— Ну что, казак, понравилось тебе в гостях у почтенного купца? — пожилой, заросший жёсткой, покрытой серебристым налётом щетиной черкес недобро оскалился, показав крепкие, крупные зубы. — Небось спина от полученного угощения до сих пор чешется?

Андрий не ответил, продолжая притоптывать озябшими ногами по влажной щебёнке, молча забросил в рот оставшиеся от трапезы крошки. Большая ячменная лепёшка с куском козьего сыра были проглочены в один присест и голода совсем не утолили. Но на сытную трапезу, попав в неволю, рассчитывать не приходилось. И так повезло, что кетиб (помощник купца), по-видимому, был так обрадован благополучным прибытием в порт корабля, что, приняв предложение реиса (капитана судна) отобедать с ним, не забыл и о невольниках.

— Да чему там чесаться, Азамат? — несказанно удивился Митар. Молодой валах, пользуясь редкой минутой безделья, обхватив руками потрёпанный суконный бушмет, прячась от холодного ветра, прислонился спиной к набитой тюками мажаре (длинная четырёхколёсная телега). — Ираклий его и не бил почти. Так, для порядка, пару раз по спине плетью прошёлся, чтобы, значит, новый раб понял; шутить тут с ним никто не будет. То дело привычное.

Андрий с валахом был полностью согласен. Нет, те удары плетью, которыми во время разгрузки требаки (двухмачтовое грузовое судно) обрушил на него хмурый кетиб, особого удовольствия юноше не доставили; спина до сих пор при каждом неловком движении острой болью отзывалась. Но бил его Ираклий без огонька, с откровенной ленцой, просто потому, что новенький хозяйскому «псу» под руку подвернулся. Иной раз батько, осерчав на проказы непутёвого сына, мог и посильней плетью отходить.

Другое дело, что проклятый Богом грек их в этакую стыль своего возвращения дожидаться оставил. Сильного мороза в порту черноморского города Кефе не было, но стылый, порывистый ветер, что налетал резкими порывами на город через седловину между Тепе-Оба и Лысой горой, пробирал до самых костей. Потому и так пустынно вокруг. Кто в этакую холодрыгу без веской на то причины к морю сунется? Тем более, что зимой в Чёрном море навигации нет. Разве что мелкие рыбацкие судёнышки неподалёку от берега крутятся да редкий безумец навроде нынешнего капитана вдоль побережья с товаром приплывёт.

— Но это не значит, что он тебя и дальше жалеть будет, — дыхнул белой изморозью Азамат. — Если что не так, враз всю кожу со спины спустит, а будет бузить, так и вовсе до смерти засечёт. Не по нраву ты, Андрий, почему-то греку пришёлся. А, значит, в оба гляди; оплошки не простит. Не любит Ираклий христиан, даром что сам вашему богу молится.

— Тут христиане пострашней мусульман будут, — вполголоса пробурчал Фрол, последний из четырёх рабов посланных вслед за кетибом Ираклием на разгрузку корабля. — Что греки, что армяне, словно псы бешеные.

— А почто так, дядько Фрол?

К седому как лунь московиту, Андрий относился с большим почтением. Даром что старик, а силы в нём немерено. Тяжеленные тюки словно играючи таскает. Да и по всему видать — бывший воин. Глазами зыркает, будто саблей рубит, движения скупые, без лишней суеты, багровый шрам опять же через всю левую щеку и лоб тянется. И главное, хоть и держится старик всё время как-то особняком, на особицу, а сразу видно, что среди других невольников немалый авторитет имеет. Даже Азамат, обращаясь к нему, скалиться перестаёт.

— А потому, что сами под мусульманами живут, — оглянулся в сторону требаки старик. Впрочем, беспокоился Фрол напрасно. Кетиб с реисом укрылись пусть в крохотной, но защищающей о ветра каюте капитана и выходить оттуда не спешили. — А тем хоть какой бакшиш (взятка) поднеси, местных христиан и за людей почти не считают. Вон наш хозяин, купец Ионис Панатадинос, даром что на всю Кефе едва ли не самый богатый и к самому берлейлею Джафер-паше вхож. Турки на него всё равно как на пса безродного смотрят. И не скажешь поперёк ничего. Вот оттого они на нас свою злобу и срывают.

— Да то ладно, — невесело усмехнулся Митар. — То всё же греки, не свои. Вон, Азамата вместе с другими соплеменниками собственный князь в Тавани на базаре в рабство продал.

— Вон оно как! — Андрий тоже оглянулся в сторону корабля. Не наговорился ли Ираклий со своим соотечественником? Не спускается ли к трапа, чтобы погнать ленивых рабов в сторону хозяйского склада? А то уж больно интересный разговор пошёл. Он даже этот ветер треклятый ещё потерпеть готов. — У нас на Сечи за такое и кошевому головы не сносить. Сразу товарищи на сабли возьмут. А ты как в неволю попал, Митар?

— К нам татары тоже в набеги ходят, — мрачно процедил тот, явно не желая вспоминать былое. — Вот и меня угнали.

Юноша только покачал головой, дивясь, сколько же бед окрестным землям причиняют степняки. В какую сторону не взгляни, везде появляются всадники с притороченными к седлу арканами. Режут, жгут, угоняют скот и людей, не давая местным головы поднять, заставляя жить в постоянном страже, каждый день ожидая очередного набега.

Именно так под Брацлавлем и его батько с мамкой живут. С одной стороны татары арканами машут, с другой польские паны плетями по спине охаживают. Вот он и не утерпел, когда в прошлом году по хуторам пошёл слух о совместном походе запорожцев с московитами на Крым. Сбежал в надежде с саблей в руке себе свободу добыть да с крымчаками посчитаться. Вот только не долго его свобода продлилась. Он с десятком таких же молодых, решивших присоединится к походу будущих казаков, ещё и полпути до Сечи не одолел, как на рыскающий по степи отряд буджакских татар нарвался. С вырвавшим из седла арканом его воля и закончилась.

— А ты как здесь очутился, казак? — в свою очередь поинтересовался валах. — Люди сказывают, что тебя с караваном, что в Буджак ходил, привезли.

— Только не нужно нам сказки о неудачном походе как в прошлый раз рассказывать, — от массивной, чуть сгорбленной фигуры Азамата ощутимо повеяло угрозой. — Не был ты на Запорожье. И в бою не разу не был. Про то не ври.

Юноша хотел было возмутиться, начав отстаивать собственную, героическую версию пленения, но, встретившись взглядом с Фролом, поперхнулся собственными словами.

— Не был, — с трудом выдавил он из себя всего два слова.

— А, значит, и царского войска, что на Днепре стоит, тоже не видел, — сделал вывод Фрол. — Понятно.

— Что тебе понятно, Фрол? — начал горячится Митар. — Стоит там войско! И царь с польским королём тоже там. В зоолочёном шатре вместе с кошевым атаманом пируют! О том уже по всему Кефе говорят!

— Тише ты! — одёрнул валаха Азамат, настороженно оглядываясь по сторонам. Хоть людей в порту было не много, но если кричать да руками размахивать, сразу внимание привлечёшь. И оглянуться не успеешь, как-либо кто-то из стражников подойдёт, либо кетиб из капитанской каюты на шум выглянет. — Чего орёшь? Беду на наши спины накликать хочешь?

— Но московиты, и впрямь, на Крым большим войском идти собираются. И пушки на Сечь загодя притащили, — поднял глаза Андрий. Он уже понял, что именно ради этого разговора эта троица и таскала его за собой на все работы третий день подряд. — К нам ещё в начале зимы казак приезжал да о том сказывал. Говорил, что наш король с царём московитов союз против хана заключили и наш государь запорожским казакам в том походе участие дозволил принять. А вот про то, что и сам король тоже в поход пойдёт, про то не слыхивал, врать не буду, — вздохнул юноша, — но зато, тот же казак поведал, что сам пан кошевой атаман всех воинских людишек в поход сзывает, обещая в товарищество принять. Вот я и поехал.

— Не доехал, стало быть, — кивнул сам себе Фрол.

— Ну и что, что не доехал? — повеселел валах. — Главное, выходит, не врут люди. Собирается нынешней весной царь с казаками на Крым идти! Этакой силой они и без короля управятся!

— И чему ты радуешься, Митар?

— Как чему? — удивился тот, изумлённо смотря на старика. — Говорю же, слабы сейчас татары. Побьёт их царь московитов.

— Может и побьёт, — не стал спорить с валахом Фрол. — Войска у хана после прошлого набега запорожцев мало осталось. Отчего же не побить? Только нам то с того какая польза? Он же с татарами воевать идёт, а не с турками. А Кефе — турецкий город. Да и стены здесь крепкие. С наскоку не возьмёшь. Вот и думай теперь; сядет Джафер-паша в осаду, к нему по морю из Керчи и других городов помощь придёт. А там и султан войско пришлёт. И зачем царю всё это нужно? Ему бы ханство посильней разорить, чтобы у татар для набегов на Русь больше сил не было и всё; поход удался. Можно с богатой добычей обратно в Москву возвращаться.

— Выходит, не придут сюда московиты?

В голосе Митара было столько тоски и разочарования, что Андрий сразу понял; поверил валах старику. Не придут сюда ни московиты, ни запорожцы, ни литовцы с поляками. Не захочет грозный царь стачивать свои полки о стены города. Вон и Азамат ещё больше помрачнел, недобро косясь в сторону корабля. Там как раз толстопузый Ираклий из каюты вышел.

— Ладно, — зло протянул Фрол. — Позже о том договорим. А ты смотри, Андрий. О нашем разговоре помалкивай. Не то быстро о том Ираклию ведомо станет.

— Неужто донесут?

— А ты как думал? Среди рабов каждый третий у кетиба в послухах ходит. Многие годами здесь живут. Другой жизни уже не помнят, — оскалил зубы старик. — Да и не желают, — добавил он жёстко. — Привыкли уже. А доложит такой раб кетибу о крамоле, глядишь и послабление от хозяина выйдет.

Договорить получилось лишь через несколько дней, когда чавуш (надсмотрщик) послал их к закрытому фонтану за водой. Богатый кефейский купец, Ионис Панатадинос деньги считать умел и платить водовозам никакого желания не имел. Зачем, если дармовая рабочая сила есть? Потому и отправлялась каждое утро к одному из городских резервуаров запряжённая двумя быками телега с огромной бочкой.

— Мы решили к царскому войску из Кефе сбежать, — заявил Митар, стоило им выехать за ворота купеческого особняка.

— Это как? — опешил Андрий.

— Рыбацкую тартану (небольшое одномачтовое судно) угоним, — прошептал, оглянувшись по сторонам валах. — Есть у нас одна на примете. Только втроём с ней справится трудно будет. Пойдёшь с нами?

— Пойду, — горячо заверил Андрий.

— Но, смотри, казак, — привычно скривил губы Азамат. — Если догонят, лёгкой смерти не жди.

— А куда мы поплывём? — отмахнулся от угрозы Андрий. Уж лучше смерть, чем беспросветное рабство. Он тут чуть больше седмицы прожил, а кажется, что целая вечность прошла.

— К Гёзлеву, — пробурчал Фрол, понукая быков. — Лучшего места Годунову для высадки не найти. Там и искать его войско будем.

— Годунову? — не понял юноша.

— Русский царь, Фёдор Борисович, из рода Годуновых будет, — пояснил ему старик. — Как весть о высадке царского войска придёт, мы сразу и сбежим. Найдём царя, от всех рабов, что здесь маются, поклонимся.

Андрий даже остановился на мгновение, поражённый услышанным. Уже сам побег казался ему делом опасным и трудновыполнимым. Местные рыбаки свои лодки без надзора не оставляют. Как бы с боем на волю прорываться не пришлось и потом от погони удирать. И это при том, что он в морском деле не смыслит ничего и досель кораблей не водил. И сильно сомневался, что кто-нибудь из его сотоварищей это делать умеет. А им ещё потом долго вдоль берега мимо других турецких городов плыть (уйти в глубь моря не умея в нём ориентироваться было бы чистым самоубийством), с риском в любое мгновение нарваться на османскую галеру.

В общем, всё на что надеялся юноша, дав согласие на участие в побеге, это каким-то чудом избежать ждущие их впереди опасности и, добравшись до высадившегося в Крыму войска, примкнуть к запорожцам.

А тут к самому царю в ноги упасть задумали! Да кто же их к нему подпустит?

— А зачем нам ему кланяться, если он всё равно к Кефе своё войско не поведёт? Ты же сам говорил, дядько Фрол, что ему не с руки долго у стен города стоять.

— Долго не с руки, — оглянулся на Андрия валах. — А вот если с подходом войска рабы в городе восстание поднимут и ворота царскому войску откроют, то отчего же не привести?

— Уже сговорено всё, — подтвердил слова Митара черкес. — В городе будут нашего сигнала ждать.

— А разве царь будет нас слушать? — выдвинул ещё один довод Андрий.

— Нас с тобой может и не будет, — хмыкнул в ответ Азамат. — Тут ты правильно заметил. А вот Фрола не только выслушает, но, может, и поверит.

— Почему?

Андрий с подозрением посмотрел на старика. Скорее уж его стража к царю подпустит, чем Фрола. Уж больно тот на убивца похож.

— А это не твоего ума дело! — неожиданно вызверился Фрол. — Сказано тебе, выслушает, значит, выслушает, — старик отвернулся, показывая, что разговор окончен и тихо добавил сквозь сжатые губы: — Вот только как бы и голову с плеч заодно не снял.

— Что скажешь, Матвей? Много народу вчера замёрзло или покалечилось?

— Нет, Фёдор Борисович, Бог миловал. Стрельцы свою службу справно несли. Замёрзших с десяток всего, покалеченных поболее будет, но тоже в меру без смертоубийства. Самых буйных в поруб бросили, чтобы охолонули немного. Повелишь наказать шелопутов или так отпустить?

— Словами вразуми, но так, чтобы дошло, — прикрыл я рот ладонью, не сдержав зевка. В том, что Лызлов сможет подобрать к дебоширам нужные слова, сомнений у меня не возникало. — Тати сильно баловались?

— Да не то чтобы сильно, — замялся глава государева тайного приказа. — Большинство шишей, что в Москве разбойничали, я ещё в прошлом году извёл, а о пришлых ватажках мне послухи тут же докладывают. Ну, я и этих либо в Тулу, либо в Тверь на заводы отсылаю.

Я недовольно поморщился, барабаня пальцами по подлокотнику. Мда. Вот как тут великое прогрессорство вершить? И дело даже не только в том, что ни черта в производственных технологиях не смыслю. Хотя и это тоже довольно большая проблема.

Помнится, в позапрошлом году, решил я производство собственного стекла наладить. Вот только как? В прошлой жизни слышал краем уха, что там песок как-то пережигать нужно. И всё. Как пережигать, какой песок, что туда ещё в процессе нужно добавлять? В общем, попробовал Густава озадачить, но и у него ничего не получилось. И итальянцы ни в какую не едут. Хорошо удалось одного шведского мастера переманить да в помощники с десяток мастеровых потолковее навязать. Обещает в весне первую продукцию дать.

Или взять, к примеру, тот же цемент? Простейшая же вещь! Замешиваешь гашёную известь с водой и песком и будет тебе счастье. Вот только как эту чёртову известь изготовить, вопрос ещё тот. Там известняк вроде бы нужен? Я мастеров, конечно, озадачил, но результата пока нет.

И так везде!

Но моё незнание, как было уже сказано, только половина проблемы. Главная беда в том, что я даже то, что мне известно, быстро в жизнь воплотить не могу. Элементарно ресурсов не хватает; денег, материалов, людей. Аж досада на самого себя берёт, что всех заговорщиков на Москве повывел. Помнится, конфискованные вотчины да промыслы, что после казни Мстиславского, Воротынского и иже с ними, мне достались, неплохо в своё время помогли; и казну хоть немного наполнил, и крестьян под государеву руку взял.

Всё сквозь пальцы ушло, один Головин с его вечным нытьём остался.

Хотя, чего Бога гневить? Кое-какие подвижки всё же есть. Вон в Туле Джон Рэшли уже третий железодельный завод закладывает, а Жан Лане свой оружейный реконструировать и расширять начал. Да и собственные оружейники, глядя на иноземцев, начали шевелится.

Аника Ряхин, мой давний сотоварищ по веслу, одну за другой кирпичные фабрики ставит. Поднялся его батя на суконных подрядах для полков нового строя, что от меня получил. Сильно разбогател. Вот я ему и намекнул, что пора нажитое добро в новое дело вложить, дав гарантированный государев заказ на всю будущую продукцию. В Москве замена деревянных подворий на каменные полным ходом идёт, а закончим со столицей за другие города примемся. Тут работы на десятилетия. Так что вся изготовленная продукция тут же в дело пойдёт.

Под Вологдой вторую канатную фабрику строят, парусину шьют, под Нижним, Казанью и на Вятке новые лесопилки ставят. Про Болотникова опять же не стоит забывать. Хотя от Ивана Исаевича готовой продукции я пока не видел, бывший большой воевода не на шутку на Южном Урале развернулся. Строгановы, даром что собственный завод строить начали, в своих жалобах о действиях конкурента подробно доносят.

А тут ещё прошлой осенью через Нарву Уильям Ли со своими первыми в мире вязальными машинами приплыл. Как я и предсказывал, после смерти своего покровителя, французского короля Генриха IV, Уильям до того успешно работающий во Франции, оказался не у дел (умер в нищете в 1614 году) и долго уговаривать его не пришлось.

Кстати, Нарву мы в прошлом году всё-таки взяли. Правда, для этого Колтовскому почти полгода под городом простоять пришлось, в связи с чем никакой помощи нашим литовским союзникам он оказать не смог. Но тут уж ничего не поделаешь. Сами. Сами. Или Ходкевич надеялся Эстляндию кровью наивных московитов у шведов отвоевать? Выделить ему деньги для новой войны сейм отказался. Вот и пришлось великому литовскому гетману с горсткой кварцяного войска те же полгода под Раппелем простоять.

Как итог, по заключённому в октябре 1610 года Рижскому мирному договору, за нами осталась Нарва, датчанам отошёл город Елвсборг, (единственный шведский порт в проливе Каттегат), что позволило Кристиану IV взять Датские проливы под свой полный контроль, а Польша была вынуждена довольствоваться полуразрушенной крепостью Виттенштейн с её окрестностями.

Мда. А мне теперь ещё и в Нарве крепостные стены нужно восстанавливать. Хоть сам в руки кирку с лопатой бери.

Я вздрогнул, вырванный из глубокого раздумья деликатным покашливанием, вытаращил на Матвея глаза, внезапно поняв, что на время просто «выпал из беседы».

— Прости Матвей Афанасьевич, задумался. Что, говоришь, я сделать должен?

— Отдохнуть бы тебе, государь, — сочувственно засопел носом «Царёво око», держащий в страхе всю Москву.

— Вчера целый день отдыхал, — отмахнулся я. Это всё патриарх Иаков с его Утреней (утренняя церковная служба). Это же надо, каждый день в три часа ночи вставать и в Успенский собор плестись. И не увильнёшь никак! И так со всех сторон ворчат; в пренебрежении к дедовским обычаям и православным традициям упрекают. Судьбу Гришки Отрепьева повторять совсем не хочется. А я ещё вчера вечером в Марии зашёл, воздействие лечебной прогулки закрепить. Вот и не выспался совсем. — Так что я сделать должен?

— Голову мне окаянному срубить, вот что, — взгляд главы тайного приказа потяжелел, слова с губ срывались резко, словно камни с утёса. — Или на кол посадить; другим в назидание.

— Это за что⁈ — слетели с меня остатки сонливости.

— За нерадение!

— По-нят-но, — по слогам протянул я. — Похоже самое важное в твоём докладе я упустил. Давай, рассказывай заново.

— Того холопа, с которым ты на снежной крепости сцепился, помнишь ли, царь-батюшка? — нехотя процедил сквозь зубы Лызлов.

— Ещё бы мне его не помнить? — удивился я вопросу. — Он же мне вчера чуть все рёбра не переломал, бугай окаянный!

— Вот и мне он сразу не понравился, государь, — тяжко вздохнул Матвей. — Уж больно харя разбойная. Надо было его в пыточную сразу наладить да недосуг было. Вчера и без того мои людишки с ног сбились, за порядком на Москве приглядывая. Да и держался сей вор уверенно: холопом князя Барятинского назвался. С ним, мол, в город приехал.

— И что? — я уже понял, что ничего приятного от Лызлова не услышу.

— Отпустил я его, — признался Лызлов. — А сегодня поутру Аникей ко мне с вестью прибежал. То один из моих послухов, что в Замоскворечье у Клементьевской церкви на паперти стоит, — пояснил мне Матвей. — Признал он его.

— И кто? — поторопил я окольничего.

— Богдашка Колодин. Он при Ваське Шуйском в подручниках ходил. Когда вору на Лобном месте голову отсекли, пропал. С тех пор не видели.

— А теперь, выходит, объявился? — констатировал я. — Ошибки быть не может?

— Так такую рожу разве спутаешь? Аникей как есть вчерашнего злыдня описал. А вот я сего злодея не распознал, — начал каяться глава тайного приказа. — Не довелось прежде встречаться.

И мне не довелось. Но всё же этот Богданка либо отчаянный сорвиголова, либо редкостный болван. Кто же с такой приметной внешностью в потеху полезет? А вдруг признает кто? Из-за одной серебрушки жизнью рисковать, так себе бизнес-план.

Впрочем, это не так уж и важно. Может, ему голова шею натирает? Тут другой вопрос на повестке дня стоит: кто его сюда послал?

Иезуиты? Покуда мы вместе с Сигизмундом против Швеции воевали, монахи тихо сидели, а теперь, выходит, опять активизировались? Вот только какая им от моей смерти польза? Мне, если что, князь Михаил с Ксенией наследуют. И посадить вместо них на трон Ивашку Шуйского, у игнатианцев всё равно не получится. Или князь в их раскладах следующий на очереди? Так Кения весной родить должна. И её вместе с ребёнком убивать? А пупок не развяжется?

Если бы убийство монархов было таким простым делом, иезуиты уже давно бы в половине Европы королей да герцогов на тот свет спровадили. А на Руси у них влияния ещё меньше, чем в протестантских странах будет. Тут хотя бы одну акцию удачно провернуть, уже успех.

Да и зачем им? У меня с Сигизмундом сейчас не только мир, но и военный союз против Турции с Крымским ханством. И хотя сам польский король выступить в поход, ссылаясь на скудость средств и противодействие сейма, отказался, но против участия в нём запорожских казаков возражать не стал. И даже, более того, проход моего войска к Днепру через территорию Польского королевства разрешил. А значит, как минимум до вторжения русского войска на Крымский полуостров моя смерть ни королю, ни святым отцам не выгодна.

А если не они, то кто?

В Думе после показательных казней Лыкова, Бельского, Мстиславского и Воротынского, явной оппозиции уже два года как нет. Да и сама Дума утратила влияние, окончательно превратившись в совещательный орган и уступив свои функции Малому Государеву Совету. Я там теперь и не появляюсь уже давно; вместо меня в чине первого думного боярина князь Василий Семёнович Куракин во главе Думы сидит и обо всём, до чего бородачи «додумались», позже на Совете докладывает.

— Ищут?

— Всем своим людишкам наказ дал. Вот только если вор на чьём-то подворье гостит, можем не сыскать, — Лызлов сделал паузу и добавил: — Поберечься бы тебе, Фёдор Борисович. Не ездить из Кремля.

— Посмотрим, — не стал спорить я. — Страже на городских воротах о воре предупреди, стрельцам, что на окрестных заставах службу несут приметы вора сообщи. Глядишь, и не придётся собственную голову на плаху класть. Его голову положим, — я выразительно хмыкнул и спросил, меняя тему разговора: — О Косаре что вызнал?

Встреча с бывшим стрелецким сотником меня потрясла. И дело тут было не в самом Косаре, как личности. Я, честно говоря, и думать о нём забыл. Погиб в Московской битве, значит, царствие ему небесное. Всё же то предательство под Костромой я стрельцу так до конца и не простил.

Просто встретив это жалкое, трясущееся подобие того задорного, уверенного в себе воина, каким мне запомнился рыжеволосый тёзка, я внезапно осознал, что что-то подобное произошло с сотнями других защитников Москвы, искалеченных в той битве. И ведь не скажешь, что раньше не знал о той доле, что ждёт большую часть получивших увечье воинов. Знал. И даже собирался заняться этой проблемой. Потом. Когда-нибудь. Как только будут средства и время… Мда.

— Послухи сказывают, что его шибко сильно в сражении посекли. Думали; не жилец. Ан нет, оправился. Только, судя по всему, ему ещё и по голове чем-то здорово вдарили. С тех пор трясётся весь будто в падучей и силы в теле нет; еле ноги переставляет. Куда такому государеву служу нести? С тех пор и бродит по Москве; кто грошик даст, кто калачиком покормит.

— Я думал, он погиб. Хотя, не сильно тем и интересовался, — сам себе признался я. — В той битве много крови пролилось. А почему он милостыню просит? — поднял я голову. — Сотники — людишки зажиточные. Неужто на чёрный день ничего не отложил?

— Сказывают, запил сильно как со службы погнали. Вот и спустил всё, что на службе нажил. Да и не так уж у него много и было.

— Ладно, — тяжело вздохнул я. Моё упущение, чего уж там. Понятно, что в казны и так средств нет. Но нашёл же в той прошлой жизни Михаил Романов деньги на излечение раненых. А у него тоже казна не сильно полной была. Так что изыскать средства увечным воинам на небольшое государево содержание, чтобы милостыню не просили, всё же нужно. Они свои раны, страну защищая, получили, а не на лавке валяясь. — Посмотрим, что тут сделать можно будет. Всё у тебя?

— Среди стрельцов недовольство растёт. Сказывают, что ты, государь, к ним не мыслишь и всё стрелецкое войско уничтожить собираешься. Оттого и число полков сократил, — Лызлов засопел, добавив в голос просительные нотки: — Может самых крикливых схватить да в пыточную отправить? Быстро до правды дознаемся. Как бы бунта не было!

— Не будет бунта, — не согласился я с Матвеем. — Я те полки, где ропщут больше всех, с собою в поход возьму. Там им не до озорства будет, — я, встав, прошёлся по кабинету, разминая ноги: — Но царицу лучше из Москвы увезти от греха. Особенно если ты рябого так и не поймаешь. Как только я в поход уйду, её в Троице-Сергиеву лавру на богомолье отправим, — продолжил я. — Я туда две сотни стрелков Кривоносу отправить велю, а пушек в лавре и так изрядно. Случись чего, не полезут.

— А Ксения?

— Ксения родит скоро, — вздохнул я. — Куда ей с дитём ехать? Да и не верю я, что бунт будет. Не те нынче времена. Москвичи мою руку держат. Они, случись что, воров порвут.

.

14 февраля 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Государь, Иван Семёнович велел передать, что всё готово!

Совсем ещё юный новик одетый в рейтарскую форму замер, стиснув от волнения конскую узду, вытянулся преданно смотря мне в глаза.

— Из прошлогоднего призыва? Как звать?

— Новик школы воинского приказа Василий Лемишев, ваше величество! — браво отрапортовал тот, выпятив грудь.

Я удовлетворённо кивнул, любуясь выправкой юноши. Прошлой осенью я всё же начал административную реформу, выделив из полусотни имеющихся приказов восемь основных, придав им статус государевых и сделав постоянными: воинский государев приказ во главе с князем Иваном Куракиным, морской государев приказ — Янис Литвинов, государев приказ тайных дел — Матвей Лызлов, посольский государев приказ — Афанасий Власьев, казначейский государев приказ — Василий Головин, поместный государев приказ — Борис Грязной, оружейный государев приказ — Гаврила Мизинец и приказ государевых промыслов и изысканий — Кузьма Минин. Глава каждого такого приказа в своей сфере наделялся большой властью, был подотчётен лично мне и автоматически попадал в состав Малого государева совета.

Так вот, при каждом из этих приказов была открыта школа для подготовки будущих профессиональных кадров в соответствующей сфере деятельности.

Первый набор был небольшим, грамотных приподавателей было ещё меньше да и с программой обучения так до конца и не отпределились. Но, как говорится, лиха беда начало. К обучению набранных со всей страны новиков привлекали всех, кто мог поделиться хотя бы крупицей знания; ушедших на покой дьяков и подъячих, монахов, увечных стрелков и пушкарей, иноземных наёмников и мастеров и даже заезжих голланских и аглицких купцов, делая им за это небольшие уступки в торговле.

Но самый большой затык был с основанной в Архангельске Янисом морской школой. Там хоть что-то смыслящих в морском деле учетилей не было от слова совсем, а уехавшие два года назад за границу учится морскому делу недоросли (жаль что сам Литвинов из-за ранения жены с ними так и не уплыл), должны были вернуться обратно только через три года. По сообщению от Яниса (после спуска на воду в Каспийском море фрегата и флейта, он забрав с собой большую часть корабельных мастеров, перебрался на Белое море) там, пока, делают упор на практику, пристраивая будущих мореходов на кочи к поморам.

В общем, проблем с организацией в стране профильного профессионального образования столько, что руки опускаются. Ну ничего, через пару лет начну к преподаванию в школах наиболее подготовленных новиков из старших курсов привлекать. Да и учебники по основным дисциплинам к тому времени должны успеть написать. Это я под свой личный контроль взял, а за учебник по русской истории, вообще сам взялся.

Так вот, каждый новик приказных школ был приписан к полку, приказной избе, заводу или иному учреждению, где постигал основы своей будущей ещё и на практике. И Лемишев, судя по всему, одним из таких учеников и был.

— Ну, раз готовы, передай князю, пусть начинает, — милостиво кивнул я юноше и потянул за собой царицу: — Пойдём, посмотрим.

Мы быстро поднялись по лестнице к деревянному широкому настилу уложенному впритык к стене, встали у широкой бойницы между двумя мерлонами (в данном случае, зубцы кремлёвской стены). Красная площадь взорвалась многоголосым рёвом, замахнула тысячами рук, сдвинулась ещё плотней, напирая на жиденький строй из стрельцов. Царица застыла, широко раскрытыми глазами впившись в людское море внизу, её рука нашла мою ладонь, крепко сжала. Я, скосив глаза в её сторону, улыбнулся самым краешком губ.

Ничего, пусть привыкает. Всё лучше чем в четырёх стенах сидеть, киснуть.

Устроить в Москве что-то вроде тожественных проводов уходящему на войну войску, я решил ещё в прошлом году. А в этом воплотил идею в жизнь, разделив задуманное мероприятие на две части; месяц назад по Красной площади прошли пехотные полки, заблаговременно отправленные в сторону Запорожья и вот теперь пришла очередь конницы, большая часть которой должна была объединится с остальным войском уже на развалинах Перекопа.

Устраивая первый военный парад в Москве, я преследовал сразу несколько целей. Во-первых, чествуя уходящих в поход служивых, я тем самым повышал их имидж защитников страны среди местного населения, делал службу в государевых полках более престижной. Во-вторых, я немного дискредитировал старые стрелецкие полки. Стрелковые полки и гренадёрские роты, шедшие монолитным строем, очень выгодно смотрелись на фоне нестройной стрелецкой толпы, бредущей по Красной площади вслед за ними. В третьих, поднимал моральный дух у самих воинов, наглядно показывая, ради кого им предстоит биться в чужих краях. Ну и в-четвёртых, сейчас стояла рядом со мной. Публичные появления царицы перед народом здесь до сих пор не приветствуются. Но государыня, вышедшея благословить православное войско, уходящее на бой с окаянной татарвой; совсем другое дело. Вон как шапками махают.

— Гаврила.

Мизинец понятливо кивнул и развернувшись, рубанул воздух рукой, подавая сигнал кому-то из своих людей. И тут же, заглушая людской гомон, басовито зарявками кремлёвские пушки, окутывая площадь клубами дыма.

— Чего это⁈ — своего страха Мария не показала, застыв каменным изваянием, но ладонь мне сжала ещё сильнее. — В кого бьют?

— Ни в кого, — вновь улыбнулся я. — В пушки ядра забыли положить. То Москва своим защитникам салютует, — кивнул я в сторону въезжающих на площадь керасиров.

— Чего делают⁈

— Этак я с воинами поздоровался, — принялся объяснять я царице — Вон как народишко ревёт. Как тут до них докричишься?

— А! — кивнула царица как-то странно посмотрев в мою сторону.

Я этого взгляда «не заметил», с преувеличенным интересов наблюдая за вытянувшейся в гигантскую змею конной колоной. В этот раз в параде участвовали только новые, созданные мной части. И не потому, что я решил проигнорировать поместную конницу. Её появление на параде тоже поначалу было запланировано. Просто планы военной кампании пришлось довольно существенно скорректировать.

А всё калмыки! Степные союзники, на выход которых на рубежи Северного Прикаспия я рассчитывал уже к этой зиме, со своей задачей не справились.

Мда. Видимо переоценил я силу калмыцкой конницы. Или вернее не силу, а их численность. Теперь вполне очевидна причина ухода ойратской конницы с родных монгольских степей, понятны их регулярные просьбы о подданстве и готовность пойти под руку Москвы. Не так уж они и сильны. Сначала из Монголии их выдавили хотогойты, потом в Западной Сибири начали пощипывать казахи, а теперь, после того как удалось договориться об их свободной проходе через территорию Северного Казахстана с ханом Есимом, увязли в борьбе с ногаями, сумев к этому моменту закрепиться лишь в верховьях Яика. И соответственно подойти к началу лета к Крымскому полуострову мои союзники никак не успевали.

А тут ещё и донские казаки на дыбы встали, вместо похода на Керчь начав шалить на южных окраинах. Ещё и старика Власьева, заехавшего к ним по пути из Персии, едва не убили. Нет, я конечно понимаю, что после разгрома атамана Баловня, на Доне меня не слишком любят. Но бесчестить моего главу посольского пиказа — это уже перебор. Такое спускать нельзя. Да и уходить в дальний поход, оставляя на южных границах государства бесконтрольную и явно недружелюбную воинскую силу, так себе политика.

Вот и пришлось мне загодя поместное войско во главе с Дмитрием Пожарским в южные степи послать. Пусть для начала донцов обратно к их становищам отбросит, а там и я с остальной конницей подойду. Уговорим казаков (лучше бы бескровно; и новой резни между православными не хочется, и времени на это нет) и уже совместно с ними пройдёмся огнём и мечом по кочевьям Малой ногайской орды (вернее по тому, что от неё осталось), а дальше им предстоит дорога к Керчи иТавани, а мы с Пожарским двинемся в Северное Причерноморье, нацеливаясь на Перекоп и попутно громя всех, кто попадётся по пути. Не уговорим, хотя бы о нейтралитете на время войны с татарами поклясться заставим.

— Красиво.

Я кивнул, соглашаясь, тоже, неожиданно для самого себя захваченный зрелищем. По Красной площади двигались стройные ряди всадников, восседавшись на рослых, породистых конях. Кирасиры были одеты в одинаковые начищенные до блеска доспехи и шлемы. В руках каждый воин держал обнажённый палаш или кончар. Впереди на вороном жеребце важно восседал генерал и по совместительству мой друг Тараско Малой.

Да именно генерал, а не воевода. В ходе затеянной военной реформы, я сделал первый шаг в сторону «табели о рангах», которую хотел ввести взамен утратившей актуальность дворянской системы чинов. Но сделать это сразу, конечно же, не решился, взяв курс на постепенные преобразования. И начал с полков нового строя, мотивируя своё решение для окружающих тем, что полки те сформированы по образцу иноземных, а значит, и быть в них всё должно как у иноземцем. Иначе работать всё хуже будет. А старых, исконно русских полков это, мол, не коснётся. Там всё по старине остаётся, а значит, и причины для волнений нет.

Вот и появились у меня теперь более привычные для современного слуха звания в немного упрощённом варианте. Десятника заменил сержант, полусотника — поручик, вместо сотника — капитан, командующий ротой в 120 воинов. Вместо полуголовы или полутысячника теперь майор, а голову или тысячника заменил полковник, командующий полком в 1200 человек. Ну, и несколько полков входят в подчинение генерала, как в случае с Малым, командующим четырёхтысячным отрядом.

— Пусть Господь дарует победу православному воинству, — размашисто перекрестил кирасиров, стоящий у соседней бойницы, патриарх. Лицо владыки Иакова было сурово и торжественно, в глазах сверкал огонь.

Ну, вот! А ведь сначала кочевряжился старик, ни в какую на дифиле русского войска у кремлёвских стен не соглашаясь. Грех, мол, во время великого поста этакое зрелище для народа устраивать. Молится надо усерднее, а не на воинскую забаву глазеть. Насилу убедил, что не зрелище это вовсе, а проводы православных воинов на битву с иноверцами. Вроде постепенно дошло. Во всяком случае, если на проводы пешего войска патриарх пришёл с великой неохотой, то теперь отликнулся сразу, больше не заставляя себя уговаривать. Хотя, с другой стороны, и Великий пост уже прошёл.

Но с церковью нужно что-то решать. Слишком негибкая она, постоянно выступает против любых нововведений. И это ещё при тёплом отношении с патриархом и лояльности ко мне большинства православных иерархов. А что будет, если на смену Иакову более принципиальный товарищ придёт?

Вон с открытия московского университета уже полтора года прошло, а священники при одном упоминании о нём плюются и анафемой грозят. Дошло до того, что в прошлом году часть монастырей попыталось саботировать посылку из монастырских школ в Москву учеников для дальнейшего обучения. И пастырское внушение самого патриарха не везде помогло. Пришлось чуть ли не силой их оттуда забирать!

А между тем, на Западе что с католиками, что с протестантами университеты вполне нормально сосуществуют, с завидной регулярностью выпуская довольно приличное количество грамотных и главное мыслящих людей, что со временем и воплотилось в череду открытий и изобретений, лежащих в основе промышленной революции. Почему именно православная церковь оказалась столь непремеримой? Я даже богословский факультет им на откуп отдал, дозволив заполнить преподавательские вакансии крутицкому митрополиту отцу Феодосию по своему усмотрению.

Не помогло! Всё равно на профессоров-немчинов местные по-волчьи смотрят, а на московских улицах очередной пономарь или поп-расстрига кликушествовать начинает. Вон Роберт Фладд всё же не выдержал, уже через два месяца сбежав обратно в свою Англию. Никакие посулы не помогли!

— А это что за воины, Фёдя? — поинтересовалась Мария, кивнув в сторону небольшого конного отряда, въехавшего на площадь вслед за лёгкой конницей Подопригоры.

— То драгуны майора Аладьина, — усмехнулся я в ответ. — Видишь у них оружие короче, чем мушкеты у стрелков и ножи к стволам прикреплены? То фузеи называются. Они намного легче, удобней и скорострельнее. А то что бьют не так далеко, так на то у драгун и лошади. Подьедут на расстояние выстрела, спешатся и тут же залп по вражине сделают. А сунется к ним кто, так того в штыки примут. Против степных воинов самое-то будет. Жаль только, что мало тех фузей у меня. Вон только две роты, пока, вооружить получилось. Ну вот, — продолжил я. — Сейчас ещё Ефим со своими рейтарами проедет и всё. Можно спускаться да к отъезду готовится.

— Завтра?

— Да, завтра — со вздохом подтвердил я. — Я в поход, ты на богомолье в Троице-Сергиеву лавру. Вот Ефим тебя как раз со своим полком и проводит, — кивнул я в сторону проезжающvх мимо всадников.

— Зачем так много? — удивилась царица. — Тут ехать совсем недалеко.

— Душа у меня не на месте, — признался я. — С тех самых пор, как Мишка Романов непонятно как из Кремля исчез, всё какой-то каверзы жду. А когда Ефим со своими головорезами рядом с тобой, мне спокойнее. Случись что, рейтары любой воровской отряд как блин по сковороде размажут. Пусть до самой лавры проводят. Всё равно по этакой грязюке мы медленно ехать будем, так что быстро догонит. В крайнем случае, в Туле его дождёмся. Пошли. У нас есть ещё полдня.

— Ты уверен, Поликарп Матвеевич? — Болотников не сводил с мастера-рудознатца внимательного взгляда. — Нет ли ошибки?

— А по мне, так обычный медный слиток, — Арслан, вперевалочку подошёл к столу и небрежно положил на стол рядом с выложенным мастером камушком янтарно-жёлтый крисстал. — Чем этот камень лучше моего? — крутанул он невзрачный тёмно-серый осколок и небрежным жестом отодвинув в сторону, вновь взял в руку свой, сунув старику под нос: — Смотри, мой хоть на золото похож.

Поликарп закряхтел, хмуря брови, потянулся к кружке с травянным отваром, сделал глоток.

— Ты, Арслан, таких камней целую телегу себе можешь нагрузить, — снисходительно разрешил он. — Если хочешь, мы с тобой и за работу этими камнями расплатимся, а себе только этот оставим, — мастер ткнул пальцем в свой экземпляр. — Или ты думаешь, что я какую-нибудь пустышку за столько вёрст сюда притащил?

— Да почему ты решил, что в нём серебро есь⁈ — начал горячиться Арслан. Коренастый башкир навис над сидящем на лавке стариком подобно скале. — Здесь по всему Уралу под ногами таких целая куча валяется!

Болотников с сомнением посмотрел на рудознатца, пригладил ладонью бороду. Он, как и Арслан, не видел в лежащем перед ним образце ничего выдающешго. Камень как камень. Сколько они уже таких в домне переплавили? Первый обоз с чугунными чушками уже собран и готов к отправке. Вот только отправлять его в дорогу в конце зимы, дураков нет. Нагрянет оттепель, увязнут. А там и погибнуть не сложно. Места по пути суровые, вёрсты немерянные. Но если вместе с обозом государю ещё и весточку о найденом серебре послать, совсем другое дело было бы.

В то, что серебро удастся найти, Иван ещё в Москве не поверил. Уж больно расплывчатые ориентиры Фёдор Борисович ему сообщил. Поэтому найти Змеиную гору, стоящую где-то по соседству со степью аж в двух тысячах вёрст на Востоке, воевода не рассчитывал. Да и людишек у Болотникова было совсем мало. Тут бы порученное ему дело осилить да самому не сгинуть ненароком. Где уж там ещё и дальние земли разведывать? Но госуарев указ, есть государев указ. Не ему царское повеление оспаривать. Вот и сговорился воевода по дороге на Урал с Арсланом, крещёным башкиром призвав небольшой отряд на царскую службу. Они, кочуя, на Востоке до самого Иртыша добираются; дорогу хорошо знают. Вернутся паче чаяния из дальнего похода с серебрянной рудой — хорошо, будет чем Фёдору Борисовичу поклонится, сгинут в бескрайних просторах Зауралья, не велика беда. Разве что гибель Поликарпа Матвеевича отправленного в дальний поиск вместе с башкирами в убыток придётся занести. Бывалые люди сказывают — рудознатец знатный.

И вот уже списанный в безвозвратные потери отряд неожиданно вернулся.

— А ты уверен, Поликарп Матвеевич? Вот я тоже разницы не вижу.

— Экий ты! — всплеснул старик руками. — А ну, дай сюда, — вырвал он из рук Арслана «золотой камень». — Вот смотри, Иван Исаевич, — положил он оба слитка рядышком. — Эти два камушка по величине примерно одинаковые. А теперь возьми их в руки. Одинаково весят или один потяжелее будет?

— Да твой тяжелее будет, — признал уральский воевода.

— Вот! — удовлетворённо протянул рудознатец. — А всё потому, что в нём серебра много. Тяжелее серебро меди, — пояснил Поликарп. — А теперь ещё смотри, — старик вынул из из-за пояса нож и с силой провёл по кристаллу. — Видишь, след остался? А на твоём камешке, Арслан, так глубоко не прочертишь. Серебро мягче меди, а так как её в этом камне много, то и он мягче стал.

— Дела! — протянул Арслан, растерянно запустив пятеню в давно нечёсанные волосы: — И откуда ты всё это, Поликарп Матвеевич, знаешь?

— Так я ещё при государе Иване Васильевиче на Цилемском руднике, что на Печоре, работал. Там два мастера-немчина верховодили, а я, значит, и ещё несколько недорослей при них ума-разуму набирались. Так вот. Эти немчины там тоже в меди серебро нашли. Только мало той серебрянной меди было. Но серебро всё же плавили. Так-то! — старый мастер горделиво выпрямился и с нажимом добавил: — А там у Змеиной горы того серебра намного больше будет.

Болотников, тяжело вздохнув, вновь взял в руку неказистый камешек, поднёс к глазам, словно пытаясь разглядеть сокрытое в нём богатсто. Арслан, плюхнувшись на лавку, оскалил рот в хищной улыбке, по кошачьи потянулся, явно наслаждаясь раздражением старика.

Поликарп укоризненно возрился на воеводу.

Зачем тогда было в этакую даль посылать, коли веры ему нет? Ради чего он все эти лишения перенёс, не зная по утрам, переживёт ли следующий день? Сколько он горной породы своим молотком по пути покрошил, сколько земли перекопал, лучше и не вспоминать! И вот теперь, когда он сумел вернулся с долгожданной находкой, упереться в недоверие воеводы?

— Ладно. Пошли, — решительно махнув рукой, рудознатец направился к двери.

— Куда ты, Поликарп Матвеевич?

— В кузню, — оглянулся старик. — Есть верный способ узнать, есть в камне серебро или нет.

— Ну, пошли, коли так.

Кузня пахнула в лицо сухим, горячим воздухом, стойким запахом пота и застарелой гари. Крепкий, кряжестый мужик с грязном, кожанном фартуке одетым на голый торс мерно долбил молотом по раскалённому бруску железа, что держал на наковальне здоровенными щипцами подмастерье. За их спиной пыхал жаром горн, рядом на прибитых к стене грубой лавке и полках лежал струмент, стояла здоровенная кадка с водой.

— Бог в помощь, Никита.

— И тебе здравтвовать, Иван Исаевич, — кузнец несколькими ударами придал заготовке нужную форму и мотнув головой помощнику, развернулся к Болотникову. — С чем пожаловал, воевода? Аль нужно чего?

За его спиной защипела вода в бадье, остужая брошенный в неё металл. Подмастерье отошёл к стене, смахивая с лица крупные капли пота.

— Да вот, проверить нужно кое-что, — оглянулся Болотников на Поликарпа.

— Горн посильней растопи, — велел кузницу старик и, отобрал у подмастерья клещи, сунул камень в пышущее жаром жерло.

— Васятка.

Юноша, подчиняясь короткой команде Никиты, сунулся к мехам, начав нагнетать в горн воздух.

— Давай своё золото, — рудознатец, отобрав у Арслана второй образец, положил его рядом с первым.

— Когда камни раскалятся, в воду бросим, — решил пояснить старик свои действия. — В котором нет серебра, вода такой же и останется, а если есть, то сверху жирной плёнкой покроется. То признак верный.

Брошенный первым, "золотой' слиток, башкира яростно зашипел, исходя густым, удушливым паром.

— Видишь, Иван Исаевич, — прокоментировал увиденное рудознатец. — Как была вода в бадье прозрачной, такой и осталась. Только помутнела слегка. А теперь другой проверим.

Вновь зашипела вода забирая в себя жар раскалённого металла. Болотников склонился над бадьёй, переглянулся с башкиром.

— Сам видишь, воевода, — торжествующе оскалился рудознатец, указывая на жирную, масляную плёнку образовавшуюся на поверхности воды. — Всё как я обсказал. Есть в этом камушке серебро. Тут уже ошибки быть не может!

— Не может говоришь? — Иван сунув руку в бадью, вытащил драгоценный слиток, поднёс к глазам и неожиданно улыбнулся. — Быть по сему, — решил он. — Нынче же гонца в Москву с доброй вестью пошлю.

От литного топота тысяч копыт дрожит земля, давит на плечи тяжёлым ни чем не передаваемым гулом. Конское ржание, яростный рёв кирасиров, бряцанье оружием. Даже чайки, до того кружившие над головой, порхнули в сторону, разлетаясь над Доном. Со стороны конной лавы резко пахнуло конским потом.

— Вот же пентюхи шебутные! — я с досадой бросил удочку в траву. — Просил же Малого подальше отсюда свои учения проводить! Всю рыбу мне перепугали окаянные!

— А всё потому, государь, что молод ещё Тараско, чтобы в генералах ходить, — прогудел в бороду князь Барятинский. — Разумения в нём нет. Потому и учения эти недалече затеял, чтобы на виду быть и перед тобой, Фёдор Борисович, на коне покрасоваться. И невдомёк ему, что тем самым царю-батюшке отдыхать мешает.

— Ишь ты! — несказанно «удивился» я. — Это что же выходит, Тараско нарочно мне всю рыбную потеху порушил?

— Он ещё и насмехался поутру над тобой, Фёдор Борисович, — тут же наябедничал Никифор. — Мол, рыбу сетью ловить нужно. Иначе и не рыбалка это вовсе, а так, баловство одно!

— И ты, Брут! — с горечью воскликнул я. Реплику, судя по лицам, не оценили. Разве что Семёнов, едва заметным движением губ улыбку изобразил. Ну так ему по должности положено, хотя бы в общих чертах биографию Цезаря знать. Как-никак глава царской канцелярии и думный дьяк. Ну, и ладно. Я и в более доступной форме выражаться могу. — На Печору вместе со всеми полками сошлю, — придал я лицу самое зверское выражение, на которое был способен. — Пусть там свои учения устраивает! А вы что здесь делаете? Что за людишки? Почему по лагерю кто попало шляется, Федька?

Князь Барятинский склонил виновато голову, напоказ демонстрируя раскаяние. Как-никак первым воеводой всей поместной конницы, одновременно возведя в окольничие, я именно его назначил. А, значит, контроль окрестностей и разведка, в отсутствие лёгкой конницы Подопригоры, на нём. Другое дело, что в данный момент мы с ним разыгрывали представление перед двумя мнущимися с ноги на ногу атаманами, стоящими чуть в сторонке и уже больше часа ожидавшими, пока я на них внимание обращу.

Ну, а чего они хотели? После разгрома под Тулой отряда атамана Баловня, отношения с донскими казаками заставляли желать лучшего. Донцы злобились, начисто забыв, что это они приняли самое деятельное участие в моём свержении и в дальнейшем разорении русских земель. И они же отвергли все мои попытки хоть как-то с ними договориться. Как итог, заехавший в прошлом году к казакам по пути из Персии в Москву думный дьяк Власьев был всячески обруган, получив категорический отказ от участии донцов в предстоящей войне.

И теперь я перешёл к военной составляющей наметившегося противостояния. С Севера над Доном нависла армия князя Пожарского состоящая и трёх тысяч поместной конницы князя Барятинского, четырёх тысяч кирасиров генерала Тараски Малого и и двух драгунских рот майора Аладьина. А с Востока, беря казаков в клещи, двигался с двумя тысячами конницы большой астраханский воевода Прокопий Ляпунов.

В общем, я рисковал, отчаянно блефуя. Не было у меня ни времени, ни желания вести с Доном войну.

Во-первых, тем самым я уничтожу ценный ресурс. Это сейчас донские казаки плохо контролируемая сила, от которой не знаешь чего ждать; то ли они на турок за зипунами пойдут, то ли черкасов решат пощипать, то ли обратно в сторону Русского царства развернутся. Поди, угадай. Но в будущем, прочно войдя в орбиту влияния Русского государства, донцы принесут много пользы, помогая осваивать и защищать новые территории.

Во-вторых, лёгкой победы тут ждать не приходится (это если вообще удастся победить). Донское казачество, на данный момент — сила внушительная, а за свою землю сражаться они будут отчаянно. Не для того я свою армию создавал, чтобы её в бессмысленной бойне сточить!

И, в-третьих, даже если удастся победить, дальше что? Свято место пусто не бывает. Возможности заселить эти места у меня просто нет. И без того людской ресурс сильно ограничен. А любые пришельцы извне, поселившиеся в самом подбрюшье русского царства, мне точно не понравятся.

И в конце концов, нет у меня времени с донцами бодаться. Меня Скопин-Шуйский с Порохнёй ждут. Не смогу заставить донцов вступить в войну на своей стороне, ну и чёрт с ними. Позже будем эту проблему решать.

Поэтому оставалось блефовать, изображая решимость идти до конца. Вот и пришлось посланцам донского войска больше часа простоять, ожидая, пока царь закончит рыбачить. Я такой встречей им не только ответочку за бесчестье Власьева послал (не велики персоны, раз царь не то, чтобы восседая на походном не встречает, а даже отвлечься от потехи не удосужился), но и свою готовность к войне продемонстрировал, показав заодно в действии атаку кирасирских полков.

Честно говоря; внушительно выглядит. Даже на меня, не раз бывавшего на учениях, грозный напор монолитной массы тяжёлой конницы впечатление произвёл. Вот пусть теперь и думают, готовы ли они мне сражение дать или всё же стоит попытаться договориться?

— А это царь-батюшка, Феохвилат Межаков и Иван Черкашенин, — искривив губы в ехидной улыбке, сообщил мне Никифор. — От донцов к твоей милости с поклоном пришли.

О поклоне здесь речь не шла. Вон как Межаков супит брови да желваками на скулах играет. Сразу видно; не по нраву пришёлся атаману оказанный мною приём. Не привык словно проситель ждать. Черкашенин держался менее вызывающе, разве что в раскосых глазах лёгкая усмешка затаилась. Пожилой казак явно оценил разыгранное перед ним представление и теперь спокойно ждал; к чему я веду. Но спину держал тоже прямо, не гнулся.

— Неужто решили от воровства отстать и моей воле покориться⁈ — подпустив в голос щепотку сарказма, удивился я. — То дело! А то как царство православное зорить да грабить, охотников на зов самозванца немало нашлось, а как туркам да татарве укорот дать, не докличешься.

— О каком воровстве речь ведёшь, Фёдор Борисович? — выступив вперёд, всё же обозначил поклон Черкашенин. — Мы тебе, русский царь, не присягали, а потому в твоём подданстве не состоим. Над Доном государя нет.

И ведь, что характерно, почти не врёт, подлец! Во время моего первого, скоротечного правления донцы уже руку ЛжеДмитрия I держали, а после его гибели общей присяги не приносили никому. Кто-то выступал на стороне второго самозванца, кто-то поддержал Шуйского, а некоторые действовали самостоятельно, выкликивая на круге карманных царьков. Так что, если с юридической стороны посмотреть, по отношению лично ко мне, со стороны донцов никакой измены не было.

— Так вы не против меня, вы против всей земли русской воруете, — решительно отмёл я довод атамана. — А эта измена ещё хуже будет! Забыли откуда на Дон прибежали? — пронзил я взглядом Черкашенина. — Забыли! А присягу если не мне, то моему батюшке порушили. Или, может, атаман Карела с казаками по дороге перепились да на чью сторону встать должны были, перепутали?

— За казаков не скажу, государь, — хихикнул за спиной Никифор. — А Карела до выпивки шибко охочь был. Всё, чем его Гришка Отрепьев за помощь в воровстве наградил, по кабакам пропил.

— Значит, не впрок наворованное лихоимцу пошло, — перекрестился Барятинский. — Не сподобил Господь.

— Вот и выходит, что воля ваша на крови да измене жиждится, — сделал вывод я.

— Наша воля не в твоей власти, царь, — вступил в разговор Межаков. — Мы за неё все как один, костьми ляжем.

Вот страсти и накалились. Если мне атаман, находясь в окружении моих воинов, дерзить и угрожать начал, значит, мы к тому пределу подошли, за которым только война. Теперь нужно обозначить донцам не самые радужные перспективы этого противостояния и, убрав кнут, аккуратно сдать немного назад, вытащив пряник.

— Костьми лечь — дело нехитрое, — остановил я взмахом руки, потянувшихся к саблям рынд. — А только пользы с того ни мне, ни вам не будет. Если я ваши станицы порушу да разорю — то только басурманам в радость.

— Порушишь ли?

— Может и не порушу? — твёрдо взглянул я в глаза атаману. — Война — дело непредсказуемое, никогда заранее не знаешь, за кем верх будет. Но одно я вам, казаки, могу обещать твёрдо, — я встал с табурета. — Если мы к согласию не придём, я всё ваше казачество воровским объявлю, а патриарх Иаков анафеме придаст. И не будет с тех пор вам, донским казакам, места на земле русской. Ни жалованья, ни припасов, ни зелья огненного. С любым донцом, что в пределах моего царства объявится, воеводы как с вором поступать будут. Не будет вам, покуда я жив, покоя.

Я вновь сел, не сводя внимательного взгляда с атаманов. Межаков ещё больше набычился, упрямо наклонив голову. С этим всё понятно; сдохнет, но не прогнётся. А вот Черкашенина, похоже, проняло. Понимает старый атаман, что в случае полного разрыва с Москвой и длительной экономической изоляции, донским казакам просто не выжить. Слишком велика зависимость станичников от поставок продовольствия и огненного зелья из русского царства.

— Но я не хочу воевать с вами, — заявил я уже только ему. — Мы один народ, чтобы вы там о себе не думали. Принесите мне присягу, как в прошлом Фёдору Ивановичу присягнули, дайте клятву больше в пределах Русского царства не озоровать и заодно против наших врагов стоять, — продиктовал я свои условия. — А я в свою очередь прощу донским казакам все их вины и обещаю казацкие вольности не ущемлять. Вам, казак, и решать: будет ли промеж нас мир или война лютая. Ступайте. Я буду ждать ответ.

Ну, всё, хватит на сегодня. Что-то вымотали меня эти гляделки с атаманами. Ещё и эта рыбалка, будь она неладна! Вся спина под шубой взопрела. И ладно, хоть поймал бы чего.

— Государь, — не дав даже подняться, сунулся ко мне Семёнов. — Гонец к тебе от дьяка Власьева. В твоём шатре дожидается.

— От Власьева? — переспросил я. Если я и ждал из Москвы вестей, то от Лызлова или Куракина, но никак не от главы Посольского приказа. — Случилось чего?

— Того не ведаю. А только Афанасий Иванович Федьку Лихачёва прислал.

— Чего⁈

Две сотни метров до шатра я почти пробежал, с трудом сдерживая шаг. Это что же должно было случится, чтобы Власьев своего заместителя вместо простого гонца за тысячу вёрст послал? Нам Англия войну объявила или персидский шаг внезапно скончался?

— Говори! — рявкнул я на дьяка, нацелившегося было бухнуться в ноги. — Что случилось⁈

— Гонец из Валахии в Москву прискакал, — опешил от моего напора дьяк. — Там турки нового господаря поставили.

— И что? — растерялся теперь уже я.

Какое мне дело до Дунайских княжеств? Там правители чуть ли не каждый год меняются. То турки очередного господаря свергнут, то поляки, то австрийцы. В этот раз турки что-то припозднились немного. Они Раду Михню ещё в середине марта на валашский престол возвести должны были. Хотя. Пока гонец с Дуная до Москвы добрался, пока с Москвы сюда. Не так уж и сильно припозднились.

Другой вопрос; чего это Власьев так всполошился? Что ему до этого Михни? Того уже через месяц с валашского престола сковырнут!

— Так с тем гонцом новый господарь извещает, что на помощь к тебе против крымского хана воевать придёт!

— Кто⁈ Михня⁈ Зачем⁈

— Да какой Михня, царь-батюшка? Густав!

— Густав? — переспросил я, начиная постепенно осознавать масштаб катастрофы. — Да как так-то⁈ Лучше бы на нас Англия напала. Нам не привыкать; отбились бы как-нибудь.

— Наловчились московиты из пушек бить! — Грицко Черномаз, атаман керсунского куреня, весело оскалился, оглянувшись в сторону чернеющей в сумерках стены, придвинулся к огню. В только что взятой крепости, полной удушливого дыма и гари, сечевики оставаться не пожелали, предпочтя скоротать ночь на свежем воздухе возле костра. — Я думал, мы здесь надолго застрянем. Знатная пушка!

Игнатий, помешивая большой деревянной ложкой кашу в пузатом котле, мысленно согласился с ним. Ловки. Умеют. Ему ли не знать, коль сам пушкарскому делу знатно обучен? За три дня в крепостных воротах брешь пробить, суметь надо! Выходит не зря с этим бронзовым монстром корячились, вытаскивая со струга на берег.

— Пушка, может, и знатная, а только на долго её не хватит, — заявил седоусый Лешко Жемяк, попыхивая люлькой. — Выдел я, что с ней, к концу дня было. Из жерла густой дым валил.

— А им надолго и не нужно, — влез в разговор, баюкая раненую руку, Януш, молодой поляк из-под Кракова, пришедший на Сечь в прошлом году. — Стены ханской столицы проломят и ладно. Больше у татар крупных городов нет.

— Не скажи, — облизнул ложку Игнатий. — Я слышал, что старшины с московитским царём порешили ещё Гезлёв на саблю взять. То правда, батько? — оглянулся он на Грицко.

А у кого ещё он мог спросить как не у куренного атамана? Тот, хоть с Порохнёй и не очень ладил, но на воинском совете по своей должности присутствовал. Вот пусть обо всём и поведает.

— Правда, — не стал отрицать тот. — Но только Гёзлев. Другие приморские города трогать не будем. Царь султана разгневать боится.

Вокруг костра зафыркали, делясь колкостями об пугливых московитов. Вот, они, казаки, никого не боятся. Совсем недавно в ту же Московию в гости сходили, бывало и польскую шляхту щипали, а захотят и к самому султану за зипунами наведаются. На том лыцарство и стоит, что никому из окрестных государей не кланяется.

— А за Гезлёв, выходит, турецкий хан не осерчает?

— А Гёзлев под рукой хана стоит. Там только в крепости турецкий гарнизон, — хмыкнул Грицко. — Порохня сказал, что мы предложим туркам уйти. У нас, мол, войны с султаном нет. А нет захотят уходить, так запрём их в крепости и пусть сидят, с голоду подыхают. А если в драку полезут, то сами виноваты, раз первые напали.

— А как же здесь? — не понял Януш — Это же тоже турецкая крепость, — кивнул он в сторону Ислам-Кермена.

Атаман, не спеша с ответом, достал ложку из-за голенища, зачерпнув густого варева, снял пробу. Казаки терпеливо ждали, щурясь на пламя костра.

— Так мы с ними тоже первыми воевать не начинали, — терпеливо начал объяснять Грицко. — Забыл, что царский воевода, когда мы сюда по Днепру спустились, к ним вестника послал, велев сообщить, что мы на Крым войной идём, а с султаном у царя мир. Требовал пропустить. А они отказались и по чайкам палить стали. Выходит, и тут сами виноваты.

Игнатий мысленно усмехнулся. Можно подумать, что султан будет вникать в такие тонкости. Факт захвата и разрушения турецкой крепости налицо. А то, что она дорогу на Крым загораживала — дело десятое. Турки эту землю своей считают, а значит, раз здесь без спросу с войском появился, уже войну с Оттоманской Портой начал. Да и крымский хан султанскую власть над собой признаёт. И потому нападение на него Турция без внимания оставить тоже не может.

Хотя, с другой стороны, в последние годы запорожцы и турецкую Варну разграбили, и Крым изрядно пощипали, самому хану горло перерезав. И ничего. Как стояла Сечь, так и стоит. Никаких турецких войск на Днепре так и не появилось. Видать, правду говорят; не та стала Оттоманская Портаа, не та.

Но все эти взаимоотношения русских с турками и возможная реакция султана, Игнатия совсем не интересовала. Не для того, он этот разговор затеял! Его значительно сильнее отсутствие самого Годунова беспокоило.

Панкрат Велков был родом из Ельца, родившись в семье местного пушкаря. Он прекрасно помнил тот день, когда Борис Годунов, отец нынешнего царя, лично провожал отправляющихся для обучения в заморские страны новиков, обещая, что после возвращения найдёт им службу. Как счастлив он был тогда, мечтая о триумфальном возвращении, и как жестоко ошибся в своих мечтах.

Прошло два года и до далёкого Мюнхена дошла весть о свержении Годунова. А вслед за вестью пришла и нужда. Панкрат, так и не доучившись в университете, брался за любую работу, попрошайничал, голодал. И когда совсем уже было отчаялся, встретил отца Леопольда. Старый священник приютил, обогрел, помог. Он же и объяснил, что всё случившееся на Руси, вина схизматиков, отринувших истинную веру, что только принятие католицизма может спасти Московию.

Вскоре в лоно ордена приняли нового адепта, а вместо Панкрата Велкова появился брат Игнатий. Именно он и стал глазами и ушами святых отцов в закостеневший в своих грехах стране, именно он, вернувшись в родной Елец, сам того не ведая, нечаянно присоединился к будущему войску вернувшегося на Русь Фёдора Годунова.

Узнав о том, кто скрывается за личиной простого сотника, молодой иезуит долго молился, благодаря Господа. Это был знак. Их встреча не могла быть случайностью. Ему, ничтожному рабу Господа нашего, было предначертано стать орудием его, что покарает царя-схизматика.

Неудача с отравленной книгой лишь укрепила Игнатия в его вере. Просто ещё не пришло время для Фёдора держать ответ за свои грехи перед Господом.

Разгром христианского войска и подлый обман главного царского приспешника, Василия Грязного, ещё сильней разожгли в сердце молодого иезуита жажду смерти проклятого Годунова, фактически превратив её в одержимость. Именно она привела адепта игнатианцев в Сечь, именно она заставляла с надеждой ждать известие о прибытии царя. Вот только Фёдор самолично идти на соединение с запорожцами не спешил, прислав лишь часть войска под командованием князя Скопина-Шуйского.

Игнатий начинал терять терпение.

— А сам царь когда к нам с войском присоединится? — задал он главный вопрос. — Сказывали в Сечь придёт — не пришёл, затем у Тавани обещал объявится. Вот она, Тавань.

— Кошевой сказал, не придёт сюда царь Фёдор. Он со своей конницей нас у Перекопа ждать будет. У него вишь с донцами неурядицы. Вот у Дона и задержался.

«Задержался, выходит», — Игнатий в бессильной злобе стиснул кулаки — «Ничего. Он долго ждал. Он ещё немного подождёт».

— Ты смотри, что творит! Совсем страх потерял, басурманин.

— А чего ему боятся? — усмехнулся я, наблюдая за противоположным, густо заросшим камышом берегом. Там, на почтительном отдалении от реки, издевательски крича и улюлюкая, крутилось десятка два всадников. А один, по-видимому, командир то ли ногаев, то ли татар, (кто бы их ещё различить мог) вообще обнаглел, умудрившись, не слезая с коня, стащить штаны и продемонстрировать голый зад. — Пока мы через эту речушку переберёмся, стрелами закидают и уйдут. Лови потом ветер в поле.

Никифор кивнул, соглашаясь, но кривить губы не перестал, явно злясь. Да и среди застывшего за спиной отряда стремянных импровизированное представление должного отклика не нашло, вызывая глухой ропот. В сторону степняков даже несколько стрел полетело, спугнув в зарослях камыша стайку мелких птиц.

— Может в обход отряд послать, Фёдор Борисович? — предложил князь Барятинский, хмуря брови. — Нельзя такое охальникам спускать.

— Нет, — не согласился я, на глаз прикидывая расстояние до местных клоунов. Метров пятьсот, не больше. Должны достать. — Ещё в засаду заведут. Они для того нас и дразнят.

— К реке спустимся, сами уйдут, — кивнул на такие же дебри из камышей уже с нашей стороны Аладьин. Новоиспечённый майор рвался в бой, стремясь показать в деле свои вооружённые фузеями драгунские роты. С донскими казаками не получилось, так он вслед за мной к этой речушке съездить увязался. — Оттуда, если к берегу вплотную подобраться, их даже стрелой достать можно будет.

— Я тебе спущусь, — пригрозил я ему кулаком, спешиваясь. — Этак эти горлопаны от меня без гостинцев уйдут. Будут потом всем жаловаться, что русский царь скупой. Да и оружие в деле испробовать нужно. Иван, — окликнул я Семёнова, который в этом походе кроме своих непосредственных обязанностей секретаря и летописца, по совместительству выполнял ещё и функции оруженосца. — Тащи сюда мой штуцер. И Архипа с его стрелками покличь. Попробуем этих охальников с седла ссадить.

— Далече, — засомневался Семёнов, подслеповато щурясь. — Они потому и куражатся, что ведают, не добить по ним из пищалей.

— А мы всё-таки попробуем.

Нарезное оружие в это время было уже давно известно. Но трудоёмкий, крайне медленный процесс зарядки (пулю приходилось буквально забивать в дуло молотком) и дороговизна (сложность создания нарезки в стволе), значительно перевешивали очевидные плюсы этого оружия: дальность и точность стрельбы.

Первое решалось изготовлением специальной пули Петерса, второе созданием сверлильного станка на водном колесе со специальным стальным метчиком. Всё упиралось в грамотных мастеров способных воплотить мои довольно расплывчатые, теоретические знания в действующие технологии.

Так и возник в Туле этакий аналог конструкторского бюро, в который вошли как местные, так и иностранные оружейники (в связи с довольно большой конкуренцией на Западе, мастера и механики ехали в Московию значительно охотнее, чем учёные). И первой поставленной перед ними задачей было как раз создание нарезного штуцера под пулю Петерса.

Сначала на железодельном заводе Джона Пертона методом проб и ошибок создали нужную форму для отливки метчика (в процессе подбора идеальной нарезки, испортив с десяток ружейных стволов), затем, задействовав водяной сверлильный станок на оружейном заводе Жака Лоне, изготовили первый штуцер.

И вновь утомительные эксперименты теперь уже при создании пули. Диаметр пули Петерса был чуть меньше диаметра ствола и расширялся при выстреле, попадая в ствольные нарезы, за счёт конической выемки в её тыльной части. И главное, что требовалось от мастеров, это подобрать идеальную форму этой выемки, исключающую прорыв пороховых газов между пулей и стенкой ствола.

В общем, попотеть мастерам, чтобы новое оружие до ума довести, пришлось изрядно. Зато теперь, вон она, моя прелесть! Таких во всё мире только четыре штуки. У меня и у Архипа с его снайперами. Вот сейчас мы их в деле и проверим.

У бывшего сотника неожиданно выявили настоящий дар к меткой стрельбе и я, не долго думая, переманил его в свой отряд снайперов, дав чин капитана и твёрдо пообещав, что как только доведём царский снайперский отряд до состава роты, командовать ею будет уже полковник.

Угу. Надежды юношей питают. Такими темпами хорошо, если к концу года хотя бы два отделения вооружить. Так что пусть, пока, в капитанах походит.

— Звал, царь-батюшка?

А вот и Михайлов с двумя своими подчинёнными. Вон как глаза у всех троих горят. Понимают, что для дела позвали.

— Звал, капитан, — не стал я отрицать очевидного. — Видишь каких добрых молодцев к нам хан навстречу послал? Скачут вон, радуются чему-то. Так давай мы их ещё больше порадуем. Доставайте штуцеры.

— Позволь, Фёдор Борисович, я твою пищаль заряжу.

Это Семёнов с моим чудо-оружием вернулся. Ишь, хитрый какой! Заряжу! Мне может самому в радость с новой игрушкой повозиться.

— Я сам, — отмахиваюсь от секретаря. — И это не пищаль, а штуцер. Запомни уже, орясина! Стой рядом и смотри, как я сейчас этого охальника с коня ссажу. После в своём труде это деяние опишешь.

Встали в ряд, готовясь к стрельбе. Не спеша засыпаю порох в затравочное отверстие и дуло, следом вставляю завёрнутую в ткань конусную пулю, проталкиваю дальше специальным шомполом с поперечной перекладиной (если загнать пулю дальше положенного, она сдавит порох, что повлияет на силу выстрела), кладу оружие на сошку. Штуцер значительно легче мушкета и можно, конечно, без неё, но с упором, оно вернее будет.

— Все целимся в того голозадого, — оглянулся я на других стрелков. — Если попадём, не важно кто, каждому по золотому пожалую.

Степняки, заметив наши приготовления, ещё больше разошлись, изощряясь в кривлянии и явно издеваясь над глупостью московитов. С такого расстояния стрелять, только порох со свинцом тратить!

Ничего. Сейчас мы ваше представление о возможностях стрелкового оружия коренным образом изменим. Пуля в животе, она порой доходчивее любого слова бывает. Лишь бы хоть кто-нибудь попал. Не то, потом позора не оберёшься.

— Князь, отдашь команду, — бросаю я через плечо Барятинскому. — Я готов.

— Готов. Готов. Готов.

Замедляю дыхание, выцеливая гарцующего на коне всадника. Штаны он уже натянул, но это для него уже ничего не меняет. Сам мишенью быть вызвался.

— Бей!

Жму на курок и радостно скалюсь, всматриваясь сквозь сгущающийся дым в покачнувшуюся в седле фигуру. Со всех сторон загомонили воины, славя меткий выстрел царя-батюшки.

Тут же вручаю стрелкам по золотому, заодно компенсируя обиду за украденную славу. Не думаю, что именно мой выстрел был самым метким. Всё же в снайперы лучших стрелков по всему войску отбирали и уже из них трое самых метких в руки оружие получили. Но царь промахнутся не может. Это дело государственное. Понимать надо!

— Послать за ними людишек, государь? — подошёл ко мне Барятинский. — С раненым быстро скакать не смогут.

— Пусть уходят, — оглянулся я на удирающих степняков. К раненому командиру прижались с обеих сторон два всадника, не давая выпасть из седла. — Если выживет, впредь наука будет. Он теперь даже когда срать сядет, пять раз подумает; снимать штаны или нет. Вели, князь, лагерь у реки ставить, — приказал я, дождавшись, пока отсмеются воины. — Здесь князя Пожарского дождёмся да заночуем.

Небольшую речушку Карсак я выбрал в качестве плацдарма перед последним броском к Перекопу не случайно. Дальше с водой до самого Днепра напряжённо будет. Есть ещё, конечно, в верстах в тридцати на Запад река Молочная. Но в её воде, насколько помню, много свинца и меди. Оно, конечно, с одного раза ничего никому не будет. Тут годами из не черпать нужно. Но зачем пить, если можно не пить?

Так что мы завтра там только коней напоим и дальше на соединение с Подопригорой и Ефимом к крымскому перешейку двинемся. Дорога до самого Днепра уже разведана, все крупные ногайские отряды на Запад в Буджак к своим соплеменникам ушли. Может хоть они этому идиоту шею свернут?

Настроение при одном воспоминании о Густаве сразу резко ухудшилось. Вот что мне стоило этого шалопута в Ярославле на голову укоротить? И ведь основания для этого были самые железобетонные; участие в неудачном покушении на мою особу. Так нет. Жаба заела. И неплохой козырь против шведского и польского короля терять не захотелось, и к делу талантливого химика решил пристроить. Думал присмиреет, после того как в глаза костлявой заглянул.

Шведский принц, поначалу, и впрямь, вёл себя примерно. С монахами не ругался, практически не пил и вообще почти не вылазил из отведённой ему в Моденском Николаевском монастыре пристройки. Но время шло, страхи забывались и постепенно жизнь затворника Густаву надоела. Всё чаще стали приходить в Москву жалобы от отца игумена, всё более скандальные истории о его подвигах доходили до моих ушей. И когда в августе прошлого года он, упившись до изумления, самолично поджёг служившую ему домом пристройку, едва не спалив при этом весь монастырь, моё терпение кончилось.

Всё, хватит! Я уже достаточно потаскал этот чемодан без ручки. Пришло время его таскать кому-нибудь другому.

Выбор пал на Матьяша, короля Венгрии, к тому времени уже сосредоточившему в своих руках власть в Священной Римской империи. С протестанткой Швецией будущий император не ладил, Сигизмунда, которому в прошлом проиграл борьбу на выборах за польскую корону, ненавидел. Так что Густав, являющийся «костью в горле», что шведам, что полякам, там точно придётся ко двору.

Вот только как его туда доставить? Балтийское море, контролируемое шведами и территория Речи Посполитой отпадали. Оставалась дорога через Дунайские княжества и Трансильванию. Я попросил Порохню помочь шведскому принцу добраться до берегов Дуная и, облегчённо вздохнув, благополучно о нём забыл.

Наивный…

Как я узнал уже позже, Густав, добравшись до Тырговиште, столицы Валашского княжества, на радостях загулял, начисто забыв о том, что ему нужно ехать в Вену. И благополучно прокутив всю зиму, дождался вместе с приходом весны появления турецкой армии, посадившей на престол Раду Михню.

Ну, посадили и посадили. Как уже говорилось, в эту эпоху что на валашский, что на молдавский трон, кого только не сажали. Густаву, что с того?

К несчастью для нового правителя, швед всё же проявил интерес к произошедшей в стране смене власти и решил лично поздравить нового господаря. К ещё большему несчастью, он угодил на пир, что устроил Михня в честь своего воцарения.

О том, что было дальше, точных сведений я не получил. То ли упившийся Михня, неудачно упав, свернул себе шею, то ли ему в этом деле аккуратно помогли. В общем, протрезвевшие к утру бояре оказались перед радужной перспективой встречи с разъярённым темешварским пашой, не успевшим со своим войском уйти далеко от города. В то, что Касим паша не поверит в случайную смерть турецкого ставленника, сомнений ни у кого не было. Как не было сомнений и с последующими за этим казнями.

И тут испуганные бояре вспомнили о Густаве, решив перенаправить гнев османского полководца на незадачливого принца. И уже к вечеру швед был провозглашён новым господарем Валахии.

Мда. Правду говорят, что дуракам везёт. Касим паша спешил в Трансильванию, стремясь окончательно разгромить изгнанного из Валахии Габриэля Батория и обратно в Тырговиште решил не возвращаться. Более того, не имея под рукой другого протурецкого кандидата на валашский трон, он ограничился требованием к неожиданно ставшему господарем шведу, признать над собой власть султана.

Власть султана Густав с готовностью признал, что, впрочем, не помешало ему, едва только турецкое войско убралось из страны, во всеуслышание заявить о военном союзе со мной и присоединении к походу в Крым.

Нет, ну, не сволочь ли, а?

— О ком ты так, государь?

Я оглянулся на стоящего рядом Семёнова. Мда. По-видимому, последнюю свою мысль я произнёс вслух, вот секретарь и насторожился.

— О Густаве, о ком же ещё. Послал Господь союзничка.

— А чем плохо, Фёдор Борисович? — удивился Иван. — Раз донцы нас с ханом помогать отказались, пусть валахи расстараются.

— Донцы присягу принесли и ногайские стойбища обещали вырезать. Хоть какая-то польза, — отрезал я. — А от этого прохиндея Густава, только вред один.

— Так в чём вред, если он к нам на помощь в поход выйдет? — ещё больше удивился секретарь.

Я поморщился, с трудом сдерживая острое желание послать дьяка с его любопытством куда подальше.

— У нас задача какая? — решил всё же объяснить. — Крымское ханство как можно сильнее разорить. И всё. Война с Турцией нам не нужна. Не готовы мы к ней. А султан в свою очередь не готов к войне с нами. Ему бы от Персии как-то отбиться, да грузинов на место поставить. Ещё одной армии для посылки на Север у повелителя вселенной просто нет. Поэтому, если мы не полезем к турецким городам в Крыму, разгром крымского ханства султан Ахмет может просто не заметить. А тут в Валахию из Московии приезжает непонятный шведский принц, усаживается на трон вместо внезапно умершего турецкого ставленника и тут же объявляет о военном союзе с той же Московией. Что об этом в Стамбуле подумают, как думаешь, Иван?

— О том, что ты Густава специально в Валахию послал, власть там захватить!

— Вот! Ахмед, скрепя зубами, мог бы «не заметить» уничтожение крепости на Тавани, изгнание турецкого гарнизона из крепости в Гёзлеве, разгром Крымского ханства, наконец. Но свержение поставленного им в Валахии господаря моим сторонником и его демонстративный переход на мою сторону, султан не заметить, уже не сможет. Вот и выходит, что этот шалопут нас в войну с Турцией втравил. И что обидно, никакой помощи от валахов мы не дождёмся. Его значительно раньше либо зарежут, либо шею этому идиоту свернут.

День начался, как всегда; сонно, тягуче, беспросветно. Мария по заведённой с детства привычки поднялась затемно, быстро умылась, черпая воду из стоящей в углу лохани, нехотя оделась в уродливое немецкое платье. Взял со стола плошку с плавающим в жире горящем фитилёк, поставила на подставку в красном углу, освещая единственную икону. Латинская. Впрочем, как и всё, что окружает её в заточении. Проклятые тюремщики словно задались целью истребить всё, что напоминало бы бывшей царице о Руси, отобрав то немногое, что Шуйская смогла захватить с собой. Вон даже одеваться заставляют как схизматичку. Хорошо хоть нательный крест с груди сорвать посовестились.

Ну, ничего, что латинская. Господь наш, Иисус Христос, всё видит. И на этой иконе тоже он изображён. Чай примет её молитву, не отринет.

Молилась Мария долго, исступлённо крестясь и кланяясь намалёванному на иконе младенцу. Ведь именно молитва была той отдушиной, что не давала бывшей царице окончательно погрузится в пучину отчаяния. Именно в ней она выплёскивала рвущиеся наружу страх, тоску, уныние. Именно в этот час обретала робкую, призрачную надежду на благополучный исход. Если не для неё, то хотя бы для сына.

Ванечка. Как он там, родненький? Больше месяца уже его не видела. Подержать бы на руках, прижать к себе кровиночку и больше никому не отдавать. Пусть лучше в темницу, но вместе!

Мария подошла к окну, вытирая текущие по щекам слёзы, прильнула к стеклу, всматриваясь в сумрак начавшего оживать города.

Гостынин. Как же она ненавидела этот небольшой городок. Место, где её разлучили с сыном.

Сзади еле слышно скрипнула дверь. Мария нехотя обернулась, ожидая увидеть Эльжбету, пожилую угрюмую женщину, выполнявшую при ней роль единственной служанки. Что-то рано сегодня. До завтрака не менее часа ждать осталось.

— Владыка⁈

— Да какой я теперь владыка? Меня с ростовской митрополии на церковном соборе уже два года как свели. Сам теперь не ведаю, кто есть; то ли монах, то ли расстрига. Стараниями Годунова с Иаковом, мне на Руси места нет.

Мария замерла, внимательно рассматривая бывшего патриарха: поседел, осунулся, подурнел. Лицо измождённое, потрёпанная ряса мешком на плечах висит, рука держащая простой посох слегка дрожит. И главное запах. Было видно, что гость совсем недавно помылся и всё равно от него тянуло смесью застарелого пота, сырости, и чего-то ещё более неприятного. А ведь она помнила Романова ещё в той поры, когда знатного боярина по повелению царя Бориса в ссылку отравляли. Какой же он тогда красавец был. И всего-то десять лет с той поры прошло.

— Благослови, отец Филарет, — о статусе гостя Шуйская спорить не стала. С митрополии его, и вправду, свели, но о том, чтобы церковный сан с воровского патриарха сняли, не слышала. Он всё равно служитель божий. А значит: — Мне бы, грешной, исповедаться, — просительно заглянула она ему в глаза.

— Что давно на исповеди не была? — Филарет, тяжело опираясь на посох, прошамкал к табурету, тяжело опустился, вытянув больную ногу.

— Так два года уже прошло, — пожаловалась бывшая царица. — С тех самых пор, как Мстиславский с Воротынским меня из Москвы силком уволокли. Местный ксёндз зовёт на службу да и сюда часто приходит. Только грех это к схизматикам на причастие идти. Так и душу свою погубить можно.

— Блюдёшь, выходит, веру православную? — сделал вывод Филарет. — То хорошо. То нам на руку.

— О чём ты, батюшка?

Мария насторожилась. Она только теперь озадачилась вопросом; а с чего это бывшего патриарха к ней пустили? С тех пор как её привезли в Гостынинский замок, к узнице входили только Эльжбета и святой отец Марк, местный ксёндз. Ну, ещё изредка, под присмотром священника Эльжбета приносила Ванечку, внося в мрачную комнату несколько минут подлинного счастья.

А тут вдруг другого пленного соотечественника впускают, да ещё и бывшего патриарха к тому же. К чему бы это? Уж точно не к добру! Хоть в что-то хорошее бывшая царица уже давно верить перестала.

— В дорогу нам собираться пора, — сообщил ей гость. — По пути и исповедаться успеешь. А приедем в Мстиславль я у тамошнего воеводы дозволения в православную церковь сходить испрошу. Сам без причастия который год.

— Я никуда не поеду, — похолодела Мария. — Здесь Ванечка.

— А царевич с нами поедет, — успокоил её Филарет. — Его тебе вернут.

— Правда⁈ — задохнулась от радости Шуйская.

— Правда, — в голосе бывшего патриарха радости не было.

Мария испуганно захлопала глазами, уловив настроения гостя, глубоко вздохнула, беззащитным щенком заглядывая ему в глаза.

— Что не так, отец Филарет? Молю, объясни? Что они от нас с сыном хотят?

— Да всё того же, что и раньше хотели, — со вздохом признался Филарет. — Царевича на московский трон посадить.

— Да как же они его на трон посадят, если на нём Годунов крепко сидит? Или там случилось чего?

— Покуда не случилось. Но случится. Фёдор в Крым хана воевать пошёл, а воинский поход, он такой. Не каждому обратно вернутся дано.

— А хоть бы и так. Не станет Фёдора, его сестра с князем Михаилом на трон сядут.

Филарет не ответил, пряча взгляд от бывшей царицы. Было заметно, что этот разговор даётся ему нелегко, что бывшего патриарха что-то сильно тяготит.

— Или не сядут⁈ — охнула Мария.

— Михаил сядет, а Ксения нет, — выдавил из себя Филарет. — Не спрашивай почему! — внезапно взъярился он. — Сам не ведаю, что эти лиходеи задумали. Достали из узилища и говорят, чтобы делали, что велено! Иначе и нам с тобой несдобровать, и сыновья наши лютой смертью на чужбине сгинут!

Мария беспомощно всплеснула руками, бухнулась на лавку, не чувствуя ног.

— И как теперь быть?

— Делать, что говорят, — нагнувшись к ней, зашептал Филарет. — Тебе замуж за князя Михаила идти, мне на патриарший стол возвращаться. А как власть себе вернём, там посмотрим, как оно повернётся

— Не взять нам эту крепость, государь, — князь Пожарский упрямо пождав губы, твёрдо посмотрел мне в глаза. — Быстро не взять, — уточнил он. — Ров очень глубокий. Я прошлой ночью послал охочих людишек разведать глубину. Около пяти саженей (сажень — 2.13 метра) до дна будет!

— Можно сделать плоты, — заметил Тараско.

— И что? — вызверился на генерала большой воевода. — Быстро ров не переплывёшь и за время переправы половину плотов уже потопят. У татарских пушкарей здесь пристрелено всё давно, а стрелять они будут в упор. А потом с тех плотов нужно будет нужно под татарскими стрелами и пулями янычар на стену как-то подняться. А там саженей десять в высоту, не меньше. Мы положим половину войска и ничего не добьёмся! Пойми, не взять здесь нахрапом

— Кто ещё так думает?

Я, задав вопрос, потянулся к чаше с холодным квасом, не спеша, сделал глоток, давая возможность высказаться каждому из приглашённых на военный совет. Кроме Пожарского, Тараски Малого и князя Барятинского на нём присутствовали подошедшие со своими отрядами от Днепра к Перекопу Кузьма Кривонос, Яким Подопригора, Давид Жеребцов и пушкарский воевода Григорий Валуев.

— Нужно штурмовать, государь, — поднялся со своего места Давыд Жеребцов. — Но не здесь, — кивнул он головой в сторону невидимой за стеной шатра крепости. — Как бишь она называется? — воевода наморщил лоб.

— Ор-Капу (крепость-ворота в Перекопской стене), — усмехнувшись, подсказал я главе стрелецкого приказа.

— Вот, — кивнул, соглашаясь Давыд. — Здесь мы, и вправду, кровью умоемся. Тут князь прав. Но в другом месте, поплоше, да ночью, если дружно ударим.

— То будет то же самое, — раздражённо фыркнул Пожарский. — Не думаю, что здешний Ор-бей (титул коменданта Перекопской крепости) не знает своего дела. Где бы мы не подступили к этой стене, нас будут ждать. А нужда придёт, турки в нужное место быстро подкрепление перебросят.

— А что ты предлагаешь, князь? — не вытерпел Подопригора. — Что же делать, если выход в Чёрное море турецким флотом перекрыт? У Ачи-Кале (Очаков) вода под вёслами галер пенится. Похоже, что султан туда все османские корабли, что у него есть прислал. Морем в Крым не пробиться.

— По всему выходит, что ждали нас турки, — сделал вывод Барятинский.

— Вестимо ждали, — вновь фыркнул Пожарский. — Ты прости меня, Фёдор Борисович за прямые слова, — встав, поклонился он мне. — Но я ещё в прошлом году говорил, что не дело этак к походу готовиться. О наших планах спуститься по Днепру да переправившись по морю с тыла на Перекоп ударить, самый распоследний холоп на Москве знал. А уж о том, что об этом султану и крымскому хану известно стало и говорить нечего. Вот они нам встречу и подготовили.

Всё стихло. Воеводы замерли, затаив дыхание, склонили головы, отводя в сторону глаза.

Ага. По всему видать, тоже так считают. Не один Пожарский мне в прошлом мозг выносил. И другие, пусть и не так прямолинейно, на то же самое указывали. Но макать царя-батюшку носом в собственное дерьмо, на Руси не принято. Вон, даже Подопригора решил от прямых упрёков воздержаться.

— И что ты теперь предлагаешь, Дмитрий Михайлович, — упрёк в мою сторону я предпочёл не заметить. — Что уже сделано, того не исправить.

— Пусть князь Скопин-Шуйский вместе с запорожцами к нам на подмогу идёт. Всё равно казакам супротив всего турецкого флота не выстоять. А мы выберем место, где стена у татарвы поплоше, как Давыд предложил. Выставим все пушки, что у Валуева имеются да попробуем брешь в стене пробить. А уже тогда можно будет и на штурм пойти.

— Не сдюжат мои пушки супротив тех, что у турок на стене стоят, — со вздохом признался пушкарский воевода. — Мы же осадный наряд с собой не взяли, Фёдор Борисович, — виновато всплеснул руками Григорий. — Только те, что для битвы в поле годятся. Разве что ту бронзовую пищаль, которой ворота в турецкой крепости на Тавани разворотили, приволочь, — задумался он. — Но пока сюда дотащим, времени много уйдёт.

— Уходить нужно отсюда, государь, — неожиданно буркнул из своего угла Кривонос. — Не задался у нас поход. В лоб эти стены штурмовать, только войско понапрасну погубим.

Я оторопел, удивлённо взглянув на него. Кузьма, даже выйдя в генералы, оставался немногословным. Его, бывшего холопа захудалых в недавнем прошлом Грязных, сама мысль хоть в чём-то противоречить самому царю, приводила в трепет. Потому Кузьма и предпочитал на таких советах забиться в самый дальний угол и не отсвечивать. А тут на тебе. Видимо понимает, что основные потери при штурме стрельцы Жеребцова и его стрелки понесут. Не выдержал.

— Уходить, оставив за спиной недобитого врага, нельзя, — недобро посмотрел на генерала Жеребцов. — Хан нам вслед свою конницу пустит. Будут до самого Курска мелкими наскоками наседать. Конница, может, и уйдёт. А что от пехоты останется⁈

— Может, обратно по Днепру отходить? — задумался Барятинский.

— А как же, Густав с валахами? — озадачился Подопригора. Бывший казак с давних пор отчего-то шведу симпатизировал. — Ему без нас супротив турок не сдюжить.

Ну, вот. Уже и об отступлении заговорили. Пора вправлять воеводам мозги. А то ещё немного и они уже сдаться на милость хана предложат. Или, что ещё хуже, к Густаву на помощь идти порешат.

— Ни о каком отступлении и речи быть не может, — решительно заявил я. — Перекоп будем брать.

— Тогда особого выбора у нас нет, — пожал плечами Жеребцов. — С одной стороны турецкий флот, с другой — море это поганое. Никак нам эту стену не обойти.

— Ну, почему же не обойти, — покачал я головой. — Ты говоришь, князь, что о грядущем походе и спуске войска по Днепру вороги загодя знали? — я дождался кивка Пожарского и с нажимом продолжил: — На то и был расчёт. Я эти слухи нарочно распускал. И флот султанский весь у Очакова стоит, и вся ханская армия вдоль Западного крымского берега мечется. И теперь басурмане тоже считают, что нам только и остаётся, что в лоб эту стену штурмовать. Это хорошо. Мы их в этом ещё больше убедим. Ставь, Григорий, напротив крепости свои пушки, стройте плоты, собирайте конницу в кулак. В общем, князь, делай всё, как перед штурмом делается.

— А дальше что, Фёдор Борисович? — подобрался Пожарский, сразу смекнувший по моему тону, что есть какой-то план.

— А дальше будет штурм, — не удержался я от лёгкого троллинга воеводы. Ничего. Это ему в отместку за критику вышестоящего руководства. — Но только штурм будет сразу в двух сторон. Кузьма Кривонос переправится через Гнилое море и ударит с Юга, откуда Ор-бей со своими янычарами удара не ждёт.

— Это невозможно, государь. То море мёртвое, гиблое, — привстал со своего места Подопригора. — Там и вода, и воздух отравой пропитаны. Сгинут там ратники. И следа не останется!

Я мысленно усмехнулся, не спеша опровергать Якима. Уж мне ли не знать, что как раз возможно? И не будем вспоминать о переправах через Сиваш во времена Гражданской и Великой отечественной войны. Там были совсем другие реалии и возможности. Лучше вспомнить два совместных похода 1653 года на Перекоп драгун под командованием царского стольника Григория Косагова и кошевого атамана запорожских казаков Ивана Серко. Оба раза казаки атамана Серко, переправившись ночью через Сиваш и тем самым застав врасплох татаро-турецкий гарнизон, врывались в крепость с Юга.

Вот и мы воспользуемся этой хитростью, благо, что было это, пусть и в недалёком, но будущем, и ни татары, ни турки к такому развитию событий не готовы.

— Воздух у гнилой воды, и вправду, мерзкий, — согласился с Подопригорой Тараско. — Даже здесь, когда ветер с той стороны подует, дышать тяжко.

— А ты на берегу Гнилого моря был, Малой? — невинно поинтересовался я.

— Полюбопытствовал, — передёрнул плечами тот.

— А птиц над водой видел?

— Видел? — озадачился моим вопросом Тараско. — Их там много над водой летает. А к чему ты спрашиваешь, Фёдор Борисович?

— К тому, что летают и не падают! — усмехнулся я в ответ. — К тому же, я прошлой ночью посылал на тот берег охочих людишек. Все трое обратно живыми вернулись. Заодно и дорогу разведали.

— Ишь ты!

Узнав о возможности обходного манёвра, воеводы приободрились. От упаднического настроения, царившего до этого в шатре, не осталось и следа.

— Кузьма, — окликнул я Кривоноса. — В обход через Гнилое море со своими полками пойдёшь. Плоты уже заготовлены, но там и так неглубоко. Вчерашние ходоки дорогу покажут. Ещё возьмёшь с собой две роты маойра Аладьина. Как только мы со своей стороны штурм начнём, они первые через стену перелезут и уже тебе ворота откроют.

— А если их татарва заметит?

— Не должны. У них маскха… чёрные накидки с собой есть, — запнувшись, поправился я. — Набросят на себя, во тьме с двух шагов не заметишь. Да и крепости штурмовать, они до того целый год учились. Смоленский воевода до сих пор на меня серчает.

Гостей мангазейский воевода Василий Чемоданов не ждал. Государев караван, что за ясыром из Тобольска каждый год по реке Оби приплывает, уже две седмицы как обратно уплыл. До следующего лета теперь не жди. А больше, кроме людишек стрелецкого головы Степана Лукина, что в Обдорском остроге выход в море из Оби сторожит, поблизости и нет никого. Да и до них с полтысячи вёрст будет. Без крайней на то нужды в дорогу не соберёшься.

Тем более не ожидал воевода появления гостей с Севера. Остяки сказывали, что если в ту сторону плыть, к Студёному морю выйти можно. Вот только место то гиблое, суровое. Даже местные самояди, далеко от берега заплывать не рискуют. Верная смерть.

Поэтому своему холопу, примчавшемуся с известием о спускающихся по реке кочах, Василий сначала не поверил. Даже в ухо Митьке Рябому чуть было не дал, чтобы не беспокоил хозяина попусту.

Свершиться экзекуции не дали возбуждённые выкрики с улицы.

— Да кого же принесло то на мою голову⁈ — сын боярский быстро оделся в соболью шубу, подпоясался, поправляя ножны с саблей на боку. — Неужто опять воровские самояди на острог войной пришли?

В том, что это не самояди, воевода понял сразу, едва выйдя на берег реки Таз. Откуда у местных поморские кочи возьмутся? Не делают здесь таких. Всё на лодочках утлых плавают. Да и стрельцы, что у бортов столпились, сразу в глаза бросились.

С Руси всё же, значит, гости дорогие пожаловали. Никак весточку от государя привезли.

Василий непроизвольно передёрнул плечами, чувствуя как по жилам пронеслась предательская волна страха. А вдруг Фёдор о нём вспомнил? Вдруг пристава прислал или того хуже, его прямо здесь в яму сунут да голодом заморят, как с его тёзкой, Василием Романовым, при отце нынешнего государя поступили?

Мангазейский воевода прищурился, выискивая среди прибывших возможного пристава, зацепился взглядом за плотного, безбородого усача в дорогой шубе. Неужто, иноземец? Хотя, если верить тем редким, доходящим с государевым караваном слухам, при дворе некоторые из царедворцев тоже бороды стали брить, подражая в этом царю. А вот то, что рядом с начальным человеком жинка стоит да к нему прижимается, то диво. Кто же в этакую даль с собой жену повезёт? Разве что новый воевода, вместо него в Магназею посланный.

Решительно задавив вновь было начавшую подниматься волну страха, Чемоданов подошёл к выставленным с головного коча сходням.

— Здрав будь, гость дорогой, — Василий кивнул прибывшему, сразу выделяя усатого как начального человека. — Я здешний воевода, Василий Иванович Чемоданов. Прости, что по имени-отчеству не величаю, так как его не ведаю.

— Я окольничий Янис Андреевич Литвинов, — представился в ответ тот. Во главе государева морского приказа Фёдором Борисовичем поставлен. А это жена моя, Елизавета, — кивнул он на женщину. — Прибыл я сюда, по повелению государя, морской путь в Мангазею разведать да тебе, воевода, волю государеву передать.

— Все мы под рукой у царя-батюшки ходим, — ещё больше похолодел Чемоданов. Всё же сбылись его предчувствия. За ним окольничий приплыл. — Все его воле послушны. А покуда прошу в дом, гости дорогие, — махнул он рукой приглашающе. — Там о том, что государь повелел сделать, мне и обскажешь. А об людишках своих не беспокойся, Янис Андреевич, — правильно истолковал он вопросительный взгляд литвина. — Обиходят.

Мангазея — крепостца небольшая. Вернее, даже и не крепостца, а так, острог обнесённый со всех сторон высоким тыном. Внутри десятка два добротно сколоченных изб, пороховой и пушной склады, маленькая церквушка рядом с домом воеводы.

В воеводовой избе гостей уже ждал накрытый стол. Чемоданов удовлетворённо кивнул отбившей поясной поклон Агафье (стрелецкая вдова уже третий год следила за порядком в доме, взвалив на себя ворох обязанностей), велел обустроить притомившуюся в дороге Елизавету, радушным жестом позвал гостя за стол. Тот чинится не стал, с облегчением опустившись на широкую лавку, потянулся к чарке с медовухой, ловко разлитой хозяином из пузатой братины.

— Ты на Лизу обиды не держи, Василий Иванович. Умаялась шибко, — мазнул взглядом по закрывшейся за женой двери Литвинов. — Не хотел её брать с собой, — признался он. — Дорога предстояла опасная да неведомая. Но и оставить одну без пригляда не смог. В прошлый раз, когда от себя отпустил, воры на лесной дороге едва не убили. Насилу выходил. С тех пор всюду с собой и вожу.

— Воры, не тати? — сощурил глаза Василий.

— Воры, — подтвердил Янис. — Людишки воровского патриарха Филарета в дороге перенять хотели. Но то дело прошлое. Я к тебе послание от государя привёз, но покуда на словах обскажу. Повелел тебе, Фёдор Борисович, до следующего лета здесь быть и втрое больше меха у местных людишек сторговать и к отправке на Русь приготовить. Я тебе для торговли много всего привёз, что самояди с охотой в обмен на меха берут. Ножи, топоры, сукна всякого, бусин да бисеру. Я теперь дорогу сюда ведаю. В следующем году опять морем приду, да весь тот товар заберу. Эх, на фрегатах бы сюда добраться, да больно речушка у волока мелковата, не протащить.

— На фрегатах? — приподнял бровь Чемоданов.

— Я в Архангельск из Астрахани корабельных мастеров привёз, что у заезжего голландца обучались. Вот мы сразу пять фрегатов у Белого моря и заложили. За то благодарность великая царскому стольнику Кузьме Минину. Всё что потребно для постройки тех кораблей заготовил да загодя в Холмогоры свёз. Я ещё прошлым летом те корабли строить начал. Поморов со всей округи на то строительство собрал. Не слыхивал о том, разве?

— Мы в медвежьем углу живём, — пожал плечами воевода. — Вести нескоро доходят. А что за дорога такая, морская? До сей поры не слыхивал.

— Так никто не слыхивал, — усмехнулся в ответ литвин. — А вот государь как-то прознал да каким путём идти, обсказал. У Фёдора Борисовича иногда божественные видения бывают? — склонившись над столом, заговорщицки зашептал Чемоданов. — Он, помнится, бунт на Москве и убийство Гришки-самозванца за полгода до того предсказал. Я не поверил было, остался в то время в Москве, так едва ноги унёс. А морская дорога сюда нелёгкая. Где сквозь льдины пробирались, где ветра навстречу дули, но то не так страшно, по морю ходко шли. А вот когда через полуостров по малым рекам да озеркам кочи волочь пришлось, умаялись. Я к тебе из Тустоозёрска почти два месяца добирался. Так вот, шесть недель на то, чтобы перешеек этот окаянный одолеть, ушло.

— Дела, — протянул Чемоданов и тут же озаботился. — Это что же, выходит, теперь о том, что такая дорога есть и иностранным купцам ведомо станет? Как бы мне «дорогих гостей» встречать не пришлось! Непременно кого-нибудь из твоих людишек подкупят и все подробности о том, как сюда добраться, выведают.

— А вот шиш им, — зло оскалился Янис. — На обратном пути в Пустозёрск зайдём. Так я по государеву повелению всех иноземных купцов оттуда выгоню. Им теперь дальше Архангельска на Восток хода нет.

— А если сами полезут?

— А если полезут, то в следующем году фрегаты на воду спущу. Так вот. Три корабля в Архангельске останутся, а два к Пустозёрску уйдут. Будут там морском путь сторожить с повелением от самого государя, всех неслухов, кто вопреки царской воле дальше на Восток мимо города Архангельского проплывёт, нещадно топить, а всех людишек, что на тех кораблях будут, в железа и на Урал к большому уральскому воеводе Ивану Исаевичу Болотникову отсылать, на железодельных заводах трудится.

— Сурово, — протянул воевода. — Шибко взвоют купчишки иноземные.

— А неча по нашей земле без спроса шастать, — отрезал глава морского приказа. — И ты, Василий Иванович к следующему лету собирайся. Государь кличет, — пояснил он воеводе. — За мехами приплыву и тебя с собой заберу.

— Кличет, выходит.

— Кличет, — подтвердил Литвинов и весело хмыкнул, глядя на посмурневшего Чемоданова. — Да ты не думай, воевода. Не опала то. Мне Фёдор Борисович шепнул; женить он тебя собирается. Оно, конечно, на Москве тебе не быть. Уж больно провинность тяжкая. Но где-нибудь В Угличе или муроме царь-батюшка тебе службу найдёт. Дел на Руси сейчас много. Каждому работа найдётся.

Солнце, достигнув зенита, нещадно слепило, вдавив тень в раскалённый камень. Сухой, полный обжигающего зноя воздух, першит в горле, заставляя лёгкие заходится в удушливом кашле. И грохот. Непрекращающийся который день грохот десятков пушек крошащих калёными ядрами в каменную крошку стены опостылевшей крепости. Жарко, душно, невыносимо. Хотелось уползти со всех ног куда-нибудь в поисках милосердной тени или залезть хоть в тот же Сиваш, наплевав на царящий там смрад и въедающийся в кожу соляной раствор.

Нельзя. Раз уж полез собственнолично осадой руководить, прятаться от тягот этой самой осады в шатре, будет невместно. Вон Пожарский посерел весь за эти дни; едва ли не с ног валится, а стоит солнышку из-за горизонта выглянуть, он уже вокруг крепости крутится. Потому и авторитет у князя среди воинов высокий. Хотя, мне ли на отсутствие авторитета жаловаться? Ратники чуть ли не как на икону молятся.

Эх, если бы ещё и всё задумки как следует выполнялись!

В общем, мой хитрый план по дезинформации противника и проникновению на Крымский полуостров через Перекоп удался наполовину. Обходного манёвра через Гнилое море перекопский ор-бей явно не ждал. Просто не делалось так никогда прежде. Кто в эту зловонную, ядовитую лужу по собственной воле сунется? Это значительно позже, после регулярных набегов калмыцкой конницы, татары на этакую гигантскую дыру в обороне полуострова внимание обратят, а у Арабатской косы даже крепость построят. Но то потом, а сейчас…

А сейчас, за счёт внезапного удара с Юга, внешние стены Ор-Капу мы взяли, а вот с внутренней крепостью где со своей гвардией и янычарами заперся ор-бей, захватить с налёту не удалось.

Ну, не взяли, и не взяли. Казалось бы, какая проблема? Помешать переправе моего войска на Крымский полуостров, заблокированный в крепости гарнизон уже не смог, а значит, и намеченному быстрому броску к столице ханства тоже ничего не препятствовало.

Увы, но с последним выводом мне пришлось не согласится. Вместе с ор-беем по примерным раскладам в осаду сел полуторотысячный янычарский отряд, около тысячи беш эвли, отборного отряда самого ор-бея крепости и полтысячи секбанов, воинов из ханской гвардии. Быстро взять мощную цитадель с сильным гарнизоном имеющимися у меня силами было довольно проблематично, а оставить в осаде против татаро-турецкого отряда недостаточно многочисленное войско, означало просто отдать Перекопскую стену обратно в руки врага.

Вот и пришлось мне довольствоваться посылкой вглубь полуострова лёгкой конницы Подопригоры, поставив перед Якимом задачу разведать местность и по максимуму уничтожая всех на своём пути, не допустить быстрого распространения вестей о взятии Ор-Капу, а самому, послав гонцов, ждать прибытия Скопина-Шуйского с Порохнёй.

Но и приход второй половины войска не решил проблемы полностью; вражеский гарнизон несмотря на интенсивную бомбардировку крепости к тому времени никуда не делся. Плюнуть на ор-бея и уйти со всем войском? Вряд ли бы он кинется нас преследовать. Силы не те. Сефер Герай скорее всего просто ограничился бы возвратом контроля над крепостью.

Ага. И тем самым запечатал бы горлышко бутылки, в которую я засунул бы всё своё войско. Учитывая, что в море находится мощная турецкая эскадра, на такой риск я пойти просто не мог.

Вот и сижу с тех пор на этой груде камней, держа под рукой пятитысячный стрелковый корпус Степана Пудовки, рейтарскую тысячу Ефима и половину стрелецких полков Давыда Жеребцова. И при этом ещё о моей полутысячи стремянных забывать не нужно. Сила, которая могла бы пригодится под Бахчисараем.

Но сегодня всё должно изменится. Сегодня к Ор-Капу подошли остатки моей артиллерии.

— Ну что, Гриша, готов Сефер Гераю от меня поклониться?

Пушкарский голова ещё раз придирчиво измерил циркулем градус подъёма ствола, что-то считая про себя, зачем-то потрогал мощный винт, поднимающий казённую часть орудия, перешёл ко второму, совершив ту же процедуру.

Я Валуева не торопил; пушкарская наука — вещь серьёзная. Она торопыг не любит.

— Готов, Фёдор Борисович, — твёрдо заявил тот мне. — Аккурат бомбы за стену перелететь должны.

— Ну, раз должны, начинай.

Эти две мортиры мне отлил датский мастер Клаус Дам, которого я переманил из Копенгагена. Нет, и среди русских мастеров есть хорошие литейщики. Но льют они в основном простые пушки, а можжиры (как называют на Руси мортиры), делают значительно худшего качества. Не популярны они на Руси. Не применяются почти. Вот и среди татар этот вид артиллерийского орудия неизвестен. А значит, ор-бей будет приятно удивлён, когда ему на голову прямо с неба посыпятся бомбы с разрывным как у гранат зарядом. Это мортир у меня пока только две, а уж бомб к ним за зиму отлить успели изрядно.

Бей! — рявкнул Валуев пушкарю, самолично поднося фитиль к другому орудию.

Мортиры гулко рыкнули, вплетая басовитый рёв в непрекращающуюся канонаду, окутались густым удушливым дымом. Я закашлялся, отступив чуть назад, потянулся к баклажке с нагревшейся на солнце водой.

— Вроде попал, — прислушиваясь к воплям со стороны крепости, предположил Григорий. — Вон как гостинцам радуются.

— Мудрено не попасть, — согласился я с ним, так и не утолив жажду тепловатым пойлом. Надо термосы, что ли, изобрести попробовать. — Крепость небольшая, а их там поболее трёх тысяч будет. Плотно сидят. Тут главное бомбу через стену перекинуть суметь.

— Перекинем! — с весёлым задором заявил пушкарский голова, собственноручно ухватившись за банник (приспособлении для чистки ствола). — Главное, что басурмане даже не видят, откуда мы с ним бомбы мечем.

Это да. У моих мортир главный недостаток — это дальность стрельбы. С таким коротким стволом стреляя навесом, крупные, тяжёлые бомбы далеко не забросишь. Но тут, прямо в цвет легло. Внешняя крепость с её каменными постройками в наших руках. Вот мы за одним из таких строений мортиры и поставили, стреляя бомбами прямо над его крышей.

— Стреляй до самого вечера без перерыва, — велел я, разворачиваясь. Всё, оружие проверено, ЦУ розданы, можно, наконец, и в шатёр от этого клятого пекла хоть на время укрыться. — Пусть ор-бей на собственной шкуре прочувствует, каково это, когда тебе с неба прямо на голову картечь сыпется. Может к вечеру и до переговоров дозреет.

— Да он уже, наверное, прямо сейчас жалеет, что когда можно было, из крепости не удрал, — засмеялся мне вслед Валуев. — Был бы конь под рукой да дорога открыта, без оглядки в степь ускакал. Как помнится, Гришка Отрепьев, перед смертью кричал: — «Полцарства за коня»!

— Чего⁈ — я замер, на полушаге, недоверчиво оглянулся на Валуева. Может мне послышалось? — Что ты сейчас сказал?

— Прости, государь, — веселье с пушкарского головы словно ветром сдуло. — Сам не ведаю, что несу. Вот и про самозванца окаянного некстати вспомнил.

— Да погоди ты, — отмахнувшись от извинений, подскочил я к воеводе. — Когда Гришка про коня говорил?

— Да когда из окна во дворце спустился, а мы его окружили. Ещё, потом пальцем в меня тыкнул и заявил: — «Вот и смерть моя», — и затрясся весь, слезами горючими заплакал.

Дела! Это что же получается, пять лет назад в Москве ещё одного попаданца убили, а я о том ни сном, ни духом. Даже то, что первый самозванец умер немного не так, как в настоящей истории, не насторожило. Списал всё на то, что своим побегом историю чуть в сторону направил и успокоился.

Выходит, зря. Вон самозванец и Валуева, как своего убийцу, заранее опознал, и цитатами из Шекспировского Ричарда III бросается.

Есть, конечно, микроскопическая вероятность, что Гришка Отрепьев, будучи ещё за границей, эту пьесу прочитал. Ричарда уже больше ста лет прошло, как убили, а саму пьесу Шекспир лет за десять до Смутного времени написал. Вот только вся закавыка в том, что в оригинале фраза английского короля звучит как: «Царство за коня!» И Гришка в таком случае, именно так бы кричал. Это уже потом, в 19 веке, переводя пьесу на русский язык, осетра наполовину урезали.

Я дёрнулся было к Валуеву, расспросить обо всём поподробнее, но заметив направленные со всех сторон взгляды, отступил.

Не время. Да и не место. Шесть лет об этой истории не вспоминал, ещё немного подожду. Сейчас другими делами нужно заниматься и другим не мешать. Крепость сама по себе не падёт.

К вечеру ор-бей, и впрямь, стал сговорчивее. Во всяком случае, на мой зов татарский вельможа откликнулся. Жаль только вежливость с собой прихватить забыл.

— Чего ты хочешь, уруситский царь?

Спросил, как выплюнул. Неужели, не удастся договориться? Я и всю свою свиту предварительно из шатра выгнал, оставив при себе только Никифора с двумя рындами. Такие предложения лучше без лишних свидетелей делать. Так больше шансов согласие получить.

— Садись, Сефер, — по взмаху руки перед перекопским ор-беем поставили табурет. — Мы с тобой враги, потому ничего отведать со своего стола не предлагаю.

Пожилой, тучный татарин, одетый в роскошный шёлковый джилян (разновидность кафтана) присел, окинув богатое убранство шатра цепким, хищным взглядом, небрежным движением поправил саблю, вдетую в роскошные ножны на поясе. Никифор напряжённо засопел за спиной, рынды придвинулись чуть ближе к почётному гостю, не сводя глаз с вооружённого гостя.

Но тут уж ничего не поделаешь. Сефер Герай не пленник и не мой вассал. И так во вражеский лагерь в одиночку прискакал. Требовать, чтобы он ещё и разоружился, значит окончить эти переговоры ещё толком и не начав.

— Ты прав, Фёдор, я не пировать к тебе пришёл.

— Мы оба знаем, зачем ты пришёл.

— И зачем же?

Ишь как подобрался. Не нравится ему в роли более слабого быть. Особенно здесь, на его земле. С позиции более сильного разговаривать привык. Ничего. Пусть отвыкает. Крымское ханство так долго только за счёт своей труднодоступности и поддержки Оттоманской Порты (Турции) продержалась. Но Турция начинает слабеть, а пути к Крыму мы теперь нащупали. Так что теперь гораздо чаще будем в гости заглядывать.

— Вам долго не продержаться. Все стены в трещинах, ворота разрушены. Ещё день, два обстрела из всех пушек и я возьму крепость штурмом.

— Может возьмёшь, может нет, на всё воля Аллаха, — на лице Сефера не дрогнул ни один мускул. — Но если даже и возьмёшь, эта победа обойдётся тебе дорого, царь.

Ещё как дорого. Сам это прекрасно понимаю. Потому с тобой, вражья морда, и разговариваю. Да и время как вода сквозь пальцы уходит. Если я у каждой крепости по две недели топтаться буду, точно появления турецкой армии дождусь.

— Но независимо от того, возьму я крепость или нет, ты умрёшь, — я выдержал паузу, давая ор-бею осознать мои слова. — Хан Джанибек Герай не простит тебе гибели брата.

— О чём ты⁈

Ну, вот. Оказывается не такой уж ты и хладнокровный. Вон как, несмотря на свой загар, побледнел. Одно дело умереть героем, другое, когда обозлённый хан всю твою семью под нож может пустить.

Я, не спуская глаз с ор-бея, подал знак Никифору. Один из рынд, подхватив лежащий рядом мешок, перевернул его. Прямо к ногам гостя подкатилась голова, страшно оскалилась широко открытым ртом.

— Девлет Герай.

— Калга-султан (второй титул после ханского в Крымском ханстве), — подтвердил я слова «гостя». — Ты же послал к нему в Акмесджит (резиденция калги) гонца с известием о моём появлении у Перекопа. Вот Девлет Герай и поспешил к тебе на помощь. И по пути сюда встретился с конницей моего воеводы, Якима Подопригоры. Ты заманил младшего брата хана в ловушку, Сефер Герай.

В этот раз татарский вельможа долго молчал, не сводя глаз с отрубленной головы. Я его не торопил. Пусть осознает, что пути назад у него нет. Джанибек, как это ни странно звучит, любил своего брата, порой доверяя править ханством во время своих отлучек. Рассчитывать на прощение Сеферу не приходилось.

— Что ты хочешь?

— Сдай мне крепость и ты сможешь сохранить и свою жизнь, и жизни своих сыновей.

— Ты предлагаешь мне жить в твоём царстве жалким пленником?

Мда. Именно это я и хотел предложить. Но судя по тому, с каким презрением были произнесены эти слова, на минималках мне не вылезти. Придётся повышать ставки.

— Почему пленником? — деланно удивился я. — Этой зимой в Касимове скончался Ураз-Муххамед. Нового хана я до сих пор не утвердил.

А вот тут я его сразил. Хотя Сефер и является представителем правящего в Крыму рода Герай, но относится к её побочной ветви и о том, чтобы стать здесь ханом, может даже не мечтать. Рылом, как в таких случаях говорится, не вышел.

— Касимовские ханы, твои рабы.

— Так же как крымские ханы, рабы султана, — усмехнувшись, парировал я. — И если уж даже хан Нур-Давлет, потеряв крымский трон, не погнушался сесть в Касимове, то тебе ли, Сефер, рожу кривить? Решай. Второй раз я такого уже не предложу.

Ничего не ответив, новоявленный хан поднялся с табурета и, небрежно отодвинув ногой голову в сторону, поклонился.

— Ты не представляешь, Пьетро, как мне всё надоело? Убожество этого дворца, дикие нравы, эта кислятина, по чьей то ошибке называемое вином, — Густав дёрнул кубком до краёв наполненным рубиновой влагой, приложился, жадно глотая содержимое. — Италия! Вот земля, на которой хочется жить! — восторженно закатил он глаза. — Хотя кому я об этом рассказываю? Ты же сам родом из тех мест?

— Я швейцарец, государь.

— А я о чём говорю? — обрадовался швед. — Это же совсем рядом. Только горы перейти.

Кондотьер не ответил, явно придерживаясь другого мнения, но новоявленному правителю Валашского княжества, его ответа и не требовалось.

— Вот разобьём с моим другом, царём Фёдором турок, прогоню с польского трона кузена Сигизмунда и мы, Пьетро, с тобой съездим во Флоренцию. Леон, дружище, — новоявленный валашский господарь с непередаваемым выражением укора скосил глаза на опустевший кувшин. — распорядись, чтобы ещё вина принесли. И выпейте, наконец, со своим господарем! Что вы с утра такие хмурые⁈

«Зато ты с самого утра весёлый» — Леон Тошма, пахарник (чашник) валашский, подал знак застывшему в дверях слуге. — «Наше вино ругаешь, а сам уже целый кувшин выпить успел. И так каждый день. С тех пор как они этого нищего пьяницу на господарский трон вытолкнули, только и делает, что пьёт да с бабами по всему Тырговиште куролесит. Ну, ничего, теперь всё; второй кувшин ты уже не допьёшь. Осталось только Брынковяну с его людьми дождаться».

— Так вести плохие, государь, — привычно напомнил Пьетро. — С Запада Раду Шербан с венгерскими отрядами к столице подходит, а с Севера польские отряды Самуила Корецкого и Михаила Вишневецкого наступают. Хотят молдавского господаря Константина Мовилэ ещё и на валашский трон усадить.

Леон Тошма усмехнулся. Швейцарский кондотьер, командующий наёмниками охраняющими господаря, уже почти месяц о чём то подобном Густаву докладывает. Да только куда там! Толку нет никакого! Швед только беззаботно улыбался да скорой помощью, что ему московский царь обещал прислать, хвалился. Вот и сейчас он от угроз нависших над Валахией с лёгкостью отмахнулся.

— Это хорошо, что поляки с собой, Константина прихватили, — поскрёб пятернёй свою грудь Густав. — Теперь пусть этот щенок не обижается, когда я его с молдавского трона сгоню. Я тогда сразу господарем Валахии и Молдавии коронуюсь. А Шербана можно не опасаться, — заверил своих гостей. — У меня от Годунова есть послание к венгерскому королю Матьяшу. Отошлю его венграм, они сами этого смутьяна ко мне связанным приволокут.

Тошма страдальчески поднял глаза к потолку. Этот швед с каждым днём бесил его всё больше и больше. Всё-таки нужно было проявить больше терпения и задушить Раду Михню чуть позже. Тогда не прислось бы в спешке сажать эту вечно пьяную куклу на трон. Кто же знал, что Касим паша так осерчает и начнёт грозиться натянуть кожу убийц на барабаны?

А всё Матей Брынковяну! Очень уж молодому боярину хотелось логофетом при новом господаре стать. Ещё и грозился, что если Леон случаем не воспользуется, он порешительнее претендента на трон найдёт. Есть, мол, и подостойнее кандидаты, чем незаконнорожденный сын одного из молдавских господарей.

А теперь Матей, наоборот, запаздывает. Пьетро хоть и взял деньги, согласившись «не заметить», как некоронованную персону резать будут, сам в этом действии принять участие отказался.

Вот и он только рядышком постоит. Пускай Брынковяну сам в крови руки пачкает, если так неймётся. А после и самого логофета черёд настанет.

— Давно пора короноваться. Только прежде тебе нужно в православие перейти, государь, — чашник забрал у слуги принесённый кувшин, собственноручно налил вино в два кубка. — Митрополит уже который месяц с амвона кричит, — пригубил чашник из своей чаши, — что негоже католику на господарском престоле восседать.

— Приму, раз нужно, — разом осушил полкубка швед. — Как говорил мой брат, французский король Генрих: — «Париж стоит мессы». Тырговиште, конечно, не Париж, — вытер он губы рукавом, — но я думаю, что стоит молебна.

— Ты был в Париже и видел короля Генриха, государь? — отмер от стены Пьетро.

— Нет, не был, — признался Густав. — Но я, как уже говорил, одно время во Флоренции жил. Вот там Марию Медичи, будущую королеву, что правит сейчас Францией, видел.

Судя по выражению лица шведа, именно «видел». Знакомства с дочерью могущественного тосканского герцога нищий недопринц не удостоился.

— Ладно, — новый господарь долго грустить не мог. — Нужно государственными делами заняться.

«К очередной любовнице наведаться», — мысленно перевёл Тошма.

— Собирай войско, Пьетро, — поднявшись со стола, дал задание итальянцу господарь. — Завтра выступаем в поход. Я всем покажу, как нужно с поляками воевать. Помнится, под Москвой мы им знатно всыпали.

— Войско к походу готово, государь, — привычно отрапортовал тот. — Который день ждёт.

— А, Матей, — обрадовался Густав появившемуся в дверях Брынковяну. — Подожди немного. Я сейчас вернусь и мы с тобой выпьем.

Троица заговорщиком молча проводила взглядом удаляющего господаря.

— Ну что, Матей, где твои люди⁈ — едва за Густавом закрылась дверь, подступил к Бынковяну Леон. — Давно пора перерезать этому ублюдку горло.

— Всё отменяется, — покачал головой тот.

— Почему⁈

— Мой человек из Темешвара весть прислал. Касим паша с большим войском идёт. По слухам, ему султан гневный фирман прислал, за то что Раду Михню не сберёг и шведского принца на валашском престоле утвердил. Теперь паша Александра, сына Раду на престол возвести собирается, а Густава на кол посадить грозится. Не время нам этого схизматика с трона сковыривать.

— Не время, — проскрежетал зубами Тошма. — Ничего. Я ещё немного подожду. Не долго ему осталось.

— Фёдор Борисович, там людишки шибко бузят, — лицо моего секретаря, Ивана Семёнова выражало крайнюю степень озабоченности. — Как бы бунта не было.

— Кто, татары?

— Да нет, там больше православных.

— Чего⁈

А православным то что бузить? Заняв практически без боя резиденцию калги Девлет Герая город Акмесджит (Симферополь), я, приказав повесить его голову на городских воротах, приступил к исполнению задуманного ещё в Москве плана по обескровливанию Крымского ханства.

Рассеявшие по все степи отряды Подопригоры, драгуны Кривоноса, запорожцы разрушали мелкие поселения и становища местных беев, реквизируя припасы, угоняя скот, освобождая рабов и захватывая всех взрослых мужчин-татар. Ни одна сала или къасаба (мелкий населённый пункт у татар) не остались без внимания Сефер Герая, сделавшего окончательный выбор в пользу касимовского ханства.

И теперь вся степь от Акмесджита до Ор-Капу, была заполнена многоголосым рёвом волов и верблюдов, блеяньем овец и коз, ржанием лошадей, а сами эти города последовательно по камушку разрушались согнанными со всей округи местными жителями.

В общем, бунт местных я и сам ожидал со дня на день, совершенно при этом его не опасаясь. Оставленный под рукой

пятитысячный стрелковый корпус Степана Пудовки, кирасиры Тараски Малого и рейтары Ефима, были достаточно внушительной силой против пусть и многотысячной, но безоружной толпы. Да и Жеребцов в Ор-Капу со своим трёхтысячным стрелецким отрядом себя в обиду не даст.

Но вот бывшие рабы чем, спрашивается, недовольны? Да, их я тоже к разрушению Акмесджита привлёк. Но, при этом, бывших рабов за эту работу не только хорошо кормили, но ещё и плату по местным меркам положили немаленькую. Так что потом они на Русь ещё и с деньгой смогут вернуться.

— Много их?

— Да, почитай, все, Фёдор Борисович, — озабоченно выдохнул секретарь. — Ну, и татарва тоже промеж них стоит. Семён своих стрелков построил, но стрелять без приказа не решается.

— Я ему стрельну!

Выскочив из дворца (уничтожение резиденции покойного калги я решил оставить напоследок. Просто задолбал уже этот шатёр. Хоть пару дней в нормальных условиях пожить), скачу в сторону полуразрушенных городских стен. Рядом, постепенно отжимая меня в центр, пристроились стремянные во главе с Никифором. Лица хмурые, руки к рукоятям пистолей тянутся.

Многотысячная, недовольно гудящая толпа расположилась сразу за городскими воротами, сбившись в плотную, шевелящуюся массу. Перед ними ощетинившиеся штыками стрелки майора Ананьева, следом ровные, плотные ряды воинов Семёна Пудовки. Рядом во главе трёх сотен беш эвли скалится Сефер Герай (всё что осталось у бывшего ор-бея после того, как его люди открыли ворота Ор-Капу, связав боем янычар и ханских секбанов), с фланга, забирая в тыл бунтарям, неспешно движется Ефим со своими рейтарами.

В общем, для галдящей, разношёрстой и практически невооружённой толпы, без шансов. И будь там только татарские пленники, рука бы не дрогнула. Но резать бывших рабов, в большей части православных славян, я был не готов.

Ладно. Сначала узнаем, чем недовольны, а там видно будет.

Я тронул коня чуть вперёд, выезжая в первые ряды конной колонны, поднял руку, привлекая внимание.

— Тихо! — во всё горло проорал Никифор, пальнув из пистоля в воздух. — Царь говорить будет!

— Чем недовольны, православные? — заговорил я по-русски. Мог бы и на татарском, спасибо батюшке; обучили, но я именно к своим соплеменникам в первую очередь обращаюсь. А остальным, кому надо, переведут. — Может, кормят вас плохо или с оплатой не по правде вышло? Или в другом какая беда? Только толпой тут мне не галдите, — взмахом руки остановил я полетевшие из толпы выкрики. — Пусть лучше кто-то один вперёд выйдет да всё как есть обскажет.

Толпа вытолкнула вперёд худощавого, длинного как жердь средних лет мужика с накинутым на рубаху потёртом камзоле. Тот, неуверенно просеменив несколько шажков, поклонился, тряхнув копной давно нечёсаных волос.

— Кто таков будешь?

— Касьян я, царь-батюшка, из-под Пронска буду. Прежде на земле боярского сына Семёна Ивановича Полуяркова крестьянствовал. Четыре годка уже прошло, как к татарам в полон угодил.

— И чем же ты недоволен, Касьян?

— Дык, разорили всё вокруг твои воины, царь-батюшка. Посевы потравили, скотину, какая была, со двора свели. Этак тут зимой голод начнётся!

— А ежели и начнётся, — не понял озабоченности Касьяна я, — тебе то с того, что за печаль? Ты всё равно скоро на Русь уйдёшь.

— Дык, не хочу я на Русь возвращаться, царь-батюшка! Смилуйся! — рухнул тот на колени. — Прижился я тут. Уже и жениться успел А там…

Что там Касьян мне не рассказал, вовремя опомнившись и прикусив язык. Но я и сам всё понял. Там крепостное право, которое ничем не лучше местного рабства. Или, может быть, даже хуже. Тут климат мягче, земля лучше родит, голодные годы значительно реже на крестьянскую долю выпадают. Да и татары, при всей их свирепости в набегах, усадив рабов на землю, уже так не лютуют. Замордованный раб много не наработает.

Мда. Этот момент я как-то в своих планах упустил. Почему-то был уверен, что люди обрадуются возможности обратно в родные края вернуться. А что их там ждёт? У многих и родни на пепелище не осталось. Зато остался помещик Полуярков и иже с ним, что потребуют посадить такого вот Касьяна обратно на их земли.

— И много тут таких как ты?

— Да немало, царь-батюшка, — оглянулся Касьян в сторону толпы.

— Значит так, — повысил я голос, чтобы как можно больше людей могло меня услышать. — Здешние земли я и дальше буду зорить, потому как она татарскую конницу, что с набегами на Русь приходит, кормит. Но неволить православных, что здесь решили остаться, не буду. Решили на мусульман трудится, Господь вам судья. Только знайте, — ещё повысил голос я, перекрывая начавший подниматься гул, — что кроме голодной зимы, вас ещё пострашней напасть ожидает. Сюда скоро придут калмыки, коим я эти земли в кормление отдаю. Так вот, калмыкам, что мусульмане, что православные, что католики, всё едино. Они ни в Аллаха, ни в Христа не веруют. И пощады никому не дают. Что же касается тех, кто решится обратно на Русь с моим войском вернутся, пусть знают. Всем бывшим полоняникам, что я с Крыма вызволил, в тягле не бывать! Кто на землю сесть захочет, на государевы земли посажу, а нет, так за завод работать иди или собственный промысел открывай, — гул в толпе сменил тональность. Похоже, перспектива возвращения на Родину для многих стала более привлекательной. — Но захваченных татар это не касается, — отрезал я. — Им одна дорога, на Урал и в Сибирь на государевы заводы. Отработают десять лет, будет и им воля.

Вот так вот! Прямо каким-то Навуходоносором себя чувствую. Вот только и менее жёстко действовать не получается! С наличными силами мне Крым не удержать. Султан, пока его назад не отобьёт, не успокоится. Но и терпеть эту злокачественную опухоль в подбрюшье русского государства больше сил нет. Это сейчас после серии неудачных набегов на Русь, Крымское ханство попритихло. Пройдёт пара десятилетий, подрастут новые воины, и всё начнётся по новой.

Не хочу больше оглядываться на Юг, гадая, когда в очередной раз прилетит. Не хочу заново отстраивать сожжённые города и крепости. Не хочу смотреть в глаза одуревшим от горя матерям, потерявшим своих детей.

Жестокость всегда порождает ответную жестокость. И сегодняшняя моя жестокость была вполне осмысленной, преследуя одну, вполне конкретную цель; заставить Джанибек Герая дать мне генеральное сражение.

Сейчас озлобленные разорением татары массово сбегаются к Бахчисараю, жаждая разгромить обнаглевших урусов. А мы продолжаем разорять их селения, причём не только здесь в южных и центральных областях Крымского полуострова, но и напирая с Запада. Я для этого ещё с Перекопа поместную конницу во главе с князем Фёдором Барятинским в обход в сторону Арабатской косы пустил. Там всё, что от них требуется, это через Генический пролив переправиться. А он хоть и глубже Сиваша, зато вода практически нормальная, а не эта вонючая муть, и расстояние от берега до берега всего около сотни метров будет. А дальше почти по прямой сотню километров конница быстро проскочит. Вернее уже наверное проскочила, неожиданно для татар появившись в западной части полуострова. И сгоняя обозлённых татар к Бахчисараю уже с той стороны.

Как итог, Джанибек Герай скоро соберёт под своей рукой большое, плохо управляемое, но рвущееся в бой с проклятыми московитами войско. Что, собственно говоря, мне и нужно. Если удастся разгромить всю эту сборную солянку одним ударом до подхода турецкой помощи, то крымский вопрос для Руси будет практически решённым. Особенно после того как до Крыма всё же доберутся калмыки.

Во дворце меня ждал Порохня. С основной массой запорожцев я старался по возможности не контактировать, отсылая их подальше от царской ставки. Ещё не хватало, чтобы меня узнавать начали и слухи о моих былых приключениях по всему войску поползли. Потому и общался в основном с кошевым атаманом и без того посвящённым в мою тайну.

— Что нового расскажешь, Данила Остапович? Собирает хан войско?

— Собирает, — усмехнулся тот в ответ. — Да то не новость. О том ты, Фёдор Борисович, и сам ведаешь. У меня из-за моря новости есть.

— Неужели Густаву шею, наконец-то, свернули? — попробовал догадаться я. — Давно пора!

Вообще-то рановато, если честно признаться. Только послевчера из Валахии пришли вести об начале антитурецкого восстания в Тырговиште. Касим паша, по слухам сильно обозлённый полученным нагоняем от самого султана, вступив в пределы княжества, церемониться с местными жителями не стал, оставляя за собой пепел и трупы. И как следствие, жители столицы, не ожидавшие для себя от прихода турок ничего хорошего, взялись за оружие.

И во главе этого движения совершенно неожиданно оказался Густав, став едва ли не национальным героем. Он ещё и, между делом, раскрывшийся заговор подавил, укоротив на голову какого-то там Тошму.

— Может ещё и не свернут, — усмехнулся в ответ кошевой, помнящий шведского принца ещё с Твери. — За него сейчас все валашские дворяне горой стоят и во главе войска толковый полководец стоит. Ему бы ещё православие принять, и, глядишь, за своего сойдёт. Но я не о том тебе, Фёдор Борисович, сообщить хотел.

— А о чём же тогда? — удивился я.

— Турок в Днепровском лимане мои хлопцы пожгли, — радостно оскалился Порохня. — Евстафий Корч расстарался!

— Да, ну!

После моего приказа идти к Перекопу, Скопин-Шуйский с запорожцами сделали это скрытно, оставив больше сотни сечевиков изображать активность в покинутом лагере. И длительное время им это удавалось, так как почти все ногайские роды ушли в Суджак, а оттуда двинулись в поход на Валахию, а казацкий лагерь расположенный на левом, противоположном от Очакова берегу, был труднодоступен для разведки.

И всё же, в какой-то момент, турки об обмане узнали. И выше по Днепру на другой берег переправился довольно крупный татарский отряд. Вот тут-то старина Корч и сымпровизировал, сделав вместе с казаками вид, что устрашился вражеских всадников и вывели чайки из Днепра на середину Днепровского лимана. Туда же подошёл со своим флотом и разъярённый вскрывшимся обманом капудан-паша с явным намерением эти самые чайки пустить на дно залива.

Два десятка брандеров с бочонками пороха на борту, вкупе с не самым удобным фарватером изобилующем коварными отмелями обернулись для турецкого адмирала несколькими потопленными кораблями во главе с флагманом. Не самый плохой итог неожиданно разгоревшейся морской битвы, учитывая, что я ни на что подобное не рассчитывал.

— Сам то Евстафий жив?

— Его разве утопишь? — засмеялся Порохня. — Он с Перекопа гонца и прислал. Хвастается. Только жалеет, что с капудан-паши шаровары стянуть не получилось!

— Ничего. Мы ему опять с хана штаны снимем, — усмехнулся я в ответ. — Только нужно спешить. Турецкий флот наверняка теперь в Гёзлев приплывёт. Как бы помощь к Бахчисараю не послали.

— А говорил, что морское дело ведаешь, — проворчал Азамат в сторону, вминая босыми ногами ракушки в песчаную гальку. — Тоже мне, рыбак! Едва не утопил всех, старый дурень.

— Ну, не утопил же! — зло огрызнулся Анастас. — Мне эти места незнакомы. Откуда я мог знать, что так далеко от берега под водой камень прячется? У нас в заливе можно намного ближе к берегу держаться.

Андрий рухнул в песок, тяжело дыша, покосился в сторону грека. Морское дело тот знал, тут ничего не скажешь. Во всяком случае, небольшой парус на украденной лодке Анастас Хониотакис поставил сноровисто и правил лодкой довольно умело, держа курс вдоль длинной, уходящей в горизонт песчаной пересыпи. Вот только прижимался к этой косе, явно страшившись потерять из вида сушу, слишком близко. Вот и напоролся ближе к полудню на прибрежную скалу.

Обидно. Если верить греку, они при попутном ветре за два дня на этой лодочке до материка добраться должны были.

— Что делать будем, Фрол? — Азамат, отмахнувшись от объяснений Анастаса, тщательно протёр влажной тряпкой клинок старой сабли. — Рыбаки убитого сторожа хватились давно. Наверняка во все стороны в погоню бросились. А тут даже спрятаться негде. Издалека нас видать.

Андрий сел на усыпанный ракушками песок, полным безнадёги взглядом осмотрел место невольной высадки.

И впрямь, негде. На узенькой, всего в пару сотен метров полоске земли, тянувшейся на север до самого горизонта ни растительности, ни захудалого холмика нет. Только воды Гнилого море с той стороны плещутся.

— А что тут думать, Азамат? — московит был мрачнее тучи. — Пёхом дальше пойдём. Лодка наша на дно ушла. Уже хорошо. А мы, как парус покажется, в песок зарыться попробуем. Авось и не сыщут, окаянные, — Фрол со вздохом поправил на поясе топор. — Другого выхода у нас всё равно нет.

Андрий опустил глаза, чувствуя как загорелись от стыда уши. Понятно, что когда лодка, напоровшись на подводный камень, начала быстро тонуть, особо не до раздумий было. Вон даже бутыль с остатками воды на дно вместе с ней ушла. Но оружие ни Фрол, ни Азамат в морской пучине не потеряли. Не то что он. О полученном в начале побега копье и не вспомнил даже. И то что грек и Митар тоже с голыми руками остались, его не оправдывает.

Юноша покосился в сторону Анастаса. Странный он какой-то, неведомый. В самый последний момент с ними увязался. И главное, что и рабом как остальные не был, а с побегом им ещё зимой согласился помочь. Во всяком случае, как понял Андрий по скупым обмолвкам товарищей, именно о его лодке шла речь, когда они плавание к западному побережью планировали. Но той задумке осуществиться было не суждено.

Всё началось ещё в апреле, когда в Кефе со стороны Кавказа приплыл турецкий флот. Тогда ещё, помнится, цепной хозяйский пёс кетиб Ираклий похвалялся при рабах, что повелитель вселенной всё знает о планах царя московитов и не даст казацким чайкам выйти из Днепра, потопив их у Очакова.

Турецкая эскадра, пополнив запасы, ушла, взяв на борт две трети городского гарнизона и заодно забрав с собой надежду. Задуманный было побег, и без того чрезвычайно рискованный и ненадёжный, теперь превратился в фикцию, утратив свою актуальность. Зачем плыть на Запад, вдоль побережья с турецкими городами и рыбацкими деревушками, рискуя в любой момент быть перехваченным, если в конце пути их встретят не чайки запорожцев, а галеры османского капудан-паши? И какой вообще смысл в побеге, если русскому царю прорваться на полуостров никак не получится, а следовательно, и к Кефе он с войском подойти не сможет?

Растерявшиеся рабы затаились на время, жадно прислушиваясь к доходящим до города слухам. На смену надежде пришло отчаяние.

И вдруг размеренную жизнь города взорвало известие о взятии царём Перекопа, разгроме московитами сильного отряда калги Девлета, бегстве ногаев из Тавридской степи.

Тогда словно свежим ветром подуло. И вместе с пришедшими вестями возник новый план; добраться до Азовского моря и, похитив лодку, доплыть до материка. И уже оттуда попробовать дойти до Перекопа, в котором наверняка русский царь оставил свой гарнизон.

Безумие? Не безумнее предыдущего плана. Скорее наоборот. Азовское море сейчас пусто, если не считать рыбацкие лодки. И дорогу до него Анастас знает, за две ночи добраться можно.

Вышли ночью, сжимая в руках полученное оружие. Кто стоял за Фролом, Азаматом и Митаром, Андрий не знал, но успел выяснить, что неведомые друзья не только для них припасами и оружием расстарались, но ещё и рыбацкую лодку угонят и в заливе утопят, чтобы спохватившиеся утром турки, искали беглых рабов в Чёрном море, а не на суше по дороге к Азовскому морю.

День переждали возле мелкой солёной лужи, которую турки называли озером Ачи, закопавшись в прибрежный камыш. А на рассвете второго дня, добравшись до небольшой рыбацкой деревушке, украли лодку, зарезав слишком бдительного сторожа.

Тогда казалось это правильным. У них ещё было немного времени, чтобы скрыться за горизонтом и уйти в сторону материка. И врое бы ушли…

— Тогда пошли, — мотнул головой в сторону севера Митар. — Нам бы только до сумерек как-то продержаться, а там…

— Пошли согласился Азамат. В его голосе особой надежды не было.

Их догнали примерно через час. Завидев вынырнувшие из-за горизонта паруса, беглецы залегли было в воде Гнилого моря, быстро перебравшись к нему через узкий прешеек, но развернувшиеся в их сторону лодки не оставили надежды; их заметили.

— Четые лодки всего, — прокомментировал очевидное Митар. — Остальные по видимому по всему морю рыщут.

— Нам и этого хватит, — зло прохрипел Фрол. — Не видешь разве? В каждой лодке не меньше полудесятка человек сидит. Рыбаки не воины, но нам хватит.

Они ещё пытались уйти, порой срываясь на бег, но небольшие лодки, поймав парусом ветер, заскользили по морю, вырываясь вперёд, развернулись к берегу, высадив на мелководье вооружённых чем попало преследователей.

— Всё, дальше только с боем, — встал, тяжело дыша Фрол. — Они раньше до берега добредут, чем мы мимо проскочим.

— Выходит, здесь смерть приму, — пожал плечами Азамат, сжимая в руке саблю.

Андрий заскрипел зубами в бессильной злобе сжимая кулаки. Здесь даже камня для предстоящего боя не найдёшь!

— На, держи, — Азамат жестом фокусника достав огромный нож, протянул его юноше. — Как воин умрёшь.

— Я не хочу умирать, — вместо Андрия ответил черкесу Митар.

— Нужно через Гнилое море попробовать перебраться, — кивнул на видневшийся вдалеке берег грек. — Я слышал, оно не сильно глубокое.

— Лучше в бою погибнуть, чем в этакой погани утонуть, — сплюнул на песок Фрол. — Впрочем, как знаешь, — проводил он взглядом, сунувшегося в воде Анастаса.

— Лучше в бою, — попытался убедить сам себя Андрий, наблюдая за выбравшимися на пересыпь рыбаками. — А чего это они⁈

Едва бывравшись, их враги развернулись назад, бросившись в сторону качавшихся на воде лодок.

— Чего, чего, — прищурился Азамат, приставив ко лбу козырёк ладони. — Вроде скачет кто-то вдалеке. Не разберу толком.

— Да кому там скакать⁈ — взвизгнул было валах и тут же сам себя опроверг: — Скачат! Да кто ж такие то⁈

— А то не видешь, кто такие! — неожиданно засмеялся обычно мрачный Фрол. — Эй, Анастас, вылазь! — заорал он бредущему по Сивашу греку. — Не время ещё умирать!

Московит вышел вперёд, навстречу стремительно приближающейся змее из вооружённых всадников и начал размашисто, напоказ, креститься.

— Ну, что скажешь, Сефер? — оглянулся я на подъехавшего касимовского хана. Тот уже два дня мне на глаза не показывался, поклявшись без вестей о затаившемся где-то в засаде отряде крымчаков не возвращаться. Вернулся. Но по беспристрастному, словно вырезанному из камня лицу, так сразу и не поймёшь; с удачей или нет? — Нашёл кого или впустую всё?

Татарин с ответом не спешил. Подошёл поближе, игнорируя придвинувшихся с двух сторон рынд, склонился в глубоком поклоне, прижав к груди подзорную трубу. Три сотни отборных душегубов, оставшихся за внешним кольцом охраны у подножия холма, повинуясь невидимому знаку, дружно упали на колени.

Всё-таки Герай — опытный царедворец. Знает толк в прогибе. Я ещё с прошлого года своим приближённым в колени бухаться запретил. И времени с этой чисткой полов многовато уходит, и сам, чай, не икона. Велел ограничиться глубоким поклоном. Но бывший ор-бей и тут сумел выделиться.

— Нашёл, повелитель, как не найти? — лицо Сефера мгновенно ожило, оскалившись хищной радостью. — Там, — ткнул он зажатой в руке трубой в сторону видневшихся на севере гор, — в одной из ущелий затаились.

— Много? — высунулся у меня из-за плеча Скопин-Шуйский.

Я мысленно усмехнулся. Ишь, как оживился! Можно было подумать, с ним кто-то спорил, когда он наличие в окрестностях татарского засадного отряда предположил.

Никто и не спорил. Лично мне выбранное Джанибек Гераем место для генерального сражения, сразу не понравилось. Эта зажатая каменными тисками двух горный цепей долина была усеяна множеством холмов, ущелий, впадин, балок. И всё это изобилие, включая склоны далёких гор, было густо покрыто лесом, высоким кустарником, тянущимися к горизонту садами и, вдобавок, рассекалось на две части рекой Альмой, на южном, более высоком берегу которой и расположилось ханское войско.

В общем, в этом хитросплетении природных низин и впадин, можно было целое войско так спрятать, что, не зная местности, вовек не найдёшь. И раз крымский хан нас именно здесь, на полдороге из Акмесджида в Бахчисарай решил встретить, то игнорировать возможность наличия такого, затаившегося в засаде отряда, было бы просто глупо.

Вот только Джанибек в своих выкладках предательство Сефера в расчёты не взял. Тому местный ландшафт тоже неплохо известен, вот спрятавшееся где-то у гор татарское войско, пусть и не сразу, но отыскал.

— Точно не скажу, — покачал головой Сефер. — Слишком близко к входу в ущелье я подъехать не решился, но среди тех, кто этот вход охранял, я разглядел капыкулу (ханская гвардия). Их по длинным шапкам с вышитой ханской тагмой ни с кем не спутаешь. Эта труба бесподобна, повелитель, — он, вновь склонившись в поклоне, протянул её мне.

Я мысленно скривился, изо всех сил борясь со своей жадностью. Сам знаю, что бесподобна. Сделанный Кеплером прибор был по-прежнему несовершенен и давал перевёрнутое изображение, но по сравнению с предыдущим, имеющимся у меня экземпляром, выдавал более чёткую, не такую мутную картинку, при этом значительно увеличив дальность обзора. Не верх совершенства, конечно, но кроме меня и моих генералов, здесь и таких ни у кого нет. А в будущем, надеюсь, Кеплер, хоть что-то поняв из моего неуверенного блеяния, подзорную трубу с нормальным изображением смастерит. Опять же я о том, что её в будущем как-то складывать могли, вспомнил.

Но то в будущем. А здесь и сейчас у меня другой такой нет! Но с другой стороны и жадничать в таких случаях нельзя. Человек, отыскав у нас в тылу затаившийся элитный татарский отряд, уже сейчас существенный вклад в победу в предстоящей битве внёс. Ударь этот татарский аналог тяжёлой конницы нам в спину в решающий момент битвы, и неизвестно как бы оно дальше повернулось. На Востоке за такое поощрять принято.

— Оставь её себе, Сефер Герай, — благосклонно кивнул я ему. — Пусть твои воины отдохнут. И сам отдохни. Ты своё дело хорошо сделал. Только пришли Пожарскому с десяток своих батыров, что окрестности рядом с тем ущельем хорошо знают. Будут при князе проводниками.

— Разве мне не будет дозволено своей рукой покарать твоих врагов, повелитель? — удивился хан. — Каждый мой воин в битве подобен ирбису.

Ага. Нашёл дурака. Не настолько я тебе, пока, доверяю, чтобы в ключевую операцию по разгрому ханской гвардии включить. Оно, конечно, предпосылок к этому мало, но полностью вероятность ещё одной измены исключать нельзя.

— Вот потому ты мне здесь и нужен, хан. С капыкулу Дмитрий Михайлович и сам справится. Их после прошлогоднего набега запорожцев не так уж и много осталось. А вот если в это время на нас Джанибек со всей своей ордой навалится; каждый отважный воин на счету будет. Ступай, Сефер. У тебя ещё будет возможность покрыть своё имя славой.

— А если он предал и тебя, государь, — задумчиво посмотрев вслед касимовскому хану, озвучил мои мысли Пожарский. — Нас могут ждать возле того ущелья. За помощь в разгроме твоего войска, Джанибек может Сефера простить.

— Наверняка простит, — согласился я. — Но доверия к ор-бею, сдавшего врагу Перекоп, больше уже не будет. А там со временем найдётся повод и на голову предателя укоротить. И Сефер не может этого не понимать. Но полностью доверять мы ему, пока, не будем. Пусть для начала Яким со своими людьми все окрестности вокруг этого ущелья прочешет. Вдруг Сефер не все татарские отряды «заметил»? Ну, а сам возьми драгун Кривоноса и Ефима с его рейтарами и завтра на рассвете выступай. Вместе с кавалерией Подопригоры сил должно хватить, особенно если ударите внезапно. А мы здесь с князем, — кивнул я в сторону Скопина-Шуйского. — лагерем встанем да твоего возвращения подождём. Хочет Джанибек сражение, пускай сам наш лагерь атакует, нет, после разгрома капыкулу сами им займёмся.

— А сдюжите ли, Фёдор Борисович? — засомневался воевода. — Войско хан огромное собрал. Весь берег за рекой огнями костров по ночам горит. А тут я почти половину войска уведу да князь Барятинский со своей конницей совсем запропал.

— Войско Джанибек собрал огромное, тут спору нет, — покачал головой Скопин-Шуйский. — Но ты заметил, Дмитрий Михайлович, что за воины в нём? В основном всё старики да отроки безусые. И большинство бесдоспешные. Конь, лук да сабля есть, уже хорошо. По всему видать, хан со всей степи кого мог, под свою руку собрал.

— Так в том и государев замысел был; всех татар в одном месте собрать и разом побить, — влез в беседу Семёнов. — А то гоняйся потом за ними по всему Крыму.

— Слишком много их, — остался при своём мнении Пожарский. — Если всей силой разом навалятся, можем не сдюжить. А Барятинский…

— Барятинский по моему приказу к Гёзлеву ушёл, — отрезал я. — Не слышал разве, что капудан-паша за тот погром, что ему в Днепровской лимане запорожцы устроили, осерчал? Оно вроде не так уж и много галер сечевики потопили, но там его флагман с флотской казной сгорел. Да мы ещё его обхитрили. Позор на всю Оттоманскую Порту. Ему теперь в Стамбул лучше не возвращаться; удавят. Вот он и высадил в Гёзлеве всех янычар, что до этого по местным городам на корабли собрал. И татары, что в Гёзлеве были, вместе с ними сюда идут.

— Так нешто, Барятинский турок удержит? — прогудел Никифор.

— А почему нет? — удивился я. — Не думаю, что янычар с кораблей так уж много набралось. Барятинский мог бы их и собственными силами попробовать разгромить. Но потери будут большими. Поэтому у него задача постоянными наскоками турецкий отряд беспокоить. Конных татар с турками мало, не смогут должный отпор дать. А там мы хана разобьём и турок со всем нашим радушием встретим.

— Выходит, с султаном у нас война? — помрачнел Скопин-Шуйский.

— Выходит так, — кивнул я ему. — Не хотел я с турками мир рушить. Тот же флот запорожцы без нас пожгли, но раз капудан-паша в нашу драку с ханом влезть решил, — я безнадёжно махнул рукой. — Придётся его бить. А тут ещё это восстание в Валахии. Ладно, поехали, — вскочил я на коня. — Сколько на татар не гляди, меньше их не станет.

Возле шатра встретил Тараску. Весь какой-то дёрганый, глаза шальные, лицо в странной улыбке кривится.

— Ты это чего, Малой? — сразу насторожился я. — Пьяный, что ли? Или забыл, что в походе пить нельзя? Смотри! Я тебя живо из генералов сковырну. Будешь у меня на конюшне лошадям хвосты крутить.

— Воля твоя, Фёдор Борисович, — ничуть не испугался моей «угрозы» Тараска. — Где прикажешь, там и служить буду. Только как потом в Москву возвращаться?

Это он сейчас на царицу с моими сёстрами намекает, паразит такой. Знает, чем угрожать. Я уж лучше самолично полки в атаку на врага поведу, чем их плач и нытьё каждый день слушать.

— В Кострому столицу перенесу, — отбрил я шантажиста. — Там и буду один править. Ладно, — сменил я шутливый тон. — Случилось чего?

— Случилось, государь, — подтвердил Малой. — Князь Барятинский, когда по твоему приказу в обход к Крыму добирался, пятерых беглый рабов по дороге встретил.

— Ну, и что? — не понял я.

Тоже мне, нашёл чем удивить; рабами. Я, может, с той поры как Перекоп взял, столько рабов видел, что если всех до Руси довести, несколько новых городов заселить можно будет.

— Князь хотел их расспросить да там и оставить, но один из рабов «Слово государево» кричать начал!

— Чего? — удивлённо вскинулся Никифор. — Ещё не хватало, чтобы здешние рабы «Слово да дело» кричали! Ему Фёдор Петрович за этакое окаянство язык случаем не отрезал.

— Хотел было, — пожал плечами генерал, — да тот старик заявил, что, мол, его сам государь знает. А ещё на меня и Петро Мохину как на знакомцев сослался.

— Неужто, Фрол? — не поверил я своим ушам.

— Фрол, государь, — довольно оскалился Малой. — Князь решил этих рабов с собой забрать, а потом с оказией ко мне отослал. Ещё попросил, коли не признаю болтуна, до смерти его засечь.

Я кивнул, ничуть не удивившись словам генерала. Барятинский мужик суровый и шуток над собой не любит. Другой вопрос; откуда Фрол в Крыму взялся? Ну, и Тараске надо по хребтине всё же настучать. Мог бы и сразу о бывшем слуге Чемоданова сказать, а не разводить тут тень на плетень о «Слове государеве» и странных рабах. Разбаловал я тут некоторых.

— Ладно. Веди в шатёр.

— Фрола?

— Всех пятерых.

Фрола с другими беглецами, судя по всему, держали где-то рядом. Я едва успел квасу хлебнуть да на походный трон сесть, как рынды в шатёр пятерых оборванцев втолкнули.

— Здрав будь, царь-батюшка, — поприветствовал меня за всех старик, приподняв голову.

— Тебе здравия, Фрол, пока желать не буду. Не решил ещё, понадобится тебе здоровье или ну его; баловство одно, — едко съязвил я в ответ. — Встаньте. Посмотреть на вас хочу.

Ну, на что тут смотреть? Если по одежде судить, близнецы-братья. Рваньё, оно и в Африке рваньё. Зато по рожам, сборная солянка: здоровенный бородатый черкас, настороженно зыркающий во все стороны, сутулый, носастый грек, впившийся глазами в пол и два лица явно славянской национальности. Один, в глазах которого восторг соседствует со страхом, на хохла похож, насчёт другого, фик его знает: румын, болгарин, молдаванин? Кто их разберёт?

— На всё твоя воля, Фёдор Борисович. А только вины за мной нет.

— Есть или нет, то скоро узнаем, — хмыкнул я в ответ. — А для начала скажи, зачем ты «Слово государево» кричал? Если без дела, только для того, чтобы тебя ко мне привезли, то я тебя обратно к Барятынскому отправлю.

— Нешто я дурной, государь? — не испугался угрозы старик. — Разумение имею, что этакими словами без серьёзной причины бросаться нельзя. Турецким городом Кефе тебе поклониться хочу, — Фрол оглянулся на своих товарищей и добавил: — От всех нас.

Рустем-ата по своей многолетней привычке встал рано, до света. Куллар агаси (командир ханской гвардии) вознёс благодарственную молитву (дуа) Аллаху. Кул (раб) Рахим уже ждал, сжимая в руках чашку с дымящимся кофе.

— Как прошла ночь? — Рустем сделал глоток, обжигая губы божественным напитком. Рахим за годы службы хорошо усвоил привычки своего хозяина и приготовил кофе едва ли не за секунды до его пробуждения.

— Всё тихо, господин.

Куллар агаси удовлетворённо кивнул. Конечно тихо! Неверные, в своём безумии готовятся к битве с повелителем и даже не знают, что именно он, Рустем-ата, одним стремительным ударом сокрушит этих овец, что посмели вторгнуться в Крым. Кто знает, может быть именно он приведёт к Джанибеку уруского царя, волоча того на своём аркане?

Скорей бы. Как ему докладывали, Годунов встал у Альбы, устрашившись при виде ханского войска, и не решается начать битву. Тем хуже для него. К хану каждый день прибывают новые отряды, увеличивая и без того огромную армию, а из Гёзлева движется янычарский корпус. Как только он придёт, Альбу перейдём уже мы.

— Одежду.

До фаджра (утренней молитвы) ещё было время. Он успеет обойти посты.

Утренняя прохлада окончательно прогнала сон, вернув пожилому куллар агаси бодрость. Рустем-ата быстро зашагал, лавируя между горящими по всему ущелью кострами, отвечая на приветствия начавших просыпаться воинов. Сзади, отлепивших от входа в шатёр, пристроилось несколько воинов, взяли в полукольцо, составив молчаливый эскорт.

Выход из ущелья зиял чёрной дырой, сливаясь с ещё не развеянным ночным мраком. Костры остались позади, за небольшим скальным выступом, отрезающим лагерь и были практически не видны, еле мерцая за спиной бледными всполохами.

— Господин.

Шагнувший из черноты сгусток тьмы, согнулся в поклоне.

— Всё тихо, Икрам?

Пожилой десятник служил с Рустемом уже три десятка лет. Потому и предрассветную, самую сложную стражу, когда веки смыкаются сами собой, куллар агаси доверил именно ему. Вот и сегодня Икрам не подвёл, бдительно наблюдая за входом в ущелье. А где-то в кромешной тьме, невидимый глазу, затаился его десяток.

— Тихо, Рустем-ата, — прошелестело из темноты.

— Что не так? — уловил что-то в тоне десятника куллар агаси.

— Не знаю, господин, — почти невидимый для глаза Икрам явно пожал плечами. — Спокойно всё, а на сердце тревога давит.

Тревога давит?

Рустем немного постоял, вслушиваясь в ночные звуки, развернулся было к десятнику, собираясь продолжить разговор и замер, вычленив в предрассветной какофонии так хорошо ему знакомый звук.

В следующее мгновение Рустем, словно простой воин, бежал со всех ног обратно к лагерю. Выскочив к лагерю, понёсся среди костров, криками поднимая воинов.

— Тревогу! Труби тревогу! — проорал он сидящему у ближайшего к шатру костра горнисту. — Коня мне!

Лагерь всколыхнулся, разбуженный рёвом сигнального рога, между костров заметались тени, кинулись к стоящим рядом коням. Гортанные крики десятников, лязг оружия, ржание коней. Всё вокруг куллар агаси завертелось в хороводе мечущихся людей. Хороводе, на первый взгляд, хаотичном, но вместе с тем целеустремлённом. У капыкулу каждый воин знал, что нужно делать в случае боевой тревоги. Паники не было. Всё больше всадников собирались вокруг десятников, занимая своё место в строю.

Рустем вскочил на породистого, подаренного самим ханом коня, бросил его вскачь, собираясь занять привычное место во главе готовящейся к бою конницы.

Лишь бы успеть. У него под рукой почти две тысячи капыкулу и ещё три тысячи беш эвли. Сила, которая сможет смести любого врага. Нужно лишь успеть собрать эту силу в кулак.

Они не успели совсем немного. Выстрелы со стороны входа в ущелье (Икран не позволил врагам, дав сигнал, проскочить мимо него незамеченными) и к татарам из темноты вывалилась монолитная, тёмная масса всадников. Залп, прокатившийся по горам многократным эхом и люди вокруг Рустема застонали, падая на заросший травой камень. Жалобно заржали лошади.

— Бей их! — проревел кто-то яростно в темноте, защёлкали луки, но враги уже развернули коней, уносясь обратно во мрак.

— В строй! — проревел куллар агаси. — Держать строй! Сомнём их!

И вновь они не успели. Вместо ускакавших стрелков в татар, ломая так до конца и не выстроившуюся колонну, врубилась вражеская конница. Удар был страшен. Первые ряды капыкулу были смяты, рассеяны, вбиты в камень. И всё же полностью разгромить врага не удалось. Бывалые воины, одетые в дорогой доспех не запаниковали, постепенно втягиваясь в сечу, вражеская конница увязла, потеряв свой напор.

Рустем отбив сабельный удар, полоснув по лицу одного из бородачей, тут же обратным махом ссадил с коня другого, вырвался из свалки, норовя достать мечом показавшего спину противника.

— Бегут, урусы! Бегут! — восторженно заревели вокруг.

— Все в строй! — вновь взревел куллар агаси. — Нужно уходить из ущелья!

Сотни вспышек с оглушительным треском обрушили на его войско град свинца. Всадники вокруг Рустема застонали, сползая с коней. А следом татарскую конницу накрыл новый залп, выкашивая воинов десятниками.

«Стрелки»! — куллар агаси заскрипел зубами. — «Ввязавшиеся в бой всадники урусов лишь выгадывали время, давая своим стрелкам занять удобную позицию. Выход один; прорываться! Смести эти выстроенные перед стрелками деревянные ограждения, порубить неверных, вырваться из ставшим ловушкой ущелья».

— Вперёд! — Рустем-ата решительно взмахнул клинком. — Сомнём урусов! — он бросил коня вскачь, слыша как посыпались камни под копытами скачущих следом коней. — Смерть неверн…

Ещё один мушкетный залп заглушил крик куллар агаси. Рустем-ата почувствовал острую боль в груди и на него навалилась тьма.

Слитный мушкетный залп резанул по ушам, на мгновенье заглушив гортанные выкрики татарских всадников. Стрелки, привычно подхватив мушкеты, отступили на два шага назад, освобождая место другим десяткам, ткнули прикладами в землю, готовясь к перезарядке. И вновь из-за частокола раздались крики, сменив тональность. Несколько десятков стрел, пролетев над самыми верхушками заострённых кольев, ткнулось в мятую траву, бессильно задрожав оперением. Один из стрелков выругался, вмяв сапогом в землю отскочившее от шлема древко, вновь прилип к мушкету, пытаясь хоть что-то выцелить сквозь клубящийся в воздухе дым.

— На излёте бьют, — прокомментировал случившееся Митар, осторожно выглядывая в узкую бойницу небольшого острожка. — Отучили стрелки татарву близко к острожку подъезжать. Вон стрелы издалека метнули и сразу наутёк.

— А мы то чего не стреляем, дядько Фрол? — спросил Андрий. Юноше эти посиделки с самого утра возле небольшой, неказистой пушки, притащенной сюда московитами из захваченного Акмесджита, явно надоели. — Эти вражины в который раз к стенам подступить норовят, а мы только смотрим.

— Хотели бы подступить, подступили бы, — хмыкнул в ответ Фрол. — Вон их сколько, нехристей, собралось, — кивнул он в сторону бойницы. Их острожек был поставлен как раз напротив реки и сквозь узкую амбразуру был хорошо виден противоположный берег сплошь усеянный дымами костров, тянувшихся в безоблачное небо. — Если разом навалятся, тяжко придётся. А у нас всего с десяток ядер да два картечных заряда. Чего их понапрасну переводить? Этим охальникам и без нас стрелки острастку дают.

— Вольно же тебе было, дядько Фрол, царю знанием пушкарского дела похвалиться, — вздохнул Андрий, снова прильнув к бойнице. — Этак выйдет царь с войском в поле, побьёт хана, а мы из пушки по ним так не разу и не пальнём.

Юноша был сильно расстроен. Вчера, попав в царский шатёр, он в своих мечтах уже видел себя обласканным правителем московитов, готовился пасть в тому в ноги, в ответ на вопрос: «Чем наградить этаких героев за весть о готовящемся в Кефе восстании»? У Андрия и ответ наготове был. Очень уж простого деревенского паренька государевы кирасиры поразили: статные, скачущие на холёных, породистых конях, одетые в дорогие, блестящие латы. С ними разве что польские гусары могут сравниться. Вот бы и ему таким стать! Правда, кого попало в элитный полк никто не возьмёт, но если сам царь повелит, кто перечить осмелится? Тем более, что генерал кирасиров, Тараско Остапович Малой, его земляк и к тому же Фроловым знакомцем оказался.

Вот только, как выяснилось, не шибко царю этот Кефе и нужен. Он после разгрома ханского войска на Гезлёв развернуться собирался. И как итог, лишь обещание наградить и бывших рабов выставили из шатра, оставив там одного Фрола.

— Так тебя вместе со мной идти никто и не неволил, — отбрил юношу московит. — Сам со мной остаться вызвался.

Всё так; сам вызвался. А куда ему было деваться, раз в кирасиры попасть не задалось? Вслед за Анастасом в обоз идти? Или к одному сформированному из освобождённых рабов отрядов прибиться, благо по приказу царя плохонький тегиляй с мисюркой да саблю со щитом ему выдали. Нет. Уж лучше со своими товарищами да при пушке состоять.

Вот только и пушка та плохонькой оказалась и ядер к ней из-за какого-то там несовпадения «калибры», шибко мало. Вот и сидят теперь с самого утра без дела, через бойницу на татарву таращась! Вот как тут ещё раз перед царём отличиться?

— Сейчас татары молиться будут, — прищурился, приложив ладонь козырьком к глазам, заявил Митар. — Полдень. Пока не отмолятся, к стене больше не полезут, — валах, сунув руку в лежащий у стены мешок, вынул пузатую дыню, ловко разрезав, поделил на куски: — Азамат, сколько можно саблю точить? Иди дыню есть.

Черкес, любовно проведя рукой по голомени (плоская сторона клинка), бережно сунул саблю в ножны, подошёл, не скрывая улыбки. Андрий лишь головой покачал, поражаясь, как наличие оружия может изменить человека. Вместо вечно мрачного, желчного и злого черкеса к костру подсел сразу помолодевший, радостно скалящийся воин, горделиво выпятивший грудь под надетой на поддоспешник кольчужной рубахой.

Вот кому до царских милостей как будто и дела нет. Снова воином себя почувствовал — уже счастье.

— Дядько Фрол, а расскажи, откуда ты самого царя знаешь? — Андрий впился зубами в сочную мякоть. — Я ведь, пока он сам тебя не признал, так до конца в то не верил, — признался юноша. — На знатного пана ты не похож, а простого холопа кто во дворец пустит?

— Экий ты шустрый какой, расскажи ему, — проворчал старик, смахнув ножом зёрна со своего куска. — О таком кому попало не сказывают.

— Расскажи, Фрол, — присоединился к юноше, Митар. — Или мы с тобой не товарищи? Вместе два года спину под плеть подставляли, вместе и жизнью рискнули, когда в побег ушли.

— А я тебе сразу поверил, Фрол, — заявил из своего угла Азамат. — Ты воин. Воин товарищам врать не будет.

Фрол замялся, явно не зная, с чего начать. Было видно, что старика опаска берёт; как бы не вышло чего. Всё же не абы о ком, а о самом царе речь пойдёт.

— Я окольничему Ивану Ивановичу Чемоданову служил, — нехотя признался он. — А он при нынешнем государе с младых лет, когда тот ещё царевичем был, дядькой состоял. Потому, когда царь, от лютой смерти спасаясь, из Москвы уехать решил, именно Чемоданову и доверился. И по пути из Москвы в его заимке, что я сторожил, на ночлег останавливался. Там и сподобил меня Господь, — перекрестился Фрол, — лично царя-батюшку лицезреть и даже беседы с ним удостоиться.

— Дела! — протянул Митар. — А за что же он тебя казнить хотел, если ты ему службу сослужил?

— Сослужил, — протянул старик, скосорочив рот. Было видно, что вспоминать дальнейшие события ему было неприятно. — Только царь с Чемодановым тогда не только на заимке заночевали. Они неподалёку в лесу государеву казну да царский венец спрятали. Гришка Отрепьев и Шуйский, что после гибели самозванца на трон влез, шибко тот венец искали.

— И ты про тот венец ведал, дядько Фрол⁈ — одними губами прошептал Андрий. Юноша пожирал старика глазами, боясь пропустить хоть слово. Бывший раб в его глазах в один миг вырос до размеров сказочного героя, став одним из тех, кто вершил судьбы стран и народов. Куда там воеводе Ольшанскому, коего он как-то издалека в Бреславле видел.

— Экий ты шустрый; ведал, — усмехнулся Фрол в усы. — Кто же мне этакую тайну доверит? Догадывался только, что у окольничего где-то схрон недалеко от заимки есть.

— У нас бы даже за такое знание сразу горло перерезали, — заметил из своего угла Азамат. — Вдруг найдёшь или предашь?

— Вот и я о том же подумал, когда люди Василия Шуйского, что в то время на царстве в Москве сидел, Чемоданова к заимке привели и тот схрон показать заставили, — горестно вздохнул Фрол. — Его Гаврилка Ломоть, что вместе с государем на заимке ночевал и тоже о схроне догадывался, предал. Вот только кто мне в том поверит? — развёл руками старик. — Рядом с заимкой царский венец спрятан был, с меня и спрос.

— И как ты поступил?

— Спрятаться до поры решил. Ломоть не один Чемоданова к схрону притащил. Там вместе с царским братом, князем Дмитрием, много служивых людишек было. Вернёт Годунов себе власть на Москве, обязательно сыск учинит. Тут всё о предательстве Ломтя и выяснится. Тогда и мне с повинной головой объявиться можно было бы. Вот только ещё хуже вышло, — невесело усмехнулся старик. — Ушёл я в рязанские земли да возле Темникова городка поселился. Прокопий Ляпунов в то время ни Годунова, ни Шуйского не жаловал; наособицу держался. Не должны меня были там найти.

— И что, не нашли? — склонился к старику Андрий.

— Они не нашли… Зато ногаи, что в то же лето на Темников набежали, в полон захватили. Хотели там же убить, да я по ихнему говорить разумею. Оставили, покуда сам в степи не упаду. Так до Перекопа и дошёл.

Помолчали, доедая дыню. Фрол снова подсел к пушке, посматривая в сторону готовящихся к молитве татар, трое его товарищей задумались, осмысливая услышанное.

— А почему ты сейчас так с царём встретиться опасался? — поднял на старика глаз Андрий. — Или он так и не дознался о том, кто его предал?

— А ты сам подумай, — раздражённо фыркнув, ответил за Фрола Митар. — Царский венец в руках его супротивника, Василия Шуйского оказывается и тут же Фрол, что о том, где тот венец прятали, догадываться мог, куда-то сразу запропал. Даже если царь и дознался об измене этого Гаврилки Ломтя, всё равно сомнение останется; не заодно ли они были? Обязательно в пыточную поволокут.

— А я слишком стар для того, чтобы на дыбе под плетью ката висеть, — подтвердил его слова старик. — Если бы не нужно было государю весточку о готовящемся восстании передать, нипочём бы сам ему на глаза не полез.

— Но ведь обошлось же, дядько Фрол! Не взяли тебя на дыбу!

— Покуда обошлось А как оно по возвращению на Русь обернётся, один Бог ведает, — ответил Андрию старик и охнул, сунувшись в амбразуре. — Ты смотри! Никак наши в атаку на татар пошли!

— Кирасиры, — Андрий бросился следом, глядя через плечо Фрола. — Красиво!

Зрелище, и впрямь, было завораживающим. Стройные ряды всадников, сверкая латами в лучах нависшего над ними солнца, одним броском молниеносным форсировали мелководную Альбу, проломившись через прибрежный кустарник и, вырвавшись на простор, вклинились прямо в центр вражеской армии, целясь на ханскую ставку.

Удар был неожиданным, а потому страшным. Волна тяжёлой, собранной в монолитный кулак конницы неслась вперёд, сметая всё на своём пути: вырвавшийся им наперерез сторожевой татарский отряд, бросившихся к коням воинов, нукеров какого-то мурзы, заполошно помахавшего перед смертью саблей и ханских секбанов, бесстрашно вставших на пути конной лавы и даже успевших дать по ней залп из своих фитильных мушкетов.

— Неужели хана изгоном возьмут? — не веря самому себе, выдохнул Фрол.

Возьмут!

Андрию очень захотелось поверить, что именно сейчас всё и закончится. Разгромят кирасиры ханскую ставку, прикончат собаку-хана и запаниковавшая орда, ужаснувшись неожиданной гибели своего повелителя, побежит, больше не помышляя о сопротивлении.

Вот только кирасиры не успели. Секбаны ценой своей смерти всё же ненадолго притормозили несущийся конный смерч, да и до ханской ставки доскакать, то же время было нужно. Джанибек к тому времени успел удрать, скрывшись за густо заросшим деревьями холмом, а по начавшим терять напор полкам ударили скрытые за тем же холмом пушки.

— Удрал, шакал! — заскрипел зубами Азамат. — Удрал!

Андрий судорожно взглотнул, во все глаза смотря как вспучилось разъярённым зверем татарское войско, колыхнулось в сторону развернувших коней обратно к реке кирасиров, норовя раздавить многотысячной массой.

— А вот теперь и наш черёд воевать пришёл, — склонился над пушкой Фрол. — Сейчас полезут, никаких ядер на супостатов не напасёшься!

— Что случилось?

Скопин-Шуйский недобро покосился в сторону прискакавшего от запорожцев гонца. Очень уж сечевики раздражали князя своим подчёркнутым нежеланием признавать его первенство и выпячиванием своего статуса равноправных союзников. Во время спуска по Днепру (как мне оперативно добрые люди донесли), едва до открытой ссоры не дошло. Только лояльность ко мне Порохни, по возможности сглаживавшего возникающие споры между запорожскими атаманами и большим государевым воеводой, позволило им относительно мирно добраться до цели и выполнить намеченный план. Но зато потом, после воссоединения под Перекопом, даже Порохня подчёркнуто посылал гонцов именно ко мне, минуя князя.

— Батько послал сообщить тебе, царь, что янычары к острожкам подступают, — как и ожидалось, сечевик, обозначив поклон, ответил мне, а не князю. — Хлопцы и так с трудом супротив басурман держатся, а тут эти христопродавцы объявились. Подмоги кошевой просит. Иначе не сдюжат товарищи, там все и полягут.

— Откуда там ещё янычары взялись? — выдохнул из-за моего плеча Никифор. — Турецкий отряд, что при хане состоял, в лоб через Альму напирает!

— Оттуда же, откуда и сипахи объявились! — отрезал Скопин-Шуйский, нарочито игнорируя бледного Сефера Герая и, обернувшись к запорожцу, отрезал: — Передай атаману, чтобы держался. Нет у меня больше людей. Всех, кого можно, в сечу бросил.

Я, вздохнув, кивнул, подтверждая слова большого воеводы. Хотя, если честно говорить, небольшой резерв у князя Михаила ещё оставался: две вооружённые фузеями драгунские сотни майора Ананьина, полсотни приданных им гренадеров, три сотни воинов Сефера, и личная конная сотня самого воеводы. Но эти крохи князь держал при себе, явно собираясь бросить в бой на том участке, где до последней крайности дойдёт. Да и Порохню, князь, по сути, не обманул. Сказал же: «кого можно». А этих, походу, пока нельзя.

Но где же Пожарский, будь он неладен? По нашим с князем расчётам, давно уже должен яростно наседавшему на мой лагерь врагу, во фланг ударить. А ведь так всё хорошо начиналось!

Разгромив в ущелье отборный отряд капыкуру, Пожарский, как мы и договаривались, сразу послал с гонца с известием о своей победе, а сам, оставив раненых под присмотром небольшого отряда, двинулся обратно, норовя обойти татарское войско по широкой дуге. Мы же, по задумке Скопина-Шуйского, получив известие о победе князя, тут же начали основное сражение, нанеся внезапный удар по ставке хана.

Всё же, как бы не старался, Пожарский не выпустить никого из оказавшихся в ловушке татар, кто-нибудь всё равно из ущелья прорвётся. Это их земля, они здесь каждую тропку знают. Вот мы и решили атаковать до того, пока до хана новость о разгроме его элитного отряда не дошла. Пусть лучше думает, что это его «гвардия» нам в спину ударить собирается, а не Пожарский с Подопригорой на помощь спешат. Так было больше шансов спровоцировать Джанибека на штурм нашего лагеря.

Именно с этой целью Тараско с его кирасирами и нанёс внезапный удар, не дав татарам нормально помолиться. Захватить самого Джанибека пи этом никто не рассчитывал, но поспешное бегство хана из собственного шатра, наверняка должно было его порядком взбесить. Особенно, если учесть, что владыка Крыма, даже удирая, не мог не заметить поднятую над кирасирами палку с прикреплёнными к ним ханскими шароварами (мои слова о том, что штаны хана Селямет Герая порядком потрепались и пора бы их заменить на другие, стали крылатыми, вызывая смех во войске, и наверняка дошли до самого хана).

Мда. Разозлить Джанибека у меня получилось. Вот только численность оказавшегося у хана под рукой войска, мы похоже недооценили. Теперь бы ещё как-то от навалившегося сразу всеми силами татар отбиться и натиск неожиданно объявившихся турецких отрядов сдержать.

— Что будем делать, Михаил Васильевич? — стараясь перекричать какофонию из грохота пушек, ржания лошадей и мушкетных выстрелов, спросил я у князя. — Если Джанибек хотя бы ещё один незамеченный нами ранее отряд в бой введёт, нам не выстоять. И князь Пожарский где-то запропал.

— Держаться, на сколько сил хватит, — Скопин-Шуйский был невозмутим. — Объявится князь Дмитрий с подмогой, выстоим, нет — все костьми тут поляжем. Тебе бы на прорыв со своим отрядом идти, государь, — посмотрел он мне в глаза. — Кони у стремянных добрые, прорвётесь. Вам бы только до князя Барятинского добраться. С поместной конницей с Крыма вырвитесь.

Ага. И все свои труды псу… ханской лошади под хвост выбросить! Я отрицательно мотнул головой, стараясь не поддаться закипающему в крови бешенству. И всё только потому, что турки тайно в Крым несколько тысяч сипахов с янычарами переправили⁈ Ну уж нет! Надо лишь ещё немного продержаться. Да где же Пожарского с Подопригорой черти носят⁈ Давно уже с войском объявиться должны были!

— Фёдор Борисович, — придвинулся ко мне Никифор. — Может Сефера пока не поздно связать? Не мог он турок, когда по округе со своими нукерами рыскал, не заметить. Как бы в спину не ударил, собака мусульманская!

— А ты думаешь, его люди дадут его без боя связать? — горько усмехнулся я. — Нам ещё посреди лагеря сечу устроить не хватало. Да и не верю я в предательство Сефера. Тогда бы он не дал Пожарскому ханскую гвардию разгромить. Этого ему точно не простят.

Или простят, если бывший ор-бей принесёт Джанибеку мою голову?

Впрочем, не прошло и получаса, как князь Михаил эту дилемму решил, отправив Сефер Герая в бой. И то, с какой яростью его воины врубились в ряды своих бывших соотечественником, купировав очередной прорыв, окончательно поставило точку в вопросе лояльности ко мне новоиспечённого касимовского хана.

А следом настала очередь вступить в бой и самому князю.

— Государь, молю, уходи, — встав во главе последнего резерва, князь Скопин-Шуйский ещё одну попытку уговорить меня оставить войско. — Ещё немного и будет поздно, — и поняв, что уговорить не удастся, добавил: — Тогда хотя бы понапрасну в бой не лезь. Князь Пожарский вот-вот с подмогой подойдёт.

— С Богом, князь, — кивнул я ему, кусая в бессилии губы. — Прости, если что не так меду нами было.

— И ты прости, Фёдор Борисович.

Я с горечью проводил глазами ускакавшего князя. Как же так вышло, что я бросаю в бой, словно простого ратника, своего лучшего полководца? Где ошибся, планируя этот злополучный поход на Крымское ханство? Что не учёл, поставив своё войско на грань поражения? Вмешательство турок, мобилизационные ресурсы крымского хана, малочисленность своего войска?

Ну, что же. Отвечать за свои ошибки я буду сам, не перекладывая вину на чьи-то плечи. А значит, настало время и самому вступить в бой. Как там говорил князь Святослав? «Мёртвые сраму не имут». Вон как раз ко мне Евстафий Корч скачет. Совсем видно припекло Порохню, раз он войскового судью простым гонцом посылает.

— Государь! Фёдор Борисович! Янычары с сипахами за стену прорвались! Гибнут в сече хлопцы! Без подмоги не выстоим!

— Так нет никого более! — чуть не плача ответил сечевику Никифор. — не видишь разве, даже князь Михаил самолично в бой ушёл⁈

— Как нет, Никифор — горько усмехнулся я. — А мы? Выводи стремянных.

Я тронул коня, набирая ход Полтысячи царских стремянных — это сила. Мы ещё повоюем.

Порохня со своими запорожцами отвечал за оборону правого, восточного фланга нашего войска. Воины в трёхтысячном Войске Запорожском Низовом были опытные, биться, укрывшись за тыном или сцепленными цепью телегами, сечевеки хорошо умели, поэтому и о возможном прорыве вражеского войска именно на этом участке, я сильно не волновался.

Меня, если честно, больше беспокоил левый, противоположный фланг, где встали спешившиеся кирасирами генерала Малого. Скопин-Шуйский, конечно, корпус своего генерала усилил, отдав под руку Тараски пару тысяч добровольцев из освобождённых рабов, но всё же, пусть и хорошо экипированные, кирасиры к пешему бою были непривычны и полноценно заменить драгун Кривоноса, ушедших с Пожарским, не могли.

Но рвётся не всегда там, где тоньше, а зачастую там, где сильнее режут. Если все наскоки татарской конницы, несмотря на её многочисленность, казаки хладнокровно отбили, то появление полуторатысячного янычарского отряда и топчу (артиллеристов) с пушками, сильно осложнило положение и яростный бой закипел уже у самой стены.

И всё же запорожцы продолжали держаться, поливая врага картечью из пушек и огрызаясь яростными вылазками. Янычары дрогнули, попятились было от засеки, в сумбуре боя перемешавшись с татарскими отрядами. И тут турецкий паша, наметивший для прорыва именно этот участок нашей обороны, бросил в бой последний резерв, около тысячи одетых в броню сипахов.

Бой закипел с новой силой, выдавив запорожцев с укреплённых позиций, часть татарских всадников двинулось было дальше, в центр лагеря, собираясь ударить в спину защитникам на других участках обороны. В этот критический момент, грозящий обернуться паникой и полным разгромом русского войска, и появился отряд стремянных стрельцов.

Всё-таки не зря я утверждал, что государев стремянной полк — это сила. Никифор, пользуясь своим положением, беззастенчиво тащил в стремянные любого понравившегося ему воина, собрав в своём отряде лучших бойцов со всего русского государства. И сейчас, одетый с головы до ног в латный доспех бронированный кулак буквально смял татарские отряды, вбив их обратно в кипящую у стены сечу, смешал в кучу монолитный строй сипахов.

— Держись, православные! — проревел Порохня, умудрившись перекричать вопли тысячи глоток. — Подмога пришла!

Пришла. Вот только поможет ли это? Выбив из сёдел несколько сотен татар (у каждого стремянного было по три заряженных пистоля и как минимум по одному выстрелу, сближаясь с врагом, они успели сделать), опрокинув с коней первые ряды сипахов, втоптав в землю часть янычарского отряда, мои всадники потеряли напор, постепенно увязая в массе врагов, теряя монолитность строя, втягиваясь в мелкие стычки. Всё меньше становилось всадников, что втиснув в центр, поначалу окружали меня, всё ближе хрипели враги, падая под саблями стремянных. Падая, но продолжая напирать.

— Держать строй! — отчаянно сквернословя, прорычал Никифор, в упор разряжая пистоль в сунувшегося было ко мне сипаха. — Да сколько же тут вас!

— Всем хватит, — прохрипел я, втаптывая конём в землю оказавшегося на пути янычара. Всё-таки в хаотичной рубке, когда свои и чужие всадники перемешались в беспорядочный винегрет, пеший конному не соперник. В этой сумбурной круговерти одна из лучших пехот прошлого века практически беспомощна. Мы остатки янычар быстро вырубим. — Хоронить потом их замучаемся.

«Или они нас», — не стал я озвучивать и такую возможность окончания беспощадной рубки. — Да где же тебя черти носят, Пожарский⁈

Схватка достигла апогея, превратившись в беспощадную рубку. Враг, всё ещё превышающий мой отряд по численности, значительно уступал ему в качестве. Большая его часть состояла из простых, прискакавших со всех концов Крымского полуострова под ханское знамя ополченцев; верховой езде, стрельбе из лука и владению саблей эти степные воины может и были неплохо обучены, но вот нормальной бронькой и наличием пистолей, никто из них похвалиться не мог. Янычары, потерявшие строй и сжатые в тисках беснующихся лошадей, как боевая единица почти прекратили своё существование. И лишь сипахи, хорошо вооружённая и одетая в кольчато-пластинчатый доспех тяжёлая турецкая конница, бились на равных. Именно они сумели остановить натиск моих стремянных, приняв на себя страшный удар. Вот только заплатить за этот успех им пришлось слишком дорогой ценой, усеяв вскопанную копытами землю своими трупами.

Один такой воин навалился на меня, попутно небрежно отбив круглым щитом выпад Никифора, дёрнул вперёд коня, попробовав оттеснить меня в сторону. Э нет, шалишь, басурманин! Этак ты меня с правого, неудобного для сабельного боя боку обойдёшь. Меня потом даже бронька от твоих ударов не спасёт. Разворачиваю коня навстречу, рублю наискось, пытаясь зацепить самым кончиком острия по усатому лицу. Сипах принимает удар на край щита, в свою очередь атакует, продолжая смещаться под правую руку. Я кручусь ему вслед, полностью отдав инициативу, редкие ответные выпады разбиваются о злополучный щит.

Нет, так дело не пойдёт. Этак он меня рано или поздно всё равно достанет. Вот и Никифор, увязнув в бою ещё с одним одоспешенным всадником, отчаянно матерится, призывая хоть кого-нибудь из стремянных прийти на помощь царю-батюшке.

Некому. Вроде и рядом рубятся стремянные, а у каждого свой противник. Даже в сторону оглянуться, времени нет.

Из последних сил сдерживая напор проклятого сипаха, нащупываю рукоять пистоля. Опытный воин, что-то почувствовав, дёрнулся было в сторону, но в царящей вокруг сутолоке от выстрела в упор увернуться довольно проблематично. Мой противник сползает с коня, попутно заработав удар по шлему от всё же прорвавшегося ко мне Никифора. Я, натужно дыша, тяну другой пистоль, кручу головой, пытаясь хоть что-то понять в царящем вокруг круговерти боя.

— Наша берёт, государь, — оскалился, выпучив глаза, главный рында. — Татарва уже побежала!

Никифор был прав. Если остатки сипахов, несмотря на потери, всё ещё имея примерное равенство в силах относительно моих стремянных, продолжали оказывать яростное сопротивление, то татары выдержать удар перешедших в неожиданную атаку сечевиков, уже не смогли. Порохня, как и положено опытному полководцу, сумел трезво уловить тот момент, когда чаша весов заколебалась, ещё не решив в какую сторону склонится и, посадив часть казаков на коней, повёл их в решительную атаку. Обозлённые большими потерями сечевики с запредельной яростью насели на оторопевших татар, сметая всё на своём пути. Особенно зверствовал здоровенный детина в пластинчатом доспехе и ерихонке (шлем с наносником и наушами). Махая здоровенной булавой, он играючи опрокидывал своих противников с коней, неумолимо проламывая любую защиту.

И враг дрогнул. Сначала в сторону стены развернулись татары, устроив давку в узких проёмах, а затем, оказавшись меж двух огней, начали отступать и сипахи. Запорожцы кинулись следом, пластая саблями спины самых нерасторопных.

— За стену не суйтесь, хлопцы, — прокричал им вслед Порохня. — В засаду заманить могут. Мы победили, Фёдор Борисович! — радостно замахал он мне окровавленной саблей.

Победили? Нет. Всего лишь отбросили врага на одном из участков обороны. Держатся ли другие отряды, разбросанные по всему периметру, оставалось лишь гадать.

— Собирай людей, Никифор, — оглянулся я на главного рынду. — Здесь теперь казаки и сами управятся. А мы кому другому подмогнём.

Я начал было разворачивать коня и замер, спиной почувствовав полный ненависти взгляд, поднял голову, встретившись глазами с застывшим в десяти шагах запорожцем-великаном. Миг, и я лихорадочно на одних рефлексах поднимаю коня на дыбы, как учил меня когда-то мой дядька, Чемоданов. Брошенная булава со свистом прорезав воздух, опрокинула вороного, выбросив меня из седла. Я тяжело рухнул, ударившись о чьё-то тело, охнул от острой боли в спине, захрипел, не имея сил даже вздохнуть. Крики, звон оружия, рёв свихнувшегося казака-предателя. Ко мне подскочил, даже не спрыгнув, а рухнув с коня, Никифор, склонился, трясясь всем телом, рывком потянул с земли.

Я застонал от резкой боли, прохрипел, с трудом сдерживая ругательства: — Идиот! А если у меня позвоночник сломан?

И тут же успокаиваю сам себя. Нет, не сломан. Хрен бы я тогда на ногах устоял. Да и остальные части тела вроде бы слушаются.

— Где он⁈

— Порубили, государь, — Никифора продолжало трясти, взгляд дикий, на разом посеревшем лице и кровинки не видно. — Бешеный какой-то! Так к тебе рвался, насилу остановили. Три стремянных полегли и кошевой.

— Что, кошевой⁈ — забыв о собственной боли, ковыляю мимо мёртвого метателя булавы (всего пары метров, чтобы до меня добраться, не хватило, козлине), перешагиваю через тело затоптанного в битве янычара, опускаюсь на колени рядом с другом.

Мёртв. Погиб удалой атаман, встав на пути убийцы, изо всех сил рвущегося к другу. Не раздумывая разменял свою жизнь на мою. И мне его не вернуть.

Я с трудом поднялся, еле сдерживая набухающие в глазах слёзы, зло зыркнул на обступивших со всех сторон казаков и стремянных, вернулся к моему несостоявшемуся убийце.

— Тот самый, что в снежной крепости с нами бился, — пробурчал в спину Никифор.

— Вижу. Выходит, всё же пересеклись наши с ним дорожки. Сам меня сыскал, — я сплюнул кровавым сгустком себе под ноги, замер, прислушиваясь в болевым ощущениям в собственном теле (мне только внутреннего кровоизлияния для полного счастья не хватало. Здесь порванные внутренние органы лечить не умеют), приказал, не терпящим возражений голосом: — На куски порезать и собакам эту тварь скормить. Пусть в аду горит.

— Как повелишь, Фёдор Борисович.

— Так и повелю, — сам не зная зачем, подтвердил я свой приказ. — Собирай стремянных, Никифор. Сам теперь отряд поведёшь. Сам и смотри, кому больше всего подмога нужна. Нам бы до прихода князя Дмитрия продержаться. Придёт же он когда-нибудь? — с горечью вопросил я: — А я здесь, рядом с другом посижу.

— Государь!

— Ступай, кому говорят? — зло прохрипел я, повысив голос. — Битва ещё не закончена! Прорвутся, басурмане, все сгинем.

— Вот и не стало с нами Данилы Порохни? — подошёл ко мне Евстафий Корч. — Добрый был атаман, удачливый. И кого теперь товарищи в кошевые выкликнут?

Я замер, оглянулся на старика, мысленно выругался, только сейчас осознав, что потерял не только друга, но и верного товарища, благодаря поддержке которого и смог в своей войне с крымским ханом опереться на запорожцев. Как теперь с ними сложатся отношения дальше, оставалось только гадать.

— Здрав будь, Борис Тимофеевич! — лицо Матвея Лызлова лучилось неподдельной радостью. — Честь-то какая! Проходи в дом, гость дорогой. Стол давно накрыт. Заждался я тебя.

Грязной скептически улыбнулся, явно не веря показному радушию главы тайного приказа, но в терем вошёл, проследовав вслед за хозяином в повалушу (обеденный зал). Длинный, накрытый дорогой скатертью стол ломился от всевозможных яств и закусок. Борис размашисто перекрестился на красный угол, покосился в сторону двух дюжих челядинцев безмолвными тенями застывшими у стены, сел в кресло рядом с окольничим.

— Эко ты расстарался, Матвей Поликарпович. Тут с полсотни воинов накормить снеди (еды) хватит. Или ты ещё кого в гости ждёшь?

— Да кого ещё мне ждать? — Лызлов собственноручно разлил медовуху по кубкам. — Один у меня гость сегодня в доме, но зато какой!

— Брось славословить, Матвей, — скривился Грязной. — Если бы я к тебе в гости в ту пору приехал, когда ты при батюшке в холопах ходил, то была бы честь. А теперь уже мне тебе впору поклоны бить. Лучше прямо скажи; зачем звал?

— За государя, — не став торопиться с ответом, провозгласил тост Матвей. — Чтобы одолел царь-батюшка супостатов и вскорости обратно с победой вернулся.

— За государя.

Мужчины, выпив, принялись за еду, искоса посматривая друг на друга. Грязной мысленно чертыхался, кляня про себя всесильного главу тайного приказа. Понятно же, что не пировать тот его позвал. После головокружительного взлёта бывшего холопа к самому подножью царского трона, тот с Грязными вёл себя подчёркнуто корректно. Вроде и вражды не выказывал, но и в друзья к братьям не набивался. И тут неожиданное приглашение в гости, да ещё одного, с явным намёком на беседу с глазу на глаз. Так чего тянуть?

— Жениться я хочу, — неожиданно признался Лызлов, отложив в сторону полуобглоданное гусиное крылышко. — А то вон даже гостя хлебом-солью встретить некому. Тоска.

— То дело доброе, — опешил от неожиданности боярин, едва не подавившись осетриной. От предстоящего разговора он ожидал чего угодно, но только не заявления Матвея о намерении покончить с холостяцкой жизнью. — Будет кому за хозяйством следить. Наследник опять же нужен. А кого сватать собираешься, Матвей Поликарпыч?

— На Евдокии, дочери боярина Морозова, — не сводя внимательного взгляда с гостя, заявил Лызлов. — Людишки сказывают, первая красавица на Москве. И батюшка её, Василий Петрович, человек богатый и у государя в чести. Чем не невеста? — Матвей, сделал паузу, продолжая резать глазами боярина и, не дождавшись ответа на вопрос, продолжил: — А ещё людишки сказывают, что на смотре невест государю Авдотья понравилась и если бы не сёстры его, царевна Ксения да Анастасия Малая, что за свою подругу, Марию Симагину шибко ратовали, ещё неизвестно, кого бы Фёдор Борисович в невесты выбрал. Что Борис, — склонился глава тайного приказа над столом. — На то у вас с Морозовым и расчёт был: царицу в монастырь, а Фёдора на Авдотье женить?

— О чём ты, Матвей Поликарпович? — с трудом выдавил вопрос Грязной.

— Сам знаешь о чём! — жёстко припечатал Лызлов, хищно оскалившись. — Думаешь я не ведаю, кто царице о её бесплодии нашёптывал да в монастырь уйти подстричься подбивал. Я думал ты умнее, боярин, — Матвей откинувшись на спинку кресла, сложил руки на груди. — Не в деда пошёл. Своей головы не жалеешь, жену бы пожалел. Она на сносях у тебя, рожать скоро. А за такое её на дыбу да язык урезать. Сядь!

Вскочивший из-за стола Грязной замер, почувствовав на своих плечах руки челядинцев. Молодой боярин заскрипел зубами, с трудом сдерживая накатившее бешенство, но всё же сел, осознавая бесперспективность борьбы. Он в доме Лызлова. Даже если этих двоих одолеть сумеет, наверняка за дверью ещё холопы затаились; только сигнала ждут.

— Ты на меня, Борис Тимофеевич, волком не смотри. Не враг я тебе, — Лызлов вновь потянулся к кувшину с медовухой. — И то добро, что от деда твоего и батюшки видел, помню. Иначе мы бы с тобой не здесь пировали, а в пыточной разговоры вели. И Ирину твою я трогать не собираюсь. Вот только о чём ты думал, когда её такие речи с царицей вести надоумил? До государя уже дошло. Уезжая, сыск велел учинить.

— Обида меня взяла, — немного успокоившись, заявил Борис. — Царь деду обещал, что Грязные рядом с троном стоять будут. С самого начала с ним был. Всех воров одолеть помог. А как умер дед и всё; кончилась государева милость. сейчас другие в чести: Скопин-Шуйский, Пожарский, Куракины, Минин и ты вон ещё. А нас с братом на задворки оттёрли. Василия в Казань на воеводство услали, меня захудалым приказом ведать поставили.

— А царица тут причём? — пригубил из своего кубка Матвей.

— А она деда сразу невзлюбила. Вот вместе с Ксенией царю на наш род и нашёптывает. С Авдотьей в царицах по-другому бы стало.

— Дурак! — припечатал глава тайного приказа. — И что мне теперь делать?

— А то как сам решишь, Матвей Поликарпович, — понизил голос до шёпота Грязной. — Тебе ведь тоже союзники в борьбе за место у трона нужны. Если позволишь, то как только Ирина родит, я её в Лавру Господу за то помолиться отвезу. Там вместе с ребёнком в ноги Марии упадёт да в том, что без ума языком молола, повинится. Простит царица и царь сильно гневаться не будет. А мы с братом сей услуги тебе не забудем.

Ишь ты, не забудут они. Конечно, не забудете; на то и расчёт был. Теперь Грязные под его рукой ходить будут. Далеко не первый, но самый влиятельный род из тех, что теперь будут зависеть от него. И самое смешное, что эти дуралеи сами головы в петлю сунули, эту бестолковую возню вокруг царицы затеяв. Вон как Бориска заискивающе в глаза заглядывает. От грозного, разгневанного боярина и следа не осталось. Нужно теперь его ещё сильнее напугать, чтобы место своё знал и даже мысли при случае на сторону тех же Куракиных переметнутся не было.

— Я бы со всем уважением, Борис Тимофеевич, — горестно вздохнул глава тайного приказа, — да не так просто будет мне о сей крамоле умолчать. Два дня назад к княгине Скопин-Шуйской, матери князя Михаила из Польши тайно Мишка Бутурлин приехал, — перешёл на шёпот уже он. — Сей вор заявил, что государь де из крымского похода нипочём не вернётся да начал грозится, что и князя Михаила посланные иезуитами лиходеи убьют, если она по-ихнему не сделает.

— Ишь, ушлые какие, убьют! — возмутился Грязной. — Чай, государь без охраны не ходит. Мне ли не знать? Сам по приказу дедушки царя-батюшку берёг, ночей не спал. Не выйдет у них ничего!

— Конечно, не выйдет, — с готовностью согласился Лызлов. — Но ты дальше слушай. Иезуиты потребовали, чтобы княгиня Елена отравила свою невестку, Ксению. И тогда, если князь Михаил, овдовев, женится на Марии Шуйской и усыновит её сына царевича Ивана, пообещали не только не препятствовать воцарению Скопина-Шуйского, но и всячески этому поспособствовать.

— Неужто, то правда, Матвей Поликарпович⁈ — всплеснул руками Борис. — Экое воровство латиняне затеяли! А княгиня что?

— А княгиня повелела своим холопам сего вора связать да мне головой и выдала.

— То дело! Значит, не вышло ничего у проклятых папистов!

— Не вышло, — согласился Лызлов. — Но, государь, когда о том вернётся, снова сыск велит учинить. И тут, Борис Тимофеевич, дело для тебя очень скверно повернуться может.

— Это как? — побледнел тот.

— А ты сам посуди, — прищурил глаза Матвей. — Если государь из похода не вернётся, а до этого его сестра, Ксения умрёт, кто на царский трон должен сесть?

— Князь Михаил. Его сам Фёдор своим наследником объявил.

— Объявил, — не стал отрицать Лызлов. — Он как муж его сестры, на то право получил. Но ведь Ксения к тому времени, когда придёт известие о гибели царя, будет уже мертва. А значит, и право князя на трон можно поставить под сомнение. А ведь есть ещё царица. Вдруг она передумает в монастырь уходить?

— Всё равно князя в цари выберут. За ним войско да и среди народа он популярен.

— И всё же первоочерёдное право на престол будет у Марии Симагиной, — продолжил гнуть свою линию Матвей. — Так откуда у латинян такая уверенность, что она не вступит в борьбу за престол? Может потому, что вы с Морозовым уже сейчас её постричься уговариваете?

Лызлов одним глотком допил оставшийся в кубке хмельной мёд и, снова откинувшись на спинку кресла, с видимым удовольствием посмотрел на своего гостя.

Ишь как его перекорёжило. Хорошо, что молод ещё, а то как бы удар не хватил. Всё-таки ловко он Бориса под заговор против царя подвёл. Тут уже не опалой, тут лютой казнью для всего его рода пахнет. И совсем не важно, что он обо всём, как было на самом деле, знает. Ещё зимой, разыскивая исчезнувшего из Москвы Мишку Романова, о том кто помог в его похищении, дознался. Тогда княгиню к себе привязал, теперь Грязного на цепь посадит.

— Матвей, ты же знаешь, что я непричастен к заговору. Я же…

— Да я то тебе верю, Борис, — глава тайного приказа сделал внушительную паузу. — А вот поверит ли государь? Ладно, встал он из-за стола. — В память о деде твоём, Василии Григорьевиче, я о твоей роли в заговоре умолчу. Но и ты о б этой услуге, боярин, не забывай.

— Может, им сдаться предложить, Фёдор Борисович? Чорбаджи (должность командира отряда у янычар) не может не понимать, что никаких шансов на победу у него нет. Те две сотни янычар, что он привёл с собой, мы просто сомнём, а остальной сброд, собранный в поход капудан-пашой, разбежится сам.

— А зачем нам пленные, Фёдор Петрович? — ехидно поинтересовался я у Барятинского. — Что мы с ними делать будем? Нам к Гёзлеву спешить нужно.

— А чего с пленными валандаться? — удивился князь. — Как оружие сложат, сразу и перебьём.

Ишь ты, перебьём. Ты перебьёшь, а весь позор за сие деяние, потом несмываемым пятном на мою тушку ляжет.

— У янычар мушкеты есть, — мрачно напомнил об очевидном Ефим. — Хоть и фитильные, но один залп они дать успеют.

Гляди-ка, заговорил! Я с удивлением оглянулся на полковника. Что он, что Кривонос, присутствуя на военном совете, обычно отмалчивались, принимая к сведению итоговое решение, а тут прорвало. Видимо понимает, что сражение его полку начинать, а значит, и залп этот единственный по его рейтарам придётся. Ну, а кому сейчас легко?

Я недовольно поморщился, безжалостно давя в себе малодушное желание переложить всё на плечи Скопина-Шуйского и, выгнав прочь воевод, просто лечь, давая отдых ноющей спине. И это я ещё удачно умудрился с коня свалится. Спасибо безымянному татарину, своим телом существенно смягчившему удар. Даже не поломал ничего. Но после полудня пусть и неспешной скачки спина разболелась, наказывая за пренебрежение к травме.

Но мне ли жаловаться? Учитывая тяжёлые потери, что понесло войско, я, можно сказать, легко отделался. Каждый пятый воин на берегу реки Альбе остался лежать. Как там Пирр после очередного сражения с римлянами говорил: «Ещё одна такая победа и я останусь без войска». Вот и я к подобному восклицанию близок. Очень уж мне дорого неожиданное появление турецкого отряда и блуждание Пожарского по местному предгорью обошлось.

Сефер Герай, словно услышав мои мысли, ещё больше помрачнел. Задержка князя — чисто его косяк. Если к ущелью с затаившимися там капыкуру, двое посланных им проводников вывели Пожарского без обмана, то оставшийся в живых после битвы батыр, предложил провести русское войско более короткой дорогой. Кто же знал, что этот паразит измену ор-бея не одобрил и решил в героя поиграть? Вот и завёл князя Дмитрия «куда Макар телят не гонял», Сусанин недоделанный.

Так что Сефер, узнав позже о случившемся, в ногах у меня валялся. Был у меня соблазн наголову касимовского хана укротить. Был. Очень уж дорого его ошибка обошлась. И не только потерями среди простых ратников. Порохня и стрелецкий генерал, Пудовка, в землю легли, Малой в горячке мечется. Выживет, нет ли, один Господь ведает. Даже мой секретарь, Иван Семёнов, коего я в бой не пустил, находясь в обозе, стрелу поймать умудрился.

В общем зол я. Очень зол. И не столько на Сефера, в конце концов каждому своему воину в душу не заглянешь, сколько на самого себя. Планировал этот поход, планировал, самым умным себя считал, а в итоге в умело приготовленную ловушку угодил.

Судя по всему, турецкий флот в Днепровском лимане не столько для того, чтобы меня в Крым не пустить, стоял. По задумке великого визиря, бросив запорожские чайки в устье Днепра, я должен был упереться в перекопские укрепления. Турки для того и ногаев за Днепр увели, чтобы мне удобнее было лбом в стены Ор-Капу долбиться. Не прорвусь, татарская конница со всем своим радушием по степи остатки моего войска проводит, прорвусь, понеся при штурме большие потери, то меня уже где-то на пути к Бахчисараю встретят. Именно для того великий визирь и повелел тайно в Крым небольшую турецкую армию перебросить.

Меня спасло лишь предательство Сефера, позволившее быстро и малой кровью взять Ор-Капу и уничтожить до основного сражения оставленный в засаде отряд ханской гвардии. Уверен, проиграй я битву при Альбе и вырваться из Крыма, даже бросив на произвол судьбы остатки разгромленной армии, скорее всего бы не получилось. Все дороги на Север татарские отряды бы перекрыли. И морем не вырвешься; чайки-то у устья Днепра остались!

А всё из-за недооценки турецкой военной мощи при планировании предстоящего похода в Крым. Понадеялся, что увязшая в тяжелейшей войне с Персией Османская империя сил для одновременной защиты ещё и Крымского ханства просто не найдёт. Стратег хренов! Пришли султан Ахмед I в помощь хану чуть более многочисленную армию, и «Бобик бы спёкся». Сейчас бы хан Джанибек с меня штаны снимал.

Ну, ничего! Теперь ход за мной. Раз уж не получилось прямого столкновения с Турцией избежать, мы первоначальный план немного подкорректируем.

Собственно говоря, чего от меня тот же хан и турки после одержанной при Альбе победы ожидают? Правильно, они меня в Бахчисарае ждут, благо что ханская столица совсем недалеко и дорога к городу теперь открыта. Вот я и пошлю туда Пожарского со стрелковым корпусом погибшего Пудовки и кирасирами. Учитывая наличие большого количества пушек, проблем с взятием города у князя Дмитрия быть не должно. А мы с Скопином-Шуйским в это время в Гёзлев в гости к капудан-паше прогуляемся. Заодно и янычарский отряд, что он в помощь хану так необдуманно отправил, на ноль помножим. Раз турки сами в войну вступили, чего их теперь жалеть?

Нет, сам Гёзлев я штурмовать не собирался. Слишком большую цену за взятие города пришлось бы заплатить. Но вот попробовать отжать у турецкого адмирала стоящий на рейде флот, вполне можно было попробовать. Тут главный вопрос был в том, как незаметно в морской порт под носом у капудан-паши хотя бы пару тысяч моих стрелком протащить? Получится у Кривоноса их в лодки да баркасы посадить; захват стоящих на рейде кораблей, не проблема. Наверняка основная часть моряков в городе отдыхает. Не на галерах же им целыми днями сиднем сидеть? А с десяток оставленных на страже воинов ничего сделать уже не сумеют; ни сопротивления высадившемуся десанту оказать, ни корабли дальше море отвести.

А затем, в случае удачного захвата турецких кораблей, можно будет вдоль южного побережья пройтись. Большую часть городских гарнизонов капудан-паша ещё когда к Днепровскому лиману плыл, забрал, так что достойного отпора теперь уже моему флоту никто оказать не сможет. Особенно если поначалу, пока слухи о захвате эскадры по всему крымскому побережью не разлетелись, можно будет в старую игру с изображением из себя турок сыграть.

Вот только выступить сразу в поход на Гёзлев не получилось. Слишком вымотала моих воинов прошедшая битва, слишком многих предстояло достойно похоронить.

А тут ещё среди запорожцев наметился раскол. На собранной после похорон раде сечевики разругались, не придя к единому мнению; как быть дальше? Продолжить поход в союзе с московитским царём или, забрав выпавшую на их долю богатую добычу, возвращаться в Сечь. Первые упирали на заключённый со мной военный союз и возможность окончательно добить крымского хана, вторые на серьёзные потери, понесённые казаками в последней битве. Как итог, Запорожское войско разделилось на две половины: одна выбрал наказным атаманом Якова Бородавку, осталась со мной, другая, выкликнув атаманом Грицко Черномаза, двинулась на Север в сторону Перекопа.

На следующий день выступили и мы, двинувшись навстречу погрязшему в мелких стычках с конницей князя Барятинского отряду янычар. Сефер Герай, стремясь загладить свою вину за предателя-проводника, вызвался самолично разведывать дорогу и на следующий день вывел моё войско аккурат в тыл туркам, отрезав тем самым для чомбаджи возможность отступления обратно к Гёзлеву.

— Нет, — покачал я головой. — Предлагать сдаться в плен, а потом убивать безоружных я не буду. Один раз обманешь, больше потом никто на слово не поверит.

— Значит, быть битве, — кивнул мне Скопин-Шуйский. — Ты прав, Фёдор Петрович, — кивнул большой воевода князю Барятинскому. — Не выстоять туркам против сильного натиска. Мало их. Вот и ударишь всей своей силой сразу после рейтар. Не промедлишь, янычары свои мушкеты перезарядить не успеют. Порубишь басурман, остальных под мушкеты драгун Кривоноса гони.

— А мне с моими молодцами, что, со стороны за боем наблюдать? — возмутился Подопригора.

— А ты, Яким, вместе с ханом Сефером будешь беглецов, что в сторону Гёзлева побегут, имать, — озадачил воеводу я. — Смотри, чтобы ни один не ушёл. И дальше впереди войска пойдёте, всех с нашего пути убирая. Прознает капудан-паша, что мы к городу идём, всей нашей задумке конец. Можно будет сразу обратно возвращаться. Начинай сражение, князь. Сегодня у султана на две сотни янычар станет меньше.

— Господи, спаси и сохрани⁈ — истово перекрестился ражий, бородатый детина, смешно выпучив глаза. — Страсти то какие! Видно за грехи мои наказываешь!

Андрий тоже перекрестился, мысленно соглашаясь с московитом.

Солнечный диск уже практически скрылся, раскрасив багровыми тонами горизонт, но всё ещё давал достаточно света, чтобы хорошо разглядеть, открывшуюся им картину. Дно наполовину высохшего озера было покрыто неровной, толстой коркой розовато-оранжевого цвета. Дальше ближе к центру Сасыка кровавым пятном просматривалась водная гладь; мёртвая, неестественно застывшая, ещё более жуткая в багровых лучах заката. И запах. Зловонный запах серы, прочно въевшийся в сухой, перчащий в горле воздух.

Страшно до жути. Словно при жизни в преддверии ада оказался и сейчас черти со сковородками к тебе навстречу выскочат. И им в эту клоаку ночью лезть придётся⁈

Андрий затравленно оглянулся по сторонам, натыкаясь взглядом на такие же испуганные, охваченные суеверным ужасом лица.

И зачем он только в этот поход вслед за московитами увязался? Хотел же вместе с запорожцами из Крыма уходить! Доля в добыче, после победы над крымским ханом, даже бывшим полоняникам, принявшим участие в битве, знатная вышла: и броньку с саблей царь московитов в вечное пользование пожаловал, и сукном да звонкой монетой не обидел, и даже коня, из уходящих один за другим на Север табунов, выдать повелел.

И чего ему не хватало? Тем более, что выбранный частью сечевиков, наказной атаман Грицко Черномаз, твёрдо обещал по возвращению в Сечь в казаки поверстать? Сейчас бы уже наверное к Перекопу подъезжал, а не в этих, проклятых Господом землям шастал!

— Это сколько же ты нагрешил, если Господь за твои грехи всё войско сюда привёл? — ехидно поинтересовался у бородача Фрол. — Нам то за что этакая кара? — со всех сторон послышались смешки, — Вы что забыли православные, о чём государевы воеводы дачева говорили? — повысил он голос. — Мол, царь-батюшка загодя упреждал, что возле Гёзлева вода в озере иногда словно кровь из раны сочится? Да только нам того страшится не след. Земля эта татарская. На них Господь и гневается.

— То правда, — подтвердил слова старика один из бывших невольников, коренастых темноволосый воин средних лет, с изъеденным оспинами лицом: — Я несколько лет в этих местах соль для местного купца добывал. Место поганое. Не зря его татары вонючей ямой прозвали. Но страшится здесь нечего. Люди рядом живут; не гибнут.

Со всех сторон посыпались возгласы, подтверждающие его слова.

— А ещё на птиц посмотрите, — приободрился, получив поддержку, бывший солевар. — Вон их сколько над озером кружит! Птица над гиблым местом летать не станет.

— Так что нечего тут страшится, православные, — к залёгшим у берега воинам подошёл Кузьма Кривонос. — Ничего нам в этой воде не сделается. Тем более мелко здесь. Мне сам государь сказал, что глубже чем по пояс нигде не будет. Даже если захочешь утонуть, не получится.

Андрий с восхищением оглянулся на одного из царёвых ближников. Надо же! Товарищи сказывают, что Кривонос раньше обычным холопом был. А теперь цельный енерал, в большие люди выбился. Но даже достигнув небывалых высот, Кривонос не возгордился, на равных разговаривая с простыми ратниками. Во время похода мог подсесть к костру, отведать каши из общего котла или вот, как сейчас, прийти к начавшим было паниковать воинам, ободрить простыми словами.

Вот бы и ему так же!

Ратники стали успокаиваться, позабыв о суеверном страхе, терзавшем их всего несколько минут назад. Озеро уже не казалось чем-то мистическим, потусторонним, превратившись в обычное природное явление. Кто-то вспомнил, как они совсем недавно перебирались через Сиваш. Тогда, мол, тоже поначалу страшно было. Предположение какого-то юнца о том, что в озеро оттого такого цвета, что в него басурмане кровь замученных православных сцеживают, уже встретили откровенным смехом.

— Теперь понятно, отчего в этот поход всех, кто в Гёзлеве раньше бывал, взяли, — усмехнулся в усы Фрол. — Чтобы страх людской при виде кровавой воды, видоки уняли.

— Настоящий воин не должен поддаваться страху, — веско заявил Азамат. — Пришло время умирать, умри достойно с оружием в руке, как Митар.

Андрий тяжко вздохнул, вспомнив о товарище. Жалко валаха. В самом конце боя, когда уже татары под натиском объявившегося князя Пожарского от стен попятились, стрела прямо в глаз прилетела. Не свезло Митару. Хотя, Анастасу тоже не повезло. Валах хотя бы в сражении погиб, а грека татары из прорвавшегося в лагерь отряда, прямо в обозе зарубили. От своей судьбы, как не прячься, не уйдёшь.

— Ждите, — приказал между тем Кривонос. — Как стемнеет вброд эту лужу перейдём и мимо городских стен прямо к лодкам и выйдем. Воинских людишек на галерах мало. Кто в поход вместе с янычарами ушёл да в землю лёг, кто в Гёзлеве ночует. Остальных мы сразу сомнём. Лишь бы лодки из крепости турки ядрами закидать не успели.

Двинулись уже после полуночи. Сотни воинов спустились с берега, набросив на себя накидки из тёмного сукна, и двинулись вперёд в сторону видневшегося со стороны города светящихся огней. Ратники шли молча, выдавая своё движение лишь хриплым дыханием и хрустом ломающейся под сотнями ног соляной корки. Но даже этот хруст казался юноше подобным набату, извещавшим всю округу о движущемся к городу войске.

Неужто не услышат? Судя по огням, многие в Гёзлеве не спят?

— Не услышат, — прошептала сбоку Фролова тень. По-видимому, сам того не заметив, юноша задал свой вопрос вслух. — До города ещё несколько вёрст брести. Просто свет в ночи издалека видать, вот и кажется, что близко. Не зря татары город Гёзлевом назвали. Дом с глазом, если на наш язык перевести.

— Похоже, — согласился Андрий. — А чего татары ночью не спят, дядько Фрол?

— Город портовый, моряки попав на берег, деньгу не экономят. Вот и гуляют людишки. У нас в Кефе тоже так было. Просто нас на ночь запирали, вот ты ничего и не видел.

— Там и татарва днём, и ночью гуляет. Бузу пьют, — буркнул кто-то из темноты.

— А если услышат, когда мы ближе подойдём, раз не спят?

— А там мы вброд пойдём. Вода звук скрадёт.

Зачавкала под ногами вода. Юноша закусил губу, давя в себе вновь накативший было страх, двинулся дальше, радуясь про себя, что в ночной мгле не может различить её цвет. Городская стена придвинулась ближе, втянув в себя огни от домов, нависла мрачной тенью над головой. Андрий вслед за остальными сбавил шаг, стараясь как можно меньше шуметь, медленно побрёл вместе с остальными вдоль стены.

Вода неожиданно кончилась, сменившись песчаной насыпью, Андрий, помня наставления стрелецкого сержанта, сместился в плотную к стене, прячась под ней. Все замерли, готовясь к решительному броску. Сейчас они, обогнув стену, выйдут на прибрежную полосу с примыкающим к городу портом и постараться незаметно пробраться к лодкам, стоящим у причала. Местный морской порт был слишком мелководен и до турецких галер и шебек, пусть и стоявших на рейде недалеко от берега, нужно было ещё добраться.

Им повезло. Турки, явно не ожидая появления возле города вражеского войска, даже не выставили у причалов охрану. Андрий, устремившись вслед за остальными к чернеющим в ночном мраке остовам лодок, пробежал уже половину пути, когда один из турецких стражников поднял тревогу. Гортанный вскрик и последовавший за этим мушкетный выстрел, всполошили спящий город.

На городской стене забегали люди с факелами, щёлкнуло вразнобой несколько мушкетов, затем в сторону отходящих лодок и баркасов рявкнула кулеврина.

— Проспали! Проспали басурмане! — задорно захохотал кто-то из воинов. — Кто же во тьму их пушек стреляет⁈

— Проспали, — поддержал крикуна Андрий, переваливаясь через борт задорно хлопающего парусов баркаса.

Юноша, сбросив с плеч на дно судёнышка промокшую накидку, потянул из ножен саблю. Всё. Теперь их не остановить.

Очередная волна лениво ударила в борт, разлетевшись мелкими брызгами по палубе, схлынула, не в силах сдвинуть корабль с мели. Ветер, уныло поскрипывая мачтами, заметно ослаб, уже не пытаясь бешеными порывами опрокинуть неповоротливый галеон. Морской шторм, яростно пробушевавший почти целые сутки, наконец-то стих, практически сойдя на нет. Серая мешковина туч, низко нависшая над головой, нехотя разошлась, позволив пробиться в образовавшиеся прорехи солнечным лучам, истончилась, постепенно утрачивая черноту.

Выжили!

Я вздохнул полной грудью влажный, с солоноватым привкусом воздух, посмотрел в сторону суши, сжимая в руке заряженный штуцер. На покрытом крупной галькой берегу уже выросла целая гора из сваленных в кучу предметов. И эта куча продолжала расти. Сотни ратников, пользуясь тем, что громадный корабль, слегка завалившись на правый борт, прикрывал их своим корпусом от потерявших силу волн, встали живой цепочкой от галеона в берегу, передавая друг другу с корабля всё, что только можно было вытащить.

Собственно говоря, галеон ещё можно было спасти, вернув в строй; как-то заделать пробоины, снять с мели, заштопать порванные паруса. Вот только соответствующих мастеров, умеющих качественно дыры в корабельном днище латать, у меня нет. И найти таковых просто негде. Мы на черноморском побережье сейчас, в какой бы части моря это побережье не было, а Чёрное море в начале 17 века по-прежнему считается внутренним морей Османской империи. Здесь не то что дружественных, нейтральных нам портов не найти.

— Евстафий, хотя бы пушки оставь в покое! Как ты их на руках на берег вытаскивать собрался?

Корч, временный… Хотя нет, уже бывший капитан государева флагмана, лишь отмахнулся, созывая ратников к пушке.

Мда. Флагман мы практически утопили. Остаётся гадать, что с остальными кораблями дела обстоят. Как же неудачно этот проклятый шторм налетел. И ведь практически не бывает их здесь в начале августа. Это я точно знаю. Потому так уверенно, несмотря на неопытность экипажа, на морской переход вдоль крымского побережья ставку и сделал.

А ведь так всё хорошо начиналось! Задуманная операция по захвату турецкой эскадры в Каламитском заливе превзошла все мои ожидания. Это позже османы, наученные горьким опытом ночных захватов запорожцами кораблей, станут на берегах проливов и в портах выставлять посты, оставлять вахтенных с частью янычар на кораблях, отправлять в море галеры, курсирующие на подходе к заливу. Сейчас же они всё ещё считают себя безраздельными хозяевами Внутреннего Чёрного моря, которым здесь некого опасаться. Вот и позволил капудан-паша отдохнуть экипажам на берегу, оставив на рейде корабли с минимумом обслуги.

Как итог, Кривонос со своими стрелками захватил семь галер, три шебеки и один галеон. Одну из шебек турки, правда, тут же потопили, начав беспорядочный обстрел уходящих кораблей из тяжёлых пушек, но две другие и галеон, взятые специально для этого сечевики, имеющие опыт плавания с парусами на чайках, хоть и с трудом, но из-под обстрела увели. Галеры же, с бешено ревущими от восторга каторжниками, вылетели из зоны обстрела подобно стреле, в мгновение ока развив максимальную для этих судов скорость.

Утром, встав на рейд у южного берега залива, первая русская черноморская эскадра, приняла на борт своего государя, заодно пополнившись под завязку будущим десантом. Рабов расковали, временно приняв на государеву службу с обещанием соответствующей доли в добыче и полную свободу после разгрома турецких городов. Остальные стрелки, которым не нашлось места на кораблях, вместе с конницей под командованием Скопина- Шуйского отправились обратно, на соединение с князем Пожарским.

Шторм, неожиданно разразившийся, когда ползущая вдоль берега эскадра начала огибать мыс Айя, служивший границей между западным и южным побережьем Крымского полуострова, спутал все карты. Опытные моряки, заметив приближение шторма, сумели бы ускориться, успев укрыться в Ласпинской бухте. Запорожцы промедлили, провозившись с парусами и не дотянув до спасительного укрытия совсем чуть-чуть.

И вот результат, галеон, на котором я плыл, изрядно помотав на волнах, выбросило бурей на мель, а остальные корабли затерялись в беснующейся тьме и что с ними случилось, оставалось только гадать.

— Самые лёгкие на плоту переправим, — всё же ответил мне старый казак. — Мы не знамо, где, Фёдор Борисович. Помяни моё слово, скоро местные в гости наведаются. С пушками их встречать, оно веселее будет.

Не знамо, где — это он правильно сказал. И самое плохое в том, что это «не знамо» ничего хорошего нам не сулит, потому как по всему Чёрному морю, на данный момент, живут только турки и их вассалы. И всё же кое-какие нюансы есть. Одно дело, если нас всё же обратно в Крым унесло. Учитывая разгром основных сил хана и наличие на полуострове русского войска, шансы на выживание в этом случае, были довольно неплохими. Другое, если бушующее море нас в Северное Причерноморье забросило. Турецкие крепости, бескрайняя степь, ногаи и отсутствие у нас лошадей. Тут только если к Днепру попробовать пробиться и вдоль берега до Сечи попытаться добраться. Учитывая, что казачьих чаек мы в устье реки уже не найдём, дело почти безнадёжное. Но ещё хуже будет, если нас южнее в сторону Болгарии отнесло. Там турок много. Там нас быстро к знаменателю приведут.

— Ты долго ещё будешь копаться, Кузьма? — не выдержав, оглядываюсь я в сторону каюты, где уже немолодой, коренастый мужик, как раз в этот момент, отложив в сторону гладшток, склонился над книгой, шевеля про себя губами. — Скажи хоть приблизительно, куда нас занесло?

Кузьма Панорин попал в этот поход случайно. В прошлом году Янис, перебираясь из Астрахани в Архангельск, по пути заглянул с докладом в Москву. Тут-то один из ехавших с ним штурманов и заболел, не сумев продолжить путь. Ну, а потом я, собираясь в поход, решил взять знающего человека с собой, следуя простой житейской логике: «А вдруг пригодится»? Всё ж таки море под боком будет.

Вот теперь и пригодится. Наверное. Если, хотя бы примерно широту того места, куда нас штормом прибило, определить сможет. Долготу в это время определять ещё не умели и я в этом деле своим морякам тоже помочь не мог.

— Готово, царь-батюшка! — оживился тот. — Могу на карте показать!

Идём вместе с Корчем в каюту, склоняемся над картой, доставшейся мне в наследство от капудан-паши. Следом подошли майор Аладьин, ставший, после исчезновения Кривоноса с полковниками, плывших на других кораблях, командиром оставшегося со мной отряда и Никифор, никакой новой должности не получивший, но свой нос везде где можно и нельзя, исправно сующий.

— Где-то здесь, государь, — Панорин провёл дрожащей рукой по карте, ведя воображаемую линию от северного побережья современной Румынии до Крыма где-то в районе Ялты. — Дальше на Восток, — продолжил он линию в сторону Северного Кавказа, — нас навряд ли унести могло.

— Значит, Балканы, — мрачно выдал я вердикт. — Не свезло.

— А почему не Крым, Фёдор Борисович? — как всегда, влез со своим вопросом Никифор и тут же отшатнулся, напоровшись на злой взгляд.

Почему, почему⁈ Где ты тут горы видишь? Окажись мы где-то в районе Ялты, мы бы сейчас на скалы Главной гряды любовались. Хотя, на турецкой карте разве что Дунай нарисован, да и то одной линией, не отображая дельту. Гор вообще нет, а географию Никифор в школе не учил. Откуда ему знать? Вон и Евстафий Корч с Аладьиным на меня с интересом смотрят; пояснений ждут.

— Там горы, — лаконично ответил я, ткнув пальцем в Крым.

— Ясно, — мгновенно уловил смысл реплики Корч. — Выходит, мы теперь между молотом и наковальней находимся. Нам только ждать осталось, кто раньше по наши души придёт: силистрийский бейлербей или ногаи, — выказал он свою осведомлённость в местных раскладах.

— Скорее уж турки, — предположил я, — Хотя до Силистры отсюда примерно полторы сотни вёрст будет. Пока до бейлербея вести дойдут, пока войско соберёт, пока до нас доберётся, дней десять, не меньше пройдёт. Но и ногаям здесь тоже делать нечего. Они севернее Дуная в Буджакской степи кочуют. Лезть южнее через Дунайскую дельту полную проток, озёр и болот им смысла нет. Хотя, — задумался я. — Кантемир-мурза правитель энергичный. От такого всего можно ожидать.

— А у нас четыре сотни стрелков и сотня гренадер, — задумчиво протянул Аладьин и заметив, как насупился Корч, добавил: — Про твоих казаков, атаман, я тоже помню. Но мало их, два десятка всего. Навалятся всей силой супостаты, не отобьёмся, государь, — поднял майор на меня глаза.

— Если на месте стоять, то обязательно навалятся, — жёстко припечатал Корч.

— Что ты предлагаешь, Евстафий? — поинтересовался я у атамана. — Немного времени у нас есть. Как я уже сказал, у турок поблизости серьёзных сил нет. Бейлербей в Силистрии своё войско держит. Там у него Дунайские княжества под боком, Трансильвания, Венгрия. А здесь кого боятся? Но корабль починить, мы всё равно не сможем.

— Думаю, нужно в Молдавию идти, — заявил запорожец. — Там сейчас союзник польского короля, Константин Моливэ правит. И тебе, Фёдор Борисович, как другому союзнику Сигизмунда, помощь должен оказать.

— Он и окажет, — невесело усмехнулся я. — Константин как раз сейчас с польскими отрядами Вишневецкого и Корецкого Валахию с тимишварским пашой делит: победит, полякам меня отдаст, проиграет, его бояре меня Касиму выдадут. И что-то мне говорит, что не турки, ни поляки меня живым из плена не выпустят. Но дело даже не в этом. До Молдавской столицы отсюда около четырёх сот вёрст будет, и это если по прямой идти. А там ещё нужно через Дунай как-то переправится и Буджакскую степь пёхом пройти. Те же ногаи на полпути переймут.

— Это как идти будем, — попробовал возразить атаман, не сумев скрыть сомнение в голосе.

— А если в Валахию пробиться попробовать? — вскинулся Никифор. — И добираться ближе, и на престоле Густав сидит. Уж он-то тебя, царь-батюшка, нипочём ни туркам, ни полякам не выдаст!

— Да зарезали твоего Густава давно! — отмахнулся я от главного рынды. — Не турки с поляками, так свои бояре зарезали. Там сейчас даже у опытного царедворца и великого полководца при сложившихся раскладах мало шансов выжить. А уж этот… — я сделал выразительную паузу, давая понять, что вышеназванными талантами швед отнюдь не блистает и продолжил: — Да и триста вёрст всё равно без боя не пройти. Дунай этот опять же никуда не делся.

Вспомнив о шведе, я тяжело вздохнул. Зря я на него за подставу перед султаном злился. Судя по поджидавшим меня в Крыму турецкой армии и флоте, войны с Османской империей всё равно было не избежать. И последовавшие затем выкрутасы Густава в Тырговиште, ни на что уже не влияли. Скорее наоборот, швед, захватив в Валахии власть и встав во главе антитурецкого восстания, мне на руку сыграл. Во всяком случае, теперь ногайцы обратно в Причерноморье не вернутся. Кантимир-мурза и раньше туда не сильно рвался, а теперь у него официальный повод есть, чтобы в Буджакской степи остаться; мятежные валахи под боком.

— И что тогда делать, государь? — озадачился Аладьин. — Тут куда не пойди, везде турецкие земли.

— А мы попробуем вот сюда пойти, — ткнул я пальцем в обозначенный на карте населённый пункт под названием Кюстендже. — Если Кузьма с тем местом, куда нас забросило море, ничего не напутал, до него вёрст тридцать будет, не больше.

— И зачем нам эта деревня? — не смог скрыть скепсиса в голосе Корч.

— А чем по твоему местные себе на пропитание зарабатывают, Евстафий?

— Рыбу ловят.

— Вот! Значит, как минимум, лодки для этого есть. А повезёт, и рыбацкие тартаны (парусное судно с косым парусом) там захватить удастся. Изымаем все имеющиеся плавсредства, грузимся и прихватываем с собой хозяев, пообещав хорошо заплатить, если они нас до Кефе доставят.

Выбор мною именно Кефе был не случаен. Именно там, на случай, если кто-то потеряется в море, мы заранее договаривались встретиться, именно туда, после разгрома Бахчисарая, должны был прийти со своими армиями Скопин-Шуйский с Пожарским.

— Рискованно, государь, — боязливо оглянулся на море Аладьин. Ничего не боявшийся на суше майор, к морю, после пережитого шторма, стал относиться с изрядной опаской, предпочитая ненадёжной палубе твёрдую землю под ногами. — А вдруг опять шторм?

— Да не бывает здесь штормов в это время! — рявкнул я, поморщившись. Ага, вчерашняя буря мне просто приснилась. — По крайней мере, так часто! Во всяком случае, другого выбора у нас всё равно нет. Здесь, куда бы мы не пошли; рано или поздно всех на куски порежут. Решено! — хлопнул я рукой по карте. — Выступаем к Кюстендже. И скажи, чтобы оставили пушки в покое, Евстафий!

— А деревенька-то горит, — протянул Никифор, всматриваясь в густые клубы дыма поднимающиеся в небо. — Похоже, до нас кто-то поджёг.

— Мы там ничего жечь не собирались! — рявкнул я в ответ, не в силах унять поднимающуюся в душе тревогу.

Ну как, так-то⁈ Что за невезуха такая⁈ Кого черти в Кюстендже именно перед нашим приходом принесли? И ведь по закону подлости, напавшие ещё и так нужный нам корабль подпалят! Неужели мы зря эти два дня, спеша сюда, упирались?

Пушки Корчу пришлось оставить на брошенном судне. Да и не только пушки. Большую часть вытащенного с галеона барахла мы оставили там же на берегу, максимально сократив давящий на плечи груз.

Нужно было спешить. Шторм хоть и существенно ослаб, но море ещё не успокоилось окончательно, непрерывно накатывая волнами на пологий берег и, видимо по этому, местные рыбаки не рисковали выходить в море. Горизонт был чист и потерпевшего кораблекрушение галеон ещё никто не заметил. Но долго так продолжаться не могло. Пройдёт ещё немного времени и на водной гладью захлопают по ветру паруса и кто-нибудь рано или поздно увидит и полузатонувший корабль, и движущийся в сторону городка вооружённый отряд. И если напуганные нашим появлением рыбаки, сев в лодки, выйдут в море, мы окажемся просто в безвыходном положении. Можно будет садиться и писать завещание.

Единственное, что я смог придумать, что бы хоть как-то этого избежать, это вернуться к старому способу — переодеть своих солдат в турецкую одежду. Но и здесь, обшарив весь галеон, мы смогли нарядить турками всего с полсотни стрелков. Их и выдвинули в авангард, в надежде, что за их спинами местные не сразу разглядят иноземцев.

И вот теперь, когда мы почти добрались до цели, к тому к всеобщей радости разглядели мачты качающегося на волнах корабля, на Кюстендже кто-то напал.

— Что будем делать, государь? — встал рядом Аладьин. — Кто деревню жжёт, сколько их, чем вооружены, ничего не известно. Может затаиться и поглядеть; что да как?

— Ага! А эти твари там всё дожгут и за корабль примутся! — зло пнул я носком песок. — Вперёд православные! — закричал я, выхватил саблю из ножен. В том корабле вся наша надежда. Захватим, Бог даст, поживём ещё, упустим, так и так смерть!

Последние пару километров мы пробежали на одном дыхании, выбившись из сил как раз на окраине городка. Стрелки, следуя команде Ананьина, стали строиться, тяжело дыша. Вперёд выдвинулись две отборные роты ощетинившись примкнутыми к фузеям штыками, следом встали гренадеры, вытянув из подсумков гранаты и сзади сомкнули ряды ещё две сотни стрелков, вооружённые мушкетами.

— Вроде бой стихает, — выдохнул Корч, вытирая со лба заливающий глаза пот. — Кто победил?

— А вот у него и спросим.

Выбежавший из-за дома чумазый мальчишка лет десяти, на мгновение замер, явно испугавшись вооружённых людей, но увидев одетого в форму янычарского аги Корча, радостно бросился к нему:

— Эфенди, спасите! На нас христиане напали. Всех убивают. Всё жгут! Даже шебеку почтенного Османа захватили!

— Шебеку? — уловив в словах мальчишки главное, переспросил Евстафий.

— Да. Почтенный Осман решил рядом с нашей деревней шторм переждать. А они его тоже убили и на корабле уплыть хотят!

— А почему ты решил, что они христиане? — вылез вперёд Никифор, выказав тем, что тоже знает турецкий язык.

— У них кресты на шее вис… — мальчик поперхнулся, увидев на шее главного рынды висящий крестик, попятился, вылупив от страха глаза.

Но я уже о нём забыл, поражённый услышанным.

— Шебека! Они хотят уплыть! За мной!

Добежать до захудалого причала состоящего из плохоотёсанных толстых досок, уложенных на сваи, было делом пяти минут. Мы, сломав собственный строй, беспорядочной толпой промчались по узкой улочке, перескакивая через скорчившиеся трупы, свернули на перекрёстке в сторону моря, проносясь мимо пылающих домов, пронеслись мимо мечети, заставив вжаться в стену двух вышедших с мешками мародёров и, хватая ртами воздух, выскочили к воде.

— Проклятье! — выдохнул кто-то у меня за спиной.

Шебека уже разворачивалась, буравя волны взмахами вёсел. Суетились возле мачт матросы, бегали по палубе воины, что-то выкрикивал, надрывая глотку капитан. Но мне сразу бросились в глаза несколько богато одетых дворян, стоящих на корме уплывающего корабля и с нескрываемым любопытством разглядывающих появившийся на берегу отряд.

— Стойте, сволочи! Стойте!

Я шагнул на мостки, чувствуя как на смену горечи и отчаянию, приходит всепоглощающая ярость. Я искренне всей душой ненавидел этих тварей, что своим неожиданным появлением обрекли моих людей на смерть. Я не мог убить их всех. Но я хотя бы попытаюсь это сделать. Бурлящая в крови ненависть требовала выхода, просила отомстить хоть кому-нибудь из них.

Я, сняв из-за спины штуцер, положил на сошку, прильнул к нему щекой, выбирая цель.

— Фёдор⁈ — один из похитителей, перегнулся через борт, всматриваясь в меня! — Клянусь Господом — это мой друг, царь Фёдор! — заорал он во всё горло. — Я же говорил, что он прискачет ко мне на помощь! — орущий, сняв шляпу, начал изо всех сил ею махать. — Шкипер, поворачивай обратно к берегу!

— Густав⁈ — я выпрямился, не смея верить собственным глазам. — А почему тебя не зарезали?

— Государь, тут этот, немчин-наёмник до твоей милости просится. Впустить?

— Швейцарец, что ли?

— Угу, — подтвердил мои слова Никифор. — Я и говорю, немчин.

— Впусти.

Я тяжело вздохнул. Никифор не меняется. И ведь вроде не дурак. Сообразителен, грамоту знает, турецкий язык, вон, как оказалось, хорошо знает. Но некоторым вещам совершенно не обучаем. Ведь прекрасно осведомлён, паразит, о том, что в старушке-Европе больше сотни государств существует, а всё равно, любой приезжий с Запада для него немчин! Разве что поляки с литовцами да шведы ввиду тесного соседства их стран с русским царством более чёткой идентификации от головы над государевой охраной удостоились да и то больше ляхами да свеями кличет.

Вспомнив о шведах, я, как обычно, поморщился. Лично у меня в последнее время при одном упоминании о северных соседях, сразу Густав перед мысленным взором возникал. Вот уж прилип, так прилип! Наверное тараканов в квартире легче извести, чем от этого шведа избавиться. Куда этого паразита не отправь, всё равно вернётся. Прямо бумеранг какой-то! Может мне его прирезать по-тихому приказать? Вот так просто, без затей? Тот же Никифор со своими рындами всё аккуратно сделает. Скинут ночью тело за борт, и нет проблемы. Никто не будет с завидной регулярностью ломиться в каюту, предлагая ещё раз посмеяться над моей шуткой, перестанут досаждать с очередным прожектом о совместном походе двух непобедимых армий на Балканы, грозясь дойти до самого Стамбула (вернее, моей армии и той полусотни наёмников и десятка дворян, что сбежали из Валахии вместе с теперь уже бывшим господарем), приставать с предложением наконец-то отпраздновать встречу двух «друзей». Кстати, и бочки с вином, что мы в трюме шебеки обнаружили, опять же в целости останутся. В общем, сплошная польза и все довольны. Даже самому шведу по большому счёту не на что жаловаться. Он и так, благодаря мне, на четыре года больше прожил.

Нельзя. Сейчас, по крайней мере, нельзя. Всё-таки Густав, подняв в Тырговиште антитурецкий бунт, во всеуслышание объявил, что в союзе со мной против султана выступает. Хорош я буду, если своего союзника, после того, как тот власть потерял, убить прикажу. Использовал союзника, а как не нужен стал, сразу выбросил: вот как это со стороны будет выглядеть. И кто после этого со мной дела вести захочет? К тому же нужно отдать должное шведскому принцу; он вернулся. Вернулся несмотря на многократное численное превосходство войска, появившееся вместе со мной на пристани и прекрасно осознавая, что окажется в моей власти. Едва спасшись, сразу резать своего спасителя, даже если тот порядком действует тебе на нервы? Я ещё не на столько оскотинился.

— Ваше величество.

— Садись, мессир.

Дворянином командир швейцарских наёмником Пьетро Каттанео не был, но почему немного не польстить самолюбию пожилого воина. Мне совсем не трудно, а ему приятно. Глядишь, и разговор более душевным получится. А там, глядишь, и договоримся до чего-нибудь. Понятно же, что матёрый кондотьер ко мне не о погоде поболтать пришёл. Густав — беглец. И главное, что тут нужно уточнить; неплатёжеспособный беглец. А Пьетро на бескорыстного альтруиста совсем не походит.

Вот и наметился в связи с этим этакий обоюдный интерес, существенно сближающий наши с командиром наёмников интересы: ему новый контракт, мне полсотни опытных, хорошо вооружённых воинов с умным и энергичным капитаном. А то, что Пьетро именно такой, у меня сомнений нет. Дурак из Тырговиште, окружённого со всех сторон турками, поляками и ногаями, за четыреста вёрст к морю с небольшим отрядом пробиться бы не смог. Я вообще теряюсь в догадках, как ему этот финт провернуть удалось. Не скажу за поляков, а Касим-паша сейчас наверное рвёт и мечет, что мятежного господаря упустил.

— Благодарю, ваше величество, — не стал чиниться швейцарец. — Я хотел бы…

— По пятнадцать скудо в месяц всадникам, сто тебе и доля в добыче — оборвал я его на полуслове. — Это всё, мессир, что я могу предложить. Торговаться не буду. Это нужно больше тебе, Пьетро, чем мне. Я как-то до этого из без твоего отряда со своими врагами справлялся, — позволил я пробиться тени усмешки на своих губах. — Платить буду, разумеется, не итальянскими монетами, а другими соизмеримыми по стоимости.

— Согласен, государь.

Во! Говорю же умный! Другой бы на его месте, несмотря на предупреждение, торговаться начал, цену себе набивать. А этот сразу уловил, что обозначенные границы переходить не стоит, тем более, что лично ему я приличное жалованье положил.

— Только у меня условие, капитан, — внушительно заявил я, давая понять, что и это требование не обсуждается. — Густав о нашем договоре знать не должен. Ты со своими воинами остаёшься при шведе, словно ничего не произошло. Можешь даже плату за свою службу продолжать требовать. А заодно и приглядишь, — сузил я глаза, — чтобы мой венценосный собрат не забаловал.

— Он моему отряду уже за три месяца должен, — кисло улыбнулся Каттанео, кивком головы давая согласие. — Потому и изменой переход к тебе, государь, на службу не считаю. Нет денег, нет службы.

Ага. Это уже мне намёк. Хочешь верности, плати без задержки. Иначе возможны эксцессы. Ладно, учту. В принципе об этом я и так прекрасно знал. Ну, да ладно. За получения контроля над действиями шебутного принца, никаких денег не жалко. Уж на то, чтобы расплатиться ещё с полусотней наёмников, после разграбления Крыма, я горстку монет как-нибудь наскребу. Особенно, если князь Пожарский до ханской казны в Бахчисарае добраться успел.

— Тогда всё, мессир, — поднявшись из-за стола, я — Как только, после высадки на берег, мы соединимся с войском князя Скопина-Шуйского, я заплачу тебе сразу за три месяца. Пойдём на палубу. Хоть свежим воздухом подышу. Долго находиться в этом конуре просто невозможно.

Насчёт каюты я немного лукавил. Их на шебеке было всего две: купца, бывшего хозяином корабля и капитана. Первого благополучно зарезали швейцарцы при штурме корабля, второй благоразумно отказался сам, горячо благодаря Аллаха, что вообще остался жив. И соответственно каюты распределили между двумя коронованными особами: в одной я неизменным Никифором разместился, в другой Густав с любовницей. Я сначала было даже изумился, как швед её от самого Тырговиште до моря дотащить умудрился? Потом выяснилось, нет, это он дочь местного помещика, у которого прошлой ночью ночевал, с собой сбежать сманил.

В общем, нас со шведом ещё повезло. Хотя бы отдельное помещение, где можно нормально выспаться, не боясь, что на тебя кто-нибудь ненароком наступит. Остальные находились в менее комфортных условиях. Стандартная численность шебеки 250 человек. Половину моряков наёмники Пьетро успели перебить, но присоединившиеся к остаткам экипажа швейцарцы и полутысяча воинов пришедших со мной, увеличили численность пассажиров шебеки почти втрое. Это, конечно, ещё не сельди в бочке, но определённая скученность присутствовала.

Хорошо ещё, что по подсчётам Кузьмы, мы уже сегодня к вечеру к Кефе подойти должны. Всё же правильно я сделал, что его с собой в поход взял. Местного шкипера швейцарцы вместе с купцом на тот свет отправили, а к капитану шебеки у меня доверия нет. Слишком уж глазки по сторонам бегают и от гаденькой улыбочки тошнить начинает. Ещё завезёт куда-нибудь не туда, собака серая. А так, приставил к турку штурмана да десяток стрелков тому в помощь дал. Теперь мимо Кефе не промахнёмся. Это если, конечно, никакого форс-мажора не случится.

Вечером мы город не увидели. Я, протиснувшись мимо крестящихся бородачей к носу шебеки, забрал у майора Аладьина подзорную трубу, всмотрелся в прорезавшую острыми пиками горизонт горную гряду.

— А где Кефе, Кузьма? — хмыкнул я, я топчущегося рядом штурмана. — Я же тебе приказал нас к самому городу вывести.

Панорин виновато засопел, кусая губы, оглянулся по сторонам, не находя ни в ком сочувствия. Скорее уж наоборот. Непривычные к морю и чувствующие себя неуютно на шаткой палубе воины, восприняли задержку с высадкой на берег крайне неодобрительно и лишь присутствие царя сдерживало их недовольство.

И в самом деле, приказал. Опасаясь встретить по пути к Кефе неприятельские корабли (ввязываться в бой, имея под рукой не самых лояльных моряков во главе с турком-капитаном, я не считал неразумной идеей. Нет, в случае если получится с вражиной в рукопашную сойтись, мы неприятеля как в численности, так и в умении на голову превзойдём. Но кто же в здравом уме набитый людьми корабль на абордаж брать будет? Расстреляют из пушек, не идя на сближение, и всё. Здравствуй, золотая рыбка), я приказал Панорину проложить путь не вдоль крымского побережья, а подальше от него, уйдя дальше в море и уже затем, когда мы будем находиться примерно напротив города, взять курс на него, круто повернув на Север. Вот он и повернул, выведя корабль к нависшим над морем горам.

— Кефе где-то недалеко, государь, — начал оправдываться штурман. — Мы на широту города уже вышли. Вот только ориентиров, что на турецкой карте указаны, покуда не вижу. Вдоль берега нужно немного пройти.

— А в какую сторону? — ехидно поинтересовался я: — На Запад или Восток? — и заметив, как посмурнел, услышав вопрос, Панорин, желчно вопросил: — Что же ты за штурман такой, Кузьма, если даже имея карту, точно определить, где находится корабль, не можешь? Зря видно Литвинов тебя мне хвалил! Ладно, я хоть морскому делу в Астрахани и не обучался, а сейчас быстро на местности сориентируюсь. Капитан, — обернувшись к мрачному турку, перешёл я на турецкий язык. — Правь к той тартане, — ткнул я пальцем в небольшое судёнышко с косым парусом, бесстрашно ушедшее ради хорошего улова далеко в море. — Заодно и узнаем, — оглянулся я на подошедшего Густава. — в чьих руках город: по-прежнему турецкий или Кривонос на своих галерах успел доплыть.

Вскоре на борт поднялся пожилой, загоревший почти до черноты грек. Рыбак настороженно зыркнул по полной воинов палубе, без сомнения отметив, не здешнюю одежду и вооружение, склонился в поклоне перед Густавом, стянув с седой головы колпак.

— Ишь как зыркает, — весело хохотнул швед. — Уже и не рад, что вовремя не удрал.

— Да куда бы он удрал? — не согласился я со шведом. — Наша шебека намного быстрей, чем его корыто. Всё равно бы догнали.

— Корыто⁈ — окончательно развеселился бывший валашский господарь. — Экий ты шутник, Фёдор Борисович. Нужно запомнить!

Смешно ему. А вот мне совсем не смешно! Я почти уверен, что город недалеко; мы просто немного промахнулись. И то, что здешние рыбаки продолжают как ни в чём не бывало заниматься своим промыслом, наводило на грустные мысли; не объявился тут захваченный у турок флот. Тревога, не дававшая мне в последние дни спокойно спать, ещё больше усилилась.

— Где Кефе? Далеко? Скажешь правду, получишь пару султани (золотая турецкая монета), солжёшь, утоплю вместе с лодкой и остальными, — кивнул я на замерших под дулами мушкетов рыбаков.

— Нет, эфенди, — поклонился грек уже мне. — Зачем же мне лгать такому важному господину? Кефе совсем рядом за этими скалами. Нужно немного дальше вдоль гор проплыть, — махнул он рукой на Восток. — Я сам их Кефе, господин.

— Как здоровье многоуважаемого Джафер-паши?

— Бейлербей, хвала Аллаху, в добром здравии и неусыпно печётся о вверенном ему повелителем городе.

Хвала Аллаху, значит? И креста под рубахой не видно. Валахад (грек перешедший в мусульманство). Веры такому человеку нет. Ладно, посмотрим. Врать старику не с руки. Не думаю, что он легкомысленно к моей угрозе отнёсся.

— Никифор, расспроси, что сейчас в городе творится да в трюм его вместе с остальными, — отдал я приказ своему ближнику. Главное я узнал, а об остальном и без меня расспросят. — Тартану к шебеке привяжите. Она нам для дела пригодится. Никита, — нашёл я глазами майора Аладьина. — Найди Евстафия. Жду вас у себя в каюте. Обсудим, как город брать будем.

— Фёдор Борисович, — увязался за мной Густав. — А что ты собираешься делать, когда возьмёшь город?

— Как что? — замедлил я шаг, удивлённо оглянувшись на него. — Разрушу, насколько смогу. Мне его всё равно не удержать.

До этого швед моими планами в Крыму как-то не сильно интересовался. Его больше задуманный им Балканский поход заботил. И вдруг такой интерес. Очередной прожект или простое любопытство?

— А выйдет ли? Я слышал, что Кефе — огромный город, — засомневался швед. — И городские стены там не на одну версту тянутся. Осилишь ли?

— А не я буду эти стены ломать, а сами жители, — оскалил я зубы в улыбке. — Их там почти семьдесят тысяч живёт. Каждый по камушку отколупнёт, уже половины стены нету.

— Так турки всё равно город быстро заново отстроят. Может, по-другому поступить?

— Это как? — удивился я.

— А постав меня в Кефе герцогом, — подозрительно покосившись на расступающихся перед нами воинов, перешёл на шведский Густав. — Ну, и другие турецкие города, что захватить успеешь, под мою руку отдай.

— Мне вроде герцогские титулы раздавать не по чину, — ошалел я от несуразности предложения.

— Ну, тогда в князья возведи, — не стал привередничать швед. — Господарь Валахии и Молдавии, великий князь Кеффский, тоже неплохо звучит. Потом ещё королевскую корону добавить и совсем хорошо будет.

Я закусил губу, обдумывая очередное предложение принца. Поставить Густава правителем Кефе? В принципе — это возможно. Тут главное, сам город хотя бы ненадолго захватить. Только какой в этом смысл? Понятно же, что султан Ахмед этакого безобразия не потерпит. Как бы плохо не складывались у него дела на Востоке, уже в этом году под стенами города появится ещё одно турецкое войско. И в тот же день одного чересчур самонадеянного князя посадят на кол. И это если Густаву сильно повезёт. Потому как, скорее всего, шведа в Стамбул к разъярённому султану отправят. Там ему и похуже казнь придумать смогут.

А может так и сделать? Пусть Густав хоть немного покняжит. Потом уже никто не скажет, что я своего союзника пришиб. Наоборот, возвеличил! И не моя вина, что его турки пришибут. Не смог подаренные земли удержать, сам и виноват!

И вновь у меня перед глазами встала картина уплывающего корабля, который, обрадованный встречей швед, разворачивает обратно к пристани.

Нельзя. Нельзя так поступать. Не по-людски это!

— Ты хоть понимаешь, что тебя в тот же день, как турецкий флот у города появится, тут же выдадут?

— Это если поймают, — Густав мечтательно закатил глаза, улыбнувшись собственным мыслям. — Мы с Пьетро с жителей налог на оборону города соберём. А едва паруса турецкого флота над морем покажутся на коней и к тому перешейку по которому князь Барятинский на остров попал. Он, как мне сказали, совсем недалеко от Кефе находится. Уйдём не пустыми, с казной. Да и титул со мною останется. Раз шведским принцем меня в Европе не признают, буду господарем и великим князем. Да и тебе, Фёдор Борисович с того польза будет, — решил заинтересовать меня швед. — Ты потом официально на эти земли претендовать сможешь. Мол, княжество там моё было. Право имею.

Ишь ты! А ведь может у Густава и получится. От Кефе до Арабатской косы всего с полсотни километров будет. Татары разгромлены, турки с моря появятся. На свежих конях вполне могут уйти. Особенно, если Пьетро за организацию побега возьмётся. Он своё умение по этой части уже доказал.

— Ладно, — кивнул я. — Сначала город взять нужно. Как возьмём, ещё раз твоё предложение обсудим.

План захвата Кефе обсуждали вчетвером (Густав, сославшись на внезапное недомогание, ушёл в свою каюту к любовнице).

— Город можно взять лишь неожиданным ударом, пока турки нас не ждут, — заявил я Аладьину, Корчу и Никифору. — Иначе никак. Там стены в два раза выше кремлёвских и пушек много. Было бы у нас большое войско, можно было бы, учитывая малочисленность турецкого гарнизона на штурм пойти. А так, — подавил я тяжкий вздох. — Скопин-Шуйский ещё неизвестно когда к городу подойдёт и Кривонос с турецкими галерами пропал. Побьют нас, если в открытую сунемся.

— Что предлагаешь, Фёдор Борисович, — пригладил ладонью седые усы Корч. — Как в Варне было, турками обрядится да среди бела дня к воротам идти.

— Не выйдет, — покачал я головой. — Шебека купеческая. Не успеем к берегу пристать, эмин (турецкий таможенный чиновник) на корабль товар смотреть полезет. Увидит на шебеке воинских людишек, шум поднимет.

— А тогда как? — озадачился Аладьин. — Ночью янычары ворота закроют.

Я улыбнулся, вспоминая ту, прошлую историю. Тогда в 1616 году появившийся под Кефе гетман Сагайдачный с запорожцами тоже столкнулся с непростой задачей взятия хорошо укреплённого города. Если у него получилось, почему этот же трюк не может сработать и в этот раз?

— Мда, не было у старухи заботы; купила порося. Как же я всё это отсюда забирать буду? Тут контейнерные перевозки заказывать нужно, — я легонько пнул ногой ни в чём неповинный, туго набитый атласной тканью тюк, беспомощно оглянулся на стоящих рядом Бородавку с Густавом. — Что смотришь, Яцко? Это и твоя докука теперь. Часть собранной с города контрибуции, запорожскому лыцарству согласно договору, отойти должна. Да я и больше дам! — оскалил я зубы в жизнерадостной улыбке. Легко быть щедрым, когда кучу конфискованного с купеческих складов товара, девать некуда. Пускай все излишки себе сечевики забирают. Всё равно нам всё это добро отсюда не вывезти. Трюмы в кораблях забиты, последний обоз с запряжёнными в реквизированные телеги быками и лошадьми сегодня утром в сторону Арабатской стрелки ушёл. — Всё, что здесь лежит, — широким жестом обвёл я заваленную тюками и корзинами пристань, — забирайте!

— Да куда нам столько, Фёдор Борисович⁈ — затравленно заморгал глазами наказной атаман. — Конь, не человек. На коня, как не старайся, больше чем можно, не навьючишь. Может часть на палубах сложим? — с надеждой посмотрел он на меня.

На палубах…

Я, окинул взглядом стоящие на рейде корабли, вздохнул полной грудью. Вон они мои хорошие! Все здесь; ни один не пропал. Скорее наоборот, Кривонос по пути сюда ещё пару галер захватить умудрился. Ещё бы приказы чётко выполнять научился, цены бы ему не было. Сказано же было; кто бы не потерялся, плыть к Кефе. Там и встретимся. Так нет, несколько дней вдоль побережья рыскал, пропавшую с царём шебеку разыскивал.

Ладно, главное объявился да ещё и с прибытком. А победителей, как говорится, не судят.

— И вольно же тебе, Фёдор, было купеческие склады подчистую грабить, — развеселился, скосив глаза на озадаченного моей щедростью запорожца, Густав. — Только местную знать и купцов своими конфискациями взбаламутил. У меня во дворце стол от поданных прошений и жалоб ломится.

— А нечего было выплаты по контрибуции занижать! — попытался отбрехаться я. — Я же сначала с ними по-хорошему договориться попытался. Не захотели.

Захватив Кефе, первые два дня я вёл себя относительно мирно, ограничившись взятием под контроль цитадели и городских ворот и патрулированием небольшими отрядами главных улицтак и. Грабить и вообще как-то притеснять семи десятитысячное городское население, имея под рукой чуть больше полтысячи воинов, было по крайней мере не благоразумно. Появление под стенами города армий Скопина-Шуйского и Пожарского в корне изменило расстановку сил. И я решил хотя бы ненадолго побыть римским папой. Нет, тиару с белой сутаной я одевать на себя не стал, да и в католичество перейти желания так и не возникло. Но вот выплатить десятину со всего нажитого горожанами имущества, я потребовал.

Как итог; море криков, жалоб, униженной мольбы и лести, и ничтожная сумма собранная по сусекам среди впавших в крайнюю нужду горожан. Вот я и озлился, поручив сбор недостающей суммы Подопригоре.

Мда. Может мне его казначеем вместо Головина поставить и заодно подымную подать (налог со дворов) собирать поручить? Озолочусь же!

Правда, воплей стало намного больше и жалобы на самоуправство врывающихся на подворье воинских людишек как из рога изобилия посыпались. Но тут уж, как говорится, сами виноваты. Скажите спасибо, что я город на разграбление, как поначалу собирался, своим воинам не отдал.

— Так что с кораблями, Фёдор Борисович, — продолжил канючить Бородавка. — Хотя бы часть добычи на палубы погрузить.

Ишь, хитрый какой! Было бы место, я бы для себя ещё ништяков догрузил. Но корабли и так уже с перегрузом поплывут. Нагрузить ещё больше — это не жадность будет. Это уже как-то по другому называется.

— Я корабли перегружать не буду, — резко пресёк я поползновения наказного атамана. — Мне ещё мимо Керша (Керчь) как-то пройти надо да и у Азова нас не с пряниками ждать будут.

Про Керш я вспомнил не случайно. Известие о разгроме в битве при Альбе турецко-татарского войска дошло до донских казаков, и те, надеясь на лёгкую поживу, переправившись через Керченский пролив, захватили Керш. Вот только развить свой успех у донцов не получилось. Я к тому моменту Кефе к рукам прибрал, а через два дня к городу и князья с войском подошли, заодно, по моему приказу, перегородив казакам дорогу вглубь полуострова. Нечего на чужой кусок рот разевать, раз сами с татарами не сражались. Там ещё по всему полуострову груженные богатой добычей обозы в сторону Перекопа тянутся, бывшие рабы с конфискованной скотиной бредут. А с донцов станется — начать всё это перехватывать и грабить. В нищем Керше им добычи не сильно много перепало.

А вообще, судя по всему, главной цели, устроенного на Крым похода, я достиг. Ущерб нанесённый Крымскому ханству просто колоссален и татары уже никогда не смогут восстановить своего былого могущества. Особенно, если здесь, пусть даже не в этом году, калмыцкие коши появятся. Степь будет потеряна. Остаткам татар придётся жаться, ищя защиты, к турецким городам, даже не мечтая при этом о каких-либо набегах на материк.

Донцы ещё до переправы через Керченский пролив дорезали остатки Малой Ногайской орды, калмыки сейчас режутся с отрядами Большой Ногайской орды, постепенно вытесняя их из Северного Прикаспия. Кто там из степняков остался? Буджакские ногаи или татары, как их будут вскоре называть? Так они сами не стремятся в Северное Причерноморье возвращаться. Им в Буджакской степи вольготнее. А значит, и набеги они будут совершать в основном на Дунайские княжества и земли Речи Посполитой.

Кто ещё может реально угрожать южным рубежам русского государства?

Сами калмыки? Так им в Крыму тоже не сладко придётся. Без моей поддержки противостоять Османской империи будет совсем не просто. Скорее уж я смогу их использовать, призвав в качестве союзников в будущей войне с Польшей и в качестве противовеса тем же буджакским ногаям.

Донские казаки? Сила вроде немалая. Но при всём их гоноре, донцы очень сильно зависят от поставок продовольствия и вооружения от своего северного соседа, что я им уже успел продемонстрировать. Будем работать над приручением этой вольницы и натравливанию донцов на своих врагов.

Запорожцы? Мне бы ещё года три удержать их в сфере своего влияния. Потом, после разгрома Речи Посполитой, они окончательно попадут в зависимость от русского государства.

Турки? Слишком далеко по логистике. Не потянут они большую войну в моих землях. Это ещё им их провалившийся поход на Астрахань в 1569 году наглядно доказал. А ведь тогда Османская империя была в зените своего могущества и крымский хан со всей своей ордой туркам на помощь пришёл. Теперь же и сама Турция заметно ослабела и у неё куча проблем на собственных границах накопилось. Сейчас султан силы бы найти, чтобы контроль над Крымом вернуть, где уж тут дальше на Север лезть?

Так что мелкие набеги ещё будут, но чего-то серьёзного можно теперь не опасаться и, наконец, всерьёз заняться освоением Дикого поля. Как раз и ресурсы для этого появились, и людей из Крыма в достаточном количестве забрали.

Но вернёмся к донцам. Захватив Керш, казаки кое-какую добычу взяли, но не сильно много. А тут до них слухи о баснословных трофеях, захваченных русским войском в Кефе, дошли. И это — проблема. Проплывающий мимо царский флот — слишком лакомый кусок. Я теперь могу на корабли вообще ничего не грузить, всё равно в воображении донцов трюмы будут ломиться от баснословного богатства. Хотя какие там трюмы, на тех же галерах? Слёзы одни!

— А давай я у твоих казаков всё это куплю, — предложил атаману Густав, смачно высморкавшись себе под ноги. — Со звонкой монетой в подсумке ловчее в Сечь будет уходить, чем всю эту утварь на себе волочь.

— Чего⁈

Я тоже впечатлился, мысленно согласившись с сечевиком.

Чего это со шведом? Деньги откуда-то появились. И немалые. Да и трезвый он сегодня с утра. Молчаливый. Может, заболел или съел чего не того?

— Купить, говорю, все излишки готов, — продолжил удивлять меня Густав. — Весь товар, что твои казаки готовы продать, возьму.

— А цену какую дашь? — сузил глаза Бородавка. — Задёшево, поди, товар взять хочешь?

— Втрое меньше, чем на торгу в Сечи, — подтвердил его догадку кефский князь. — Зато расчёт звонкой монетой прямо здесь, не сходя с этого места. Весь товар, что с купеческих складов забрали, возьму. То и до тебя, царь Фёдор, касательство имеет. Захочешь часть добытого с рук сбыть, золотом расплачусь.

— Да зачем тебе столько товара, князь? — недоумевая, развёл руками атаман. — Оглянутся не успеешь, как к Кефе турецкий флот приплывёт. Всё, что ты купил, басурманам и достанется. Или ты, надеешься город удержать? Так-то зря! Тебе здесь и дня не продержаться!

Я хмыкнул. Не о том ты, Яцко, спрашиваешь. Вот о чём спрашивать нужно!

— А откуда у тебя, князь, деньги появились? Или ты, как местный правитель, уже налоги с горожан собрать успел?

— Свою долю из добычи местным купцам продал, — попав в перекрестье глаз, сознался швед.

В общем, Густав в этом деле оказался промежуточным звеном между нами и группой ушлых купцов из греков и армян, решивших, даже потеряв часть своего имущества, выйти из сложившейся ситуации с барышом. Они просто выкупили в полцены у новоявленного правителя Кефе всю его долю реквизированных в городе товаров и заявили, что готовы выкупить и остальное, попросив шведа за нехилый процент стать посредником. Вот Густав с самого утра и прилип ко мне с атаманом, рассчитывая неплохо поживиться не прилагая к этому особых усилий.

— Ладно, зови сюда этих прохиндеев, договоримся, — не стал кобениться я. Хоть что-то за товар, который всё равно придётся бросить получу. И мне хорошо, и Густав на этом деле заработает. — Я даже не буду спрашивать, откуда у них золото взялось. Ещё совсем недавно на свою нищету жаловались.

Не прошло и пятии минут, как передо мной стоял, Ионис Панатадинос, пожилой, дородный грек одетый на турецкий манер в шаровары и синий субун (камзол).

Ага, тот самый, что побег Фролу с товарищами организовал. Город, в итоге, я взял без его помощи, но купцы всё же решили, что к этому ренегату я отнесусь более дружелюбно.

Мда. Мне теперь стали более понятны причины успешных походов запорожцев по всему причерноморью. Всё же благодатные сейчас для этого дела времена: турки непуганые, наместники в приморских городах обленившиеся, горожане от мирной жизни разжиревшие. Казаков просто не ждали, им не были готовы сопротивляться. К примеру, Кефе мы взяли точно тем же способом, что и запорожцы в той, реальной истории.

Ночью к пристани подошёл купеческий корабль, высадив на берег пожилого купца (Евстафия Корча). Неразумный попёрся прямо к городским воротам, умоляя впустить его в город, клялся, что привёз важные вести, уверял, что его сам бейлербей знает.

Никто, разумеется, безумцу ворота не открыл; не настолько янычарский десятник утратил бдительность, чтобы ночью кому попадя городские ворота открывать. Но внимание на себя Евстафий отвлёк. Учитывая, что периметр городской стены составлял около пяти с половиной километров (а нужно было ещё и за километровой стеной цитадели присматривать), а в наличии у янычарского аги было около пятисот человек и царящую в гарнизоне беспечность, большая часть стены вообще не охранялась.

Вот на одном из таких не охраняемых участков сотня стрелков через стену и перелезла. Затем часть из них пошла к городским воротам, а другие беспрепятственно добравшись до цитадели, перебравшись через стену уже там. Сопротивления практически не было. Когда лазутчики, перебив охрану, открыли городские ворота, никто из жителей города и не подумал встать на его защиту. Даже янычары немного посопротивлялись лишь больше для вида, быстро сложив оружие.

С Панатадиносом договорились быстро. Мы с Бородавкой особо и не торговались, радуясь, что получилось избавиться от ненужных нам излишков. Ударили по рукам и по взмаху руки к проданному товару потянулись нанятые купцами грузчики.

— До чегоже дрянной народишко, — процедил Бородавка, ни мало не заботясь о топчущемся рядом купце. — На беде собственного города наживаются!

— А мне вот интересно, как они с после возвращения турок перед ними оправдываться будут? — хохотнул Густав, любовно поглаживая мешочек с золотом. — Там ведь и добра, что ты у местных турок отобрал, государь, хватает.

Я с любопытством посмотрел на Иониса. А вдруг ответит? Не ответил. Только топчется рядом и в мою сторону выжидательно глядит.

— Чего тебе ещё?

— Рабы, государь, — тут же оживился грек. — Ты всех рабов, что в городе были, освободил. Зачем тебе столько? Всё равно многие до твоего царства не дойдут. А я готов купить. Хорошую цену дам. Рабы теперь в цене сильно поднимутся.

Я аж опешил от такой наглости. Он что меня с черкесскими князьями перепутал. Это у них в обычаи своих соплеменников в рабство продавать.

— Я работорговлей не занимаюсь, — внушительно заявил я. — Но ради тебя, уважаемый, могу своим принципам и изменить. Как думаешь, Яцко, — повернулся я к начавшему багроветь атаману. — Сколько я за почтенного Иониса на невольничьем рынке выручить смогу?

Через минуту от испуганного купца и след простыл.

— Ты поаккуратней с ним, Густав. — решил предупредить я шведа. — Как только мы из города уйдём, может в спину ударить.

— Этот может, — подтвердил мои слова Бородавка. — Ради собственной выгоды любому горло перегрызёт. А ты теперь богат, при деньге.

— Это вряд ли, — хмыкнул в ответ швед. — Тут половина Пьетро принадлежит, — тряхнул он мешочком. — А Пьетро деньги терять не любит.

— Сдаются, Иван Семёнович! Сдаются, воры проклятые! Пищали да бердыши на землю бросают да на колени падают!

— С чего бы это лиходеи оружие бросать удумали? — не поверил Иван Куракин тяжело дышащему холопу. Московский воевода, оставленный царём в его отсутствие блюсти столицу, в этот момент придирчиво осматривал наспех вооружённый отряд, собранный из попавшей под руку дворцовой челяди. Сдаваться на милость взбунтовавшихся стрельцов, боярин не собирался. — Почти весь Кремль у них в руках.

— Замятня там какая-то случилась, — подскочил к окну князь Василий Куракин. — Оружный народишко на стрельцов со всех сторон напирает. Да и среди самих воров согласия нет, — резюмировал увиденное первый думный боярин, оглянувшись на племянника. — Кто сдаётся, а кто и к воротам из Кремля пробиться норовит.

— Неужто подмога к нам приспела? — дворецкий Иван Годунов, третий руководитель несостоявшейся обороны царского дворца, вытер капли пота со лба, облегчённо вздохнув.

В успех этой самой обороны, когда против двух стрелецких приказов (полков), они могли выставить сборную солянку из немногочисленной дворцовой стражи, полусотни боевых холопов и наспех вооружённой челяди, старый боярин не верил. Смяли бы их бунтовщики. Как есть смяли!

— Откуда бы ей взяться подмоге той?

Сомнения Ивана Куракина были вполне обоснованными. С того момента, как на Соборную площадь ворвалась яростно ревущая бородатая толпа, размахивающая во все стороны бердышами, прошло не более получаса. Небольшой кремлёвский гарнизон, застигнутый врасплох, стрельцы тут же снесли, втоптав в землю, а больше поблизости серьёзной воинской силы, способной дать отпор бунтовщикам, попросту не было.

Эх! Нужно было более серьёзно отнестись к словам Лызлова о нарастающем брожении среди стрельцов. Созвать к Москве отряды ополченцев с окрестных городов, укрепить гарнизон, отослать хотя бы один из полков куда-нибудь за город, якобы для того, чтобы дороги от татей и шишей почистить.

Не решился. Слишком невнятно тот же Лызлов выражал обеспокоенность поднимавшимся среди стрелецких приказов ропотом, не сумев сообщить ничего конкретного. Да и стрелецкие головы Андрюшка Микулин и Федька Брянченинов Богом клялись, что в их приказах всё спокойно и никто из стрельцов воровства не замышляет.

Лызлов! Вот кто не доглядел, не сумев выявить назревавшую крамолу. Именно главу тайного приказа нужно будет выставить виновным перед вернувшимся из похода царём.

— Вяжут стрельцов, — продолжил комментировать увиденное Василий Куракин. — Матвей Лызлов сюда идёт, — охнул он. — И Грязные с ним. Патриарх опять же рядом…

Вошедшую в тронный зал толпу вооружённый людей, правитель Москвы встретил у самых дверей. Шагнул под благословение к патриарху, демонстративно проигнорировав Лызлова с Борисом и Василием Грязными, мазнул удивлённым взглядом по стоящему рядом с главой тайного приказа Захарию Ляпунову, нахмурился при виде Андрея Микулина.

— Слава тебе Господи, успели! — размашисто перекрестился Матвей, радостно пуча глаза. Прохладный приём московского воеводы его ни капли не смутил. — Я грешным делом опасался, что порубят тебя окаянные, Иван Семёнович. Поспешал, как мог. Но, с Божьей помощью и воров одолели, и тебя спасли.

— Рязанцы завсегда на помощь государевым людишкам прийти готовы, коли на Москве с ворами сами сладить не могут, — пробасил Ляпунов, ещё более откровенно намекая на беспомощность Куракиных при подавлении стрелецкого бунта.

— Хорошо, что успел, — прожёг взглядом Матвея воевода. — Не сумел готовящийся бунт предотвратить, так хоть управится с ним помог.

— Полно, князь! Бога побойся! — оборвал Куракина отец Иаков. — Матвей тебя о бунте упреждал, да только ты его словам не внял. Вот и пришлось ему самому со всей земли воинских людишек набирать, чтобы готовящееся воровство остановить. Вон, даже у меня для дела патриарший полк выпросил! Ты же не сделал ничего!

Матвей не сдержал улыбки, радуясь собственной задумке. Всё же хорошо у него с этим стрелецким бунтом получилось. Теперь и у царя ещё больше в чести будет, и вставший у трона многочисленный род Куракиных под опалу подвёл. Теперь Фёдор Борисович, покидая Москву, вряд ли её на Ивана Куракина оставит.

А ещё с Ляпуновыми отношения наладил. Рязанцы, уяснив для себя, что Годунов на троне — это надолго, если не всегда, были рады предоставленной возможности отличится перед царём, приняв участие в усмирении бунта.

А всего то и нужно было, Андрею Микулину о его былых грехах напомнить. Стрелецкий голова три года назад в мятеже Мстиславского участие принимал и лишь чудом, благодаря Матвею лютой казни избежал. С тех пор Лызлов его крепко за горло держит. Потому, по его приказу, Микулин, и стрельцов к бунту подговорил, и в Кремль в заранее оговоренный день привёл, а в нужный момент со своим полком на сторону главы тайного приказа переметнулся.

— Полно, владыка, — отшатнулся от разгневанного патриарха Куракин. — Ничего путного мне Матвей не сказывал. А ещё вот он, вор, — князь решил переключить внимание на стрелецкого голову, — уверял, что стрельцы бунтовать и не мыслят! А ну, хватайте вора! На дыбе до правды дознаемся!

— Погоди, князь, — заступил дорогу княжьим холопам Лызлов. Сейчас, чувствуя за собой поддержку патриарха он мог себе позволить противится воле московского воеводы. — Андрейка Микулин меня о готовящемся воровстве упредил и повинную голову в том принёс. Теперь только государь в его голове волен. И сыск на Москве вести, я государем поставлен. Я и воров на дыбе и поспрошаю.

Матвей мысленно усмехнулся, уже зная, что будет дальше. Казнь стрелецкого головы Федьки Брянчининова с ближними к нему людишками и ссылка остальных бунтовщиков в Сибирь на открытый серебряный рудник. Кузьма Минин, помнится, горевал, что некого ему туда для охраны мастеровых послать. Вот и будет теперь у рудника охрана. А ему хорошее отношение от ещё одного ближнего к государю человека и благодарность от самих стрельцов, что от дыбы и лютой казни спас.

— Будь здрава, Мария Петровна. Видит Господь, как я рад, что ты одумалась и от воровства своего отстала. Я уже и не чаял, что свидимся.

— И тебе здравствовать, государь, — низко склонила покрытую чёрным платком голову Шуйская. — Хоть и не к добру мне эта встреча, но я тоже рада, что с чужбины вырваться удалось. Худо там.

— Отчего же не к добру? — удивился я, разглядывая бывшую царицу.

Хотя, чего там разглядывать? Одежду? Стандартный набор послушницы из уже упомянутого чёрного платка, опоясанного поясом чёрного суконного подрясника и простых кожаных сапог. Опальную царицу, скорее всего, уже и постигли бы давно, да только без моего дозволения, всё же не рискнули. Отмашки ждут. Хотя, я в том уверен, и возможный убийца с удавкой в руке где-то в пределах Новодевичьего монастыря обретается. Лызлов и к такому повороту событий готов. Вон как за спиной подобрался — команды ждёт.

Лицо у будущей монахини искривилось, сразу утратив остатки былой красоты, губы задрожали. Мария неожиданно бухнувшись на колени, ткнувшись лбом в каменный пол.

— Ванечку, пощади, государь! Кровиночку мою! Не губи младенца безвинного! Смилуйся! Лучше уж меня живота (жизни) лиши!

— Безвинного! — прошипел из-за спины Матвей. — Забыла, сколько злодеев его именем на государя злоумышляли? Царь-батюшка свою милость один раз к тебе уже проявил. И что из этого вышло?

Я тяжело вздохнул, закрыв на секунду глаза. Всё же зря я Лызлова за дверьми не оставил. Вон даже Скопин-Шуйский и местная настоятельница, матушка Марфа, уступив свою келью, в коридоре вместе с остальной свитой ждут, а Матвей рядом со мной стоит. Этак я его за успешную операцию по изъятию Филарета с Шуйскими из Мстиславля отблагодарить решил: доверие своё показать. Но лезть поперёк царя-батюшки в разговор, ему не следовало. Это я только одному Никифору позволяю.

— Так не по своей же воли, Фёдор Борисович! — продолжила валяться в ногах Мария. — Силком увезли!

— Матвей, что зенки вылупил⁈ Не видишь, княгиню ноги не держат? — сорвал я злость от накатившей неловкости, на главу тайного приказа. — Помоги до лавки добраться и воды ей дай.

Я устало облокотился на стену, хмуро наблюдая за суетящимся возле женщины ближником, задумался, всё ещё колеблясь, как же поступить.

Страх Шуйской за своего ребёнка возник не на пустом месте. Если с её судьбой было ещё не всё ясно: тут от простого пострига до тайной или прилюдной казни вариантов хватало, то судьба её сына, царевича Ивана, была практически решена. Весь вопрос был лишь в том, на какую казнь сына Василия Шуйского осудить. И то, что обречённому на смерть мальчишке было всего три года, сего факта никоим образом не отменяло. Здесь этакие «мелочи» никто в расчёт не берёт.

Тут можно судьбу его тёзки, Ваньки Ворёнка, вспомнить. Тому тоже, между прочим, всего три года было, когда он со своей матерью, Мариной Мнишек и атаманом Иваном Заруцким был схвачен и в Москву доставлен. Так вот; его возраст не помешал Михаилу Романову, севшему к тому времени на трон, отдать приказ ребёнка напротив Серпуховских ворот повесить. И это при том, у сына то ли ЛжеДмитрия II, то ли Ивана Заруцкого, права на московский престол очень сомнительными были.

То ли дело Иван Шуйский. У него и отец поцарствовать успел, и законнорожденность ребёнка никем не оспаривается. По местным реалиям, прямой конкурент за престол. И по ним же, должен быть безжалостно уничтожен.

К тому же не нужно забывать, как заметил Лызлов, о том, что я один раз милость к жене моего злейшего врага уже проявил. И какими проблемами это моё чистоплюйство обернулось, тоже помню.

— За себя, выходит, не просишь?

— Сына пощади, — зыркнули на меня с лавки. — А я своё пожила. Пощади! Что хочешь, сделаю! Если нужно будет, прилюдно покаюсь и руки на себя наложу, чтобы о тебе худых слухов не было.

Пожила она своё. Как же. Мария, если не ошибаюсь, и до своего двадцатипятилетия ещё не дожила. Я прикрыл глаза мысленно убеждая себя в правильности задуманного. Как же тяжело принять решение. И ведь понимаю, что моя мягкосердечие может до добра не довести и в будущем большой кровью обернуться, а поделать с собой ничего не могу. Убивать трёхлетнего ребёнка, вся вина которого передо мной лишь в том, что он не у тех родителей родился. Брр.

Я открыл глаза, тут же встретившись с внимательным взглядом Матвея.

Ждёт. Вот у кого рука, если что, не дрогнет. Только головой кивни, он даже привезённого с собой палача звать не станет, сам всё сделает. И будет потом спокойно спать, не забивая себе голову дурацкими мыслями.

— О том, что меня и сестру мою, княгиню Ксению хотели убить, а тебя за князя Скопина-Шуйского выдать, ведаешь ли?

— Ведаю, государь, — выдавила из себя Мария.

— И то, что сына твоего Ивашку хотели наследником при Михаиле объявить, о том тоже ведаешь?

— Ведаю, — по щекам бывшей царицы потекли слёзы.

Я сердито засопел носом. Хоть бы соврала, что ли? Оно, конечно, понятно, что мнением самой Марии никто поинтересоваться не удосужился, но тем не менее, она сейчас в своём участии в готовящемся перевороте призналась. Хотя, даже если бы не призналась, что это меняло?

— Тогда сама всё поминаешь, — камнями упали мои слова. Я глубоко вздохнул, пересиливая себя, процедил в разом помертвевшее лицо. — Но можно сделать и по другому.

— Это как⁈

— Сначала вы с сыном на Лобное место выйдете, и там ты в своём воровстве покаешься, а он от всех прав на престол прилюдно отречётся. А потом ты замуж, на кого укажу, выйдешь. И Ванятку твой будущий муж усыновит.

— Не поможет-то, Фёдор Борисович, — вытаращил глаза Лызлов, не веря своим ушам. — Хоть за холопа её выдай, а у ворёнка всё равно сторонники найдутся. Каждый обиженный в его сторону смотреть станет!

Я лишь отмахнулся, чувствуя, как полегчало на душе от принятого решения. Понимаю, что риск есть, но хоть последним душегубом, душащим ради своего спокойствия детей, не стану. В конце концов, чем я хуже английского короля Генриха VII сохранившего жизнь десятилетнему Ламберту Симвелу, самозванцу, претендовавшему на королевский престол? И это при том, что война «Алой и белой розы» (аналог нашей Смуты) совсем недавно отгремела и Генрих на престоле толком утвердится не успел. И ничего. Симвел, в итоге, при королевском дворе долгую жизнь прожил и от простого поварёнка до сокольничего дослужиться смог. А всё потому, что люди к тому времени от бесконечной междоусобной войны до чёртиков устали. Они любому служить были готовы, лишь бы спокойствие в стране установилось.

Вот и здесь умирать за очередного претендента на престол, никто уже не желает. Обрыдли тут всем эти претинденты!

Да и милосердие я к Шуйским решил проявить не просто так, а с целью, собираясь разыграть нехитрую многоходовку.

А всё потому, что задолбали меня иезуиты со своими покушениями! Сколько можно терпеть? Этак у них когда-нибудь и получится. А мне ещё пожить немного хочется. Вот и решил я нанести ответный удар, попытавшись к весне отправить на тот свет уже Сигизмунда. Только простое устранение польского короля, моей проблемы не решало. Если всё на самотёк пустить, к власти его сын, Владислав придёт, а при нём игнатианцы не менее вольготно себя будут чувствовать. Зачем шило на мыло менять?

Вот и задумал я, в случае успеха с Сигизмундом, свою кандидатуру на польский трон выдвинуть. Густава. А что, сам он католик, денег на подкуп избирателей я ему подброшу, покойному опять же двоюродным братом приходится. И характер для выполнения данной мисси у шведа подходящий. Шляхта этаких раздолбаев любит, потому как сами такие. Единственное, что Густаву для борьбы за польский трон политического веса недостаёт. Принц он непризнанный, дунайских господарей в Польше за людей не считают, а титул князя Кефе вообще у большинства поляков недоумение вызовет. Другое дело, если он в довесок на бывшей царице московитов окажется женат и русского царевича усыновит.

А главное, чтобы у моего ставленника было больше шансов на победу в борьбе за престол, я заставлю Марию вместе с сыном в католичество перейти. Шуйская, ради сына, и не на такое решится. Сама же, только что, о самоубийстве лепетала, решаясь тем самым навеки свою душу погубить. А тут, всё же, как и прежде, Иисусу молится станет, а не Аллаху с Буддой.

Но здесь очень важно самому в сторону уйти, ратуя перед владыкой Иаковом, что эту свадьбу я с благими намерениями затеял; Шуйскую от строгого монастырского держания избавить, малолетнему отроку жизнь спасти, шведа, наконец-то, к православной вере привести. А то, что потом по иному всё обернулось; так сам в шоке и безоговорочно осуждаю! Иначе мне этакого пердимонокля наше духовенство нипочём не простит. Тут даже патриарх, любящий меня как сына, на дыбы встанет и проклянёт.

Ничего. Мария, на себя это решение возьмёт. Лишь бы сын жил. А вот шансы на престол у бывшего царевича, изменившего своей вере, стремительно ниже плинтуса опустятся. Ренегатов на Руси шибко не любят. И плевать всем, что Иван Шуйский ещё слишком мал и это решение за него другие приняли.

Я мечтательно улыбнулся. Если всё получится, я года через три Речь Посполитую голыми руками взять смогу. И стараться не нужно. К тому моменту, всё что можно развалить, швед самолично развалит. Ну, и иезуитам по рукам заодно даст. Швед братьев общества Иисуса за то что они не помогли ему, когда он полунищий по европам скитался, не сильно любит.

Тут главное, чтобы с Сигизмундом получилось. Но для того у меня и есть в королевской свите человечек, которого я со времён Московской битвы прикармливаю. Хватит ему без толку мои деньги спускать. Пора и делом заняться.

— А с Филаретом что, Фёдор Борисович, — задал вопрос Лызлов, дождавшись, когда закроется дверь за Шуйской. Моё внезапное решение глава тайного приказа никак комментировать не стал, оставив своё неодобрение при себе. — Кликнуть, чтобы привели?

— А зачем? — пожал я плечами, поднимаясь со стульца. — О чём мне с Романовым говорить? Если бы он в похищении Шуйских не поспособствовал, дыбы и плахи не миновал. — Перед глазами встал Семён, закрывший меня своим телом от стрелы обратнопосланного митрополитом убийцы. Я скрипнул зубами, преодолевая соблазн. — Я слово дал. Пускай отправляется в помощь своему брату в Сибирь. Сан с него не сняли. Вот и пусть среди якутов да бурятов православную веру распространяет. Навечно, — припечатал я приговор. — Из Сибири Филарету хода нет!

Вышли из кельи в коридор, к толпящимся в ожидании воинам и боярам. Впереди стоит бледный Скопин-Шуйский. Лызлов встретив меня в Коломне, рассказал о планах иезуитов, при князе Михаиле. И просить за Марию Шуйскую тот теперь больше не решался.

— Что смотришь, Михаил Васильевич? — невесело усмехнулся я. — Не съел я Машку, не бойся. Сам же видел, в целости из кельи ушла. Не будет казни, — ответил я на немой вопрос в глазах князя. — Ни её, ни сына её. Замуж за Густава отдам, когда тот из Кефе в Москву прибежит. И Ивана швед себе в пасынки возьмёт.

Вокруг загудели, изумляясь озвученному решению. Воеводы с боярами начали переглядываться, качая головами.

— А если кто воровство задумает да решит Ивашку на престол выкликнуть, тогда как? — озвучил общие сомнения Иван Куракин.

— Тот за своё воровство сполна и получит, — пожал плечами я. — Войско ныне мою руку держит, москвичи за меня горой стоят. Кто изменника поддержит? Времена Смуты прошли. И повторения её никто на Руси не хочет. Все досыта горюшка нахлебались. Так что я отчий престол крепко в руках держу. Ну, что встали? Ехать пора. Нас в Москве, поди, заждались уже!

— Едут! Едут!

— Шибко, сказывают, татарву побили. Будут знать окаянные как русские земли зорить!

— А царь там?

— А как же. Впереди всего войска на коне скачет. Даром что ли патриарх с боярами на Лобное место вышли. Встречают.

— Да не толкайтесь, православные! Все бока отбили!

— А хана покажут?

— Да не смоймали хана. Сказывают, к султану жалобиться утёк.

— Ничё. Дай срок, царь и до султана доберётся.

Пора. Панкрат Велков завозился, протискиваясь сквозь гомонящую толпу, решительно заработал локтями, расчищая себе дорогу. Люди толкались в ответ, напирая к дороге, какой-то молодой верзила в одежде посадского, обидевшись, схватил было за грудки, дыхнув в лицо перегаром, но, встретившись взглядом с Панкратом, отступил, передумав затевать склоку.

То-то же! Велком, наконец-то выбравшись из сгрудившихся возле въезда на Красную площадь горожан, искривил губы в презрительной ухмылке. Сам с дороги убрался. Ему только свары с местным увальнем не хватало! А там, глядишь, и стража прицепится, а то и душегубы из тайного приказа набегут.

Собственно говоря, ни стражи, ни людишек Матвея Лызлова Панкрат не опасался. К нему самый дотошный дознаватель придраться не сможет. Для того и объявился на Москве, не брат Игнатий, а именно Панкрат Велков, пушкарский сын, посланный на учёбу в заморские страны ещё батюшкой нынешнего государя царём Борисом и вернувшийся наконец после скитаний на чужбине в родную отчину. Как не проверяй, ни слова лжи в том не найдёшь. Он даже по дороге в Москву в Елец заехал, могилкам родителей поклониться. А теперь вот царя-батюшку вместе с остальными ожидает, в один из стрелецких полков записаться хочет.

Вот только, пока он со стражей объясняться станет, удобный момент будет упущен и проклятого Годунова убить опять не получится. Панкрат заскрежетал зубами, вспомнив о постигшей его неудачи в недавнем походе. И ведь, казалось, хорошо всё было задумано! Вот только царь весь поход вдали от запорожского войска держался. Можно было, конечно, попробовать самому к царскому шатру подобраться и точным выстрелом Годунова сразить, но то для самого стрелка верная смерть. А умирать Панкрату не хотелось. Он выжидал случая, когда можно было действовать наверняка.

И такой случай представился, когда Годунов в битве при Альме со своими стремянными на помощь к гибнущим казакам прискакал. Панкрат тогда, не веря своей удаче, потянулся к штуцеру, радуясь, что успел его зарядить. В пылу разгоревшегося сражения никто и не понял бы, откуда прилетела роковая пуля.

Всё испортил тот здоровенный воин, что весь бой орудовал булавой неподалёку от иезуита. Взревел раненым медведем, бросился на царя сломя голову, закружил вокруг того хоровод из сцепившихся в схватке тел.

Удачный момент был упущен, а Фёдор вскоре ускакал к Гёзлеву, окончательно похоронив надежду добраться до него в Крыму. Вот Велков и ушёл вместе с наказным атаманом Грицко Черномазом на Сечь, намереваясь встретить Годунова по возвращению того из похода в Москву.

Велков закрыл дверь, сразу приглушив царящий на улице гомон, прищурился, привыкая к полумраку царящему в церкви и хищно улыбнулся.

Никого. Все святоши, как он и ожидал, сейчас у Лобного места царя дожидаются.

«Ан нет»! — недовольно нахмурился иезуит, разглядев пожилого, щуплого дьячка засеменившего к нему со стороны амвона. — Один старикашка, на свою беду, всё же остался.

— Что тебе, сын мой? Отец-настоятель сейчас со всем клиром на площади. Государя встречает.

В тоне, которым сообщил об этом дьячок, явно сквозил намёк, что и нежданному прихожанину там самое место.

— Недосуг мне отца-настоятеля ждать, — широко зашагал к диакону Панкрат. — Да и не нужен он мне. Я в своём деле лишь на Господа нашего, Иисуса Христа, полагаюсь.

— Кто ты⁈ — почувствовал неладное диакон. — Что ты задум…

Старик начал оседать, схватившись руками за рукоять ножа, торчавшего из груди, захрипел, подхваченный своим убийцей.

— Гори в аду, схизматик! — выплюнул ему в лицо иезуит. — Не будет тебе покаяния.

Убийца оглянулся по сторонам и, потянув диакона в малоприметной двери за амвоном, бросил убитого в ризнице, вырвав из тела нож. Замер на мгновение, вслушиваясь в сменивший невнятный гул рёв тысячи глоток, заспешил, углубившись в переплетенье узких, внутренних переходов.

Скорее! По всему видать, царь уже через реку переезжает, раз народишко так ликовать начал. Ещё немного и с Покровским храмом поравняется.

Отчаянный рывок и Панкрат врывается на внешнюю галерею (гульбище), жмурится от брызнувшего в глаза света, подскакивает к каменным перилам.

Успел! Вот он неправедный владыка, закостеневший в ложных догматах и не желающий склониться перед истинным наместником Бога на земле, едет во главе втягивающего на Красную площадь войска. И теперь ему заслуженной кары не избежать.

Велков снял из-за спины штуцер, уже никуда не спеша, оглянулся, выбирая место поудобнее. Нарезной мушкет уже заряжен, колесцовый замок взведён. И с такого расстояния он не промахнётся. А потом нужно будет лишь быстро сбежать вниз и смешаться с толпой. В этаком столпотворении никто и выстрела не услышит, и откуда стреляли, не сразу поймёт. А потом ищи его в бушующем море людском.

Панкрат положим ствол на каменное ограждение галереи, присел, прижавшись к прикладу плечом, прищурил левый глаз, выцеливая возвышавшегося на коне над толпой мужчину.

— Умри, сын сатаны, — прошептали губы и палец привычно лёг на крючок.

— Вот и мост, слава тебе, Господи!

— Что, Михайло, не терпится жену обнять да на сына взглянуть? — я, чудом расслышав сквозь рёв толпы слова князя, усмехнулся по-доброму. — Понимаю. Сам бы с радостью плюнул на все эти торжества, что отец Иаков с Куракиными приготовили. Домой хочу. Просто посидеть в тишине, Марию расцеловать, в баньке спокойно попариться. Эх! Развернуть бы коня да напрямую через Тайницкую башню в Кремль ускакать, — мечтательно закатил я глаза. — Нельзя. Этакого баловства нам патриарх нипочём не простит. Дюже осерчает. Да и люд московский не поймёт. Сам видишь, как радуются, — кивнул я на напирающую со всех сторон толпу.

— Это ещё что, государь, — задорно оскалил зубы Никифор, теребя в руке повод. Другая рука главного рынды привычно поглаживала рукоять пистоля. — Вот на Красной площади народишку собралось, не повернуться. Сказывают, туда с самого утра со всех сторон людишки стекаются.

— И кто это у нас сказывает? — копыта моего коня застучали по деревянному настилу. — Уж не Матвей ли случаем? А о том, что нас за Калужскими воротами этакое столпотворение ожидает, он тебе ничего не говорил?

— Чего замялся, Никифор? — прищурил глаза Скопин-Шуйский. — Отвечай, коль государь спрашивает.

Но мне и так всё стало понятно. И зачем спрашивается я ещё из Коломны отправил гонца к патриарху, с наказом не устраивать торжественную встречу на въезде в город и ограничиться Красной площадью? Всё равно эти двое всё по своему решили. И как итог, вместо того, чтобы по-быстрому проскочить Замоскворечье, существенно сократив временные рамки намеченного мероприятия, я от Калужских ворот до Кремля почти два часа тащусь, рискуя оглохнуть от криков ревущей в восторге толпы. Теперь понятно, отчего Лызлов в Новодевичьем вперёд ускакать отпросился. По хребтине за то, что о наметившейся «пробке» не сообщил, побоялся получить.

— Матвей сказал, что народишко по всей Москве победу над погаными праздновать будет, — под перекрестьем наших с Михаилом глаз нехотя сознался глава царской охраны. — Через какие ворота в город не въезжай, всё равно набегут. А здесь у окольничего служивых людишек немало. Он даже у владыки для этого патриарший полк выпросил. Случись баловство какое или буянить кто удумает, сразу на охальников навалятся.

Ну, теперь хотя бы понятно, почему Никифор на сговор с Лызловым пошёл. Так-то он с главой тайного приказа не сильно ладит. Дополнительными мерами безопасности начальника моей охраны Матвей купил. Вот только моим мнением никто из этой парочки поинтересоваться не удосужился!

— Ладно, — махнул я рукой. Мы уже въезжали на Красную площадь. — Недосуг мне сейчас. На кол вас с Матвеем и завтра посадить можно.

Скопин-Шуйский рассмеялся, не сводя насмешливого взгляда с вытянувшейся физиономии главного рынды. Я тоже улыбнулся, чувствуя, как поднимается настроение.

Как-никак с полной победой с чужбины вернулся. Живой, практически не покоцаный, даже рёбра после того злополучного падения с коня не болят. Считай, полгода дома не был. Машку обниму, Ксению с Настей, на племянника погляжу. Перед самым отъездом я успел на подворье Скопиных-Шуйских заглянуть, но через ворох укутавшего младенца тряпья, только закрытые глазёнки разглядеть смог.

Да и новостей хороших хватало. Я ещё и до Москвы доехать не успел, как меня ими радовать начали: тульские мастера утверждали, что создали порошок, похожий по описаниям царя-батюшки на цемент, из-под Ярославля пришла первая партия стекла, Кеплер был в полном восторге от созданной им новой подзорной трубы. Но главной новостью было, конечно, найденные на Алтае залежи серебряной руды. Лызлов ещё когда ко мне гонца под Азов прислал, сообщая об подавленном стрелецком бунте, на это намекнул, упомянув, что один из мятежных полков дальше за Камень (Урал) рудознатцев сопровождать отправлен. О большем, ссылаясь на чрезвычайную важность новости и опаску, что гонца по пути могут перенять, этот хитрован не доложил, заставив меня терзаться в сомнениях. Да что там говорить, если об открытии рудника даже оставленный большим воеводой на Москве князь Иван Куракин не знал! Люди Лызлова гонца Болотникова сразу после въезда в город к главе тайного приказа завернули и он этими сведениями только с Кузьмой Мининым поделился. Да и то только потому, что без главного начального человека над государевыми розмыслами нормальный обоз не собрать.

Мда. Что-то много в последнее время Лызлов на себя брать начал. Не по чину. Нужно будет к главе тайного приказа присмотреться. Хотя, конечно, будет забавно на вытянувшиеся физиономии Куракиных посмотреть, когда князья поймут, что бывший холоп от них столь важное известие утаил и самолично посылкой обоза под охраной стрелецкого полка на Алтай распорядился.

Хотя, это их проблемы. Чем больше бояре между собой грызутся, тем меньше у них возможностей по-крупному пакостить. А мне теперь реорганизацией Государева Монетного двора нужно озаботиться. И в первую очередь, прессом для чеканки нормальных монет. Нужно Авдею Черепанову, моему послу в Дании, срочно написать; пусть к моему союзнику Кристиану IV насчёт толкового мастера обратится. В самом Копенгагене монетный пресс совсем недавно, в 1604 году установили, знают где толковых умельцев сыскать.

Что меня заставило поднять голову, я и сам не знаю. При въезде на Красную площадь ничего не изменилось. Разве что ряды радостно ревущей толпы стали ещё плотнее да здравницы царю-батюшке громче. И всё же, что-то почувствовав, я взглянул поверх толпы в сторону Покровского собора, прикипел глазами к положенному на каменные перила гульбища стволу штуцера.

Замеченный мной стрелок, уже замер, прильнув к направленного в мою сторону штуцеру, стрела на часах отмеренной судьбою для меня жизни, застыла на последней секунде.

Я похолодел, не в силах заставить двигаться своё тело. Попробовать уклонится? Поднять коня на дыбы, как в битве на Альбе? Не выйдет! Тело не успевало среагировать, застыв в каком-то ступоре. Слишком резким был переход к осознанию смертельной опасности.

— Храм! Гульбище!

Мой конь, получив нагайкой по крупу, взвился, заржав, бешено рванулся вперёд, на долю секунды опередив грохот выстрела. В ответ грохнуло несколько выстрелов из пистолей, выбивая красное крошево из кирпичной ограды галереи. Я машинально вжался в седло, плотно сжав коленями бока коня, тут же чуть потянул повод, замедляя скакнувшую лошадь, оглянулся, выхватив из чехла пистоль.

Позади творилось форменное сумасшествие: беснующиеся в панике люди, вопли задавленных горожан, беспорядочная пальба по уже опустевшему гульбищу. Часть стремянных, не разбирая дороги, направили коней к входу в храм, попутно сбивая с ног городских и добавляя сумятицы, ломанулись внутрь, мешая друг другу, остальные уже догнали меня, обтекая и беря в кольцо.

— Цел, государь⁈ — сунулся ко мне Никифор, дико вращая шальными глазами. — Не задел, аспид проклятый⁈

— Не задел, — процедил я в ответ. — Людей своих придержи! Чего они народ с дуру давят⁈ Хорошее у меня возвращение в Москву получилось, ничего не скажешь!

— Прости, государь, — соскочив с коня, рухнул на колени главный рында. — Не углядел я, окаянный. Голову мне срубить.

— Ты то как раз углядел, — слова давались с трудом, прорываясь сквозь стиснутые челюсти. — Убийцу до выстрела приметили, сделать меткий выстрел помешали, меня из-под пули вывели. А за то, что вор без помехи на моём пути оказался я с других спрошу.

— Князя! Князя убили!

— Что⁈ Какого князя⁈ — я, похолодев, закрутил головой с тщетной надежде разглядеть Скопина-Шуйского — Михаила⁈ Прочь!

Соскочив с коня, просто бегу, наплевав на все правила и умаление царской чести. Чихать я хотел на эту шелуху. У меня моего лучшего полководца убили! По всему видать, предназначенная для меня пуля другую жертву себе нашла. Слишком плотно мы ехали. Ей просто деваться было некуда. В кого-нибудь да попала бы.

— Куда его? — прорвавшись сквозь кольцо стремянных, склонился я над телом князя. — Куда пуля угодила? — уточнил я свой вопрос, тщетно рыская глазами в поисках смертельной раны.

— В голову вор попал, государь.

— В голову? — не понял я, по-прежнему не находя никаких повреждений, рывком дотянулся до лежащей рядом ерихонки (тип шлема), нащупав пальцами небольшую вмятину на рифлёной поверхности тульи (верхняя часть шлема). — Так может…

Склонившись над князем, нащупываю пальцами сонную артерию. Да он живой! По-видимому, пуля по касательной прошла, срикошетив от ребра жёсткости. Весь вопрос насколько сильно по касательной. Этаким куском свинца, даже не пробив шлем, все мозги можно в кашу перемешать.

— Чего смотрите⁈ — взревел я. — Живой, князь! Телегу сюда быстро! Никифор!

— Я здесь, государь.

— Гонца в Воробьёво. Пусть франкского лекаря сюда доставят. Живо!

Словно услышав мой крик, Скопин-Шуйский застонал, приходя в себя, завозился, потянувшись руками к голове.

— Государь.

— Лежи, князь. Не нужно тебе без нужды шевелится.

Я задумался, что ещё можно сделать. Вроде полный покой в таком случае нужно соблюдать. Может у него сотрясение мозга или ещё что похуже? Эх! Надо было в прошлой жизни в медицинский поступать, всё больше пользы было бы. А теперь вся надежда на Жана Рэ и незначительность раны.

— Так здесь он, царь-батюшка — крикнул издалека Семёнов. Мой секретарь топтался неподалёку, не решаясь подойти к ощетинившейся железом охране. — В Кремле вместе с остальными профессорами дожидается.

Уф. Ну, хоть в чём-то везёт! Лишь бы только француз в этих самых сотрясениях хоть что-то понимал!

Мы быстро положили князя в реквизированную у кого-то моими стремянными телегу, пробиваясь сквозь возбуждённую толпу, ввезли в Кремль. Следом пристроились патриарх с воеводами, спустившись с Лобного места. Со стороны дворца навстречу выбежала царица с подругами. Ксения, разглядев в телеге мужа, с рёвом бросилась к нему. Настя, зашмыгав носом, выпустила из ослабевших рук поднос с хлебом и солью.

— А мне крикнули, будто тебя поранили, Феденька.

— Это кто же тебе такое крикнул? — прижал я в груди бледную как мел Машку. — Язык за такое нужно вырывать, чтобы думал, впредь, что мелет. Ксения, не тормоши ты так Михайлу. Видишь же, что живой? Ему тряска вредна.

— Государь, — подошёл ко мне Жан Рэ.

— Осмотри, Михайлу Васильевича, мэтр, — кивнул я на телегу. — Чуть полголовы князю не снёс, проклятый убийца!

Или мне. Выходит, Богом проклятый иуда в голову целился. Я содрогнулся, на мгновение представив, что было бы, попади тяжеленая мушкетная пуля мне в лицо. Вот же скотина, а⁈ Меня с князем чуть не убил, женщин наших расстроил, всему городу намеченный праздник испоганил. Надеюсь, Лызлов эту тварь изловит. А, кстати, где сам Матвей?

С трудом успокоив Марию и оставив князя под присмотром жены и лекаря, я быстро прошёл к себе в кабинет, велев без зову никого не впускать. И лишь там позволил себе расслабиться, чувствуя как подгибаются ноги и дрожит всё тело. Вот и отходняк словил. Я таких нагрузок на психику даже в сражениях не переживал.

Проклятые иезуиты. На полцарства готов спорить, что их рук дело. И чего спрашивается, привязались? Насколько я помню, так настойчиво игнатианцы только на герцогов Оранских охотились. Но там понятно. Те у их любимого испанского короля Голландские провинции отчекрыжили. По одному из главных источников дохода их покровителя ударили.

А здесь-то что? Далёкая варварская страна, на которую уделяется внимание по остаточному принципу. Получилось затеять интригу с объявившимся самозванцем — хорошо, нет, ну и чёрт с ними со схизматиками. У них и без Московии забот полно. Вон, уже и Тридцатилетняя война не за горами.

Или это просто отец Барч сам по себе успокоиться не может? Задели старого маразматика постоянные неудачи и он борьбу со мной уже как нечто личное воспринимает?

Значит, нужно не только с Сигизмундом, но и его исповедником кончать. Сами виноваты, раз не уймутся никак. Сегодня же весточку пану Доморацкому пошлю. Хочет полковником стать, пускай отрабатывает. Свой полк даже в Польше собрать, больших денег стоит. А пока…

— Никифор, — выглядываю я в дверь. — Матвейка Лызлов не объявлялся?

— Здесь он, Фёдор Борисович. Давно до тебя просится.

— Так зови.

Глава тайного приказа долго ждать себя не заставил, тут же заглянув в кабинет.

— Изловили вора? — догадался я, заметив хищник блеск в глазах своего ближника.

— Изловили, Фёдор Борисович, — оскалил зубы в улыбке Матвей. — Он тишком в храм Божий пробрался да дьячка тамошнего зарезал. А как воровство своё свершил, пищаль на гульбище кинул, а сам к одному из выходов бросился. Думал, злодей окаянный, в толпу заскочить да среди людишек затеряться. А только его, когда этот злыдень из дверей выскочил, Сенька Волошин да Тимошка Мальцев перенять успели.

— Они и схватили?

— Да где там, — не подтвердил мою догадку Лызлов. — Этот разбойник Сеньке засапожником руку порезал, а Тимошке в живот ткнул. — Матвей развёл руками и со вздохом признался: — Шустрый, аспид!

— Как же его поймали, если он твоих одолел? — удивился я.

— Народишко со всех сторон навалился. Мало не растерзали. Лишь государево дело крича, отбить смогли.

— Живой, значит? — выплюнул я слова.

— Живой. Хотя досталось лихоимцу не слабо.

— Вот пусть и останется живой! Сам при допросе присутствовать буду, — зло отрезал я. — Смотри, Матвейка, самолично за то ответишь. И так убийцу проворонил!

— Так схватили же, государь, — побледнел Лызлов.

— Хватать нужно было до выстрела, а не после. На то ты во главе приказа и поставлен. Ладно, ступай. Пусть вор до вечера на дыбе повисит, прочувствует, какая ему судьба уготована. А завтра поутру навестим.

Проводив взглядом поникшего главу тайного приказа, я мысленно выругался.

Сам виноват! Понятно же было, что борьбу с лазутчиками и убийцами, что засылали в Московию иезуиты, Матвей не тянет. Он против внутренней оппозиции и местных смутьянов хорош. А тут что-то вроде собственной контрразведки организовывать нужно. Вот только где толковых людей для этакого дела набрать? И во главе нового приказа кого попало не поставишь. Тут думать нужно.

Остаток дня я решил посвятить Марии. Всё равно стараниями несостоявшегося убийцы весь день наперекосяк пошёл. Вот и отложу все накопившиеся дела на завтра. Патриарх, бояре, воеводы с дьяками. Ждали же они моего приезда больше полугода? Думаю, ничего не случится, если ещё немного подождут.

— Ты пришёл?

— Плакала? — поцеловал я царицу в покрасневшие от слёз глаза. — Не нужно печалиться. Всё же обошлось.

— Обошлось? — фыркнула в ответ Мария. — А если бы нет. Если бы этот вор проклятущий тебя или князя Михаила убил? И когда мне ждать следующее покушение? Всю жизнь в страхе жить?

— Следующего не будет, — жёстко отрезал я. — Теперь мой черёд шутки шутить! Что с князем?

— Спит. Лекарь ему сонного зелья дал. Сказывает, что во сне Михайло быстрее на поправку пойдёт. Там Ксения с ним сидит неотлучно, — Мария закусила губу, собираясь с духом и всё же решилась спросить: — А правда, что тебя убить хотели для того, чтобы на трон Михаила посадить да с Машкой Шуйской его обвенчать?

— Нет, — покачал я головой, вспоминая доклад Лызлова. — Потому как не выйдет у них ничего. И Ксению отравить не получилось, и сам князь о том ведает и на поводу у латинян не пойдёт. А главное саму Марию с сыном в моих иезуитов вырвать удалось. В Новодевичьем монастыре они сейчас. Потому и подсылать ко мне ещё одного убийцу, им смысла не было. Хотя, — я запнулся поражённый неожиданной догадкой. А что, если подосланный убийца о похищении Шуйской с сыном из Мстиславля не знал ничего? Лызлов, и тут всё по-тихому свершил, тайно спрятав выкраденных пленников за стенами монастыря. Вот и действовал посланец иезуитов придерживаясь старого, уже устаревшего плана. — Может вор и не промахнулся, а именно в князя целил?

— Зачем?

— Без наследника меня решил оставить, — выдал я первую пришедшую на ум версию. — Я вот что думаю, — продолжил я забалтывать жену. Раз у этих святошь всё в наследование царского престола упирается, давай их ещё больше запутаем!

— Это как? — вытаращила на меня глаза Машка.

— Собственного царевича родим. И не нужно мне тут опять заявлять о своём бесплодии и на монастырь намекать, — отрезал я, давя на корню возражения жены. — Знаю я, кто тебе эти глупости наговорил. Увижу завтра Грязного, скажу, чтобы свою Иринку плетью отходил. Будет в следующий раз за языком следить!

— А почему ты так уверен, что будет обязательно сын? — лукаво улыбнулась Мария.

— Пойдём, — взяв жену за руку, я потянул её в сторону опочивальни. — Я тебе всё подробно объясню.

В пыточную я не пошёл. Это вчера, когда кровь от выброшенного в неё адреналина кипела, казалось, что смогу собственноручно подлого убийцу на куски резать. К утру мой запал значительно поубавился. Тошнотворный запах горелого мяса и испражнений, истошные крики и мольбы, треск костей и свист разрывающей плоть плети. Зачем мне всё это? Я не садист и наслаждения от страданий своего врага не получу. А обо всём, что несостоявшийся убийца расскажет, мне и так Лызлов сразу после завершения дознания доложит. Особенно если я Семёна Куракина в пыточную вместо себя поприсутствовать пошлю.

Вместо этого, отстояв в Успенском соборе торжественную заутреню в честь одоления православным воинством крымского хана, я всё же решил навестить Филарета, благо воровской патриарх в ожидании своей отправки в Сибирь (посылать очередной обоз в этакую даль в преддверии грядущей зимы, никто не собирался) до весны был заключён в Чудов монастырь.

— Экая честь, государь. Не ожидал.

— Я сам не ожидал, — скривил я губы, разглядывая бывшего ростовского митрополита. Всё-таки, несмотря на жёсткое противостояние, самого Филарета я уже больше десяти лет как в глаза не видел. С тех самых пор, когда ещё мой батюшка всех Романовых по монастырям и ссылкам распихал. — О чём нам с тобой говорить? Как был моим злейшим врагом, так до конца жизни и останешься. Об этом мы оба ведаем.

— Отчего же передумал, Фёдор Борисович?

— Да вчерашнее покушение в сомнение ввело. Это уже четвёртый убийца за этот год, — признался я. — Сначала Богдашка Колодин прямо во время битвы с татарвой нахрапом попёр, потом уже в Кефе, рынды двух запорожцев, что возле дворца местного паши постоянно крутились, приметили. Мы их допросили ночью по-тихому да в море и притопили. Думал всё, а тут этот лиходей в Покровском храме. Не много ли?

— Так римские ксендзы (так на Руси называли иезуитов) вельми упорны и от задуманного не любят отступаться. Тебе самому о том ведомо, государь.

— Так-то оно, так, — я присел на загодя внесённый стулец, кивнул Романову на лавку, выполняющую в келье роль и стула, и кровати. — Но дураков среди игнатианцев нет. Откуда у них такая уверенность была, что в случае нашей с Ксенией смерти князь Михаил на Марии Шуйской согласится жениться? На что надеялись? На его мать? Так глупость это. Убийцы вслед за мной весной в поход ушли, а Мишка Бутурлин к княгине Елене с предложением короны для сына уже летом из Польши прискакал. Кто же сначала действует и только потом договориться пытается? А вдруг не получится? И ведь так и вышло. Княгиня того Мишку повелела своим холопам связать и к Матвею Лызлову отвезти.

Филарет озадаченно хмыкнул, пригладил бороду, насупился, обдумывая мои слова. Романов был кем угодно, но только не дураком, иначе давно бы уже сгинул в круговороте Смуты, не сумев поладить с боярами, поляками или самозванцем. И нелогичность в действиях иезуитов тоже не мог не заметить. Вот я и надеялся, что прожжённый интриган причины этакой несуразности разъяснит. Всё же он и сам был частью задуманного в Варшаве плана. Нет, понятно, что с сидящем в темнице узником никто откровенничать не станет. Показали похищенного Михаила, поставили задачу, подробно объяснив, что сделают с сыном в случае неповиновения и вперёд. Но вместе с тем, Филарет с теми же иезуитами все эти годы довольно плотно общался; здесь нечаянно уроненное слово, там невзначай прозвучавший намёк. Глядишь, и сможет мою догадку подтвердить.

— А сам-то как думаешь, государь?

— Думаю, что Бутурлин не первый гонец, что на подворье к Скопиным-Шуйским заехал. Ведаешь ли, что об этом?

Знает. Что-то наверняка знает. Или, хотя бы, догадывается. Вон как насупился. Вот только делится своими догадками с ненавистным Годуновым бывшему ростовскому митрополиту совсем не хочется. Может с пристрастием допросить? Я, конечно, Филарету, за то, что он Шуйскую с царевичем из Польши выманил, смертную казнь на вечную ссылку заменить пообещал. Но то о прежних грехах речь шла. Отказ сообщить своему государю о подробностях заговора, тоже воровство. И это воровство опальный воровской патриарх уже сейчас вершит.

— Мало что мне о том ведомо, государь, — заметно побледнел узник. Похоже та же мысль о возможной встрече с палачом пришла в голову и ему. — Сам знаешь, поди, что я в узилище в то время у католиков томился. Скажу лишь, что отец Барч о моём будущем патриаршестве и замужестве Марии Шуйской в марте заговорил. Сразу после того, как они Михайлу привезли и мне показали. Выходит, уже тогда латиняне с кем-то в Москве о совместных действиях смогли сговориться.

Ишь ты. С кем-то. Дипломат хренов. Сказал бы прямо, с княгиней Еленой Петровной. Ведь именно к ней приехал позже Бутурлин. Властная и волевая мать князя Михаила имела большое влияние на сына. Если кто и мог уговорить новоявленного царя повторно жениться на вдове Василия Шуйского и продавить избрание в патриархи отца Филарета, то только она. И ей же проще всего было Ксении какую-нибудь гадость в квас или сбитень подсыпать. Другое вопрос, что делать она этого не стала. То ли сначала известия о моей смерти хотела дождаться, то ли изначально решила латинских монахов кинуть (другое прозвище иезуитов на Руси), очистив их руками для сына дорогу к трону. Но меня княгиня, пойдя на этот сговор, однозначно приговорила.

Перед внутренним взором вновь появился Колодин, ловкими ударами метлы сбивающий нас с Никифором со стены снежной крепости. Уж не он ли и был тем посланником латинян, что на подворье у Скопин-Шуйских заночевал? И не он ли вместе с похищенным Михаилом Романовым в Польшу ответ княгини Елены доставил?

— Думаю, что Мишку Бутурлина о том поспрашивать не худо было бы.

Ишь, умный какой. Была бы возможность с Бутурлиным потолковать, я бы к тебе не пришёл. Понятно же, что не мог новый посланник отца Барча о его прежних договорённостях с княгиней не знать. Он наверняка о них напомнить, в Москву и приехал.

— Я бы может и поспрашивал, да Мишка, после того как вас с бывшей царицей из Мстиславля похитил, запропал куда-то. Матвей сказывает; ищут.

— Лызлов не найдёт, — покачал головой Филарет, усмехнувшись в бороду. — Труднее всего сыскать то, что сам же и спрятал!

Ты гляди-ка! На мудрые изречения бывшего митрополита потянуло. Тоже мне, Зенон недоделанный! Но мысль Филарет мне подкинул правильную. Слишком много вопросов к главе тайного приказа у меня появляться стало: странный мятеж стрельцов, фактический захват власти на Москве в обход оставленного на воеводстве Куракина, теперь вот исчезновение Бутурлина. К гадалке не ходи, что бывший сторонник второго самозванца, попав в руки Лызлова, всё что знал о заговоре и сговоре иезуитов с княгиней Еленой, как на духу рассказал. Матвей спрашивать умеет. Вот только мне о полученных сведениях сообщить «позабыл». И прибрал за собой, как только надобность в Бутурлине пропала.

— Ладно, — кивнул я, давая понять, что принял слова Романова к сведению — Ещё что об этом заговоре сказать можешь?

— Только одно, государь, — Филарет сделал небольшую паузу, желая подчеркнуть важность своих слов. — Шуйскую с сыном на трон не допусти. Уж лучше ты, чем она!

— О как⁈ — несказанно удивился я. Нет, понятно, что Филарет Шуйских, мягко говоря, не жалует, но и в любви к Годуновым глава рода Романовых опять же не замечен не был. — Это чем же тебе Ивашка Шуйский на троне не люб?

— Иван — младенец, а Марию иезуиты шибко запугали. Если встанет рядом с троном, через неё и латиняне к власти на Москве потянутся, — Романов вздохнул и тихо добавил, глядя мне прямо в глаза: — Удавить бы их по-тихому.

— Нового Ирода во мне увидел, младенцев душить? — скривив губы, я встал со стульца. — Прощай. Более, думаю, не увидимся. О том, что здесь говорилось, молчи. Скажешь кому — язык отрежут. Оно и сейчас бы не худо было, — сделал я вид, что задумался. — Да как ты без языка среди тунгусов проповедовать станешь?

— Фёдор Борисович, — остановил меня Филарет уже у двери. — Богом молю, Мишаню моего не оставь!

— Я в своей грамотке тебе в том слово дал, — оглянулся я. — А слово своё я держу. Если иезуиты сразу со зла твоего сына не убили, выкуплю. Он, после того, как ты в сибирских лесах затеряешься, им без надобности станет. К тому же я за своё вчерашнее спасение и тебе немного обязан, отче, — решил я морально добить своего врага.

— Это как?

— А помнишь Ваську Сицкого, которого ты ко мне в Ярославле подослал? Ты подослал, не отнекивайся! — повысил я голос. — Меня тогда Семён, ближник мой, спас, от воровской стрелы заслонив. Так вот, с тех пор Никифор постоянно как в город какой въезжаем, всё время головой по сторонам вертит да на окна и крыши посматривает. Очень уж он в тот раз расстроился, что вора не углядел, — я зло усмехнулся и коротко бросил: — Зато в этот раз и злодея вовремя увидел, и меня из-под пули вывел. Так-то!

Возвращаясь во дворец, я утонул в людской пучине, захлестнувшей собою весь Кремль. Каждый считал своим долгом во всё горло проорать здравницу спасшемуся царю-батюшке, протиснуться как можно ближе, дотянуться хотя бы до края одежды. Пришлось, добравшись до Красного крыльца, устроить импровизированный «митинг», толкнув небольшую речь, а затем приказать открыть царские кладовые. Пусть празднуют, раз так моему спасению рады. Лишь бы подальше от Кремля. Для того и бочки с медовухой в сторону Замоскворечья повезли.

Впрочем, во дворце было не легче. Дворецкий Иван Годунов уже и на пир всех, кого только можно созвал, искренне удивившись на втык, что получил за свою самодеятельность. Нет, так-то я инициативу приветствую, но только не в том случае, когда энтузиазм инициатора через край перехлёстывать начинает. Понятно, что все рады, понятно, что восторга полные штаны, но не с самого же утра пировать начинать?

Как итог, пришлось все запланированные мероприятия сдвигать на вечер и завтрашний день. Я даже от пришедших с докладом Лызлова с Куракиным отмахнулся. Разве что князя Михаила всё же нашёл время навестить.

— Государь.

— Лежи, Михайло, — остановил я начавшего была подниматься с постели князя. — Нельзя тебе покуда вставать. Покой нужен. А где лекарь? — оглянулся я на склонившихся в поклоне Ксению и княгиню Елену.

— В Воробьёво уехал, — ответила сестра. — Порошки какие-то взять.

— Да полегчало мне уже, Фёдор Борисович! — попытался протестовать князь. — Дозволь подняться. Что тут со мной как с немощным обращаются?

— Лекарь сказал, нельзя тебе вставать, Миша! — отрезала Елена, сурово поджав губы. — Вот и лежи, не гневи Господа. И так чудом со смертушкой разминулся.

«Вот оно! Вот на это иезуиты с Сигизмундом и рассчитывали!» — хмыкнул я, наблюдая за Скопином-Шуйским. Тот после слов матери покорно откинулся на подушку, не решившись перечить. — «Княгиня Елена — женщина суровая и влияние на сына пока ещё не утратила. Допросить бы. Нельзя. Если её участие вскроется, простой ссылкой не отделаешься. Меня просто не поймут. И с Михаилом, после случившегося, большой близости уже не будет. Не простит он мне казни матери. Не в мыслях, так в душе не простит».

— Погости у меня ещё пару дней, Михаил Васильевич. А после я тебя самолично в твой терем провожу.

— Честь великая, государь! — вновь поклонились мне женщины

Ага, немалая. Вот только не обессудь, Елена Петровна, а будущем я из твоих рук ничего не возьму. Оно, конечно и так за мой стол ничего без проверки не попадает. Никифор всех стольников и чашников в кулаке держит. Но лучше и самому поберечься.

За дверью завозились.

— Ладно, — тяжело вздохнул я. — На пир идти пора. Вон бояре за дверью стоят, не терпится им. Выздоравливай, князь.

Я вышел к толпе придворных, вновь мысленно проклиная ретивого дворецкого. И отменить этот треклятый пир никак нельзя. Вон, общество в предвкушении замерло.

Ну, что же, значит, завтра. Всё решится завтра.

— Вот ты, где, князь! Морем любуешься? А я тебя по всему Азову ищу!

Георгий Саакадзе едва заметно поморщился, проклиная в душе прилипчивого шведа. Вот же привязался⁈ Что твой репей! Опять на очередную пирушку звать будет. Всё же зря он с этими пьяницами вместе до Москвы добираться согласился. Завтра выезжать, а бывший валашский господарь уже с раннего утра лыка не вяжет. И Подопригора, наверняка, где-то местным вином накачивается. Третий день гуляют. Вот какие из них попутчики? Правда, насчёт царского генерала азовский воевода твёрдо пообещал, что завтра утром Яким трезвым будет. Мол, это на отдыхе, Подопригора в страшный загул уйти может, а в походе в сторону чарки и не глянет. Иное дело, швед. Для того уже и место в одной из обозных телег приготовлено.

— Прощаюсь, — с горечью ответил Великий Моурави, повернувшись спиной к синеющей вдалеке морской глади. — Где-то там волны этого моря у грузинского берега плещутся. Вернусь ли когда?

— Вместе вернёмся! — положил руку на плечо, заверил грузина Густав. — Мне вот тоже Валахию бросить пришлось и княжество своё в Крыму тоже, — дыхнул он перегаром в лицо Георгию. — А всё турки, чтобы им всем в аду гореть! Я уже и римского папу на них натравил, и своего друга Фёдора уговорил на Крым походом пойти, а им всё неймётся! Ну, ничего! Вот соберёмся с силами и в следующем году обратно сюда вернёмся. Сначала мои княжества на Дунае и в Крыму отобьём, потом из твоего царства турок прогоним. А Фёдор нам поможет!

— В Картли нет турок, — привычно процедил Саакадзе. Он уже понял, что что-то объяснять шведу было просто бесполезно. Тот его не слышал, находясь в плену подогретых вином фантазий. — Там персы.

— И персов прогоним! — залихватски рубанул воздух рукой бывший господарь Валахии. — Нас с царём все боятся!

Саакадзе вновь поморщился. Разве можно так пить? Нет, он, как и всякий грузин, понимает толк в вине. Но меру всё же знать нужно. Не каждый же день пировать?

Шведский принц его откровенно раздражал: навязчивый, бесцеремонный, хвастливый. Болван, которых с избытком хватало при дворе царя Лаурсаба. И если бы не желание заручиться поддержкой генерала Подопригоры, который, как намекнул ему азовский воевода Никита Аладьин, был одним из ближников русского царя, Георгий в Азове бы не задержался. А теперь приходилось терпеть. В конце концов, он всего лишь изгнанник, что едва спасся бегством от неминуемой гибели. И обещанное хитрым дьяком-московитом царское покровительство может легко забыться, когда перед тобой вместо знаменитого полководца стоит жалкий изгнанник.

Моурави ещё больше помрачнел, вспоминая события минувшего года. Всё произошло именно так, как он с самого начала и предсказывал. Война, от ввязывания в которую, он предостерегал картлийского и кахетинского царей, не принесла грузинам ничего. На их долю выпали лишь кровопролитные сражения, а плодами общей победы над слабеющей Османской империей воспользовались другие.

Русский царь полностью разорил Крымское ханство, подорвав мощь своего заклятого врага и вывезя с полуострова баснословную добычу, а персидский шах окончательно утвердил свою власть в Армении и княжестве Самце-Саатабаго. Грузинскими клинками утвердил! И сейчас тот протягивал загребущие руки уже к трём грузинским царствам, столкнув их для начала в братоубийственной войне.

И всё, чего смог добиться Великий Моурави, так это того, что недруги донесли его слова до Аббаса и грозный шах потребовал, чтобы мятежного полководца доставили на расправу к нему.

И он оказался в один…

Оба царя тут же предали своего полководца, вступив в заговор, а Лаурсаб к тому же сразу отказался от обещания жениться на его дочери. Георгию сообщили о готовящемся заговоре, целью которого было его пленение и отправка для казни к персидскому шаху. Сил, чтобы дать достойный отпор царям-заговорщикам у Саакидзе не было. Да и не хотел он затевать ещё одну междоусобную войну накануне персидского вторжения.

Оставалось одно, бежать. Но куда? В Персии его ждали суд и палач, против Турции он только что воевал и надеяться на снисходительность султана не приходилось, а имеретский царь Георгий и себя то толком не мог защитить, с трудом отбиваясь от натиска объединённого войска Картли и Кахетии. Оставалась лишь одна дорога, на Север, на поклон к набирающему силы русскому царю.

— Пойдём, выпьем, князь, — икнув, потянул его за собой Густав. — Скучно пить одному.

— А где же, Яким? — удивился Георгий.

— В своих покоях закрылся, — тут же наябедничал швед. — Надулся как индюк и сидит там трезвый. Смотреть тошно!

— Вот мне с ним как раз кое-что обсудить нужно.

Саакадзе, радуясь про себя, оттеснил в сторону шведа. Выходит не соврал воевода. Когда нужно, Подопригора бутыль с вином может в сторону отодвинуть. Это дело. А то уже Георгий начал удивляться; как царь Фёдор с этакими полководцами битвы умудряется выигрывать? Теперь осталось доехать вместе с царским генералом до Москвы и предложить свои услуги русскому царю. Кто знает, может он всё же ещё вернётся в Грузию?