Я никогда не верила в судьбу. Честно. В случайности — да, в забавные или трагические стечения обстоятельств — возможно. В карму, в рок, в то, что где-то там, наверху, в небесной канцелярии, сидит усатый дядька и решает, с кем тебе спать сегодня ночью, а кто разобьёт твоё сердце через год? Чушь собачья. Сказки для тех, кто боится брать ответственность за собственную жизнь.

Я слишком взрослая для таких сказок. Тридцать пять. За плечами — красный диплом, кандидатская диссертация, защищенная в срок, десять лет пыльной, никому не нужной работы в НИИ, развод, похожий на долгую, мучительную агонию, и полное, абсолютное отсутствие иллюзий насчёт мужчин. Они приходят, берут своё (ласку, уют, секс), а когда ресурс исчерпан — уходят, хлопнув дверью или тихо испарившись, оставив после себя только счета за коммуналку и чувство глубочайшего разочарования.

Поэтому, когда мне предложили место в «Гранде» — элитном вузе для детей тех, у кого папа «нефтяной король», а мама «владелица сети отелей», — я ухватилась за эту возможность как за спасательный круг. Новая жизнь. Новая страница. Никаких больше пыльных лабораторий, никаких начальников, пускающих слюни на твою грудь. Я буду преподавать. Экономическая теория — моя стихия. Спокойствие, стабильность, уважение. Идеальная гавань для женщины, которая решила, что бури в личной жизни ей больше не нужны.

Если бы я только знала, что ждёт меня за этой тяжёлой дубовой дверью с латунной табличкой «Кафедра экономической теории». Если бы знала — сбежала бы, не оглядываясь. Но тогда, в то солнечное сентябрьское утро, я лишь поправила воротник белоснежной, накрахмаленной блузки, одёрнула строгую юбку-карандаш (цвета «мышиный хвост», до середины колена), которая, как вдруг предательски показалось, сидела слишком уж обтягивающе, и шагнула в новую жизнь. Высоко, гордо, на каблуках.

Первая лекция. Первый курс. Группа «М-11» (Международная экономика, одиннадцатая по счёту, но для меня эти буквы и цифры станут кодом к катастрофе).

В аудитории № 7 стоял тот особый, ни с чем не сравнимый гул, который бывает только в начале учебного года — шуршание новеньких тетрадей и ноутбуков, приглушённые смешки, щелчки зажигалок (запрещено, но кому какое дело), запах дорогого парфюма, приторной туалетной воды и молодости, молодости, молодости, которая била через край. Я поднялась на кафедру, положила кожаную папку с конспектами, обвела взглядом ряды амфитеатра.

Сорок пар глаз. Сорок. И среди них — трое, которые врезались в мою сетчатку раскалённым тавром.

Они сидели на последнем ряду, в самом тёмном углу. Не вместе с остальными, а как будто за отдельным столиком в дорогом ресторане, отгороженные невидимой, но осязаемой стеной из денег, власти и полного, абсолютного пренебрежения ко всему происходящему.

Тот, что посередине — тёмные, чуть вьющиеся на концах волосы, небрежно уложенные, тяжёлый, прожигающий взгляд исподлобья и ленивая, кривоватая ухмылка. Он даже не делал вид, что слушает или записывает. Он просто смотрел. На меня. Смотрел так, как смотрят на женщину в баре, прикидывая, стоит ли тратить на неё вечер. Или как волк смотрит на забредшую в чащу лань. Я потом узнала его имя — Марк. Марк Северцев. Сын того самого Северцева, чьи портреты не сходят с обложек деловых журналов. Нефть, газ, металл — его империя.

Слева от него — блондин с лицом херувима и прозрачно-голубыми глазами, в которых плескалось что-то тёмное и запретное. Денис. Он улыбался открыто, по-мальчишески, почти застенчиво, но от этой улыбки у меня почему-то сладко и тревожно сжалось внизу живота. Справа — третий. Артём. Квадратная челюсть, спортивные плечи, распирающие тонкий хлопок дорогой футболки, короткая стрижка «ёжиком». Он вообще не смотрел на доску. Он смотрел на мои ноги. Медленно, нагло, профессионально, как оценщик на аукционе, от щиколоток вверх, по икрам, по коленям, туда, где тёмно-серая юбка плотно обтягивала бёдра.

Я судорожно сглотнула, откашлялась, представилась. Голос звучал ровно, сухо, профессионально — голос женщины, которую не проймёшь. Я даже почти успокоилась, поймав свой привычный ритм.

— Итак, цель нашего курса — не просто заучить определения, но научиться видеть экономические законы в повседневной жизни. Начнём с основ: спрос и предложение…

Я повернулась к доске, чтобы написать свою фамилию и тему. Мела, как назло, не было. Пришлось наклониться, заглянуть в ящик стола, почти касаясь грудью столешницы. Юбка предательски натянулась на ягодицах, и я на секунду замерла, понимая, какую именно картину я сейчас являю собой.

Сзади раздался тихий, но отчётливый, разделяющий воздух свист.

Меня будто кипятком окатило. Я резко выпрямилась, чувствуя, как жар стыда и гнева заливает щёки, шею, декольте. Обернулась. Троица на последнем ряду смотрела на меня с абсолютно невинными, хоровыми лицами. Только Марк чуть приподнял одну бровь, и в глубине его зрачков мелькнуло что-то сыто-хищное. Ему нравилась моя реакция. Он её смаковал.

— Алина Валерьевна, — протянул он, смакуя каждый слог глубоким, прокуренным голосом. — А у вас юбка… очень фактурно обтягивает. Э-э-э… талию. И бёдра. Наверное, жарко в такой? Или это профессиональный дресс-код такой?

По аудитории прокатилась волна хихиканья. Кто-то засмеялся громче, кто-то толкнул соседа локтем. Я вцепилась в указку с такой силой, что побелели костяшки, и на секунду мне показалось, что дерево треснет.

— Марк Северцев, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал как сталь, но он всё равно вибрировал. — На моей лекции мы обсуждаем макроэкономические показатели, а не мой гардероб. Будьте любезны, следите за своим языком, если вам дорога ваша посещаемость.

Он усмехнулся уголками губ, но коротко кивнул, принимая вызов. Денис, не поворачивая головы, толкнул его локтем, что-то шепнув. Артём даже не улыбнулся. Он просто перевёл взгляд с моих ног на мои глаза, и в его взгляде не было ни капли стыда или смущения. Только голод. Чистый, не замутнённый ничем, голод.

Я с силой развернулась к доске и начала писать формулы. Сорок пять минут лекции. Сорок пять минут я говорила об эластичности спроса, о кривой Лаффера, о монетаризме. И все сорок пять минут я физически, каждой клеточкой кожи чувствовала их взгляды на себе. Три пары глаз, которые, казалось, материализовались в лучи, прожигающие ткань блузки, расстёгивающие пуговицы, стаскивающие юбку. Они раздевали меня медленно, смакуя каждую секунду, каждую деталь.

К концу пары я вся взмокла. Дорогая блузка противно прилипла к спине и подмышкам. Я мечтала только об одном — сбежать в преподавательскую, выпить ледяной воды, умыться и прийти в себя.

— Лекция окончена, — объявила я, нарочито медленно собирая бумаги в папку, чтобы скрыть дрожь в руках. — Вопросы по теме есть?

Вопросов, разумеется, не было. Студенты, звеня телефонами и переговариваясь, потянулись к выходу. Я уже почти выдохнула, уже позволила себе расслабить плечи, когда перед моим столом, отрезая путь к отступлению, бесшумно выросли три фигуры.

Они подошли как хищники — слаженно и неотвратимо. Марк опёрся руками о край стола, нависая надо мной всей своей массой. С такого близкого расстояния я увидела, какие у него на самом деле тёмные, почти чёрные глаза, без зрачков, и какой жёсткий, волевой изгиб губ. От него пахло дорогим алкоголем, табаком и чем-то древесным, мускусным.

— Алина Валерьевна, — сказал он тихо, почти интимно, заговорщицки. — А мы хотели бы спросить. Консультация, так сказать. По учёбе.

Денис встал справа, заглядывая в мои конспекты, но я видела, что его интересует не текст. Артём остался чуть позади, у меня за спиной, и я буквально затылком чувствовала жар его тела и тяжесть его пристального взгляда.

— Слушаю вас, — ответила я максимально холодно, глядя прямо в глаза Марку. Не отводить взгляд — единственный способ показать, что ты не жертва.

— Скажите, — Марк чуть склонил голову набок, как любопытный пёс, — а у вас есть правило не встречаться со студентами? Ну, знаете, эти дурацкие этические кодексы? Или это только в американских фильмах про колледжи?

У меня перехватило дыхание.

— Что простите?

— Ну, — он усмехнулся, на этот раз шире, обнажив ровные белые зубы, — просто стало интересно. Потому что мы втроём тут посовещались и решили, что вы будете нашей. Нашей женщиной. Вопрос лишь в том, как быстро вы это осознаете и примете.

Я буквально поперхнулась воздухом. Такой наглости я не ожидала.

— Марк, вы, кажется, забываете элементарные вещи. Я — ваш преподаватель. Мне тридцать пять лет, а вам…

— Двадцать два, — мягко закончил за меня Денис, и его ангельская, почти невинная улыбка стала вдруг очень взрослой и опасной. — Самый сок, Алина Валерьевна. Мы не старые пердуны, которые не знают, как доставить женщине удовольствие, которые думают только о себе. Мы молоды, полны сил и, знаете… настойчивы.

Он протянул руку и взял со стола мою авторучку. Самый обычный жест. Но его пальцы на секунду накрыли мои, и по руке от кисти до самого плеча пробежал такой разряд, будто меня ударило током. Кожа вспыхнула.

Я отдёрнула руку, как ошпаренная.

— Вон из аудитории, — сказала я как можно жёстче, но голос предательски сел. — Немедленно. Или я иду к декану.

Марк медленно выпрямился, засунул руки в карманы своих идеально сидящих брюк и окинул меня взглядом — от корней волос до кончиков туфель. Медленно, смакуя, задерживаясь на груди, на талии, на бёдрах.

— Каблуки, — заметил он будто бы в пустоту. — Красная подошва. «Кристиан Лабутен». Дорогая игрушка. И трусики, судя по тому, как натянулась юбка на попе, — стринги. Алина Валерьевна, а вы носите стринги под свой строгий преподавательский костюм?

— Вон!!! — это был уже не крик, это был визг, полный унижения и животного страха.

Они ушли. Все трое. Но перед тем как тяжёлая дверь аудитории захлопнулась, Артём, тот, который всё время молчал, обернулся и посмотрел на меня в упор. Молча. И в этом взгляде не было ничего, кроме обещания. Тёмного, всепоглощающего, жаркого, от которого у меня подкосились ноги и пришлось схватиться за край стола, чтобы не упасть.

Я рухнула на стул, когда дверь захлопнулась. Сердце колотилось где-то в горле, пульс стучал в висках. Ладони дрожали, а между ног, в самом центре естества, пульсировало что-то липкое и горячее. От страха? От ярости? Или от того, что в самой тёмной, постыдной глубине души мне это понравилось? Понравилось быть объектом такого пристального, хищного, абсолютного желания?

Я запретила себе даже думать об этом. Я взрослая, умная женщина. Они — мальчишки. Наглые, богатые, избалованные мальчишки, которые привыкли получать всё, что захотят. Но только не меня. Меня они не получат.

Так я думала тогда. Какая же я была наивная.

Три дня я приходила в себя. Три дня я отрабатывала схему: коридор — преподавательская — аудитория — парковка, нигде не задерживаясь, ни на кого не глядя. Три дня они вели себя как пай-мальчики — сидели на лекциях, даже записывали что-то в конспекты. Но я чувствовала их взгляды. Всегда. Где бы я ни была — в буфете, в туалете, в библиотеке, — я знала, что они где-то рядом и смотрят. Это было похоже на наваждение, на липкую паутину, в которую меня заматывали с каждым днём всё туже.

А в четверг вечером, когда солнце уже село и на парковке горели лишь пару жёлтых фонарей, Марк подошёл ко мне, когда я садилась в свою старенькую, потрёпанную жизнью «Мазду».

— Алина Валерьевна, — сказал он, и в его голосе не было и тени прежней насмешки. Только сталь и спокойная уверенность хозяина жизни. — В субботу у нас вечеринка. У меня дома, за городом. Вся группа будет. Вы придёте?

— Нет, — отрезала я, не оборачиваясь, пытаясь попасть ключом в замок зажигания. Руки тряслись.

— Я не спрашиваю. Я приглашаю. Это важно.

Я обернулась. Он стоял в двух шагах от меня, в лёгкой чёрной куртке нараспашку, с непокрытой головой, и холодный осенний ветер шевелил его тёмные волосы. Красивый. До тошноты, до дрожи в коленях красивый. Опасный.

— Марк, послушайте меня очень внимательно, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и веско. — Я ценю… я понимаю, что вы оказываете мне… внимание. Но я ваш преподаватель. Между нами не может быть ничего, кроме учебного процесса. Это непрофессионально, это аморально, это, в конце концов, против всех правил этого вуза, и вам это известно лучше моего. Я не собираюсь рисковать своей карьерой, своей репутацией из-за…

— Из-за чего? — перебил он, делая шаг вперёд и сокращая расстояние до полуметра. — Из-за секса? Из-за того, что трое здоровых молодых парней хотят тебя так, что готовы убить друг друга за право быть первым? Ты думаешь, нам, Северцевым, Денисовым и Ветровым, есть какое-то дело до ваших дурацких правил? Мы сами устанавливаем правила.

— Мне есть дело до моей жизни и моей работы.

— Боишься? — спросил он прямо. Не насмешливо, а серьёзно.

— Да, — честно ответила я, глядя ему в глаза. — Боюсь.

Он усмехнулся, но не зло, а как-то… понимающе, даже одобрительно.

— Правильно боишься. Умная девочка. Но это ничего не меняет. Потому что мы не отступим. Мы решили. А когда мы, три человека, которые с пелёнок получают всё, что захотят, что-то решаем, то получаем это. Всегда. Так что либо ты приходишь на вечеринку сама, знакомишься с нами поближе, либо мы втроём придём к тебе. Выбирай, Алина. Время есть до субботы.

Он развернулся и ушёл, не прощаясь. Я села в машину и уехала, даже не включив фары. Всю дорогу домой меня трясло в ознобе. Я злилась, боялась до икоты, но где-то глубоко внутри, в самом низу живота, разрастался тёплый, липкий, запретный жар. Они хотят меня. Трое. Молодых, красивых, богатых, опасных, как стая волков. Они хотят меня так сильно, что готовы на всё.

В субботу я, конечно, не пошла. Я заперлась в своей хрущёвке, выключила телефон и проплакала полвечера от страха и унижения. А в воскресенье, в десять вечера, они приехали сами.

Я живу в старой панельной пятиэтажке на окраине. Ремонт ещё от родителей, скрипучий советский диван с панцирной сеткой, выцветшие обои в ромбик. Не место для приёма студентов, тем более таких, как эти.

В дверь позвонили резко, требовательно, три раза подряд. Я думала, соседи снизу заливают, или пьяный сантехник. Открыла, даже не глянув в глазок.

На пороге стояли трое.

— Здравствуй, Алина, — сказал Марк просто, будто мы были сто лет знакомы, без отчества, без «вы». — А мы соскучились.

Я попыталась захлопнуть дверь, но Денис, блондин, молниеносным движением поставил ногу в проём, заблокировав её. Он улыбался всё той же ангельской улыбкой.

— Не надо, Алина Валерьевна, — мягко, вкрадчиво сказал он. — Мы же только поговорить. Обещаем. Честное слово. Просто поговорим.

— Убирайтесь немедленно, или я вызываю полицию! — прошипела я, вцепившись в дверь.

— Вызывай, — пожал плечами Марк, спокойно, как к себе домой, перешагивая порог и проходя в коридор. Артём и Денис зашли следом, и Денис, не оборачиваясь, захлопнул дверь у меня за спиной. — Позвони, Алина. Скажешь, что трое студентов-первокурсников вломились к преподавательнице в воскресенье вечером. И что дальше? Сама подумай, кому поверят? Нам, детям людей, которые этот город строят, или тебе, одинокой разведёнке с хрущёвки?

Я отступила в глубь коридора, вжалась спиной в холодную стену. Они стояли напротив, заполнив собой всё крошечное пространство прихожей. Трое высоких, сильных, пахнущих улицей, морозцем и дорогим парфюмом парней.

— Чего вы хотите? — спросила я, и голос предательски дрогнул, сорвался на шепот.

Марк шагнул ко мне. Один шаг, второй, третий. Теперь он стоял так близко, что я чувствовала жар его тела сквозь тонкий шёлк халата, и запах его парфюма — дорогого, терпкого, древесного, с нотками бергамота и табака — заполнил мои лёгкие.

— Я же сказал ещё в четверг, — ответил он тихо, почти ласково. — Тебя. Мы хотим тебя. Всю. Прямо здесь и сейчас.

Он медленно, очень медленно, давая мне возможность отшатнуться, но я не могла, протянул руку и коснулся моего лица. Провёл подушечками пальцев по скуле, по щеке, по губам — сухим, горячим, дрожащим. Я замерла, не в силах пошевелиться. Тело не слушалось команд мозга. Оно горело, плавилось под его прикосновением.

— Марк… — выдохнула я, и это прозвучало не как протест, а как мольба.

— Тсс, — он приложил палец к моим губам, слегка надавливая. — Молчи. Не говори ничего. Просто чувствуй.

Сзади бесшумно подошёл Денис. Я почувствовала его горячее дыхание на своей шее, за ухом. Его руки легли мне на талию поверх шёлка, медленно, успокаивающе скользнули вниз, по бёдрам, и крепко, собственнически сжали ягодицы сквозь тонкую ткань.

— Какая же ты мягкая, — прошептал Денис мне в ухо, и его голос вибрировал, разнося мурашки по всему телу. — Боже, Алина, я представлял это каждую ночь. Как ты пахнешь, какая ты на ощупь.

Артём стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к косяку, и просто наблюдал. Но его глаза горели таким тёмным, неконтролируемым огнём, что от этого взгляда у меня внутри всё сжималось в тугой, болезненно-сладкий узел.

Марк наклонился и поцеловал меня. Медленно, нежно, почти робко. Совсем не так, как я ожидала от этого наглого, самоуверенного мальчишки. Его губы были тёплыми, мягкими, требовательными, и от этого поцелуя у меня окончательно подогнулись колени. Я вцепилась руками в его куртку, чтобы не упасть.

Я не должна была. Я знала, что не должна, что это катастрофа, что это конец. Но когда Денис ловко развязал пояс моего халата и тяжёлый шёлк скользнул вниз, к ногам, оставляя меня в одном белье, я не остановила его. Когда руки Марка легли мне на грудь, а его большой палец нашёл твёрдый, набухший сосок под тонким кружевом, я не просто позволила — я выгнулась ему навстречу, запрокинув голову и застонав.

Они подхватили меня под руки и понесли в комнату. Я не помню, как мы преодолели эти несколько метров. Помню только, что вдруг оказалась лежащей на своей скрипучей, продавленной кровати, а надо мной нависали трое, заполняя собой всё пространство, весь воздух, все мои мысли. Марк, не спрашивая, стягивал с меня трусики, тонкую полоску кружева. Денис расстёгивал свою рубашку, не сводя с меня голодных глаз. Артём уже стоял голый по пояс, и его торс был идеален до одури — рельефный пресс, широкие плечи, дорожка тёмных волос, уходящая вниз, за ремень джинсов.

— Смотри на нас, — приказал Марк, разводя мои ноги в стороны и вставая между ними. — Смотри, Алина, смотри, как мы хотим тебя. Это твоя победа. Ты свела нас с ума.

Я смотрела. Я видела, как напряжены их члены под тканью брюк и джинсов. Я видела не просто похоть, а настоящий голод в их глазах. И вместо последнего страха пришло возбуждение — дикое, всепоглощающее, животное, вымывающее все мысли, все принципы, всю мою взрослую, правильную жизнь.

Марк лёг сверху, нависнув надо мной. Он вошёл сразу, резко, без предисловий, одним сильным, глубоким толчком. Я вскрикнула, вцепившись ногтями ему в спину — от неожиданности, от полноты ощущений, от того, как идеально он заполнил меня. Он был твёрдым, горячим, как расплавленный металл, идеальным.

— Господи, — прохрипел он, начиная двигаться — мощно, ритмично, глубоко. — Какая же ты узкая… Господи, какая же ты сладкая, Алина… Ты наша. Слышишь? Только наша.

Денис встал рядом с кроватью, взял мою безвольную руку и положил себе на ширинку, прямо на бугор выпирающей плоти.

— Помоги мне, — попросил он хрипло, умоляюще. — Пожалуйста, Алина. Я больше не могу.

Я расстегнула пуговицу, стянула молнию зубами. Его член выскочил наружу — большой, с влажной, блестящей головкой, набухший до предела. Я обхватила его пальцами, сначала робко, потом смелее, начала гладить, сжимать, водить вверх-вниз. Денис застонал, откинув голову, вцепившись рукой мне в волосы.

Артём подошёл с другой стороны. Он молча взял мою голову в свои большие, тёплые ладони и поднёс свой член к моим губам. От него пахло морем, потом и возбуждением.

— Открой рот, — сказал он тихо, но властно. Это были первые слова, которые я услышала от него за весь этот долгий, безумный вечер.

Я открыла.

Дальше всё смешалось в единый, непрерывный, пульсирующий поток ощущений. Марк трахал меня снизу, вбиваясь так глубоко и сильно, что, казалось, достаёт до самого горла, заполняя меня всю без остатка. Денис кончил мне в руку, с громким стоном, но тут же заменил свою плоть ртом, жадно вылизывая мои пальцы, перепачканные его спермой. Артём держал меня за волосы, задавая ритм, двигаясь в моём рте, и я чувствовала солоновато-горьковатый вкус его смазки на языке, чувствовала, как он напрягается всем телом, сдерживая себя.

Первый оргазм накрыл меня внезапно, как цунами. Я забилась в конвульсиях, закричала в голос, не стесняясь, не думая о соседях, выгибаясь дугой навстречу Марку, впиваясь зубами в подушку. Марк зарычал, как зверь, и кончил глубоко внутрь меня, горячими, мощными толчками.

Но они не остановились. Это было только начало.

— Теперь моя очередь, — услышала я сквозь пелену голос Дениса, и меня перевернули на живот, подмяв под себя.

Я почувствовала, как его член входит сзади, в другой, не изведанный мной ранее предел. Глубже, если это вообще возможно. Одновременно Артём лёг под меня, приподняв мою голову, и я снова взяла его в рот. Мы двигались в едином, бешеном ритме — я, как кукла, как игрушка, как центр вселенной, но самая счастливая игрушка на свете.

В ту ночь они брали меня снова и снова. В душной, пропахшей сексом спальне, на скрипучей кровати, потом на продавленном стуле, потом у стены в коридоре, прижав к холодным обоям, потом на кухне, прижав к гудящему холодильнику. Я потеряла счёт оргазмам, их было столько, что тело превратилось в один сплошной оголённый нерв, пульсирующий наслаждением. Я потеряла счёт времени — ночь тянулась бесконечно и пролетела как одно мгновение. Я потеряла себя — ту прежнюю, правильную Алину Валерьевну, кандидата наук, и нашла какую-то новую, дикую, ненасытную самку.

А под утро, когда первые лучи солнца пробились сквозь пыльные занавески, мы лежали втроём (Артём куда-то вышел) на моей узкой кровати, вперемешку руками и ногами, мокрые от пота, обессиленные, счастливые. Марк поцеловал меня в плечо, провёл языком по солёной коже и сказал:

— Теперь ты наша, Алина. И никто, слышишь, никто и никогда не отнимет тебя у нас.

Я не ответила. Я просто закрыла глаза и провалилась в глубокий, пустой сон без сновидений, чувствуя, как по внутренней стороне бедра медленно стекает их горячая сперма, смешиваясь с моей влагой.

Я проснулась от того, что солнце светило прямо в глаза. Яркое, сентябрьское, беспощадное — оно било наотмашь, даже сквозь сомкнутые веки прожигало в мозгу кровавые пятна. Я зажмурилась сильнее и перевернулась на другой бок, пытаясь спрятаться в спасительную тень подушки, но было поздно — сон слетел окончательно, оставив после себя липкое, тягучее послевкусие.

В комнате было золото. Абсолютное, всепроникающее золото ранней осени. Оно заливало каждый сантиметр моей скрипучей хрущевки, и в этом беспощадном свете убожество обстановки проступало с фотографической четкостью: облупившийся подоконник, выцветшие обои в мельчайших трещинках, дешевый пластик оконных рам, пожелтевший от времени. Солнечные лучи скользнули по скомканным простыням, по сбившемуся на пол одеялу, по пустой бутылке воды на тумбочке, высветили каждую пылинку в воздухе.

И запах. Господи, этот проклятый, въедливый запах, который, казалось, пропитал каждую клеточку моего тела, впитался в подушку, в матрас, в стены. Запах мужчин. Трех разных мужчин. Терпкий, мускусный, солоноватый коктейль из пота, спермы и чего-то дикого, звериного, что висело в воздухе тяжелым, почти осязаемым облаком. Запах троих самцов, которые этой ночью разобрали меня на атомы, а потом собрали заново — чужую, незнакомую, пугающую.

Я села на кровати рывком, и комната поплыла перед глазами. Голова пошла кругом, но не с похмелья — я не пила ни капли спиртного вот уже месяц. Голова закружилась от воспоминаний. Они обрушились на меня ледяной лавиной, без предупреждения, и низ живота тут же отозвался на эту лавину сладкой, ноющей, пульсирующей болью, от которой перехватило дыхание.

Его член во мне. Его пальцы. Его язык. Трое. Одновременно. Боже мой.

Я зажмурилась так сильно, что под веками заплясали разноцветные искры, пытаясь отогнать навязчивые картинки, но они становились только ярче, только отчетливее, только непристойнее. Как Марк раздвигал мои ноги, глядя прямо в глаза своим невозможным, гипнотическим взглядом, от которого внутри все плавилось. Как Денис тихо, почти по-щенячьи скулил от удовольствия, когда я гладила его там, изучая руками его молодое, горячее тело. Как молчаливый Артём, не проронив ни слова, трахал мой рот, сжимая мои волосы у самых корней так, что кожа головы горела огнем, а из глаз брызгали слезы.

Я кончила. Прямо сейчас, сидя на своей неубранной кровати, голая, растрепанная, только от одних этих мыслей. Судорога прошла по телу — от пяток до макушки, выгибая позвоночник, сжимая живот в тугой узел, — и я закусила костяшки пальцев, чтобы не застонать в голос. Слишком громко. Слишком пошло. Слишком откровенно даже для пустой квартиры.

— Твою мать, Алина, — прошептала я вслух, и голос прозвучал хрипло, сипло, будто я всю ночь кричала. — Твою мать, во что же ты вляпалась?

На тумбочке, рядом с пустой бутылкой, лежала записка. Я протянула руку — пальцы дрожали, — развернула мятую бумажку. Почерк был мужской, резкий, летящий, с сильным нажимом, так что на обратной стороне проступили выпуклые бороздки.

«Жди нас вечером. Мы придём. И это только начало».

Марк, наверное. Он всегда писал так — уверенно, без права на возражения. Или Денис? У Дениса почерк был круглее. А может, Артём? Я уже ничего не соображала. Буквы плыли перед глазами, сливаясь в одну пульсирующую строку. «Только начало». Что это значит? Что может быть больше, чем прошлая ночь? Больше, чем трое сразу?

Я встала и, пошатываясь, побрела в душ. Вода обжигала, но я специально сделала ее почти кипятком, чтобы смыть с себя этот запах, чтобы продезинфицировать кожу, чтобы наказать себя за то, что позволила. Мыло щедро пенилось в моих руках, я терла себя жесткой мочалкой до кирпично-красных пятен, до боли, до жжения, но запах оставался. Он был уже не снаружи. Он въелся в меня изнутри. Он был у меня в крови.

Я выключила воду и замерла, не выходя из душа. Запотевшее зеркало на стене постепенно прояснялось, и из него на меня смотрела женщина, которую я отказывалась узнавать. Растрепанные, мокрые, темные волосы прилипли к вискам и шее. Губы — припухшие, чуть прикушенная нижняя, с заметной краснотой, будто их целовали часами без перерыва. Темные, почти синие круги под глазами — следы бессонной ночи. И эти глаза… Они горели. Они сияли диким, голодным блеском. В них не было ни грамма того стыда, который я отчаянно пыталась в себе разжечь. В них был чистый, первобытный, ненасытный голод.

Я медленно прикоснулась к своей шее, провела пальцами по коже. Там темнели засосы — три штуки, один другого ярче. Марк старался, всасывал кожу так, будто хотел оставить на мне клеймо навсегда. Дотронулась до груди — соски, стертые языками за ночь, ныли даже от легкого прикосновения, мгновенно сжимаясь в твердые горошины. Спустилась рукой ниже, между ног, и поморщилась. Там все болело. Саднило. Но это была удивительно приятная боль. Боль-напоминание. Каждое движение отдавалось внутри слабым эхом их толчков, и я ловила себя на том, что мне хочется, чтобы эта боль не проходила как можно дольше.

Я закрыла лицо мокрыми ладонями и засмеялась. Истерично, на грани срыва, всхлипывая и давясь смехом одновременно.

Мне тридцать пять. У меня кандидатская диссертация по макроэкономике, бывший муж-импотент, с которым мы десять лет занимались тоскливым, пресным сексом строго по расписанию по субботам. А вчера трое девятнадцатилетних мальчишек, моих студентов, выебли меня так, что я до сих пор хожу и чувствую их внутри, как наяву.

Что со мной не так?

Ответа не было. Или был, но я отчаянно боялась признавать его вслух даже самой себе.

В университет я приехала на целый час раньше первой лекции. Надеялась, что успею прийти в себя, выпить три чашки кофе в преподавательской, спрятаться за кипами методичек. Но стоило мне войти в холл, переступить порог проходной, как я увидела их.

Они сидели на широком подоконнике у самого входа. Втроем. Как три стража у врат ада. Марк лениво листал что-то в телефоне, Денис запрокинув голову смеялся над шуткой, которую только что сказал Артём, Артём жевал зеленое яблоко, откусывая крупные куски и глядя в пространство перед собой.

Их взгляды одновременно, как по команде, уперлись в меня, едва я переступила порог.

Марк мгновенно отложил телефон в сторону. Его губы медленно, очень медленно, растянулись в хищной, сытой улыбке. Денис присвистнул — тихо, но в тишине холла этот свист прозвучал оглушительно. Артём просто смотрел. Не отрываясь. Жевал и смотрел на меня в упор так, что у меня в буквальном смысле подкосились ноги.

Я отвела взгляд первой, резко дернула головой в сторону и быстрым шагом, почти бегом, направилась к лестнице, ведущей на второй этаж, где была преподавательская. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, ладони мгновенно вспотели. Только не бежать, твердила я себе, только не показывать слабость. Иди спокойно. Ты преподаватель. Ты здесь главная.

Я почти дошла до двери, уже протянула руку к ручке, когда меня догнали.

— Алина Валерьевна!

Голос Марка разрезал тишину коридора, как нож. Громкий, уверенный, насмешливый. Я замерла на месте, но не обернулась. Вцепилась в холодную металлическую ручку двери.

— Алина Валерьевна, вы сегодня так рано, — продолжил он, и я услышала его шаги за спиной, совсем близко. — Не выспались? Вид у вас… замученный какой-то.

Я обернулась. Он стоял в метре от меня, засунув руки в карманы своих потертых джинсов. Денис и Артём чуть поодаль, но так, чтобы перекрыть мне путь к отступлению, если я вдруг решу рвануть назад.

— Марк, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал максимально ровно, железобетонно. — Не на территории университета. И не при посторонних. При коллегах.

Он удивленно поднял брови, изображая искреннее недоумение.

— А что, здесь нельзя пожелать преподавателю доброго утра? Мы же вежливые студенты. Приличные мальчики.

Денис хмыкнул, прикрывая рот кулаком. Артём даже не улыбнулся. Он смотрел на меня все так же — тяжело, не мигая.

— Вы свое пожелали, — отрезала я. — Идите на пары. До звонка пятнадцать минут.

Я дернула ручку, открыла дверь и нырнула внутрь преподавательской, захлопнув ее прямо перед их наглыми, улыбающимися лицами. Прислонилась спиной к двери, закрыла глаза. Сердце выпрыгивало из груди, ноги дрожали.

В комнате было пусто. Только Лариса Петровна с соседней кафедры статистики пила чай у окна, задумчиво глядя на улицу.

— Алиночка, а вы красная как рак, — заметила она, обернувшись на звук. — Здоровье в порядке? Давление? Осень, знаете ли, все скачет.

— Да, спасибо, Лариса Петровна, все хорошо, — выдавила я из себя улыбку. — Просто… жарко очень. На улице солнце.

Я рухнула на первый попавшийся стул и уставилась в одну точку на стене. Мне нужно было провести две пары подряд. Два часа стоять перед ними, смотреть на них, делать вид, что ничего не было. Два часа чувствовать на себе их взгляды, читать в них их желание, ощущать их власть надо мной.

Я справлюсь. Я просто обязана справиться.

Лекция была по макроэкономике, раздел денежного обращения. Самая сухая, самая скучная тема во всем курсе — «Теория денег и инфляция». Я надеялась, что они уснут, уткнутся в телефоны, начнут переписываться или листать ленту.

Не тут-то было.

Они сидели на первом ряду. Впервые за весь семестр. Марк посередине, Денис слева от него, Артём справа. И все трое, как по команде, смотрели на меня. Не отрываясь. Не моргая. Не шевелясь.

Я пыталась говорить, смотрела в конспект, на доску, в окно, на дальнюю стену — куда угодно, лишь бы не на них. Но их взгляды, словно лазеры, жгли мою кожу даже сквозь одежду. Я физически чувствовала, как краснеют щеки, как под блузкой выступает липкий пот, как под тканью твердеют соски, предательски натягивая кружево бюстгальтера.

Я надела сегодня самую закрытую блузку, какая у меня была — с глухим воротом под горло, с длинным рукавом. Длинную юбку в пол, почти монашескую. Закрытые лодочки на низком каблуке. Но под их раздевающими взглядами я чувствовала себя абсолютно голой. Более голой, чем прошлой ночью.

— Денежная масса… э-э-э… включает в себя… — я запнулась на полуслове, потому что Марк вдруг наклонился к Денису и что-то шепнул ему на ухо, прикрывая рот ладонью. Тень усмешки скользнула по лицу Дениса. Артём же, не меняя выражения лица, перевел свой тяжелый взгляд с моих глаз на мои губы и задержался на них.

— Алина Валерьевна, — раздался голос Марка, перебивающий меня на полуслове. Громко, на всю аудиторию. — А можно вопрос?

Я вздрогнула, но взяла себя в руки. Сжала указку так, что побелели костяшки.

— Можно, Марк. Слушаю.

Он смотрел на меня с абсолютно невинным, даже наивным выражением лица. Но я поняла. Мгновенно, сердцем, печенкой, каждой клеточкой поняла этот скрытый смысл.

— Скажите, а инфляция влияет на… ликвидность активов? Вот, допустим, у человека есть активы. Они становятся более ликвидными? Или наоборот?

Ликвидность. Активы. Он спрашивал не об экономике. Он спрашивал, готова ли я снова быть для них «ликвидной». Доступной. Открытой. Готовой к использованию.

— Инфляция влияет на все экономические процессы, Марк, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твердо и не дрожал. — И на активы, и на обязательства. В особенности — на краткосрочные.

— А у нас с вами отношения, получается, краткосрочные? — уточнил он, и в глазах его заплясали чертики.

В аудитории повисла звенящая тишина. Кто-то на задних рядах захихикал, кто-то зашептался, зашуршал тетрадями. Я побледнела так, что, наверное, стала белее мела.

— Марк, останьтесь после лекции, — сказала я ледяным, металлическим тоном, каким обычно отчитывала самых злостных прогульщиков.

— С удовольствием, — он даже не пытался скрыть торжествующую улыбку.

Остальные сорок минут лекции я вела как в густом, вязком тумане. Автоматически открывала рот и произносила слова, автоматически писала мелом формулы на доске, отвечала на вопросы с мест. Но краем глаза, боковым зрением я все время видела их. Эту троицу на первом ряду, которая даже не делала вид, что слушает предмет. Они смотрели только на меня. Изучали каждое мое движение. Раздевали взглядами. Пробовали на вкус.

Когда прозвенел звонок — оглушительно, резко, — студенты зашевелились, засобирались, потянулись к выходу. Я медленно, нарочито спокойно собирала свои бумаги, раскладывала по папкам, надеясь, что они уйдут вместе со всеми. Но они не ушли. Они стояли у моего стола полукругом и терпеливо ждали.

— Закрой дверь, — бросил Марк Артёму коротко, не оборачиваясь.

Тот молча, своей бесшумной кошачьей походкой подошел к двери, выглянул в коридор и щелкнул замком. Повернул ключ.

Я вскочила со стула, как ужаленная.

— Вы с ума сошли⁈ Нас же могут увидеть! Сейчас перемена, здесь ходят люди!

— Не увидят, — Марк шагнул ко мне вплотную, сокращая расстояние до нуля. — У всех перерыв, все побежали в буфет. Сюда никто не придет минимум пятнадцать минут.

Он взял меня за подбородок — жестко, уверенно, заставляя поднять голову и смотреть прямо в его наглые, красивые глаза.

— Ты избегаешь нас, Алина. Это неправильно.

— Отпусти, — прошептала я, пытаясь вырваться, но рука его была как тиски.

— Не отпущу. Мы же договорились. Ты теперь наша.

— Я ни на что не соглашалась! Ничего не подписывала!

— Твое тело согласилось за тебя, — усмехнулся он, и усмешка эта была страшнее любого крика. — Оно кричало от счастья прошлой ночью. Или ты уже забыла, как кончала? Три раза подряд? А, Алина? Забыла, как орала на всю квартиру?

Я вспыхнула. Закраснелась с головы до ног. Вспомнила. До мельчайших подробностей вспомнила. И между ног снова запульсировало, заныло, заныло сладкой, томительной болью.

— Замолчи, — попросила я жалко, почти беззвучно.

— Не хочу молчать. Хочу, чтобы ты вспомнила, как это было. И захотела снова. Прямо здесь. Прямо сейчас.

Он наклонился и поцеловал меня. Жестко, властно, собственнически, проникая языком глубоко в рот, не спрашивая разрешения. Я пыталась оттолкнуть его, уперлась ладонями ему в грудь, но руки словно стали ватными, бессильными. Я вцепилась в его плечи — только чтобы не упасть, потому что ноги перестали держать.

Сзади бесшумно подошел Денис. Я почувствовала его горячее дыхание на своей шее, а потом его руки легли мне на талию, скользнули вниз, сжали ягодицы, проникая пальцами глубоко в мягкую плоть даже сквозь плотную ткань юбки.

— Какая же ты вкусная, — прошептал он мне в ухо, целуя мочку, шею, спускаясь ниже к ключицам. — Мы всю ночь не спали, тебя вспоминали. Я лично дрочил три раза, представляя твой рот. Как ты сосешь. Как смотришь снизу вверх.

Я застонала — глухо, сдавленно — прямо в губы Марка. Низ живота свело сладкой, мощной судорогой. Трусы мгновенно промокли насквозь.

Артём стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и просто наблюдал. Но я боковым зрением видела, как напряглась ширинка его джинсов, как вздулась ткань, готовая лопнуть.

Марк тем временем наклонился к моему лону. Я почувствовала его горячее дыхание на самой чувствительной коже, а потом — его язык. Горячий, властный, неутомимый, он ворвался в меня, раздвигая складки, вылизывая каждый миллиметр, дразня, доводя до исступления, до безумия.

Я закричала — насколько позволял рот, занятый членом Дениса. Это было слишком. Слишком много ощущений одновременно. Слишком много для моего изголодавшегося тела. Язык Марка внутри меня, вылизывающий, проникающий, ласкающий клитор, член Дениса во рту, заполняющий горло, и где-то на дальнем плане сознания — тяжелый, неподвижный взгляд Артёма, который не участвовал, но смотрел так, будто уже трахал меня мысленно, жестко и глубоко.

Марк работал языком как поршнем — ритмично, сильно, глубоко. Он входил в меня, выходил почти полностью, обводил клитор по кругу, снова входил. Я чувствовала, как приближается оргазм — мощный, неизбежный, как напряжение скручивается в тугой, болезненно сладкий узел в самой глубине живота, как сводит мышцы.

— Не смей кончать, — услышала я сквозь вату в ушах приказ Марка, когда он на секунду оторвался от меня, чтобы перевести дух. — Слышишь меня, Алина? Не смей кончать, пока я не разрешу. Терпи.

Я захныкала, замычала, сжимая бедра, пытаясь сдержать нарастающую волну. Денис вышел из моего рта, давая мне отдышаться, и я жадно глотнула воздух, глотая слюну и его вкус.

— Повернись, — коротко скомандовал Марк. — На живот.

Я перевернулась, едва не свалившись с узкого стола. Щекой прижалась к холодной, твердой поверхности стола, задницей выгнулась максимально вверх, в самой покорной, самой открытой позе. Самая унизительная поза. И самая желанная.

Я почувствовала, как головка члена Марка упирается в мой влажный, готовый вход. Он не спешил входить. Медленно, мучительно медленно он водил головкой по моим половым губам, раздвигал их, дразнил, касался клитора, снова отводил, заставляя меня извиваться от нетерпения, сжимать руками край стола.

— Прошу, — выдохнула я хрипло, уткнувшись лбом в столешницу. — Пожалуйста, Марк.

— Что «пожалуйста»? — усмехнулся он, продолжая свою пытку. — Чего ты просишь?

— Войди в меня. Трахай меня. Пожалуйста! Сильнее!

— Хорошая девочка, — одобрительно выдохнул он. — Умница.

И вошел. Одним резким, глубоким, сокрушительным толчком, до самого упора, до самого основания. Я закричала в голос, не сдерживаясь, вцепившись ногтями в край стола. Он был во мне. Он заполнял меня целиком, без остатка. Каждый нерв, каждый миллиметр моего тела кричал от этого заполнения.

Марк начал двигаться. Жестко, быстро, глубоко, вколачиваясь в меня снова и снова. Каждый его толчок отдавался во мне взрывом, молнией, прошивающей позвоночник. Стол жалобно скрипел и ходил ходуном, разбросанные бумаги шуршали под моим весом, но мне было абсолютно плевать. В мире больше ничего не существовало — только член Марка, его ритм, его власть.

— Смотрите, как она течет, — обратился Марк к остальным, не сбавляя темпа. — Смотрите, как моя киска принимает меня. Как сжимает. Какая она горячая внутри.

Денис подошел ближе, встал сбоку от стола, и я увидела его член в нескольких сантиметрах от своего лица. Все еще мокрый, все еще твердый. Я сама, не дожидаясь приказа, повернула голову и потянулась к нему губами.

— Умница, — выдохнул Денис, беря меня за затылок и направляя. — Глубже, Алина, возьми глубже, как вчера.

Я сосала его, пока Марк сзади трахал меня. Два ритма, два дыхания, два источника удовольствия. Я теряла себя в этом. Я растворялась в этом водовороте ощущений.

— Кончай, — вдруг разрешил Марк, и голос его прозвучал как приговор. — Кончай сейчас, Алина. Кончай нам в рот и на член. Покажи нам, как ты кончаешь.

И я кончила. Волна накрыла с головой, без предупреждения, смывая все мысли, все страхи, все сомнения. Я забилась в жестких конвульсиях, закричала, забилась, сжимая член Марка внутренними мышцами с невероятной силой. Денис кончил мне в рот почти одновременно, и я глотала горячую, солоноватую сперму, не переставая кричать и содрогаться от спазмов оргазма.

Марк вышел из меня и кончил на спину. Горячие, густые струи ударили по пояснице, по ягодицам, потекли вниз по ногам, смешиваясь с моим потом и слюной.

Я без сил рухнула на стол, уткнувшись лицом в столешницу, тяжело, хрипло дыша. Тело дрожало мелкой, противной дрожью. Я была вся мокрая — от пота, от слюны, от спермы, от собственных соков.

— Красиво, — раздался в тишине голос Артёма. Первый раз за все время он подал голос.

Я с трудом повернула голову. Он стоял у стены, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди. Его джинсы все еще были застегнуты. Он не участвовал. Он просто смотрел.

— А ты? — спросила я хрипло, еле ворочая языком. — Почему ты?

— Я потом, — ответил он коротко, и от его низкого, спокойного голоса у меня мурашки побежали по коже. — Я люблю долго ждать. И долго трахать. Вечером будет мое время.

Марк протянул мне мои трусы, подобранные с пола.

— Вытрись, — бросил он коротко. — И приведи себя в порядок. Через десять минут лекция у другой группы. Ты же не хочешь, чтобы они видели тебя такой?

Я тупо смотрела на него, не в силах пошевелиться, не в силах даже взять тряпку из его рук. Он улыбнулся — довольно, сыто, по-хозяйски.

— Не смотри на меня так, Алина. Ты же хотела этого. Твое тело хотело этого с первой секунды, как мы вошли. Мы просто дали тебе то, что тебе нужно. То, чего ты заслуживаешь.

— Вы… вы не можете так со мной поступать, — прошептала я одними губами.

— Можем, — ответил Денис, наклоняясь и целуя меня в мокрое, липкое плечо. — И будем. Потому что тебе это нравится. Просто признай это, Алина. Признай, и станет легче.

Я молчала. Потому что он был прав. До ужаса, до тошноты прав.

Я оделась дрожащими, непослушными пальцами. Долго возилась с пуговицами на блузке — никак не могла попасть в петли. Застегнула юбку. Спина противно липла к ткани блузки — сперма еще не высохла, впиталась в кожу. В трусы я так и не влезла, просто сунула мокрый комочек в карман юбки.

— До вечера, Алина, — сказал Марк, открывая дверь и выглядывая в коридор. — Мы заедем. Жди. И не вздумай прятаться.

Они вышли — легко, свободно, уверенно. А я осталась стоять посреди разгромленного кабинета, среди разбросанных конспектов, среди тяжелого, густого запаха секса, среди руин своей прежней, правильной, скучной жизни.

И поймала себя на том, что улыбаюсь.

Потому что вечером они приедут. И я буду их ждать. Боже, как я буду их ждать! Я уже сейчас, стоя в этом кабинете, вся липкая, растрепанная, хочу, чтобы вечер наступил сию же секунду.

Я кое-как привела кабинет в относительный порядок. Конспекты были безнадежно испорчены — мятые, в странных липких пятнах, разорванные. Я сгребла все в сумку и пошла в туалет на первом этаже. Нужно было срочно помыться, привести себя в чувство, стереть с себя явные следы их присутствия.

В туалете я заперлась в кабинке, стянула юбку и блузку и посмотрела на себя в зеркало. Спина была в белых, подсыхающих разводах. Я намочила бумажные полотенца холодной водой и кое-как, дрожа от холода и отвращения к самой себе, стерла липкие следы.

Между ног все горело огнем. Я осторожно прикоснулась — и вздрогнула, закусив губу. Чувствительность была зашкаливающей. Я была опухшей, раскрытой, влажной даже после всего, что со мной сделали.

Я закрыла глаза и прислонилась лбом к холодной кафельной плитке.

Что со мной происходит? Я превращаюсь в нимфоманку? В женщину, для которой нет ничего святого, которая готова раздвинуть ноги перед тремя мальчишками в любую минуту, в любом месте, не думая о последствиях?

Ответ был прост и страшен: да.

Они разбудили во мне то, о существовании чего я даже не подозревала. Голод. Жажду. Желание быть взятой, использованной, вылизанной до костей, до дна.

Я не узнавала себя в зеркале. И мне это нравилось.

Вторую пару я вела как сомнамбула, как зомби. Автоматически открывала рот, автоматически произносила заученные фразы, смотрела в доску, не видя написанных формул. Слышала свой собственный голос, но не понимала смысла произносимых слов.

Они сидели на последнем ряду. Смирные, приличные, старательно записывающие студенты. Никто бы не поверил, увидев их сейчас, что всего полчаса назад двое из них трахали меня на преподавательском столе, а третий смотрел на это не отрываясь.

Только один раз, когда я повернулась к доске, чтобы написать очередную формулу, в спину мне прилетела записка. Скомканный листок, пущенный умелой рукой, упал прямо к моим ногам.

Я подождала секунду, потом наклонилась и подняла его. Развернула под столом, спрятавшись от любопытных глаз.

«Ты пахнешь нами. Очень вкусно. Жди вечером. М., Д., А.»

Я сжала бумажку в кулаке так сильно, что ногти впились в ладонь. И продолжила лекцию. Щеки мои горели огнем.

Когда прозвенел звонок — оглушительно, спасительно, — я вылетела из аудитории первой, обогнав даже самых расторопных студентов. Сбежала по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, выскочила на улицу, села в машину и уехала, не глядя назад, не думая о правилах, не видя светофоров.

Дома, в своей тихой, убогой хрущевке, я приняла двухчасовой душ. Стояла под горячей водой и терла себя мочалкой, терла гелем для душа, терла, пока кожа не стала малиновой. Смывала с себя их запах, их прикосновения, их сперму. А когда вышла, наткнулась взглядом на кровать. На ту самую кровать, где все началось.

И медленно сползла по стеночке на пол, потому что ноги отказали окончательно.

Я хотела их. Прямо сейчас. Снова.

Я залезла обратно под душ, включила воду похолоднее и кончила сама, яростно, остервенело, представляя их руки, их члены, их языки одновременно. Три раза подряд. Пока вода не стала ледяной и меня не затрясло от холода.

А потом оделась в чистый халат, села на продавленный диван и стала ждать.

Часы на стене тикали оглушительно громко. Секунды тянулись, как резина. За окном медленно, невыносимо медленно темнело, сгущались ранние сентябрьские сумерки.

В десять вечера, когда я уже думала, что сойду с ума от ожидания, раздался звонок в дверь.

Они вошли в мою квартиру, и мир сжался до размеров моей крошечной прихожей. Воздух, только что наполненный тишиной и запахом утреннего кофе, в одно мгновение стал плотным, почти осязаемым, пропитанным чужим жаром и тестостероном. Трое высоких парней заполнили собой всё пространство. Марк, уверенный и прямой, словно нож, вошёл первым. За ним, чуть расслабленнее, но с хищным блеском в глазах, скользнул Денис. И последним, бесшумным и мрачным, как тень, шагнул Артём. Щелчок замка за его спиной прозвучал не просто как выстрел — как финальный аккорд, отрезавший меня от прежней, скучной и правильной жизни.

Я стояла, вжавшись спиной в холодную стену, чувствуя, как краска заливает щёки. Дома я была в простом, выцветшем хлопковом халате, на мокрые после душа волосы было небрежно накручено махровое полотенце. Никакой брони из тонального крема и туши. Никакой защиты от их взглядов, которые раздевали меня медленно и смачно.

— Привет, — сказал Марк. Его голос, низкий и вибрирующий, коснулся меня где-то внизу живота. В этом коротком слове было столько собственнической нежности и обещания, что у меня подкосились колени.

— Привет, — выдохнула я, и мой голос показался мне жалким писком.

Денис, не спрашивая разрешения, шагнул ко мне вплотную. Его пальцы коснулись полотенца у меня на голове, и он медленно, словно распутывая драгоценный шёлк, снял его. Тяжёлые мокрые пряди рассыпались по плечам, и я поёжилась от контраста прохладного воздуха и жара его тела.

— Красивая, — констатировал он факт, разглядывая моё лицо без грамма косметики. — Даже без всего. Самая красивая.

Я открыла рот, чтобы ответить какой-то глупостью, но Марк не дал мне и шанса. Он просто подхватил меня под ягодицы, рывком приподнимая и прижимая к себе. Я взвизгнула, инстинктивно обхватив ногами его талию, а руками вцепившись в широкие плечи. Полотенце, которое я всё ещё сжимала в пальцах, упало на пол.

— В спальню? — Вопрос прозвучал как утверждение, его губы почти касались моих.

— Да, — выдохнула я ему в рот, чувствуя его улыбку.

Он понёс меня по узкому коридору, и я физически ощущала на своей спине, ягодицах, бёдрах взгляды остальных. Денис шёл следом, его рука легонько касалась моей щиколотки. Артём замыкал шествие, и я слышала его ровное, спокойное дыхание прямо за спиной Марка. Мы были стаей, а я — добычей, которую загнали. Самой счастливой добычей на свете.

Марк опустил меня на кровать. Мою скрипучую старую кровать, которая за эту неделю стала свидетельницей такого разгула страсти, какого не видывала за все предыдущие десять лет брака.

Я лежала, запрокинув голову, и смотрела на них снизу вверх. Трое хищников, нависающих надо мной, заслоняющих собой тусклый утренний свет из окна. Готовых разорвать. Растворить меня в себе.

— Сегодня, — начал Марк. Его пальцы неторопливо играли с пряжкой ремня на джинсах. — Сегодня мы будем учить тебя кое-чему новому.

— Чему? — Мой голос дрожал. От страха? Нет. От предвкушения.

— Доверию, — ответил Денис. Он сел на край кровати, и его ладонь тяжело легла мне на колено, медленно поползла вверх по бедру, раздвигая полы халата. — Полному, абсолютному доверию, Алина. Без права на страх.

Артём молча встал в ногах кровати, глядя на меня сверху вниз. Его взгляд, тяжёлый и тёмный, как омут, обещал нечто первобытное и пугающе-желанное.

— Раздевайся, — приказал Марк. Это не было просьбой. — Медленно. Мы хотим смотреть на тебя. На всю.

Я села, чувствуя, как дрожат пальцы, развязывающие пояс халата. Медленно, как в замедленной съёмке, я стянула хлопок с плеч. Ткань скользнула вниз, открывая сначала ключицы, потом грудь, живот, бёдра. Я осталась совершенно голой, прижимая к себе остатки халата, словно щит. Марк мягко, но настойчиво вытянул ткань из моих ослабевших пальцев и отбросил в сторону. Три пары глаз, горящих ровным, жарким огнём желания, впились в меня.

— Ляг на спину, — скомандовал Марк.

Я легла. Руки вдоль тела, ноги сомкнуты. Покорная, открытая, ждущая.

— Раздвинь ноги. Шире. — Голос Дениса был мягче, но приказ есть приказ.

Я раздвинула бёдра, чувствуя, как натягивается кожа, как утренний воздух касается самых сокровенных мест, уже влажных, пульсирующих в томительном ожидании.

— Смотрите, — Марк обвёл рукой моё тело, но смотрел только в мои глаза. — Смотрите, какая она влажная. Как сильно она нас хочет. Это всё для нас. Наша женщина.

Я застонала от его слов. От того, как он назвал меня своей.

Денис шумно сглотнул, подавшись вперёд. — Можно мы уже… Начнём?

— Подожди, — осадил его Марк. — Сначала пусть покажет, как она умеет сама себя удовлетворять.

Я замерла.

— Что?

— Ты слышала. — Он усмехнулся, и эта усмешка резанула по нервам сладкой болью. — Мы хотим посмотреть, как ты ласкаешь себя. Как доводишь себя до оргазма. Покажи нам, Алина. Не стесняйся.

— Я… я не могу, когда вы смотрите, — прошептала я, чувствуя, как горят щёки.

— Можешь, — возразил Денис. Его голос сел от возбуждения. — Мы хотим узнать, что тебе нравится. Как ты кончаешь, когда остаёшься одна. Это же честно. Это и есть доверие. Ты открываешь нам самую сокровенную тайну.

Я колебалась лишь секунду. Но их глаза… Они горели таким искренним, почти детским любопытством, смешанным с животной похотью, что отказать было выше моих сил.

Я медленно, всё ещё чувствуя неловкость, опустила руку вниз. Провела пальцами по гладкой коже живота, по твёрдому холмику лобка, коснулась влажных, набухших половых губ. Вздох сорвался с губ сам собой.

— Медленнее, — попросил Артём, подавая голос впервые за вечер. Его бас прозвучал неожиданно гулко. — Не торопись. Мы хотим насладиться каждым твоим движением.

Я послушалась. Замедлила ритм до тягучего, вязкого. Водила подушечками пальцев по клитору, по нежным складочкам, собирая выступившую влагу, размазывая её, дразня себя до сладкой, томящей боли.

— Введи палец внутрь, — приказал Марк. Его дыхание уже сбилось, кулаки были сжаты.

Я послушно ввела сначала один палец, потом, зажмурившись от нахлынувших ощущений, второй. Мой собственный ритм, моя привычная глубина. Я качнулась бёдрами навстречу своей руке, проваливаясь в знакомый, но от этого не менее острый коктейль ощущений.

— Открой глаза, — потребовал Денис. — Смотри на нас, Алина. Не смей закрываться. Смотри, как мы смотрим на тебя.

Я распахнула глаза. Три пары глаз были прикованы к моей руке, к тому месту, где пальцы исчезали во мне. Три напряжённых члена, отчётливо видневшихся под тканью джинсов. Три сбитых, тяжёлых дыхания. Это зрелище подстегнуло возбуждение сильнее любых прикосновений. Я застонала громче, почти закричала.

— Я… я сейчас… — выдохнула я, чувствуя, как напряжение внизу живота достигает пика.

— Стоп, — резко сказал Марк.

— Что?

— Остановись. — Он шагнул ближе. — Не смей кончать без нас. Ты поняла?

С диким усилием воли, дрожа всем телом, я замерла. Оргазм, уже готовый взорваться, отступил, оставив после себя томительное, пульсирующее, почти невыносимое напряжение.

— Умница, — похвалил Денис, проводя пальцем по моей влажной от пота щеке. — Послушная девочка.

— А теперь, — Марк выпрямился, — мы покажем тебе, что такое настоящее доверие.

Он подошёл к тумбочке и выдвинул ящик. Я лихорадочно вспоминала, что там может быть, но он достал… мой старый, забытый шёлковый шарф.

— Что ты… — начала я, но меня перебили.

— Доверься нам, — почти пропел Денис. — Просто закрой глаза и доверься.

Марк взял мою руку и, глядя мне прямо в глаза, привязал запястье шарфом к старому, кованому изголовью кровати. Не больно, но надёжно. Потом вторую руку. Я оказалась распятой на собственной кровати.

— Нравится? — спросил он, наклоняясь и касаясь губами моего виска.

— Да, — выдохнула я честно, чувствуя, как от беспомощности по телу разливается новый, пьянящий жар.

— Хорошо. Потому что это только начало.

Он достал из ящика второй шарф. И третий. Денис взял мою левую ногу и, нежно погладив щиколотку, привязал её к ножке кровати. Артём проделал то же самое с правой ногой. Я была полностью обездвижена, растянута, раскрыта перед ними, как цветок.

Лёгкий холодок страха пробежал по позвоночнику, но тут же утонул в обжигающей волне возбуждения. Я была в их полной, абсолютной власти.

— Видишь? — Марк провёл пальцем по моему влажному лону, и я дёрнулась в путах. — Ты полностью наша. Теперь мы будем делать с тобой всё, что захотим. И ты ничего не сможешь с этим поделать. Только принимать. Только чувствовать.

— Пожалуйста, — выдохнула я.

— Что «пожалуйста»?

— Трахайте меня. Ну пожалуйста, Марк. Я не могу больше ждать.

— Обязательно, — его улыбка была хищной и обещающей. — Но не сразу.

Он отошёл и начал медленно, с мучительной неспешностью раздеваться. Денис и Артём последовали его примеру. Я смотрела, как падает на пол их одежда, открывая идеальные, молодые, сильные тела. Широкие плечи, твёрдые кубики пресса, сильные бёдра. Их члены, освободившись от ткани, встали туго, напряжённо, с влажными головками, готовые к атаке.

Три обнажённых бога надо мной.

— Кто первый? — хрипло спросил Денис, сжимая себя в кулак.

— Я, — ответил Марк, вставая на колени между моих раздвинутых ног. — Но сначала она должна быть готова по-настоящему.

Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего лона. Я чувствовала его горячее, прерывистое дыхание на самой чувствительной коже.

— Ты так вкусно пахнешь, — прошептал он, и его голос вибрировал у меня внутри. — Так сладко и остро. Я готов умереть здесь, между твоих ног.

И он начал. Его язык ворвался в меня одним жадным, глубоким движением. Он не пробовал, он пил, он поглощал меня с какой-то первобытной, ненасытной страстью. Он лизал меня, как дикий зверь, вбирал в себя мои соки, посасывал клитор, входил языком глубоко внутрь, имитируя движения члена.

Я закричала. Рванулась в путах, но шёлк только больнее впился в кожу. Я была пленницей его языка, его рта, его абсолютной ненасытности.

— Марк! — застонала я, выгибаясь ему навстречу. — Марк, пожалуйста, я сейчас, я уже…

— Не смей, — услышала я сквозь пелену голос Дениса. — Ещё рано, Алина.

Марк, будто подчиняясь чужой команде, тут же оторвался от меня. Я зарыдала от бессильной злости и желания — почти у самой цели, и снова отброшена назад, в пучину голода.

— Теперь я, — сказал Денис, становясь на место Марка.

Он действовал иначе. Нежнее, но от этого не менее изощрённо. Он целовал мои внутренние стороны бёдер, едва касаясь губами, покусывал нежную кожу в самых чувствительных местах, медленно поднимаясь всё выше, дразня, мучая с улыбкой.

— Какая ты мягкая, — шептал он, проводя щекой по моему лобку. — Какая сладкая. Я хочу тебя всю. Каждую клеточку.

Он наконец коснулся языком клитора. Легко, как крыло бабочки, едва ощутимо. Я выгнулась дугой, насколько позволяли путы.

— Ещё, Денис… — умоляла я. — Пожалуйста, ещё. Сильнее.

Он слушался. Усиливал давление, ускорял ритм, доводя меня до исступления. Я уже почти летела в пропасть, когда он, повинуясь невербальному сигналу Марка, замер.

— Нет! — закричала я, забившись в истерике. — Не смейте останавливаться! Пожалуйста!

— Смеем, — услышала я спокойный, как лед, голос Артёма. — Теперь моя очередь.

Он опустился между моих ног, но не стал сразу прикасаться. Он просто смотрел. Долго, не мигая, изучающе. Я извивалась под этим немигающим взглядом, чувствуя себя абсолютно, тотально обнажённой — не только телом, но и самой душой.

— Красивая, — вынес он вердикт. — Очень красивая. Я хочу запомнить тебя такой навсегда. Распятой и жаждущей.

И только потом он наклонился. Его язык был жестче, требовательнее, чем у остальных. Он не дразнил, он брал то, что принадлежало ему по праву сильного. Глубоко, сильно, в одном пульсирующем, ритмичном темпе. Я чувствовала, как напряжение снова растёт, как приближается неминуемая, девятым валом, волна.

— Сейчас? — спросил он, на секунду отрываясь. — Кончишь сейчас для нас, Алина?

— Да-а-а! — закричала я, не в силах больше терпеть. — Да, пожалуйста, да!

— Кончай, — разрешил он, и это слово прозвучало как снятие с креста.

Я кончила. Волна накрыла с головой, размывая границы реальности, вымывая все мысли, все чувства, всё, кроме чистого, животного, ослепительного экстаза. Я кричала, билась в путах, выгибалась, а Артём не останавливался. Он продолжал лизать меня, всасывать в себя, продлевая оргазм, вытягивая из меня последние соки, заставляя конвульсии следовать одна за другой.

Когда я пришла в себя, тяжело дыша, вся мокрая от пота и его слюны, Марк наклонился ко мне.

— Это был только первый, — прошептал он, вытирая пот с моего лба. — Сегодня будет много. Очень много.

— Развяжите меня, — попросила я, облизывая пересохшие губы. — Пожалуйста. Я хочу касаться вас. Чувствовать вас.

— Нет, — ответил Денис, проведя рукой по своей напряжённой плоти. — Сегодня ты только принимаешь. Сегодня мы делаем с тобой всё, что хотим. Помнишь? Это наш урок.

Артём поднялся и, обойдя кровать, встал у моего изголовья. Его член оказался прямо перед моим лицом. Твёрдый, большой, с блестящей от смазки головкой.

— Открой рот, — приказал он. И я открыла…

Неделя пролетела как один долгий, тягучий, сладкий и изнурительный сон. Каждую ночь они приезжали. Каждую ночь я открывала дверь, и реальность растворялась, уступая место им. Я впускала их в свою жизнь, в своё тело, в свою душу, с каждым разом теряя способность различать, где заканчивается игра и начинается что-то настоящее.

Мы занимались любовью везде, где заставала нас волна желания — на холодном кафеле кухни, в тесной ванной, на полу в коридоре, на подоконнике (хорошо, что первый этаж и во дворе ни души). Я перестала считать оргазмы. Я перестала считать руки, губы, глаза, которые смотрели на меня с такой жадностью, будто я была единственным источником жизни. Я просто плыла по течению, отдавая себя этому безумному, всепоглощающему водовороту. Это было упоительно и страшно. Страшно оттого, как сильно я начала ждать этих ночей. Как сильно я начала ждать их.

К утру понедельника я, разбитая и счастливая, еле доползала до университета. Синяки под глазами приходилось маскировать толстым слоем тонального крема, а следы их губ и зубов на шее — прятать под высокими водолазками, даже когда на улице стояла жара. И каждый день, переступая порог аудитории, я встречала их взгляды. Три пары глаз, которые видели меня насквозь. Которые знали, как меняются мои зрачки в момент наивысшего наслаждения, как я выгибаю спину, как хрипло стону и как молю о пощаде, когда они заходят слишком далеко. Это знание, висящее в воздухе невидимой нитью, было невыносимо и безумно возбуждающе. Это был наш тайный мир посреди серых лекций.

Но сегодня что-то пошло не так.

Я зашла в аудиторию за пять минут до звонка, чувствуя привычную ломоту в теле после бурной ночи. Студенты уже собрались, воздух гудел от голосов и смеха. Я машинально скользнула взглядом по рядам, выискивая знакомые лица.

Нашла. И сердце словно пронзили ледяной иглой.

Они сидели на своих местах — Марк, Денис, Артём. Но рядом с Марком, вплотную к нему, прижималась блондинка. Одна из сокурсниц. Длинные, идеальные ноги, вызывающе короткая юбка, пышная грудь, которую едва прикрывал дешёвый кружевной топ. Она что-то страстно шептала Марку на ухо, положив руку ему на плечо, запрокидывая голову в наигранном смехе. Каждое её движение кричало о собственничестве.

А он улыбался в ответ. Спокойно, расслабленно.

У меня внутри что-то оборвалось. Резко, до физической боли в груди, неожиданно. Мир сузился до этой картинки, выжженной на сетчатке. Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.

Я резко отвернулась и начала судорожно раскладывать конспекты на столе, надеясь, что никто не заметит моего состояния. Руки предательски дрожали, мелкая дрожь пробегала по позвоночнику. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая голоса. В ушах стоял оглушительный звон.

Ты дура, Алина, — зазвучал в голове холодный, насмешливый голос. — Что ты о себе возомнила? Им по двадцать, тебе уже тридцать. Они просто трахают тебя. Ты для них — игрушка, развлечение, опытная женщина для грязных экспериментов, о которых они будут вспоминать на старости лет. А у них своя жизнь, свои девушки, свои ровесницы с упругой грудью и без комплексов.

Я сжала указку так, что побелели костяшки пальцев. На глаза наворачивались слёзы обиды и злости на саму себя.

— Алина Валерьевна, можно вопрос?

Я вздрогнула и подняла глаза. Денис стоял у моего стола, и его обычно веселые глаза были обеспокоены. Он вглядывался в моё лицо с такой тревогой, от которой защипало в носу ещё сильнее.

— Да, Денис, — ответила я, поражаясь тому, как ровно звучит мой голос, хотя внутри всё полыхало. Я старалась не смотреть в сторону Марка и этой куклы.

— Вы в порядке? — спросил он тихо, игнорируя любые формальности. — Вы бледная какая-то.

— В полном, — отрезала я жёстче, чем следовало. — Садитесь, Денис. Мы начинаем лекцию.

Он задержался на долю секунды, будто хотел что-то добавить, может, даже коснуться моей руки, но потом кивнул и медленно вернулся на место.

Всю лекцию я существовала в каком-то раздвоенном состоянии. Тело автоматически водило указкой по схеме, слова лились ровным потоком, а мысли метались в агонии. Краем глаза я постоянно, как завороженная, следила за ними. За тем, как эта Катя снова и снова поворачивается к Марку, кокетливо касается его руки, заглядывает в глаза, кусая губы. Я видела, как Денис хмурится, поглядывая то на меня, то на неё. Как Артём сидит с непроницаемым лицом, но его челюсть напряжена.

А Марк позволял. Он сидел, полуобернувшись к ней, и позволял. Это было пыткой. Каждый её смех отдавался у меня в висках пульсирующей болью. Я чувствовала себя выставленной напоказ, униженной, растоптанной. И самое ужасное — я не имела на это никакого права.

К концу пары я была сама не своя. Руки тряслись так, что я боялась, что студенты заметят. В глазах щипало от слёз, которые я сдерживала ценой невероятных усилий. Я ненавидела себя за эту слабость. За эту липкую, удушливую ревность. За то, что мне оказалось далеко не всё равно.

— Лекция окончена, — объявила я, едва прозвенел звонок, молясь, чтобы голос не дрогнул. — Все свободны.

Студенты с шумом и гамом потянулись к выходу. Я лихорадочно сгребла бумаги в папку, мечтая только об одном — сбежать, спрятаться в преподавательской, забиться в угол и тихо сойти с ума. Я почти вылетела из-за кафедры, но не успела сделать и трёх шагов.

— Алина Валерьевна.

Голос Марка раздался прямо над ухом. Я вздрогнула, словно от удара током, пальцы разжались, и папка с грохотом рухнула на пол, рассыпая листы конспектов веером.

— Чёрт, — выдохнула я и, не глядя на него, наклонилась собирать.

Марк наклонился следом. Наши головы почти соприкоснулись, я чувствовала его запах, такой родной, от которого внутри всё переворачивалось. Он поднял несколько листов и протянул мне. Я взяла их, старательно избегая касаться его пальцев.

— Что случилось? — спросил он тихо, но в этом тихом голосе слышалась сталь. — Ты сама не своя. Что с тобой?

— Ничего, — ответила я, выпрямляясь и глядя куда-то в сторону. — Я сказала, всё в порядке.

— Не ври мне, — его голос стал жёстче, он сделал шаг ко мне, сокращая расстояние. — Я вижу. Всё вижу. Говори.

Я подняла на него глаза. В его взгляде было беспокойство. Настоящее, живое, глубокое беспокойство. И это добило меня окончательно.

— Кто эта девушка? — вырвалось у меня помимо воли. Голос прозвучал глухо и обречённо. — Та, блондинка, что сидела с вами?

Марк удивлённо вскинул бровь. В его глазах мелькнуло понимание, и оно испугало меня ещё больше.

— Катя? Сокурсница моя. А что?

— Вы так мило общались, — я пыталась вложить в голос всю возможную иронию и равнодушие, но вышло жалко, по-детски обиженно. — Я подумала, может… может, она твоя девушка.

Он усмехнулся. Наклонился ближе, почти касаясь губами моего уха, обжигая дыханием.

— Ты ревнуешь, Алина?

— Нет, — соврала я, отворачиваясь.

— Ревнуешь, — повторил он с каким-то новым, интимным удовольствием в голосе. — Боже, как это мило. Ты ревнуешь меня к пустому месту.

— Ничего не мило, — огрызнулась я, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу. — И мне всё равно, с кем вы встречаетесь. Делайте что хотите. Вы свободные люди.

Я развернулась и, сжимая папку так, будто это был спасательный круг, почти выбежала из аудитории, оставив его одного.

Домой я приехала совершенно разбитая. Силы оставили меня. Я бросила сумку в коридоре, не раздеваясь, рухнула лицом в подушку на кровати и уставилась в одну точку на стене.

Что со мной происходит? Неужели это любовь? Та самая глупая, всепоглощающая любовь, в которую я перестала верить лет в двадцать пять? Я влюбилась в троих мальчишек, для которых я — всего лишь удобный и доступный секс-объект?

Я закрыла глаза, и перед ними всплыли их лица. Их руки. Их губы. То, как Марк смотрит на меня в момент кульминации — с такой бесконечной нежностью, что у меня захватывает дух. Как Денис шепчет мне на ухо что-то невероятно ласковое, отчего хочется плакать. Как обычно молчаливый Артём после секса долго гладит меня по голове, убирая с лица влажные пряди волос.

Это не может быть просто сексом. Не может. Но если это что-то большее, почему тогда Марк сидел и улыбался этой пустышке Кате? Почему не отодвинулся, не послал её подальше?

Ответ был один: потому что я для них ничего не значу.

В дверь позвонили ровно в семь вечера. Я не пошевелилась. Не открыла.

Звонок повторился. Настойчивее. Потом ещё и ещё. А потом в дверь начали отчаянно барабанить кулаками.

— Алина, открой! — голос Марка, искажённый тревогой. — Мы знаем, что ты дома! Открой, чёрт возьми!

— Алина, пожалуйста! — теперь Денис, в его голосе слышалась мольба. — Хватит, давай поговорим нормально!

Я лежала и смотрела в стену, сжимая подушку. Молчание. Потом щелчок входной двери. Чёрт. Я забыла закрыться на ключ. Просто захлопнула её, придя с работы, а замок автоматически не щёлкнул.

Шаги в коридоре. Три пары ног. Они ворвались в спальню и замерли на пороге, глядя на меня, скрючившуюся на кровати в позе эмбриона. Я даже не повернула головы.

— Ты чего? — спросил Марк, его голос охрип от волнения. Он подошёл и сел на край кровати. — Мы звонили, волновались. Думали, случилось что.

— Зачем вы пришли? — спросила я глухо, уткнувшись в подушку. — Идите к своей Кате. Развлекайтесь.

Марк тяжело вздохнул. Я почувствовала, как кровать прогнулась под его весом, и он осторожно коснулся моего плеча. Я отдёрнулась, словно от ожога.

— Алина, посмотри на меня.

— Нет.

— Посмотри.

Он взял меня за подбородок, развернул к себе. Я упорно смотрела куда-то в сторону его подбородка, в глаза — не могла.

— Катя — просто сокурсница, — сказал он спокойно, но с нажимом. — Она строит мне глазки с первого курса. Мне на неё плевать, слышишь? Совершенно. Потому что есть ты.

— Я — преподавательница, которую вы трахаете по ночам, — выплюнула я эти слова, как яд. — Удобная игрушка для трёх мажоров. Не больше.

Денис подошёл с другой стороны кровати и сел, и я почувствовала, как матрас просел с двух сторон.

— Ты дура, что ли? — спросил он удивительно мягко для таких грубых слов. — Мы к тебе каждую ночь приезжаем. Мы на тебя весь день смотрим. Мы о тебе постоянно думаем. Думаешь, нам это просто секс?

— А что же? — в моём голосе звенели слёзы.

— Мы… — Денис запнулся, переглянулся с Марком. — Мы сами не знаем, что это. Но это точно не просто секс.

Артём стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Он молчал, как всегда, но его взгляд, тяжёлый и горячий, был красноречивее любых слов.

— Тогда почему она трогала тебя? — спросила я Марка, и голос наконец дрогнул, слёзы покатились по щекам. — Почему ты сидел и позволял ей это?

— Потому что мне плевать на неё, — ответил он, глядя прямо в глаза. Его рука легла мне на щеку, стирая слёзы большим пальцем. — Она для меня пустое место, часть интерьера. А ты… — он сделал паузу, — ты для меня всё.

Он наклонился и поцеловал меня. Медленно, проникновенно, нежно, совсем не так, как целовал обычно, в порыве страсти. В этом поцелуе было что-то новое, пугающее и безумно желанное. Что-то, похожее на обещание, на клятву.

Я не выдержала. Разревелась. Прямо в его губы, трясясь всем телом, как последняя истеричка.

— Прости, — всхлипывала я, задыхаясь. — Прости меня. Я такая глупая, я не должна была… я просто…

— Тсс, — он гладил меня по спине, прижимая к себе. — Всё хорошо. Даже хорошо, что ты ревнуешь. Правда. Значит, мы тебе небезразличны.

— Небезразличны, — признала я шёпотом куда-то в его шею. — Очень небезразличны. Вы даже не представляете, насколько.

— Тогда, — Денис забрался на кровать с другой стороны и лёг рядом, поглаживая мою ногу, — может, хватит уже страдать и плакать, и начнём заниматься тем, ради чего мы, собственно, сюда пришли?

Я сквозь слёзы невольно рассмеялась. Истерично, но легче.

— Вы невыносимы. Совершенно невыносимы.

— Знаем, — улыбнулся Марк, целуя мой мокрый висок. — Но ты нас такими полюбила.

Я всхлипнула в последний раз и сама вытерла слёзы тыльной стороной ладони.

— Я вас не люблю, — сказала я для очистки совести, просто чтобы не сдаваться так сразу. — Я просто…

— Что? — спросил Артём из дверного проёма. Его низкий голос заставил меня вздрогнуть.

Я посмотрела на него. Потом на Дениса. Потом на Марка.

— Я не знаю, — ответила я абсолютно честно. — Я ничего не знаю больше. Я совсем запуталась.

— Тогда не думай, — Марк уже расстёгивал пуговицы на моей блузке. Его пальцы были тёплыми и уверенными. — Не надо думать. Просто чувствуй.

Они раздевали меня по-другому. Не как обычно, торопливо и жадно, а медленно, бережно, почти благоговейно. Каждое движение было наполнено невысказанной нежностью. Словно мои слова, мои слёзы что-то кардинально изменили, перевернули какой-то внутренний переключатель в них, добавив к привычной страсти что-то бесконечно трогательное.

Денис целовал мои запястья с внутренней стороны, где кожа особенно тонкая и бешено бьётся пульс. Он прижимался губами к синеньким венкам, и от этого по телу расходились тёплые волны. Марк, освободив от бюстгальтера грудь, взял в рот сосок, но не жадно, а нежно посасывая, обводя языком, глядя на меня снизу вверх. Артём стягивал с меня джинсы и трусики, целовал живот, спускаясь всё ниже, задерживаясь в самых чувствительных местах.

Я лежала, полностью расслабившись, растворившись, и позволяла им делать со мной всё. После сегодняшнего ада напряжения эта ласка была как спасительный бальзам.

— Мы тебя напугали? — спросил Марк, отрываясь от моей груди.

— Немного, — честно призналась я. — Даже сильно.

— Прости. Мы не думали… не думали, что тебе это настолько важно. Кто там к нам подходит.

— Оказывается, важно, — прошептала я. — Очень важно.

Денис забрался сверху, навис надо мной, опираясь на руки, глядя прямо в глаза. Его лицо было очень серьёзным.

— Мы никуда не денемся, — сказал он веско. — Мы здесь. С тобой. Столько, сколько ты сама захочешь.

— А если я захочу навсегда? — выдохнула я и сама испугалась собственной смелости и откровенности.

Он замер. Марк замер, замерев у моей груди. Даже Артём перестал целовать внутреннюю сторону моего бедра.

Тишина в комнате стала осязаемой, плотной, как кисель. Я слышала только бешеный стук своего сердца.

— Навсегда — это очень долго, — сказал наконец Марк, первым нарушив молчание. Его голос звучал хрипло. — Мы слишком молодые, чтобы обещать навсегда. Но… мы можем обещать тебе, что пока мы вместе — мы твои. Полностью. Без остатка.

Я кивнула, чувствуя, как от этих простых слов по телу разливается невероятное тепло. Этого было достаточно. Пока.

— А теперь хватит разговоров, — вмешался Артём, который уже добрался губами до самого чувствительного места и, видимо, потерял последнее терпение. Его голос был глухим и хриплым от желания. — Я больше не могу ждать. Я хочу её.

И нежность, трепетная и осторожная, в одно мгновение трансформировалась в нечто первобытное. Началась страсть.

Артём вошёл в меня первым. Без долгих прелюдий, сразу глубоко, сильно, заполняя до краёв. Я застонала, выгибаясь ему навстречу, впиваясь ногтями в его плечи. Он двигался резко, ритмично, ритмично, не сводя с меня тяжёлого, обжигающего взгляда.

Марк встал у изголовья кровати, у моей головы. Я приподнялась и взяла его член в рот, чувствуя солоноватый, пряный вкус смазки и его нетерпеливую дрожь. Денис лёг рядом, и я гладила его рукой, дроча ему в такт движениям Артёма, чувствуя, как под моими пальцами наливается и пульсирует его плоть.

Четверо. Одно тело на всех. Одно дыхание. Один ритм. Мы двигались в унисон, как единый, слаженный механизм, созданный для удовольствия.

Артём кончил быстро, но глубоко, с приглушённым рыком зарываясь лицом в мои волосы. Вышел, и сразу же, без паузы, его место занял Марк. Он вошёл в меня плавно, но уверенно, скользя по влажности, оставленной Артёмом, и застонал от удовольствия.

— Какая же ты скользкая… — выдохнул он мне на ухо. — Какая тёплая… боже…

Он трахал меня медленнее, чем Артём, глубже, смакуя каждое движение, каждое моё сокращение. Денис снова подставил свой член к моим губам, и я послушно взяла его в рот, двигаясь головой в том же ритме, в каком Марк двигался во мне.

Мы кончили почти одновременно. Марк — мне на живот, горячими, густыми струями. Я вскрикнула от неожиданности и остроты ощущений. Он размазал свою сперму по моей коже ладонью, медленно, любуясь.

— Красиво, — выдохнул он. — Ты безумно красивая, даже… нет, особенно когда вся в сперме.

Денис тут же лёг сверху, вошёл в меня плавно, почти нежно, но его глаза горели. Он двигался медленно, глядя в самую душу, и от этого пронзительного взгляда у меня внутри всё переворачивалось и плавилось.

— Я хочу, чтобы ты кончила, — шептал он ритмично, в такт толчкам. — Только для меня. Прямо сейчас. Давай, Алина, я вижу, как ты близко…

И я кончила. Под его неотрывным взглядом, под его медленными, глубокими толчками, которые, казалось, достигали самого центра моего существа. Волна накрыла с головой, разбиваясь на миллионы искр, вымывая последние остатки страхов и глупых сомнений.

Он кончил следом, выгибаясь и зарываясь лицом в мою шею, горячо и обильно изливаясь в меня.

Мы лежали вповалку, тяжело, прерывисто дыша. Я — в центре, разбитая, опустошённая, но абсолютно, невероятно счастливая.

— Мы любим тебя, — вдруг тихо сказал Денис в наступившей тишине.

Я замерла.

— Что?

— Я сказал, что мы любим тебя, — повторил он твёрже. — Я — точно люблю.

— Я тоже, — эхом отозвался Марк, гладя меня по животу. — Не знаю, как это правильно назвать, но это точно оно. Любовь.

Месяц спустя я перестала задавать себе вопросы.

Не потому, что нашла на них ответы. А потому, что поняла: их просто не существует. Вопросы повисли в воздухе, как та самая тишина между нами, тяжелая, наполненная чужими ударами сердец, когда мы засыпали вчетвером на моей узкой кровати, переплетенные телами.

Как мы живём? Почему они всё ещё здесь? Что будет, когда их родители узнают? Когда узнает декан?

Вопросы оставались без ответов, рассыпаясь в прах, стоило Артёму прикусить мочку моего уха, или Денису провести ладонью по внутренней стороне бедра, или Марку посмотреть на меня с задней парты тем взглядом, от которого у меня подкашивались колени. Я просто перестала их задавать. Я жила в моменте. В их руках, их губах, их членах. В том безумном, всепоглощающем водовороте, который назывался моей новой жизнью. Жизнью, где границы между «можно» и «нельзя» стерлись в первую же ночь, превратившись в мокрое пятно на простыне.

Но жизнь за пределами спальни не исчезла. Она ждала за дверью, терпеливая, как хищник, принюхиваясь к нашей беспечности. И сегодня она напомнила о себе.

— Алина Валерьевна, можно вас на минуту?

Голос декана прозвучал из динамика домофона так внезапно, что я едва не выронила стопку методичек. Я только зашла в универ после лекции, чувствуя себя на удивление расслабленно. Мои пальцы всё ещё помнили хватку Марка, на коже под одеждой алели следы от губ Дениса, а в ушах звучал хриплый смех Артёма. Я замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица, оставляя после себя ватную пустоту.

— Да, конечно, Сергей Иванович.

Собственный голос прозвучал чужеродно — слишком бодро, слишком громко для той паники, что скреблась в груди.

В кабинете декана пахло кофе, дорогим табаком и старыми книгами — запах устоявшегося порядка, от которого меня замутило. Сергей Иванович сидел за массивным столом, медленно перебирая бумаги, словно взвешивая каждую. Когда я вошла, он поднял голову, и его взгляд — спокойный, изучающий — вонзился мне в позвоночник.

— Присаживайтесь.

Я села на краешек стула напротив, положив руки на колени, чтобы скрыть дрожь. Пальцы вцепились в ткань юбки так сильно, что побелели суставы.

— У нас тут возникли некоторые… разговоры, — начал декан осторожно, откладывая бумаги в сторону. — Касательно ваших отношений со студентами.

Сердце рухнуло куда-то в пятки, разбиваясь о ребра. В ушах зашумело. Разговоры. Уже разговоры. Я сглотнула вязкую слюну, стараясь, чтобы лицо не выдало ужаса.

— Какие отношения? — спросила я, и голос, к моему удивлению, прозвучал ровно, почти удивленно.

— Северцев, Романов и Соболев, — перечислил он, и каждое имя падало на стол гирей. — Трое студентов вашей группы. Говорят, вы проводите с ними много времени вне занятий. Совместные поездки, поздние встречи. — Он сделал паузу. — Я бы сказал, это выходит за рамки стандартного кураторства.

— Кто говорит? — спросила я, понимая, что это вопрос-ловушка, но остановиться не могла.

— Это не важно. Важно то, что это правда?

Я молчала секунду. Может, две. Время растянулось, как резина. Я смотрела на переносицу декана, чтобы не встретиться с ним глазами, и лихорадочно прокручивала в голове варианты. Отрицать всё. Упирать на профессионализм. Не дать ему усомниться.

Потом я выдохнула. Медленно, контролируя диафрагму.

— Я не сплю со студентами, Сергей Иванович, — сказала я, чеканя каждое слово. — И никогда не позволю себе непрофессионального поведения.

Полуправда. Самая опасная ложь. Я действительно не спала со студентами. Я спала с ними — с Артёмом, Марком, Денисом — с тремя мужчинами, которые по воле случая значились в моей группе. Но это было не «непрофессиональное поведение». Это была жизнь. Это была потребность. Это было то, от кчего я не хотела отказываться.

Декан смотрел на меня долго, изучающе. Мне казалось, он видит меня насквозь — видит следы их пальцев на моей коже, слышит эхо наших стонов в стенах моей квартиры. Но он просто кивнул.

— Я надеюсь на это, Алина Валерьевна. Вы хороший преподаватель, и я не хочу терять вас. Но если до меня дойдут подтверждённые слухи…

— Не дойдут, — перебила я, понимая, что это наглость, но сил играть в вежливость уже не было. — Можете быть спокойны.

Я встала и вышла из кабинета, стараясь не бежать. Но стоило тяжелой дубовой двери закрыться за мной, как ноги подкосились. Я прислонилась к холодной стене, прижимаясь лопатками к штукатурке, и пыталась отдышаться. В коридоре было пусто, но мне казалось, что за каждым углом прячутся глаза.

Кто-то видел. Кто-то говорил. Кто-то хочет уничтожить меня. Или уничтожить их.

Я нашла их в спортзале. Сразу после пары, когда коридоры опустели. Артём отрабатывал удары на груше, и каждый удар звучал выстрелом в тишине. Марк и Денис сидели на скамейке, склонившись над телефоном Дениса. Когда я вошла, они подняли головы, и напряжение, повисшее в воздухе, стало физически осязаемым.

— Что случилось? — Марк вскочил первым. Он всегда был самым быстрым на чтение эмоций. Его глаза скользнули по моему лицу, и я увидела, как в них зажигается опасный огонь.

— Декан вызывал, — сказала я, прислоняясь к дверному косяку, потому что ноги всё ещё не слушались. — Кто-то донёс о наших… отношениях.

Тишина повисла в спортзале. Даже Артём перестал бить грушу. Кожаная обивка медленно качнулась в последний раз и замерла. Трое парней смотрели на меня, и в этот момент они были похожи не на студентов, а на стаю молодых хищников, почуявших опасность.

— Кто? — спросил Артём глухо. Он повернулся к нам, и его руки, всё ещё обмотанные бинтами, сжались в кулаки.

— Не знаю. Он не сказал. Но кто-то видел нас. Или слышал. Или догадался.

— Катя, — выдохнул Денис, и в этом выдохе не было сомнений. — Точно она.

Я перевела взгляд на него. Он сидел, подавшись вперёд, с таким выражением лица, будто уже прокручивал в голове сценарий разборки.

Дом Артёма оказался огромным особняком в сосновом лесу. Два этажа из стекла и бетона, каминная труба, уходящая в небо, панорамные окна, отражающие вечернее солнце. И абсолютная, полная тишина вокруг — только ветер в кронах сосен да треск цикад.

Я шла по дорожке, выложенной натуральным камнем, и чувствовала себя Золушкой, которая внезапно попала в чужую сказку. Только мои принцы были не теми, кого показывают в диснеевских мультфильмах. Они были старше, опаснее, и их было трое.

— Красиво, — выдохнула я, когда мы вошли внутрь.

Высокие потолки, минимализм, запах дерева и дорогой мебели. В холле висела огромная картина — абстракция в серых и синих тонах. Всё здесь дышало деньгами и вкусом.

— Да, — Артём оглядел холл без всякого интереса, словно видел это в сотый раз. — Но я здесь редко бываю. Родители вечно в командировках, дом пустует. Горничная приходит раз в неделю. Сегодня её не будет.

— Зато теперь у нас есть место, где мы можем быть вместе, — Денис обнял меня сзади, и я почувствовала тепло его тела через тонкую ткань платья. Он поцеловал меня в шею, чуть выше ключицы, и по коже пробежали мурашки.

— Не на лестнице же, — усмехнулся Марк, уже поднимаясь на второй этаж. Он двигался так, будто здесь был своим — уверенно, размашисто. — Пойдёмте, покажу спальню. Точнее, спальню хозяина.

Спальня была огромной. Половину стены занимало панорамное окно, выходящее прямо в лес. Солнце садилось за сосны, окрашивая комнату в оранжево-розовые тона. Кровать стояла в центре — королевских размеров, с белоснежным бельём, которое так и манило утонуть в нём. Множество подушек, пушистый плед у изножья. На тумбочке — бутылка вина и четыре бокала.

— Ты подготовился, — заметила я, оборачиваясь к Артёму.

— Хотел, чтобы тебе понравилось, — сказал он просто.

— Тебе нравится? — спросил Марк, наблюдая за моим лицом. Он стоял у окна, залитый закатным светом, и смотрел на меня с той самой смесью собственничества и нежности, от которой у меня всегда перехватывало дыхание.

— Очень, — ответила я честно. — Слишком красиво для таких, как мы.

— Мы как раз такие, — усмехнулся Денис, подходя ближе. — Заслуживаем красоты.

— Тогда, — Марк подошёл сзади и начал расстёгивать молнию на моём платье, медленно, позволяя мне привыкнуть к каждому новому сантиметру открытой кожи, — может, устроим новоселье?

Платье упало к моим ногам тихим шелестом ткани. Я осталась в кружевном белье — чёрном, откровенном, купленном специально для них в магазине, куда я никогда бы не зашла раньше. Я чувствовала их взгляды на себе — три пары глаз, три разных оттенка желания.

Я застонала вокруг члена Артёма, и этот звук — глухой, вибрирующий — прокатился по комнате. Ощущение было невероятным. Полным. Абсолютным. Каждое отверстие занято, каждая клеточка тела принадлежит им. Я перестала быть Алиной — преподавателем, женщиной, личностью. Я стала сосудом. Приёмником. Точкой, где сходились три линии желания.

— Двигайся, — приказал Марк, и его голос снизу прозвучал глухо, напряжённо. — Медленно. Вместе.

Я начала двигаться. Вверх-вниз на члене Марка, одновременно принимая Дениса сзади и Артёма спереди. Ритм сначала был неуклюжим — тела мешали друг другу, углы не сходились. Но постепенно, движение за движением, мы нашли общую частоту. Научились дышать в унисон. Стали единым механизмом, работающим на одно удовольствие.

Это было не просто секс. Это было что-то большее — полное слияние, когда границы между телами стираются, остаётся только одно целое. Четыре тела, дышащие в такт. Четыре сердца, бьющиеся в унисон. Я чувствовала их всех — внутри себя и снаружи, одновременно.

Я теряла себя в этом. Растворялась. Исчезала.

Марк ускорился снизу, и я застонала, чувствуя, как напряжение начинает нарастать внизу живота. Денис вошёл глубже, заполняя меня до предела. Артём сжал мои волосы, задавая ритм движениям головы.

— Сейчас, — прохрипел Марк снизу. — Я сейчас.

— Я тоже, — отозвался Денис, и его голос был прерывистым, сдавленным.

— Кончай, Алина, — приказал Артём, выходя из моего рта, чтобы я могла кричать. — Кончай с нами.

Я кончила. Волна накрыла с такой силой, что я закричала в голос, выгибаясь дугой, сжимая их члены внутренними мышцами. Марк кончил в меня, и я чувствовала, как горячие толчки наполняют влагалище. Денис кончил в анус, и тепло разлилось внутри. Артём кончил мне на грудь, и я чувствовала, как его сперма стекает по животу, смешиваясь с потом и моим собственным соком.

Мы рухнули в кучу малу на сбитые простыни. Я — между ними, вся мокрая, дрожащая, счастливая. Моё тело всё ещё пульсировало, сжималось, не могло остановиться.

— Ты как? — спросил Денис, убирая волосы с моего лица. Его пальцы дрожали.

— Я… я не знаю, что сказать, — прошептала я, глядя в потолок. — Это было… невероятно.

— Это было волшебно, — поправил Марк. Он лежал сбоку, прижимаясь ко мне бедром. — Ты — волшебная.

Артём промолчал, но его рука гладила мою спину, и этого было достаточно.

Мы лежали в тишине, глядя, как за окном темнеет лес. Золотистые сосны стали серыми, потом чёрными. Где-то ухала сова, шумели ветки. Идиллия.

— Что будем делать с универом? — спросила я наконец, когда дыхание выровнялось.

— Ничего, — ответил Марк. — Будем осторожнее. Но не будем прятаться.

— А если узнают?

— Не узнают, — уверенно сказал Денис. — А если узнают — мы защитим тебя.

— Как?

— Мы найдём способ, — пообещал Артём. — Не переживай.

Я хотела верить. Хотела верить, что мы справимся, что этот дом станет нашей крепостью, а их любовь — броней. Но где-то глубоко внутри, под слоем эндорфинов и усталости, поселился холодок тревоги. Он не исчезал. Он ждал.

Мы провели в доме три дня.

Три дня непрерывного, изнурительного, прекрасного секса. Мы пробовали всё, что только могли придумать. Связывали, развязывали. Использовали игрушки, которые Денис привёз в чёрной непрозрачной сумке, застегнув её перед входом в дом. Фотографировали, снимали на видео, смотрели потом вместе, возбуждаясь ещё больше.

Я забыла, кто я. Где я. Как меня зовут. Я была просто телом — открытым, доступным, ненасытным. Я пила их с жадностью человека, который боится, что это последний глоток. Каждое прикосновение казалось прощальным. Каждый поцелуй — последним.

Но на четвёртый день Марк получил сообщение.

— Нам нужно вернуться, — сказал он, хмурясь, глядя в экран телефона. — Родители заметили моё отсутствие. Мать звонит в десятый раз.

— И мои, — добавил Денис, тоже сверившись с телефоном. — Отец уже подключил знакомых из охранного агентства. Сказал, что если через час меня не будет дома, он начнёт поиски.

— И мои, — кивнул Артём. — Придётся уехать.

Я кивнула, стараясь не показывать, как внутри всё обрывается. Пора возвращаться в реальность.

Они отвезли меня домой. Попрощались у подъезда — быстро, осторожно, чтобы никто не заметил. Марк поцеловал меня в губы — требовательно, собственнически. Денис — в щёку, нежно. Артём — в лоб, почтительно.

— Мы скоро вернёмся, — пообещал Марк, садясь в машину.

— Я буду ждать, — ответила я.

Но ждать пришлось дольше, чем я думала.

Прошла неделя. Потом две.

Они приезжали редко, урывками, на час-два. У кого-то были семейные мероприятия — дни рождения, юбилеи, которые нельзя пропускать. У кого-то — экзамены, зачёты, пересдачи. У кого-то — проблемы с родителями, которые вдруг решили заняться воспитанием взрослых сыновей. Мы виделись, но это было не то. Не то, к чему я привыкла. Секс стал торопливым, шёпотным, с оглядкой на часы.

Я начала сходить с ума.

Тело требовало их. Постоянно. Я просыпалась ночью мокрая, с пульсирующим между ног желанием, и не могла заснуть до утра, ворочаясь в пустой кровати. Кончала в душе, представляя их руки, их губы, их запахи. Не могла сосредоточиться на лекциях, путалась в темах, забывала имена студентов.

Я ждала. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. А на третьей неделе я увидела её снова.

Катя. Она выходила из машины Марка.

Я стояла у окна преподавательской на втором этаже, пила остывший кофе и смотрела на парковку. Марк припарковался у центрального входа. С пассажирского сиденья вышла Катя — поправила юбку, одёрнула блузку, поправила волосы. Она смеялась, запрокинув голову. Марк вышел следом, и я видела, как он улыбается ей в ответ. Как открывает перед ней дверь. Как его рука задерживается на её спине на секунду дольше, чем нужно.

Мир рухнул.

Кофе выпал из рук, разбившись о подоконник. Я смотрела на коричневые брызги на белом пластике и не могла пошевелиться.

Месяц прошёл в странном, тревожном ритме. Это было похоже на жизнь в бункере во время авианалёта: тишина ожидания сменялась оглушительным грохотом взрывов.

Мы встречались. Всё реже, но всё жарче. Каждая встреча превращалась в пожар — мы набрасывались друг на друга, как звери, срывая одежду на пороге, опрокидывая мебель, не находя в себе сил даже дойти до кровати. В этом безумии было что-то от отчаяния: мы вели себя так, будто это был последний раз в нашей жизни. Я перестала считать дни между встречами, перестала ждать сообщений. Я просто существовала в режиме ожидания — от вспышки до вспышки, как наркоманка, которая уже не надеется на дозу, но всё ещё жива, пока игла не вошла в вену.

Сегодня было что-то другое. В воздухе пахло переменами, и этот запах щипал ноздри острее, чем табачный дым.

Мы собрались в доме Артёма. Впервые за три недели — все четверо, на целый вечер. Без оглядки на пары, подработки и родителей, которые уже начинали подозрительно часто звонить своим сыновьям. Я приехала первой, воспользовавшись ключами, которые Артём отдал мне ещё месяц назад. Прошла в спальню — огромную комнату с панорамными окнами, выходящими на тёмный сосновый лес.

Я зажгла свечи. Много свечей. Расставила их на подоконнике, на прикроватных тумбах, на полу. Пламя задрожало, отражаясь в чёрном стекле, и комната наполнилась мерцающим полумраком. Хотелось романтики. Не дикого секса, от которого потом болят все мышцы, а чего-то тёплого, человеческого. Хотелось, чтобы этот вечер был особенным. Чтобы они смотрели на меня не как на объект вожделения, а как на… свою.

Марк приехал вторым. Я услышала звук его мотоцикла ещё за квартал — он всегда так громко въезжал, будто хотел предупредить весь мир о своём прибытии. Шаги в прихожей, звук закрываемой двери. Он вошёл в спальню, остановился на пороге, окинул взглядом танцующие огоньки.

— Ничего себе, — протянул он, усмехнувшись той своей ленивой, уверенной улыбкой, от которой у меня всегда подкашивались колени. — Ты сегодня настроена на романтику? Или это ритуальное жертвоприношение? Я не понял, меня будут есть или сначала ублажать?

— Соскучилась, — призналась я, подходя к нему. — Очень. Так соскучилась, что начала забывать, как вы пахнете. Мне это не нравится.

— Я тоже, — он шагнул навстречу, обнял меня за талию, прижал к себе. Его руки были тёплыми и уверенными. Он поцеловал меня в макушку, задержав губы в моих волосах. — Извини, что так редко. У родителей проблемы. Отец опять завёл свою шарманку про семейный бизнес. Требует, чтобы я бросал универ и шёл к нему в контору.

Я подняла голову, заглянула ему в глаза — серые, с тёмной каймой, всегда внимательные.

— Какие проблемы? Он же вроде гордился, что ты учишься?

— Гордился, пока не узнал, что его партнёры смотрят на меня косо. — Марк поморщился и отпустил меня, проходя к окну. — Для него я всё ещё мальчишка, который должен выполнять приказы. А не мужик, который сам решает, с кем ему жить и что делать.

— А ты сам что решил? — спросила я тихо, чувствуя, как в груди разрастается холодок.

Он обернулся. Свечи отражались в его зрачках.

— Сегодня мы здесь. Это главное, — он подошёл, взял моё лицо в ладони. — Остальное — потом. Не порти вечер, Алин. Дай мне просто побыть с тобой.

Я кивнула, хотя комок в горле остался.

Денис и Артём приехали вместе на машине Дениса — тихой, дорогой, которую ему подарили на совершеннолетие. Я слышала, как они перешучивались в прихожей, сбрасывая обувь. Когда они вошли в гостиную, где уже потрескивал камин, я невольно улыбнулась.

Денис держал в одной руке бутылку дорогого красного вина, в другой — пакет с фруктами. Артём нёс коробку из кондитерской, которую я знала: там делали десерты, стоившие как мой недельный бюджет на еду.

Я рассмеялась, глядя на этот странный набор.

— Мы что, на свидание пришли? — спросила я, сложив руки на груди. — Конфетки-букетики? Мне ещё и розы не хватает.

Денис поставил вино на стол и подошёл ко мне. В его глазах всегда было что-то мальчишеское, несмотря на широкие плечи и серьёзный взгляд.

— А разве нет? — улыбнулся он. — У нас с тобой никогда не было нормального свидания.

— У нас с вами, — поправила я, но внутри что-то дрогнуло.

— Вот сегодня исправим, — Артём поставил десерт на кухонный островок и, проходя мимо, коснулся моей руки. Коротко, почти невесомо, но этого хватило, чтобы по коже пробежали мурашки. Он всегда был самым сдержанным, самым молчаливым, но его прикосновения говорили громче любых слов.

Мы сидели в гостиной у камина. Огонь трещал, выбрасывая вверх снобы искр. За окном шумел лес — тяжёлый, зимний, усыпанный снегом. На столике стояли бокалы с вином, и свет камина делал его цвет похожим на расплавленный рубин.

Я смотрела на них. Трое молодых, красивых, сильных. Марк развалился в кресле, держа бокал на весу. Денис сидел на диване рядом со мной, пододвинув тарелку с виноградом. Артём стоял у камина, глядя на огонь, и отсветы пламени играли на его скулах.

Сердце переполнялось чем-то огромным, невыразимым. Я чувствовала это так остро, что заболела грудная клетка.

— Я хочу вам кое-что сказать, — начала я, и голос дрогнул, сорвавшись с привычного тона на что-то хрупкое, почти детское.

— Говори, — Марк тут же поставил бокал. Его внимание всегда было тотальным — когда он слушал, казалось, что он слышит даже биение твоего сердца.

— Я… я люблю вас, — слова выходили тяжело, будто я поднимала штангу. — Всех. По-настоящему. Не как преподавательница студентов. Не как женщина, которая просто спит с парнями. Я люблю вас как… как человек, который нашёл своё место. С вами. Я не знала, что так бывает. Чтобы просыпаться и не хотеть никуда убегать. Чтобы ждать встречи, даже если она через неделю, и это ожидание не мучило, а… грело.

Тишина повисла в комнате. Стало слышно, как прогорает полено в камине, рассыпаясь угольками. Денис перестал жевать виноград, застыв с рукой на полпути ко рту. Артём медленно поднял взгляд от камина и посмотрел на меня — долгим, немигающим взглядом.

Марк поднялся с кресла и опустился на корточки передо мной, взяв мои руки в свои.

— Мы тоже тебя любим, — сказал он. Голос его был низким, вибрирующим. — Ты же знаешь. Ты для нас не просто… это. Ты — центр.

— Знаю, — я сжала его пальцы. — Но я хочу… я хочу понять, что дальше? — я перевела взгляд на Дениса, потом на Артёма. — Мы будем вечно прятаться? Встречаться тайком, бояться, что кто-то узнает? Я уже боюсь собственной тени. Каждый раз, когда звенит телефон, я вздрагиваю. Думаю, что это декан или, хуже, кто-то из родителей.

— А что ты предлагаешь? — спросил Денис. Голос его был спокойным, но я видела, как напряглись его пальцы, сжимающие подлокотник кресла.

— Не знаю, — я выпустила руки Марка и встала, подходя к камину. Спиной чувствовала их взгляды. — Но так больше нельзя. Я с ума схожу, когда вас нет рядом. Я ревную к каждой девушке, которая на вас смотрит в универе. Я прокручиваю в голове сотни сценариев, где вы уходите. Где находите кого-то своего возраста, нормального, без этой… без этой грязной тайны.

— Ты нормальная, — жёстко сказал Артём. Его голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Не смей так говорить. Никогда.

— А кто я? — я резко развернулась. Слёзы уже жгли глаза, но я держалась. — Кто я для ваших родителей? Для деканата? Для той же Кати, которая пялится на Марка в столовой? Я — любовница троих студентов. Женщина, которая спит с мальчиками на десять лет младше.

— Прекрати, — Марк встал и подошёл ко мне. Его лицо было бледным, скулы заострились. — Ты — женщина, которую мы любим. Всё. Точка.

— Тогда докажите, — выпалила я. Голос сорвался на крик. Я уже не контролировала себя. Накопившееся за месяц вырывалось наружу, как лава.

— Как? — спросил Марк, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не видела. Растерянность. Страх.

Я посмотрела на них. Слёзы всё-таки потекли, и я не стала их вытирать. Пусть видят.

— Скажите это при всех. Признайтесь, что мы вместе. Перестаньте прятаться по углам. Перестаньте делать вид, что я для вас просто «препод», которую можно трахнуть после пар.

Тишина стала абсолютной. Марк замер, его рука, только что тянувшаяся ко мне, повисла в воздухе. Денис побледнел так, что его веснушки стали яркими рыжими точками на белой коже. Артём отвернулся к камину, и его плечи напряглись.

Марк опустил руку.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил он медленно, как будто пережёвывал каждое слово. — Тебя уволят. Нас отчислят. Родители нас убьют. Это не фигура речи, Алин. Мой отец в буквальном смысле… он не простит.

— Понимаю, — мой голос стал тише, но твёрже. — Но я не могу больше жить в тени. Я не могу делать вид, что вы для меня просто студенты. Что между нами ничего нет. Я теряю себя, Марк. Я просыпаюсь и не знаю, кто я — женщина, которую вы любите, или преступница, которая должна скрывать своё счастье.

— Дай нам время подумать, — попросил Денис. Он подошёл ближе, попытался взять меня за руку, но я отступила на шаг. — Это серьёзное решение. Нельзя просто прийти и сказать: «А мы тут все четверо любим друг друга». Это не про «маму, я хочу пирожок». За это могут реально… поломать жизнь.

— Сколько? — я посмотрела на него в упор. — Ещё месяц? Год? Пока один из вас не женится на какой-нибудь Кате, потому что «так надо родителям»? Пока вы не наиграетесь в свои игрушки и не найдёте нормальных девушек?

— Алина, — Марк шагнул ко мне, попытался обнять, но я отстранилась, вжавшись спиной в холодное стекло окна.

— Нет, — я покачала головой. — Сегодня. Я хочу ответ сегодня. Не завтра. Не через неделю. Сейчас. Потому что если я уйду сейчас, не услышав ответа, я просто… я сломаюсь. Я не смогу дальше притворяться, что меня всё устраивает.

Я вышла из гостиной, почти выбежала. Ноги несли меня по знакомому коридору, вверх по лестнице. Я влетела в спальню и рухнула на кровать, уткнувшись лицом в подушку, которая ещё пахла Артёмом — хвоей и чем-то горьковатым, древесным.

Слёзы текли по щекам, пропитывая наволочку. Я знала, что требую невозможного. Знала, что ставлю их перед выбором, который может разрушить всё — их карьеры, отношения с семьями, будущее. Но я больше не могла. Не могла приходить в аудиторию и видеть их в толпе других студентов, делая каменное лицо. Не могла делать вид, что не замечаю, как Марк смотрит на меня с задней парты. Не могла.

Я разрушаю себя ради них, но я разрушусь быстрее, если это продолжится.

Скрипнула дверь. Я не подняла головы, но услышала три пары шагов. Марк, Денис и Артём вошли в спальню. Я чувствовала их присутствие — тяжёлое, но не гнетущее. Скорее, как одеяло, которое накрывает тебя, когда ты замерзаешь.

— Мы поговорили, — сказал Марк. Голос был ровным, без эмоций, и это пугало.

Я села на кровати, вытирая мокрое лицо. Свечи всё ещё горели, их свет плясал на их лицах, делая тени глубже, а глаза — огромными.

— И? — мой голос хрипел.

— Мы согласны.

Я не поверила своим ушам. Смотрела на Марка, на Дениса, на Артёма, пытаясь увидеть в их лицах обман, насмешку, что угодно. Но они смотрели на меня серьёзно.

— Что? — переспросила я шепотом.

— Мы согласны, — повторил Денис. Он подошёл и сел на край кровати. — Мы скажем. Всей группе. Всему университету. Всем. Пусть знают.

— Но… — я переводила взгляд с одного на другого. — Вы понимаете, что это значит? Марк только что сказал про отца…

— Мы подумали, — Артём сел с другой стороны. Его голос был спокойным, как всегда, но в нём появилась новая, твёрдая нота. — Ты права. Нельзя жить в тени. Если мы любим — надо быть смелыми. Иначе это не любовь, а трусость.

— А родители? — я смотрела на Марка. Он стоял у изголовья, опираясь рукой о спинку кровати.

— С родителями разберёмся, — Марк усмехнулся, но усмешка вышла кривой, напряжённой. — Я уже взрослый. Имею право любить, кого хочу. Если они не готовы это принять… ну, значит, они потеряют сына раньше, чем планировали.

Я разрыдалась снова. Но на этот раз от облегчения. Слёзы были солёными, горячими, и я не могла их остановить. Марк опустился на колени передо мной, обхватил моё лицо ладонями.

— Ты чего? — спросил он, вытирая большими пальцами мокрые дорожки. — Мы же согласились. Всё будет хорошо.

— Я боялась, — прошептала я. — Я думала, вы… вы скажете, что я сошла с ума. Что это всё слишком. Что я разрушаю нашу… нашу семью.

— Наша семья, — тихо сказал Денис, — это мы. Не родители, не университет, не чьё-то мнение. Если мы вместе — это и есть семья.

Артём ничего не сказал. Он просто взял мою руку и поднёс к своим губам, поцеловав костяшки пальцев. И этого было достаточно.

Решение было принято, но до реализации нужно было время. Мы договорились, что признаемся после зимней сессии. Это даст нам месяц на подготовку — и нам, и родителям. Месяц, чтобы продумать слова, чтобы подготовить почву, чтобы хотя бы попытаться смягчить удар.

А пока — мы просто наслаждались друг другом. Без оглядки на страх. Без призрака будущего, который раньше висел над нами дамокловым мечом.

Этот вечер стал особенным. Он перевернул что-то в наших отношениях. Словно мы сбросили последнюю маску, за которой прятались от мира и от себя.

После разговора мы вернулись в гостиную, но сидеть у камина уже не могли. Слишком много энергии накопилось, слишком много чувств требовало выхода. Мы стояли посреди комнаты, и между нами искрило — физически ощутимо, как перед грозой.

— Иди сюда, — Марк потянул меня к себе, пальцами захватив подбородок. — Я хочу тебя поцеловать. По-настоящему. Без оглядки на то, что кто-то увидит.

Я подошла. Он обнял меня за талию, прижал к себе так сильно, что я почувствовала каждый миллиметр его тела. Поцелуй был медленным, глубоким, исследующим. Его язык проникал в мой рот, дразнил, ласкал, и я отвечала тем же, забывая дышать.

Денис встал сзади, и я почувствовала его губы на своей шее. Он целовал медленно, опускаясь к плечам, прикусывая кожу там, где бился пульс. Его руки скользнули по моим бёдрам, поднимаясь выше, к груди, и я выгнулась, вжимаясь спиной в его твёрдое тело.

Артём сидел в кресле напротив и смотрел. В его взгляде было что-то новое — не просто желание, которое я видела уже сотню раз. Голод, смешанный с нежностью. Животный инстинкт, приправленный чем-то более глубоким, почти религиозным.

— Раздень её, — приказал Марк Денису, не отрываясь от моих губ.

Денис не заставил просить дважды. Его пальцы, уверенные и спокойные, стянули с меня свитер. Я подняла руки, позволяя сделать это легко. Затем щёлкнула застёжка лифчика, и он упал на пол. Моя грудь выпала наружу, соски уже твёрдые от возбуждения, чувствительные к прохладному воздуху комнаты.

— Красивая, — выдохнул Денис, его дыхание обожгло шею. Он взял сосок в рот, и я застонала, запрокинув голову. Его язык кружил вокруг, дразнил, прикусывал, заставляя меня хватать ртом воздух.

Марк продолжал целовать меня, его руки гладили мою спину, спускались ниже, сжимали ягодицы. Я была зажата между ними, полностью обездвиженная, полностью их.

Денис опустился на колени. Я услышала, как расстегнулись мои джинсы, как он стянул их вместе с трусиками вниз, помогая мне поочерёдно поднять ноги. Я осталась совершенно голой, стоящей между ними. Свечи отбрасывали блики на мою кожу, делая её золотистой, текучей.

— Ложись на ковёр, — сказал Марк, и его голос был низким, с хрипотцой.

Я легла. Ковёр был мягким, пушистым, и я чувствовала себя королевой, лежащей на облаке. Шерсть щекотала спину, создавая контраст с жаром, который разливался по телу.

Марк встал у моей головы. Я смотрела на него снизу вверх, видела, как его кадык ходит, как он расстёгивает джинсы. Член выскользнул наружу — уже твёрдый, с влажной головкой, пульсирующий в такт сердцу.

— Открой рот, — приказал он.

Я открыла. Он вошёл не сразу. Сначала провёл головкой по моим губам, размазывая смазку, дразня, заставляя меня тянуться к нему. Потом медленно, дюйм за дюймом, вошёл внутрь.

Я сосала его, чувствуя солоноватый вкус предэякулята, ощущая тяжесть и жар. Мой язык обводил головку, спускался по стволу, и Марк застонал, запустив пальцы в мои волосы.

Денис опустился между моих ног, раздвинул их шире. Я почувствовала его дыхание на самом чувствительном месте, и мои бёдра дрогнули. Он начал лизать меня — настойчиво, глубоко, с каким-то методичным упорством. Его язык входил в меня, выходил, обводил клитор, снова входил. Я застонала вокруг члена Марка, и вибрация заставила его выругаться сквозь зубы.

Артём подошёл сбоку. Я увидела его краем глаза — он смотрел на нас, и его член был твёрдым, прижатым к животу. Он взял мою руку и положил себе на член, обхватив мои пальцы своими.

— Помоги мне, — попросил он. Не приказал, как Марк. Попросил. И это почему-то завело меня ещё сильнее.

Я гладила его, сжимала, водила по всей длине. Он был горячим, твёрдым, пульсирующим. Моя рука двигалась в такт движениям Дениса, и я чувствовала, как Артём напрягается, как его дыхание становится чаще.

Три стимуляции одновременно. Марк во рту, Денис в киске, Артём в руке. Я чувствовала, как напряжение растёт, как приближается волна — огромная, неотвратимая, как цунами.

— Сейчас, — застонала я вокруг члена Марка, и слёзы выступили на глазах от переизбытка ощущений. — Я сейчас…

— Не смей, — приказал Марк. Его голос был резким, как хлыст. — Не смей без разрешения.

Я задержала дыхание, пытаясь отодвинуть оргазм. Это было мучительно — чувствовать, как волна накатывает и отступает, оставляя дрожь в ногах. Денис продолжал лизать меня, и это было невыносимо. Его язык двигался быстрее, настойчивее, и я вцепилась пальцами свободной руки в ковёр, чтобы не закричать.

— Пожалуйста, — взмолилась я, когда Марк вышел из моего рта. — Пожалуйста, дайте мне кончить. Я больше не могу.

— Не сегодня, — усмехнулся он. Его лицо было влажным от моей слюны, глаза горели. — Сегодня мы будем мучить тебя долго. Ты хотела быть нашей — будешь. Полностью.

Он подал знак Денису, и тот поднялся с колен. Они переглянулись. Что-то беззвучное пронеслось между ними — то понимание, которое возникает только у людей, давно знающих друг друга.

— Перевернись, — сказал Марк. — На живот.

Я перевернулась, щекой уткнувшись в пушистый ворс. Артём подложил под меня подушку, приподнимая таз, и я почувствовала, как кровь приливает к лицу от этой позы — открытой, уязвимой.

— Сейчас мы тебя накажем, — сказал Денис. Его голос звучал у самого уха, хотя он стоял сзади. — За то, что заставила нас волноваться. За то, что сомневалась в нас. За то, что думала, будто мы можем тебя бросить.

Я почувствовала, как его пальцы раздвигают мои ягодицы. Потом — что-то холодное, влажное. Смазка. Он готовил меня к анальному проникновению, массируя, растягивая, и я закусила губу, чтобы не застонать.

— Ты будешь послушной? — спросил Марк, вставая у моего лица. Его член касался моих губ, и я чувствовала его запах — мускусный, возбуждающий.

— Да, — выдохнула я, глядя на него снизу вверх. — Буду.

— Докажи.

Я взяла его член в рот. С жадностью, с благодарностью, с той отчаянной благодарностью, которая кипела во мне после сегодняшнего разговора.

Денис вошёл в мой анус медленно, осторожно. Я застонала вокруг члена Марка, принимая его. Боль была короткой — привычное растяжение, потом осталось только давление, распирание, странное, запретное удовольствие.

— Хорошо? — спросил Денис, замирая.

— Ммм, — промычала я утвердительно, и Марк застонал от вибрации.

Денис начал двигаться. Медленно, глубоко, ритмично. Каждый толчок отдавался во мне вибрацией, толкал меня вперёд, на член Марка, создавая идеальный цикл.

Марк двигался в моём рту в том же ритме, и я была мостом между ними, связующим звеном, центром их вселенной.

Артём встал сзади, рядом с Денисом. Я чувствовала, как его член скользит по моим половым губам, собирая влагу, которая текла по бёдрам.

— Я хочу войти в тебя, — сказал он. Его голос был низким, напряжённым. — Одновременно с Денисом. Можно?

Я замычала утвердительно, и Марк вышел из моего рта, давая мне возможность дышать.

— Да, — прошептала я хрипло. — Да, войди.

Он вошёл медленно, осторожно, давая мне привыкнуть к двойному заполнению. Два члена — в анусе и во влагалище. Одновременно. Полные, абсолютные.

Я закричала. Не от боли — от переполнения. Ощущение было невероятным — каждое отверстие занято, каждая клеточка тела принадлежит им. Я чувствовала их одновременно — Дениса сзади, Артёма внутри, Марка надо мной.

Они двигались синхронно. Денис и Артём — в унисон, входя и выходя одновременно, как будто одно существо с двумя телами. Марк — в моём рту, в том же ритме, и я сосала его, теряя счёт времени.

Я теряла себя. Растворялась. Исчезала.

— Сейчас, — простонал Марк, выходя из моего рта. Его лицо было искажено усилием, на лбу выступила испарина. — Я сейчас.

— Я тоже, — выдохнул Денис, его дыхание стало рваным, движения — более резкими.

— И я, — отозвался Артём, и я почувствовала, как его член пульсирует внутри меня.

— Кончай, Алина, — приказал Марк, сжимая мои волосы в кулаке. — Кончай с нами. Сейчас.

И я кончила. Волна накрыла с такой силой, что мир взорвался белым светом. Я потеряла сознание на секунду — или на вечность. В ушах шумело, перед глазами плыли круги. Я чувствовала, как Денис и Артём кончают в меня одновременно, горячими толчками, наполняя меня изнутри. Как Марк кончает мне на спину, разбрызгивая сперму, оставляя горячие следы на коже.

Я рухнула на ковёр, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Вся мокрая — от пота, от слюны, от спермы. Внутри пульсировало, вытекало, и я не могла остановить эту дрожь.

Они легли рядом. Марк — справа, Денис — слева, Артём — в ногах. Ковёр был тёплым от наших тел, камин всё ещё горел, и комната пахла сексом, потом и воском.

— Ты как? — спросил Денис, убирая слипшиеся волосы с моего лица. Его голос был мягким, почти нежным.

— Я… я не знаю, — прошептала я. Губы распухли, горло саднило. — Это было… слишком.

— Хорошее слишком? — усмехнулся Марк. Он лежал на спине, глядя в потолок, и его грудь тяжело вздымалась.

— Лучшее, — призналась я, и они оба рассмеялись — тихо, устало.

Артём промолчал, но его рука легла на мою щиколотку, сжала, и это пожатие сказало больше, чем любые слова.

Мы лежали на ковре, глядя на огонь в камине. Тишина была тёплой, уютной, как одеяло. Полено прогорело, рассыпавшись красными угольками, и свет стал мягче, приглушённее.

— Я хочу, чтобы вы кое-что знали, — сказала я, глядя на пляшущие языки пламени.

— Что? — спросил Артём.

— Я никогда не была так счастлива, — слова выходили медленно, будто я пробовала их на вкус. — Никогда. Даже когда вы меня бесите, когда я ревную, когда мы ссоримся — я всё равно счастлива. Потому что вы есть. Потому что я просыпаюсь и знаю: где-то в мире есть вы трое. И это меняет всё.

— Мы тоже, — ответил Марк. Он повернул голову, и я увидела его профиль — чёткий, как вырезанный из камня. — Я думал, что знаю, что такое счастье. Дорогие машины, деньги, девушки на одну ночь. Я был уверен, что это оно. Но это всё ерунда. Игрушки. Настоящее счастье — это ты. Это мы.

— Четверо, — добавил Денис. Он переплёл свои пальцы с моими, и я почувствовала тепло его ладони. — Одно целое. Не знаю, как это называется — любовь, безумие, судьба. Но это работает. И это единственное, что имеет значение.

Артём промолчал, но его рука сжала мою ногу — сильно, почти до боли. Я знала: он говорит, когда уверен в словах. Если он молчит, значит, он просто слушает. И этого достаточно.

Мы пролежали так до полуночи. Камин догорел, и в комнате стало прохладно. Марк встал первым, потянулся, хрустнув позвоночником.

— Пора в кровать, — сказал он. — Я замёрз.

— Ты всегда мёрзнешь, — фыркнул Денис, поднимаясь.

— Потому что я человек тонкой душевной организации, — парировал Марк, подавая мне руку. — А ты — быдло с периферии, тебе и снег по колено.

— Я из центра, придурок, — Денис подхватил меня с другой стороны, и они подняли меня на ноги, не дав упасть.

Мы перебрались в кровать — огромную, с белоснежным бельём, которое Артём менял каждую неделю, потому что «чистота — залог здоровья». Я улыбнулась, вспомнив, как он впервые сказал эту фразу, когда я застала его за сменой простыней в четыре утра.

В кровати мы не спали. Мы любили друг друга. Медленно, нежно, почти без слов.

Марк вошёл в меня сзади, лёжа на боку. Его руки обхватили мою грудь, пальцы играли с сосками, дразнили, щипали. Денис прижался спереди, целуя мои губы — мягко, лениво, смакуя. Артём гладил мои бёдра, спускался ниже, находил самые чувствительные места, заставляя меня выгибаться.

Это было не так жёстко, как обычно. Не так безумно. Не было приказов, не было гонки за оргазмом. Было только движение — плавное, как прилив, как дыхание.

Я кончила три раза. Медленных, тягучих, глубоких. Каждый раз я чувствовала, как они замирают, давая мне время, а потом продолжают — ровно, ритмично, как сердцебиение.

Они кончали в меня, на меня, друг на друга. Без спешки, без суеты. Просто завершая то, что начали, как дорисовывают картину последними мазками.

К утру мы были похожи на спятивших осьминогов — переплетённые руки, ноги, тела. Я спала в центре, как всегда, окружённая их теплом. Марк храпел в моё ухо, Денис прижимался к спине, Артём держал меня за руку, даже во сне не отпуская.

И мне было хорошо. Спокойно. Правильно.

Утром меня разбудил звонок телефона.

Сначала я не поняла, что это. Где-то далеко, сквозь сон, вибрировала мелодия. Я протянула руку к тумбочке, с трудом разлепила глаза. Тело было тяжёлым, налитым свинцом, мышцы ныли от вчерашней нагрузки.

На экране высветилось имя: «Лариса Петровна».

— Алло? — сонно пробормотала я, откашлявшись.

— Алина, ты где? — голос коллеги был взволнованным, срывался на высокие ноты. — Тебя декан ищет. Срочно. Он звонил мне полчаса назад, сказал, чтобы я тебя нашла любой ценой.

Я села на кровати, резко просыпаясь. Сердце ухнуло куда-то вниз, в желудок.

— Что случилось? — спросила я, уже понимая, что случилось что-то плохое. Такой тон не бывает по пустякам.

— Не знаю, — Лариса Петровна говорила быстро, нервно. — Но он сказал, чтобы ты приехала как можно скорее. Говорит, очень важно. Алина, он был… он был очень зол. Я такого не видела давно.

— Хорошо, я сейчас.

Я положила трубку и посмотрела на спящих парней. Марк заворочался, почувствовав моё движение. Его глаза открылись — мутные, сонные, но через секунду стали ясными.

— Что? — спросил он, садясь. Его рука легла на мою спину, пальцы вцепились в кожу.

— Декан вызывает. Срочно. Лариса Петровна сказала, он очень зол.

— Из-за нас? — он сел рывком, резко просыпаясь. Лицо стало напряжённым, скулы заострились.

— Не знаю. Но мне нужно ехать.

Я вскочила с кровати, начала лихорадочно собирать одежду, разбросанную по комнате. Свитер нашёлся под стулом, джинсы — у двери, трусики — вообще в коридоре. Пальцы дрожали, пуговицы не слушались.

Денис и Артём проснулись от шума. Денис сел, протерев глаза, и его лицо сразу стало серьёзным, когда он увидел моё состояние.

— Что случилось? — спросил он, спуская ноги с кровати.

— Декан. Срочно. Я еду.

— Мы с тобой, — сказал Марк, натягивая джинсы. Он двигался быстро, без суеты, как солдат по тревоге.

— Нет. — Я остановила его, положив руку на грудь. Сквозь тонкую ткань футболки чувствовалось биение сердца — частое, неровное. — Не надо. Если это из-за нас, ваше присутствие только всё усугубит.

— А если тебя уволят? — спросил Артём. Он стоял у окна, голый, и свет утра делал его похожим на статую. В его голосе не было паники, только холодная, расчётливая тревога.

— Тогда пусть увольняют, — я посмотрела на них, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу. — Но я не хочу, чтобы вы пострадали. Останьтесь здесь. Пожалуйста.

Я подошла к каждому. Марка поцеловала в губы — коротко, но жадно. Дениса — в щёку, чувствуя колючую щетину. Артёма — в лоб, как ребёнка.

— Я позвоню, как только узнаю что-то, — сказала я, уже стоя в дверях.

— Алина, — окликнул Марк. Я обернулась. Он стоял посреди комнаты, сжимая в руке ремень, и его лицо было мрачным. — Что бы ни случилось — мы вместе. Помни это.

Я кивнула и выбежала из дома.

В универ я влетела через сорок минут. Обычно дорога занимала час, но я превышала скорость, сжимала руль так, что костяшки побелели, и прокручивала в голове худшие сценарии.

Декан сидел в кабинете, бледный и злой. Я не видела его таким никогда — обычно спокойный, даже флегматичный, сейчас он напоминал сжатую пружину. На столе перед ним лежал конверт.

— Садитесь, Алина Валерьевна, — сказал он, не глядя на меня.

Я села. Стул был жёстким, холодным, и я вдруг остро ощутила, что одета неподобающе для разговора с деканом — вчерашний свитер, джинсы, волосы не расчёсаны.

— У нас проблема, — начал он, наконец поднимая на меня глаза. В его взгляде было что-то, что я не могла распознать — злость? Разочарование? Жалость? — Большая проблема.

— Какая? — спросила я, хотя сердце уже знало ответ.

— Кто-то прислал фотографии в ректорат, — декан взял конверт, но не открыл. Просто держал в руках, как бомбу. — Ваши фотографии. Компрометирующие.

У меня похолодело внутри. Я чувствовала, как кровь отливает от лица, как кончики пальцев становятся ледяными.

— Какие фотографии?

— На которых вы запечатлены с тремя нашими студентами, — декан поморщился, как от зубной боли. — Северцев, Романов, Соболев. В обстановке, не оставляющей сомнений в характере ваших отношений.

Мир рухнул.

— Это… это не то, что вы думаете… — начала я, но голос сел, слова застряли в горле.

— Я не думаю ничего, — перебил он. Его голос стал жёстче. — Я не имею права ничего думать, потому что я должен действовать в рамках закона и устава. Ректор думает. И родители этих студентов думают. Северцев-старший уже звонил, требует вашего немедленного увольнения. Угрожает исками, прокуратурой, всем, чем только можно.

— Но…

— Алина, — декан посмотрел на меня почти сочувственно. На секунду маска чиновника спала, и я увидела усталого, немолодого мужчину, которому искренне жаль происходящего. — Я не знаю, правда это или нет. Но фотографии очень… убедительные. Вы на них узнаваемы. Студенты узнаваемы. Скрыть это невозможно.

— Кто прислал? — я сжала подлокотники кресла. — Вы знаете?

— Не знаю. Анонимно. На электронную почту ректората. Пришло вчера вечером, в 23:15. — декан открыл ноутбук, развернул его ко мне. На экране было письмо — короткое, без подписи. Только тема: «Факты нарушения этики преподавателем Алиной Валерьевной Романовой».

Я закрыла лицо руками. Слёзы текли сквозь пальцы, горячие, солёные. Я не могла их остановить.

— Что теперь будет? — спросила я, не убирая рук.

— Заседание учёного совета завтра в десять, — голос декана был ровным, официальным. — Ректор будет ставить вопрос о вашем увольнении. И об отчислении студентов.

— Нет, — я вскинула голову, смотря на него в упор. — Не надо их отчислять. Это я во всём виновата. Я старше, я должна была… я должна была быть разумнее.

— Вы ничего не должны были, — декан вздохнул и откинулся на спинку кресла. — Но правила есть правила. Я ничего не могу обещать. Готовьтесь к защите. Если у вас есть что сказать в свою пользу — подумайте об этом сегодня.

Я вышла из кабинета на ватных ногах.

Коридор был пуст, только где-то далеко слышались голоса студентов, смех, обычная жизнь. А я стояла посреди этого коридора, чувствуя, как мир рушится, как пол уходит из-под ног.

Телефон завибрировал. Сообщение от Марка: «Ну что?»

Я набрала ответ дрожащими пальцами, делая ошибку за ошибкой: «Нас сдали. Фотографии. Завтра заседание учёного совета. Говорят, могут уволить и отчислить».

Ответ пришёл через секунду: «Мы едем».

— Нет! — закричала я в пустой коридор. Голос эхом ударился о стены. — Не надо!

Но они уже ехали.

Через полчаса они влетели в холл университета.

Марк — первый, с развевающейся курткой, с горящими глазами. За ним Денис — бледный, сжатый, как пружина. Артём — спокойный, но его спокойствие было опаснее любой истерики.

— Где она? — спросил Марк у секретарши на вахте, и та испуганно вытянулась.

— В преподавательской, — пискнула она.

Они ворвались в преподавательскую, не обращая внимания на изумлённые взгляды коллег, которые пили кофе и обсуждали планы на выходные. Я сидела за столом, сжимая в руках пустую чашку, и смотрела в одну точку.

— Алина, — Марк схватил меня за руки, присел на корточки, заглядывая в глаза. — Что за фотографии?

— Я не видела, — мой голос был безжизненным. — Декан сказал, они… убедительные. Сказал, что ректор будет ставить вопрос об увольнении. И об отчислении вас.

— Кто мог? — спросил Артём, оглядывая преподавательскую. Несколько коллег поспешно отвернулись, делая вид, что не слушают.

— Я не знаю, — я покачала головой. — Может, Катя? Или кто-то ещё из студентов, кто видел… что-то.

— Катя здесь ни при чём, — вдруг сказал Денис.

Я подняла на него глаза. Он стоял у двери, и лицо его было белым, как бумага.

— Откуда ты знаешь? — спросил Марк, поворачиваясь к нему.

— Я знаю, кто это, — Денис сглотнул. Его голос дрожал, но он держался. — Мой отец. Он нанял детектива. Следил за мной. За нами. Я нашёл отчёт у него в кабинете на прошлой неделе. Он знал. Всё знал. Когда, где, как часто.

— И ничего не сказал? — Марк встал, и в его глазах появилось что-то опасное.

— Ждал момента, — Денис опустился на стул рядом со мной, уронил голову на руки. — Хотел сделать больнее. Чтобы удар пришёлся на самый неподходящий момент. Он всегда так делает. Сначала собирает компромат, потом бьёт наверняка.

Я смотрела на Дениса, и внутри всё обрывалось. Его отец — крупный бизнесмен, привыкший всё контролировать. Я знала его только по рассказам Дениса, но этих рассказов хватало, чтобы понять: этот человек не остановится ни перед чем.

— Зачем? — спросила я, хотя догадывалась. — Зачем ему это?

— Он хочет, чтобы я женился на дочери своего партнёра, — Денис поднял голову. Его глаза были красными, но он не плакал. — Ей восемнадцать, она из «хорошей семьи», она подходит по статусу. А ты… ты мешаешь. Ты меня портишь, как он считает. Делаешь слабым. Неуправляемым.

Марк выругался сквозь зубы. Такое я слышала от него редко — он вообще редко выходил из себя, предпочитая холодную злость. Но сейчас его лицо перекосилось.

— Значит, завтра заседание, — сказал он, прохаживаясь по комнате. — Нам нужно подготовиться.

— К чему? — я развела руками. — Всё кончено. Меня уволят. Вас отчислят. Ваши родители… Денис, твой отец добьётся своего. Это его игра, и он выиграл.

— Не отчислят, — жёстко сказал Артём. — Мы не позволим.

Я посмотрела на него. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и его лицо было спокойным. Слишком спокойным.

— Что вы можете сделать? — спросила я устало.

— Мы можем признаться, — сказал Марк, останавливаясь передо мной. — Открыто. Всем. Что мы любим тебя. Что это наш выбор. Что мы не дети, которых можно наказывать за чувства.

— Это самоубийство, — я покачала головой. — Вы не понимаете. Ваши родители…

— Это честность, — возразил Денис. — Ты же сама этого хотела. Помнишь? Вчера. Ты сказала: «Скажите при всех».

— Но не так же! — я вскочила, чувствуя, как паника поднимается из груди. — Не под дулом пистолета! Я хотела, чтобы вы сами пришли к этому. Чтобы вы были готовы. А сейчас нас просто прижали к стенке!

— А как? — спросил Артём, и его голос прозвучал громче обычного. — Когда будет удобно? После защиты дипломов? После свадьбы Дениса с дочкой партнёра? После того, как Марк уедет в Москву работать на отца? После того, как я стану таким же, как мои родители — разведённым, циничным и одиноким? Никогда, Алина. Если ждать удобного момента, можно прождать всю жизнь.

Я смотрела на них. На троих молодых, отчаянных, любящих парней, которые готовы пойти против всего мира ради меня. На Марка, который привык всё контролировать, но сейчас смотрел на меня с такой надеждой, что у меня сердце разрывалось. На Дениса, который всегда казался самым слабым, самым мягким, но сейчас сжимал кулаки и готов был бросить вызов собственному отцу. На Артёма, который никогда не говорил лишнего, но каждое его слово было высечено из гранита.

— Вы с ума сошли, — прошептала я, и слёзы снова потекли по щекам.

— Возможно, — улыбнулся Марк. — Но мы ваши сумасшедшие.

— Что же делать? — я обвела их взглядом, чувствуя, как внутри что-то переворачивается. Страх уходит. Остаётся только решимость.

— Идти до конца, — сказал Денис. Он встал, подошёл ко мне, взял за руки. — Вместе.

Я посмотрела на Артёма. Он кивнул. Один раз, коротко, но в его глазах было что-то, чего я раньше не видела — уязвимость. Он, самый закрытый из всех, сейчас смотрел на меня так, будто от моего ответа зависела его жизнь.

— Вместе, — повторил он.

Я выдохнула. Впервые за этот день я почувствовала не страх, а облегчение. Как будто я несла на плечах тяжёлый груз, а теперь сбросила его.

— Вместе, — согласилась я.

Мы стояли посреди преподавательской, обнявшись, и нам было плевать, кто смотрит. Плевать, что скажут коллеги. Плевать на всё.

Завтра будет битва. Битва с деканом, с ректором, с родителями, с целым миром, который считает, что имеет право указывать нам, как любить и с кем быть.

Но сегодня мы были вместе. И это было главное.

Я подняла голову, посмотрела на Марка.

— Значит, завтра в десять, — сказала я. — Мы идём на учёный совет. Все четверо.

— Все четверо, — подтвердил Марк.

— И мы скажем им правду, — добавил Денис.

— Всю правду, — кивнул Артём.

Я улыбнулась. Слёзы ещё не высохли, но улыбка была настоящей.

— Тогда, — сказала я, — нам нужно подготовиться. И, возможно, выпить кофе. Потому что разговор будет долгим.

— Я за кофе, — сказал Денис и вышел.

Марк взял меня за руку, повёл к дивану. Артём сел рядом, положил руку мне на плечо.

— Всё будет хорошо, — сказал Марк.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

— Не знаю, — он усмехнулся. — Но я в это верю. А если я во что-то верю, это обычно сбывается.

— Обычно? — переспросила я.

— Ну, почти всегда, — он поцеловал меня в висок. — А в этот раз — точно.

Я закрыла глаза, прислонившись к его плечу. Артём гладил мои волосы. Где-то в коридоре раздавались голоса, смех, обычная университетская жизнь.

А мы сидели втроём на диване, и мне казалось, что это — самое правильное место в мире. Неважно, что будет завтра. Важно, что сегодня мы здесь. Вместе.

Вечером мы сидели в квартире Артёма. Он жил один, родители были в командировке, и это было нашим убежищем — местом, где можно быть собой.

Мы пили чай. Обычный чёрный чай с мятой, который заварил Артём. Ели печенье, которое купил Денис по дороге. Обсуждали, что скажем завтра.

— Я начну, — сказал Марк. — Скажу, что это я был инициатором. Что я ухаживал за тобой, что я не оставил тебе выбора.

— Нет, — я покачала головой. — Не надо врать. Тем более так. Это будет выглядеть… как будто я жертва. А я не жертва.

— Ты права, — согласился Денис. — Мы не должны врать. Мы должны сказать правду. Всю правду. Что мы любим друг друга. Что это наши отношения, наш выбор.

— И что мы готовы отвечать за него, — добавил Артём.

— А ваши родители? — спросила я. — Что вы им скажете?

— То же самое, — Марк пожал плечами. — Если они хотят меня потерять — это их выбор. Я не буду выбирать между вами и ними. Потому что вы — это я. А они — это они.

— Жёстко, — сказала я.

— Реалистично, — возразил он.

Денис молчал, глядя в чашку.

— Денис? — окликнула я.

— Я позвоню отцу сегодня, — сказал он. — Скажу, что знаю про фотографии. Скажу, что завтра буду на учёном совете. И что если он хочет сохранить хотя бы видимость отношений — пусть не приходит.

— Ты уверен? — спросил Марк.

— Нет, — Денис усмехнулся. — Но я должен.

Он вышел в коридор. Мы слышали его голос — сначала тихий, потом всё громче. Потом он сказал что-то короткое, резкое, и наступила тишина.

Денис вернулся. Лицо его было бледным, но спокойным.

— Он придёт, — сказал Денис. — Сказал, что посмотрит, как его сын будет позорить фамилию.

— Денис… — начала я.

— Всё нормально, — он сел за стол, взял чашку. — Я ждал этого разговора десять лет. Наконец-то он случился.

Мы сидели за столом, и я смотрела на них. Трое парней, которые стали для меня всем. Которые завтра пойдут на баррикады ради меня. Ради нас.

— Я люблю вас, — сказала я просто.

— Мы знаем, — ответил Марк.

— Мы тоже, — добавил Денис.

Артём промолчал, но его рука накрыла мою.

За окном темнело. Завтрашний день казался далёким и страшным. Но сегодня был вечер. Тёплый, спокойный, наш.

Мы выключили свет, зажгли свечи. Сели на диван, как вчера, как сто раз до этого. Марк включил какой-то старый фильм, который никто не смотрел. Денис принёс плед. Артём поставил чайник.

Мы просто были вместе. И этого было достаточно.

Ночь перед заседанием учёного совета я не спала.

Город за окном давно погас, погрузившись в то тяжелое, беззвездное забытье, которое бывает только в предрассветные часы, а я всё лежала в своей кровати — одна. Мы решили, что сегодня им лучше не приезжать. Слишком рискованно. Слишком многое висело на волоске. Пустая половина постели казалась огромной, как поле, а простыни — холодными, несмотря на то, что тело всё ещё помнило их жар.

Я смотрела в потолок, где в сумраке смутно угадывалась трещина, похожая на извилистую реку, и пыталась не думать о завтрашнем дне. Но мысли то и дело срывались с якоря реальности и уходили в водоворот воспоминаний.

Тело помнило их прикосновения. Губы хранили вкус их поцелуев. Внутри, где-то в самом низу живота, ещё пульсировало отголосками последней встречи — той, что случилась здесь же, на этой кровати, когда они втроём не оставили от меня ни капли сопротивления, заставив забыть, кто я и где нахожусь. Но сейчас мысли были заняты другим. Тем, что должно было случиться через несколько часов.

Завтра решится моя судьба. Наша судьба.

Фотографии, которые прислал отец Дениса, разлетелись по университету со скоростью лесного пожара. Я не видела их — гордость не позволяла смотреть на собственное унижение в чужих мессенджерах, — но слышала достаточно, чтобы понять: кадры были откровенными. Кто-то слил их в общий чат. Кто-то выложил в соцсети под видом скандальной сенсации. К утру о нас знал уже весь вуз. Каждый первокурсник, каждый заслуженный профессор, вахтёрша на входе и уборщица в корпусе.

Я закрыла глаза и попыталась не думать о том, как буду смотреть им в глаза. Вместо этого я думала о них. О тех, ради кого всё это началось.

Марк. Когда он входит в комнату, кажется, что воздух становится гуще. Я вижу, как его глаза темнеют от желания, как он стискивает зубы до белых желваков, сдерживаясь, чтобы не кончить слишком быстро, — ему всегда трудно контролировать себя в первые минуты. А после секса, когда страсть уступает место нежности, он гладит меня по спине, медленно ведёт ладонью от лопаток до поясницы и шепчет что-то на ухо — слова, которые я не всегда разбираю, но чувствую кожей, каждой клеточкой.

Денис. Он смеётся, когда я пытаюсь быть строгой на лекциях. Сидит на первой парте, сложив руки на груди, и смотрит с такой открытой, наглой нежностью, что у меня путаются мысли и падает указка. Он прячет записки с неприличными рисунками в мои конспекты, и я нахожу их потом, дома, краснея в одиночестве. Он целует меня медленно, нежно, с какой-то бесконечной, всепоглощающей нежностью, которая противоречит его ангельскому лицу и дьявольским наклонностям, о которых знаю только я.

Артём. Он молчит. И в этом молчании — целая вселенная. Его взгляд — тяжёлый, тёмный, прожигающий насквозь — говорит больше, чем любые слова. Он смотрит так, что у меня подкашиваются колени ещё до того, как он коснётся меня. А берёт он меня жёстко, властно, с какой-то первобытной мужской силой, которая лишает воли. Но после он всегда держит за руку, пока я засыпаю. Не выпускает. Даже когда я уже в дремоте, я чувствую тепло его пальцев, переплетённых с моими.

Я люблю их. Боже, как я люблю их. Это чувство было настолько огромным, что не помещалось в груди, разрывало рёбра, требовало выхода. И завтра я скажу об этом всему учёному совету. Плевать на диссертацию. Плевать на карьеру. Плевать на последствия.

В три часа ночи экран телефона вспыхнул в темноте.

Сообщение от Марка: «Ты не спишь?»

Я ответила: «Нет».

Спустя минуту: «Я тоже. Думаю о тебе. Лежу и смотрю в твой потолок у себя в голове».

Через минуту — от Дениса: «Завтра всё будет хорошо. Мы вместе. Даже если они будут орать. Мы просто будем рядом».

Потом — от Артёма: «Я рядом. Всегда. Даже если они нас разлучат физически, я всё равно буду рядом. Помни это».

Я прижала телефон к груди, чувствуя, как вибрация уходит в рёбра, и улыбнулась в темноту. С ними я могла всё. Даже то, что казалось невозможным.

Утром я стояла перед зеркалом и собирала себя заново.

Самая строгая юбка — до колена, никаких разрезов. Самая закрытая блузка — глухой ворот, длинные рукава. Волосы — в тугой пучок на затылке, ни одного выбившегося локона. Макияж — минимальный, скорее маскирующий, чем украшающий: тональный крем скрыл синяки под глазами, бесцветная помада стёрла с губ их следы.

Я должна была выглядеть не как любовница, опозорившая университет. Я должна была выглядеть как профессионал, которого травят. Как жертва обстоятельств. Как человек, который не даст себя сломать.

В универ я приехала за час до заседания. Холл встретил меня стерильной тишиной и гулкими шагами по мраморному полу. Я чувствовала взгляды физически — как лёгкие уколы в спину. Охранник на входе, всегда приветливый, сегодня посмотрел на меня с болезненным любопытством, чуть дольше задержав взгляд на моём лице. Секретарша на первом этаже сделала вид, что не заметила, но я видела, как её палец завис над кнопкой селектора, а глаза скользнули в мою сторону, полные жадного интереса.

Все уже знали. Все уже обсуждали. Утро пятницы началось не с планерки, а с обсуждения моей постели.

Я поднялась на третий этаж, к актовому залу. Дверь была распахнута, внутри уже суетились технички, расставляя стулья строгими рядами. Запах полироли и пыли смешивался с предчувствием суда.

— Алина Валерьевна? — голос декана ударил в спину резче, чем я ожидала.

Я обернулась. Сергей Иванович стоял в конце коридора, хмурый, озабоченный, с папкой, прижатой к груди, словно щитом.

— Сергей Иванович, — я подошла, стараясь держать спину прямой.

Он огляделся по сторонам — жест, которого я никогда раньше за ним не замечала, — и понизил голос до конспиративного шёпота.

— Я хотел поговорить с вами до заседания, — начал он. — У вас есть возможность всё отрицать. Сказать, что фотографии — монтаж. Что вас оклеветали конкуренты. Я знаю несколько примеров, когда это срабатывало.

— Но это неправда, — сказала я тихо.

— Я знаю, — он поморщился, как от зубной боли. — Но это может спасти вашу карьеру, Алина Валерьевна. Вы талантливый педагог. Я не хочу терять такого специалиста.

— А их? — я посмотрела ему прямо в глаза. — Студентов? Если я всё отрицаю, что будет с ними?

Декан помолчал. Секунда, другая. Я видела, как в его глазах что-то щёлкает, пересчитывая варианты.

— Если вы отрицаете, их тоже не тронут, — сказал он наконец. — Нет доказательств — нет дела. Фотографии можно объявить монтажом, видео — дипфейком. Отцы Северцева, Романова и Соболева имеют большое влияние в этом городе. Они не заинтересованы в скандале. Они надавят на комиссию, и дело замнут.

— А если я признаюсь?

Он вздохнул тяжело, по-стариковски.

— Тогда вас уволят по статье. Их отчислят. И родители… — он сделал паузу, подбирая слова. — Родители Северцева, Романова и Соболева сделают всё, чтобы этот скандал уничтожил всех, кто в нём замешан. И вас в первую очередь. Они не простят того, что их сыновья… что их сыновья оказались в центре такой истории.

Я смотрела на декана и видела в его глазах что-то, чего раньше не замечала. Сочувствие. Настоящее, живое сочувствие, смешанное с бессилием.

— Вы советуете мне врать? — спросила я, хотя ответ уже знала.

— Я советую вам подумать о себе, — ответил он твёрдо. — Вы хороший преподаватель, Алина Валерьевна. Я не хочу вас терять. И я знаю, что вы не… что вы не охотница за студентами. Я видел, как вы работаете. Это жизнь.

— А если я не хочу врать? — мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах промелькнуло что-то похожее на уважение.

— Тогда… — он развёл руками. — Тогда я ничем не могу вам помочь. Только если не считать моральной поддержкой. Но моральная поддержка, сами понимаете, диссертацию не защитит.

Он развернулся и ушёл, оставив после себя запах табака и старого одеколона. Я осталась стоять в коридоре, глядя ему вслед, чувствуя, как под рёбрами разрастается холодное, тяжёлое спокойствие.

Врать или быть честной? Спасти себя или идти до конца?

Я закрыла глаза и увидела их. Марка — с его горящими глазами и стиснутыми зубами. Дениса — с его вечной улыбкой и записками в конспектах. Артёма — с его молчанием и рукой, которая держит мою даже во сне.

Я вспомнила их слова, присланные в ночи: «Мы вместе».

Если я сейчас всё отрицаю, я предам их. Предам то, что у нас есть. Предам любовь, которая стала не просто смыслом моей жизни, а единственной реальностью, в которой я хотела существовать.

Выбор был сделан. Я почувствовала это так же ясно, как чувствовала их пальцы на своей коже.

Заседание началось в десять.

Актовый зал был полон до отказа — казалось, сюда пришли все, кто имел хоть какое-то отношение к университету. Члены учёного совета в строгих костюмах, приглашённые эксперты с каменными лицами, несколько любопытных преподавателей, которые пришли не ради коллегиальности, а ради зрелища. В задних рядах шептались студенты, пробравшиеся тайком.

Я сидела в первом ряду, сцепив руки на коленях так сильно, что побелели костяшки. Взгляд упёрся в край стола президиума, покрытый царапинами и следами от шариковых ручек. Я старалась не смотреть на пустующие места в задней части зала — те места, где должны были сидеть они.

Их не было. Парней не было.

Они обещали прийти. Марк сказал: «Мы будем там, не бойся». Денис написал: «Никуда мы не денемся». Артём просто кивнул, когда я спросила, — его кивка было достаточно.

Но время шло, дверь оставалась закрытой, и в груди разрасталась пустота.

Ректор — грузный мужчина с тяжёлым, оценивающим взглядом, который он, казалось, примеривал на каждого входящего, — открыл заседание. Его голос звучал с той торжественной нотами, которые обычно приберегают для похорон или исключительно важных разносов.

— Уважаемые коллеги, — начал он, обводя зал глазами. — Мы собрались здесь, чтобы обсудить серьёзное нарушение этических норм в нашем университете. Речь идёт о преподавательнице кафедры экономической теории Алине Валерьевне Романовой, которая, согласно предоставленным материалам, вступила в интимные отношения с тремя студентами первого курса.

В зале зашумели. Слова «интимные отношения» повисли в воздухе, обрастая шёпотом, смешками, возмущёнными вздохами. Я сидела прямо, глядя перед собой, чувствуя, как щёки заливает жаром.

— У нас есть фотографии, видеоматериалы, а также показания частного детектива, — продолжил ректор, перебирая бумаги на столе с видом прокурора, зачитывающего обвинительное заключение. — Всё это подтверждает факт неподобающего поведения преподавателя. Алина Валерьевна, вам есть что сказать?

Я встала. Ноги дрожали — мелкая, предательская дрожь, которую я не могла контролировать, — но голос, к моему удивлению, звучал ровно.

— Уважаемый председатель, уважаемые члены совета, — я сделала паузу, чувствуя, как зал затихает, втягивая воздух. — Я не буду отрицать факт моих отношений с Марком Северцевым, Денисом Романовым и Артёмом Соболевым.

Тишина стала абсолютной. Ректор поднял бровь — медленно, демонстративно.

— Вы признаёте свою вину?

— Я признаю, что состояла в отношениях со своими студентами, — сказала я. — Но я не считаю это виной.

— Не считаете? — ректор усмехнулся, и в этой усмешке было что-то хищное. — Алина Валерьевна, вы преподаватель. Ваши студенты — молодые люди, которые находятся в вашей прямой зависимости. Это злоупотребление положением. Это нарушение всех педагогических и этических норм, которые существуют в академической среде.

— Мои студенты — совершеннолетние люди, — ответила я, чувствуя, как дрожь в ногах утихает, сменяясь странным, ледяным спокойствием. — Они сами сделали свой выбор. Я не принуждала их, не шантажировала, не использовала своё положение. То, что между нами произошло, было взаимным. Осознанным. И я не стыжусь этого.

Последние слова ударили в тишину, как камень в стекло.

— Вы не стыдитесь? — голос ректора стал жёстче, в нём зазвучали металлические нотки. — Вы опозорили университет, который дал вам путёвку в жизнь. Вы подставили под удар карьеру молодых людей, у которых было блестящее будущее. Вы…

— Она ничего не подставляла!

Голос Марка разрезал тишину зала, как ножом.

Все обернулись. Я тоже обернулась, и сердце упало, чтобы тут же взлететь куда-то под рёбра.

Они стояли в дверях. Все трое.

Марк — впереди, с горящими глазами, в расстёгнутой куртке, будто бежал. Его челюсть была сжата так сильно, что на скулах ходили желваки. Денис — чуть позади, бледный, но решительный, с тем самым выражением лица, которое я видела, когда он принимал трудное решение. Артём — замыкающий, с каменным лицом и сжатыми кулаками, в которых побелели костяшки.

— Марк, — ректор нахмурился, поправляя очки. — Вы не приглашены на это заседание. Вам не место здесь.

— Мне плевать, где моё место, — Марк пошёл по проходу, и люди перед ним расступались, как вода перед форштевнем. — Я здесь, чтобы сказать правду. Ту, которую вы пытаетесь переврать.

— Молодой человек, я вынужден…

— Правда в том, — Марк остановился в центре зала, развернулся к членам совета, и я увидела его профиль — острый, красивый, без тени сомнения, — что мы сами этого хотели. Мы первые начали. Мы добивались её. Мы уговаривали, мы настаивали, мы не отступали. Она никого не соблазняла. Она не использовала своё положение. Это мы, трое наглых мажоров, решили, что она будет нашей. И она стала. Потому что мы её любим.

В зале стало тихо настолько, что я слышала, как скрипят стулья под тяжестью тел, как где-то на заднем ряду кто-то судорожно сглатывает.

— Любите? — переспросил ректор, и в его голосе зазвучала ирония — оружие слабых. — Марк, вам девятнадцать лет. Вы не знаете, что такое любовь. В вашем возрасте это называется гормонами и юношеским максимализмом.

— Знаю, — Марк шагнул ближе к президиуму, и охранник у стены напрягся, но не двинулся с места. — Я знаю, что каждое утро просыпаюсь с мыслью о ней. Что не могу дышать полной грудью, когда её нет рядом. Что готов отдать всё, что у меня есть — деньги, связи, будущее, которое вы мне прочите, — лишь бы она была счастлива. Если это не любовь, — он развёл руками, — тогда я не знаю, что это. И боюсь, что вы, Сергей Борисович, тоже не знаете.

Ректор побагровел. Но не успел он открыть рта, как вперёд шагнул Денис.

— Я тоже её люблю, — сказал он, и в его обычно весёлом голосе сейчас звучала сталь. — И я не позволю вам унижать её. Если вы уволите её — отчисляйте и нас. Мы не будем учиться здесь без неё. Этот университет, — он обвёл рукой зал, — стал для нас важным только потому, что в нём была она. Без неё это просто здание.

— Мы уйдём все вместе, — добавил Артём. Его голос прозвучал негромко, но каждый звук был слышен в идеальной тишине. — И вы потеряете не одного преподавателя, а троих студентов. Чьи родители, между прочим, финансируют половину ваших программ. Ядерную физику — мой отец. Спортивный комплекс — отец Марка. Стипендиальный фонд — отец Дениса. Вы готовы потерять это из-за морального ханжества?

Ректор побледнел. Члены совета зашептались, задвигались на стульях, как марионетки, у которых дёрнули за нитки.

— Это шантаж? — голос ректора сел.

— Это правда, — ответил Артём, и его взгляд, тяжёлый, как свинец, встретился с взглядом ректора. — Вы можете наказать нас. Можете отчислить. Можете уволить её. Но вы не можете заставить нас перестать любить. И вы не можете сделать нашу любовь грязной. Это вне вашей компетенции.

Я стояла и смотрела на них. Слёзы текли по моим щекам — я даже не пыталась их вытирать. Мои мальчики. Мои смелые, отчаянные мальчики, которые пошли против всего мира — против родителей, против университета, против правил, которые были написаны задолго до их рождения.

— Пожалуйста, — сказала я, и голос мой дрогнул, сломался на полуслове. — Не наказывайте их. Если кто-то и виноват — то я. Я старше. Я должна была остановиться. Я знала, что это неправильно. Я не остановилась. Увольте меня. Отчисляйте меня. Но не трогайте их. Они ни в чём не виноваты.

— Нет, — Марк подошёл ко мне, и я почувствовала тепло его руки, сжимающей мои пальцы. — Мы вместе. Или никак. Ты слышишь меня? Или никак.

Денис встал с другой стороны, и его ладонь легла мне на талию. Артём — за спиной, я чувствовала его дыхание на затылке, его молчаливую, тяжёлую поддержку.

Мы стояли вчетвером перед всем учёным советом. Рука в руке. Плечо к плечу. Четыре сердца бились в унисон, громко, назло всем правилам.

— Это… это неслыханно, — ректор растерянно смотрел на нас, и в его глазах я впервые увидела не гнев, а растерянность. — Вы понимаете, что ваши родители…

— Мои родители могут идти к чёрту, — отрезал Марк, и в зале кто-то ахнул. — Я сам решаю, кого любить. И с кем жить. Они уже всё решили за меня — школу, вуз, будущую невесту. С меня хватит.

— И я, — сказал Денис. — Мама, конечно, расстроится, но она меня поймёт. А отец… отец уже сделал свой выбор, когда нанял детектива, чтобы следить за мной. Теперь мой выбор — она.

— И я, — кивнул Артём. — Я не торгуюсь.

Ректор посмотрел на декана. Тот пожал плечами — жест, который говорил: «Я здесь бессилен, вы сами заварили эту кашу».

— Я предлагаю объявить перерыв, — сказал декан, поднимаясь. — И обсудить ситуацию в более узком составе. Без эмоций. Без ультиматумов.

— Согласен, — ректор встал, собирая бумаги дрожащими руками. — Заседание возобновится через час. Прошу всех покинуть зал.

Мы вышли в коридор. Я прислонилась к холодной стене и выдохнула — так, будто до этого не дышала целую вечность.

— Вы с ума сошли, — сказала я, переводя дыхание. — Вы могли бы просто промолчать. Прийти, посидеть тихо, не привлекать внимания. Вас бы никто не тронул.

— А ты могла бы всё отрицать, — ответил Марк, поправляя ворот куртки. — Но не стала. Почему?

— Потому что не умею врать, — я посмотрела на него, и в горле снова встал ком. — Потому что люблю вас. Потому что правда… правда иногда важнее безопасности.

— Вот и мы не умеем, — Денис обнял меня, притянул к себе, и я уткнулась носом в его плечо, вдыхая знакомый запах цитрусов и чего-то свежего, его запах. — Мы вместе. До конца. Что бы они ни решили.

— Что теперь будет? — спросила я, поднимая голову.

— Не знаю, — честно сказал Артём, и это честное «не знаю» прозвучало надёжнее любых обещаний. — Но что бы ни случилось — мы справимся. Вместе. Вчетвером. Это не просто слова, Алина. Это план.

Я посмотрела на них. На их решительные лица, на их горящие глаза, на руки, которые всё ещё касались меня — Марк держал за руку, Денис обнимал, Артём стоял за спиной, и я чувствовала его тепло через одежду.

Я поняла, что готова на всё. На увольнение, на скандал, на изгнание из академической среды, на то, что моя фамилия станет нарицательной. Потому что они — это больше, чем карьера. Больше, чем репутация. Больше, чем всё, что я строила пятнадцать лет.

— Пойдёмте отсюда, — сказала я, оглядывая коридор, по которому уже бродили первые любопытные. — Я не хочу ждать здесь. Не хочу, чтобы они смотрели.

— Куда? — спросил Марк.

— Есть одно место, — я улыбнулась, и в этой улыбке было что-то от той Алины, которая жила до всего этого. Той, которая умела рисковать.

Я привела их в свою преподавательскую.

Ту самую, где всё началось восемь месяцев назад. Где они впервые взяли меня на столе, среди разбросанных конспектов по макроэкономике, а я даже не успела испугаться — только отдалась этому безумию с головой.

Сейчас комната была пуста. Коллеги разошлись по заседаниям, в коридорах стояла та особенная тишина, которая бывает только в учебных корпусах, когда все на совещаниях. Солнце светило сквозь жалюзи, разрезая пространство на тонкие полосы света и тени.

Я закрыла дверь на ключ. Щелчок замка прозвучал в тишине громко и окончательно.

— Ты чего? — спросил Денис, но в его глазах уже загорелся знакомый огонь — тот самый, который я видела каждый раз, когда оставалась с ними наедине.

— Я хочу вас, — сказала я, и слова эти прозвучали легко, без тени стыда. — Прямо сейчас. Здесь. Пока они решают нашу судьбу. Я не хочу ждать. Не хочу думать. Я хочу чувствовать.

— А если кто-то войдёт? — Марк кивнул на дверь, но его голос уже сел, стал ниже.

— Не войдёт, — я повернула ключ в замке ещё раз, для верности. — Я заперла дверь. И даже если войдут — мне всё равно.

Марк усмехнулся, покачал головой.

— Безумная женщина.

— Ваша безумная женщина, — поправила я, подходя к нему.

Я подошла вплотную и начала расстёгивать его рубашку. Медленно. Пуговица за пуговицей. Под моими пальцами его грудь вздымалась всё чаще, дыхание становилось глубже. Марк смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах было что-то первобытное — смесь желания и нежности, от которой у меня кружилась голова.

— Ты уверена? — спросил он, когда я расстегнула последнюю пуговицу. Его голос был хриплым.

— Никогда не была так уверена, — ответила я, стягивая с него рубашку.

Я провела руками по его груди — твёрдой, горячей, покрытой лёгкой испариной, — по животу, по дорожке тёмных волос, уходящих за ремень брюк. Марк замер, только желваки ходили на скулах — он сдерживался, всегда сдерживался первым.

Денис подошёл сзади, и я почувствовала его дыхание на шее. Он начал целовать меня — медленно, вжимаясь губами в кожу, проходя от основания шеи к плечу, заставляя меня выгибаться. Его руки гладили мои бёдра через тонкую ткань юбки, поднимались выше, к груди, и я чувствовала, как соски твердеют под тканью блузки.

Артём встал передо мной, взял моё лицо в ладони — большие, тёплые, надёжные, — и поцеловал. Медленно. Глубоко. Так, что у меня подкосились ноги, и только руки Марка на талии удержали меня на ногах.

— Я люблю вас, — прошептала я в губы Артёму, чувствуя вкус его поцелуя. — Так сильно, что это пугает меня. Каждую ночь я боюсь, что проснусь и этого не будет.

— Не будет, — ответил он, и его голос прозвучал твёрже, чем когда-либо. — Мы никуда не уйдём.

Мы раздевали друг друга не торопясь. В этом не было обычной спешки, животной страсти, которая часто владела нами в первые месяцы. Сегодня было что-то другое — торжественное, почти священное. Как будто мы готовились к чему-то важному, как будто этот час был всем, что у нас осталось.

Марк снял с меня блузку, расстегнул юбку, и она упала на пол лёгким шелестом. Денис расстегнул мой бюстгальтер, и я вздохнула свободнее, когда тесная ткань перестала сжимать грудь. Артём опустился на колено, стягивая с меня трусы, и на секунду замер, глядя на меня снизу вверх — в его взгляде было столько обожания, что у меня перехватило дыхание.

Когда мы остались полностью обнажёнными, Марк подошёл к столу, смахнул с него бумаги. Конспекты, методички, распечатки веером разлетелись по полу.

— Помнишь? — спросил он, оборачиваясь.

— Помню, — улыбнулась я. — Это был самый безумный день в моей жизни.

— Тогда повторим?

Он усадил меня на стол. Холодная деревянная поверхность обожгла ягодицы, и я вздрогнула. Я раздвинула ноги, открываясь перед ними, чувствуя, как воздух касается влажной, горячей плоти.

— Какая же ты красивая, — выдохнул Денис, опускаясь на колени.

Он раздвинул мои бёдра шире и начал целовать. Медленно, смакуя каждое движение. Его губы прошли по внутренней стороне бедра — горячие, влажные, — поднимаясь всё выше. Я откинула голову, вцепившись в край стола.

Марк встал рядом, и я взяла его член в рот. Солоноватый вкус предвкушения, твёрдая плоть, пульсирующая на языке. Я двигалась медленно, дразня, обводя головку языком, и слышала, как его дыхание сбивается. Артём стоял сбоку, глядя на нас тяжёлым, горячим взглядом, и медленно гладил себя — его рука двигалась в такт моим движениям.

Денис лизал меня так, будто хотел запомнить мой вкус навсегда. Его язык входил в меня, выходил, обводил клитор, снова входил, и я чувствовала, как напряжение растёт, как низ живота сжимается в сладкой, тугой судороге.

Я чувствовала, что приближаюсь к краю — тот самый момент, когда мир сужается до одной точки, до одного ощущения, — но Денис вдруг остановился.

Он поднял голову, мокрый от меня, с горящими глазами.

— Не смей кончать, — прошептал он. — Не сейчас. Не без нас.

— Тогда трахните меня, — попросила я, и мой голос прозвучал хрипло, чужим. — Пожалуйста. Я не могу больше ждать.

Марк вышел из моего рта. Он поднял меня со стола — легко, как пушинку, — развернул и уложил грудью на холодную деревянную поверхность. Конспекты зашуршали под моими ладонями.

— Сейчас, — сказал он, и я почувствовала, как головка его члена упирается в мой вход — горячая, влажная, готовая.

Он вошёл медленно. Глубоко. Одним плавным, неумолимым толчком до самого основания. Я закричала, вцепившись пальцами в край стола, чувствуя, как он заполняет меня целиком, растягивает, наполняет.

Денис встал спереди. Я взяла его член в рот, чувствуя, как Марк двигается во мне сзади — ровно, глубоко, каждый толчок отдаётся в позвоночнике, в груди, в кончиках пальцев. Артём подошёл сбоку, и я гладила его рукой, дроча в такт движениям Марка.

— Сегодня мы все будем в тебе, — прошептал Марк, наклоняясь к моему уху. Его голос был низким, хриплым, он обжигал кожу. — Ты готова?

Я выпустила член Дениса изо рта.

— Да, — выдохнула я. — Да, я хочу вас всех. Сразу. Я хочу чувствовать вас одновременно.

Марк вышел из меня — медленно, нехотя, и я застонала от пустоты. Денис лёг на стол, и я опустилась на него сверху, чувствуя, как его член входит в меня глубоко, до самого основания. Мокро, скользко, идеально. Я застонала, начиная двигаться, находя ритм.

Артём встал сзади. Я чувствовала, как его пальцы, смазанные маслом, массируют моё анальное отверстие, расслабляют, растягивают. Осторожно. Терпеливо. Он всегда был терпеливым.

— Ты готова? — спросил он, когда его палец вошёл в меня, присоединяясь к члену Дениса.

— Да, — выдохнула я, и мой голос сорвался на стон.

Он вошёл медленно — головка, потом ствол, до самого основания. Я замерла, чувствуя двойное заполнение. Два члена — во влагалище и в анусе. Одновременно. Так тесно, что я не могла понять, где заканчивается одно и начинается другое.

Марк встал передо мной. Я взяла его член в рот, и мы замерли в этой позе — я, пронзённая тремя мужчинами, полностью открытая, полностью их.

— Двигайся, — приказал Марк, и его голос прозвучал как приговор.

Я начала двигаться. Вверх-вниз на члене Дениса, одновременно принимая Артёма сзади и Марка спереди. Ритм был неуклюжим сначала — слишком много тел, слишком много ощущений, — но постепенно мы нашли общую частоту. Общий пульс. Общее дыхание.

Это было не просто секс. Это было что-то большее — полное слияние, когда границы между телами стираются, и остаётся только одно целое. Четыре тела, дышащие в унисон. Четыре сердца, бьющиеся в такт.

Я теряла себя в этом. Растворялась. Исчезала. В какой-то момент я перестала понимать, где мои руки, где их руки, где мои стоны, где их дыхание.

— Сейчас, — простонал Денис снизу, и его голос был полон муки. — Я сейчас. Алина, я сейчас.

— Я тоже, — отозвался Артём, и его пальцы впились в мои бёдра.

— Кончай, Алина, — приказал Марк, выходя из моего рта. — Кончай с нами. Сейчас.

Я кончила.

Волна накрыла с такой силой, что я потеряла сознание на секунду — просто выпала из реальности, растворяясь в чистом, белом, всепоглощающем свете. В ушах шумело, перед глазами плыли круги, сердце билось где-то в горле.

Сквозь этот шум я чувствовала, как Денис кончает в меня — горячими, мощными толчками, как Артём кончает в анус, наполняя меня до краёв, как Марк кончает мне на грудь, разбрызгивая сперму по ключицам, по животу.

Я рухнула на Дениса, тяжело дыша. Вся мокрая — от пота, от слюны, от спермы, от их поцелуев. Внутри пульсировало, вытекало, смешиваясь, и я чувствовала это каждой клеткой.

Мы лежали вповалку на преподавательском столе. Там, где когда-то я учила их экономике, разнице между спросом и предложением, инфляции и дефляции. Теперь они учили меня гораздо более важным вещам — тому, что любовь не знает правил, что страсть не подчиняется этическим кодексам, что счастье возможно даже в самых неправильных, запретных формах.

— Я люблю вас, — прошептала я, не открывая глаз.

— Мы тебя тоже, — ответил Марк, проводя рукой по моим мокрым волосам.

— Что бы ни случилось сегодня, — добавил Денис, и я чувствовала, как его грудь поднимается и опускается подо мной.

— Мы вместе, — закончил Артём.

Через час мы вернулись в актовый зал.

Чистые — насколько это было возможно. Одетые. Спокойные. Никто не знал, что мы делали в перерыве. Никто не догадывался, что преподавательская, в которой сейчас, наверное, пахло сексом и нашим смехом, стала местом последнего бунта.

Ректор объявил решение, и его голос звучал устало, будто он только что поднялся на высокую гору.

— После долгих обсуждений, — сказал он, обводя зал взглядом, который ни на ком не задерживался, — учёный совет постановил: дело о нарушении этических норм будет передано в дисциплинарную комиссию для дальнейшего рассмотрения. До окончания разбирательства Алина Валерьевна Романова отстраняется от преподавания. Студенты Северцев, Романов и Соболев временно отчисляются из университета.

Я замерла. Отстранение. Временное отчисление. Это было не так страшно, как увольнение навсегда, но всё равно больно — как удар, которого ждёшь, но который всё равно сбивает дыхание.