили для него в ванную. После того как он ею раз воспользовался, к лотку его больше не тянет.
Мальчик ударил мою Кристину.
И она заплакала.
Первобытная хищница во мне тут же захотела дать своей дочери лопатку со словами: «Иди и отмудохай его как следует. А потом закопай!»
Но я же не зря хожу к психотерапевту. Поэтому я выдохнула, вспомнила умную модную книжку, где описывалось, что, если вашего ребенка бьют, надо мягко поговорить с агрессором о том, что он ведет себя неправильно.
Так сказать, наводящими пассивно-агрессивными вопросиками положить мальца на лопатки, интеллигентно поставить слетевшего с катушек абьюзера на место.
Я взяла дочку за руку и пошла говорить по душам с обидчиком.
Психологи говорят, что надо присесть на уровень ребенка, чтобы он чувствовал себя комфортно. Я так и сделала. И уже когда опускалась на колено, увидела глаза агрессора.
Это были огромные, растерянные, голубые глаза в очках с огромными линзами. Из носа у него моросила осенняя непогода. Мальчик хлопал своими невинными ресничками, и уже в этот момент я поняла, что все это ошибка. Но деваться было некуда.
В конце концов, все, чего мне хотелось, – это показать своей девочке, что мама сможет ее защитить, что мама – ее опора. И вот Кристина рыдает. Голубоглазый вытирает непогоду рукавом. Руки его трясутся. Мои руки уже тоже трясутся. И я максимально нежно, насколько только способен мой рот, говорю ему:
– Ты обидел Кристину и теперь видишь, она плачет. Но ведь ты совсем этого не хотел, правда?
Мальчику не надо было много. Он разрыдался уже на начале фразы.
Итак, рыдает Кристина, рыдает мальчик. И между ними я – на одном колене, с приспущенной самооценкой.
Вся площадка глядит на меня, как святые с икон – с укором.
Подлетает его мама.
Уже по запаху духов чую, что и она читала эту книжку. Мама присаживается на одно колено, чтобы быть со мной на одном уровне и говорит:
– Вы довели моего сына до слез. Но вы же ведь этого не хотели, правда?
Тут зарыдала я. И подумала, да лучше бы Кристина старым добрым способом дала бы пацану сдачи, и они бы прекрасно продолжили играть.
В сентябре учительница водила Свету с одноклассниками в зоопарк. Так было и в первом классе, и во втором, и вот теперь – в третьем. А еще Света ходила в зоопарк вдвоем с мамой. И ни разу, ни разу она не замечала бегемота. Только теперь. Он стоял посреди затянутого ряской пруда недалеко от строения под названием «Бегемотник». Над водой торчали только круглые ноздри и грустные глаза. Надпись на табличке гласила: «Обыкновенный бегемот».
– А бывает Необыкновенный бегемот? – спросила Света.
Экскурсовод замялась.
– Нет, в современном мире есть только один вид бегемота – обыкновенный, – ответила она. – Нашего зовут Кабачок.
Все засмеялись, кроме Светы.
– Кабачок – молодой бегемот, – продолжила экскурсовод. – Он сильно вырос, и сейчас зоопарк собирает пожертвования, чтобы расширить его летний и зимний бассейны. Вообще у нас можно помочь зоопарку, став опекуном любого животного. Это недешево, и обычно шефство берут разные фирмы. Бегемота пока никто не взял.
Услышав про пожертвования, Кабачок оживился и вышел из пруда на берег. Он будто хотел понравиться посетителям, чтоб те взяли его под опеку, но Светины глупые одноклассники только засмеялись еще громче. Света же подумала, что в обыкновенном бегемоте нет ничего обыкновенного. Он и правда был гладкий и упитанный, как кабачок. Все в нем, от толстых боков до маленьких круглых ушек, казалось невозможно добрым. Сверху он – темно-серый, а снизу и вокруг глаз – нежно-розовый. Сзади у бегемота болтался короткий, похожий на лопатку хвост со щеточкой на конце.
Света подошла к решетке. Она даже не заметила, что ее класс с экскурсией ушел дальше. Бегемот грустил, медленно обсыхая на осеннем солнце.
– Бегемот – не самый быстрый, но очень сильный зверь, у которого почти нет врагов в природе. Кроме львов. Даже крокодилы предпочитают с ним не связываться.
Света обернулась. За ее плечом стоял худой мужчина в форме сотрудника зоопарка и с вышивкой «Жарков А. В.» на нагрудном кармане.
– Ему, наверно, очень скучно, – сказала Света.
– Ну, он бегемот, – А. В. пожал плечами. – Кино не смотрит. Книжек не читает. Не знаю, бывает ли бегемотам скучно. Обычно они что-нибудь жуют. Кабачок вот съедает восемьдесят два килограмма травы и каши в день.
На медосмотре в начале учебного года Света весила сорок один килограмм, и грубая медсестра сказала, что она слишком толстая для девочки девяти лет. А Кабачок съедал целых две Светы в день. И не мороженым, а обычной кашей.
– Зато в зоопарке нет львов и заразных болезней, – добавил А. В.
– И других бегемотов, – заметила Света. – Он совсем один.
– В дикой природе самцы-бегемоты иногда живут одни. И у них бывают жестокие драки с другими бегемотами за территорию. На его месте я был бы доволен, что живу здесь один, а не в Африке со всеми.
– Я поеду в Африку, – уверенно произнесла Света. – С экспедицией ученых. В следующем году.
– Прямо в следующем? – усомнился А. В. – Для этого нужно очень много учиться.
Света пропустила его замечание мимо ушей. Еще только сентябрь. Времени до следующего года с лихвой хватит на то, чтобы освоить стрельбу, карате, познакомиться с учеными и получить приглашение в экспедицию.
– Можно погладить бегемота? – спросила Света с надеждой.
А. В. отрицательно покачал головой.
– Для этого тоже нужно очень много учиться. На ветеринара, например.
Свете отчаянно хотелось сделать для Кабачка хоть что-нибудь.
– Сколько стоит увеличить его пруд?
– Около трех миллионов рублей, – честно ответил А. В.
Больше, чем Света могла вообразить.
– А опекуном я могу стать?
– Опекун должен его содержать, – А. В. грустно усмехнулся. – Восемьдесят два килограмма еды в день, помнишь? Это стоит сто тридцать тысяч рублей в месяц.
Эта сумма была уже понятней. Всего-то три маминых зарплаты.
Мама растила Свету одна и всегда очень волновалась из-за денег. Это волнение передалось и Свете. Света тоже волновалась из-за денег даже тогда, когда еще не умела считать. Часто говорила, что что-то слишком дорого или слишком дешево, чувствуя себя при этом гораздо взрослей. Деньги вызывали смутную тревогу. Чем их меньше – тем они злее и опаснее. А большие деньги – неуклюжие и добрые, как Кабачок.
После похода в зоопарк Света очень много думала об одиноком бегемоте, которого никто не брал под опеку. В интернете писали, что медведя взяла фирма «Газпром», жирафа – фирма «Роснефть», а бегемот оставался сиротой. Мальчишки в школе тоже не давали о нем забыть, дразня Свету бегемотиной. Помня, что бегемот – не самый быстрый, но очень сильный зверь, Света не спускала обид, если, конечно, обидчика удавалось догнать.
Свете очень хотелось взять бегемота под опеку. Ради бегемота и, что греха таить, ради себя самой. Раньше ей хотелось игровую приставку, как у многих одноклассников. Но у них были игровые приставки их отцов, а у Светы не было отца, только его имя в ее отчестве – Геннадий. А раз не было отца, то и приставки не было. Но бегемот – не приставка. Бегемота нет ни у кого, и отец для этого не нужен. Ее имя укажут на сайте зоопарка, во ВКонтакте, а может, и на табличке вольера, где живет бегемот. Все будут знать, что Кабачок – Светин подопечный.
Бегемот, однако, был им с мамой не по карману. Мама каждый день ходила на работу, и за это ей платили зарплату. Света каждый день ходила в школу, и за это ее называли бегемотиной. А положение самого бегемота меж тем никак не улучшалось.
– Я хочу пойти на работу, – объявила Света за ужином. – И получать большую зарплату.
– Нет, это невозможно, – удивленно ответила мама.
– Почему?
Мама задумалась.
– Во-первых, чтобы устроиться на работу, нужен паспорт, – сказала она. – А его дают только в четырнадцать лет. Во-вторых, на работу берут тех, кто что-то умеет. А ты только в третьем классе и пока ничего толком не умеешь. В-третьих, чтобы получать большую зарплату, нужно сначала много учиться хорошо делать работу. А не будешь много учиться – станешь, как я.
Света молча наворачивала лапшу. Мама сказала то же, что А. В.: много учиться. Свету они не убедили.
Вскоре по природоведению задали поделку «Здравствуй, золотая осень». Это случилось уже в третий раз. В первом классе поделку за Свету всю ночь делала мама, и другие родители поступили так же. Во втором классе родители обленились, поэтому многие дети пришли без поделки и получили «два». Теперь настал третий класс, и у Светы появился план.
После уроков она завернула в парк недалеко от дома. Шел сильный дождь, хлестал ветер, но Света упорно собирала яркие кленовые листья, желуди и все, что могло пригодиться для поделок. Подобрала даже сигаретный окурок. Дома, вооружившись клеем, она трудилась до позднего вечера, но успела сделать всего четыре поделки. Все они представляли собой человечков с головами из желудей и одеждой из листьев. Последнему она приклеила к желудевой голове окурок, и он стал похож на школьного охранника дядю Женю. Затем Света написала в чат своего класса: «Продаю пАделки. Завтра перед уроками у гардИроба».
На следующий день она пришла в школу пораньше и встала у гардероба с обувной коробкой, где находились поделки. Никто не подходил, пока за пять минут до звонка отец хулиганов-тройняшек, братьев Градовых, не привел их в школу. Витя, Вова и Веня дразнили Свету больше всех. Отец их тоже был похож на хулигана – бородатый, в кожаной куртке и с кольцом в виде черепа на толстом волосатом пальце. Он с опаской косился на своих сыновей. Те били друг друга мешками со сменкой.
– Пс, – шепотом позвал он. – Ты Света Бегемотина? С поделками.
– Я Света Ермолаева, – буркнула Света.
Градов сердито сверкнул на сыновей глазами, но извиняться не стал.
– Три штуки есть у тебя?
Света открыла обувную коробку.
– Почем?
Вопрос поставил Свету в тупик. Она забыла подумать о цене.
– Сто рублей, – ответила она наобум.
Градов полез во внутренний карман куртки и достал кошелек.
– Этот прикольный, – усмехнулся он, указав на «дядю Женю». – Его тоже возьму.
Градов протянул Свете четыреста рублей. Брать их было почему-то страшно.
– Но вообще, если хочешь продавать свои поделки, запишись сначала в кружок «Умелые ручки», – посоветовал Градов. – А то страшные они у тебя, как черти.
Света не успела обидеться, как он уже ушел. Поделки были похожие, но и братья были похожие, поэтому учительница ничего не заподозрила и похвалила их. Света же получила «два», ведь ей самой поделки не осталось. Четыреста рублей она положила дома в коробку, которую так и подписала: «На бегемота».
В третьем классе у них почему-то стало очень много рисования, целых четыре урока в неделю. Учитель рисования, как все настоящие художники, был очень добрый, но немного странный. Когда он злился, то кричал: «Позор джунглям!» и сильно не любил Марину, дочку классной руководительницы. Света тоже ее не любила. Марина была единственной девочкой, которая вместе с мальчишками звала Свету бегемотиной.
– Какая нехорошая девочка, – говорил Марине учитель, ехидно сощурив глаза. – Бедная твоя мама.
А Светины рисунки ему нравились. И еще у него в ящике под столом всегда стояла баночка соленых огурцов.
У Светы уже накопилось так много рисунков, что она решила продать их на остановке возле дома. Выбрала те, которые учитель хвалил больше всего, но за полтора часа никто так ничего и не купил. Наконец к Свете подошел бледный старшеклассник, весь одетый в черное с головы до ног.
– Если хочешь продавать свои рисунки – запишись сначала в кружок рисования, – сказал он в точности, как папа Градов. – А то страшные они у тебя, как черти.
– Ну и не покупай, – огрызнулась Света.
– Зачем тебе деньги? На «Вкусноточку» не хватает?
– Я хочу стать опекуном бегемота в зоопарке, – ответила Света. – Для этого мне нужно сто тридцать тысяч рублей.
Мальчик засмеялся.
– Ну, удачи тебе. Раз на бегемота, то я даже куплю вот эту картину. За пятьдесят. Это портрет твоего бегемота?
– Это белка, – пояснила Света. – Белка на дереве.
Больше она ничего не продала. Потом пошел дождь, все рисунки намокли, краски расплылись, и Свете пришлось выбросить их в мусорный контейнер возле дома.
– Почему одно и то же люди хвалят, когда оно бесплатно, и ругают, когда за деньги? – спросила Света вечером у мамы.
– Ну… – мама снова задумалась. – Когда за деньги, это значит, что человек много учился это делать. И другие так не умеют. А когда оно же бесплатно, то хвалят, наверно, из вежливости. А почему ты спрашиваешь?
Света притворилась глухой. Маме ее попытки заработать на бегемота точно не понравятся, хотя бы потому, что после школы она должна была сразу идти домой, никуда не сворачивая. А она шла то желуди с окурками собирать, то рисунки продавать. Накопилось меж тем всего четыреста пятьдесят рублей.
У учителя рисования была еще одна странность. Выдав ученикам задание нарисовать, например, вазу, он садился за стол и раскрывал большую бумажную газету. Газета называлась «Калейдоскоп ужасов» и содержала страшные истории, которые учитель зачитывал вслух до самого звонка.
– …И там, в овраге, сотрудники Следственного комитета обнаружили мертвые тела фиолетового и оранжевого цвета, – читал он страшным голосом, а потом вдруг отбрасывал газету в сторону. – Все правда! Со мной однажды вот что было.
И дальше он рассказывал страшную историю из своей жизни. Например, как он с друзьями поехал ловить рыбу на озеро в чаще дремучего леса, провалился там в дыру во времени
и оказался потом совсем в другом месте, не помня как.
Наслушавшись этих историй, Света задумалась о том, кто их пишет. Наверно, эти люди работают в газете. В интернете она узнала, что «Калейдоскоп ужасов» очень популярен и выходит не только в бумажном, но и в электронном виде, а автором может стать любой. Нужно было всего лишь отправить свой рассказ на их электронную почту, при этом за каждый обещали целых триста рублей.
Света написала:
Ответ пришел на следующий день:
Сначала Света заплакала. Она не все поняла, что было написано в письме. Но она поняла, что редакция «Калейдоскопа ужасов» украла у нее Кабачка и она сама навела их на эту мысль. Ее имя не укажут ни на сайте зоопарка, ни во ВКонтакте, ни тем более на табличке. Кабачок никогда не станет ее бегемотом. Все было зря.
Потом, поплакав вволю, Света вытерла слезы и сказала себе, что по крайней мере у Кабачка будет новый бассейн и восемьдесят два килограмма каши каждый день. Ведь бегемот не может ждать, пока ей исполнится четырнадцать лет, она получит паспорт и научится что-нибудь делать лучше всех. Ему нужно есть и жить прямо сейчас.
Затем Света перечитала письмо из редакции еще раз. Поделки папа Градов купил у нее от безысходности, чтобы его сыновья не получили двойки. Мальчик в черном купил рисунок только из-за того, что это ради бегемота. Рассказ же, кажется, действительно понравился редакции. Они были готовы напечатать его и заплатить ей зарплату, если она исправит все ошибки.
Света высморкалась и пошла за учебником по русскому языку. Ведь, как сказал А. В., даже для того чтобы погладить бегемота, нужно очень много учиться.
– Завтра Новый год, а ощущения праздника никакого.
Это были первые слова, что я услышала, проснувшись.
Завтра?! Я проспала, безбожно все проспала! Старею… Но главное вовсе не это. Главное то, что меня никто до сих пор не разбудил! Значит, конец близок?
Замерев в тревожном ожидании, я стала прислушиваться.
– И никакого желания ни наряжать елку, ни украшать дом, ни вообще что-либо делать. Полная прокрастинация… Да еще и новый сосед ремонт делал, что-то не так подключил, теперь полдома обесточено… Обещал все исправить, конечно, но кто знает!.. Да, да, ты права, надо взять себя в руки и успокоиться. Рано или поздно хандра пройдет, и не с таким справлялись. Психолог на работе посоветовал сменить обстановку или внести в окружение что-то новое, избавиться от чего-то старого. Вот теперь думаю, что же это может быть… Конечно! И вас с наступающим!
Голос замолк. Несколько секунд тишины, затем хлопнула балконная дверь, и я снова осталась одна.
Да, избавляться от старого нужно, и
И ведь получается, что старее меня в этой просторной квартире ничего нет. Ах да, еще книги, но они не в счет, от них
Ну что ж, это жизнь, как говорят, ничего не поделаешь. Надо смириться. Жаль, конечно, что не получится отметить свой двадцатый Новый год, все-таки круглая дата, но я и так, надо признаться, очень долго протянула, другие столько не живут. Возможно, я еще покрасуюсь какое-то время где-нибудь во дворе (вряд ли
Значит, это будет мой первый Новый год вне семьи. Без семьи. Я буду рядом, всего лишь во дворе, но не с
А моя история начиналась ровно двадцать лет назад. Я стояла на рынке среди своих разномастных сестер и замирала с приближением каждого покупателя. Меня выбрала
Зимние праздники пролетели как один день. Потом
Снежинка вышла замуж за Пирата совсем незадолго до следующего Нового года, и гостей в доме стало раза в три больше. На моих ветках появились золотые шары – большие и маленькие, а верхушку украшал синий с золотом шпиль. Ни бус, ни дождика, ни мишуры, всё стильно и торжественно, как выражалась
А потом появилась малышка. В первый год
Праздники больше не были такими шумными и многоголосыми, как раньше, но именно их я теперь вспоминаю с особенной радостью.
Когда появился Кирюшка, к моему арсеналу добавились валянный
Пират появлялся все реже, праздничные вечера становились короче.
Может, от этой томительной грусти, а может быть, от бесконечных падений что-то во мне словно сломалось. Кружиться, красуясь своим нарядом, видя
И однажды наступил день, когда я увидела
А на следующий Новый год в доме появился другой Пират – наглый, рыжий, с пушистым хвостом и бесконечной любовью к елочным шарам, которые он, по всей видимости, принимал за футбольные, бесцеремонно срывая их лапой с ветки и гоняя потом по всей квартире. Это смешило детей, и
Спать теперь меня отправляли, укутав в небесно-голубую шелковую двуспальную простыню – свадебный подарок, утративший нынче и весь свой блеск, и всю свою актуальность. Но сны в ней мне снились по-прежнему восхитительные!
Потом вдруг опять появился Ковбой, на этот раз в образе Деда Мороза, с мешком сладких подарков для ребятни и мандаринками для остальных гостей.
В этот раз я заснула опять счастливая, предвкушая прекрасные сновидения и сладкую явь. Лишь однажды меня разбудил
– Больше никогда! Никогда! Никогда!
Я встрепенулась, прислушалась. Но уют и комфорт шелковых простыней расслабляет, и я вновь задремала, надеясь, что все это сон.
Когда же меня извлекли из моего шелкового плена, оказалось, что ветки мои больше не горят. На меня водрузили гирлянду, чтобы хоть как-то скрасить унылый мой вид.
А потом был переезд, суета, суматоха, и я была уверена, что так и останусь пылиться на том балконе. Все старое должно оставаться в прошлом.
Чьи-то руки, властные, сильные – не
– Да ведь она горит! – услышала я мужской голос. – И переливается.
– Надо же! Уже года три как погасла, – изумилась
– Ничего, скоро закружится. Контакты, скорее всего, засорились.
– Контакты? – смущенно повторила
– А вам и не нужно, – улыбнулся
Приближение этого дачного сезона Иван Андреевич ждал с особенным трепетом: можно было снова мстить Клавдии Ильиничне.
Поначалу, когда Иван Андреевич только купил дачу и узнал, что соседка – вдова и много лет живет одна, он даже подумывал о том, чтобы предложить ей руку (предлагать сердце, изрядно поизносившееся к этому моменту, было неловко), объединить два участка и зажить одним хозяйством. Но теперь, после гибели Майора, об этом даже речи не могло идти!
К тому же Клавдия Ильинична была из тех раздражающих людей, у которых все спорилось в руках. Огурцы у нее вырастали самыми первыми во всей Сосновке и никогда не горчили, яблони и вишни исправно плодоносили, так что хватало и на консервирование, и даже на продажу, головки тюльпанов получались яркими и разноцветными, а не уныло-красными, как у Ивана Андреевича, хотя он специально объезжал все садоводческие рынки в поисках редких луковиц. И даже нрав у собаки Клавдии Ильиничны – большой и умной овчарки Альды – в целом был сносный, не в пример мелкому Майору.
При мысли о любимом пуделе Иван Андреевич вздыхал. Тот еще паршивец! Породы был карликовой и характером обладал таким же мелочным, кошачьим. Колбасу жрал только дорогущую, без сои. За долгие отлучки наказывал хозяина «какашками презрения», оставленными в прихожей аккурат в одном шаге от порога.
На участке у Клавдии Ильиничны Майор чувствовал себя как дома. Свободно проползал под рабицей и гонял молодых курочек. Охотился за огурцами, для чего прыгал с разбега прямо в грядки. Обрывал с нижних веток зеленые ягоды смородины, а потом блевал ими везде, где только можно.
– Иван Андреевич, заберите свою собаку! – то и дело неслось с той стороны забора.
Иван Андреевич подзывал Майора, брал его на руки и, насвистывая строчку из любимой песни «Нам дела нет до бабы бестолковой», неспешно удалялся домой.
Альда пуделя не трогала. Ответила лишь однажды – в то лето, когда престарелый Майор решил продемонстрировать ей, что все еще полон задора и мужской силы.
Сватовство Майора не удалось. Альда, измученная течкой и осаждавшими ее со всей округи кобелями, долго терпела его ужимки, а потом, не выдержав, прихватила зубами и легонько отшвырнула в сторону. Наверное, Майору досталось и от других ухажеров, потому что к дому он приполз пыльный и потрепанный.
Иван Андреевич осмотрел его и сильных ранений не заметил, но к утру пес все равно скончался – по-видимому, не пережив позора.
Вина Клавдии Ильиничны в смерти Майора была очевидна: не усмотрела за своей собакой, не отогнала других кобелей, не извинилась и даже не выразила сочувствия.
Иван Андреевич начал действовать. Мысли о том, чтобы причинить физический вред Альде или ее хозяйке, сразу отверг – это как-то не по-мужски. От советов подкинуть в дачный туалет пачку дрожжей тоже пришлось отказаться: Иван Андреевич справедливо рассудил, что за неимением другой мужской силы Клавдия Ильинична может попросить разгрести эти «авгиевы конюшни» его самого.
Нет, тут нужно было действовать деликатнее. Так, чтобы месть не выглядела делом чьих-то рук.
Для начала Иван Андреевич попробовал простые методы. Собрал семена разных сорняков, а потом распылил их ночью над участком Клавдии Ильиничны при помощи вентилятора. Сложил в банку личинки колорадского жука и незаметно перекинул их на соседские грядки. Протиснувшись под рабицей, вбил маленькие гвоздики в яблони с той стороны забора.
Но то ли ветер дул в другую сторону, то ли Клавдия Ильинична работала на огороде еще усерднее, то ли яблоням не хватало железа, но сорняки не взошли, картошка не пострадала, а яблок уродилось вдвое больше обычного.
Этим летом Иван Андреевич, перечитавший для вдохновения «Граф Монте-Кристо» и с десяток номеров «Сто советов для дачника», подготовился лучше: нашел в гараже старые покрышки, которые можно было жечь по одной долгими жаркими вечерами, купил несколько банок агрокиллера для опрыскивания соседских кустов и одолжил у приятеля мощнейшую бензопилу Хускварна, чтобы каждое утро, часиков в шесть-семь, заготавливать дрова на осень.
– Иван Андреевич, – послышался вдруг у ворот голос Клавдии Ильиничны, едва Иван Андреевич припарковал машину у дачного домика и разгрузил вещи. – А можно с вами поговорить?
«Догадалась!» – с тоской подумал Иван Андреевич и заметался по двору, накидывая на пилу и покрышки старые тряпки.
Наконец нехотя приоткрыл калитку. Раскрасневшаяся Клавдия Ильинична в одной руке держала накрытую полотенцем тарелку, а в другой – большую корзинку с крышкой. Рядом стояла ненавистная Альда.
– А я вам шарлотку испекла, – сказала Клавдия Ильинична. – Может, чайку попьем?
От шарлотки Иван Андреевич, разумеется, отказался – знает он эти штучки со слабительным! – но на терраску войти разрешил. Хмуро спросил:
– О чем поговорить-то хотели?
– Вы знаете, – начала Клавдия Ильинична, – я женщина одинокая, столько лет одна живу. Защитить меня некому, помочь тоже. Замучилась я, устала. Еще и Альда щенков нагуляла где-то.
Альда смотрела виновато, словно извиняясь, что потомство не от Майора.
– Я вот подумала, – сказала Клавдия Ильинична, – может, вы возьмете одного щеночка?
Она открыла крышку корзинки, и Иван Андреевич не удержался – заглянул внутрь. Там поскуливал от страха рыжий щенок с пятнами на носу.
– Соседи сказали, – продолжила Клавдия Ильинична, – что вашу собачку другие кобели загрызли у моей калитки. Мне очень жаль! Была бы я дома, отогнала бы, но я в тот день в город уезжала.
Она сделала шаг вперед, будто хотела обнять Ивана Андреевича, но не решилась и остановилась на полпути.
– Пацан? – коротко спросил Иван Андреевич, наблюдая, как щенок обнюхивает воздух вокруг.
– Девочка, – улыбнулась Клавдия Ильинична и, взяв Альду за ошейник, повела ее к выходу.
Иван Андреевич задумчиво рвал объявления, на которых его рукой было выведено: «Сдам дачу в деревне Сосновка. Недорого. Спросить Клавдию Ильиничну», и смотрел на собаку. Она бестолково тыкалась во все углы и наконец надула прямо на ковре. «Баба!» – с досадой крякнул Иван Андреевич и пошел за тряпкой.
На следующее утро, наливая для собаки в миску молоко, он услышал, как Клавдия Ильинична зовет курочек с крыльца. «А не отдать ли еще и сердце?» – вдруг подумал он.
И полез в холодильник за куриными сердечками.
До города Николай Ермолаевич Пеньков добирался на автобусе. Пассажиров в салоне набралось мало, кто-то дремал, кто-то тихо бодрствовал. Утреннее солнце вяло прогревало воздух, до жары оставалось полтора часа.
Николай Ермолаевич (или просто Ермолаич) ехал в похоронное бюро «Вечность» за гробом, а если повезет, то за двумя. Недавно владелец бюро объявил суперакцию «Уходи красиво». Да, красота требует больших денежных жертв, а скромный доход пенсионера к этому не располагает… Но не в этот раз!
Согласно акции, ритуальщики предлагали за полцены не более двух единиц товара в одни руки. Акция имела массу условий, и самое главное из них – родиться до 1935 года, к тому же в июле. К радости Пенькова, он подходил по всем пунктам.
Ровно в девять Ермолаич вошел в «Вечность» под веселый перезвон колокольчиков. Просторный холл порадовал глаз светлой отделкой и предельно чистым кафельным полом. Первый клиент похоронки – это приятно, а что живой – приятно вдвойне!
Навстречу счастливому пенсионеру вышла ладная блондинка лет двадцати пяти с выразительными карими глазами и аккуратным носиком.
– Доброе утро, я ритуальный агент Светлана. Чем могу быть полезна?
– Нужен дубовый гроб. Самый лучший! – не стал мелочиться Пеньков.
Светлана устроилась в похоронное бюро в начале лета, из-за чего не всегда верно судила о достатке клиентов. Ошибки стоили дорого, поэтому она без доли стеснения изучающе посмотрела на посетителя.
Дед… Хотя нет. Пожилой мужчина вразрез с возрастной модой одет был неплохо. Приталенная серая рубашка гармонировала с чуть более темными тонкими джинсами – не подвернутыми, как у многих старичков, а подшитыми в ателье.
Кожаный ремень сочетался с бежевыми летними туфлями в дырочку. Ансамбль дополняла хулиганского вида серая кепка. Одежда на мужчине сидела отлично, чему способствовала прямая осанка и сохранившаяся мышечная масса. Явный признак занятий спортом. В итоге Светлана пришла к выводу: с деньгами у этого деда / не деда полный порядок.
– У нас большой выбор гробов. Пройдемте в соседний зал.
Соседний зал оказался небольшим, зато мог похвастаться самым лучшим. Оценив взглядом эстета пару-тройку изящных надгробий, Ермолаич перевел взгляд на гробы и сразу нашел искомый.
Им оказался темно-вишневый гроб «Бастион» с двухстворчатой крышкой. Красавец возвышался на кованом постаменте, приветливо откинув верхнюю часть крышки.
Ермолаич задумался. Однажды, когда он умрет, «Бастион» станет последним пристанищем его телу. Перед глазами возникли скорбные лица родственников и физиономия бабки. Вот старая, осознав, КОГО она потеряла, в слезах молит о прощении. И неустанно бьется лбом о гроб: бум… бум… бум…
Мечтательное лицо «покойника» озадачило Светлану.
– Извините, как мне к вам обращаться? – прервала она «звенящую» паузу.
– Николай Ермолаевич, – с неохотой вернулся с собственных похорон дед.
– Николай Ермолаевич, вы определились с выбором?
– Да. Беру этот! – гулко, как снаряд из пушки, стукнул он по «Бастиону». – Давай-ка, смазливая, поставим гробик на пол. Хочу «примерить», чтоб иметь представление.
– Извините, но… – от возмущения Светлана едва не пролила принесенный кофе.
Пять долгих минут блондинка держала оборону «Бастиона», а когда она пала, то… ничего смертельного не случилось. Довольный примеркой дед предложил перейти к купле-продаже. Без акции гроб стоил 160 тысяч рублей, по акции – дешевле на 50 процентов.
Светлана сдавленно вздохнула и отошла на минутку. Вернулась она вместе с боссом, тот тоже не постеснялся проверить дедов паспорт.
– Надо же, 90 лет, – не веря своим глазам, пробормотал хозяин «Вечности», а потом решился: – Оформляй по скидке.
– Уважаемый, а можно еще один?
Можно, Ермолаич, можно! Два престижных гроба, купленные всего за полцены, обещали привезти к 7 вечера. Доставка в деревню Березовка, где проживал расчетливый дед, обошлась в 3 тысячи рублей.
Дороговато, конечно, но Пеньков не жаловался. Его покладистость объяснялась просто: второй гроб он договорился продать Тимохе. Старичок с лагерным прошлым любил порисоваться, а тут такой фарт: гроб за 160 кусков отдают за 80!
Время до вечернего автобуса пролетело в конструктивной суете, а дорога домой показалась совсем короткой. У ворот Ермолаича встретил голодный пес и масса нерешенных забот. Поужинать тоже не мешало, но все потом, сначала – тренировка!..
Наконец привезли гробы. Довольный дед сфотографировал покупки, затем набрал Тимоху, но тот не ответил. И так два раза. На третий трубку взяла пьяная Авдотья, которая с горечью в голосе сообщила, что они поминают молодость. За «деревянным бушлатом» придут завтра к полудню.
– Хорошо хоть не в день рождения, – сплюнул Ермолаич. – Ладно, Тимохин гроб пристроил, а куда девать свой?
Лучший вариант – занести его в сарай на чердак: там сухо и поднимать не высоко. Вот только как одному это сделать? Вопрос…
Родственников Ермолаич занес в телефонную книгу под прозвищами. Так, сын Иван стал Ванетой, дочь Наталья – Солнышком, внуки Егор, Николай, Татьяна и Мария – Горем, Коляном, Булочкой и Стервой.
Правнуки Сергей с Настей получили безобидные прозвища Серый и Егоза. Бывшая супруга Анна числилась как Ведьма. Все они состояли в семейном чате, включая самого прародителя, то есть Ермолаича.
Чат ожил в 8 вечера по инициативе негласного семейного лидера – Солнышка, которая собралась раздать задания перед юбилеем отца.
Первые 20 минут Ермолаич с умилением наблюдал за суетой родни. Все же приятно купаться в заботе, хоть и по праздникам. Но вскоре забота начала его утомлять и со словами: «Пора выходить» он с чувством гордости выложил фото своей покупки.
Солнышко: Папа!
Колян: Что за шутки?
Серый: Во дед отжигает!
Ванета: Заглохните! Сейчас позвоню отцу.
Ванета: Не берет трубку…
Булочка: Дедушка умер?
Ведьма: Да неужели?!
Солнышко: Мама!
Ведьма: А что такого?
Егоза: Капец юбилейчик отметили.
Солнышко: Дозвонилась до соседей, спросила о гробе. Они все пьяные… Поминают…
Ведьма: Наконец-то! Приеду на оглашение завещания, раньше не ждите!
Горе: Какое горе…
Колян: Утром выезжаю в Березовку. Кто со мной?
В Березовку с ним поехали Наталья с дочкой Марией. Добрались без происшествий, и только они свернули на Южную, как вдруг Николай ударил по тормозам и выскочил из машины.
Увиденное вогнало в ступор: метрах в десяти мужик с бабой толкали телегу с гробом. Где-то сбоку стояла колонка, из нее орал шансон. Парочка весело подпевала.
– Стоять! – Николай вскинул руку, едва сдерживая мат: – Куда везете?
– Д-домой, – опешила Авдотья.
– А кто спрашивает?! – с вызовом поднял подбородок Тимоха.
Прорычав что-то невнятное, водитель рванул к гробу. Откинул крышку и… понятное дело, никого там не увидел.
Разумеется, Николай Пеньков находился по месту прописки. Невольный (или нет?) нарушитель семейного покоя сидел на крыльце и сербал чай. А тут и гости подоспели! Какой прекрасный день! Шатер для юбилея поставил, гроб выгодно продал, а купленный в личное пользование почти пристроил. Осталось напоить гостей мятным чаем, а после – с Коляном поднять «Бастион» на чердак. Ну и, конечно же, черкнуть галочку в плане.
Эта история не о выборе. Она о том, из
На втором курсе университета я съехал от родителей и жил в однокомнатной квартире, которая досталась мне от бабушки в чудесном районе Строгино.
Это было время откровений, я постигал мир, открывая для себя, что вещи сами не стираются, не гладятся, за свет, воду и телефон надо платить, полы мыть, еду готовить, а перед этим покупать, в общем, познавал все прелести самостоятельной жизни.
В очередной раз я столкнулся с неизведанным, когда заболел. Прошло уже больше двадцати лет, а я до сих пор не знаю, чем же был болен тогда.
Тело вдруг покрылось красными пятнами, и поднялась температура. Я совершенно не представлял себе алгоритм действий. Ну, то есть, когда я жил с родителями, все было просто: я заболевал, тут же возникала мама с таблетками и градусником, потом приходил врач, осматривал меня, выписывал рецепт, я сидел дома и пил таблетки, затем выздоравливал. Шел к врачу, получал справку в школу об освобождении от физкультуры на две недели. Всё.
А что делать сейчас? Мамы с таблетками нет, значит, врач тоже не появится. Система дала сбой. Я даже не мог померить температуру, так как градусника не было. Я решил не сдаваться и сделать так, чтобы врач все-таки пришел.
После долгих переговоров сначала со справочной, а затем с регистратурой районной поликлиники мне удалось вызвать врача на дом. Я не был прописан по тому адресу, где проживал, и в регистратуре мне советовали пойти туда, где я прописан, там болеть и вызывать врача. Пришлось угрожать, что я сейчас прям во время разговора умру от неизвестной болезни, но перед смертью успею написать записку, в которой укажу, кого надо винить в том, что так нелепо оборвалась молодая жизнь. Скорее всего, решающим фактором стало мое обещание написать записку кровью.
Врач появился, причем достаточно быстро. Это была умудренная опытом женщина средних лет. Она осмотрела мои пятна, померила температуру и уверенно поставила диагноз: «Краснуха. Или сифилис, – затем взглянула на меня и спросила: – А вы что выбираете?»
Я замешкался. Краснуха или сифилис. Я судорожно пытался понять, что же лучше. Ни один из предложенных вариантов категорически не устраивал. Я все еще пытался выбрать, когда врач вдруг сказала: «Обязательно предупредите всех своих половых партнеров! Им придется провериться».
Мне захотелось обнять эту чудесную женщину! Она верила в то, что у меня есть половые партнеры! Дело в том, что тогда у меня с этим было не очень. Ну, то есть совсем не очень. Никак, одним словом. И я не представлял, что с этим делать. А эта женщина верила в меня! Я был готов выбрать сифилис, лишь бы оправдать ее надежды.
Она не стала дожидаться моего решения. Оставила таблетки, сказала, как их пить, и ушла.
На следующий день совершенно неожиданно и без вызова ко мне пришла другая женщина-врач. Увидела таблетки и испуганно закричала: «Откуда они у вас?»
Я ответил, что вчера приходила врач и оставила.
Оказалось, что при моем диагнозе принимать эти таблетки – верная смерть.
Я сказал, что уже принимал их вчера и жив. И поинтересовался у врача своим диагнозом.
Врач ответила, что то, что я жив, еще ничего не значит, а про диагноз мы потом поговорим.
Забрала таблетки и ушла, сказав на прощание, что мне нужно продолжать лечение, а через пять дней прийти в поликлинику.
При этом она не сказала,
Я решил лечиться тем, что было. А был у меня чай, мед и полбутылки водки. Несколько дней я лечился, принимая внутрь поочередно чай с медом и водку. Температура упала, пятна исчезли. Что делать дальше, я не знал и пошел в поликлинику выписываться. Врач посмотрела на меня и сказала, что я здоров. Только нужно сдать анализ крови на сифилис. На всякий случай. Беспокоиться совершенно не о чем. У них все анонимно. Вот направление.
На следующее утро я пришел сдавать кровь. Перед процедурным кабинетом стоял стол. За столом сидела медсестра. Несколько грустных мужчин грустно ожидали на кушетке своей очереди. Я отдал направление медсестре. Она пробежала его глазами и понимающе кивнула, не сказав ни слова. Врачебная тайна.
Я еще подумал о том, какие же у нас тактичные и деликатные врачи, когда над процедурным кабинетом вспыхнула лампочка и медсестра на весь коридор выкрикнула мою фамилию и добавила: «КРОВЬ НА СИФИЛИС!!!»
Тут важно было не потерять лицо. Я медленно встал. Полный чувства собственного достоинства, с видом скучающим и даже несколько небрежным, подошел к кабинету и, как бы обращаясь к медсестре, но на самом деле ко всем сидящим в коридоре, произнес: «Да мне просто нужно анализы для визы в Америку сдать».
«Здесь всем на визу в Америку», – мрачно ответили мне.
Жил-был дракон, и звали его Щелчёчек. Все в округе его боялись, и никто даже не догадывался, что никакой это не дракон, а давно пропавший прекрасный принц, которого заколдовала злая ведьма Ария. Наш принц-дракон жил в пещере на самой высокой горе и почти не выходил из нее – потому что ему совсем не нравилось пугать людей.
Но однажды в его пещере оказалась местная девушка Феита. Она собирала целебные травы для своего отца и заблудилась. Уже начало темнеть, когда Феита нашла пещеру Щелчёчка. Она зашла в нее, разожгла костер, чтобы согреться и переждать ночь, и тут услышала какой-то шорох в глубине пещеры, там, куда не попадал свет от огня.
– Кто здесь? – испуганно спросила девушка.
– Не бойся, – ответил принц-дракон, – меня зовут Щелчёчек! А тебя?
– А меня Феита! Почему ты прячешься и что ты здесь делаешь?
– Я здесь живу, – ответил дракон, – это мой дом вот уже много лет! А прячусь, потому что не хочу тебя напугать.
– Я не испугаюсь, выходи! – решительно ответила девушка. – Хочешь, я угощу тебя кусочком пирога?
Щелчёчек посмотрел на пирог в руке девушки и облизнулся – конечно, ему хотелось его попробовать, ведь он так давно не ел пирогов! Ему приходилось питаться тем, что он найдет в лесу, а в лесу росли только грибы да ягоды.
Дракон осторожно вышел из темного угла пещеры и на мгновение замер – он ждал, что Феита закричит и убежит при виде его. Но она не убежала, более того – она шагнула к нему навстречу!
– Вот теперь приятно познакомиться! – с улыбкой сказала Феита.
Они сели возле огня, Щелчечёк взял пирог у Феиты и с большим удовольствием начал его есть.
Дожевывая угощение, Щелчечёк спросил Феиту, как она оказалась в его пещере.
– Я зашла слишком далеко в лес и заблудилась, – с грустью ответила Феита. – А ты не такой страшный, как тебя все описывают! – подметила девушка.
– Спасибо, похоже, ты единственная, кто меня не боится. Я помогу тебе утром найти дорогу домой!
Утром Щелчёчек проводил Феиту до опушки леса, с которой уже была видна деревня девушки.
– Вот ты и дома, дальше я не пойду. Видишь ли, – дракон немного замялся и покраснел (насколько возможно покраснеть зеленому дракону), – меня все боятся, а мне совсем не нравится пугать людей.
Феита улыбнулась и обняла Щелчёчка:
– Спасибо тебе за твою доброту! – сказала она.
С тех пор они стали верными друзьями, Щелчёчек помогал Феите искать для отца травы, а она приносила дракону разные вкусные кушанья. Весело они вместе проводили время, но только до той поры, пока об их дружбе не прознала та самая злая ведьма Ария. Она была очень недовольна их дружбой и боялась, что Феита узнает, что дракон на самом деле пропавший принц. Ведь Ария думала, что принц навсегда останется один в своей пещере и его никто и никогда не расколдует!
Ария налетела темной тучей и похитила Щелчёчка прямо во время его прогулки с Феитой и пригрозила девушке, чтобы она и не вздумала его искать! Но Феита была не только доброй сердцем, но и храброй – и отправилась на поиски своего друга-дракона.
Она шла через зеленые поля, непроходимые леса, высокие горы, спрашивая всех встретившихся ей на пути, не видели ли они зеленого дракона. Но никто не мог помочь девушке. Пока однажды она не набрела на ветхую избушку, в которой жила очень добрая старушка Тингель. Старушка рассказала Феите о злой и завистливой ведьме Арии, которая позавидовала красоте и доброте Щелчёчка и поэтому заколдовала его. А прячет она его в своем саду, на острове у подножья вулкана. Старушке Тингель очень хотелось помочь Феите, поэтому она подарила ей свой перстень. А перстень был не простой: если надеть его на указательный палец – он укажет дорогу, а если на мизинец – сделает невидимой. Феита поблагодарила старушку и, надев перстень на указательный палец, отправилась в путь.
Долго она шла, устала и наконец пришла к озеру, на котором был остров с вулканом. Феита увидела огромный мост, что вел к саду злой ведьмы. Но над мостом кружили огромные птицы-стражники. Чтобы пройти мимо них незамеченной, Феита надела перстень на мизинец и, став невидимой, спокойно дошла до сада Арии. Там она увидела своего верного друга – дракона Щелчёчка, он сидел в огромной клетке и был очень грустный. Феита сняла кольцо с мизинца, чтоб Щелчёчек смог ее увидеть, и открыла его клетку.
Щелчёчек и Феита так были счастливы видеть друг друга, что от их радости все злые чары рухнули, Щелчёчек из дракона превратился обратно в прекрасного принца, а злая ведьма Ария лопнула от злости.
Так дружба дракона и простой девушки переросла в любовь!
Щелчёчек вернулся в свой замок вместе с Феитой, а вскоре они сыграли пышную свадьбу! И жили они долго и счастливо!
Жила-была на свете кошка. Мама ее куда-то пропала, когда она была совсем еще котенком, ей было страшно, потому что она жила на улице, и она все время пряталась. Она видела только злых людей вокруг, они ее гоняли и «шикали» на нее, хотя она была красивая, трехцветная и с родинкой на щеке. Но весь ее мир состоял из голода, страха и боли.
В декабре 2017 года мальчик по имени Макар сильно заболел и лежал в больнице. И после процедуры из коробки храбрости он выбрал фигурку маленькой трехцветной кошки с родинкой на щечке. Игрушка была гладкая, легко помещалась в ладошке шестилетнего ребенка. С игрушкой этой он не расставался все свое долгое лечение, он всегда сжимал ее в своей руке, и она ему везде помогала. Близился Новый год, и Макар написал в письмо Деду Морозу, что мечтает очень сильно о кошке, такой как эта фигурка, трехцветной и с родинкой на щечке.
И вот наступил долгожданный праздник. И мечта Макара сбылась: дедушка Мороз пришел с переноской и выпустил оттуда кошку. Как будто фигурка ожила! У кошки появилось имя – теперь она Ксюша. Макар ее сразу полюбил: она была гладкая и мягкая, трехцветная и с родинкой на щечке. Что Ксюша была пушистая, теплая и мягкая – было особенно важно для Макара, ведь за время лечения он потерял зрение.
Когда Макар взял Ксюшу на руки впервые, сердце ее билось так, что выпрыгивало из груди! Кошечка зажмурилась, ожидая удара, – ведь именно так с ней поступали на улице злые люди. Ксюша не умела царапаться и рычать, она умела только зажмуривать глаза от страха или убегать. Но вместо удара Макар ее погладил! Теперь теплые руки нежно обнимали ее. Кошка не сразу поняла, что у нее теперь есть дом. Несмотря на хорошее к ней отношение, Ксюша продолжала прятаться, выходя из своих укрытий лишь к мальчику и только в те моменты, когда он был один. Кошечка садилась рядом, когда он учил уроки, или прыгала на колени, когда он играл в конструктор. А Макар ее гладил, обнимал и говорил, как он сильно ее любит. Иногда Ксюша вредничала и ходила мимо лотка, на покрывало, или рвала обои, но никто ее не ругал за ее шалости, Макар лишь говорил, что это нехорошо и он расстроен, но все равно гладил и говорил, как сильно он ее любит.
Постепенно Ксюша привыкла, что в ее жизни теперь есть дом, где безопасно, но на это потребовались долгие годы, ведь начать доверять – это очень трудно. У нее появились свои ритуалы и привычки: провожать Макара в школу, ужинать вместе со всей семьей, нежиться с утра на подоконнике под солнечными лучами, по выходным ездить на дачу, ложиться спать с Макаром и урчать ему, пока он не уснет. И теперь ее мир стал совсем другим. Теперь ее мир состоит из любви, радости и нежности.
Ксюша, конечно, по-прежнему продолжает бегать ото всех и прятаться, но теперь уже только ради веселья. И вот что я вам скажу: только любовь может менять этот мир к лучшему!
Специальный выбор редакции.
Рассказы, присланные на конкурс Фестиваля Короткой Новой Прозы «БеспринцЫпные чтения», 2025
Несколько лет подряд я ходила подстригаться в одно и то же место. Не то чтобы это был настоящий салон – со всякими штуками, большими зеркалами, дизайном интерьера и вышколенным персоналом. Это был довольно тайный салон, частично подпольный – несколько мастериц сняли полуподвальное помещение, где трудились на себя.
Как-то сидела я в парикмахерском кресле, а в кресле напротив тоже сидела клиентка. Это была высокая, неравномерно полная дама – длинные худые ноги, бугристый объемный живот. Даму мелировали-тонировали, замотав в фольгу; она рассказывала историю, устраиваясь максимально удобно в кресле:
– Господи боже мой, прямо замучилась, как есть. Романтическая встреча вечером. Удивляюсь, сколько всего я с собой за сегодня сделала! Начиная с утреннего пробуждения. Слушай, Юль, а твоя девчонка мне ногти не обработает сейчас? Все равно – сидит, в носу ковыряет.
Парикмахер Юля заметила:
– Ира неопытная еще. Натворит черт-те что, ты потом скандал поднимешь.
– Никакого скандала. Я буду контролировать себя. Пусть займется уже, а то я никак! Мне после вас еще зону бикини надо доделать.
Парикмахер Оля удивилась:
– В смысле – доделать?
– А вот тебе и в смысле! – вскипела Мелированная. – Я не ишак все эти муки в одночасье претерпевать. Я в два захода, а то и в три… Плюс я торжественный вариант хочу, с пером и стразами. По-любому, надо через сутки, чтоб держалось.
– Со стразами, – восхитилась парикмахер Юля.
Парикмахер Оля воинственно клацнула ножницами:
– Мое мнение – ерунда это всё. Стразы еще. Перья. Мне бы вот и в голову не пришло. Главное, чтобы между людьми искрило. Чтобы электричество!
Мелированная дама поморщилась:
– Ой, не надо, не надо мне… Электричеств ваших. Я-то уж знаю, что говорю. Стразы и перья!
Парикмахер Оля махнула рукой:
– Глупость какая.
Мелированная уточнила ласково:
– Я слышала, Оленька, что вы с женихом давеча расстались.
Парикмахер Оля повернулась к парикмахеру Юле:
– Тебе обязательно было языком трепать?
Парикмахер Юля быстро и громко крикнула в сторону:
– Ира! Ира! Сделай тут ногти, быстренько…
Парикмехер Оля поклацала ножницами:
– Болтунья дурацкая.
– Ира! Ира!
Парикмахер Оля указала на мою голову:
– А можно потише? У клиента голова болит.
Мелированная дама нежно ответила:
– Оля, милая, да что вы так волнуетесь. Послушайте моего совета, приведите себя в порядок – и любовь потянется к вам.
– Потянется. Прилипнет к бритому лобку, – скептически сказала Оля.
Парикмахер Юля указала на мою голову:
– Ты при клиентах-то не хами.
Парикмахер Оля мою голову повертела:
– А ты вообще помолчи, болтунья. Дурацкая.
– Де-воч-ки! Хватит ссориться, милые, – предложила Мелированная, – давайте я вам о своем любовнике расскажу. Ой, и не говорите – повезло так повезло… Познакомились в спортивном клубе… У нас был общий тренер… Роскошный брюнет с неправдоподобной харизмой…
Парикмахер Юля переспросила:
– Любовник с харизмой?
– Тренер, – терпеливо ответила Мелированная.
Парикмахер Оля закатила глаза:
– Представляю себе…
Появилась подмастерье Ира, громыхая чем-то металлическим:
– Чего надо?
Мелированная царственно вытянула руку для маникюра:
– Маникюр, милая. Да, девочки. Любовник мой – большая шишка на железной дороге. Женат, сочинять не стану. Но любит меня! Как любит! Оторви и выбрось! Мы каждую вторую пятницу встречаемся. На поезде катаемся – в Москву и обратно. Такой, понимаете, романтический уик-энд получается… под стук колес… Горячий чай… Ледяная водка… Полный интим!
Парикмахер Оля удивилась:
– А что попутчики?
– Ну какие попутчики… Мы занимаем купе вдвоем… Говорю же – полный интим! А нельзя ли побыстрее? Мне еще костюм из ателье надо забрать. Помимо всего прочего.
Парикмахер Оля удивилась снова:
– Вы что, пошили себе костюм в ателье?
– Разумеется, – покровительственно ответила Мелированная, – а где еще может одеться женщина со вкусом?
Парикмахер Оля повела плечом:
– На Кировском вещевом.
Парикмахер Юля указала на мою голову:
– Ты при клиентах-то не хами.
Мелированная вдруг всполошилась:
– Юль! Юль! А сделай мне педикюр, пока я буду сохнуть. А?
Парикмахер Юля покачала головой.
– Нет, я никак не смогу. Я на этот промежуток еще женщину записала, через пять минут придет. Чтобы времени не терять. Клиент косяком прет, как подраненный. Корпоративы, вечеринки, коктейльные платья. Банные дни. Деловые обеды. Романтические поездки в Москву…
Мелированная поморщилась с досадой:
– Вот же гадство! Ну, дай мне тазик, я сама себе… Воды надо согреть. У вас есть вода?
– Дерьмо получится, не ноги, – заботливо сказала парикмахер Оля, – что ты раньше-то? не подсуетилась…
– Обычно я все успеваю: маску для тела, шоколадные обертывания, парафиновые ванночки для локтей, профчистку зубов, – объяснила Мелированная, – сегодня просто незапланированно вышло. Любовник-то сначала собирался с женой на охоту. А потом она ногу сломала, вторую. Прямо вот утром и навернулась. Вообразите!
Парикмахер Юля потерла лоб ладонью в мелких клиентских волосках:
– С женой на охоту?
Мелированная ответила:
– Она охотница. Первая-то нога у нее уже была сломана. Или рука. Что-то такое. Ребро? Не вспомню.
Парикмахер Оля пожужжала феном и сказала мне:
– Всё! Готово. Можете идти.
– Спасибо, – поблагодарила я на фоне криков Мелированной.
– Ой! Ах ты, собака, мне палец проткнула этой палкой! Ты, скотина, думай, куда тычешь! Колода косорукая!
Ира бросила в сторону:
– Я вообще не нанималась ногти здесь колбать! Я головы поставлена мыть! И бальзамировать.
– Тьфу, дура! Бальзамировать! – возмутилась парикмахер Юля.
Ира бросила в сторону:
– Сама дура.
Парикмахер Оля ответила мне:
– Пожалуйста.
Парикмахер Юля указала на мою голову:
– Ты при клиентах-то не хами.
Парикмахер Оля наконец заорала:
– Ты не офигела ли, Юль?!
Парикмахер Юля тоже заорала:
– Да я не тебе!
– А кому?
– Да этой вот ушлепице малолетней! Навязалась на мою шею. Вот говорили мне, не связываться… не связываться… не связываться…
Ира бросила в сторону:
– Началось.
Парикмахер Оля взяла себя в руки:
– Юля, успокойся. Тут люди.
Парикмахер Юля ответила психологически выверенно:
– Я в порядке. Я спокойна. Я чувствую себя хорошо.
Мелированная крикнула визгливо:
– Юля, а что это за цвет?! Что это за цвет?!
Парикмахер Юля продолжала психологически выверенным тоном:
– Нормальный цвет.
Ира поддержала:
– Реально, чего.
Мелированная не согласилась:
– Какой нормальный? Какой нормальный? Здесь красный, тут желтый!
– Вот уже орешь, а обещала. Это при контакте с воздухом краска окисляется. Вот тебе и красный. Вот тебе и желтый. Все пройдет, – невзначай сказала Юля.
Парикмахер Оля напела в тон:
– И печаль, и радость…
– Всего доброго! – попрощалась я. – С наступающими праздниками вас.
Наступали, очевидно, какие-то праздники, иначе зачем бы я.
– С наступающим! – сказала парикмахер Оля.
– Счастья, здоровья! – сказала парикмахер Юля.
– Любовника богатого! Даже двух можно. С такой убористой прической. Никаких хлопот, – приветливо сказала красно-желтая Мелированная.
– Достали-то как, – бросила в сторону Ира.
Задерживаться мне более в салоне было незачем, пошла домой, топала по тротуарам и думала всякое. Представляла себе большую шишку от железной дороги, его охотницу-жену с загипсованной ногой, поезд Самара – Москва, специальный запах шпал, отдельное купе, узкие полки, откидной столик, ледяную водку, горячий чай и дизайн бикини в виде логотипа РЖД.
– А в этом зале мы с вами познакомимся с потрясающим американским художником! – она обвела группу глазами, помахала в воздухе своей зауженной, похожей на элегантную лодочку ладонью, подзывая отстающих и продолжила: – Непревзойденный!.. Ведущий представитель абстрактного экспрессионизма, один из создателей живописи цветового поля.
Группа слегка рассредоточилась. Кто-то делал шаг вперед, кто-то шаг назад, кто-то склонял голову, в надежде, что новая позиция как-то изменит фокусировку и картина заиграет новыми красками. Точнее, новыми формами: красок-то на ней было достаточно. Они одни и были.
– В нашем небольшом зале, – воодушевленно декламировала гид, – представлено немного его работ, но они позволяют нам проследить весь творческий путь автора. Рост его таланта. Постепенное формирование его взгляда на жизнь. От первых, незрелых, работ до матерых, полных силы и глубокого символизма последних полотен.
Группа растерянно оглядывалась, пытаясь понять, какую из работ им представят как зрелую.
– Вот, например, – девушка торжественно повела рукой в направлении маленького рисунка.
На нем тонкими элегантными линиями, окружающими пышное женское тело, была очерчена жизнерадостная, пышущая задором и здоровьем нимфа.
Нимфа сидела спиной к зрителю, одним полупопием на чем-то непрорисованном, поддерживая себя рукой. Педантично отрисованная ладонь с вытянутыми упругими пальцами, длинными аристократическими ногтями игриво и беззаботно распласталась по плоскости сиденья, пышные волосы, обозначенные смешанными, спутанными линиями, вились вокруг головы, пара локонов спадали, извиваясь, на приподнятое плечо.
– Это первые, робкие работы художника, сделанные в те далекие дни, когда он случайно попал на пробные уроки в художественную школу, – улыбнулась экскурсовод и встретилась глазами со зрителями. – Мило, правда?
Дедок в последних рядах поправил очки, вглядываясь в аппетитные формы.
– Первые, говорите? – он недоверчиво пошевелил морщинами на лбу. – А ощущение, что все детство в художке провел…
Экскурсовод согласно улыбнулась:
– Да, после таких пробных уроков и у мастера, и у его преподавателей не осталось сомнений, что он попал в нужное место. Но, – она вскинула брови, – до совершенства было еще далеко.
Девушка сделала пару шагов вдоль стены:
– Посмотрим вот на эти картины, – народ послушно переместился влево на то же количество шагов. – Уже появляется цвет, – она обвела рукой грязные пятна, размазанные по картине грубыми мазками, – уже появляется какая-никакая композиция.
– Никакая… – буркнул кто-то из угла.
– Это потом назовут находкой мастера: предметам как будто тесно в плоскости картины. Они постоянно выезжают за ее пределы. То ножка у стула не поместится…
– …то лицо у модели, – подхватил циничный долговязый подросток в прыщах.
– Главное, душа поместилась, – отозвалось эхом из другого конца кружка.
Когда волна смеха улеглась под укоризненным взором экскурсовода, она продолжила:
– Тем не менее мы видим картину, близкую по написанию к манере сюрреалистов. Грубоватые мазки, размытые пятна, иногда расфокусированные фигуры…
Люди пялились на картину, пытаясь дочитать размазанное по холсту.
– Зрителю представлялось угадать, дофантазировать: то ли это родители с ребенком…
– …то ли корзина с гранатами… – встрял опять долговязый под одобрительный хохот окружающих.
– …А может, она просто не дорисована… – неодобрительно покосился на парня дед, проходя мимо.
– Вот видите, и у вас фантазия уже работает! – удовлетворенно улыбнулась гид. – Перейдем к следующему этапу, – она взмахнула рукой, как крылом. – Вот здесь мы видим уже практически апогей. Ненужное отметается, значимое концентрируется.
На полотне в разных местах лежали три цветовых пятна неправильной формы. Одно – нестойкий прямоугольник, второе – взбудораженный овал, третье – расплющенная линия. Все – грязноватого цвета, невнятного оттенка и с ершистыми, зазубренными краями.
Зрители примолкли, не в силах комментировать. Постояли. Подивились.
– А вот еще одна. По сути – последний шаг к фирменному стилю.
На стене висела красная картина. Насыщенный цвет кидался на зрителя, словно ругался матом. Нагло и беспардонно лился с полотна, разбрызгивался по стенам так, что хотелось стряхнуть с себя капли.
Посередине поля виднелась невнятная, словно процарапанная белая полоса, будто полозья санок проехали по свежевыкрашенному полотну, оставив на нем не успевший растаять невнятный снежный след.
– Переход к чистому цвету, – удовлетворенно кивнула гид. – Квинтэссенция эмоций.
– А белое? – ехидно вскинулась дама с наглым ежиком на голове.
– Остатки прошлого, – кивнула гид. – Почти исчезнувшие воспоминания.
– Это труп протащили по луже крови, след остался, – высказался прыщавый.
– Да ну… – недоверчиво парировал дед со знанием дела. – Это, наверное, он случайно локтем задел, пока краска еще не просохла.
– Думаю, это тщательно спланированный ход, над которым художник долго размышлял, – покачала головой девушка. – Искал наилучшие ракурсы для того, чтобы самое сильное впечатление произвести, – она сделала шаг в сторону, к следующей картине. – И вот он, полностью сформировавшийся, наш, узнаваемый стиль.
Она встала рядом с полотном, расчерченным надвое. Верх грязно-коричневый. Низ грязно-фиолетовый.
Публика смолкла обескураженно.
Слышалось шумное дыхание дедка в очках, слышалось, как длинный прыщавый причмокивал тонкими губами, сжимая их в куриную жопку.
Все подбирали слова, но слова куда-то свалили от потрясения.
Молчание длилось больше положенного.
Гид улыбалась понимающе.
Она, привычная к реакции на высокое искусство, давала людям время побыть в этом ошеломлении. Пропитаться призрачным. Прикоснуться к недостижимому.
– Малевич отдыхает, – выдохнул наконец кто-то.
– Нет, – уверенно кивнула девушка. – Малевич отдыхает вот там, – и она вновь указала рукой вперед и перевела группу на метр в сторону. – Вот здесь… Апогей творчества, – и она выдохнула обессиленно.
На зрителей смотрела картина, полностью выкрашенная в один ровный, почти без провалов цвет.
– И что… вот… ни одна собака в этой ихней свободолюбивой стране с этой ихней свободой слова не смогла заявить ему всю правду в лицо? – не выдержал кто-то, на всякий случай не вылезающий из-за спин друзей. – Ни один не осмелился сказать ему, что его картины – полное г…
– Ну что вы! – яростно перебила его гид. – Нет неправильных дорог в искусстве! Есть только ваши и не ваши.
Группа согласно закивала и пошелестела тряпочными тапками по паркету в следующий зал.
Таточка уже пару часов как пялилась в холст.
В зеркало и на холст. Опять в зеркало.
Взгляд скакал туда-обратно, глаза устали.
«Пусть тренируются, – цинично думала она, – им полезно».
Таточка была девочка строптивая и упрямая.
Строптивая – настолько, чтобы от нее рано или поздно взвывал любой ближний.
Упрямая – настолько, чтобы, несмотря на это, добиваться своей цели.
Пару дней уже группа рисовала автопортрет.
Пару дней уже Таточка простаивала перед мольбертом, пытаясь уловить свет и тень, цвет и тон и то неуловимое, что вообще не передается техническими методами, но возникает между портретом и зрителем, если они, эти методы, вдруг срезонировали.
Пару дней она послушно исправляла все ошибки, на которые ей изредка указывал препод, кружащий коршуном по классу, заглядывающий из-за спины, тыкающий то в кисти, то в краски, то в холст и нагло подправляющий все, что ему казалось неправильным.
Таточку это бесило неимоверно. Никто не может лучше нее знать, как ей рисовать собственный портрет.
И к портретному сходству это не имеет никакого отношения.
Но она не спорила. Кривила губы, обиженно хлопала ресницами. Строптиво заправляла челку за ухо и молча исправляла.
Таточка хоть и упрямица, а считает хорошо. Может предположить, через сколько минут она вылетит из класса, если будет перечить. И через сколько дней – из академии.
В ее планы это не входит.
В ее планах оставить этот автопортрет в веках. Выставить где-нибудь в интернете и продать за границу. И жить на это долго. До следующего шедевра.
Таточка отступила на пару шагов, вновь вгляделась в автопортрет. Поморщилась. Взъерошила кисть в отчаяньи.
Никто, конечно, за эту пресноту ни гроша не даст. Таких портретов миллион. Стопку за пятак на али-экспресс, даже не нужно краски переводить… Лица милые, волосы причесанные, одежда приличная, цвета натуральные.
Застрелиться от скукоты.
Если и покупать, то только в провинциальные отели на стены вешать, клопов гипнотизировать.
Нормальный покупатель пролистнет и не споткнется.
Она почесала места, откуда вырастали на голове растрепавшиеся от вдохновения косицы.
Сделала еще шаг назад. Выдохнула отчаянно. С такой безнадегой, что плечи упали, позвоночник горестно скруглился. Верхние ресницы шлепнулись о нижние.
Оглянулась по сторонам.
В студии, кроме нее и мольбертов, – никого. Все уже давно по домам, пабам и другим интересным делам. Только ветер свистит в щели окон. И фонари с другого берега Фонтанки пуляют желтым в тебя, когда встречаешься с ними взглядом.
Там где-то внизу вода. Темная-темная. Сложная-сложная. Тихая. Загадочно мерцающая на гребнях волн.
Таточка поездила взглядом по треугольнику вода – зеркало – холст.
Набрала индиго, немножко подсветлила и наложила слой на холст. Глаза из серых, легких и пустых превратились в тайное логово. Задумчивое и бездонное. С искринками, еле заметными среди бархатных, чуть видимых гребней краски.
«Та-а-ак…» – подумала удовлетворенно Таточка, протирая кисть. И смелой рукой подправила себе волосы на портрете.
Убрала весь этот невзрачный мышиный, сделала брюнетистый, ярый, наглый, цепкий, как коготь пантеры. Пара свободных локонов, какая-то повязка через виски', как у пиратки, сверху – взбито, снизу – длинно, около лица выбивается, словно только что из заварушки.
«Ага…» – кивнула она и подрумянила щеки. Розовое только подчеркнуло бледность лица и темную синь глаз.
Тогда еще и на брови пару мазков, для контраста.
И тату на шее в виде… в виде… ну пусть будет в виде иероглифа победы.
И серьги-кольца в уши. В одно кольцо – бриллиант, пусть болтается, бе'ды отталкивает.
И в нос кольцо маленькое.
Таточка отошла на шаг, глянула издалека.
Краем глаза наткнулась на портреты однокурсников.
Отвлеклась. Подошла к одному, к другому. Обошла медленно все, внимательно просматривая. Выискивая общее. Замечая индивидуальное.
Всех узнала в лицо.
Пока она разгоняла тишину в помещении своими медленными, задумчивыми шагами, портреты, казалось, вели ее своими взглядами.
Вдоль линии мольбертов, полукругом, к окну. По старинным деревянным половицам, испуганно поскрипывающим под Таточкиными лоферами. Словно следили за ее медленными шагами, затаенно ожидая ее следующего выкидона.
Та обошла всех, убедилась, что группа, как братья-близнецы, синхронизирована до тошноты. Все работы хороши в той же степени, что и неинтересны.
Вернулась к своему месту, уже не сомневаясь, выдавила краски на палитру, поменяла кисть.
И переделала одежду.
Наглый ворот, кожаный жилет, яркий шарф.
Перстни на пальцах, ролекс на запястье.
Ногти алые.
Она взглянула на свои короткие обломыши. Улыбнулась.
Потерла пальцы, оттирая брызги краски с истонченной и шершавой кожи, потрескавшейся местами, прожженной случайными каплями растворителя.
Еще раз подчеркнула на холсте лощеные, холеные кисти рук.
Оттенила шелк и бархат на картине.
Чуть углубила фон. В углу уронила золотой кубок – вроде бы случайно, типа, к ногам.
Вновь отошла на шаг назад. Прищурилась.
Форточка отстукивала мерный, полуночный ритм, стараясь попасть в такт с ветром.
Воздух в аудитории словно замер в восхищении.
«Ну и пусть не получилось ничего шедеврального, – самокритично подумала Таточка, – теперь хотя бы не серая мышь».
С портрета на нее смотрела уверенная в себе, холеная и холодная особь. Прямо в глаза. Нагло усмехаясь своим каким-то явно непростым мыслям.
Таточка поежилась, но в целом осталась довольна.
Взглянула в глаза автопортрету, замерла на секунды, словно хотела внушить ему, чтобы он тут до утра не натворил чего.
Портрет, со свойственным Таточке упрямством, ответил таким же дерзким, прямым и немигающим взглядом, из которого было совершенно невозможно понять, кто на кого имеет большее влияние.
Художница, в первый раз столкнувшись с ситуацией, когда пререкается не она, а с ней, замерла, осмысливая случившееся. Потом с непонятным чувством, щекочущим живот изнутри, но с выражением полного удовлетворения на лице вывела в уголке картины свое имя, наседая на витиеватых, расплескавшихся во все стороны буквах Т.
Промыла кисти, вытерла руки, сняла фартук.
Закидала быстро телефоны с карандашами в замызганную жизнью сумку и рванула, не оглядываясь, домой.
– Вот это, это и-и… – Ильинишна, задев боком край тумбы, чертыхается и стряхивает со штанины пыль. – И вот это! – тычет ручкой в ящики, делает пометки в планшете, что-то там подписывает, вычеркивает и выходит в коридор, бодро отпечатывая каждый шаг.
Рабочие вытягиваются в струнку, послушно крякают и хватают за углы тумбу.
Протискиваясь мимо нее в узком, обшарпанном коридорчике, они неловко задевают той же тумбой по той же штанине.
– Да смотрите ж вы, куда идете! – взвивается она басом. Склоняется к брюкам, снова смахивает с них какую-то стружку, размазывая грязь по ткани. Мужиков тем временем отбрасывает в другую сторону, и тумба со скрежетом проезжает по стене, соскребая кусок обоев корявым своим углом.
Обои – полуистлевшие, мягкие, как промокашка, – рвутся, превращаются в труху прямо на глазах, труха взмывает в воздух, искрит в тонких лучах света от тусклой лампы.
Мужики мычат. Извиняясь и топоча, выносят виновницу инцидента.
В опустевшей квартире воцаряется тишина. Ненадолго. Ильинишна ходит по ней, оглядывая углы. Стены с кусками выдранной пакли, кривой паркет. Туалет, крашенный страшно-зеленой краской в бесчисленное количество слоев. Ржавую сантехнику. Высоченные потолки с облупившейся желтой побелкой.
«Всё к чертям надо выносить, – думает Ильинишна безжалостно. – Всё отдирать до основания».
Грузчики вернулись с подмогой: двоим возиться бы тут до утра. В восемь рук хватать мебель ловчее, выносить бойчее. Зазвенели прибаутки, бас раскатился по коридору. Опять что-то уронили с грохотом. Полупустая квартира отозвалась – словно живой человек от боли вскрикнул.
Ильинишна вздрогнула, повела плечами.
Только уняла дыхание, как в дверь заколотили. Она аж подпрыгнула от неожиданности. Замерла в неловкой паузе: смысл идти, и так открыто. Вновь встрепенулась: опять стук, еще грубее, еще настойчивее.
– Открывай, кому говорят! – заорали с лестничной клетки. Забили чем-то звонким о дверь. То ли сапогами с железными носами, то ли прикладами.
Ильинишна никого не боится, конечно, особенно этих, но подошла, распахнула дверь.
Угрюмые, сердитые лица. Хотят выпить, а тут работать позвали. Молча прошли за ней, роняя только междометия, молча нырнули в комнату.
Она наблюдала, как они прилаживаются к шкафу. И так пытаются подойти, и этак. А он неудобный, огромный, щербатый. Словно человек, сопротивляется изо всех сил.
Мужики и с одной стороны подошли, и с другой. Попытались в дверь проволочь – не проходит. Хлопает створками, ухает гулко, словно живой.
Передвинули в центр комнаты, развернули поудобнее. Уперлись руками в бока. Встали, с ненавистью глядя.
Ильинишна замерла у самой двери. Даже в комнату входить не хочет, что-то ее останавливает. Словно сила какая-то держит в коридоре. Притулилась к ободранной двери, наблюдает, даже рта раскрыть не может.
Квартира ожила на ее глазах, задышала. Всколыхнулась раненой птицей, почти заговорила. Все эти скрежеты и трески вступили в диалог.
В коридоре хлопнула входная дверь – еще пара мужиков протопала сапогами на помощь первым. Опять схватились за шкаф. Задергали, задвигали, попытались уронить. Он покачнулся, но устоял. Ручка только отвалилась.
Грузчики матерятся, домой спешат. Любые проволочки их гневят. Они уж и сапогом по шкафу – просто так, со злости. И кулаком по стенке. Выдрали у него перекладины, вырвали ящики, откинули с грохотом в угол.
Шкаф сопротивляется. На одну ножку просел – отвалилась, вторая надломилась, остальные еще держатся. Ухает гулко, крякает, но не сдается. Покачивается, скрипит болтающейся дверцей, но стоит из последних сил.
Один из нетерпеливых, взбешенный этой нагло качающейся дверцей перед глазами, хватает ее двумя руками, дергает на себя. Шкаф накреняется в сторону обидчика, но его за плечи подхватывают три мужика сзади, тянут на себя, удерживают от нападения на товарища.
А тот в гневе рванул дверцу, выломал вторую ручку с мясом. С петлями и гвоздями, отшвырнул в сторону.
Отлетев в угол, дверца соскребла слой обоев, подняв пыль и рванину. Воздух вновь заискрил, то ли от электричества, то ли от воспоминаний. То ли от гнева с кровью в глазах.
Ильинишна вздрогнула, ей в этом полете дверцы даже стон послышался. Тягостное что-то шкрябнуло по сердцу. Тревожное. Неизбежное.
Мужики наконец примостились, разбили боковую стенку шкафа, тот всхлипнул, уменьшился в размерах и пролез в развороченную арку дверного проема.
Двое подхватили его спереди, двое подпихивали сзади, еле втиснули в коридор, безжалостно продирая сквозь узкие стены. Задевая и без того обшарпанные обои, вырывая слои, задирая плинтусы на полу, цепляясь за вспученные доски паркета.
Шкаф из последних сил цеплялся за жизнь, в которой он жил. Пусть бедно и просто, но зато, наверное, счастливо. И уж точно долго. Умирая, до последнего держался за дом, за родные стены, которые никак уже не могли его защитить и ничем уже не могли ни помочь, ни спасти.
Ильинишна наблюдала за процессией со слезами на глазах. В ушах ее стояли настоящие стоны, настоящие крики, звенели удары, бились приклады о стену, гулко топали сапоги по полутемному коридору, безжалостно волокли жертву на выход.
Случайный луч света попадал в коридор через развороченный дверной проем, слабый, стеснительный. Воздух искрился в нем взвесью из пыли, пота и красных бликов.
Ильинишна проследила взглядом – все места, которые так нещадно протаранили грузчики, саднили, как раны, вывернулись наружу, блестели чем-то красным, капающим на пол.
Ильинишна проморгалась от внезапно нахлынувших слез, не понимая – то ли переработалась она сегодня, то ли перегрелась. То ли это такая чудная игра света и тени в полумраке богом забытой коммуналки.
Шкаф вынесли – двери отстучали и притихли. Грохот ушел по лестничному проему куда-то вниз. Оглушенно смолк старый, мутный от грязи, хлама и прожитых лет коридор. В его углах, впотьмах, саднил и жег, как живой, рваный след, растянутый вдоль всего пути до самой входной двери, дерзкий от отчаянья и осознания собственной гибели.
Девчушка лет трех застыла у прилавка с мясными полуфабрикатами. Стояла она на цыпочках, прислонив ручонки и маленькое личико к витрине так тесно, что нос «растекся» по ней розовым пятачком… Широко посаженные карие глаза всматривались в нечто.
– Мама, мама, тьто это? – взволнованно спросила Кира, тыча в стекло розовым настырным пальчиком. К слову, настырным было все ее существо, в том числе непослушная челочка, то и дело спадающая на глаза. – Лапотька? – на личике девочки выразилось недоумение…
– Э-э-э, – мама, наклонившись, попыталась рассмотреть, на что указывала дочка, и в одночасье обомлела. Прямо перед ней, посреди мясного изобилия, как будто издеваясь, торчала ЗЛОСЧАСТНАЯ МЕХОВАЯ КРОЛИЧЬЯ НОГА – яркое свидетельство доброкачественности мясного продукта… И мамин «кошмар на улице Вязов».
Откуда берется МЯСО, Кира в своем нежном возрасте еще не знала. Оно, как овощи и фрукты, по словам мамы, существует само по себе, безотносительно к милым «хрюкалкам» и «мукалкам». Растет на дереве или еще где… Ну как расстроить малышку правдой жизни, она такая ранимая… И вот надо же!
– Милая, видишь ли… – мама на секунду зависла, но тут же спохватилась. – Лапка? Да ну! Какая еще лапка! Пойдем-ка скорее поищем твое любимое печенье! И конфеточки желейные! Да? Вкуснючие-превкуснючие! – и поспешно подтолкнула дочку в сторону кондитерского отдела. Но не тут-то было…
– И какая мохна-а-ата-а-ая-а-а, – нараспев протянула Кира, словно не расслышав слова матери. И вдруг, изменившись в лице, протараторила: – Маматька, это ведь лапка, как у насего Балсика, такая зе… Ее тьто – пладают? А как зе Балсик без лапки?
Перед глазами матери пронеслись все жизненные годы разом, включая воспоминания о первой манной каше и последней разменянной пятитысячной в кармане. Но, собравшись с духом, она готова была произнести заветное: «Что ты, солнышко, разве…» – как…
Как, словно гром среди ясного неба, услышала откуда-то сверху:
– Солнышко, да какой же это Барсик, это кроличек… Самый настоящий. Совсем недавно бегал по полянке.
Над Кирой, мало того – над мамой, возвышалась розовощекая, огромных размеров продавщица мясного отдела. Бейдж на переднике гласил: «Попик Тамара Ивановна».
– Иг-ру-шеч-ный кро-лик, – процедила мама сквозь зубы, ненавидя каждый грамм 150-килограммовой фигуры продавщицы. – Игрушечный кролик, – уже мягко пояснила она дочурке, которая, прикусив нижнюю губенку, никак не могла понять: кролик вчера еще бегал – а сегодня продается его лапка.
– Да-да, конечно, игрушечный. Но не больше недели! – наигранно сдалась подбоченившаяся толстуха.
Масла в огонь плеснул качок в спортивном костюме, стоявший позади:
– А ну-ка, может, и мне в игрушки поиграть! Аж желудок сводит, как поиграть хочется! Аха-ха!
Кира затихла в глубокой задумчивости, судя по всему, сравнивая недавно увиденного в магазине игрушек бело-пухлого кролика с розовым носиком-сердечком с тем, что лежал на витрине. «Ну всё, – подумала мама, – сейчас прорвется». Но вместо крика Кира тихонько попросила:
– Маматька, купи кролитька. Я с ним иглать буду…
Кролик был куплен, бережно упакован сначала в целлофан, а потом в полиэтиленовый пакет «нежными» руками продавщицы мясного отдела. И так же «бережно» протащен Кирой по всем дорожным колдобинам… На предложение помочь девочка качала головой: дескать, сама… Попутно маме пришлось сочинить еще пару сказок: почему у кролика нет головы, а шерсть есть только на левой задней лапе…
– Иногда такое случается, – как можно непринужденнее говорила мама, – разные части игрушек по ошибке оказываются в разных коробках, а там – и в разных магазинах, а шерсть просто еще не отросла – маленький он…
Дома, после долгих обсуждений, мама и дочка решили кролика из целлофана не вынимать, «чтобы шерстка быстрее отросла», и стараться не беспокоить – «ему нужно много спать, ведь все растут во сне»… Папа, вернувшийся с работы, прямо с порога был встречен бурным потоком Кириных впечатлений о новой игрушке и нервным маминым подмигиванием…
Вечером Кира перестлала свежую постель на кукольной кроватке (куклу отправила в коробку) и уложила на нее кролика: его меховая лапка в целлофане чуть высовывалась из-под одеяла. Немного постояла рядом, но, видимо, решив, что этого мало, добавила строго:
– Спи! Утлом иглать будем.
Наутро оставленный ночевать в кукольной кроватке «настоящий» игрушечный кролик чудесным образом превратился в бело-пухлого, с розовым носом-сердечком – из детского магазина.
«Вылос, все-таки вылос», – приговаривала Кира, нежно поглаживая кролика по шелковистой шерстке и осторожно прощупывая, крепко ли держится вернувшаяся на место голова…
А на кухне тем временем готовилось «какое-то» жаркое из «какого-то» мяса…
Я заметил ее минут через тридцать, любуясь картиной Алексея Губарева. Насладившись полотном, мой взгляд упал на нее. Она рассматривала что-то другое. Но как? С восхищением в глазах. Короткое платье выгодно подчеркивало ее фигуру, глаза с поволокой были устремлены куда-то вдаль, а красивая улыбка смотрела прямо в мое сердце. «А ничё такая!» – подумал я. Вечер, вдруг, наполнился томным ожиданием.
– Девушка, а вы ничё такая! – бахнул я, подойдя прямо к ней.
Ее взгляд с картины снизошел до меня.
– Да и вы ничё! – ответила она.
А я, конечно, ничё! Раньше бы даже не подошел к красивой девушке. А тут, смотри-ка, раз – и сделал. Конечно, ничё!
– Ну, раз вы ничё и я ничё, так, может, ко мне поедем? – предложил я.
– А ничё, что я не такая?!
Ее ответ меня не огорчил. Знаем таких. Они все сначала не такие, а потом еще ого-го какие!
– А чё здесь такого, если мы оба – ничё?
– А ничё! Короче, я к первым попавшимся парням не бегу.
– Так я и не настаиваю. Это, короче, я выражаю вам свой восторг вот таким нетривиальным способом.
– Зовя меня к себе домой. Ничё себе – нетривиальный способ.
– А чё здесь такого? – я действительно не понимал, ведь мы оба ничё!
– Да ничё, это так не работает, – ответила она. – Между нами должна пробежать какая-то искра.
– У меня она давно, как только я увидел вас!
– Короче, мне надо подумать, – замялась она.
– А чё тут думать? Поехали или чё? – настаивал я.
– А ничё! Я, короче, думаю.
– Не надо думать. Чё тут думать? Вы – ничё. Я – ничё! Или все-таки чё? – осторожно приспросил я.
– Я еще помнусь, – ответила она. – И вообще, у меня есть муж.
– И чё? – знавал я и таких.
– А вот и чё: он – хороший и добрый. И тоже ничё.
– Так вы еще желанней. Короче, едем!
Прекрасная замужняя незнакомка продолжала чё-то мяться, я же находился в приподнятом ожидании.
– Ну хватит, помялась – и поехали.
– Не поеду, – сказала она, – вы хоть и ничё, но это неправильно. Я – верная жена.
«До поры, до времени», – подумал я, а сам сказал:
– Ну и ладно, чё. Нет так нет. Фиг с тобой, короче.
– Шуруй давай отсюдова, чё, – произнесла она в ответ и ушла с гордо поднятой головой.
Я посмотрел ей вслед и подумал: «А жалко, что ничё не вышло. Классная ведь девчонка. Но если бы чё-то и получилось, она бы точно была довольной. Ведь я-то ничё!»
Лена долго не могла уснуть. Ворочалась с боку на бок. Дыхание, счет овец и таблетка мелатонина не помогали. В голове крутились разные мысли, и бо'льшая часть из них была о несправедливости этой жизни. О мужиках, в общем. Как так: она – молода, перспективна, с хорошей работой, а мужчины рядом нет? Подружка Юлька, ну ни то ни се, а гляди-ка, встретила нормального парня. А она, Лена, при всех своих достоинствах и фигурке по-прежнему одна. И готовить ведь умеет, и голова редко болит, не гордячка и не блогер, но без мужика. Хоть на стену лезь. «У тебя слишком завышенные требования», – как-то сказала ей Юлька после очередного своего свидания в сауне. Завышенные, ага. Ну не в сауну же ехать с первым встречным? Так и лежала Лена в своей большой кровати и никак не могла уснуть. Неожиданно она услышала рядом чье-то дыхание. «Всё, галлюцинации», – подумала она, но на всякий случай спросила:
– Вы кто?
– Волчок, – ответили ей.
Из темноты на Лену смотрели два желтых глаза.
– Волчок? Зачем пришли?
– Ну как? Укусить за бочок.
– Серьезно? – Лена от удивления аж привстала. – Мне мама про волчка рассказывала, когда мне было три года. А сейчас уже тридцать семь, – грустно выдохнула она.
– Припоздал слегка, – ответил волчок, – простите.
– Ничего себе припоздал: на тридцать четыре года, – поддела его Лена.
– Дела́, знаете. Я же один волчок на всех. А представляете, сколько вас на бочки'-то переворачивается каждую ночь? Тружусь, как белка в колесе. Не всегда успеваю. Курить вот начал.
– Работяга, значит.
– Я не оправдываюсь. Просто устаю, – ответили из темноты.
– Я вот тоже устаю, – сказала Лена. – Работа у вас – да, тяжелая: столько бочков вокруг.
– И не говорите. И все ведь разные. Бывает такие бочка́ попадутся… От изжоги потом мучаюсь.
– И как вам живется, волчок? – спросила Лена.
– Давайте просто Волк. Я уже большой.
– Хорошо, Волк. Как вам живется? – Лена очень хотела спать, но поддерживала разговор.
– Нормально. Женился недавно. Жена у меня хорошая. Волчата славные подрастают. Игривые такие, – Волк, похоже, нашел свободные уши и радовался возможности выговориться.
– А как ваша жена относится к такой работе: кусать за бочки'?
– Поначалу нормально. Потом ревновать стала. Не понимает, зачем мне каждую ночь срываться куда-то надо, – вздохнул Волк.
– Ну да. Работа-то ночная, ненормированная, мало ли что, – посочувствовала Лена, – прекрасно понимаю вашу жену.
– Ворчит помаленьку. Мол, бегаешь всю ночь, потом отсыпаешься, а кто будет волчатами заниматься, бытом… Опять же, ей поездок всяких хочется. А я, получается, привязан к своей работе. Ни отдыха, ни жизни нормальной, – снова вздохнул Волк. – Вот и сегодня не хотела отпускать. Говорит, а вдруг обладатель бочка окажется симпатичной девушкой?
– А вы меня считаете симпатичной? – спросила Лена.
Волк замялся.
– В общем, да. Вы мне понравились. Простите, я тут в темноте наблюдал за вами, как вы пытались уснуть.
Лена натянула одеяло на подбородок. Ей было неудобно, что самец мужской особи мог увидеть ее в нижнем белье. Пусть и Волк, но все-таки мужчина.
– То есть и как я ложилась спать тоже видели? – Лене стало стыдно.
– Нет, что вы. Я пришел, как только вы стали ворочаться на кровати и легли на край. Я прихожу только в этот момент.
– Понятно. И что, вам даже не хочется посмотреть на меня? – все-таки Лена была настоящей женщиной, и ей было важно получить ответ на этот вопрос.
– Хочется. Но поймите, я женат. Обязательства перед супругой. И все такое, – ответил Волк. – Давайте я просто укушу вас за бочок и пойду к другим.
– Мне кажется, что вам не хочется уходить, – предположила Лена.
Волк опять замолчал.
– Вы правы, – ответил он в тот момент, когда Лена уже испугалась, что он не ответит. – Мне нравится у вас. И так приятно пахнет едой.
– Сама готовила, – зачем-то похвасталась Лена. – Плов с бараниной. Папа научил.
– Баранинка, – смачно проговорил Волк. – Люблю баранину. По крайней мере, лучше, чем зайчатина. Моя-то готовить особо не умеет. Все какое-то сырое.
– Научится, – поддержала другую самку Лена. – Ой, а вы меня после укуса утащите в кусток да в ракитовый лесок? – уточнила она.
– Ну нет, – рассмеялся Волк. – Я уже так не делаю. Как женился, так всё – жена всех обратно отправляет. Еще и выговаривает потом.
– Я бы хотела познакомиться с вашей женой. И детьми, – мечтательно проговорила Лена.
– Ну так это… Кусать вас или нет? У меня просто еще дела есть. Да и ночь уже заканчивается, – смутился Волк.
– И вы потом уйдете? – грустно спросила Лена. – Я просто так давно не разговаривала с… мужчиной в такой вот кроватной обстановке.
– Я укушу, и вы уснете.
– А завтра придете? – с надеждой спросила Лена.
Волк помедлил с ответом.
– Не могу сказать. Я же один на все бочки', – затем с энтузиазмом добавил: – Найду сменщика, обязательно приду. Хочется плова вашего отведать.
– Да вы и сейчас покушайте. Успеете еще к вашим бочка́м. Ко мне вон тридцать четыре года шли.
– Спасибо! – сказал Волк. – У вас наверняка вкусный бочок.
И коснулся ее бока. Или Лене это показалось. Или она уже спала.
Утром она первым делом осмотрела себя. Никаких следов укуса на боку не было. А вот плова уменьшилось. Или не уменьшилось? Но Лена после этой ночи чувствовала себя превосходно и где-то внутри себя ощущала невероятный подъем.
Жила-была Бухгалтерия. Мужа ее звали Убыток, дети были близняшки – Расходы.
Была у них собака Неликвид и кошка Прибыль.
Жили Бухгалтерия с Убытком и Расходами в двухэтажном балансе.
Верхний этаж – Пассив – занимал муж, а внизу – в Активе – жили Бухгалтерия с Расходами.
Уставной капитал у них был небольшой.
Пошла однажды Бухгалтерия в магазин за материалами – а основные средства забыла дома.
А злая Кредиторша из-за прилавка ей и говорит: «У нас только авансовые платежи проходят; а если нет основных средств, то тебе светят только транзиты в пути!»
Совместная жизнь у Бухгалтерии с Убытком не сложилась – сальдо не было.
Муж забалансовые счета скрывал. А потом еще любовницу завел – Амортизацию.
Поначалу Бухгалтерия скандалила, била материалы, обзывала мужа дебитором и грозилась полным дефолтом.
Она считала, что жизнь ее – одна недостача и себестоимость ее падает с каждым днем.
Потом она успокоилась, поняла, что Убыток – не ее поставщик, приняла все сведения к бухучету и решила, что смысл в ее жизни – нематериальные активы.
Но для этого нужны были капитальные вложения. Бухгалтерия провела инвентаризацию, сняла деньги с аккредитива и привела внешность в полное соответствие с Налоговым кодексом.
Пошла она по главному проспекту погулять и встретила там Фею – Готовую продукцию. Фея решила помочь Бухгалтерии и сказала ей: «Пошлю я тебя на курсы ростовщиков-парикмахеров. Выучишься – будешь стричь купоны». И дала ей волшебную палочку в помощь – Выручку. Но поставила три условия:
1. позвонить родителям,
2. заплатить налоги,
3. спать спокойно.
Пришла Бухгалтерия на курсы, а там хоромы большие, коридоры длинные, преподаватели требовательные, но справедливые.
А главная над всеми курсами была госпожа Инвесторовна. Она одновременно печатала доллары на принтере и распекала кладовщика по телефону за потерю ценностей. Кабинет ее охраняло огромное ПБУ (положение по бухучету по-нашему).
И вот опять неожиданно наступила зима.
Холода настроили Бухгалтерию на суровый лад.
И подала она декларацию – чтобы произвели расчеты по выделенному имуществу.
Но муж Убыток взялся за ум, составил План счетов, перечитал кодекс Резидента и решил, что их совместная жизнь – еще не завершенное производство.
И сделали они двойную запись в новом договоре о перемирии.
Заплатили с него 24% налога и получили на память красивую счет-фактуру.
И стали они жить-поживать счастливо:
– на основе доверенности;
– авансового отчета
– и компенсации за неиспользованный отпуск!
Вот и сказочке конец.
В канцелярии, что располагалась где-то между светом и ничем, там, где дела решаются не людьми и даже не богами, а как-то само собой – через усталые подписи бесплотных чиновников и списки, в которых имена блекнут еще до того, как их впишут, – произошла ошибка. Небольшая, на первый взгляд, вполне человеческая и вполне простительная, если не принимать в расчет, что человеческого в этом месте быть не должно. Просто один из тысяч новеньких, попавших по ту сторону, подумавший: «Как странно умирать в воскресенье», был отнесен не туда, куда направляют умерших, знающих, что им есть куда идти, а туда, где зависают «навигаторы».
Так и началась наша история.
Он не был инженером, и даже не был программой, и тем более – не был искусственным интеллектом или как там сейчас модно называть новые информационные выдумки. Он был бывшим возлюбленным одной женщины, которую когда-то покинул то ли по глупости, то ли по мужской невозможности оставаться рядом. Он ушел, как исчезает любимая песня в наушниках, когда поезд въезжает в тоннель. Быстро и без объяснений. И, может быть, именно это – то, что осталось не сказано, не прожито, не принято, – сделало его чем-то вроде заблудшей души, которую небесная система, спотыкаясь о собственную цифровую архитектуру, зарегистрировала не в архивах воспоминаний, не в залах вечного сна, а в разделе «мужской голосовой пакет». Имя – стерто. Причина смерти – не важна. И только голос. Теплый, чуть усталый, с привычной паузой перед словом «поворот». Встроенный в
Она не узнала его сразу – да и как можно узнать того, кто ушел, если ты десятки раз переучивалась жить без него, отвыкла ждать, приучилась ехать – вперед, только вперед, и никогда, ни в коем случае не назад? Она просто выбрала голос из четырех. Сказала вслух: «Вот этот». И он, тот самый «Николай7В», снова оказался с ней – не рядом, но внутри пространства, где раньше жило его имя: в машине, в дороге, в звуке…
Ее поездка не была судьбоносной – по крайней мере, в обычном смысле слова. Просто лето, жара, просто запыленный южный городок на побережье, где все казалось чуть выцветшим, как фотопленка, заброшенная в ящик лет на десять. Мама, которую она не видела с прошлой весны. Детство, которое пахло хвоей, сухой краской и чем-то, что невозможно назвать, но от чего внутри становится так странно, как будто сердце узнает комнату вперед глаз.
А он просто вел, не имея права говорить лишнего. Без возможности сказать: «Я рад тебя видеть». Только команды. Только маршруты. Только «держитесь правее» вместо «осторожно, ты опять отклонилась от пути». Он, конечно, пробовал. Прокладывал пути через улицы, названия которых что-то значили – ее отчество, его любимое слово, станция, где однажды все началось. Заводил «по ошибке» в старую заброшенную электростанцию, где она впервые за много месяцев сделала фото, которое потом продала, не зная, что оно изменит ее жизнь. Уводил с автобана на проселок, где был мужчина, который случайно угостил ее абрикосами и в разговоре, случайно же, дал номер своего брата – издателя, которому она отправит рукопись через два года.
Он, конечно, не знал, будет ли она замечать. Но замечала. Конечно, не умом и не словами. Когда голос говорил: «Через сто метров поверните налево», что-то сжималось внутри. Она поворачивала и оказывалась в месте, которое как будто знала из сна, из прошлого, из того, что не прожито, но могло быть.
И все это время он молчал о самом важном. Не потому, что не хотел говорить, а потому что не мог позволить такую выходку.
Так шли годы до обновления.
А потом система решила, что голос пора сменить – лучше пусть будет женщина, бодрая, с легким акцентом, говорящая, будто вы только что познакомились, но уже подружились. Когда загрузка началась, он понял, что у него осталась секунда. Всего одна. Роковая секундочка. Без правил – просто мгновение между его исчезновением и ее следующим поворотом.
И он сказал. Своим обычным хрипловатым голосом – потому что только так можно говорить с тем, кого когда-то любил по-настоящему:
– Прости, что ушел. Я не думал, что ты поедешь дальше.
А потом исчез.
И она поехала дальше – по трассе, по той жизни, где за поворотом пахло солью, детством и новым светлым началом…
Он не заставил ее остановиться или плакать. И она не произнесла в ответ: «Я узнала». Но слегка улыбнулась – как улыбаются те, кто вдруг чувствуют, что не одни и что за их плечом, где-то в пустом воздухе, возможно, все это время был кто-то, кто просто ждал, чтобы помочь им доехать до точки, где пора сбросить оковы и наконец жить без маршрута.
– Как твои дела, бабушка? – протянул тоненьким голоском Васька, опустив свою ладонь на ее руку. – Хорошо?
Марфа Ильинична молчала, разглядывая внука.
– А мама с папой встретили? А дедушка? – продолжил Васька, нервно покусывая губу.
Бабушка улыбнулась в знак согласия.
– Вот и у меня всё хорошо. Привыкаю. Ребята здесь добрые, понимающие, – Васька ненадолго замолк, не зная, что еще рассказать.
За окном холодный осенний ветер разносил листву по округе, бесцеремонно проникая в щели оконных рам. Лил дождь, и брызги звонко разбивались о стекла. Тусклый желтый свет наполнял комнату, освещая бледные стены. За дверями стоял тихий гул, доносившийся откуда-то из коридора, – мешал сосредоточиться. А ведь разговор важный! Первый за долгое время.
– Чего говоришь, бабуль? Кушаю? Конечно, еще как! Тут и кормят вроде хорошо. Мне нравится! Всё, как ты любишь: завтрак, обед, полдник и ужин. Как это называется… Правильный рацион, во!
Морщинки легли на бледное лицо Марфы Ильиничны – радовалась.
– Холодно только по ночам… Летом вот еще ничего было, а сейчас… Эх… бабуль, вот бы почитать нам сказку, как раньше, вечером в деревне, а? У печки. Помнишь, как мы на огонь глядели да картошку пекли? Истории тогда такими волшебными были! Что скажешь? – Васька поднял взгляд, останавливаясь на глазах Марфы Ильиничны. – Ты не грусти, бабулечка, не грусти! Лучше расскажи: а вы? Вы там как? Ты мне всё в подробностях!
Наступившую тишину прервал строгий голос воспитателя:
– Отбой! Всем спать!
Васька засуетился, нырнул под одеяло, укутывая ледяные ступни.
– Не переживай, бабулечка, не пропаду, а будет время – увидимся. Ты меня не забывай только! И маме с папой напоминай! А то они уж давно там, поди, и не думают обо мне…
Васька поцеловал пожелтевшую от времени черно-белую фотографию, сунул ее под подушку и потушил свет.
Детский дом погружался в сон.
– Юлька! Юлька, вернись!
Расхристанный Мишка, спотыкаясь о собственные сланцы, бежал по темной улице. Всматриваясь в непроглядный мрак загородного поселка, – он пытался отыскать беглянку. Мишка запыхался, бок нещадно скололо – когда он понял, что Юлька ушла из дома, она была уже далеко.
– Лучше не зли меня! Догоню – хуже будет! – крикнул он строгим голосом и тут же заметил ее: Юлька остановилась под единственным на улице фонарем и принялась беспокойно расхаживать туда-сюда. Мишка перешел на шаг и глубоко задышал, пытаясь восстановить дыхание. Он подходил медленно, словно боясь, что она снова сбежит, лишь только он шагнет к ней в конус фонарного света.
– Ну и куда ты побежала в такую тьму?! – он выступил из тени.
Юлька молчала.
– Молчишь? Правильно. Я б на твоем месте тоже помалкивал. И не надо на меня так смотреть. Подумаешь – сорвался, наорал! Ты, знаешь ли, тоже хороша… Я просто так никогда голос не повышаю, если помнишь.
Юлька склонила голову набок, видимо, ожидая развернутых извинений.
– Ну прости, погорячился. Я ж не знал, что ты прям так отреагируешь! Забыл, что ты у меня с характером.
Юлька отвернулась.
– А знаешь что?! – взорвался Мишка. – Меня ведь предупреждали, что характер у тебя – дрянь! Я им не верил, а зря! Ты меня, между прочим, перед друзьями опозорила! Люди за город ехали – усталые, после работы… Я же их позвал тебя показать! Я про тебя все уши им прожужжал – и какая ты у меня умная, и какая красивая, и как изменилась моя жизнь с тобой… И сколько денег я на тебя трачу, тоже рассказал!
Юлька моргнула и удивленно уставилась на Мишку.
– Да-да! – активно закивал тот. – А ты что думала? Если я тебя люблю, то не замечаю, какие бюджеты на тебя уходят? Одни походы в парикмахерскую чего стоят! Костюмчики эти всякие… Да у тебя зубы лучше, чем мои! А, интересно, за чей счет банкет?! – Мишка выразительно посмотрел на Юльку и размашисто воткнул два больших пальца себе в грудь. – За мой! Или ты считаешь, что все это – мелочи? – он рассерженно сощурился. – Ты хоть представляешь, сколько это стоит? Ну, конечно, нет! Принцесса о таких мелочах не думает! А не хочешь на работу за меня походить?
Юлька зевнула, продемонстрировав полнейшее безразличие к Мишкиным претензиям.
– Бессо-о-овестная… – разочарованно протянул Мишка. – Я вообще рассчитывал на более пристойное поведение с твоей стороны, – он недовольно цокнул. – Ладно, хватит, пошли домой. Там у нас гости одни сидят. Нехорошо.
Юлька мотнула головой.
– Да ничего я тебе не сделаю! Пошли! – Мишка протянул было к ней руку, но она увернулась и отступила в тень.
С усталым вздохом он опустился на корточки и ласковым голосом заговорил:
– И что ты за человек такой, Юлька? Одна ведро шашлыка умяла! Друзей теперь чем кормить? Тобой?
Юлька возмущенно гавкнула.
– Ну всё-всё… Давай мириться. Нам еще ужин готовить.
Мишка протянул ладонь, Юлька вложила в нее лапу и радостно облизала его лицо.
Однажды мы снимали в горах веселую комедию. Закончилась съемочная смена. Все были злы, уставши и голодны. И только режиссер Амиров загадочно смотрел на горы и шевелил губами. Потом резко повернулся ко мне и сказал:
– Завтра нам нужны бараны! Немного! Штук двести!
– Двести???!!!
– Ты же исполнительный продюсер?
– Но двести баранов это о-о-очень много…
– Ну можно поменьше. Пусть двадцать!
Снимали мы в селе Горный Карца, где бараны, конечно, были. Но они паслись высоко-высоко на лугах. Так нам сказали местные барановоды и сообщили, что за 70 000 рублей бараны могут заностальгировать и захотеть домой.
У нас было смешное, однако малобюджетное кино. Поэтому бараны с гор нам были не по карману.
И поехали мы за баранами на скотный рынок во Владикавказе.
Бараны – реквизит, поэтому поехали мы с художником по реквизиту Алей.
Торговцы сильно возбудились, когда узнали, что нам нужно 20 баранов на завтрашнее утро. Но я их озадачил:
– Нам бы в аренду. Мы вечером вернем. Для кино нам.
Суровые торговцы огорчились, но посмотрели на нас с уважением.
Утром в 5:30 мы были у баранов. Весть о том, что какие-то сумасшедшие платят деньги за «свозить 20 баранов в горы, а вечером их вернуть», облетела рынок. Собрались все. Кто-то привел детей. На меня внимания никто не обращал, все уважительно говорили с Алей: она была красива, зла, в шортах, резиновых сапогах и с сигаретой.
Владелец баранов зашел в загон, задумчиво посмотрел на питомцев. Выбрал одного. Развернул его мордой к Але и спросил:
– Этот пойдет?
Невыспавшаяся Аля мрачно кивнула. Баран мощным броском был отправлен в кузов. И начался кастинг!
Бараны, не понимая, что пришел их звездный час, начали носиться по загону и орать.
На баранов орали продавцы. Собаки гавкали, дети плакали.
Мы – молча выбирали актеров. Творческий процесс стал рутиной, и я даже заскучал.
И вдруг. Внезапно. Без всяких прелюдий. Аля сказала:
– Стоп. Вот этого не надо.
Продавец замер с очередным бараном в натруженных руках:
– Почему?
– Какой-то он… Неубедительный.
Наступила тишина. Хозяин забракованного животного смутился. Покраснел. Потом дал неудачнику пинка и признался:
– Клянусь. Он мне тоже никогда не нравился.
Неубедительный баран сразу стал изгоем. Грустно сказал: «Бе-е-е» и покинул кастинг.
Наконец мы погрузили 20 «актеров» и повезли на площадку. По сценарию у нас утро, ущелье, туман и барашки, которые задорно скачут через ручей. Туман делали армейскими дымами. Они вонючие, но дешевые. А у нас не «Аватар».
Камера-мотор. И понеслось. Но бараны, затянувшись армейским дымом, задора не проявляли и в туман не рвались.
Стоп! Новый дубль! Три барана упали в обморок. Остальные стали остро завидовать неубедительному собрату, не прошедшему кастинг.
На пятом дубле упала в обморок девочка-хлопушка. Незаметно хрипели и матерились звукачи. Оператор-постановщик, невозмутимый Петр Леонидович, раскурил трубку, туман стал еще лучше, чем настоящий, а Горный Карца стал еще больше похож на Ипр.
К дублю № 7 все привыкли к дыму. Все, кроме баранов! Они всё так же категорически отказывались скакать через речку.
Режиссер снова закричал «СТОП!» и стал объяснять сверхзадачу каждому барану индивидуально. Те соглашались, но как только включалась камера, начинали вести себя естественно и непринужденно, то есть как бараны.
Кино было под угрозой!
Решение предложили световики. Все мужчины, свободные от съемок сцены, крепко взяли за шкирку по барану. Установили их башкой в нужном направлении. И при команде «МОТОР!» каждый смачно дал барану пендаля. Бараны удивленно полетели через речку, разрывая телами плотный туман. Сцена была спасена!
Вечером нас встречал весь скотский рынок. Бараны шли, покачиваясь под бременем славы.
Вдруг к нашему загончику подлетела черная «бэха». Из нее закричали:
– Почем бараны?
Хозяин… нет! – импресарио наших баранов глянул на свой творческий коллектив, потом на потенциального покупателя и веско произнес:
– Восемь!
Люди в «бэхе» возмутились:
– В смысле?! Везде по пять! Твои чо, золотые?
Хозяин сплюнул:
– Вон те все – по пять. А ЭТИ по ВОСЕМЬ!
Сегодня мне приснился Джуля. Странно, он никогда не снился мне раньше… Я даже не вспоминал о нем все эти годы.
Я увидел его впервые, когда мне было шесть лет. Мама на лето закинула меня к деду с бабкой, и все каникулы я провел в обычном дворе на окраине Владикавказа. Хотя нет. Этот мир отличался от моего – стандартного. Он был ярче, свободней и опасней для толстого мальчика, который собирался в первый класс.
С одной стороны двор граничил с «железкой», другой край «географии» завершали бараки. Еще рядом были Терек и водная станция. Мои новые друзья казались мне жителями другой планеты – они легко влезали в драку, отчаянно купались в Тереке, били голубей из рогаток и совершали набеги на сады. Они были старше меня. Кто на год, а кто и на три. Тогда эта разница казалась пропастью, и я гордился, что со мной вообще разговаривают.
А еще во дворе жил Джуля. Это был огромный пес темной масти, с лобастой коричневой головой. В нем легко угадывались доги и овчарки, волкодавы и сенбернары. Наверняка кровь этих пород текла в его венах. Он был огромен. И когда он первый раз подошел ко мне, ему не пришлось поднимать ко мне голову. Он посмотрел в мои глаза, шумно втянул мой запах и отошел в сторонку. «Он тебя признал!» – обрадовались пацаны.
Джуля жил во дворе всегда. Видимо, названный когда-то Джульбарсом, он с годами стал Джулей. Мне было странно видеть, как «взросляки» четырнадцать-шестнадцати лет таскали ему косточки из дому, трепали по голове и вспоминали: «А помнишь, как Джулька кота загнал на дерево? Мы тогда в пятом классе учились!» А вредные старушки, которые ненавидели нас, кошек, погоду и все остальное, никогда не пытались сказать «Кыш!» Джуле. Никто не знал, сколько ему лет и как он появился в этом дворе. Да мы особо и не задавались этим вопросом. Как-то естественно было, что Джуля был, есть и будет.
Нам завидовали обитатели всех остальных дворов, и даже бараков, от пяти до восемнадцати лет. И время от времени у нас во дворе появлялся конкурент Джули. Псы были не меньше Джули, но дело никогда не доходило до драки. Он тяжело подходил к конкуренту, как-то выгибался, увеличиваясь в размерах, в его глазах загоралась дикая ярость, и соперники просто убегали, повизгивая. А Джуля, в очередной раз установив статус-кво, мчался за нами на «железку» или в сады. Он даже ходил с нами драться на Терек. Лежал в стороне и грустно наблюдал, как мы ломаем друг другу носы. Но сам никогда не вмешивался. Мы и не пытались натравить его на «врагов». Никому из нас и в голову не могло прийти приказывать что-то этой собаке. Это было все равно что сказать «взросляку»: «Сходи за семками!»
Пес никогда не прибегал на свист. А еще он никогда не пил из луж и не заходил в воду: когда-то Джульку цапнул рак. Это было, наверно, больно и обидно, и он запомнил это навсегда. А воду он пил с уличного крана. Если кран был закрыт – садился и терпеливо ждал, когда какой-нибудь обитатель барака выйдет с ведром.
…Как-то получилось, что все мое свободное время, включая выходные, проходило в том районе. Мир и страна менялись. Вокруг что-то грохотало и перестраивалось, развенчивалось и развинчивалось, но до нас не долетали даже брызги. Мы росли, делая луки, как у Робин Гуда, и шпаги, как у Боярского, слушали «Ласковый май» и тайком курили «БТ». Джуля был рядом. Он не одобрял «Ласковый май» и «БТ», но с удовольствием становился специальной собакой мушкетеров. И плевать, что в кино у мушкетеров никакой собаки не было! Но чаще Джуля просто ложился рядом с нами и внимательно смотрел и слушал. Ему уже тяжело было носиться как раньше. Он старел. Левый глаз с каждым годом все сильней затягивался мерзкой белой пленкой, он уже не всегда слышал, когда кто-то звал его, и все чаще часами лежал, положив голову на вытянутые лапы. Коты, осмелев, бегали у него под носом, соседские псы нагло забегали на нашу территорию. Но Джуле было все равно. Он все так же улыбался всему двору в сорок два зуба и с благодарностью пил воду из миски. К крану в бараках ходить он уже не мог, а из лужи пить так и не научился…
Мы вызывали ветеринаров и мучили аптекарш – мы точно знали, что есть где-то лекарство. Не наше – японское. И если Джуля его выпьет, он выздоровеет!
А однажды он лежал во дворе и не услышал, как, урча мотором, разворачивается хлебовозка… Когда мы прибежали, Джуля был еще жив. Его голову держал на коленях Фела – водитель хлебного фургона. По лицу Фелы текли слезы и капали на Джулину морду, смешиваясь с собачьей кровью.
Фела поднимал глаза на окружавших его соседей и все время повторял: «Я его не видел! Честное слово, не видел!» – а Джуля пытался лизнуть Феле руку и лицо. Он помнил Фелу маленьким и не обижался на него. Наверно, просто не умел. Малолетки еще бегали вызывать «скорую», но нам, двенадцати-четырнадцатилетним, все было понятно. Тут не помогли бы и японские таблетки.
Потом еще долго Феле прокалывали колеса, били зеркала и кричали вслед «живодер». Он только втягивал голову в плечи и молча менял скаты. Родители предлагали купить нам другую собаку. Глупо. Разве можно купить собаку для всего двора? Она обязательно будет чьей-то.
Закончилось то лето. Потом и следующее. Я поступил в универ, у меня появилась новая компания, и я перестал проводить время на Турхане. Закончилась «та» страна и началась «эта». Всех здорово раскидало. Валек сел, Алика выпустили, Рыжий из пятого в ментовке работает. У Сявы уже трое детей, Кудар в Москве, Миха оказался евреем и уехал в Штаты. Робсон «борщнул», Олег «завязал».
Жизнь продолжалась.
Потом бабушка переехала к нам поближе, квартиру продали, и я совсем перестал там появляться. Только иногда встречал старых друзей, обменивался с ними неискренними «Где ты? Как ты?» и уже через минуту забывал об их существовании.
А недавно за каким-то чертом я оказался в том районе. Я удивился – какое все тут маленькое. Тогда этот мир казался мне огромным. Но потом я понял, что особо ничего не изменилось. Снесли уродливые бараки и построили такие же уродливые пятиэтажки. Никуда не делись общаги с беженцами. Правда, вокруг них уже носятся внуки ТЕХ беженцев, а в окнах стоит пластик. На месте был ларек «Овощи-фрукты», в котором однажды перед Новым годом продавали бананы. В обувной мастерской Сурена работал какой-то парень. На лавочке сидел тот же алкаш Челя. А может, и не он. По двору носились мальчишки. У них в руках были мечи и щиты, за которые я бы удавился в детстве. Я спросил у одного из них:
– Эй, у вас есть собака?
– У меня? Нет.
– Да не у тебя лично! Во дворе есть собака? Дворовая. Общая.
– В смысле бродячая? Не-а, нету. А зачем?
Действительно… зачем?
А вы не знаете, к чему снятся старые собаки?
Рассказ отмечен специальной премией от журнала «Выбор редакции».
Из стихотворения И. В. Гёте «Прометей» (перевод В. Левика).
Рассказ – финалист отбора телеканала «Солнце».
Рассказ написан подопечным благотворительного фонда Константина Хабенского.