— Вот почему людям обязательно надо причинять друг другу страдания? — задумалась она вслух над прочитанным. — Неужели нельзя без ссор, обид или вот этих дурацких лиловых шаров?

Мама будто мои мысли проговорила. Я всегда об этом размышляю, когда читаю Булычёва. Взять, к примеру, Аркашу Стрельникова, вот он зачем мне свой лиловый шар подсовывал. Обзывал, дразнил так, что и другие ребята подхватывали. Это как заразу по воздуху разносить. Один заболел, другой подхватил, смотришь — и уже весь класс чихает, плохими мыслями заражается. Это как болезнь. Так я маме и сказал:

— Они, мама, наверное, в детстве прививку от злости не ставили, вот и заразились все. А потом на других перешло. Помнишь, как я в садике ветрянкой болел, Светку заразил и мы потом зеленые в крапинку ходили.

Мама грустно улыбнулась:

— А что это за волшебная прививка, которая от злости уберечь может?

— Ну, — протянул я, — это не совсем прививка. Без всяких уколов. Наверное, если тебя очень любят, ты не можешь сделать плохое. Но любят просто так. Не за то, что домашку даешь списывать или игрушками делишься, а просто так. Вот как вы с папой любите друг друга, а еще меня и Светку.

— Да. Наверное, — рассеянно ответила мама, будто и не со мной уже разговаривала. Наверное, про книгу продолжала думать. И голос был какой-то странный.

Она погладила меня по голове, легла, отвернулась и начала расспрашивать про школу. А я-то ей уже по дороге в больницу все рассказал. Чего еще добавить? А мама опять, будто забыла. Тогда я ей начал про компьютерную игру рассказывать, в которую Олег — мой новый одноклассник — рубится. Мне играть нельзя. Зрение! Даже ноута и планшета у меня нет. Только у родителей и Светки. Я включаю иногда, когда дома никого, но так, чтобы не знали. Все следы потом удаляю. Хочется же поиграть. А Олег такую стрелялку скачал — закачаешься! Вот я про нее и рассказывал. Но мама меня почти не слушала. Время от времени говорила «угу» и «ага», но больше ни о чем не спрашивала.

Пока я рассказывал, не заметил, как уснул. Просыпаюсь — мамы рядом нет, на кухне свет горит. Блестит там щелочка внизу под дверью. Значит, мама с бабушкой чай пьют, день обсуждают. Я в коридор. Ну, нужно было, по делам. А дверь в туалет как раз у нас рядом с кухонной. Думаю, как бы пробраться, чтобы мои не услышали. Бабушка всегда ругается, когда я по ночам скачу, да без тапок по холодному полу. Дохожу до двери, только за ручку взяться, как слышу — мама плачет. Тихо так всхлипывает, а бабушка чашками гремит, чай ей успокоительный наливает. Она сама этот чай литрами пьет и родителям иногда подсовывает. Говорит, вы со своими работами совсем невротиками станете. Слово смешное какое — «невротики»! Значит, существуют и вротики. А может, даже вносики, вглазики, врутики и вголовотики.

Я подслушивать не люблю, оно само как-то получается. Не уходить же, когда маме плохо. Вот я и остался. К кухонной двери ухом прислонился — ноги без тапок мерзнут, в туалет хочется, а терплю. Вдруг бабушкин чай не сработает и маме помощь моя понадобится. А я уже тут. Наверняка она из-за меня плачет. Хотя я ей много раз объяснял, как здорово мне будет в больнице, не поверила. Вообще, у меня мама такая… порыдать любит. Глаза на мокром месте, как бабушка говорит. И сейчас она ей тоже:

— Хватит рыдать, Наталка, не конец света. Образуется все как-нибудь.

Наталка! Так маму зовет только бабушка. Она ее так называла, когда мама маленькой была.

Ну, думаю, действительно хватит рыдать. Нашла из-за чего расстраиваться! Что я, не мужчина? С какой-то операцией не справлюсь? И хотел было уже зайти и сказать это маме, но она почему-то разговор на другую тему перевела, о чужих людях заговорила.

— Да ты ничего не знаешь. Он же в школу сегодня приходил к ней. Стоял за забором и ждал, когда после уроков выйдет.

— Да ну! Откуда знаешь? — это уже бабушка спросила. Тоже, видимо, про других интереснее послушать, чем про меня.

— Анька младшую дочку из школы встречала, видела.

— Соседка?

— Да, — ответила мама. — Он близко не подходил, за кустами прятался. Но, мне кажется, заметила она его. Весь вечер не разговаривает, в комнате заперлась.

— Бедная девочка! Предупреждала я, что правда откроется. Нельзя так с людьми, как в игрушки играть.

Бабушка хотела еще что-то сказать, наверняка что-то интересное про соседку, но тут я себя выдал. Точнее, меня выдал наш кот Бакс. Подошел сзади тихонько, лапой меня по ноге огрел, ну я и подпрыгнул от страха и в кухню ввалился. Глаза шальные, дверная ручка в руках. Я ее так и не отпустил. Мама и бабушка на меня смотрят удивленно, я на них испуганно. А Баксу хоть бы хны. Напал на меня и спокойно к миске пошел, слопал свою порцию и назад к лежанке. Я с ним в коридоре снова столкнулся, когда бабушка меня тапкой в спальню погнала. Ругалась, грозилась да и поддала немного, что чужие разговоры подслушиваю. Не больно, но обидно. Хотя… справедливо, конечно. Но я все равно ничего не понял, если честно. Что они там про тетю Аню говорили, кто к школе приходил и почему соседка так огорчилась. А самое главное, почему от этого плакала мама. Я до подушки добрался и сразу же про это забыл. Нужны мне их разговоры! Есть мысли и поважнее. Например, про шишку. Надо ее завтра классу во всей красе показать. А потом и папе. Ему понравится!

Утром я глаза открыл — темно за окном. И в комнате темно. Смотрю на часы на мобильнике — всего шесть с пятью минутами, а квартира уже своей жизнью живет. Мама со Светкой ругается, бабушка на кухне сковородками гремит. Значит, нервничает. Я это без проблем угадываю. Обычно бабушка тихо готовит, еле-еле кастрюльки переставляет, особенно по утрам, когда все спят, а она разбудить боится. Говорит, что утро должно начинаться с ароматного запаха завтрака, а не с шума. А тут вот… Еще и не утро даже. Так, поздняя ночь. А шум уже на всю ивановскую — это тоже бабушкино любимое выражение. Я, когда маленький был, думал, что Ивановская — это фамилия какой-то крикливой тетки. Она разговаривает шумно, вот и слышно всю Ивановскую. Мама мне потом про площадь в Москве объясняла и что наша бабушка неправильно это выражение произносит. Там про крик должно быть. Но мне моя Ивановская, которая тетка, а не площадь, нравится больше. Я с ней с самого детства. Привык уже. В общем, ругаются они, а я лежу и слушаю. Мама кричит, что он не должен был так поступать. И вырастешь — поймешь! Светка, что ей и так все ясно. И дверью хлопает. Это они, наверное, про Мирона ее. Бабушка как-то давно уже возмущалась, что она бегает по мальчикам вместо учебы и может что-то принести в подоле. Еще уши мне приказывала закрыть, будто я маленький. Про подол я, честно, не понял. Но про остальное-то ясно. Светка с этим Мироном целуется. По-взрослому! Фу, гадость! Бабушке, наверное, тоже не нравится, когда целуются, иначе так не возмущалась бы.

А тут бабушка молчит. Сковородками грохает и молчит себе. А мама голос сорвала, хрипит у Светки под дверью, просит открыть. И плачет. Тут я уже не выдержал, побежал маму успокаивать. Все, что думал про Мирона-Пирона, ей рассказал, дураком обозвал, а мама вдруг как рассмеется. Хохочет и меня обнимает.

— Мирон-Пирон! Света, мама, вы слышали? Пирон! Ха-ха-ха!

Мама от смеха аж по стеночке сползла. Села на пол как была — в юбке, в которой на работу ходит, и хохочет, надрывается. Светка из комнаты высунулась, ржет во весь голос, а сама плачет. Слезы градом катятся. Нос распух, во все лицо стал. Светка всегда по сто раз в зеркало смотрится, на носу какие-то черные точки ищет, а тут даже про них не вспомнила. Села рядом с мамой, на плечо ей голову положила, рыдает.

— Пирон, — говорит.

Бабушка из кухни с кастрюлей каши вышла, к косяку дверному прислонилась и смотрит на нас:

— Ну и семейка у меня. Мирон-Пирон, — и сама как от смеха прыснет.

Смех у нее булькающий. То ли смеется, то ли кашлять собирается. Бабушка булькает, и каша в кастрюле булькает. Как только на пол вся не выбулькалась, пока бабушка ее до стола донесла.

Так мы завтракать и сели: хохочем, ложки стучат, о края тарелок бьются, а Светка слезами кашу заливает. Манную. Сладкую. Преступление просто — из-за ерунды бабушкину кашу портить.

Доели кое-как и в школу со Светкой пошли. Она меня до крыльца довела и убежала, чтобы к первому уроку успеть. Ей от моей школы до своей минут пятнадцать топать. А я на ступеньках остался, одноклассников ждать. Не всех, конечно, а с кем подружился: Ростика, Лёву и Владу. Она у нас в компании одна девчонка. Влада как раз первая и пришла.

— Привет! — крикнула.

Даже до ворот школьных не добралась, уже кричит. И портфель снимает. Лихо так, в один щелчок. На кнопку впереди нажала, которая лямки скрепляет, плечи назад опустила, раз — и сумка уже на земле. В лужу застывшую плюхнулась. Влада посмотрела, рукой махнула.

— Побежали листья разбрасывать? — это она мне.

А меня долго упрашивать не надо. Я портфель давно снял, как только Светка ушла, и сменку рядом кинул, с ними бегать неудобно.

Порядком мы в листве искупались. Потом еще Ростик подошел, помог мне Владу засыпать по шею. Тут по-честному надо было, чтобы полностью, с руками. А Влада посидеть нормально все не могла. Машутся у нее руки, когда разговаривает, каждое слово — взмах. Как тут одному нормально зарыть! А вместе справились. Влада в листьях немного посидела да как вскочит — и давай нас обкидывать. У меня лист даже к очкам прилип. Пока отдирал, Ростик с Владой успокоились, встали рядом, начали грязь с курток счищать, с шапок стряхивать. Как-никак на уроки скоро, минут через пять где-то. Тут и Лёва прибежал. Расстроился, что мама его поздно привела и он веселье пропустил. Пнул кучу из листьев, которую мы нагребли, и говорит:

— Не хочу в школу. У некоторых каникулы вовсю, а нам опять правила зубрить.

— Каникулы только через неделю, — отозвался Ростик.

— Ну это у нас. А старшеклассники из пятнадцатой гуляют. Несправедливо.

— Ага, — говорю, — гуляют. У них там завал. Вот у Светки контрольная скоро, готовилась на выходных.

— Твоя Света как раз и гуляет, — отвечает мне Лёва. — Около аптеки стояла, когда я в школу шел.

Я ему не поверил. Светка меня сюда забросила и к себе побежала, а аптека, о которой Лёва говорит, совсем в другой стороне. Каникул у нее никаких нет. Прогуляла? Не может такого быть. По вечерам, конечно, она постоянно на улице, но уроки никогда не пропускает. Светка — отличница, медаль золотую хочет, после девятого в десятый собирается. Либо Лёва обознался, либо тут в Мироне-Пироне дело. С самого утра сегодня он нашей семье жить мешает. Встречу — взбучку задам. И не посмотрю, что девятиклассник. На стул встану, если так до носа не дотянусь, но он свое получит, чтобы Светка с мамой не плакали.

После уроков меня забрала Светка. Я из дверей — она около ворот стоит, по телефону разговаривает. Я Ростику и Лёве руки пожал, Владе махнул и побежал к сестре. Идем домой. Она со мной не разговаривает, в наушниках музыку слушает. Я молчал, молчал, а как к нашему дому подходить стали, не выдержал:

— Ты в школу не ходила, да? — спросил громко, на всю улицу, чтобы Светка точно расслышала.

Она глаза округлила, наушник один вытащила и спрашивает:

— Откуда знаешь?

— Просто знаю!

Светка забеспокоилась, хмыкать начала, наушник то воткнет в ухо, то опять в руках держит.

— Видел, что ли?

Я ей:

— Видел!

А она ехидно так:

— А как ты видел, если ты в школе был? Или сам уроки пропустил, а на меня сваливаешь?

Тут я замялся. И правда — получается, что я прогуливал и за сестрой подсматривал. Как бы я еще узнал, что ее в школе не было? Лёву сдавать не хотелось. Что о нем Светка подумает? Разболтал чужую тайну: подсмотрел и доложил. Вот на день рождения ко мне Лёва придет, Светке неприятно будет. Коситься на него начнет, мол, настучал. Не пойдет так.

— Другие видели, — уклончиво так отвечаю. — И рассказали.

— Про меня?

Киваю:

— Про тебя!

— Одну?

Снова киваю:

— Ага!

Тут Светка остановилась, меня к себе развернула и рядом на корточки присела. В глаза смотрит. Вижу, волнуется.

— Даня, ты только маме с бабушкой не рассказывай. Я первый раз. Нужно было так.

Я в третий раз кивнул. Нашла, о чем просить. Что я, сестру родную сдавать буду? Да у родителей и без Светкиных прогулов забот полно. Я опять кивнул, и мы дальше пошли. Я шел и улыбался. Это хорошо, что она отпираться не стала и всю правду мне сказала. Теперь у нас на двоих общая тайна появилась, о которой никому знать нельзя. И Светка тоже повеселела. Один наушник из уха вытащила и мне отдала. Они у нее удобные, беспроводные, можно делиться. Только раньше она никогда этого не делала.

Следующие две недели пронеслись быстро. Мы с мамой и бабушкой бегали по врачам, сдавали анализы, брали справки. Я даже не заметил, как настал тот день, когда пора было ехать в больницу. Наверное, когда сам куда-то бежишь, время бежит вместе с тобой. Не угонишься. Вот бы папа так на свой поезд спешил, как дата операции. Потому что в обещанный день он не приехал. Сказал, что по дороге на вокзал такси попало в пробку и он опоздал на поезд, только хвост его увидел и рукой махнул. Я сразу представил, как он бежит за вагонами и просит забрать его с собой. А поезд ту-ту — и уезжает. Хоть бы кто на стоп-кран нажал. Но нет! Папа остался в том командировочном городе и теперь ждет, когда будут билеты на другой рейс. Не на вокзале сидит, конечно, дома, ведь поезда до нас ходят редко. Да и что-то не так с билетами, мало их совсем продают с его станции.

После того как мне папа позвонил и про пробку с поездом рассказал, я постыдно ревел всю ночь. Уткнулся в подушку и сопел, чтобы мои не слышали. Не хотел их расстраивать. Мама и без этого то с бабушкой, то со Светкой поругается, а круги под глазами у нее день ото дня всё черней становятся. В тот вечер, когда папа сказал, что не приедет, мама с бабушкой опять шептались на кухне и чашками с успокоительным чаем гремели. Я не слышал, о чем говорят, плакал, но понял, что им тоже без папы плохо.

В общем, в больницу меня повезла мама. Приготовила чемодан с вещами. Зачем-то купила мне пижаму с синими мячами и мягкие тапочки, хоть я в таком сто лет не сплю и не хожу. А там, в палате, придется при всех это добро надевать. Мы с мамой немного поспорили, я несколько раз выкладывал пижмятину (я ее так маленьким называл), забрасывал пустующее в чемодане место книгами, но мама, как сказала бабушка, проводила ревизию и запихивала все обратно. Так я и поехал в больницу — с тапками и пижмятиной, но без книг. Правда, телефон и наушники взять разрешили. Первое — для связи, так как интернет мама в нем отключила, второе для развлечения, слушать скачанные аудиокниги. Ну и на том спасибо.

Добрались мы до больницы нормально, на двух автобусах. Потом в очереди часа два сидели — ждали, когда меня примут и запишут в пациенты. Ну а там добро пожаловать в отделение. Заходим: светло, красиво, на стенах мультяшные герои нарисованы. И не только в коридорах, в палатах тоже. Мама меня вместе с постовой медсестрой в палату проводила, начала вещи раскладывать: полотенце, зубную щетку, шорты, носки, майки. Будто я сам не разберусь. Пижмятину вытащила и под подушку сунула. Хорошо хоть, спрятала быстро, а то на соседней койке кудрявый пацан в это время сидел и на нас с мамой глазел. Может, не заметил пижамы. А то я ее все равно надевать не буду, в трусах стану спать. Я уже переоделся, а мама не уходит. Суетится, постель мне застилает, складочки на простыне разглаживает. Дома так не разглаживает, некогда ей, а тут старается. Все углы у простыни уже истеребила.

— Данечка, я пойду?

— Угу, — я киваю.

Мама хочет меня обнять, но какое там. Тут же этот пацан незнакомый. Я, может быть, тоже не прочь с мамой пообниматься, но не при людях.

— Здесь хорошо! — говорит мама и обводит взглядом палату.

Палата четырехместная, в центре большое окно, по бокам от него два ряда кроватей. Мое место слева около двери. У того пацана напротив. Одна пустующая постель застелена аккуратно, видимо, на ней и нет никого. Вторая как попало. Вышел сосед, наверное.

— Угу! — я снова киваю.

— Ты не скучай тут. Я завтра приеду, привезу вкусненького чего-нибудь. Сегодня не до этого было: и так сумки тяжелые. А завтра — обязательно.

Мама заглядывает мне в глаза и ободряюще улыбается. А у самой губы дрожат и слезы наворачиваются. Я хотел попросить, чтобы она не волновалась и за операцию не переживала, но мама опередила, сказала:

— Сыночек, я с тобой. Обязательно все хорошо будет!

Потом мама быстро чмокнула меня в лоб, попрощалась, забрала сумку и застучала каблуками по коридору. Цок-цок-цок! Я даже сообразить ничего не успел.

Она только ушла, я на кровати сижу, осматриваюсь, подходит ко мне пацан:

— Привет, — говорит. — Я Выдря.

Ну ясно же, пошутить человек хотел. Я ему:

— А я Тыдря!

Он на меня странно так посмотрел, отошел сразу. Вроде бы «ну и дурак» пробормотал. Но я толком не расслышал, поэтому возмущаться не стал.

Это я потом узнал, что у него фамилия такая — Выдря. Мне подумалось, что прозвище. Ну от слова «выдра». А я тогда Скворец, от Скворцов. Меня иногда так и называют. Но не представляться же прозвищем при первом знакомстве. Оказалось, что его Сашей зовут. Мы с ним потом подружились. Так и звали друг друга — Выдря и Тыдря.

А пока меня сосед не заинтересовал. Не до него было. Я, конечно, когда в больницу ехал, все-все понимал: и про тапочки с пижамой, и про операцию, и что один тут буду, но с мамой было как-то спокойнее. С ней мне совсем не боялось. А тут… Нет, не страшно, одиноко как-то стало, неуютно. Я забрался на подоконник, поджал под себя ноги, даже тапочки не снял, скукожился весь. Моя палата на втором этаже, справа от входа в больницу. И если сильно-сильно вжаться в левый угол окна, приклеить к холодному стеклу щеку так, чтобы она превратилась в блин, и скосить глаза, то можно рассмотреть кусочек крыльца.

Люди входили и выходили: маленькие, большие, старенькие, в серых пальто и ярких курточках, в шапках и без шапок, в капюшоне или платке. Я смотрел, не отрываясь ни на секунду. Ноги затекли, глаза устали и наполнились черными мушками, а щека заледенела, как кусок мяса, который бабушка вытаскивает из морозилки, чтобы приложить к очередному моему синяку. Мамы не было… Не могла же она мимо меня пробежать?! Или могла? Пока я с этим Выдрей разговаривал. Ууу… Прилип не вовремя. Мне захотелось сделать этому кудрявому что-нибудь этакое, обидное, ведь из-за него я маму пропустил. Вот кто его просил подходить со своими знакомствами?

Маме я, конечно, мог позвонить в любое время, спросить, где она, но так не хотелось, так было бы неинтересно, поэтому продолжал всматриваться в силуэты выходивших из больницы людей. Вот дядька, с которым мы столкнулись у дверей кабинета, куда мама отдавала мои больничные бумажки, вот две девочки-близняшки в одинаковых розовых шапках — с ними, и с девочками, и с шапками, мы виделись в гардеробе, три медсестры в толстых разноцветных тулупах, еще несколько незнакомых женщин и… Тут мое сердце заколотилось! Она! Оранжевая шапка с белыми полосками, светлая куртка, рыжая огромная сумка, вмещающая в себе миллион разных нужностей. Мама спускалась по ступенькам медленно, тяжело, словно не хотела уходить. Я сильнее влип в стекло. Вот сейчас она пройдет мимо того высокого дерева, свернет в сторону автобусной остановки, и всё — я ее больше не увижу, а она так не узнает, что я сижу на подоконнике и машу рукой. Еще несколько шагов, и я останусь здесь совсем один. Мама дошла до дерева, потом неожиданно вернулась к зданию больницы, будто что-то забыла, но внутрь не вошла, встала чуть поодаль от моей палаты и посмотрела вверх на блестящие ряды окон. Ура, раздалось у меня внутри! Ура! Она меня ищет! Нужно было, наверное, забарабанить кулаком по стеклу или вовсе открыть створку и что-нибудь ей крикнуть, но я молча ждал. Увидит или не увидит! И только я об этом подумал, как мама посмотрела в мою сторону, улыбнулась и рукой помахала. И я ей помахал. Так мы махали друг другу, наверное, с полчаса, ну или пару минут — в общем, долго. Потом мама кивнула и быстро, не оглядываясь, пошла к остановке. Почему-то стало очень хорошо, оттого что она меня нашла и просто улыбнулась. И уже совсем не одиноко. Я спрыгнул с подоконника и позвал кудрявого пацана:

— Выдря, а эта кровать чья?

Выдря, видимо, не умел долго обижаться. Он обрадовался моему вопросу, только открыл рот, чтобы что-то сказать, но ответить не успел. Со вторым соседом я познакомился в ту же самую секунду. Настежь распахнулись обе двери палаты (до этого одна была закрыта), лязгнула каталка, и медсестры завезли внутрь бледного пацана с наклейкой на правом глазу. Он был почти в сознании. Почему почти? Бормотал что-то непонятное, когда его перекладывали на кровать. Потом приподнялся, попытался встать сам, но завалился на сторону, будто мешок с картошкой. Медсестры его с трудом удержали.

— Пить попросит, воды не давайте. Губы ему смочите. Вот ватка, — сказала постовая сестра, бабушка с фиолетовыми волосами. Я с ней познакомился, когда в отделение оформлялся.

У нас с Выдрей физиономии, видимо, изрядно вытянулись от этих слов.

— Да не бойтесь вы. Он только с операции. Скоро очухается. А я через полчасика загляну. Кстати, вы, гаврики, тоже скоро так путешествовать будете, на каталке. У тебя, Выдря, операция назначена на завтра. У Скворцова через два дня. Могли и сразу бы сделать, да доктор наш уезжает на конференцию, так что жди. Скоро и тебе глазки подлечим. Не скворцом, а соколом будешь.

— Светлана Ивановна, — недовольно окликнула постовую вторая медсестра, помоложе, — нам еще двоих везти.

Они ушли, а мы с Выдрей нависли над бледным пацаном. Видок у него был еще тот. Волосы взъерошены, лицо сине-зеленое, левый, неоперированный, глаз то открывается, то закрывается. Неужели и меня таким привезут — ни рыба ни мясо, а белая пижама с повязками?

Мы на пацана этого насмотрелись и пошли с Выдрей в машинки играть. Не мои, конечно, Выдрины, я в такое уже давно не играю. Ну если только иногда и совсем немного. А у него оказались классные, коллекционные, старые такие: КамАЗы, БелАЗы, «Чайки», «Волги». Играли мы молча, постоянно оглядываясь на бледного соседа. Я представлял себя на его месте. Выдря, наверное, тоже. Еще бы! Ему такое уже завтра предстоит.

Соседа звали Максимом. Он под вечер окончательно очухался, и мы познакомились. У него такая жуткая история оказалась. Мы с Выдрей со своей миопией прям глазастики по сравнению с ним. Он, оказывается, в глаз себе ножом угодил, рука сорвалась, когда мачту для настоящего корабля строгал. Как вообще без глаза не остался?!

— Ничего сначала не понял. Не, ну потом заорал, конечно. Мама в сенки выбежала и тоже давай орать. Папка со двора прям с лопатой прискакал спросить, чего это мы. Врачам позвонил. После на скорой ехали до города, но это я уже плохо помню.

Максим с родителями в деревне живет рядом с областным центром. Оттуда и везли. А потом операцию ему сделали. А через некоторое время вторую. Вот как раз после нее мы с Максом и встретились.

— У меня теперь глаз хрустальный!

Это он нам хвалился и показывал то, что было под повязкой. Нам с Выдрей как-то страшновато было, поэтому мы отнекивались и не смотрели. Хотя очень хотелось. Мы стеклянных глаз никогда не видели. Он прозрачный и светится, как у супергероев. Это нам Макс так сказал. Он свой глаз уже видел — наклейку с лица отодрал. Не всю, так, краешек, чтобы посмотреть. Медсестра его как-то за этим делом около зеркала застала, ругалась на все отделение, даже врачу рассказала, и врач к нам зашел. Вот тут-то мы и узнали, что глаз у Макса самый обычный, только с новой запчастью внутри — искусственным хрусталиком, который ему после травмы поставили вместо прежнего. Макс сначала от такой новости немного сник, но потом снова повеселел, юморить начал. Сколько мы с Выдрей в больнице лежали, столько нас Макс и веселил. Истории рассказывал разные: про животных, которые у них водились, про друзей, как они шалаш на дереве строили-строили, на ветках не удержались и все попадали в колючки, про бабку-соседку, которая их по двору шваброй гоняла за то, что собаку ее злющую прикормили, а она перестала на прохожих лаять. Как же мы с Выдрей хохотали! Медсестры только успевали прибегать и шикать. Тишину, мол, нарушаем. Да и какой может быть дикий хохот после операции?! А мы все равно хихикали, уткнувшись носами в подушки.

Кстати, об операциях. Сашка Выдря своей боялся до жути. Когда за ним утром пришли, трясся весь, руки похолодели, губы побледнели. Я уж думал, волосы тоже выцветут и станут белыми. Седеют же люди в один миг. Бабушка говорила, что так на войне бывает. Ну или когда внуки не слушаются. Я из-за Выдри тоже нервничать стал. Пока его обратно на каталке не привезли, даже есть нормально не мог. Слушал аудиокнижку вполуха. Все представлял, как ему сейчас глаз штопают иголкой. Обязательно большой. С черными нитками. Выдря мне, конечно, нравился, но, честно сказать, переживал я больше за себя. Мне же тоже туда идти скоро. Поэтому, чтобы отвлечься, я с бабушкой по телефону поговорил, с мамой, Владой, до Светки и папы не дозвонился. А жаль! Папа мне сейчас очень был нужен. Да и с сестрой можно было поделиться. Она же мне про прогулы рассказала. Значит, доверяет. Вот и я бы ей доверил свою тайну, что боюсь операции даже сильнее, чем Выдря.

Сашка быстро очнулся после наркоза. Обычно он мало разговаривает, а тут будто прорвало. Рассказывал про друзей из детского сада, про одноклассников и секцию какую-то с единоборствами. Все уши мне прожужжал, пока они в трубочку не свернулись. Так мама шутит, когда я болтаю без умолку. Макс при этом спокойно спал полдня, на Выдрю внимания не обращал почти. Кивнет, поддакнет и опять на боковую. Хотя сам говорил, что во время тихого часа спать не собирается. Ну-ну! Храп на всю палату стоял. А мне неудобно. Человек, может быть, впервые за семь лет решил высказаться, как тут отвернешься или уснешь? Правда, Выдрю потом самого сморило. Я наушники в уши, глаза закрыл и не заметил, как тоже уснул. Проснулся уже ближе к ужину. Смотрю, а в палате народ. Человек пять Выдрей или Выдрёв — родственники нашего, проведать пришли. Обычно встречи с родными около входа в отделение проходят, но тут, видимо, медперсонал решил исключение сделать. Все-таки первый день после операции.

— Доброе утро, — говорю. Это я спросонья не разобрал, как правильно приветствовать надо. А они смеяться начали. И мама, и папа, и бабушка, и брат Выдрин старший вместе с каким-то дядей.

— Доброе утро, Тыдря, — сказал мне тот, кого я за Выдриного папу принял, уж очень они похожи. — Нам Саша уже про ваше знакомство рассказал. Ну вот по-разному нашу фамилию коверкали, а Тыдрей еще никто не называл.

И опять давай смеяться. Не зло, по-доброму как-то, но мне неловко стало. На постели заерзал, попытался тапочки надеть — не попал. Мама Выдрина за меня вступилась.

— Костя, не смущай мальчика. А ты, Данил, — это она уже мне сказала, — вставай и беги на ужин, звали всех.

Я и побежал. Макс за мной поплелся. Сидим в столовой, он запеканку вилкой ломает. Вижу, что грустный, а понять, что случилось, не могу.

— Ты чего?

— Нормально, — буркнул Макс и саданул по вилке. Кусочек запеканки улетел на другой конец стола, побалансировал на краю и жидкой лепешкой шмякнулся на пол.

— Нормальней некуда, — заметил я.

Макс недовольно хмыкнул, раскраснелся:

— А чего они?! К Сашке толпой целой приехали. Шумят в палате, гогочут. Отдыхать мешают.

Я глаза на него вытаращил. Совсем, что ли? Мама с папой приехали, здорово же, тем более Выдря после операции.

— Подумаешь, шумят. К тебе будто не приезжали?! — спросил я и осекся. Верно! К Максу уже второй день никто не приходил. Даже передачки не оставляли, на посту бы сказали, если что.

Макс насупился и уткнулся носом в тарелку. Не ел, ковырял и складывал один кусок на другой. Запеканочная гора становилась все выше, пока не перевалилась через край. Макс с шумом отодвинул от себя тарелку и направился к выходу из столовой. А я остался. От стыда хотелось провалиться сквозь землю вместе с больничным столом.

— Куда? — остановила Макса у дверей санитарка. — А убрать за собой?

Она подтолкнула его к окошку приема грязной посуды, но Макс ловко вывернулся, сказал пару нехороших слов и убежал. Санитарка так и осталась стоять с открытым ртом, подыскивая нужные выражения, а потом заметила пятно запеканки около нашего стола и переключилась на меня:

— Скворцов! Ты чего тут грязь развел?! После ужина сам все уберешь! И даже не думай возражать, врачу расскажу, что взрослым хамишь. Или родителям, чтобы тебя на место поставили. Твои-то не такие, наверное, как у этого, — она махнула рукой в сторону двери, видимо указывая на Макса, — примут меры.

— Это не я! — попытался оправдаться. Все, кто был в столовой, оторвались от ужина и уставились на меня.

— А кто? Крюков? Тогда удивляться и нечего. Этого дома не приучили. Четверо детей, он старший, а родители непутевые.

Последнее слово прозвучало в полнейшей тишине. Никто не стучал ложками и не прихлебывал чай, все превратились в слух. Санитарка подошла ко мне и выхватила тарелку.

— Хватит с тебя. Завтра вроде операция, есть много нельзя. Иди давай отсюда.

— А пол помыть?

— Иди, говорю.

Я шел по коридору и думал о Максе: «Если это правда, то как же ему тяжело. Как можно не приехать к ребенку, если у него травма, если у него серьезная операция, и вообще… просто так. Вот у Выдри и у меня хорошие семьи. А Максу, наверное, очень обидно видеть, как все друг друга любят, потому он и злится. А завтра мои приедут…»

Утром меня разбудили рано. Макс и Выдря спали. Медсестра вручила белую пижаму и отправила вместе с другими сонными бледными привидениями, которым, как и мне, предстояла операция, на седьмой этаж. Лифт, стальной и холодный, противно дребезжал, когда мы поднимались. Казалось, что в больнице враз отключили все отопление. Тонкая пижама, прикасаясь к телу, тепла не давала, наоборот, холодила. Поэтому вместе с лифтом стучали, скрипели и мои зубы.

— Ложитесь на каталки, — велела медсестра и вышла.

Мы улеглись и стали ждать. Разговаривать не хотелось, поэтому в палате стояла тишина. Всего нас было пять человек: три девочки и два мальчика, если считать вместе со мной. Я видел их раньше в коридорах отделения и в столовой, но не знал, кого и как зовут. А знакомиться не собирался.

Через какое-то время медсестра вернулась, поставила уколы и снова ушла. А мы лежали и рассматривали пятна на стенах, трещины на пластиковом подоконнике, лампочки и друг друга. Я свернулся комочком, подтянул ноги к груди и, пытаясь согреться, чуть ли не с головой укутался в серо-белую простыню. Она была такой тонкой, что просвечивала. Но даже свет тут был белым, холодным и неуютным.

Мы ждали. И каждый раз, как звучала чья-то фамилия, я тихонько вздрагивал. И вот, когда в палате остались только я и девочка лет четырнадцати, назвали и меня:

— Скворцов. Твоя очередь.

Не сказать чтобы я рвался на операцию. Хотелось, чтобы это скорее закончилось и я снова оказался если не дома, то хотя бы в палате. Там в окно светило солнце, там Сашка Выдря гонял по постели машинки, а Макс рассказывал истории про домик на дереве. А еще, наверное, ко мне бы пришли родители!

Но… Я напялил шапочку и бахилы. Забрался на операционный стол, слабо улыбнулся врачу, который пытался меня подбодрить, зажмурился, когда делали укол, и провалился в темноту.

Металлический лязг каталки…

Громкие голоса…

Холод…

Это все, что я помню.

Наверное, меня куда-то везли…

Наверное, я с кем-то разговаривал…

Наверное, еле приподнимаясь и бормоча, я перекладывался на свою постель…

Наверное, все это было. Но возможно, и привиделось. Как рассказывала мама, во время наркоза люди часто видят странные сны. Мой сон был не странным, не страшным, а каким-то противным. Липким, как паутина, промозглым, как ноябрьский ветер. Внутри у меня все корчилось и кукожилось. Не покидало ощущение тревоги, чего-то неприятного, что скоро обязательно должно было случиться. Хотелось плакать.

Но больше всего — вынырнуть из этого сна и вернуться в реальность. Сон отпускал медленно, по частям. Сначала я стал слышать собственный голос, потом почувствовал, как шевелю пальцами на ногах, но когда наконец окончательно пришел в себя и попытался открыть глаза, передо мной была все та же темнота. Веки склеились. Дотронуться и разлепить руками — невозможно. Оба глаза закрывали плотные марлевые повязки.

— Мама! — вырвалось у меня. — Мама!

Говорить тяжело, язык застревает во рту, губы сухие, и очень хочется пить.

— Макс, смотри, Тыдря очнулся, — услышал я голос соседа.

Рядом засуетились. Я чувствовал, что Макс и Сашка подошли к кровати.

— Дрыхнешь долго. Мы на полдник уже сбегали. Булку тебе на тумбочке оставили.

— Да погоди ты, Макс, — прервал его Выдря. — Даня, ты нормально?

Я неуверенно кивнул. Сам не понимал, нормально ли я.

— Спи. Мы тихо посидим, не будем мешать.

Я тут же провалился в сон. На этот раз мне виделось что-то доброе. И просыпаться совсем не хотелось, если бы не мамин голос:

— Даня, Данечка…

Ух ты! Мама приехала! Я хотел сразу отозваться и обнять ее, но тут понял, что мы не одни:

— Наташ, не буди. Видишь, он спит.

Папа! Это был папа! Ура! Он здесь! Он рядом! Как же здорово!

Я лежал спиной к ним, свернувшись клубочком и уперев коленки в стену, и улыбался во все тридцать три зуба. На самом деле зубов у меня было меньше, некоторые выпали, а новые не выросли, но я все равно улыбался. Вот это сюрприз! Родители не говорили, что папа купил билет на поезд. Вот так подарок! Надо и мне им сюрприз сделать. Пусть думают, что я сплю, а я потом как повернусь, как напугаю их! Я беззвучно хихикал и представлял, как удивятся родители.

— А это нормально — так долго спать? Вечер уже. Вдруг ему большую дозу наркоза поставили и он никак очнуться не может? — волновалась мама.

— Все с ним нормально. Мальчишки сказали, что он просыпался, — папа говорил спокойно, уверенно.

— Все-таки надо спросить у медсестры.

— Не надо! Вспомни, что сказал врач — операция прошла хорошо!

— Это тогда было хорошо, а сейчас, может, ухудшение какое-то. Он же такой слабенький! — голос у мамы задрожал. Послышалось монотонное шуршание. Наверное, она опять что-то теребила в руках. Переживала. Всё! Хватит их разыгрывать. Я собрался повернуться и обрадовать родителей, но…

— Нормальный он! Не слабенький! Не хлюпенький! Не слепенький! — папа вышел из себя. — Пацан как пацан. И не надо над ним трястись.

И тут не выдержала мама:

— Конечно, тебе никогда ничего не надо: ни здоровьем сына поинтересоваться, ни приехать вовремя. Вот зачем ты его с поездом обманул? Знал же, что переживать будет!

— Я обманул? Да если бы не твоя идея скрыть от детей развод, ничего этого не было! Кто говорил: «Дай им время привыкнуть, что живем раздельно! Пусть Даня сначала в новую школу пойдет. Это дополнительный стресс для ребенка. Подожди, пока сделают операцию»?! Я? Я это все придумал?

— Тихо! Разбудишь!

— Спит он, — папа понизил голос. Теперь он говорил шепотом, но казалось, что вот-вот сорвется на крик. — Что так, что эдак, все плохо! Всем плохо!

Мама всхлипнула:

— Я как лучше хотела!

— Хотела она. Правду надо было говорить, а не хотеть!

О чем они?! Зачем? Какой развод!

Вжаться в стенку… Накрыться с головой и спрятаться… Стать невидимкой… Никогда не просыпаться, если это правда… Или, наоборот, скорее открыть глаза и понять, что все приснилось, и забыть.

Родители продолжали тихонько ругаться. А я тер кулаками щеки и прикладывал одеяло к мокрым повязкам. Казалось, я лежал так целый час. Ревел, боясь пошевелиться и выдать себя. Мне хотелось, чтобы они замолчали, ушли, исчезли, пропали, чтобы произошло хоть что-то, что помогло мне забыть то, что я сейчас услышал. Я вспомнил, как лежал в предоперационной палате, накрывшись простынкой, и мечтал, чтобы все скорее закончилось. Как же хорошо было тогда… Пока я ничего не знал.

— Даня! Ты проснулся?! — голос у мамы был испуганным. Я не шелохнулся.

— Данил, ты слышал? — папа легонько потянул меня за руку. Я вырвался и накрылся с головой.

— Данечка! — вздохнула мама и попыталась меня обнять.

«Видеть вас не хочу! Уйдите! Уйдите все!» — вертелось у меня в голове, но сил, чтобы это крикнуть, не было.

Зашла медсестра:

— Скворцов! Посещение окончено. Родители, дайте ребенку отдохнуть!

«Уйдите! Уйдите быстрее! Ненавижу! Предатели!»

— Еще пять минут, — попросил папа.

Мама прижала меня к себе, заговорила быстро, в самое ухо. Я укрылся сильнее и попробовал отодвинуться, но не вышло.

— Даня, я не хотела, чтобы ты так узнал. Мы оберегали тебя. У тебя столько всего случилось в последнее время: школа, больница… Хотели рассказать позже, когда ты поправишься. Пойми, так получилось. Взрослые люди расстаются, но продолжают любить своих детей. Мы с папой очень любим и тебя, и Свету. Вы — наша жизнь. Прости меня, сыночек, я хотела как лучше.

— Скворцовы! — сердито крикнула медсестра.

— Сейчас! — так же сердито отозвался папа.

Мама неловко чмокнула меня в одеяло, в то место, где, по ее мнению, должна была быть щека, и, всхлипывая, вышла из палаты. Ко мне наклонился папа:

— Мама правильно сказала. Мы вас любим. Держись! Я позвоню, как доберемся до дома.

Его шаги стихли. А через пару секунд в палату ворвались Макс и Выдря. Они что-то оживленно обсуждали, смеялись, рассказывали мне истории. Я не слышал их. Казалось, что я один. В этой палате, в больнице, в мире. У нас больше нет семьи, а значит, ничего больше нет. «Взрослые люди расстаются, но продолжают любить своих детей», — кажется, так сказала мама?! А друг друга мама с папой любить перестают?! Видимо, да. Но ведь так не бывает. Нельзя просто взять и разлюбить кого-то. Бабушку, например, да пусть она хоть каждый день овсяной кашей кормит, все равно не разлюблю. Или кота Баксика, хоть он иногда промахивается мимо туалета и делает дела в мои кроссовки. Если любишь, то разлюбить нельзя. Не получится, даже если очень захотеть. Неужели они этого не понимают?!

Время тянулось медленно. Мне казалось, что прошла вечность с момента ухода родителей, а вечер никак не наступал. Я ничего не видел, но прекрасно понимал, что происходит вокруг. Лежал и слушал разговоры соседей по палате, дребезжание кастрюль в больничной столовой, шаги медсестер, вслушивался в привычные звуки привычного мира, которого для меня больше не существовало. По моей просьбе Выдря отключил звук на сотовом. Поэтому меня никто не беспокоил, хотя, думаю, родители всё же звонили.

А потом мне сняли повязки…

Когда впервые после операции открываешь глаза, вокруг все другое. Мир меняется. Нет, зрение лучше не стало. Мне по-прежнему нужны толстенные очки, но пелена спа́ла. Теперь все иначе, все другое. А еще — это очень больно. Открывать глаза после того, как долго держал их закрытыми и ничего не видел. Как много я, оказывается, не видел. Даже собственную семью. А оно вон как, никакой семьи давно уже нет. Хоть под каким углом посмотри. Я вернулся в палату и лег на кровать. Закрыл глаза. Меня должна была спасти темнота. Но, увы, ее не было. Осеннее солнце пускало в окно солнечных зайчиков. Они прыгали по палате, скакали по проходам и спинкам кроватей, забирались на тумбочки и лезли на стены. Я видел их даже с закрытыми глазами. Вокруг все было слишком ярким и солнечным и бессовестно радостным. Как можно веселиться, когда… Я снова свернулся клубочком и накрылся одеялом.

Вот бы вернуть все назад и никогда-никогда не делать операцию, не слышать разговор родителей, не замечать того, что происходит вокруг. С пеленой жить куда приятнее, спокойнее.

— Скворцов, к тебе пришли! — в палату заглянула медсестра, которая только что снимала мне повязку. Заглянула и сразу убежала. Видимо, пошла дальше превращать слепошариков, как я, в нормальных бесповязочных людей.

«Иии… Куда бы деться?» — промелькнуло в голове. Ни маму, ни папу видеть совершенно не хотелось. Только бабушку и Светку. Но сестра вряд ли приехала бы одна, а бабушка… Она старенькая, не станет же она трястись час в маршрутке, чтобы на пятнадцать минут увидеть внука. Хотя нет. Бабушка станет! Она меня любит. Не то что некоторые.

— Выдря, сбегай узнай, кто ко мне пришел, — шепнул я соседу.

Выдря оторвался от телефона и удивленно посмотрел, как я выпутываюсь из одеяльного кокона. Нужно было бежать, пока мои, если это, конечно, мама или папа, не зашли в палату. Одеяло не поддавалось, я попал ногой в пододеяльник, и, пока дергал ей, как бешеная лягушка, послышался треск. Порвал. От медсестры мне влетит.

Сашка жутко тормозил. Он все еще валялся на кровати.

— Ну, пожалуйста, — умоляюще попросил я, уже твердо стоя на ногах, точнее заталкивая их в тапки.

— Ну ок! — пожал плечами Выдря и вышел из палаты.

Я следовал за ним. Прильнул к дверному проему, один нос и макушка торчали, и смотрел, как он топает к главному сестринскому посту, затем поворачивает к выходу из отделения. На несколько секунд Сашка скрылся из виду. Тудум-тудум-тудум. Это мое сердце колотилось. Наверное, у преступников, когда они совершают что-то плохое, сердце бьется именно так: быстро-быстро. А время, наоборот, тянется медленно, словно только что купленный слайм. Я в эту минуту тоже был немного преступником.

Наконец показался Выдря. Он ткнул пальцем на дверь, потом провел себе по волосам и сделал вид, что откидывает со лба длинную прядь. Мама! Ко мне приехала мама. Все! Не отвертеться! Где бы я ни спрятался, она меня из-под земли достанет. Сашка махнул мне рукой, мол, беги, а сам повернул обратно. Ага! Решил помочь и немного задержать маму. Во Выдря! Хоть и тормоз, а соображает!

Оставаться в палате нельзя. Значит, придется выбираться в коридор и искать что-то подходящее. Я пробежал глазами по табличкам на дверях и увидел спасительное: «Туалет для персонала». Обычно он закрывался на ключ, который врачи, медсестры и санитарки носили с собой, но сейчас дверь была приотворена и оттуда лился свет. Вот это удача! И всего в пяти шагах от моей палаты.

Я выскочил в коридор, быстренько перебежал на другую сторону и на цыпочках начал красться к туалету. Не утерпел и посмотрел на дверь в отделение. Выдря что-то увлеченно рассказывал моей маме, она слушала, но скорее из вежливости, потому что все время крутила в руке телефон и пыталась уйти.

Эх! Как же я соскучился по маме. Она такая красивая стоит, хоть и сердитая немного. На Выдрю, наверное. В руке у мамы сумка-передачка. Из нее коробка с соком торчит, моим любимым, яблочным. Везла тяжести в такую даль. Вот бы она пришла сейчас, села рядом на кровать, обняла меня, обдав запахами огурцовых духов и котлет, которые она, наверное, жарила целое утром, чтобы привезти в больницу. Я бы ей все-все простил. И их развод, и обман.

Мне стало очень грустно. Но вместо того чтобы побежать маме навстречу, я юркнул в щель, плотно закрыл за собой дверь, задвинул щеколду. Зачем я им нужен, если они все равно меня не любят. И, даже если любят, могут в любой момент разлюбить, как друг друга. Зайдут как-нибудь утром ко мне в комнату и скажут: «Все, Данил, ты теперь будешь жить отдельно, мы с тобой разводимся. Извини, у взрослых так бывает». Я представил себе эту сцену — в глазах защипало. Так и не понял, от слез или из-за недавней операции. А потом вдруг подумал про Светку. С ней же тоже может такое случиться. Ну, что родители ее разлюбят. И все вокруг перестанут друг друга любить. Мне представился лиловый шар. Вот он, большой, сверкающий, катится по нашей квартире и распространяет вирус злобы. Или, скорее, нелюбви. Родители уже заразились, скоро он и до нас доберется.

В коридоре послышались суетливые шаги. Топ-топ-топ в одну сторону, топ-топ-топ в другую. Потом голоса. Еще шаги. Их стало больше, будто человек пять одновременно бегали взад и вперед, дверьми хлопали. Ищут! Может, выйти, а то мама переживает?! Сейчас всю больницу поставит на уши. Только я к щеколде прикоснулся, чтобы открыть, как с обратной стороны кто-то ключами бренчать начал, сует их в замочную скважину, крутит, а дверь не поддается. Меня прям холодный пот прошиб. Нет, буду сидеть до конца. Сейчас все увидят, что я в туалет для врачей пробрался, еще и от них влетит, не только от мамы. Много-много минут прошло, а по коридору хождения так и не прекратились. У меня рука уже затекла, так крепко за ручку держался. И запахи эти… туалетные. Фу! Надышался на всю жизнь. Нужно выходить. Но как?!

Но тут меня осенило: «А чего я боюсь? Врачам можно сказать, что я сослепу перепутал таблички. А мама… Мама сама виновата. Я не просил их разводиться, не просил меня обманывать. Не просил! Если у меня нет больше семьи, значит, и воспитывать они меня больше не могут. Захочу — буду сидеть здесь. Захочу — выйду и не стану с ней разговаривать».

Так я и сделал! Как только голоса и топот переместились в другой конец коридора, отодвинул щеколду и быстро, не смотря по сторонам, прошел в палату. Макс и Выдря были на месте. При виде меня лица у обоих вытянулись. Я юркнул под одеяло и замер. Решимость как ветром сдуло, а по спине забегали мурашки, как от холода. Сейчас она придет! Сейчас она меня заметит! Сейчас…

— Он здесь! — прозвенел голос медсестры, и я услышал быстрое топ-топ-топ. Мама влетела в палату вихрем. Остановилась около моей кровати, замерла, а потом прислонилась к стене и закрыла лицо руками. Я старался не смотреть на нее, упорно наматывал на голову одеяло, но взгляд почему-то все время возвращался к маминой фигуре. Мне так хотелось обнять маму. Ну, пожалуйста, скажи, что это неправда, сядь рядом, чтобы я мог крепко-крепко прижаться к тебе и слушать, как в груди рождаются слова.

Но мама так посмотрела на меня… Увильнуть, закрыться я не успел. Она уже не плакала, но ее лицо… опухшее, с фиолетовыми кругами под глазами…

— Я рада, что ты нашелся, — сдавленно проговорила мама, подняла сумку и вышла из палаты.

А я остался. И ничего ей не сказал. Но и она тоже… ни-че-го. Наверное, она действительно меня разлюбила. Как папу!

— А чего ты от мамы сбежал? — спросил вдруг Выдря. — Обиделся на что-то?

Я молчал. Не поймет он. У него-то родители нормальные, не то что мои, не разводятся. Я видел, когда они приходили. Смеются, Выдрю своего обнимают, сладости ему суют. И друг с другом спокойно разговаривают. Как ему мои проблемы понять?!

— Ну и ладно, — ответил Сашка.

А Макс ничего не спросил. Посмотрел так… с жалостью, что ли… и спать лег. И мы с Выдрей тоже спать легли. Меньше всего мне хотелось объяснять им свой поступок. Уснуть я не мог долго. Ворочался, перекатывался с боку на бок, и сон потом приснился нехороший. Не помню какой, но проснулся я от собственного крика.

— А у меня сестра младшая скоро будет! — поделился на следующий день за завтраком Выдря. Сидим все вместе в столовой, а он тут на тебе — новость!

— Хочешь? — спросил Максим, засовывая в рот ложку с кашей.

— Угу, — ответил Выдря. Он уже успел откусить приличный кусок хлеба и поэтому ничего ответить больше не мог.

— И а бы ател! — пробулькал Максим, потом проглотил суп и сказал: — Только брата! Сестра — это бе… У меня их три. Неинтересно.

— Младшая еще ничего, наверное, — ответил я, — а вот старшая, как у меня…

Чтобы передать весь ужас своего положения, я глаза закатил. Мальчишки понимающе закивали. Мол, поддерживаем. Только Сережа из соседней палаты, которого сегодня почему-то посадили за наш столик, не кивал. Он чай допил, стакан пустой с шумом поставил и так решительно сказал:

— А я свою люблю. Сестра у меня самая лучшая.

Тут мне как-то неловко стало. Получается, что я Светку не люблю?! Ерунда. Очень даже люблю. Только сказать об этом стесняюсь. А Сережа — нет, смелый, даже завидно. Но вот я ляпнул уже, что старшая сестра — это о-го-го как плохо, как теперь выпутываться?!

— Ну… моя тоже ничего. Веселая и добрая, — промямлил я, а сам понимаю: неубедительно это звучит. И уши покраснели. Все-таки сестра у меня теперь самый близкий человек. После бабушки, конечно. Нехорошо о ней так говорить. Сегодня, открыв глаза, я твердо решил не думать о родителях, а попробовать заняться важными делами.

В больнице их хватает. Например, пока все истории Выдри и Макса переслушаешь и свои расскажешь… Язык устанет. И уши. А если еще в соседние палаты ходить, то вообще… Одно обидно, что медсестры этого не понимают, особенно наша «фиолетовая бабушка» — постовая сестра, с которой я познакомился в день приезда в больницу. Она ничего вроде, но ругается постоянно, стоит только прошмыгнуть рядом с Сережиной дверью или заглянуть к девчонкам. У них палата рядом с туалетом. Очень удобно, между прочим. Идешь по коридору вроде как по делам, а сам смотришь, что они там делают. Мы с Выдрей и Максом даже соревнования устраивали, кто больше раз в палату к девчонкам заглянет, тот и выиграет. У Макса два раза получилось, у Выдри и у меня — ни одного. Это потому, что мы вместе пошли. Нас «бабушка» застукала и обратно отправила. Да мы и не сильно расстроились, весь день страшилки рассказывали, потом Макс с Сашкой убежали «капаться», а я один в палате остался. И именно в этот момент мне Светка позвонила. До этого мама, папа и бабушка весь день названивали и сообщения писали. Я на беззвучный поставил, чтобы слышно не было. А тут Светка… Ну я и взял трубку.

— Привет, братишка, — говорит.

Я говорю:

— Ага. Привет.

— Как твои глаза? Видят?

Я кивнул. Светка, наверное, это как-то через трубку поняла, потому что продолжила:

— А мои лучше бы всего этого не видели…

Она помолчала, вздохнула.

— Дань, ты же знаешь все, да?

— Угу.

Светка зашмыгала носом, вот-вот разревется.

— Хорошо, что ты в больнице. Дома кошмар. Мама все время плачет. Они с бабушкой ругаются постоянно. И папа… Он приходил, вещи забирал.

Светка рыдала в трубку. Я молчал, глаза сами по себе стали мокрыми, а потом… потом мне стало так обидно, что не выдержал:

— И пусть уходит. Совсем! Я ждал папу. Я думал, он уехал, он вернется и все будет как раньше. Я его так долго не видел. Он наврал про поезд, понимаешь, он все наврал. Он не хотел приезжать, он не хотел нас видеть. Вот бы и жил себе в этом другом городе. Зачем он приехал?!

— Даня, — Светка говорила еле слышно, — папа никуда не уезжал. Это нам так сказали. Они с мамой поругались, и папа снял квартиру в соседнем районе. Я его видела, Даня. Он приходил ко мне. Мама тогда узнала, и мы с ней поругались. А потом… Помнишь, когда я пропускала школу? Я встречалась с папой.

— Ты с папой? Ты!

Я не мог поверить в это. Нет! У нас же был секрет. Один на двоих, мой и Светкин! Мы же были командой! Оказывается, секрет этот был не мой, а от меня. Это был секрет против меня. Значит, она тоже меня обманывала все время.

— Даня! Даня! Ну прости, Даня. У тебя операция… Я не хотела расстраивать. И папа просил. Даня!

Светка что-то кричала в трубку, я не слушал, нажал на отмену вызова.

Они всё знали, а я не знал. Они все обманывали! Папа виделся со Светкой, а я? На меня он не приходил посмотреть?! Хоть издалека, хоть чуточку, хоть один раз…

В палату заглянул Сережа.

— Даня, к тебе папа приехал. У входа в отделение ждет.

Папа! Только не сейчас!

Я выглянул в коридор, пробежался взглядом по дверям кабинетов и тут же нашел что искал. Сестринская! Вряд ли там кто-то есть. Обычно медсестры собирались в этой комнате утром во время пересменки или под вечер, когда особых дел уже не было, чай попить. Мы иногда слышали, как звенели чашки.

В конце коридора показался Макс — вырулил из туалета, «закапался» уже, наверное. Он видел, как я шмыгнул в коридор, приоткрыл дверь в сестринскую, чтобы убедиться, что там никого нет, и юркнул внутрь. В кабинете действительно было пусто. Кое-где лежали вещи сотрудников, на столе — пара чашек и конфеты. Мне стало неуютно, будто я проник в чужую квартиру. Это тебе не в туалете сидеть. Нужно было выбираться. Но папа! Мне совершенно не хотелось его видеть, особенно после слов Светки.

Я выскочил из сестринской и практически столкнулся с Максом.

— Аккуратнее будь! — проворчал он. А потом хитро улыбнулся и показал на дверь: — А ты чего тут? Опять от своих прячешься?

Я кивнул. И тут мне в голову пришла гениальная идея.

— Макс, там мой папа в коридоре. Выйди скажи, что я на процедурах. И чтобы не ждал. Я на весь день!

— Ага! Так он и поверит.

— Не поверит, и ладно. Все равно, пусть уезжает. Не хочу никого видеть, — ответил я.

Макс пожал плечами:

— Твое дело. Скажу. Мне-то что.

Он ушел, а я вернулся в палату и стал ждать. Уже и Выдря появился, вернулся с процедур и стал собирать вещи (завтра у него намечалась выписка), и аудиосказка закончилась, и где-то далеко в коридоре зычный голос медсестры объявил о начале тихого часа, а Макса все не было. Мы с Выдрей уже лежали в кроватях, когда в дверях появился довольный Макс. Он тащил пакеты с передачкой.

— Ну как? — тут же спросил я.

— Папа приезжал, навез кучу всего, — просиял сосед.

— А что сказал? — я волновался. Мне казалось, что папа будет ругаться, а Макс вон какой счастливый. Странно это. Да и вообще, мой же папа, а Макс с ним так долго болтал да еще пакет к своей койке понес, уселся и начал вкусности на тумбочку выкладывать, как будто это ему принесли.

— Он в рейсе был, только вернулся и сразу сюда. А еще близняшки, Вика с Ликой, сильно заболели, поэтому мама не могла приехать. А папа в день операции был здесь. Только поздно очень, как раз после работы заскочил, но его не пустили. А позвонить — никак. У меня телефона же нет. Я его летом посеял где-то на стройке, когда с пацанами шалаш делали.

Я ничего не понял.

— Какие Лики-Вики? Нет у нас таких. И папа мой ни в какие рейсы не ходит.

— Ну это твой не ходит, а мой ходит, — засмеялся Макс.

— А твой при чем? Мой же приезжал?!

— Ага, — кивнул сосед, протягивая Выдре пригоршню мармеладных мишек. — Сначала твой, потом мой. Я твоему сказал, что ты просил, и он ушел.

— И он ничего не передал? — спросил я.

— Неа, — отозвался Макс. — Мармеладки будешь?

Я мотнул головой. Вон какой у Макса отец хороший. И у Выдри тоже. После рейса в больницу бегут, сладости покупают. Мне почему-то стало грустно, что папа вот так быстро сдался. Не ждал, даже не искал меня, как мама. И передачку не оставил. Вот, значит, как хотел меня увидеть. Конечно! Поэтому-то он только со Светкой тайком и встречался. Я ему не нужен. Ни ему, ни маме, и Светка тоже меня обманула.

— Ты чего расстроился? Держи, — окликнул тут Макс и что-то бросил в мою сторону. Я, не глядя, поймал. В руках у меня был фиолетовый мячик-попрыгунчик. Такие продаются в автоматах в обмен на десятирублевые монетки. Бьешь мяч об пол или стену — он отскакивает высоко и далеко. Я их когда-то коллекционировал. Дома до сих пор хранится полная банка похожих попрыгунчиков. А тут фиолетовый… почти лиловый. После книги Булычева он для меня — цвет раздора. Я сунул мячик под подушку.

Если тихонько проскользнуть мимо сестринской, спуститься по лестнице в подвал, забрать из гардероба куртку с ботинками и выйти через черный ход, то к утру можно добраться до остановки. Я помню, где она. И даже автобус знаю. Мы с мамой как раз выходили из нашего междугороднего, когда приехали сюда, а на противоположной стороне дороги, от будки с буквой «А», отъезжал длинный синий пазик.

— В Терехово поехал, — мечтательно сказала тогда мама. — Я в детстве часто в этой деревне бывала, у школьной подружки бабушка там жила.

Терехово! Вот именно туда я и решил сейчас отправиться. Если мама говорит, что там хорошо, значит, так и есть. Деньги на проезд у меня имеются — в куртке лежат. Я их из копилки взял перед тем, как в больницу ехать, хотел за проезд сам заплатить, но мама не позволила. Сказала, что еще пригодятся. Как будто знала. Там и на билет, и на еду хватит. Как до места доберусь, выберу себе большое крепкое дерево и сделаю дом. Домик на дереве! Мечта! Макс рассказывал, что его сколотить нетрудно, были бы ветки подходящие. Потом заведу кур, чтобы яичница каждое утро была, и собаку, которая станет меня и кур охранять. Для них придется конуру и сарай делать внизу, под деревом. К себе же не возьмешь, свалятся. А чтобы не замерзли, подстелю пижмятину с мячами. Штаны — курицам, футболка — собаке. Мне все равно она не нравится, а им тепло будет. Да и другой одежды у меня полно, сумка вон не закрывается. Вжик! Никак! Вжик! Не поддается! Только шум от этого замка.

— Тыдря! Ты чего там делаешь? — это шептал Сашка.

Ну вот! Разбудил на свою голову.

— Ухожу! — так же тихо ответил я. Вжик! Молния на сумке неожиданно поддалась. Я взвалил поклажу на плечо, взял с тумбочки очки и сотовый и направился к двери. Но тут выход мне загородил взъерошенный Выдря.

— Куда собрался-то? Домой, что ли, не терпится? Выписка через два дня всего!

— Вот именно, что через два! Мне раньше уйти надо.

Выдря непонимающе хлопал глазами.

— Случилось что-то у твоих? Завтра попросись. Может, выпишут. А лучше, чтобы родители позвонили врачу. Тогда он точно отпустит.

Я попробовал обойти Выдрю, но сосед не пускал. Да еще эта сумка… никак не хотела проходить в проем, цеплялась за косяк, а в ней ужасно громко звякали ложка с кружкой.

— Ты не понимаешь! Надо мне! Не домой! Просто…

— Ночью?

Настойчивость Выдри начинала злить. Я кивнул и предпринял новую попытку протиснуться в щель между соседом и дверным косяком. Но тот не пускал.

— Не пойдешь, пока все не расскажешь! Это из-за родителей? Ты несколько дней от них прячешься.

Ну вот что за Выдря! Что за человек! Надо же ему влезть!

— Ты не поймешь! — огрызнулся я. — У тебя же все хорошо! Твои же родители не разводятся и не врут про убежавшие поезда и тайные встречи с сестрой.

И тут Выдря заржал! Не засмеялся даже, а заржал как конь. Гы-гы-гы! Будто в этом было что-то веселое. Даже Макс, который всегда спал как убитый, пушкой не разбудишь, заворочался в постели и что-то промычал сквозь сон. Ох уж этот Сашка! Зря я ему рассказал. Знал же, что не поймет.

— Тихо ты! Чего смеешься?!

— И ты из-за этого сбежать собрался? Ну и дурак!

Вот это был повод подраться. За такие слова Выдря обязан был ответить. Я замахнулся, но тут сумка соскользнула с плеча, потянула вниз, и я весь как бы потянулся за ней. Вместо удара получился какой-то жалкий тычок в бок, а сумка с грохотом упала на пол. Где-то неподалеку от нашей палаты распахнулась дверь.

— Ложись! — крикнул мне Выдря, и мы помчались к своим кроватям.

Сумку-предательницу я машинально загнал ногой за тумбочку. Времени хватило, только чтобы улечься, накрыться одеялом и закрыть глаза. Я даже тапки не снял.

В палату заглянула сонная медсестра, повертела головой из стороны в сторону, зевнула и пошла обратно. Досыпать.

Мы еще несколько минут полежали молча, потом я сказал:

— Сам дурак! Всю операцию сорвал. Выпишут тебя завтра, тогда и сбегу.

Выдря высунул нос из-под одеяла. Из коридора в палату проникал мягкий приглушенный свет, он падал как раз на кровать соседа, поэтому я мог видеть его лицо. Точнее, очертания, ведь очки до сих пор держал в руке. Сосед улыбнулся:

— А зачем?

— Надо так! Они меня обманывали, говорили, что папа в командировку уехал, что скоро вернется, а сами знали, что это не так. И Светка, моя сестра, с ним виделась. И мама с бабушкой молчали. А потом оказалось, что они развелись и не любят друг друга. И нас не любят. Нет, не нас! Только меня! Со мной-то папа не встречался, не приходил к школе, только к Светке. Ему все равно. И маме все равно. И тебе тоже, чего прикидываешься?! Какая разница, сбегу я или нет. Тебя завтра вся семья Выдрей встречать будет, радоваться. У тебя же родители не разводятся!

Я выдохнул. А Сашка опять улыбнулся:

— Ага. Потому что давно развелись.

— Чего? — я не верил ушам. Не может такого быть.

— Того. Мои два года назад развелись. У мамы теперь новый муж — дядя Игорь, папа один живет. Я к нему часто приезжаю.

— А как же… сестра? Ты говорил, что у тебя скоро сестра родится?

— Ну да. У мамы и дяди Игоря. Он мне нравится, веселый, в походы меня часто берет, на лыжах кататься. С папой, конечно, жить лучше, он же папа, но и так тоже неплохо.

— И они тебя все любят? — я не мог поверить, что так бывает. Наверное, Выдря придумал все, чтобы меня поддержать.

— Еще как любят! Не, сначала мне тоже обидно было, но потом привык. Это же ничего страшного, что развод, так тоже жить можно. Мама и папа рядом, не ругаются, как раньше. Красота!

«Да уж, красота!» — подумал я и отвернулся.

В ту ночь мне снился туман. Серой пеленой он окутывал деревню под названием Терехово. Я никогда там не бывал, но во сне точно знал, что это она. По улице, тренькая звонком, ехал на велосипеде Выдря, перед ним бежал Макс и освещал дорогу хрустальным глазом. Во сне глаз у него действительно светился — мерцал холодным бледным светом предоперационной палаты. Я следовал за ними. Деревня заканчивалась, сквозь марево виднелся лес: острые макушки выныривали из тумана, словно из дымовой завесы, и тоже казались серо-черными, будто обугленными. Мальчишки остановились возле огромного дерева и внезапно скрылись из виду, будто растворились или их засосало в туман. Сверху меня кто-то окликнул. Я поднял голову — на ветках висел плохо сколоченный домик, похожий на собачью конуру. Из него выглядывали лохматый пес и пестрая курица.

«Красота! — хором заверещали они, увидев меня. — Красота, Даня! Красота!»

«Красота!» — повторил я вслед за ними и проснулся.

Утро еще не наступило, но в отделении было неспокойно. Где-то горела лампа, и ее отсвет проникал в палату, нарушая царивший в ней полумрак. Спросонья коридорные шорохи показались мне непривычно громкими и пугающими. И немного таинственными! Суетились, взволнованно шептались и переругивались медсестры, хлопали дверьми соседней девчачьей палаты. А потом вдруг громыхнули колеса каталки и гулко покатились по линолеуму. Кто-то жалобно закричал: «Мама». Потом еще и еще. Все надрывней и настойчивей. Послышался плач. Девчонка ревела тихо, сдавленно, будто зажав рот ладонью, поэтому можно было различить второй голос, мягкий, обволакивающий, но слегка дрожащий. Он неотрывно следовал за первым. Я узнал его. Так разговаривала мама, когда я попадал в беду. Да это и была мама. Но не моя, не со мной, не рядом…

Я затаил дыхание. Лежал и слушал… Долго-долго просто лежал и слушал. Медсестры уже разошлись, в коридоре погас свет и все смолкло, а ласковый голос в соседней палате все нашептывал что-то доброе.

На следующий день Выдрю выписали из больницы. Я остался. Валялся на кровати, бродил по коридорам, жевал кашу в столовой, слушал аудио-сказки, смотрел в окно, катая по подоконнику мячик-попрыгун, а ночью… не сбежал.

Когда спустя день наша постовая «бабушка» сказала, что выписка готова и за мной приехали, я попрощался с Максом, закинул на плечо сумку и направился к выходу из отделения. Сердце колотилось бешено, но бежать было некуда. Да и зачем? Может, прав Выдря и мне стоило попытаться?! У него же получилось.

Они меня ждали. Красивые, нарядные: мама с букетом цветов, папа с коробкой, в которой, судя по цветастой картинке, лежал новенький набор лего. Светка, как всегда, держала в руках телефон. Не хватало бабушки и Бакса. Наверняка они ждут дома с тортиком. Я стоял за дверью и смотрел на свою семью, слушал, о чем они говорят. Казалось, что эта тонкая деревянная перегородка, которая нас разделяет, мой последний шанс что-то изменить.

— Представляешь, он прятался от меня в туалете! — вздохнула мама.

— Ерунда! От меня скрывался в какой-то кладовке, — усмехнулся папа.

Светка рассмеялась:

— Во Данька дает! И где он такие места находит? Если бы я пришла, под матрас зарылся бы?

Папа гоготнул ей в ответ. Через секунду не выдержала мама. Я стоял и слушал, как они смеются. Дружно, все втроем. Если смеются, значит, до сих пор любят друг друга, подумал я. Ведь когда любишь, так хорошо смеяться вместе. Я набрал побольше воздуха и шагнул из своего укрытия.

— Я таких мест много знаю!

И тут они накинулись на меня, как мухи на варенье. Обнимали и подбадривали. Папа жал руку, Светка чмокнула в щеку. Мама опять плакала, правда, при этом не забывала улыбаться. А я улыбался в ответ. Потом взял ее за руку и папу тоже, и мы так пошли по больничному коридору. Мне было совсем не стыдно, что меня ведут за ручку. Было здорово, как в детстве. Потом мы долго ехали в наш город. Папа всю дорогу рассказывал какие-то смешные истории, мама описывала приключения Бакса, Светка кивала и поддакивала, и мы все смеялись. И было все как всегда. Почти как всегда. Папа высадил нас около дома, помог занести вещи и уехал. Мы со Светкой вышли его провожать. Стояли около подъезда и смотрели, как машина скрывается за поворотом. У меня вдруг заслезились глаза. Наверняка от яркого света. За то время, пока я лежал в больнице, осень стала зябкой, промозглой, но солнца было еще много. Оно отражалось от белого снега и слепило глаза, лезло так, что я начал плакать. Я знал, что увижу папу совсем скоро, что он всегда будет с нами, но почему-то все равно плакал. Солнце… Это только солнце.

— Даня, пойдем.

Светка небольно ткнула кулаком в плечо, потом натянула мне на ухо шапку. Она всегда как-то странно выражала свое участие, но я понял. Ей было так же, как и мне. Впервые, наверное, нам было с ней одинаково. Папина машина давно уехала, а я все смотрел вслед. Вдруг вернется?! Руки замерзли, я сунул их в карманы куртки. В правом на дне лежал фиолетовый мячик-попрыгунчик, подаренный Максом. Мой личный лиловый шар! Я крепко сжал его. Резина была холодной и довольно твердой, не раздавишь. Поэтому я размахнулся и запулил мяч далеко-далеко, куда-то в сторону дороги, за тот поворот, который унес папину машину. Больше он мне не был нужен. Я поправил шапку и поспешил за сестрой. Домой. Там меня ждали.

Я кивнул и попрощался с Собачеллой. Ага, разрешат они. Отец орать будет так, что соседи сбегутся.

Все выходные я не находил себе места, думал, как поступить. Обманывать больше никого не хотелось. Обман, он вон как мне прошлый раз… боком вышел. Но и подвести Собачеллу тоже не мог. Мы же теперь были друзьями.

В воскресенье вечером, когда я уже ложился спать, отец объявил, что утром уезжает в командировку. Он вечно мотался куда-то на три месяца, на вахту, на Север. Я не особо вникал. Когда маленьким был, переживал. Плакал даже. Зато каждое его возвращение становилось для нашей семьи маленьким праздником. Словно в оправдание за долгое отсутствие, отец привозил горы подарков. Я был счастлив, но потом быстро сообразил, что замена неравноценна. Славка с отцом по выходным в баскетбол на площадке играл, зимой отец его на лыжах с собой брал кататься или на подледную рыбалку. А я всегда сидел один дома, смотрел, как мама печет пирожки. С мамой, конечно, тоже было хорошо, но… А когда мне исполнилось десять, отец не приехал на день рождения. Говорил потом, что дороги замело и не пробраться было. Я даже сначала поверил. Уж очень мне хотелось в это верить. Но потом, ночью, когда они думали, что я сплю, и тихо ругались на кухне, четко слышал слова мамы:

— Как ты мог забыть?! Я же писала…

Я тогда достал из кармана отца перочинный нож и изрезал футбольный мяч, который он мне все-таки подарил. После этого мы с отцом месяц не разговаривали. Еще через два он снова уехал. История забылась, но отношения у нас так и не наладились. Каждый мой промах он воспринимал как личную обиду и считал, что я хочу ему насолить. Я же все пытался делать втихаря, чтобы он не узнал и мне лишний раз не досталось.

На этот раз я решил действовать через маму. Когда утром понедельника за отцом захлопнулась входная дверь, на цыпочках пробрался в ее комнату. Мама причесывалась.

— Мама, ты красивая, — начал я издалека сложный разговор.

— Ого! У меня чуть расческа не выпала, Андрюша. Нечасто такое от тебя можно услышать. Спасибо, сыночек, — улыбнулась она и попыталась меня поцеловать. Я ловко вывернулся.

— Самая красивая мама в мире. Самая-самая.

Тут я, видимо, перестарался. Мама как-то странно посмотрела на меня, отложила расческу и сказала:

— Та-а-ак. Рассказывай, сын! Что случилось?

— Да, ничего. Я что, просто так тебе этого сказать не могу?

Мама медленно покачала головой.

— Ну-у… вообще-то есть одно дело…

— Я жду.

— Собачелла.

— Что?

— Не что, а кто. Собачелла. Ну Клавдия Дмитриевна которая. Мы с ней друзья.

— Что? — снова удивленно спросила мама. Она резко поднялась и зашагала по комнате, зачем-то снова схватила расческу и принялась теребить ее в руках. Потом так же резко остановилась и посмотрела на меня: — Колганов Андрей Владимирович, что это еще за история?! Ты обещал! Обещал мне, обещал отцу, что никогда больше не будешь даже близко подходить к этой женщине! Она же ничему хорошему тебя не научит.

— Мам, она добрая, животных любит, — защищался я. — Что вы ее все так ненавидите?!

— Не твое дело, мал еще рассуждать.

— Мама, я кошку сбил…

— Какую кошку? — Мама насторожилась. Подошла ближе, взяла меня за подбородок и посмотрела прямо в глаза. — Какую кошку, Андрей?

— Бездомную. На велосипеде. А она спасла. Это ту, у которой котята. Я им за молоком ходил. Ну, помнишь?

Мама, видимо, помнила.

— А Собачелла… Клавдия Дмитриевна что? Знает, что это ты?

— Да.

— И никому не рассказала?

— Нет. Я же говорю, мы с ней друзья. Она хорошая очень.

— Хо-ро-шая, — произнесла мама по слогам. — Да. Не самая плохая. Тут я с тобой согласна.

— Мама, она меня в гости пригласила, на котят посмотреть. Можно я схожу? И помогать ей буду? У нее, кроме меня, нет друзей, мне кажется. А она одна там с собаками. И еще котята эти… Ты знаешь, они же кушать не могут. Она их из пипетки молоком кормит.

— Из пипетки?

— Да. Они маленькие. Двое уже глаза открыли.

— Ну если из пипетки… — Мама прижала меня к себе и вдруг серьезно так спросила: — А если я запрещу, ты же все равно пойдешь, да?

Я молчал. Но мама и так все знала.

— Пойдешь… И на котят посмотреть, и за молоком, и к собакам. Говорила же я отцу, давай зверюшку заведем, ребенку надо, а он… — Она будто забыла обо мне и разговаривала сама с собой. — Вот это история…

Она устало опустилась на стул и взяла мою руку:

— Давай тогда так, Андрей. Помогай. Животным помогать — хорошее дело, а уж людям тем более. Только чтобы отец не знал. Не надо ему. На то свои причины есть. Когда-нибудь сам узнаешь.

Какие могут быть причины?! Я даже не стал вслушиваться в эти слова, меня они не волновали. Главное, мама была со мной заодно! Теперь можно ходить к Собачелле не скрываясь. Целых три месяца, пока отец в отъезде. Что произойдет потом, меня тогда мало заботило. Три месяца казались чуть ли не целой вечностью.

Через пару дней по поручению Собачеллы под холодным осенним дождиком я шел по району и расклеивал промокшие объявления.

«Улица Кольцевая. Вроде здесь всё», — подумал я, погуще намазывая клеем неподдающийся листок. Он рвался в руках и никак не хотел цепляться на доску, приколоченную кем-то около подъезда. Она пестрела заголовками: предложения о работе, услуги сантехника, продажа квартир. Объявления, налепленные одно на другое, смешивались в один малопонятный текст. Видимо, их обрывали, оставляя только корешки, которые намертво держались на доске.

— Это ты чего там лепишь?

Кто-то стоял позади меня. Я сразу почувствовал недоброе. По спине тонкой струйкой побежал холодный пот. Или это дождь пробрался за шиворот?! Слева подошел еще один. По тени, которую отбрасывала его фигура, я понял, что он был выше и крепче меня. Справа возвышалась стена, и отступать мне было некуда.

— Котятки?! — услышал я насмешливый голос. — Ути-пути! Какой хороший мальчик.

Слева кто-то гоготнул. Громко и противно.

— А он… этот… ботаник!

— В натуре, ботаник, они ж кошечками-мышечками всякими занимаются.

Такой расклад не сулил ничего хорошего, надо было как-то выбираться.

«Если проскочить между ними, шансы есть», — подумал я, но не успел ничего сделать.

— Чего молчишь, когда с тобой нормальные пацаны разговаривают? Опупел, ботаник?

Меня швырнуло к мусоропроводу. В нос ударил запах прокисшей еды и еще чего-то жутко противного. Почему-то сразу подумалось, что вот сейчас рядом пробежит здоровенная крыса и заденет меня тонким склизким хвостом. Меня передернуло от этой мысли. Что-то заструилось по ноге. Кровь. Во время падения я, вероятно, зацепился за выступающий из бетона стальной крюк. Поднял глаза и увидел самую настоящую «крысу». Не животное, а человека. Коренастого мальчишку года на три старше меня. Так, по крайней мере, мне показалось в тот момент. Он поставил меня на ноги одним рывком, и я заглянул в его глаза, темные, бешеные. Точно как у зверя перед нападением. Рядом противно хихикал второй.

— Понял теперь, как себя надо вести? В глаза смотри, я сказал. Чтобы тебя, ботан, на нашей улице больше не было.

Ботан! Дурацкая кличка, получить которую я боялся всегда. Во дворе у нас был один такой — жалкий, забитый Петька Пуговкин. Родители что, специально решили над ним поиздеваться, когда к такой нелепой фамилии придумали такое нелепое имя? Петя. Ладно бы Петр! Но Пуговкин был именно Петей, Петюней, как его звала мама. За этого Петюню ему доставалось еще больше.

Я таким быть не хотел! Это я знал твердо. Наверное, потому, что понимал, внутри меня тоже живет вот такой Петюня, и боялся выпустить его наружу. Дворовая жизнь сурова. Хочешь, чтобы тебя уважали, держись до последнего. Стоит только дать слабину — не простят, затюкают. Я не любил разборки. Каждый раз, когда приходилось отстаивать себя или друзей, во мне что-то предательски сжималось, съеживалось до размера какого-нибудь насекомого — комара или осы, которых, маленьких и жалких, можно было прихлопнуть одной рукой. Но я не показывал виду. Наоборот, чтобы заглушить в себе это отвратительное чувство, ошалело влезал во все драки и дворовые потасовки. У осы было жало. И в случае опасности она нападала.

Но то были, скорее, детские шалости. Никто никого не бил всерьез. А теперь, столкнувшись нос к носу с реальной опасностью, мой Петюня дал о себе знать. Перетрусил я страшно. Даже заикаться стал. До того самого момента, как этот коренастый назвал меня ботаном. Покорно кивнуть и уползти с позором в сторону означало спастись, но навсегда стать Петюней. Я обязан был ответить! Выпустить жало.

Руки мои в тот момент висели плетьми, ими я управлять не мог. Поэтому набрал побольше слюны и смачно плюнул обидчику в лицо. Не знаю, откуда смелость взялась. Он заревел как бешеный бык, швырнул меня на бетонную плиту, и тут началось… Я мало что понимал. На одном из нападавших были резиновые сапоги. На втором ботинки. Черные, с толстыми металлическими крючками. Ими прилетало больнее всего. Сопротивляться больше не имело смысла. Я лежал на ступеньках и ждал, когда все закончится.

Дыхание… Частое и прерывистое. Что-то холодное и влажное уткнулось мне в руку. Всполохи прояснявшегося сознания подсказывали, что меня кто-то обнюхивает. Животное. Я не видел его, глаза были залеплены чем-то противным и не открывались, но кожей я ощущал, как щетинистые усы щекотали ладонь. Крыса! Фу… Я резко дернулся и сел. Зверь с писком попятился назад. По крайней мере, мне показалось, что он ретировался. Разлепить веки удалось с трудом. Я сидел один на бетонной плите около чужого подъезда. Рядом растоптанные вещи, клочки бумаги и небольшая бурая лужица. Кровь. Моя кровь. От этой мысли передернуло. Крови я боялся до обморока. Голова гудела, ноги и руки ныли и отказывались слушаться. Будто меня каток переехал. Моих обидчиков уже не было. «Гады! — мелькнуло в голове. — Двое на одного!» Внутри все клокотало от возмущения и обиды, но я был горд собой. Не сдался. Не превратился в Петюню и ботана, но, наверное, со стороны сейчас выглядел весьма жалко.

Я попытался встать, но меня шатнуло обратно. На четвереньки. Уже что-то. Так хоть ползти можно до ближайшей лавочки. Вот только передохну. Глаза закрылись сами собой. И тут я вновь услышал, как кто-то дышит рядом. Фырчит и немного поскуливает. Через секунду мокрый шершавый язык скользнул по моей щеке.

— Булька, куда ты меня притащила, зараза? О божечки! Дюшка!

Перед моим лицом появились чьи-то ноги. Это была Собачелла. Я узнал ее по голосу, а еще по ботинкам. Тяжелым, мужским, стоптанным со всех возможных сторон, суровым, как она сама. С ней была Булька — мелкий волосатый клубок с выпученными глазами. Какая-то дикая помесь разных пород. Ее знал весь двор. С ней Собачелла гуляла чаще всего. Булька была собакой доброй, навязчивой и говорливой. Но сейчас она, как ни странно, молчала. Жалобно поскуливала и суетливо бегала рядом.

Я, наверное, впервые так обрадовался соседке. Даже попытался улыбнуться. Пусть лучше она меня в таком виде застанет, чем мама или кто-то из одноклассников. Собачелла, конечно, не подарок. Но одно я знал точно — секреты она хранить умеет. А еще — причитать не станет и не посмеется, как некоторые, над моим положением.

— Эка тебя угораздило! Ну вставай, ушибленный. Теперь тебе уж точно это прозвище подходит.

Собачелла взвалила меня на себя, хоть я и пытался сопротивляться. И мы пошли. Медленно, вяло, с остановками. Надо было добраться до дома. Всю дорогу Собачелла что-то говорила, о чем-то спрашивала. Я хоть и был в невменяемом состоянии, но искренне этому удивился. Обычно от нее и десяти слов не добьешься. Только рявкает.

— Булька тебя учуяла. Мы так-то по соседнему проулку шли, по делам. Она рванула сюда, во дворы. Я уж подумала, опять пошла помойки обнюхивать. Жрет что попало, потом по несколько дней лежит, лапу поднять не может. Эй, ты чего совсем-то ноги не передвигаешь? Думаешь, я тебя на себе тащить буду? Ну вот… Другое дело. Не раскисай. Нечего. Со всеми бывает. И не так метелят. А ты, кстати, как вляпался-то вообще? Ладно, не отвечай. Вижу, что трудно. Мычи только иногда, чтобы я видела, что ты в сознании. Вообще бы тебя в больничку надо. Но это с матерью. Пусть сама решает. Мне эти заморочки не нужны. И так вон тащу тебя. Слушай, да ты никак с Заболоцким встретился? Местный тут паренек такой, блатной весь. От горшка три вершка, а самому лет тринадцать. Лупит всех вместе со своими дружками. Мозгов нет, а самооценку поднимать как-то надо. Ничего. Подлечишься и за себя ответишь. Обязательно надо таких на место ставить. Мать будет уговаривать в милицию пойти, не вздумай. Сам свои проблемы решай. Не сможешь — тухляк ты, а не мужик. Кулаки не выросли, мозгами дави. Они у тебя на месте. Хоть раз слабость свою покажешь, заклюют. И не только Заболоцкий с прихвостнями. Все остальные. Да и сам к себе уважение потеряешь. А это знаешь как страшно… — Собачелла тяжело вздохнула. — …Когда сам себя не уважаешь. Пришли. Сползай, ушибленный. Давай-ка ко мне пока. Я тебя хоть в божеский вид приведу. А то заявишься домой таким страшилищем, мать не узнает. Переживать будет. Что головой машешь? Напугаешь ее до смерти. Давай уж не только о себе думай. О других тоже заботиться надо. А то выросли… эгоисты.

Оказывается, к запаху можно привыкнуть. Когда я в третий раз переступил порог квартиры Собачеллы, меня уже не воротило от вони. Да и не до того мне было. Соседка, видимо, прониклась моим бедственным положением: открыла гостиную, уложила меня на диван и шикнула на собак, чтобы не мешали. Те послушались. Все! Без исключения! Даже суетливая Булька улеглась около стены рядом с другими обитателями этого дома. Сколько их было? Восемь, десять… Посчитать так и не удалось. Глаз болел и начал заплывать, но мне было жутко интересно. Поэтому, пока Собачелла ходила за зеленкой и другими примочками, я пытался рассмотреть собак. Точнее, мы с ними разглядывали друг друга. Я их, они меня. Псы были разные. В основном, конечно, дворняжки. Коричневые с белыми пятнами. Белые с черными пятнами. Рыжие, серые, лохматые, гладкошерстные, щенки и взрослые собаки. Больше всего меня удивило, что среди них были и породистые. Четыре немецких овчарки с седыми мордами и проплешинами на боках. Откуда они здесь? Такие, наверное, когда-то в выставках участвовали, медали получали. Красавцы. Я был как-то на собачьей выставке, знаю. После этого год выпрашивал у родителей собаку. Мечтал, как гордо буду выхаживать с ней по двору, а она, большая и гладкая, будет позвякивать медалями и во всем меня слушаться. Мечта разбилась о папино строгое «нет». Даже хомяка или кошку завести не разрешили. Никакой живности. А тут вот их сколько! Лежат, следят за каждым моим движением. Строго, но незлобно. Даже с жалостью. Как будто всё понимают.

Вошедшую в комнату хозяйку псы встретили так, словно не видели сто лет. Вилянием хвостов и радостными мордами. Но Собачелла снова приказала им лечь. Те послушались, и она взялась за меня. «Сядь, встань, сними, повернись…» Командовала как хотела. Даже обидно стало. Собака я ей, что ли? Приходилось терпеть. И не зря. Собачелла меня подлатала как надо. Вычистила штаны и куртку, постирала и высушила футболку, натерла какими-то вонючими мазями проступающие синяки, залепила ссадину под глазом. Наверное, только поэтому у мамы не случился сердечный приступ, когда я вечером тихонько, бочком попытался проскочить от входной двери в свою комнату. На самом пороге я был, конечно же, остановлен, рассмотрен, отруган, обцелован и отправлен ужинать.

Есть не хотелось. Болела голова, и все время тошнило. Сотряс я все-таки заработал. Мама поохала-поахала и на следующий день повела меня к врачу. Оттуда я вернулся только через десять дней.

Никогда не любил больницы. Это просто какое-то адское испытание. Скука смертная. Часами валяешься на кровати, смотришь в потолок и ничего не делаешь. Бегать по коридорам нельзя, в спортзал, который находился в подвале больницы, ходить нельзя, читать и смотреть телевизор тоже. На улице показываться вообще строго-настрого запрещено. «У тебя же сотрясение! Полный покой», — раз по сто на дню повторяла медсестра. Будто я успевал за это время забыть про свой диагноз.

Но были и плюсы. Я не ходил в школу! Что может быть приятнее, чем валяться в постели, когда другие зубрят алгебру и пишут километровые диктанты. Пару раз ко мне забегал Славка. Рассказывал про школьные дела, про шухер, который устроила во дворе моя мама, пытаясь выяснить, кто меня избил. В версию со случайным падением она, конечно же, не поверила. Но и правды выведать ей не удалось. А вот Славке я рассказал все. В подробностях! Ведь он был моим лучшим другом. Про Заболоцкого знали и во дворе. Но Славка представит все так, будто это была драка, а не просто вдалбливание меня в асфальт.

А еще за эти дни я придумал, как отомстить своим обидчикам.

Спустя несколько дней после выхода из больницы мы со Славкой поймали Заболоцкого в подъезде и устроили ему темную — специально выбили ради этого все лампочки, запаслись бабушкиной старой наволочкой, которую потом накинули на голову Заболоцкому. Проделывали мы все это вдвоем, как он с приятелем пару недель назад. Немного помутузили, потом вылили на голову бидон молока. Заболоцкий как раз возвращался от продавщицы тети Тани, и молоко было у него с собой. Он вопил как резаный и выглядел не таким уж и крутым, каким был во дворе при своих друзьях. Мне он даже показался жалким.

Все это мы провернули молча, боялись себя выдать. Признаюсь, это была трусость, ведь мы прекрасно понимали, что будет, если правда раскроется. Заболоцкий и его шайка не простят! И будут мстить. Поэтому, оставив грязного и мокрого врага на ступеньках лестничной клетки, мы со Славкой тайными тропами побежали в свой двор, по кустам перебрались через детскую площадку, чтобы нас, липких от молока и взбудораженных битвой, никто не заметил, и отправились ко мне — приводить себя в порядок и обсуждать произошедшее. Потом мы долго обходили стороной район обитания Заболоцкого и компании.

Нас он все же вычислил. Но гораздо позже.

* * *

— Ребята, перерыв. Аккумулятор разрядился. Сейчас поменяю. Погуляйте пока.

Оператор выключил камеру и принялся рыться в громадном чемодане с техникой. Журналистка громко фыркнула, кивнула «герою» — Андрею Колганову и зло зашептала в ухо оператора:

— Раньше не мог подготовиться? Теперь точно здесь до утра торчать.

Ее коллега недовольно отмахнулся и продолжил заниматься своим делом.

— Раз перерыв, приглашаю всех в дом, пообедать. Проголодались с дороги, наверное. От города до нас далековато. Сейчас Тоня — жена моя — накроет на стол.

Андрей поднялся с лавки. Осветитель, обрадованный таким предложением, бодро шагнул по направлению к дому, за ним засеменил водитель съемочной группы.

— Управлюсь и тоже подойду, — отозвался оператор.

— А вы? — Андрей улыбнулся журналистке, которая с надменным видом стояла около оборудования и, похоже, идти никуда не собиралась.

Девушка покачала головой, вытащила из сумки бутылку с йогуртом:

— Спасибо. Все свое.

Оставшись одна, она присела на лавочку и тихо выругалась.

Застряли. В этой чертовой глуши. И похоже, до завтра. Угораздило же ее попасть в эту богом забытую деревню. Как там она называется? Перелуки? Хотя чему удивляться? С ней всегда так. Именно ее шеф-редактор отправляет на самые «тухлые» съемки. И это в то время, когда другие делают крутые материалы: встречаются со звездами, снимают Олимпиады или какой-нибудь экшен. А у нее собачки… Бред!

Девушка закрыла глаза и представила, как она несется на разбитом камазе по кавказскому серпантину. Рядом чернобровый водитель в глухо надвинутой на глаза кепке на ломаном русском вперемешку с отборным матом пытается сказать, что у машины напрочь отказали тормоза. К горлу подступает тошнота, сердце колотится как сумасшедшее. Паника! И хочется самой что есть силы рвануть руль и остановить эту проклятую колымагу. На соседнем сиденье притаился друг и оператор Денис. Он весь бело-серый от безумной тряски и пыли, которая через выбитые стекла накрывает его волной на каждом повороте. Дэн закостеневшими от страха руками прижимает к себе камеру и тихо матерится. Удар, скрежет колес по острым камням, противный запах резины, еще удар… Это водитель пытается остановить тяжелую машину о борта заграждения. Старенький, видавший виды камаз того и гляди развалится прямо на ходу, так и не сумев затормозить. Но выдерживает суровый натиск. И машина замирает на самом краю дороги, одним колесом повиснув над километровой пропастью. Так начинается их путешествие на войну, в Южную Осетию.

Девушка вздохнула… Да… Было бы здорово побывать там, испытать все это самой и привезти горячий материал из горячей точки. Только увы! Все, что представляла молодая амбициозная журналистка Аня Арзамасова, на самом деле произошло не с ней, а с ее женихом Сеней Казаковым. Историю с камазом он рассказал ей по возвращении из обстрелянной Осетии в августе две тысячи восьмого. С Семеном они работали вместе, на одном провинциальном канале. За это время успели друг в друга влюбиться, расстаться, опять сойтись и даже начать жить вместе.

В общем, жизнь личная била у Аньки ключом, а вот профессиональная лилась тусклой, тонюсенькой струйкой, еле-еле пробиваясь сквозь камни тщеславия других корреспондентов и редакторскую цензуру. Не то что у ее Семена. К моменту их знакомства он уже был довольно известным в городе журналистом, успешным телеведущим. Визит политика, крушение вертолета, ограбление банка и даже сопровождение гуманитарного груза в зону военных действий — все доставалось ему. С работой он всегда справлялся на отлично. А Аньке оставалось тихонько завидовать, наблюдая, как любимый человек снимает самые сливки.

Это не значит, что она не любила своего Семена. Любила, даже очень. Радовалась его победам и искренне желала ему успешной карьеры. Но внутри все же сидел маленький червячок непризнанного гения. И когда Сеня приходил домой с очередной церемонии награждения за журналистские заслуги, этот червячок начинал больно-больно грызть Анькино самолюбие.

Ей казалось, что она тоже может так! Что она достойна, но не признана! Что всему виной узкое мышление главного редактора, который не доверял ей важные, интересные темы! Что она способна сделать это даже лучше, гораздо лучше…

А еще ей очень хотелось вести вечерние новости. Она представляла, как стоит в студии за стойкой в свете софитов. Вся такая строгая и красивая. В руках планшет с текстом, в ухе наушник, а в складках платья спрятан маленький микрофон. Все смотрят только на нее. Десятки тысяч телезрителей, затаив дыхание, ждут ее выхода в эфир.

Она всего этого достойна! Тем более что у нее такая звучная, действительно журналистская фамилия. Анна Арзамасова! С такой фамилией будущее в кадре должно быть обеспечено автоматически. Не то что у Семена. Казаковым он был только на работе. Псевдоним пришлось взять из-за смешного наследия предков — совершенно не эфирной фамилии Солдатиков.

У нее и образование было специальное, не то что у Семена. Зря, что ли, она пять лет в университете билась над раскадровкой, училась писать сценарии и выстраивать драматургию текста?! Да и журналистом Сеня стал совершенно случайно. Просто пришел на телевидение попробовать свои силы. Ради интереса. Она же с детства мечтала об этой профессии: внимательно смотрела все выпуски новостей, корпела над русским и следила за своей внешностью, чтобы достойно выглядеть в кадре. В свои двадцать четыре года она была первой красавицей на канале — стройная, подтянутая, с большими карими глазами и всегда идеальной укладкой.

Но при всем этом оставалась на вторых ролях. Аньке казалось, что ей все время дают скучные, сентиментальные истории, из которых получались такие приторные сюжеты, что зрителям и ей самой становилось тошно. Какие-нибудь зарисовочки про бабулю, связавшую тысячу и одну рукавицу для детского дома. Тьфу. Скукотища. Вот и сейчас Аню Арзамасову ожидал очередной мимимишный материал про приют для собачек. Бедных и сирых. А также про их владельца — больного на голову бульдозериста Колганова, который тратит все заработанные деньги не на жену и двоих детей, а на пропитание и лечение бродячих песиков. Что он там рассказывал? Собачелла, котята, драка… Анька особо не вслушивалась. Записать да скорее слинять отсюда. Потом разберется, что с сюжетом делать.

— Мы готовы. Макс, цепляй петлю и погнали, — услышала она голос оператора.

Анька оглянулась. Погрузившись в собственные мысли, девушка даже не заметила, как все вернулись на импровизированную съемочную площадку. Надо было писать продолжение. Она нехотя поднялась с лавочки, уступив место герою сюжета.

— Итак, на чем мы там закончили? На котятах?

* * *

Раза два в неделю после школы, забросив портфель с невыполненной домашкой, я поднимался на девятый этаж к Собачелле. Анфиска встречала меня мурлыканьем и почему-то лизала руки, словно она не кошка, а собака. Ее котята давно подросли и отправились жить к новым хозяевам. Видимо, Анфиска решила, что раз заботиться больше не о ком, то ухаживать она будет за мной, как за единственным ребенком, появляющимся в квартире Собачеллы. Я, конечно, был уже не ребенок, тринадцать лет в октябре стукнуло, но Анфиска-то об этом не догадывалась.

Псы Собачеллы меня хорошо знали: одни радовались при появлении, другие равнодушно отворачивались, но пускали в дом как своего. А вот Собачелла за своего меня, похоже, не считала. Ушибленным меня уже не называла, но особо в свою жизнь не пускала. Уходила от ответа, если я вдруг решался спросить что-то о ее прошлом, меняла тему и все время рассказывала о животных: как Джекки лапу повредила на прогулке, сколько корма съел обжора Аполлон… Это задевало! Будто со мной и поговорить больше не о чем. Я же рассказывал ей почти все: про школу, про друзей, про месть Заболоцкому. Про родителей, правда, старался не распространяться. Она не спрашивала, и меня это устраивало.

О самой Собачелле я не знал вообще ничего. Степанова Клавдия Дмитриевна, живет в нашем доме, в сто двадцать третьей квартире, держит девять собак, кошек Мурену и Анфиску, ругается с соседями, дружит с участковым. Все! Ровно столько же я знал о ней до нашего знакомства. В отличие от остальных. Особо осведомленными о жизни Собачеллы оказались мои одноклассники. Многие жили в соседних дворах, и моя соседка казалась им некой достопримечательностью. Впрочем, как и мне раньше.

Как-то на перемене, стоя в школьном коридоре, мы с Ванькой Маковкиным обсуждали очередную схватку в стрелялках. Несколько дней назад по его милости я расстался с мечом джедая и теперь очень хотел отыграть его обратно. Неожиданно к моим ногам упал кожаный ремень. Это был поводок Аполлона, одного из псов Собачеллы, еще несколько минут назад он лежал в моем рюкзаке. Во время утренней прогулки у поводка сломался карабин, и после школы я думал заскочить в мастерскую.

— Андрюха, и не стремно тебе?

Перед нами стоял Колян Иванов. Малоприятный тип. Он перевелся в нашу школу около года назад, из предыдущей его выгнали, и было понятно почему. С одноклассниками отношения у него сразу не заладились. Колян хамил, грубил, лез не в свои дела. С учителями вообще не церемонился. Мог запросто встать посередине урока, собраться и уйти. А если кто-то пытался поставить его на место, огрызался. Даже нашу классную — Степаниду, Ирину Степановну, железную женщину, пару раз довел до слез. Перед Коляном маячил педсовет и отчисление, из-за всего этого он совершенно слетел с катушек. Учиться его заставляла мать, Колян не хотел. И старался сделать все, чтобы его выгнали из школы.

— Чего? — я даже поперхнулся, не сразу сообразив, что Иванов только что рылся в моих вещах.

— Не стремно с Собачеллой таскаться? — ехидно уточнил Колян. Он пнул поводок. И тут я взорвался: в этой ситуации мог помочь только точный хук левой. Колян этого ждал, поэтому легко увернулся и немного отошел в сторону. Я сделал еще пару попыток, но противник оказался ловким. Все мои удары пролетали в нескольких сантиметрах от его челюсти. Колян мерзко улыбался, чем бесил меня еще больше.

От нового бесполезного выпада меня удержал Ванька. Крепко схватил за руку и держал, пока я понемногу не начал приходить в себя. Вокруг стала собираться толпа. Я заметил парочку одноклассников, кого-то из параллели. Любопытные носы младшеклассников выглядывали отовсюду — из кабинетов, из-за спины Коляна, из-за угла примыкающего коридора. Никому не хотелось пропускать такое шоу.

— Ты совсем оборзел, Колян? Андрюха, не ведись. Этому уже все равно.

— О, сбрендил, как и твоя старуха! — продолжал язвить Колян, отойдя все же на безопасное расстояние. — Иди какашкин склад разгребай, собачник.

Колян залился лаем. У меня внутри все заклокотало. Эх, если бы не Ванька… Но он был прав. Директриса драк в школе не прощала. Если бы мы сцепились, я бы вылетел вслед за Коляном.

— Иванов! Колганов! Маковкин! Что за цирк?

Неизвестно откуда появившийся физрук схватил Коляна за плечо и хорошенько встряхнул.

— Опять выступаешь? К директору захотел? — пробасил учитель.

Колян спокойно улыбнулся, поднял вверх руки, как бы сдаваясь на милость физрука. Видимо, встречи с директором он и добивался. Хотел как можно раньше, не дожидаясь педсовета, оказаться подальше от школы.

— Ведите! Мне терять нечего. Оревуар, собачата! — он махнул нам рукой и пошел по направлению к кабинету директора.

Я хотел рвануть следом, но встретился с железным взглядом учителя:

— А вы все в класс! Через пять минут приду проверю.

Все нехотя разбрелись по кабинетам. Как раз со звонком. Я сел на свое место и отвернулся к окну. Кулаки еще чесались. Чтобы как-то успокоиться и привести мысли в порядок, я попытался согнуть первое, что попалось под руку, — пластиковую линейку. За спиной слышался шепоток — взбудораженные одноклассники обсуждали нашу стычку с Коляном. Между тем урок все не начинался, географичка опаздывала.

— У нас тут что, драка была? — запыхавшись, прокричал ворвавшийся в класс Славка. — Все пропустил, пока в столовке сидел.

Он плюхнулся на свое место и вопрошающе посмотрел на остальных. Ванька мотнул головой в мою сторону. Славка присвистнул.

— А чего? — спросил он тихо, но так, что слышала добрая половина класса.

— Колян начал. Из-за Собачеллы, — отозвался Ванька.

— Ого! Из-за Клавдии?! — удивился Славка.

— А ты тоже ее знаешь? — влезла в разговор моя соседка по парте Нелька Платова, ужасно вредная девчонка, которая считала, что знает обо всем лучше других. — Все с вами двумя понятно. Она же чокнутая, неделями не моется, лазает по подвалам, собирает бродячих собак и тащит домой. Фу, гадость какая!

— Ага. А потом дрессирует и сдает в цирк, — хихикнул кто-то с задних парт.

— Или делает из них собачьи котлетки, — поддержали с соседнего ряда. — Идиоты. Ничего смешного, — возразила отличница Оля Антохина. — Человек болеет, а вы… Мне сестра рассказывала, что у Собачеллы в детстве потерялся любимый щенок, она так переживала, что сошла с ума. Даже в психушке лежала. Андрей правильно делает, что больной женщине помогает.

— Дураки! Нормальная она, просто животных любит, — вступился Славка.

— Хорошая тетка, — поддержал его Ванька.

— Нормальная, нормальная. Собачелла в детском саду сторожем работает, у меня туда брат младший ходит. Чокнутую в садик бы не взяли, — лениво растягивая слова, произнесла Света Каблукова.

— Воров лопатой гоняет, — хохотнул кто-то сзади. — Тебе, Андрюха, не достается?

— Да пошли вы все! — психанул я. Линейка, которую все еще держал в руках, щелкнула и разломилась на две части. Я схватил рюкзак и бросился к выходу, в дверях столкнулся с географичкой. Она о чем-то спросила, я не расслышал, просто выскочил из кабинета.

На улице меня догнал Славка.

Некоторое время мы шли молча. Потом он все-таки не выдержал, заговорил. Спросил в лоб. Без обиняков:

— Андрюха, они, конечно, идиоты. Все, кроме Антохиной. Та просто наивная и всему верит. Но правда, зачем тебе все это надо? Проблем мало?

И тут я растерялся. Совсем не знал, что ответить. Из любви к животным? Одноклассникам, дворовым приятелям, даже родителям можно было соврать именно так. Что они понимали?! Но не лучшему же другу! Тем более что я и сам до конца не знал зачем. Сначала я помогал Собачелле из чувства вины перед сбитой Анфиской и ее котятами, потом из жалости к самой соседке — как там она одна справляется с такой оравой. Но все это прошло быстро. Анфиса выздоровела, котят раздали. Даже с псами я успел порядком наиграться.

И все-таки зачем? Меня туда тянуло! Было в этом что-то такое… такое… необычное! Не как у всех. Какая-то другая, непривычная жизнь. В ней не было школы, родительских нравоучений, бабушкиных теплых свитеров, Заболоцкого с его приятелями, ненавистного борща и вареного лука. Там была квартира в три комнаты, неприятный запах и заботы о корме, псы, Собачелла и я. Всего этого вполне хватало для счастья. Да, чуть не забыл… Еще пирожки… Жареные пирожки с печенкой. Завидев меня, Собачелла сердилась, ворчала, но я знал, что она мне рада. Всегда! Что бы ни случилось. Мы сидели в гостиной в окружении псов. Она поила меня чаем с печеночными пирожками и подолгу рассказывала о собаках.

Я был частью той жизни. Или она стала частью меня? Тогда, в тринадцать, я этого не понимал. Но уж точно не хотел, чтобы это закончилось.

* * *

Постепенно в школе перестали шептаться о моей дружбе с Собачеллой. Поняли или нет, не важно. Это было их дело. Главное, ко мне больше никто не лез с расспросами.

Даже отец смирился. Три месяца, пока он был в командировке, пролетели незаметно. Я и забыл наказ мамы, что ему не следует знать о моих походах в сто двадцать третью квартиру. Вахта закончилась, и отец вернулся домой. Сначала все шло неплохо. Первое время после приезда он ходил к друзьям, часто отлучался к бабушке — что-нибудь отвезти, купить, отремонтировать. Затем засел дома безвылазно. Набрал дисков и пересматривал все вышедшие в его отсутствие фильмы. Особо меня выручала «Бригада». Пятнадцать длиннющих серий, на которых отец просто залипал у компьютера и ничего вокруг не видел. В это время я мог делать все что захочу. Но вот когда все фильмы были пересмотрены и отцу стало скучно, он решил-таки взяться за мое воспитание.

— Где шлялся? — встречал он меня вопросом после школы. — Иди обедай, и пойдем на стадион, мяч погоняем. Хлюпиком растешь. Поди, и в морду дать никому не можешь? Мать тебя распустила. Хоть в секцию какую походил бы… на бокс или карате там.

На стадион? С отцом? Когда-то я мечтал об этом. Но сейчас придумывал предлог, чтобы сбежать подальше от таких «веселых» тренировок и нравоучений отца. Сбежать к Собачелле и ее псам. Я делал вид, что с головой ушел в учебу, обкладывался книгами, сидел за уроками по несколько часов. Это, кстати, пошло на пользу. Я подтянул успеваемость сразу по нескольким предметам. А чтобы уйти вечером из дома, говорил, что мне срочно надо к Славке, взять задание по реферату, или сходить к другому однокласснику за учебником. Выкручивался как мог. Отец хмурился, ворчал, но против школы, как против лома, у него приема не было. Он тягу к знаниям уважал. К тому же на моей стороне была мама.

Но «добрые» соседи меня все-таки выдали.

— Твой-то вон у Клавдии на побегушках. Смотри, Володька, учебу забросит, станет так же животинок по помойкам собирать. Дурное влияние от нее! Ох дурное, — шепнула как-то отцу старшая дома Ираида Станиславовна. Собачеллу она ненавидела лютой ненавистью. За разрытые псами лужайки, за запах в подъезде, за то, что та всегда могла дать Ираиде отпор.

После этого разговора отец долго ругался. Очень, очень долго. Наверное, целый месяц, по чуть-чуть каждый день. Его успокоила мама и новая командировка. Из нее он вернулся уж с другим настроем. Не знаю, что произошло, но мне это было на руку.

— Ладно, ходи, — устало сказал он, распаковывая чемодан. — Только чтобы учеба была на отлично. Узнаю, что двойки и трояки хватаешь, месяц под домашним арестом будешь. Никакой приставки и телевизора. И Клавдии этой тоже сладкую жизнь устрою. Имей в виду.

Да какие там трояки! Учеба мне давалась прекрасно, хоть особых стараний я и не прикладывал. Так… вполуха слушал учителя, потом читал нужный параграф прямо перед следующим уроком и отвечал. Если и не на отлично, то на твердую четверку точно. А тем более сейчас, когда после месячного мозгового штурма оценки поползли вверх. Так что опасаться было нечего. За Собачеллу я был спокоен. И продолжал ходить на девятый этаж в квартиру номер сто двадцать три.

* * *

То лето выдалось очень жарким. В нашей многоэтажке случилось настоящее бедствие. В доме сломался мусоропровод. И килограммы зловонных масс остались гнить где-то в трубе между этажами, остальное «добро» огромными кучами лежало в подвале. Почему никто ничего не убирал, я не знаю. Мне было не до этого. Ведь вместе с отвратительным запахом, который, кстати, был даже похлеще запаха из квартиры Собачеллы, к нам пришли гигантские черные тараканы и крысы. Много-много мерзких крыс с лысыми хвостами. Очень неприятное чувство, когда ты заворачиваешь за угол дома, а крыса с писком бросается тебе под ноги, и ее лысый хвост скользит по коже.

Я крыс боялся до ужаса. Только признаться в этом было сродни смертному приговору. Попробуй скажи во дворе, что тебя вводит в ступор вид серой твари. Засмеют. И потом всю жизнь припоминать еще будут. Поэтому я собирал в себе крохи мужества, подавлял подступающую тошноту и вместе с другими смельчаками, вооружившись палкой и камнями, гонял крыс по двору. Это у нас была такая войнушка. Серые захватили наш полигон, а мы, храбрые офицеры, отбивались, а потом еще и шли в наступление. Сдается мне сейчас, что не только я отчаянно трусил при виде хвостатого врага. Но виду не подавал никто. Все наши битвы заканчивались миром. Обходилось без кровопролития. Мы носились по двору с громкими криками, подбадривая друг друга. А перепуганный враг сигал из одной дырки в другую. Тогда мы праздновали победу! Полную капитуляцию серого полчища. Никакой пользы в борьбе с крысами это, конечно, не приносило. Тварей становилось все больше. Тогда взрослые взяли дело в свои руки. Кто-то принес отраву и раскидал по подвалу и подъездам, завернув яд в колбасные шкурки.

Первыми отравились коты Троекуровых. Их, двух холеных красавцев — Борика и Степана, соседи выпускали гулять рано утром, когда сами уходили на работу. К вечеру довольные морды уже пели песни под дверью в ожидании хозяев. Они всегда знали, во сколько глава семьи — дядя Слава — возвращался со смены. К его приходу около порога лежала свежепойманная мышка. Если Троекуров задерживался, то рядом с добычей появлялась и свежая кучка. Соседи с Троекуровыми на этот счет тоже воевали, но как-то беззлобно. Дальше горестного покачивания головой и фраз типа: «Слава, твои-то опять…» — дело не доходило. Жена дяди Славы работала участковым педиатром, поэтому всерьез и надолго конфликтовать с Троекуровыми было невыгодно никому.

Но однажды коты к положенному времени не вернулись. Не было под дверью ни мышек, ни кучек. Дядя Слава подождал до позднего вечера, потом пошел с обходом территории. К поискам подключились и мы, те, кто еще шатался в тот вечер по двору, те, кого еще не успели загнать по домам родители. Борика и Степана нашли за гаражами. В стороне от накатанной машинами колеи. Они лежали рядом в пыли, на куче мусора. Видимо, их скинули сюда, подальше от дороги, чтобы не раздавить. Борик еще был жив. Бился в конвульсиях, смотрел на нас, пацанов, затуманенным взглядом, пускал пену. Изо рта у него торчал кусок колбасной шкурки. Это была первая смерть, которую я увидел. Она впилась мне в память. И потом снилась… много-много-много раз. Мутный взгляд Борика, тихие рыдания дяди Славы и его растерянное: «Как же Танечка?.. Как же Танечке скажу?.. Как же Танечка?» Танечкой звали его жену, ту, что была докторицей. Она каждый день лечила чужих детей, а дома ее всегда ждали ее дети — подобранные когда-то котятами — рыжий Борик и его полосатый брат Степан.

Потом были похороны. Когда Троекуровы вышли из дома с двумя коробками, обернутыми красными тряпками, мы, местная ребятня, окружили их. Но дядя Слава нас жестко шуганул, отправив подальше отборным трехэтажным. Настаивать мы не стали. Медленно плелись сзади, сбившись в кучку. Девчонки плакали. Пусть мы тогда и не понимали, что значили эти коты для Троекуровых, всем было по-особенному тоскливо. Мы проводили их до ближайшего лесочка, дальше не пошли. Так и до сих пор никто из нас не знает, где они похоронили Степана и Борика.

После этого дядя Слава крепко запил. Не пропускал ни одного собрания местных алкашей, сдавал бутылки, выносил из дома вещи. Докторица с работы уволилась, никуда не выходила, около подъезда с местными бабульками не сидела. Видели мы ее потом только на похоронах дяди Славы. Старую, сгорбленную, молчаливую. Будто окаменевшую в своем невысказанном горе.

На следующий день после смерти Борика и Степана я вывел ватагу Собачеллы на улицу. В последнее время это случалось все чаще, когда Собачелла уходила по делам — на смену в сторожку или на какие-то встречи, которые, как она говорила, меня не касались. Я сам вызвался гулять с собаками. Она была не против. Выводил я их по пятерке, крепко сцепив поводки. Дойдя до парка, отпускал, чтобы побегали. Для них это был праздник. Собачелла никогда не гуляла с собаками так далеко от дома, поэтому каждое мое появление сопровождалось громким приветственным лаем и облизыванием рук. Сегодня мне было некогда. А если честно, просто лень выгуливать псов в два захода, потому забрал сразу всех. Девять собак вытащили меня из подъезда. Я просто висел на поводках — пять сжимал в одной руке и четыре в другой, а они сами волокли меня к парку. Собачеллу они слушались лучше. Не рвались вперед, а смирно шли рядом. А тут… Сам виноват. Справиться с такой ватагой оказалось невозможно. Я это окончательно понял, въехав на полном ходу носом в опору турника. Пальцы левой руки разжались. Пуля, Кит, Аполлон и Джекки, почуяв долгожданную свободу, рванули в разные стороны. А те, кто остался со мной, запрыгали на месте и залились таким лаем, что соседи стали выглядывать из окон, а баба Груня, дремавшая до этого на лавочке, вздрогнула от неожиданности и заковыляла домой.

— Пуля, Пуля, Пульхерия. Ки-и-ит! Джекки! — бессмысленно надрывал я связки, понимая, что собаки все равно не подойдут. Бежать за ними означало растерять всех остальных.

И тут из-за угла показался Флакон. Артем Сизов с четвертого этажа. Крепкий парнишка, выше меня на целую голову.

— Держи! — крикнул я ему и сунул в руку связку поводков, а сам помчался догонять беглецов. Кита за хвост оттащил от мусорного бака, Пульхерию и Аполлона нашел на детской площадке. Пуля обнюхивала какого-то малыша. Пацаненок визжал от восторга и пытался схватить ее за усы:

— Мама, абачка, абачка!

Его мама лопаткой отталкивала любвеобильную Пулю от сына.

— Убери псину, — накинулась она на меня.

— И второго тоже, — крикнула еще одна незнакомая женщина, — и «подарок» его.

Это она говорила про Аполлона. Он как раз «удобрял» песочницу.

Я схватил поводки и под ругань соседей потащил упирающихся псов туда, где меня ждал Флакон. Джекки нигде не было.

— Собаку не видел?

Флакон посмотрел на меня как на идиота.

— Издеваешься, что ли? Вон их сколько.

— Да не этих.

Я перехватил у Флакона поводки и повел недовольную свору домой. Заперев их в квартире Собачеллы, полетел обратно — искать Джекки. Внизу меня ждал Флакон.

— Я с тобой, — крикнул он, когда я пронесся мимо.

— И меня подождите, — это был Славка.

Оказывается, он только вернулся из деревни и помогал родителям заносить домой вещи. Флакон рассказал ему о моей беде.

— Собачелла тебя убьет! — выдал Славка, когда через час мы, уставшие, брели по району. Джекки нигде не было. Испарилась. Мусорные баки, детская площадка, гаражи, чужие дворы, бесконечные кусты… казалось, мы обшарили все вокруг.

Настроение было отвратительным. Собачелла, конечно, меня убьет. Это я знал точно. Но кошки на душе скребли не от этого. Джекки. Мелкая. Лапы смешные, короткие. Белый хвост с рыжим пятном и огромные, на полморды, глаза. Они почти ничего не видели. Собачелла рассказывала, что нашла Джекки прошлой зимой на теплотрассе. Там когда-то рос тополь. Ураганом старую махину свалило на трубы. Но убирать дерево почему-то не стали. И мать Джекки устроила под ветками лежанку для себя и пятерых щенков, но от морозов это не уберегло. Собачелла нашла собак слишком поздно. Никого, кроме Джекки, спасти не удалось. Та лежала ближе всех к трубам, поэтому выжила. Отморозила уши и заразилась какой-то инфекцией. Собачелла выходила щенка, но левый глаз Джекки навсегда подернулся белой пленкой. Правый видел плохо.

А если сейчас она не найдется? Окажется на улице… Сколько Джекки сможет там выжить? Оставалось надеяться только на нюх. Он у нее был, наверное, самым лучшим в мире. Она за пару секунд находила припрятанные в карманах кусочки сосисок, которые я таскал из дома, пока не видела мама.

— К теплотрассе, — вдруг выпалил я. Флакон и Славка толком ничего не поняли, но побежали следом.

Теплотрасса, на которой Собачелла когда-то нашла Джекки, проходила за нашим домом. От двора трубы отделяли сильно разросшиеся кусты. Мимо мы проходили уже несколько раз, но вот туда, вглубь, не заглядывали. Почему-то мне вдруг показалось, что собака могла быть именно там.

Первым ее увидел Славка. Джекки лежала на спине кверху лапами, рыжим боком прижавшись к трубе. Белая пена из открытой пасти и судороги… Я это уже видел. Как у кота Троекуровых.

— Отравилась, — охнул Флакон. — Колбасу отравленную слопала. Но живая.

— Я домой за полотенцем, — нашелся Славка. — Замотаем и в ветеринарку понесем. Успеем.

Я склонился над Джекки. Плакать хотелось до жути, до таких же судорог, в которых корчилась она. Успеем что? Усыпить? Отдать, чтобы похоронили? В голове мелькнуло: «Спасти!» — но в спасение я не верил. Перед глазами стояли обернутые красной тряпкой коробки, в которых хоронили Борика и Степана. Вот так и Джекки… Мы с Собачеллой завернем ее в тряпку и понесем в лес… Может быть, Слава и Флакон пойдут рядом…

— Андрюха, ты что, оглох?

Флакон тряс меня за плечи:

— Действовать надо, а не раскисать. Славка уже тележку тащит. Поднимай пса. Я за передние лапы, ты за задние.

Славка действительно мчался к нам с садовой тачкой своего отца. Видимо, сбегал в подвал, где жильцы нашего дома хранили разные дачные принадлежности. На дно мы постелили принесенное Славкой полотенце, потом втроем взялись за Джекки.

— Бежим! — скомандовал Флакон. — До ближайшей ветеринарки две улицы. Мы туда Барсика недавно возили, знаю.

И мы побежали. Тачку везли по очереди: один везет, другие по бокам поддерживают, чтобы не завалилась.

В клинике нас встретила молодая девушка в зеленой врачебной форме — ветеринар.

— Яд? — спросила она.

Мы втроем кивнули.

— Сюда! Быстрее! Придержи за лапы! Поверни морду! — давала она указания.

Джекки уложили на серый металлический стол. На ощупь он был почти ледяным. Мне казалось, что Джекки холодно, поэтому я все пытался подоткнуть под нее полотенце. Ветеринар отвела мою руку и жестом велела выйти из кабинета.

— Будем промывать желудок, — бросила она вслед.

Не знаю, сколько прошло времени, когда нас все-таки впустили обратно.

Мы втроем уселись на кушетку, поджали ноги и, не отрываясь, смотрели на то, что творится с нашей собакой. Врач побрила Джекки лапу, затем воткнула в нее иглу. Джекки даже не вздрогнула, а вот у меня по коже побежали мурашки.

— Где отраву нашла? — строго спросила ветеринар. — Как давно?

— На улице. Крысиный яд слопала. Полчаса назад, — четко отрапортовал Флакон. И я подумал, как хорошо, что встретил его сегодня. Сам я растерялся и совсем не понимал, что происходит вокруг, только смотрел и смотрел в полузакрытые глаза Джекки.

— Кто хозяин? — снова спросила врач, заканчивая ставить капельницу. Славка и Флакон показали на меня. Она присела рядом. — Ну, держись! Отраву собака съела недавно, молодая, будем надеяться, что выкарабкается. Теперь надо внимательно следить за приступами. Часы у тебя есть?

Я достал из кармана мобильник.

— Значит, так. Засекайте время: сколько секунд собака лежит спокойно, сколько длятся судороги. Я дала ей сильное лекарство. По-хорошему, время между приступами должно увеличиваться. Если этого не произойдет, придется усыплять.

При этих словах мы вздрогнули, все трое. Врач пожала плечами:

— Извини. Зато честно. Ты должен знать, к чему готовиться.

В кабинет заглянули, и наша ветеринар вышла, оставив на столе блокнотный лист и карандаш.

— Если что, зовите.

Я передал лист и карандаш Флакону, а сам вперился глазами в телефон. Боялся проморгать важные секунды. Мы молчали. Сначала тишина показалась нам тяжелой, страшной. А мы — я, Славка, Флакон и Джекки — маленькими и беззащитными. Все эти медицинские приборы, шкаф с лекарствами, металлическая цапля капельница, стоявшая на одной ноге около стола Джекки, выкрашенные бледно-голубой краской стены… Они давили со всех сторон, от них веяло холодом. Я посмотрел на друзей: Славка тихонько ерзал на кушетке, Флакон чиркал карандашом по краю листа. Много-много раз, так, что на этом месте из-под слоя графита уже выглядывала дыра. И тут раздалось слабое постукивание Джеккиных когтей о металлический стол. Собаку трясло. Это был приступ. Казалось, он продолжался невероятно долго, но часы на телефоне выдали семь секунд. И вновь в кабинете наступила тишина. Мы выдохнули. Теперь тишина была спасительной.

— Десять! — сообщал Флакон и записывал на листке время между приступами.

— Двенадцать!

— Семнадцать!

— Двадцать пять!

Чем выше было это число, тем сильнее в нас разгоралась надежда. Когда промежуток между судорогами достиг сорока, в кабинет зашла врач:

— Как тут у вас?

Флакон протянул ей лист с записями. Ветеринар улыбнулась:

— Жить будет! Поздравляю, ребята, опасность миновала.

— Почему тогда она не встает? — мой вопрос был глупым, я и сам это понимал, но так хотелось скорее увидеть Джекки довольной, радостной и здоровой.

— Не спеши. Восстанавливаться собака будет долго. Это время ей лучше побыть в клинике. Кстати, ребята, как вы понимаете, за все это придется платить. Бесплатно я ее оставить не могу, это не приют. Лекарство, которое сейчас прокапали, тоже денег стоит. А вот за проведение процедуры и осмотр я с вас не возьму. Экстренный случай, самой ее жалко.

О деньгах мы как-то не подумали. Да и не до них нам было, когда гнали на тачке в клинику.

— Много надо? — спросил я.

— Много. Но можно в долг, я договорюсь. На выходе вам дадут счет. Как собаку-то зовут?

— Джекки.

— На какую фамилию записывать?

— Колганова. То есть на меня, на Колганова. А не у Джекки фамилия Колганова, — я смутился. Что-то совсем меня выбили из колеи эти переживания. На ходу чушь порол. — Погладить можно?

— Гладь. Но она спит, не почувствует.

Я осторожно коснулся Джеккиной лапы. Теплая. Дотронулся до кончика носа… И почувствовал небольшой, едва различимый ветерок. Дыхание собаки было слабым, но оно было. Напряжение, которое держало меня в тисках все то время, пока мы искали Джекки, пока везли ее сюда, пока считали секунды, начало отпускать… Меня почему-то самого затрясло. Значит, Джекки и правда жива. Значит, мы ее спасли. Значит, мы спасли Собачеллу, которая не перенесла бы такого удара. Значит, случилось что-то такое важное, большое и значимое. Для всех нас.

Из клиники мы вышли с длинной бумажной лентой в руках, счетом за лечение. Внизу жирным шрифтом красовалось четырехзначное число. Для меня это были просто невероятные деньги. Но Собачелле я решил всех подробностей не рассказывать. Так, в общих чертах. И средств на лечение Джекки у нее не брать. Сам заработаю. Я забрал у Славки счет, и, гремя тачкой, мы поплелись домой.

* * *

— Идиоты! — прорычала Собачелла, услышав мой путаный рассказ.

Судя по тому, сколько ненависти было в одном этом слове, относилось оно не ко мне со Славкой и Флаконом, а к тем, кто отдал приказ разбросать отраву. Из-за них уже погибли коты Троекуровых, чуть не умерла Джекки, да и неизвестно, сколько бродячих кошек и собак еще полегло.

Собачелла нервно сжала кулаки и маятником заходила по комнате. Псы притихли. Они вообще всегда чувствовали ее настроение, понимали, когда лезть не надо. Собачелла их любила до безумия, но держала строго. Одного взгляда хватало, чтобы понять, кто тут вожак стаи.

Я такие ее вспышки гнева тоже не любил. И, как собаки, старался переждать, когда она остынет. Попасть под горячую руку… Нет! Это было страшно даже для меня, хоть я был, наверное, единственным человеком в этом мире, к которому она относилась с уважением. Я сидел на продавленном диване в окружении молчащих псов и почему-то представлял Собачеллу на работе, в сторожке. Грозную, с лопатой наперевес. Или нет, с ружьем. Ей оно больше подходило. Ночь. Шорох у ограды. Это крадется вор. Обязательно весь в черном, в надвинутой на глаза кепке и капюшоне. И с мешком. Что он там хочет взять, в детском саду? Горшки, игрушки или недоеденную творожную запеканку? Собачелла в своей каморке насторожилась и взяла в руки оружие. Вот вор уже на территории сада, он тихонько пробирается через кусты, выглядывает и… перед ним словно скала вырастает Собачелла. Да ка-а-ак гаркнет…

— Дюшка! Андрей! Эй, ушибленный! Где витаешь?

Вор и детский сад разом пропали. Я очнулся. Гаркала Собачелла сейчас на меня. Она стояла посреди комнаты, уперев руки в бока, и смотрела в упор. Вероятно, ждала ответа на вопрос, который я прослушал.

— Сколько надо, спрашиваю?

— Чего? А? — так и не сообразил я.

— Денег сколько на лечение надо для Джекки?

Не дождавшись, когда я выйду из ступора, она достала из кармана ключ и направилась к дальней комнате. Это была ее спальня. Туда вход мне и собакам был запрещен. Собачелла долго что-то искала, скрипела дверцами шкафа, потом вышла с толстой пачкой купюр.

— Так сколько надо?

— Эээ… Ничего! — начал я, тараща глаза на деньги. Я и не думал, что у собачницы, сторожа, их может быть так много. Ладно бы у какого-то банкира. Я чуть было не спросил, откуда такое богатство. Но вовремя одумался, взял себя в руки и уверенно сказал: — Ничего не надо. Лечение оплачу я сам.

Собачелла, лицо которой минуту назад было сплошной каменной маской, вдруг улыбнулась и протянула мне руку.

— Хорошо. Принимается, — ответила она. — Твой недогляд, ты и отвечай.

Я пожал ее руку твердо, сильно, полный гордости за свой поступок и безмерно довольный одобрением Собачеллы. Наконец-то…

На кухне пробили часы. Пять раз.

— Ох ты ж! Заговорились, Дюшка. Я на работу опаздываю, — спохватилась она и ушла в комнату собираться. Пока ее не было, я опять представил себе ночной детский сад и сторожку. Но Собачелла в этой фантазии была совсем другой. В привычном камуфляже, без ружья, с улыбкой на губах.

Через три минуты она стояла в коридоре и давала наставления. Сегодня я оставался в собачьем семействе за старшего. Надо было ухаживать за двумя щенками, которых Собчелла подобрала пару дней назад около гаражей.

— Покорми мальцов в шесть из соски. Молоко обязательно подогрей. И в коробку к щенкам без надобности не лазь. Никаких гладилок. Потом свет везде выключишь и дверь захлопнешь.

Собачелла уже шагнула за порог, но вдруг повернулась ко мне, потрясла в воздухе кулаком и как-то торжественно произнесла:

— Молодец! По-мужски!

Дверь за хозяйкой захлопнулась. Первым ко мне метнулся Аполлон — это лохматое ненасытное чудо, наверное, килограммов сто слюнявого счастья. Он поставил мне на плечи здоровенные лапы, лизнул в лоб, звонко гавкнул и бросился на кухню. Знал же, что я не откажу ему в дополнительной порции. За ним побежали и остальные, отталкивая друг друга и неприятно скрипя когтями по линолеуму на поворотах. Только старые седые овчарки шли вальяжно, никуда не торопились, как и полагалось в их возрасте.

Восемь псов и две кошки. Эта ватага слопала зараз половину огромного мешка корма. Я упарился, пока бегал от миски к миске подсыпать им добавку.

Потом мы вместе катались по полу, носились по коридору наперегонки, поили молоком щенят. Точнее, поил я, собаки лежали в сторонке. А за всеми нами пристально наблюдала Анфиска. Кошка считала малышей своими и ревностно охраняла от любых попыток псов засунуть носы в коробку. Меня и Собачеллу Анфиска к щенкам подпускала. Но если понимала, что я слишком долго их глажу и рассматриваю, начинала пыхтеть и недовольно постукивать хвостом об пол.

Часы пробили семь. Время идти домой: мама вернется с работы с минуты на минуту, а у меня в раковине гора грязной посуды и кавардак в комнате. Утренний наказ убраться я так и не выполнил. Тяжко мне давались все эти нудные домашние обязанности. Куда интереснее было здесь, у Собачеллы. Да еще одному, без присмотра. Хоть весь вечер смотри телевизор — должны были показывать старенький голливудский боевичок «Хищник» со Шварценеггером. Мама такие терпеть не могла. Сразу выключала. Ну или нудила над ухом про то, какие там все страшные и отвратительные. Не посмотришь.

Я развалился на диванчике, положив голову на массивный зад Аполлона. Тот заворочался и обслюнявил мне ухо. Как всегда! Ну и мокрища от этого шерстяного слона. Пуля и вертлявая Булька тоже примостились рядом. Остальные легли на пол. В общем, устроились мы неплохо. Только телевизор включить забыли.

— Пуля, давай пульт, — скомандовал я Пульхерии. Приносить всякие домашние мелочи, такие, как расческа, ключи или пульт от телевизора, было ее обязанностью. Собака спрыгнула с дивана и побежала обнюхивать углы. В этой квартире у пульта не было своего места. Он мог лежать где угодно. Хоть под столом на кухне. Пуля все равно неизменно находила к нему дорогу.

На этот раз нюх привел Пулю к комнате Собачеллы. Собака осторожно поскребла лапой дверь и залаяла. Дверь отворилась, но Пуля не вошла, а продолжала стоять на пороге. Строгое «нельзя» хозяйки она уяснила четко.

Ух ты! Я не сразу поверил глазам. Собачелла в спешке забыла закрыть спальню на ключ. Впервые! Мне стало жутко любопытно — что такого секретного может прятаться за этой дверью, если ее все время запирают? Собаки туда и так не заходят. Значит, Собачелла скрывала что-то именно от меня. Или от редких гостей вроде нашего участкового.

Я подошел к комнате. Зайти внутрь? Без разрешения как-то нехорошо. Но если Пуля привела меня сюда, значит, пульт там. А он мне сейчас очень нужен. Забегу на секунду, схвачу пульт и выйду! Ничего же не случится! Это как бы не считается!

Стоило мне дотронуться до ручки, как Пуля приглушенно зарычала.

— Тихо! — цыкнул я на собаку. — Я быстренько.

Я юркнул в спальню и прикрыл за собой дверь, чтобы не слышать Пулькиного возмущения. Деревянный комод, выкрашенный коричневой краской. Шкаф. Кровать с железной сеткой, немного продавленной посередине. Половичок. На стене пестрый ковер с оленями. Цветы в горшке. Вот и все, что было в комнате Собачеллы. А что, собственно, еще я мог здесь увидеть? Сейф с оружием? Или истыканную дротиками фотографию лютого врага собачницы — Ираиды, старшей по дому? Чего-нибудь этакого, необычного, конечно, хотелось, но… Я даже как-то разочаровался в Собачелле. Схватил с кровати пульт — Пуля не ошиблась, он был там — и повернулся к выходу. И вот тут меня ждал сюрприз. С обратной стороны двери на маленьких металлических гвоздиках висели фотографии. На многих были собаки. Красивые немецкие овчарки. Явно не домашние — служебные или выставочные. Двух из них неизвестный фотограф снимал часто, увлеченно, с любовью. Первая — матерая, с огромными лапами и серьезными умными глазами. Вторая — щенок, забавный и озорной, как все дети. Почти вся дверь была украшена снимками псов в вольерах, на тренировочных площадках, рядом с победными кубками и гроздьями медалей.

И среди этого собачьего раздолья всего две фотографии людей. Черно-белая — девушка в милицейской форме держала в руках огромный букет ромашек; цветная — детский новогодний утренник, елка и два маленьких гнома, лет пяти и семи, с одинаково кудрявыми волосами.

Сердце мое заколотилось. Вот она — тайна! Кто эти люди? На первой фотографии наверняка какая-то родственница Собачеллы. Может, сестра? Есть отдаленное сходство. Ну конечно, не она сама. Девушка на снимке такая симпатичная, веселая. А Собачелла? Она совсем другая… Вот только форма была бы ей кстати. Как раз под характер.

А мальчики? Точно братья. Но какое отношение они имеют к моей соседке? Племянники? Дети друзей? Или ее собственные? Нет… Вряд ли. Сколько я знал Собачеллу, она жила одна, затворницей. А сыновья, если есть, должны бы хоть иногда навещать мать. Значит, точно не ее. Как же узнать?

Один гвоздик на детском снимке отвалился, и край топорщился в сторону. «На обратной стороне должна быть надпись», — подумалось мне. Я отогнул фотографию. Вот оно! Несколько букв, написанных синими чернилами: А и С. Это все, что удалось разглядеть. Меня распирало от любопытства, и я уже собрался аккуратно убрать второй гвоздик, чтобы прочитать всю надпись, но тут неугомонная Пуля царапнула по двери лапой.

Сердце громыхнуло в груди и бешено заколотилось. Вот уж действительно: на воре шапка горит, ведь я совершал сейчас маленькое преступление, без спроса лез в чужую жизнь.

Я поправил фотографию, бросил пульт обратно на кровать, вышел и плотно прикрыл дверь. Ничего, без «Хищника» обойдусь. Только бы Собачелла не поняла, что я забирался в ее комнату.

* * *

— Красиво у тебя получается! Мы с бабушкой на даче тоже так стрижем. Только с боков надо больше убирать, так лучше будет.

Незнакомый девчачий голос заставил оторваться от работы. Я отложил в сторону садовые ножницы, от которых безумно болели руки, и поднялся. Ноги затекли от сидения на корточках перед бесконечными кустами. Подрезали мы их со Славкой уже второй день, а кусты всё не заканчивались. Впереди тянулся еще целый ряд неухоженной городской зелени. После стрижки нам надо было перетаскать ветки в контейнер, вымести двор и разобрать еще пару-тройку мусорных куч, сваленных за супермаркетом. Такую подработку придумал для нас Славкин отец. Поговорил со своим знакомым, директором этого самого магазина, тот и устроил нас дворниками. Деньги обещал хорошие. На оплату счета в клинике должно было хватить. Правда, работа с непривычки давалась тяжело. По вечерам мы со Славкой еле добредали до дома и падали замертво. Идти приходилось прилично, магазин находился на окраине города, куда, на наше счастье, никто из знакомых не заглядывал. Во дворе мы сказали, что целыми днями пропадаем на даче, поэтому вопросов не возникало. Нас никто не трогал. А тут какая-то девчонка привязалась. Из местных, видимо.

Она стояла шагах в десяти от меня и смотрела, как Славка стрижет кусты. Делал он это как заправский дворник — листья так и летели в разные стороны. Около Славкиных ног уже образовался зеленый коврик. От срезанных листьев приятно пахло свежестью и летним солнцем. Раньше я эту девчонку никогда не видел: черные волосы, нос картошкой, глаза как у индейца — темные и немного уголками вверх, джинсы, майка, кеды, рюкзачок за плечами, на голове ободок (или как там называются эти девчачьи штуки). Вот и вся девчонка. Самая что ни на есть обыкновенная. Зато какое самомнение.

— Дай-ка мне! — девчонка перехватила у Славки садовые ножницы и ловко ими защелкала. Получалось у нее здорово. Куст словно расческой причесали: листочек к листочку, веточка к веточке. Ничего нигде не торчало, не пушилось и не кололось. Не то что после нас. Я залюбовался ее работой, а Славка вообще рот открыл. Я думал, восхищается. А он покраснел весь, надулся, бросил перчатки на траву и демонстративно пошел к магазину. Там постоял еще пару секунд, убедился, что никто не побежал за ним вдогонку, и громко хлопнул дверью.

— Чего это он? — девчонка удивленно посмотрела вслед Славке. — Я же помочь хотела. Мы с бабушкой часто кусты стрижем… стригли. Теперь дачу продали, стричь нечего, а хочется. Люблю, когда вокруг все красиво.

Она смахнула листья с одежды, попрыгала сначала на одной ноге, потом на другой, чтобы зеленые обрезки свалились с кед, вытерла руки платочком и представилась:

— Даша.

— Андрей, — ответил я.

* * *

Забирали мы Джекки из клиники все вместе, торжественно, будто королеву встречали. Даша тоже пришла. Она теперь часто приходила в наш двор. Оказалось, что Даша учится неподалеку в музыкальной школе, играет в оркестре. Их коллектив готовился к важному конкурсу, поэтому занятия проходили даже летом. Я встречал ее после репетиций, и мы бродили по городу. Просто так слонялись, без дела. Я рассказывал ей о Собачелле и ее псах, об Анфиске, она — про свою музыкалку, дачу, на которой летом жила с бабушкой, потому что родители все время работали, про рыжего кота Альфа, прибившегося к ним года два назад еще котенком и выросшего в небольшого слоника.

Даша мне нравилась… Какая-то она была… настоящая. Добрая, смелая, умная. Она меня понимала. Мне было неловко заводить разговор о собаках, но как-то Даша увидела меня с псами на прогулке (освободилась раньше и сама дошла до моего двора). Пришлось объяснять, откуда у меня такой выводок. И странно, она не засмеялась… Она слушала. Склонила голову набок, прищурила раскосые глаза и с интересом расспрашивала о каждом четвероногом. И о Собачелле тоже. А потом в ответ выложила мне всю историю своего Альфа.

— Я бы тоже домой собаку с улицы взяла, если бы не мамина аллергия на животных. Даже Альфа пришлось у бабушки оставить, — добавила она в конце.

Тогда я понял, что Даше можно доверять.

На выписку Джекки она пришла раньше всех. С шариками.

— Держи! — Даша протянула мне несколько аккуратно сложенных купюр. — Это если на оплату счета в клинике не хватит. Я на телефон копила…

— Вот еще! — я вспыхнул. Какое унижение — брать деньги от девочки. Тем более от той, которая нравится. — Нам хватит, заработали же на уборке.

— Возьми, пожалуйста. — Даша заглянула мне в глаза. Взгляд был такой теплый и искренний. Она действительно хотела помочь.

И я взял деньги. Немного помял их в руках, бумажки хрустели. Видно, были совсем новые. Даже пахли иначе, чем мои карманные деньги. Они, как и все мое, воняли псиной, семечками, выглядели замызганно и жалко.

— Идет, — выдавил я. — Нам пары сотен не хватает. Остальное отдам Собачелле на корм для Джекки. Ей сейчас какой-то специальный надо, дорогущий.

— А где она? И остальные? Ты же говорил, что все придут.

— Да вот же!

К крыльцу клиники, громыхая тачкой, двигались Славка и Флакон. Они собирались отвезти Джекки именно на ней.

— Здорово! — крикнули мне друзья, при этом как-то странно покосились на Дашу. Славка — с неприязнью, что осталась у него после случая со стрижкой кустов; Флакон — восхищенно.

Я быстренько представил их друг другу, а Даша привязала к тачке воздушные шарики.

— Собачелла не придет? — спросил Славка.

— Нет. Дома ждет. Пошли расплачиваться?

— Ага. Ты первый. Она же это… Колганова.

* * *

— Анна, извините, нам придется снова сделать перерыв. Пора кормить собак.

Андрей Колганов поднялся со скамейки. Съемка съемкой, а про дело он не забывал. Оператор выключил камеру и отцепил аппаратуру.

— Вы можете пойти со мной. Если, конечно, вам интересно, — предложил Андрей.

Да. Им в любом случае надо делать подсъемки, и уж лучше сейчас, пока светло и Колганов сам их проводит. К тому же для любого кадра важно действие. Статики хотелось наснимать по минимуму. Правда, они планировали сделать это после интервью, никто не думал, что оно настолько затянется. Но раз уже так вышло…

— Дэн, собирай все. Давай на подсъемки!

— Штатив сама потащишь, — отозвался оператор, возясь с техникой. — Потом без претензий, что вторая часть интервью с первой не склеится. Вот никак потом не выставишься так, как в начале. Чем думала-то?

Анька промолчала. С Дэном невозможно было работать. Ворчливый, как старый дед. Только и делает, что бухтит все время. Но на этот раз он прав! План работы ей надо было продумать заранее: от начала до конца. Хотя бы предварительно созвониться с Колгановым. Но она так была увлечена мыслями о собственной важности и невостребованности…

В вольерах их ждали. Собаки точно лучше всяких будильников знали время кормежки. На удивление псы не шумели и не бросались к хозяину. Соблюдали порядок. Только один щенок, вероятно недавно попавший в приют, сначала поскуливал, но, поняв, что очередная порция ароматной каши с кусками мяса отправляется не в его посудину, возмущенно затявкал. Вскоре и он получил свое, и стало относительно тихо. Едва звякали об пол миски, слышалось довольное чавканье.

Анька засмотрелась на лопоухого бассет-хаунда. Крупный для своей породы, трехцветный, с вечно грустными глазами… Пес возил носом по тарелке, опустив туда вместе с мордой длинные рыжие уши.

— Красивый. А породистые-то у вас откуда? Они же дорогие.

— Дорогие, если с документами и без брака. А Тёпа у нас с дефектами, — Андрей поморщился, — если верить заводчикам.

Тёпа уже заканчивал ужинать — облизывал миску. Услышав свое имя, он пару раз лениво махнул хвостом хозяину и, довольный, улегся перед решеткой, положив морщинистые щеки на передние лапы.

— Ух какой ушастенький! Давай, давай! Покажи себя! Дэн хочет красивый планчик!

Анькин оператор, до этого снимавший неподалеку черную дворнягу, встал на колени перед вольером и направил объектив на грустную Тёпкину морду.

— А-а-а! Развалился, как курица на прилавке! — с восторгом воскликнул Дэн. — Слюнявый какой! Красотища!

— Крупняк не забудь! — тоном начальника напомнила Анька. — И табличку с именем. На перебивку.

Оператор повел плечами и демонстративно отошел от клетки.

— Так откуда он у вас? — спросила Анька, не сбавляя тон. Она все еще силилась предстать перед Андреем главной в съемочном процессе. Тот улыбнулся.

— Тёпа к нам попал уже состоявшейся личностью. Приятель из клиники принес. Он ветеринар и иногда подбрасывает мне вот таких… неугодных собак и кошек, которых любящие хозяева приносят усыплять. Вот и с Тёпой так было. Маленький — всех умилял, а как вырос и начал мебель грызть и слюни по дивану размазывать — сразу в утиль! Хотели продать, не смогли. Решили усыпить. Ну а друг мой что? Привез его ко мне.

— И никто не забирает? Даже породистого?

— Да уже почти забрали. Завтра утром новые хозяева приедут. Всего неделю у нас прожил. Повезло. Кто-то до конца жизни так и мается в клетке…

Андрей кивнул в сторону трех вольеров, стоявших особнячком. В двух спали седые облезлые дворняги, в третьем суетился около миски трехногий доберман.

— Да я смотрю, собакам у вас совсем неплохо живется. Отдельные вольеры, коврики, кормежка хорошая… Прям собачий рай какой-то. Сроду не скажешь, что приют для бродяжек.

— Это как посмотреть… — Андрей задумался. — К сиротам в детском доме тоже вроде хорошо относятся: кормят, одевают…

— Ну, то дети, люди, а у вас всего лишь животные.

— Все имеют право на второй шанс! Даже собаки! Да и… Америку не открою — некоторые люди похуже зверей. Пойдемте, Аня, я вас с Мухой познакомлю.

— О! Классика! Мухтар?! Куда же без него!

— Да нет! Не Мухтар. Мухомор. Сейчас сами поймете почему…

Они подошли к небольшому закуточку. Ровные ряды вольеров здесь заканчивались, упираясь в высокий забор. Клетка с псом стояла прислоненная сбоку к стене деревянного сарая, из приоткрытой двери которого торчали лопаты и прочая хозяйственная утварь. Скудные лучи вечернего солнца едва сюда проникали, их заслоняла постройка.

Аня заглянула внутрь клетки. Никого. Куча старого тряпья, черного, с красным орнаментом. Или это выцветшие от времени пятна? Она вопросительно посмотрела на Андрея. Тот открыл засов и протянул руку к тряпкам. Они зашевелились. Одна за другой показались две тощие лапы, вильнул хвост, морда с длинными, висящими, как у бассета, ушами оторвалась от пола, и собака встала в полный рост. Это был Мухомор.

Анька невольно отвернулась. Теперь она понимала, почему пес получил такую кличку. На нем не было живого места. Худенькое тельце с торчащими ребрами, сломанный хвост и пятна, пятна, пятна… Как на шляпке ядовитого гриба. То, что она приняла за выцветшую ткань, оказалось следами ожогов. Еще не заживших толком, едва заросших тонкой пленкой кожи. На черных боках Мухомора они выделялись особенно четко. Пес обвел взглядом людей, остановился на Ане, попятился и тихонько зарычал. Андрей погладил его по голове, успокоил. Мухомор лег, но продолжал украдкой посматривать на журналистку.

— Его снимать не нужно. У вас на камере свет яркий, Мухе это сейчас вредно. Да и боится он. Огня и людей. Даже своих. Хозяин, у которого Мухомор прожил два года, шутки ради облил его бензином и поджег. Собаку спасли дети.

— Зачем вы тогда…

— Зачем показал? Суд через две недели. Хозяин Мухи под подпиской. Знакомые говорят, выкрутиться пытается. А я хочу, чтобы ему по полной дали за такое. Поэтому просьба у меня к вам… Приехать в зал суда. На заседание. А потом к нам. Снимите, покажите. Пусть знают все. Мухомору уже легче будет, надеюсь, выходить начнет. Мне он уже немного доверяет. Сейчас ему от чужих только хуже…

Кормежка была окончена. Пока они с Андреем возвращались к дому, к скамейке, у которой лежало оборудование, Анька краем глаза подметила, что Дэн закончил подсъемки и сложил штатив. Колганов еще что-то рассказывал ей о собаках, она слушала и не слышала. Что-то общее чудилось Аньке во всех этих псах. И удивительно знакомое. Непростая судьба? Предательство? Боль и обида? Нет… Тут было что-то другое. Особый взгляд! Да-да! Именно взгляд. Полный благодарности и надежды. Надежды на то, что ты нужен, что тебя еще можно любить…

Анька уже видела его. Не у собаки, у человека. И этот взгляд был обращен к ней.

Это случилось несколько лет назад. Она только устроилась работать на телевидение. Практически жила на студии, стараясь все узнать, успеть, всему научиться. На работу приходила рано, уходила поздно. С друзьями практически не общалась, а новых на ТВ еще не завела. Коллеги посматривали на Аню свысока, посмеивались над ее рвением. Она была салагой, белой вороной, и от одиночества ей порой хотелось выть.

В тот вечер она уходила с работы одной из последних. Прямые эфиры новостей, которые часто практиковались на канале, заканчивались поздно. Аньке задерживаться на них не было необходимости, но каждый раз она стояла в студии немой тенью и впитывала в себя все — от интонации ведущего до его манеры держаться в кадре. В тот вечер эфир вел Семен Казаков.

На улице было холодно и ветрено. Стоило ступить за порог, как Аньку сразу же закружило и понесло в сторону от остановки, на которую с минуты на минуту должен был подойти ее автобус. Последний в этот день. Погоняв изрядно по улице, ветер швырнул девушку к парковке и стих, отправился искать новую жертву.

Взъерошенная Анька растерянно стояла на пустынной площадке. Торопиться было уже некуда. До дома сегодня ей придется добираться пешком. Или на попутке, если очень замерзнет по дороге. Первое страшно. Темно, и район у них не самый спокойный. Второе — еще страшнее. Не знаешь, на кого нарвешься.

— Дочка, дочка, помоги…

Анька так и подскочила от ужаса. Сумка выпала из рук. Телефон, кошелек, кредитки веером высыпались на снег. «Возьми все, только не трогай!» — подумала девушка и с опаской глянула туда, откуда доносился голос.

В сугробе лежал человек. Дед. Грязный, хоть и вполне прилично одетый: меховая шапка, немного потрепанная дубленка. Лицо разбито. Спутанная седая борода и косматые брови. В руке бутылка чего-то горячительного сомнительного качества, судя по этикетке. Он пытался подняться, но ноги не слушались. Загребал руками снег и полушептал:

— Доченька…

У Аньки отлегло от сердца — безобиден. Ей он точно ничего не сделает. Она собрала рассыпавшиеся вещи и сделала несколько шагов в сторону выхода с парковки, прислушиваясь, не позовет ли снова. Как-то неуютно ей стало от его голоса. Но дед молчал. Кряхтел, но о помощи больше не просил. Анька снова застучала каблуками по льду, норовя поскорее уйти. Чем она ему поможет? Поднимет? Накормит? У самой денег мало. Да и испачкается еще… А если он болен? У бомжей часто бывает открытая форма туберкулеза. Заразит. Пусть кто-нибудь другой поможет. Мало ли народу здесь ходит.

Аня прошла еще немного и остановилась.

Мало. Почти никого. Только она и этот дед. Ладно, чего уж… поднимет и пойдет дальше. Нетрудно.

Анька глотнула побольше свежего морозного воздуха, резко развернулась и направилась к деду. Он лежал тихо, осторожно прижав к груди недопитую бутылку. Боялся разлить остатки.

— Встать сможете?

— Мог бы — встал, дочка. Нога там. Сломал, что ли? Глянь.

Анька осторожно откинула полу дубленки, которая закрывала ногу деда. Так и есть. Из-под штанины неестественно выпирала сломанная кость. Аня вытащила из сумки телефон и набрала номер «скорой».

— Сейчас врачи приедут, помогут вам. Давно так лежите? Холодно же…

Дед невесело крякнул. Сделал глоток из бутылки и жестом предложил Аньке. Та отказалась.

— Часа два лежу. Звал, звал… А люди до машин добегают, и все. Мимо… Вот, согреваюсь. Ты не смотри, дочка, что я выпивший. Я не какой-то там… У меня и дом есть. Сегодня это… дата… десять лет, как Нину, жену, схоронил. Поминаю.

Он снова выпил. Зубы отбили дробь о горлышко бутылки. Руки деда, красные, сморщенные, тряслись от холода. Оставлять его так было нельзя. Замерзнет. «Скорая» в их городе не отличалась особой резвостью и на вызовы обычно не спешила. Особенно на уличные, к неизвестным.

— Давайте-ка попробуем до лавки добраться. Обопритесь на меня, — сказала Анька и подставила плечо.

Еле-еле, с остановками, они доковыляли до скамейки. Анька помогала деду сесть. Он грузно плюхнулся на деревянное сиденье, примостил поудобнее поврежденную ногу и застонал. Сделал еще глоток из заветной тары, немного успокоился — пойло, видимо, помогло — и представился:

— А меня Чеховым кличут. Потому что Антон Палыч. И книги люблю. А еще я раньше врачом был. Нейрохирургом. В горбольнице работал. Знаешь, мож? На Центральной улице такая. Потом вот Нинка, жена, умерла. Запил чуток с горя. Меня и уволили.

Он спохватился и посмотрел на Аню:

— А ты чего со мной сидишь, дочка? Домой беги. А я один машину подожду. Увезут, подлатают.

Анька кивнула, но осталась. Через полчаса еще раз позвонила в «скорую». «К вам скоро приедут», — ответила диспетчер.

Холод пробирался под тоненькую Анькину шубку. Ноги и руки уже почти не слушались. Чтобы окончательно не замерзнуть, Анька мерила шагами парковку. От одной машины к другой. От одной к другой. Они стояли обледенелые, одинокие, забытые хозяевами. Вдруг одна из них мигнула фарами, и из выхлопной трубы повалил белый дым. Завелась. Анька обвела взглядом площадку. Владелец должен быть где-то неподалеку. Может, получится уговорить его отвезти деда в больницу?! А там и до ее дома недалеко, добежит.

Хозяин авто показался через минуту. Фонари хорошо освещали площадку, и даже издали Анька разглядела длинную коричневую куртку, белую шапку с опущенными вниз ушами, сумку через плечо и чуть не взвизгнула от восторга. Это был Сеня. Семен Казаков. Звезда ТВ и ее новый коллега. Они почти не общались. Но разве сейчас это имело значение?!

Семен выслушал Аньку молча. Сделал пару звонков, отменив запланированную встречу, и помог деду забраться на заднее сиденье. По дороге в больницу Антон Павлович не переставал благодарить Аньку и Семена. Клялся, что бросит пить, рассказывал о жене, о жизни… Они слушали, многому не верили, но кивали в ответ.

Уже под утро, отсидев огромную очередь в травмпункте, раздобыв костыли, Анька с Семеном отвезли Антона Павловича домой и проводили до квартиры.

— Я, оказывается, не совсем еще того… Человек! Нужен кому-то. Спасибо, ребятки. Значит, можно дальше жить, — сказал он, прощаясь. И посмотрел таким взглядом, смысл которого Анька начала понимать только сейчас, оказавшись в питомнике Колганова.

Через пару минут, спустившись к машине, Семен неожиданно взял Аню за руку:

— А я думал, ты на такое не способна. Только карьера, только слава… Хорошо, что ошибся.

* * *

Какой бывает любовь в четырнадцать? Совсем не такой, как потом. Глубже. Ярче. Полнее. Искреннее. С мурашками и ощущением того, что это на всю жизнь. Без самокопания, безумно и всерьез.

Понял ли я, что влюбился? Не сразу. Как это я мог влюбиться?! Еще чего! Само слово мне казалось странным, глупым. Даша мне нравилась. С ней было интересно. Но не более…

В конце лета она уехала с родителями к морю. Всего на три недели. Мобильного у нее не было, не позвонишь. И я не находил себе места. Часами слонялся по улицам, выгуливал собак, гонял в футбол с друзьями, делал еще что-то. Но это не приносило удовольствия. Будто весь мир разом стал не нужен. Конечно, я пытался себя убедить, что это не из-за нее. «Переходный возраст», — вздыхала мама. И я начинал верить, что дело именно в нем.

В середине сентября ранним утром меня разбудил телефонный звонок.

— Привет. Встретимся после шестого урока на набережной, — сказала Даша и положила трубку.

Приехала! Ура! Невероятно! И скоро я смогу ее увидеть!

Я даже забыл, что мы учимся в разных школах и что шестой урок у нас заканчивается в разное время. Стоило прогреметь звонку, как я уже мчался к реке. Набережная — одно название. Мост через поросшую мхом мелкую речушку, на котором и днем, и вечером огромными стаями сидели голуби. Они копошились в опавших листьях в поисках крошек. Попрошайничали, завидев прохожих. И стоило кому-то бросить им кусок хлеба или горстку семечек, взрывали крыльями листву.

Я прождал Дашу часа два. Порядком измаялся, но не ушел. Знал, что она придет, раз обещала.

И тут на мосту показалась девушка. У нее была знакомая походка, знакомый силуэт, но она была какой-то другой. Не той Дашей, которую я знал. Легкий плащ до колен, распущенные волосы, туфли, сумочка через плечо. Такая красота вместо кед, джинсов и маленького рюкзачка. Она подошла ко мне и улыбнулась. Кокетливо и робко, в первый раз вот так… как девушка, а не мальчишка-сорванец.

Как же мне в тот момент захотелось ее поцеловать! По-настоящему, «по-взрослому», как мы тогда говорили. Я даже немного наклонился к Даше. И испугался… вдруг не позволит. Поэтому лишь слегка коснулся руки. Этого было достаточно, чтобы понять, что больше никуда не хочу ее отпускать.

Мы гуляли весь вечер. Вот так… взявшись за руки. Немного смущаясь и одновременно наслаждаясь этим чувством. Говорили, говорили, говорили. И много молчали, глядя на проезжающие мимо машины, прохожих, назойливых голубей, разукрашенную осенью листву, город. И мир казался большим. А мы еще больше, еще важнее.

* * *

Нет ничего более скоротечного, чем счастье. Казалось бы, вот оно, у тебя на ладошке, совсем рядом, ан нет. Его уже сдуло случайным порывом. Стоило только забыться, поверить, что оно стало твоим, и не сжать руку.

Андрей засмеялся собственным словам:

— Вы это уберите потом. Скажут еще: «Здоровый мужик, нюни распустил, про любовь болтает». Хотя… Что мне эти разговоры?! И не такое говорили. Это же часть меня, как ни крути. Я то время частенько вспоминаю. Легкое, беззаботное, счастливое, одним словом. Только закончилось оно быстро.

* * *

То ли мы со Славкой, полные мальчишеской бравады, проболтались о расправе над Заболоцким, то ли он сам как-то про это проведал, уже не помню. Но Заболоцкий отомстил! Отомстил так, что наше «побоище» по сравнению с этим оказалось детской забавой. Да, собственно, так оно и было. Мы со Славкой никогда не колотили кого-то взаправду. Только учили уму-разуму.

Кирилл Заболоцкий выбрал месть страшную, жестокую, которая касалась не только меня или Славки, а очень и очень многих…

Я встретил Дашу после уроков, и мы пошли на наше место, на набережную. Золотая осень в Сибири обычно заканчивалась в конце октября, уступая место ледяному ветру и первому снегу, который тут же таял, превращаясь в слякоть, черную от шахтовой пыли, круглый год летавшей над городом. Это делало все вокруг унылым. В такие дни в сердце сама собой поселялась какая-то непонятная тревога. Она терзала и не отпускала людей до тех пор, пока дома и дороги не покрывались свежим белым снегом. Зима сменяла осень, вытесняя беззаботность и легкость из самой природы. Из всего вокруг. И, как и любой пограничный период, это было время ожиданий, сомнений и невысказанной тоски.

Гуляя с Дашей под замерзшими полуголыми деревьями, куда мы прятались от прохожих, я еще не знал, что это станет и моим переходом. В другую, странную и сложную жизнь.

— Эй, они там целуются! — крикнул Флакон и свистнул так, что испуганные птицы черной тучей поднялись с деревьев. — Андрюха, совесть имей! Мы тут за тебя вкалываем, а он…

Флакон, Славка и девять собак Собачеллы неслись к нам со стороны моста. Бежать им приходилось под горку в небольшой лесок, куда мы спустились с Дашей.

— И тут нашли! В самый неподходящий момент!

Даша смущенно отстранилась. После ее возвращения мы старались избегать компаний. Гуляли подальше от наших дворов или проводили вечера в недорогих кафешках, если у меня были карманные деньги. Только вдвоем. Появление друзей было некстати.

Псы прибежали первыми. Аполлон как всегда кинулся ко мне и едва не повалил на землю. Рядом скакала Булька, суетилась Джекки, стараясь подлезть мордой под мою или Дашину руку, — так она выпрашивала ласку.

— Привет! — Флакон игриво подмигнул Даше и тут же накинулся на меня: — Ты чего к Собачелле сегодня не пришел? Твоя очередь собак выгуливать!

— Да? Забыл! — Я правда совсем забыл о своих обязанностях и о графике, который мы составили с Флаконом и Славкой. После истории с Джекки мои друзья тоже стали захаживать к соседке, помогать с собаками. А Джекки вообще считали чуть ли не своим собственным псом.

— Еще бы не забыть в такой компании! — ухмыльнулся Флакон и снова посмотрел на Дашу.

Мне это не понравилось. Что-то часто он стал на нее посматривать в последнее время. Конечно, он мой друг и все такое… Но лучше бы им реже встречаться.

— Ладно, Андрюха, проехали, — сказал Славка, — мы по делу. Мама тебя искала. Отец с вахты вечером возвращается.

Новость меня озадачила. Отец укатил всего месяц назад. Обычно смена длилась три. Либо там, на Севере, произошло что-то серьезное, и ему пришлось вернуться. Либо кто-то сейчас мне нагло врал.

Я спросил Славку:

— Это она тебе сама сказала? Позвонила? В гости зашла?

— Ну не сама. Саня с пятого передал. Говорит, видел ее, бегала по двору, искала тебя. Что я, врать, что ли, буду?! — обиделся Славка. — Мы к Собачелле пошли. Думали, ты там. А ты шляешься…

Так, кажется, ситуация проясняется… Саня с пятого — странный тип. Да и вообще, чтобы моя мама бегала по двору и искала меня? Да быть такого не может. Конечно, когда я под стол пешком ходил, тогда да… Но не в четырнадцать же! Если я ей срочно понадобился, позвонила бы мне, Славке, Флакону, к Собачелле зашла. Знает, что я могу там сидеть. Но через Саню точно разыскивать бы не стала.

— Я не про тебя… Саня мутит что-то. Не может отец сегодня вернуться.

— Ого! Поворотец… Врет! Значит, придется ему за свои слова ответить, — воодушевился Славка, потрясая кулаком. — Пошли во двор!

Я подался вслед за Славой, все еще держа Дашу за руку, но она стояла неподвижно, словно никуда и не собиралась. Видимо, в моем взгляде читался большущий вопрос.

— Мне надо домой. — Даша покачала головой и попыталась высвободить руку, но я сжимал ладонь крепко. Так быстро отпускать Дашу не хотелось. Конечно, прогулку Флакон со Славкой нам подпортили, но до вечера была еще уйма времени.

— Мы только до моего двора. Разберемся там, и я тебя провожу.

— Если только быстро, — засомневалась она.

— Быстро, быстро. Пойдем с нами, — неожиданно влез в разговор Флакон. Он попытался схватить Дашу за вторую руку, но она только сильнее прижалась ко мне.

Мне очень захотелось двинуть Флакону по шее. Даже кулаки зачесались. Пришлось сдержаться. Потом разберемся, не при Даше.

— Пошли, — шепнула она.

Как я и думал, во дворе нас ждали. Но только не Саня из пятого подъезда, а те, с кем я бы никогда не хотел встречаться, — Кирилл Заболоцкий с дружками. У меня внутри все сжалось. Теперь стало понятно — это по его наводке Саня нашел Славку и наболтал ему ерунду про маму. Им нужно было заманить нас в нужное время в нужное место.

С Заболоцким было человек десять. Славная компания дворовых головорезов, некоторые уже имели проблемы с милицией. Они сидели на лавочке около моего подъезда и орошали клумбу смачными плевками. Завидев нас, вскочили. Заболоцкий вышел вперед. У него была такая противная, отталкивающая физиономия, будто еще до рождения ему суждено было стать бандитом и главарем шайки. Заболоцкий вертел в руках кастет. За поясом торчал нож. Для устрашения. Насколько я знал, Заболоцкий никогда не пускал его в дело, но всегда носил с собой.

Он надвигался на меня, как лев на добычу. Самодовольный, надменный! Всем: взглядом, походкой, уверенными движениями руки, перекидывающей кастет, ухмылкой — ощущающий свое превосходство. Видимо, надеялся, что, впечатленный его видом, я упаду на колени и буду вымаливать прощение.

Но тут его взгляд скользнул дальше, за мою спину. И выражение лица Заболоцкого изменилось: от наглого до растерянного, почти испуганного. Я обернулся. Девять псов Собачеллы стояли рядом. Некоторые тихонько рычали, нутром чуя грозящую мне опасность.

Заболоцкий рассчитал многое, но не все. Первый раунд был выигран! Пусть и не мной, но в мою пользу! Я приободрился, немного расслабился, хотя меня и продолжало трясти. Что может дать большую силу, чем вид сконфуженного врага? Да и Даша была рядом, смотрела на меня. Слова вырвались сами.

— Что хотел? — хамовато спросил я Заболоцкого.

Тот хоть и потерял превосходство, позиций не сдавал.

— Долг с тебя, Колганов. За темную. Помнишь? Это был ты с кем-то из этих. — Заболоцкий кивнул в сторону Флакона и Славки. — Из своих шестерок.

— Шестерки у тебя. У меня друзья. Уяснил? Свободен!

Я смерил Заболоцкого презрительным взглядом, прекрасно понимая, что скоро все будет иначе. Он встретит меня в подворотне, когда буду один, и тогда пощады можно не ждать. Но это потом, а сейчас я напрочь забыл о чувстве самосохранения. У меня была сила. И она была рядом. Без поводков и намордников. Стоило мне сказать слово…

Заболоцкий побледнел. Желваки заходили на скулах, ноздри раздулись. Казалось, еще немного — и он дыхнет огнем, как настоящий дракон.

— Тебе не жить, — прошептал Заболоцкий и подался вперед.

Следующие мгновения замедленной съемкой врезались в мою память. Кадр за кадром. Наверное, я мог что-то сделать, но просто стоял и смотрел. Стоял и смотрел.

Он резко выхватил нож и метнул его в нашу сторону. Оружие достигло цели. Я это понял по тому, как жутко взвыл Аполлон, залаяли остальные собаки! Я заставил себя обернуться. На асфальте в луже крови лежал мой любимый пес. Нож Заболоцкого торчал из передней лапы. Аполлон… Он рычал и рвал зубами собственную шерсть. Дикий, животный взгляд. Этот пес не выносил боли. Она будила в нем воспоминания о прежней бродячей жизни, закон которой был прост — или ты, или тебя. Сто килограммов собачьего добродушия! Сейчас в нем клокотало все звериное, что только может быть в собаках. Подходить к нему было опасно. Но я побежал… меня-то Аполлон должен был послушаться.

Но Даша! Она стояла рядом с собакой и успела первой… Она не знала… Она хотела его пожалеть…

Разъяренный пес метил в горло. Каким-то чудом Даша успела увернуться и подставить руку. Челюсти Аполлона захлопнулись на тонком запястье, не оставляя шанса высвободиться. Чем больше сопротивлялась Даша, тем сильнее вгрызался в нее Аполлон. Он не видел, кто перед ним. Только боль пульсировала в собачьем мозгу, только жажда чужой крови взамен пролитой своей.

Все замерли. Я медленно подобрался к псу и протянул руку. Если уж укусит, то лучше меня, хоть отпустит Дашу.

— Тш-ш-ш… Тише, тише, Аполлоша. Отпусти, отпусти. Это Даша. Она хорошая. Она тебя не обидит.

Кровь хлестала фонтаном, заливая одежду, асфальт, собачью морду. Даша — надо отдать должное ее мужеству — не кричала. Стонала и все больше бледнела. Еще минута, и она упадет в обморок.

— Аполлоша! Милый мой, хороший. Отпусти, — просил я.

Он услышал меня не сразу. Несколько минут понадобилось на уговоры. Но вот пес поднял глаза — взгляд его понемногу просветлел. И хотя челюсти были по-прежнему крепко сжаты, я видел, что злость оставляет Аполлона. Слабо вильнул хвост, потом еще и еще. Собака узнала меня. Можно было действовать. Я аккуратно разжал пасть, освободив Дашину руку. Славка тут же протянул мне какую-то тряпку. Оказалось, оторвал от собственной майки. Я наложил жгут. Вспомнил же в нужную минуту, как это делается. Нас когда-то учили в школе на ОБЖ.

— Веди на лавочку, — скомандовал Славка. — Флакон побежал за помощью.

Осторожно, стараясь не потревожить руку, мы посадили Дашу на лавку, придерживая ее с обеих сторон. Заболоцкого с дружками во дворе уже не было. Их сдуло сразу же. Мелкие трусы. К слову сказать, больше мы с ним не пересекались. После этого случая Заболоцкий обходил меня стороной.

Ну где же помощь?! Рабочий день, послеобеденное время. На улице из взрослых никого. Правда, несколько бабулек все же выглядывали из окон. А вот мамочки с малышами сбежали с детской площадки сразу, как только мы с собаками показались во дворе. И Флакон не возвращался.

С каждой минутой Даше становилось хуже. Куда ее вести в таком состоянии?! А тут еще Аполлон… Я оставил Дашу на Славку, а сам пошел к нему. Пес скулил, как обиженный ребенок, тыкал мордой в раненую лапу, показывал, что ему тоже больно. Я попытался вытащить нож. Аполлон взревел и стал огрызаться. Его надо было срочно везти к ветеринару, прямо так, с ножом в лапе, пока не потерял слишком много крови. Но уйти я не мог, там же Даша…

Прибежал Флакон. За ним ехала «скорая помощь». Двор постепенно заполнялся людьми. Взрослыми, подростками, детьми. Наверное, из нашего дома. Откуда их столько взялось? Я не узнал никого, кроме Ираиды. Она кричала и ругалась больше всех, размахивала клюкой и даже пыталась ударить ею моего несчастного Аполлона. Другие псы верно охраняли товарища. Они оскалились, Ираида отступила, злобно проклиная весь собачий род, Собачеллу и меня в том числе.

Дашу посадили в машину и увезли. Я хотел поехать вместе с ней, но врачи не пустили. Только велели позвонить родителям и сообщить о случившемся, так как сама она вспомнить номер телефона не смогла.

«Скорая» уехала. Я стоял посреди двора. Грязный, в залитой кровью куртке, растерянный и испуганный. Очень хорошо помню этот момент. Будто происходило все с другим человеком, а я смотрел со стороны. Вновь это страшное кино, которое останется в моей памяти на всю жизнь.

Вот к этому другому подбегает мальчишка с садовой тачкой, тормошит его, хватает за руку. Вместе они грузят на нее раненую собаку. Пес визжит и не дается. Но дело сделано: эти двое увозят собаку, спешат. Видимо, торопятся в ветклинику. Другой мальчишка, в распахнутом пуховике, из-под которого видна разодранная майка, подзывает остальных собак. Их восемь. Они взволнованы и поначалу не хотят идти, но слушаются и бегут в подъезд.

Вокруг много людей. Взрослые. Они бурно обсуждают произошедшее. Угрожают расправиться с собаками и хозяйкой, выдрать мальчишек, которые пошли по наклонной, пророчат им будущее в сточной канаве среди крыс и бомжей. Но есть и такие, их немного, кто предлагает сначала разобраться в ситуации. Их никто не слушает, их перекрикивают, им затыкают рты…

* * *

Андрей замолчал. Еле слышно жужжала техника, будто переговариваясь со стаей насекомых, прилетевших на свет прожектора. Он был единственным ярким пятном среди расползавшихся по двору сумерек. За пределами луча уже нельзя было рассмотреть огород, собачьи вольеры. Настоящее отступило, освободив место потревоженному прошлому. И даже дом, кирпичная махина, чей силуэт еще можно было угадать в темноте, выглядел ненужной, случайно оказавшейся здесь декорацией.

— А потом что? Спасли? — тихо спросила Аня.

— Кого? — Андрей вынырнул из собственных воспоминаний и удивленно посмотрел на девушку. — Аполлона?

— И Дашу!

— Даше помощь почти не понадобилась. Повезло. Клык прошел в сантиметре от артерии. Руку перевязали, поставили уколы от бешенства на всякий случай и отпустили домой. После этого в школу и музыкалку она больше не ходила, на улице не показывалась, на мои звонки не отвечала. Трубку брала мама. Она прямым текстом заявила, что с дочерью общаться не позволит и что Даша сама не хочет меня видеть. Но я-то знал, что это не так. Через общих знакомых Даша время от времени передавала мне записки. В них — никакой злости или обиды. Она понимала, что это было случайностью, и не винила ни меня, ни Аполлона. Она очень хотела встретиться, но родители забирали ключи и не выпускали из дома. Однажды через такое послание Даша позвала меня в гости. Я пришел. Правда, поговорить не получилось. Отец Даши вернулся с работы раньше обычного и, завидев меня, спустил с лестницы.

Еще через месяц Даша переехала с родителями в областной центр.

— А Аполлон?

— С ним было хуже…

* * *

— Клавочка, ну пойми ты, я ничего не могу с этим сделать. Если сопротивляться, только хуже будет. Зачем тебе суд? Все равно ничего не добьешься. Давай лучше сама, тихо-мирно… Отвела в клинику… и делов-то.

— А ты пытался?

Участковый замялся, отвел глаза. Руки забегали по униформе, нашли молнию и принялись терзать ее. Вверх-вниз, вверх-вниз.

— Ну пойми ты… — вновь продолжил он, — твое слово против их. Тут уже ничего не сделать. Надо решить все мирно, без столкновений.

— Еще бы! Зачем тебе эти проблемы на участке, верно, Петр Сергеевич? — усмехнулась Собачелла.

— Ну, Клава… Суд ты не выиграешь. Аполлона все равно усыпят, хочешь ты того или нет. Сделай это сама, так проще. Тем более что он сам кинулся. И ты, и твои мальчишки в этом действительно виноваты.

— Ты знаешь, как все было, — тон Собачеллы становился все холоднее. — Моя вина лишь в том, что собака гуляла без намордника. В остальном виновен Заболоцкий. С него и спрашивайте.

— Заболоцкий, Заболоцкий… Да кто тебе поверит?

Участковый резко дернул молнию, бегунок выскочил и остался в руке. Петр Сергеевич отшвырнул его подальше. Тот звякнул о ступеньки, немного прокатился по бетонному полу и замер в нескольких метрах от меня. Я пригнулся к перилам. Видеть меня участковому не следовало. После истории с Аполлоном и Дашей я был у него на плохом счету, к тому же подслушивал их разговор с Собачеллой. Пусть и не с самого начала. К соседке я спешил с новостью о том, что Даша окончательно поправилась и хочет выступить в суде в нашу защиту. Торопился, поэтому не стал ждать лифт, а заскочил на девятый этаж по лестнице. Участковый уже стоял перед открытой дверью в квартиру Собачеллы и уговаривал ее избавиться от Аполлона. Внутрь она его, старого приятеля, не пустила. Я спрятался и стал слушать, о чем они говорят.

— У меня есть свидетели, — продолжала Собачелла.

— Мальчишки? Сопляки? Тю, их и слушать никто не станет. Скажи спасибо, что их не привлекают к ответственности. Если усыпишь собаку, даже на учет ставить не будем. Подумай, Клавдия, — напирал участковый. Он видел, как при упоминании обо мне, Славке и Флаконе побледнела Собачелла, понял, что нащупал слабое место и больше не упрашивал. Давил.

— Я подумаю, — ответила соседка и устало прислонилась к дверному косяку. — У тебя всё?

— Ну вот и молодец!

Петр Сергеевич приободрился. Протянул руку, чтобы похлопать Собачеллу по плечу, но, встретившись с ней взглядом, передумал, полез в карман куртки и вытащил стопку конвертов.

— Ладно, Клавка, подумай. Время еще есть. Ты, кстати, почему в почтовый ящик не заглядываешь? Вон, полный. Еле выгреб, — помахал он письмами перед Собачеллой.

— Спасибо. Не нуждаюсь. Там могут быть только повестки. А о датах судебных заседаний я узнаю стараниями Ираиды.

— Ираида… Она и мне заноза, эта Ираида. Противная баба. Шуму от нее много. Вы бы помирились… Все тише было бы.

Я видел, как Собачелла напряглась. Вся вытянулась в струну и взялась за дверь, показывая, что разговор с участковым на этом закончен.

— Ой, ой… Да подожди ты, Клавка. Я ж к тебе с новостями. На вот, письмо тебе… оттуда. Неделю лежит.

Собачелла выдернула у участкового стопку конвертов и резко закрыла дверь. Тот даже опомниться не успел.

— Ну, ты про Аполлона-то подумай, подумай, Клавка. Письмо почитай и подумай. Я к тебе через пару деньков забегу, — крикнул участковый напоследок, запахнул куртку и нажал на кнопку лифта.

Я подождал, пока подъемник доставит Петра Сергеевича на первый этаж, пока захлопнется за ним дверь подъезда, и поднялся с лестницы на площадку. Хотелось скорее войти и немного успокоить Собачеллу хорошими новостями. Но перед дверью я замер. Травля продолжалась уже пару месяцев. Сразу после случившегося родители Даши подали в суд на Собачеллу, как на хозяйку Аполлона. Ираида и некоторые жильцы дома выступили свидетелями со стороны обвинения. К тому же написали куда-то бумагу с просьбой о выселении Собачеллы из квартиры. Ираида ходила по подъездам и собирала подписи. Когда она появилась у нас на пороге, надо отдать должное отцу, он даже не открыл дверь, а послал ее куда подальше. Со мной он, правда, не разговаривал. Его можно было понять. Но этот поступок я оценил и решил, что на отца стоит положиться. Мама пила валерьянку и старалась не показываться на глаза соседям, ходила серая и нервная. Очень быстро обо всем узнали и в школе. Кто-то плевался в нашу сторону, кто-то поддерживал.

— Бедненький. Не расстраивайся, Андрюша, все наладится. Как твоя собачка? — выдала как-то Нелька Платова, встретив меня перед уроками в фойе школы.

Я удивился. Нелька на моей стороне? Эта вредина? И это после того, как называла Собачеллу чокнутой. Хотя в последнее время с ней творилось что-то странное. В школу Нелька опаздывала, прибегала к началу урока с какими-то пуделиными кудряшками на голове, гордо называя это укладкой, старательно малевала губы помадой. Я как-то попросил списать домашку и наткнулся на россыпь жутких сердечек на полях. Нелька, которая раньше каждую перемену убегала к подружке из параллельного, теперь все время торчала в классе за нашей общей партой, подслушивала разговоры и бесилась, если мы со Славкой начинали говорить про Дашку.

— Влюбилась! — хохотал Славка. Я только отмахивался. Этого еще мне не хватало!

Сейчас Нелька решила поинтересоваться здоровьем Аполлона. В ее искренность верилось с трудом, но я все-таки решил ответить:

— Нормально, Нель. Аполлону лапу зашили, рана небольшая. Дашу тоже уже выписали. Она дома.

Нелька недовольно нахмурилась:

— Опять Даша. Нашел за кого переживать! Она сама виновата, что к псу полезла. Будет теперь знать.

— Во всем виноват Заболоцкий, — ответил я сухо.

Нелька примирительно кивнула:

— Пусть Заболоцкий. Но никто не заставлял эту Дашу бросать тебя в такой момент. Да еще в суд подавать на… Собачеллу. Она предатель, а ты ее защищаешь.

Вот, значит, как все выглядело со стороны. Или так считала только Нелька?! Ревнует, что ли?! Да, Платова не изменилась. Только не она. Все такая же… Лезет не в свои дела и думает, что все про всех знает.

— Дура ты, Нелька! — ответил я, развернулся и направился к кабинету алгебры.

Нелька пришла намного позже, со звонком. Понурая, с красными глазами. Села рядом и весь урок молчала, даже ни разу не взглянула в мою сторону. Мне было все равно. Я думал о Заболоцком! Мы с друзьями пытались его разыскать, но Заболоцкий как в воду канул. Один паренек из его двора шепнул, что родители отправили Заболоцкого к бабушке в другой город — отсидеться, пока шум не уляжется. Косяков за ним водилось немало, и они боялись, что дорогого сыночка все-таки упекут в тюрьму. Но милиция не думала его искать. Ведь козел отпущения был тут, рядом: собака была без поводка и намордника, напала на человека, значит, виновата хозяйка. И все ополчились на Собачеллу. Даже ее друг, участковый, вместо того чтобы помочь нам добиться правды и доказать, что пес не опасен, а кинулся на Дашу только потому, что сам был ранен, занял сторону Ираиды и ей подобных. «Задницу свою прикрывает», — говорил про него Славка. И я был с ним согласен. Но никогда за эти месяцы я не допускал мысли о том, что мы проиграем и Аполлона усыпят. Никогда! До сегодняшнего дня.

Мне стало страшно!

Когда я все-таки решился войти, дважды ударил кулаком по двери (наш с Собачеллой условный сигнал). Дверь открылась сама. Соседка, вероятно, забыла запереться. Аполлон, мой любимый дуралей, бросился ко мне, как всегда едва не опрокинул. Я потрепал его за ухом, получив в ответ порцию слюнявых нежностей, и аккуратно поставил на пол. Вообще, такие прыжки ему были противопоказаны. Шерсть на лапе еще росла клочками. На собачьей коже проступал красноватый пульсирующий шрам. Повреждение было небольшим. И Аполлон спокойно передвигался по дому, слегка подволакивая лапу.

Еще несколько собак подбежали поздороваться. Псы, которые обычно сидели в гостиной, отданной им хозяйкой в полноправное пользование, сейчас свободно гуляли по всей квартире. Собачеллы видно не было. Я прошел на кухню, в ванную комнату, заглянул в гостиную. Никого. Только под дверью в спальню Собачеллы — тонкая полоска света и какие-то сдавленные всхлипы. Тихонько постучал, мне не ответили. Толкнул дверь и вошел. Соседка сидела на полу, поджав под себя ноги и опустив голову на скрещенные руки. Перед ней лежал ворох бумаг и фотография двух гномов с новогоднего утренника. Та самая, которую я видел, тайно прокравшись во владения Собачеллы.

— А, Дюшка, входи, — пробормотала она, нисколько не удивившись моему появлению. Красные опухшие глаза выдавали недавние слезы. Она их не прятала, не скрывала. «Собачелла плакала?! Быть того не может», — подумал бы я раньше. Но сейчас, сидя рядом с ней на потертом половичке, рассматривая старую детскую фотографию, понимал, что может. И это не признак слабости. — Смешные, правда? — Собачелла подвинула ко мне снимок. — Леше здесь шесть, Сережке четыре с половиной. Мои сыновья. Представляешь, у меня есть сыновья, — улыбнулась соседка. — Были…

Я впился глазами в снимок. Ее сыновья. Конечно. Как я мог не догадаться. Ее. Они так похожи на девушку в форме. Значит, там… она. Милиционер.

Собачелла проследила за моим взглядом на дверь, где висел снимок девушки в форме, грустно улыбнулась и кивнула, как бы подтверждая мою догадку.

— Хочешь, расскажу одну историю? Жила на свете девочка Клава…

* * *

Телефонный звонок оборвал рассказ Андрея. Все повернулись к Аньке. Мобильник в ее сумочке настойчиво тренькал.

— Ну сколько можно? — выругался оператор и отключил камеру.

— Извините. — Анька покраснела и спешно отошла к забору. Достала телефон.

Звонил Сеня.

— Привет!

— Привет. Совсем не могу говорить, я на съемке, — почти прокричала Анька в трубку.

— Ясно. Ничего, подождет твоя съемка. Наверное, ничего важного. Я сейчас такое расскажу… Или потом? Ты когда вернешься?

— Сеня, это надолго. Я в Перелуках. Похоже, останусь до завтра…

Она уже хотела нажать на кнопку отмены, но Сеня ее опередил:

— Ага. Значит, рассказываю сейчас… Я был на презентации своего нового проекта. Помнишь, я говорил. Круто прошло. Столько людей. Все в восторге. Цветов надарили. Так что дома у нас теперь настоящий сад. Тебе понравится. И ужин я заказал…

Аня замолчала, отстранила от себя телефон. Сеня говорил еще что-то, но она не могла ответить. Глотнула воздуха и так и не выдохнула. Он как будто застрял в горле. Свежий, чистый, настоящий воздух. Он здесь был совсем другим, чем в городе. И жизнь была другой. И люди. Хотя нет, люди были те же… Обычные люди со своими проблемами и заботами. Но эти проблемы вдруг показались Ане глубже и важнее, чем были у нее, у ее знакомых, у Сени… Словно одно и то же блюдо, но поданное под другим соусом. Ингредиенты прежние, а вкус иной.

— Ты меня не слышишь? Алло, Аня? Алло? — голос Сени надрывался в трубке.

— Я перезвоню, — глухо ответила Анька и отключилась.

Другой соус… Неужели она успела им пропитаться?!

* * *

— Жила на свете девочка Клава. С детства любила собак и мечтала стать кинологом или ветеринаром. Всех животных домой с улицы перетаскала. Дрессировала, лечила больных, потом пристраивала в добрые руки. Девочка выросла, мечта сбылась. Окончила она ветеринарное училище, поступила в школу милиции, вышла замуж, обзавелась двумя детьми. Клава радовалась своему призванию. Гордилась, когда псы хорошо выполняли работу: ловили преступников или отыскивали наркотики. Сил и времени на них не жалела. Заболеют — домой не идет, кругами ходит около вольеров, холит, лелеет, лечит. Всё сама. Муж стал ревновать ее к собакам. Дети подросли, начали обижаться, мол, они тебе дороже, чем мы. Это, конечно, было неправдой. Просто с собаками Клава общий язык находила легче, чем с людьми, и по-настоящему была счастлива только в их обществе. Время шло, дети росли. И так получилось, что запустила Клава своих сыновей.

Как-то майским деньком вызвали ее с собакой на ограбление киоска. Четверо в масках разбили витрину и вытащили товар, взяли столько, сколько унести смогли. В основном, по мелочи: пиво, сигареты, газировка со жвачкой. Ясное дело, опытные преступники на такое не пойдут. Значит, школота, малолетки.

Пес Фенька взял след и привел Клаву к гаражам. Одну, без подмоги. Оперативники замешкались у киоска, а Клава привыкла работать быстро, четко. Уже подходя к гаражным рядам, Клава почувствовала недоброе. Тревожно сжалось сердце, похолодели ладони. Места знакомые, неподалеку от дома, здесь обычно ее старший сын встречался с друзьями.

Фенька остановился и поскреб лапой металлическую гаражную дверь. Клава все поняла! Раздумывала она лишь секунду, потом открыла засов и уверенно вошла внутрь, прекрасно зная, что сейчас увидит. Мальчишек было трое. Леша, ее Леша, которого она качала на руках, кормила по утрам кашей, хвалила за успехи в школе, пристраивала через знакомых в спортивную секцию, потому что он подавал большие надежды, стоял посреди гаража с бутылкой пива. Во второй руке он вертел сделанную из ее же чулка черную маску. Вокруг — беспорядок: окурки, пустые банки, упаковки жвачки, чипсов. И аккуратно разложенные на кирпичах четыре ровные стопки денег.

А потом был суд. Судили троих — тех, кого застала Клава в гараже. В том числе и ее Лешу. Четвертого друга подростки так и не выдали. У милиции были подозрения, кто это мог быть, но доказательств они не нашли.

Кража, совершенная группой лиц по предварительному сговору, — так звучала статья. И Леша вместе с друзьями, которым тоже было по шестнадцать-семнадцать лет, после приговора поехал в колонию для малолетних.

Мир Клавы рухнул.

— Ты виновата! Ты должна была его вытащить, — кричал во время очередной ссоры муж. Младший сын Сережка занял его сторону. Он тоже был уверен, что мать могла воспользоваться моментом и отпустить мальчишек еще там, в гараже. На худой конец, подделать улики, договориться с операми или заплатить судье.

Ничего этого Клава не сделала. Даже не собиралась. Она верила в закон. И считала, что каждый должен отвечать за свои поступки.

— Если бы я знала, что тебя осудили несправедливо, душу бы вывернула, на коленях ползала, умоляла, унижалась, на все бы пошла, чтобы спасти. Но ты виноват! Прости! — сказала она Леше, прощаясь.

Его увезли. А следом уехали из дома муж и Сережка. Они простить Клаву так и не смогли. Она писала письма, приезжала в город, где они жили, но ответом была тишина и закрытая дверь.

Через пару лет Клава смирилась с одиночеством. Выручали только собаки. Они согревали ее окоченевшую душу, давали любовь, которой ей недоставало. Псы были на работе. А дома — мертвая тишина и детские фотографии, над которыми она могла сидеть часами. Заводить собаку в квартире Клава не решалась. Понимала, пес будет сидеть целыми днями один, предоставлен сам себе. Слишком много времени она проводила на работе.

Она перестала обращать внимание на то, что происходит вокруг, даже с соседями и подругами больше не общалась. Только с коллегами по работе. И очень удивилась, когда однажды начальник объявил, что штат кинологов сокращают. И она, Клава, попала под это самое сокращение. Больше не будет ночных выездов, сборов, задержаний. Больше не будет в ее жизни собак, к которым она так привязалась.

Клава ушла. А через несколько дней узнала, что сокращать решили не только людей, но и служебных собак. Их содержание обходилось дорого, да и работать с таким количеством хвостатых сотрудников стало некому. Неугодных псов раздавали сначала милиционерам, потом всем желающим. Оставшихся решено было усыпить.

Клава взяла сразу четырех. Потом еще двух отдал бывший сослуживец — собаки не прижились дома. Затем она, как в детстве, стала подбирать животных на улице. Лечила, откармливала. Вот только пристраивать было некому. Все тогда жили тяжело. И лишний рот был действительно лишним. Со временем Клаву стали сторониться даже те, кто когда-то поддерживал. Так она стала Собачеллой, Гавкалкой Петровной и Ветеринаршей.

Собачелла закончила рассказ и печально улыбнулась.

— Я не знал… — промямлил я.

— Никто не знал. А кто знал, забыл и больше не вспоминает.

— А ваши сыновья, — я старательно подбирал слова, чтобы не обидеть соседку, — они так и не простили?..

— Сергей нет, увы. Лешка простил! Через столько лет. Смотри, вот оно, письмо.

Собачелла подтолкнула ко мне усыпанный марками конверт. Из него выглядывал краешек серой бумаги. Я повертел письмо в руках и положил обратно. Не решился его прочитать. Слишком личным оно мне показалось. Собачелла пересказала его содержание сама.

— После той первой судимости Леша вернулся к отцу. Женился, устроился на работу. У него родился сын. Николай. Вот, и фотография есть. Ему сейчас лет пять. Я бабушка, можешь себе представить? — Глаза у Собачеллы загорелись, она вытащила из конверта снимок лопоухого мальчика с кудряшками, очень похожего на нее прежнюю, и продолжила: — Но что-то не задалось. С работы его уволили. Надо было кормить семью. И тогда Лешка связался с какими-то мошенниками. Не знаю, чем они занимались, но результат оказался прежним. Его посадили во второй раз. Сейчас он в колонии. До конца срока осталось совсем немного. Дюшка, он пишет, что только там все понял и простил меня. Он скоро освобождается и хочет встретиться. И внука обещает привезти! Представляешь?

Собачелла схватила меня за руки, сжала их, потом резко поднялась и стала ходить по комнате, что-то бормоча под нос. Конечно, я не представлял, что она сейчас испытывает. Но был очень взволнован. Будто это ко мне должны скоро приехать сын и внук, которых у меня и в помине не было.

Я не стал ничего рассказывать ей про Дашу. Не до того сейчас. Молча вышел из комнаты и прикрыл дверь.

* * *

Что случилось потом? Много всего. Много всего страшного.

Дашины родители выиграли суд, и Собачеллу обязали выплатить огромный штраф. Деньги у нее имелись, она откладывала их всю жизнь, копила для сыновей. Пришлось отдать примерно половину сбережений.

Аполлона по решению суда усыпили.

Я, Славка и Флакон — мы рыдали, как маленькие, прощаясь с нашим добродушным другом. Аполлон ластился, вилял хвостом, подпрыгивал, ожидая новую игру. Потом его увели…

Следом на «скорой» увезли Собачеллу. Сердечный приступ. Сколько мы ни бились, сколько ни просили пустить нас к ней, ответ врачей был жестким: в реанимацию заходить нельзя. Тем более детям. Тем более посторонним.

Мы начали обрывать телефоны. Но вскоре медики поняли, кто звонит, и вовсе перестали отвечать. Тогда по моей просьбе в больницу каждый день стала звонить мама и спрашивать о здоровье Собачеллы. «Без улучшений», — отвечали ей раз за разом на другом конце провода. На пятый день, едва назвав фамилию соседки, мама услышала слова соболезнования.

Собачелла умерла!

* * *

— Так. Джекки готова, — сказал Флакон, закончив крепить поводок.

— Все с намордниками? — в пятый раз уточнил я.

Флакон кивнул.

— Корм я уже спустил вниз. Ну, мы пошли!

Они со Славкой подхватили поводки и направились к лестнице. Восемь псов послушно поплелись следом.

Я обошел квартиру. Проверил краны, приборы, свет. Все в порядке. Давно пора было закрыть дверь и спуститься вниз. Там меня ждали. Но я никак не мог проститься с этой квартирой. Здесь я познакомился с Собачеллой, здесь понял, что такое преданность, ответственность и настоящая любовь.

Прошло уже около месяца, а рана ныла так, будто все случилось вчера. Будто я потерял не друга, а часть себя. Пусть мне было всего четырнадцать, но, казалось, за эти пару лет общения с соседкой я начал понимать о жизни больше, чем некоторые взрослые. Она изменила меня навсегда.

Хоронили Клавдию Дмитриевну морозным утром. Несмотря на зверский холод, я, Славка, Флакон и собаки шли за гробом до самого кладбища. Благо находилось оно неподалеку. Немногочисленные знакомые — несколько жильцов нашего дома да парочка коллег — добирались на автобусе, заказанном Славкиными родителями. К нашему немалому удивлению, они взяли на себя все организационные вопросы. И очень нам в этом помогли.

Среди провожающих я все искал взглядом мужчин, хоть отдаленно похожих на мальчиков в костюмах гномов с той старой фотографии. Но сыновей Собачеллы не было. Как потом оказалось, Алексея — старшего сына — не пустили к матери, хотя до конца срока оставалась всего пара дней. Младший, Сергей, приезжать даже и не думал. Не было и участкового. Коллега, друг детства Собачеллы, он не пришел с ней проститься. Вероятно, боялся косых взглядов Ираиды, с которой теперь был в дружбе. А та, узнав о смерти соседки, ликовала, но старалась этого не показывать. Опять же, чтобы не осудили.

Церемония прошла быстро. Три комка земли из моей ладони упали на крышку гроба, и я навсегда простился со своей необычной соседкой. Что греха таить, хотелось плакать, но я держался. Видел, как держатся мои друзья. Им тоже в ту минуту было несладко.

Знакомые и коллеги Собачеллы начали расходиться — всем хотелось поскорее запрыгнуть в теплое нутро автобуса и согреться, так нестерпимо жалил холод. Мы втроем остались. И тут завыла Джекки. Потом Пуля, следом Кит, тихо подвывала на руках у Славки Булька. Собаки прощались по-своему, как умели. Когда вой смолк, оставаться на кладбище стало совсем невыносимо.

Мы, прихватив замерзших собак, направились к автобусу. Как ни странно, около него стоял мой отец.

— Отправляй своих в столовую. Я тебя сам довезу, — сказал он и, заметив мое недовольство, добавил: — Поговорить надо.

Автобус уехал. Мы сели в машину. В салоне было жарко, и мне сразу захотелось спать. Уснуть и забыть все, как страшный сон. Очнуться от голоса Собачеллы, прикрикнувшей на Аполлона за то, что опять стащил со стола приготовленную для супа кость, потрепать по загривку расположившуюся на моих коленях Джекки, схватить рюкзак и побежать на свидание с Дашей.

— Они не приедут, — разбудил меня отцовский голос.

— Кто? — не понял я.

— Серега с Алексеем. Они не приедут.

— Сыновья Собачеллы… То есть Клавдии Дмитриевны? Откуда ты их знаешь?

Отец грустно улыбнулся:

— Мы дружили в детстве, пока Серега не уехал, а Лешка…

— …не сел! — закончил я за него мысль.

— Ты в курсе? Она рассказала? — удивился отец.

Я кивнул.

— Собачелла… Когда-то я звал ее тетя Клава и частенько бывал у них в гостях. До того случая. А потом… Потом возненавидел. За Леху, за Серегу — за друзей, которым сломали жизнь. По глупости. Она могла их вытащить. Могла! Но поступила как предатель! Она предала свою семью. Променяла на шавок. А теперь тебя во все это втянула.

— Меня никто не втягивал. Я сам. Собачелла была моим другом, и ты не имеешь права ее оскорблять. Тем более сегодня. А тогда, в истории с сыном, она поступила так, как считала нужным. Значит, не могла иначе. Это их дело.

— Их дело? Мал еще судить, что правильно, а что нет. Это была глупость. Баловство. Мы не думали, что все так закончится. Когда она пришла в гараж… Мне просто повезло, что в тот момент меня внутри не было.

Меня ударило током. Вот оно что! Мой отец был четвертым! Там, у киоска… Поэтому он так противился моему общению с Собачеллой. Не из-за друзей. Из-за себя. Он боялся, что она знает правду и расскажет ее мне.

— Не волнуйся. Она не знала, что это был ты. Даже если бы знала, мне рассказывать не стала бы.

— Не знала? — отец выглядел потерянным. Наверное, тяжело жить в постоянном страхе, что кто-то знает твою тайну и может выдать ее самым близким людям. А тут он сам проговорился. Мне стало его жалко, но я был слишком зол в тот момент, чтобы думать о его чувствах. Я уже почти кричал на отца и не мог остановиться.

— Зачем ты вообще сюда приехал, если ненавидишь ее?

— Хотел, чтобы ты знал о ней правду. Чтобы не наделал глупостей. Мама сказала, что ты собираешься забрать себе собак.

Он схватил меня за подбородок и резко повернул в сторону кладбищенских ворот.

— Смотри! Смотри, чем для нее все это закончилось! Эта дурацкая любовь к шавкам. Одиночеством, презрением и…

Он хотел сказать «смертью», но не решился. Осекся. Я вырвался из рук отца. Если бы он еще раз попытался сделать подобное, мне кажется, я бы его ударил.

— Это вы убили Собачеллу, — орал я. — Вы все! Все, кто отвернулся от нее в самый трудный момент. Думаешь, ей так хотелось отправить в тюрьму родного сына? Да это вообще от нее не зависело!

— Да много ты понимаешь! — свирепел в ответ отец.

— Много! Больше вашего. Она никого не предавала. Ни тогда, ни сейчас. И в случае с Дашкой она не виновата. Вам проще было усыпить собаку, чем разобраться. Надо было помочь, а вы добивали. Муж, дети, Ираида эта, участковый, ты… Это вы все предатели и убийцы. А вот Лешка простил. Написал ей письмо и хотел приехать вместе с сыном. Не успел, наверное. Всю жизнь был рядом и не успел. Я тоже боюсь не успеть, папа. Мне надо идти, — сказал я, выскочил на мороз и хлопнул дверцей машины.

Отец остался внутри. Жалкий, сгорбленный, съедаемый страхом и ненавистью. Он провожал меня взглядом. Я чувствовал это, хоть и ни разу не оглянулся. Больше мы с ним о Собачелле не говорили.

Через месяц на нашем пороге возник кудрявый мужчина в дорогущей меховой куртке.

— Ты Андрей, сын Вовки Колганова? — начал он с ходу. — Где отец?

— А вы кто?

— Тебе дело-то какое? Сергей Степанов. Друг детства.

Я оторопел. Явился… сынок!

— Отец на вахте.

— Ладно, не до него сейчас. Ключи давай.

— Какие ключи? — удивленно спросил я, хотя, конечно, сразу понял, в чем дело.

— От материной квартиры. Ваша старшая дома сказала, что они у тебя. Живей давай, у меня времени мало, — он посмотрел на часы. Дорогие, отметил я про себя и почему-то разозлился. Никогда хамством не отличался и со взрослыми, если это были не родители, не спорил, но тут меня понесло:

— Так мало, что даже на похороны матери нельзя было приехать?

У Сергея брови поползли вверх. Он весь ощетинился, как собака перед нападением. Хотя нет… такое сравнение ему не подходило. Собаки были куда порядочней и без надобности не бросались. Если только были не мелкие визгливые шавки.

— Ты чего там болтаешь, сопляк? Живо гони ключи, говорю.

Он просунул ботинок в дверной проем, пытаясь зайти в квартиру. Я резко дернул ручку, и на его обуви осталась царапина. Сын Собачеллы завизжал как резаный и убрал ногу. Этого времени мне хватило, чтобы захлопнуть дверь. На лестничной площадке послышался мат.

— За ботинки платить будешь, сопляк. И ключи мне вернешь!

Он еще что-то орал, но я не слушал. Надел наушники, включил погромче музыку и просидел так до самого вечера, пока с работы не пришла мама. А вместе с ней явился участковый. Разговор был сложный, на повышенных тонах. В итоге мне дали один день на то, чтобы «очистить», как сказал Петр Сергеевич, квартиру соседки от живности и отдать ключ законному владельцу. Иначе сын Собачеллы грозился пойти в полицию и заявить, что я незаконно завладел его собственностью.

Я обзвонил друзей. Они своих друзей, а те друзей друзей. У кого-то даже родители подключились. В общем, спустя пару часов нам удалось пристроить кошек и щенков и найти для оставшихся животных более или менее подходящее жилье — старый гараж, который мы позже прозвали собачьим лагерем. На первое время. Флакон, Славка и я собрали пожитки: поводки, миски, намордники, пакеты с кормом, остатки мяса и каш. Вытащили из квартиры большой ковер, служивший псам подстилкой, несколько одеял, кастрюли. В кладовке мы нашли засаленную плитку с двумя конфорками, веники и лопаты. Их тоже решили прихватить с собой. Пригодятся на новом месте. Всю утварь мы временно спрятали у Славки, чтобы новый хозяин не видел, как мы выносим ее из подъезда. Ему эти вещи, конечно, без надобности. Но скандалить он любил и мог заставить тащить все обратно.

И вот теперь они все ждали меня внизу. Восемь псов, Славка, Флакон, участковый и сын соседки Сергей. Он даже не зашел в квартиру, хоть и провел здесь все детство. Мама говорила, что он собирается кого-то нанять, чтобы все отмыли, пустить временных жильцов. А потом и вовсе продать квартиру.

Я еще раз обошел комнаты, заглянул в спальню Собачеллы. Не был здесь с ее смерти. На похороны нужны были деньги, и я взял немного из припрятанного соседкой конверта. Остальные деньги пошли на покупку еды для собак. Мне казалось, что я поступаю правильно. Любимцам Собачеллы они были нужнее, чем ее сыновьям.

Мне вдруг захотелось взять себе что-нибудь из этой комнаты. На память. Все равно вещи Собачеллы Сергей, скорее всего, выбросит или сожжет. Я вытащил из комода стопку писем: те, что писала соседка своим сыновьям все эти годы, и то, которое пришло недавно. От Алексея. Возможно, удастся ему переправить. Я снял с двери фотографию соседки. Для себя. И фото детей. Снимок с утренника тоже можно было отослать Алексею.

Мысленно попрощался с домом Собачеллы и захлопнул дверь.

* * *

— Пыхти, пыхти, разваривайся. Не зря меня мама готовить учила, — приговаривал Славка, склонившись над кастрюлей с кашей. Огромная, литров на десять, посудина стояла на низкой двухконфорочной плитке, плитка на доске, доска на полу. Поэтому приходилось готовить вот так, скрючившись, по часу перемешивая перловку, чтобы не подгорела. Плитка у Собачеллы была старая, работала еле-еле. Собак она спасала от голода, нас со Славкой и Флаконом от холода. В металлической коробке, которую владелец — местный пьяница Степаныч — гордо называл гаражом и сдавал нам за несколько сотен в месяц, отопления, конечно же, не было. Ноги пристывали к полу, из носа текло не только у людей, но и у собак. Мы-то приходили-уходили, а они жили здесь постоянно. Но лучше здесь, чем на улице в минус тридцать.

Чтобы псы не простудились, мы натаскали досок из припасов Степаныча, застелили ими бетонный пол. Сверху положили ковер Собачеллы и одеяла. Самый холодный угол, который промерзал до ледяных корочек на металле, пришлось заткнуть тряпками. Плитку мы включали сразу же, как только приходили в гараж. Ставили на одну конфорку мясную кашу, на другую кастрюльку с водой и грелись вместе с собаками от исходящего от них пара. Потом наступала очередь кормежки, уборки и прогулки. Но тепла не хватало. Тогда мы выпотрошили копилки, добавили то, что осталось от денег Собачеллы, и купили в гараж обогреватель. Жить стало легче. Особенно здорово было по вечерам. Славка приносил из дома ноутбук, диски, и мы, расположившись вместе с собаками на одеялах, смотрели фильмы.

Мы жили по расписанию. Выручало то, что Флакон учился во вторую смену, мы со Славкой в первую. Поэтому весь ритуал с кормлением и уборкой можно было проделывать дважды в день. Первые недели две все шло хорошо — мы чувствовали себя героями, спасавшими если не мир, то отдельно взятую собачью планету точно. Потом подустали. Заканчивались взятые мной у Собачеллы деньги. Пришла весна. С ней посиделки во дворе на лавочке, вечерний футбол и экзамены. Первым сдулся Флакон.

— Мы чего, всю жизнь так за ними бегать будем? Сколько там собаки живут? Двенадцать-пятнадцать лет? Не, я на такое не подписывался. На улицу не вариант выкидывать, конечно, что я, живодер, что ли. В приют надо сдать. В соседнем городе такой есть. Я вот прям сейчас договорюсь.

— Пыхти, пыхти. Разваривайся, — продолжал нашептывать Славка, уставившись на кашу. Похоже, в его голове тоже водились подобные мысли, только вслух он этого никогда не говорил. Я подметал. Услышав предложение Флакона, усерднее замахал веником, чтобы не встречаться с ним взглядом. Не скрою, тоже думал об этом. Но отдать собак… Нет! Должен быть какой-то другой вариант.

— Нам нужна старушка, — вдруг выдал Славка. Он раскладывал дымящуюся кашу по мискам. Собаки облизывались, глядя на угощение. Мяса в последнее время им доставалось мало, а тут Флакону удалось притащить из дома целый пакет с обрезками свинины. Славка смешал их с овсянкой и по гаражу теперь разливался густой аромат. У меня у самого слюнки потекли.

— Какая такая старушка?

— Обыкновенная. Как наша Собачелла. Одинокая старушка, которая любит животных.

Флакон оживился:

— А это идея! Никто же не говорит, что мы на нее весь лагерь повесим. У бабулек времени свободного вагон. Пусть это… приходит, кашу варит, кормит. А мы гулять и убираться будем. И бабке хорошо, и собакам радость.

— И тебе меньше забот, — закончил я. — Можно по клубешникам по ночам болтаться, а утром до школы отсыпаться нормально.

— Не, ну а чего такого? — вспыхнул Флакон. — Славка, скажи ты ему. Чего он упертый такой с этими собаками! Нам тоже жить надо.

— Андрюха, он прав, — отозвался Славка.

— Конечно, прав! Я всегда прав. Короче, вы давайте сами сегодня с хвостатыми погуляйте, мне бежать надо. Ждут меня. А я завтра бабульку приведу какую-нибудь. Лады? — сказал Флакон и умчался, даже дверь не закрыл.

— К Аньке полетел? — спросил я.

— Или к Машке, — усмехнулся Славка. — Флакон готов бежать за всеми, кто в юбке и хоть немного симпатичнее макаки.

— Ну все. Теперь его сюда не заманишь.

Флакон, действительно, стал появляться в гараже все реже и реже. Обещанную бабульку он, конечно, не нашел. Даже не искал, я думаю. Правда, иногда подкидывал нам со Славкой деньги на корм и мясных обрезков для псов, как бы извиняясь за свои отлучки. Так что еды собакам хватало.

Мы со Славкой сделали несколько попыток найти нашим подопечным приходящую сиделку — поговорили со знакомыми старушками во дворе, но никому бездомные псы нужны не были. Пришлось оставить все как есть и тянуть хозяйство самим.

На собак уходило все свободное время и все карманные деньги. Родители Славки выручали едой: он постоянно таскал в гараж пачки с крупой и кости. Моя мама уговорила отца купить новый холодильник, чтобы старый, втайне от него, отдать нам. Он наверняка догадывался, где я пропадаю вечерами, потому что, когда возвращался из гаража, от меня за версту пахло псиной. Но вопросов не задавал. И вообще мало разговаривал, когда был дома.

Летом пришла неожиданная помощь. Кто-то рассказал волонтерам из собачьего приюта о нашем лагере. Те приехали, осмотрели собак, привезли корм, лекарства, свежие подстилки, клетку, если вдруг кто-то из псов заболеет и потребуется его на время отселить от остальных, устроили дежурство. Раз или два в неделю волонтеры наведывались в гараж, чтобы помочь с выгулом и уборкой. А еще забрали в приют трех самых старых собак — немецких овчарок Собачеллы.

— Там условия лучше, ветеринар рядом, — сказала девушка-волонтер, увозя псов.

Но место пустовало недолго. В начале осени к нам прибился хромоногий Слайсик, ближе к зиме мы подобрали беременную Грету. Друзья из приюта собирались забрать и ее. Не в холодном же гараже рождаться щенкам. Но у них сломалась единственная машина. Везти Грету на автобусе значило заморозить и ее, и потомство, так что она осталась, и роды мы принимали вдвоем со Славкой.

Руки тряслись, майки были мокрыми насквозь, зубы стучали не от холода — мы хорошо обогревали гараж, — мне даже казалось, что поседею от страха, но все прошло нормально. Нам, конечно, волонтеры и их ветеринар читали лекцию, как все сделать правильно, но большего экстрима я до этого никогда не испытывал.

Ответственности прибавилось, головной боли тоже. Ночные дежурства около малышей, поддержание тепла в гараже, кормежка, выгул, уборка, уборка, уборка… Щенков, правда, мы вскоре отдали, стоило им немного окрепнуть и уверенно встать на лапы. Но это был еще тот квест на выживание.

Замотавшись между гаражом, домом и школой, я чуть не пролетел на экзаменах. Выручили хорошая память и находчивость. Так что пятерки-четверки в аттестате красовались вполне заслуженно. На выпускной мне идти не хотелось, Славка уговорил.

«Ничего так», — думал я, разглядывая свое отражение в зеркале. Бежевый костюм, галстук, замшевые туфли… Все это очень шло к моей новой прическе — беспорядочно торчащим, сдобренным каким-то гелем светлым, выжженным на солнце волосам, длинной, спадающей на глаза челке. Даже невесть откуда взявшиеся веснушки не портили образ, а придавали мужественности. Этакий мачо. Я никогда так раньше не одевался. Вообще не зацикливался на шмотках и внешности. Джинсы, футболка и кроссы были моими спутниками. Эта одежда казалась мне привычнее, удобнее: пятен не особо видно и раздерешь — не жалко.

Новое отражение мне нравилось. Парикмахер и мама постарались на славу. Перед выпускным я поддался на ее уговоры, чтобы не выглядеть чучелом, как она это называла, и мы пошли за покупками. Пятичасовой марафон — бег на короткие дистанции с небольшой передышкой в кафе. Жуть жуткая, но оно того стоило.

Так что на выпускной я заявился при параде. Завидев меня, Нелька Платова начала шептаться с подружками, строить глазки. А в тот момент, когда наша первая учительница произносила речь, хвалила нас и желала доброго пути, Нелька надумала всплакнуть на моем плече. Ничего не оставалось, как достать платок (о нем мама тоже позаботилась) и вручить ей. Завладев платком, Нелька решила, что завладела и мной, вцепилась в руку и не отпускала, пока мы не дошли до машины. Благо в ресторан ехали раздельно. На банкете после пары бокалов шампанского Нелька перешла в атаку. Жалась ко мне полвечера, пыталась подсесть за столик. Я уворачивался как мог. Нет, Нелька была, конечно, очень даже… Безумно красивая, смелая, раскованная. Последнее меня и отталкивало. Слишком хорошо за одиннадцать школьных лет я изучил ее противный характер, все то, что скрывалось за милой улыбкой.

— Потанцуем?

Она подплыла к нашему столику, покачиваясь в такт музыке. Глаза у Нельки были как у русалки — томные и хищные. Того и гляди заманит и утащит в морскую пучину.

— Нелька, отстань, — отмахнулся я. — Иди лучше Степаниду найди, она про тебя спрашивала.

Третий отказ потанцевать с ней медляк. Видимо, это было перебором для Нелькиной гордости. Она вся вспыхнула, глаза потемнели. Нелька наклонилась над столиком так, что ее декольте со всем содержимым оказалось на уровне моих глаз. Я на секунду завис. В ход пошла тяжелая артиллерия.

— Слушай, Колганов, ты что такой упертый? Я на тебя полвечера убила, а ты даже потанцевать не хочешь?

— С тобой? Не хочу, — ответил я, все еще не отводя глаз от выреза ее платья.

Нелька взбесилась.

— А с кем хочешь? С Дашкой, которая тебя кинула? — зло прошептала она.

— Платова, уйди по-хорошему, — закипел я.

— Хочешь, секретик открою? Дашка твоя после этого с Заболоцким снюхалась. Я их сама вместе видела, когда в область ездила. Так-то. И со мной ты тоже пролетел. Так что вали, ушибленный, к своим собачкам. Привет!

Нелька встала, поправила платье, окликнула пробегавшего мимо Антона Севастьянова из параллельного класса и под ручку с ним поплыла в другую часть зала.

«Стерва», — промелькнуло в моей голове. Воспоминания нахлынули сами собой, стоило Нельке только заикнуться о Дашке и Заболоцком. Значит, не прошло. Еще болело. Вместе? Большего предательства и представить нельзя было.

— Поехали в клуб, — предложил я Славке и Ваньке. Мы быстро собрались и тихонько, пока никто не видел, ушли с выпускного.

Закончилась школа, пора было понять, что же дальше.

* * *

— Нет, ты поедешь! Я так решил. И на этом точка! — Отец поднялся с дивана. Лицо у него было каменное, взгляд — не терпящий возражений.

Уже часа два как родители обсуждали мою будущую профессию. Вернее сказать, обсуждали то, где буду жить, когда поступлю в институт, что есть, что носить, с кем дружить. Место учебы они выбрали уже давно. И без меня. Я тогда еще наивно полагал, что мое мнение для них что-то значит. Не значило. Отец с матерью решили — вуз будет юридическим. Для этого мне надо переехать в областную столицу. Жить я буду у маминой тетки — тети Светы. Никаких ночных клубов, встреч с друзьями. И уж тем более — никаких собак и кошек!

— Мы уже деньги скопили, Андрюша. Как же без высшего образования? И тетя Света ждет. Она так обрадовалась, что ты к ней переедешь. Куда ей одной в трешке? Ей компания, тебе чистые рубашки и вкусный ужин. Не то что в студенческих столовых, — вторила отцу мать.

— Что ты с ним цацкаешься! Доцацкалась уже! Здоровый обалдуй вымахал, а все по стройкам и гаражам с собачками носится, спасает! Выискался спасатель! Больше всех надо? О себе пора думать! Вся жизнь впереди, будущее твое решается, а он — не поеду!

Я молчал, уставившись в стенку. Говорить что-то, убеждать было бесполезно. Сказано уже было много! И про лагерь, и про старых собак, которые просто перемрут после наступления холодов, если не следить за температурой в гараже, и про строительный техникум на другом конце города, куда уже втайне от родителей пару раз заглядывал, чтобы узнать расписание экзаменов.

— Так он же переживает, Володя. Добрый…

Отец оборвал ее каким-то злобным рыком:

— Эту доброту надо было пресекать, когда он с Собачеллой связался. Доброта ему эта теперь боком и выходит.

Кулаки у меня сжались сами собой. Больше всего я ненавидел, когда отец начинал обзывать Клавдию. Будто он знал, какая она была на самом деле! Будто хоть раз нормально заговорил! Только я знал, только я. Даже не родные сыновья. А уж тем более не соседи и мой отец в том числе.

Стена гостиной как-то сама попалась под кулак. Удар был такой силы, что задрожал висевший на ней светильник. Видимо, в этот момент у меня из ноздрей повалил пар, раз мать с отцом не сказали ни слова, а только в оцепенении смотрели, как я схватил ключи, смял в руках толстовку, воткнул ноги в кеды и выбежал в тамбур. Железная дверь с шумом захлопнулась. Но даже сквозь нее я мог различить голоса родителей.

— Куда ты смотрела, когда он таскаться за Клавкиным выводком начал? Все знали, весь двор гудел. А она все «хороший мальчик, зверей любит, добрым вырастет». Вырос!

— А сам-то…

— А сам-то… — отец подавился словами. — Сам-то я, если не помнишь, на вахтах вкалывал по три месяца. Деньги в дом зарабатывал. Это ты недосмотрела…

Слушать дальше я не стал. Слетел по ступенькам, на ходу чуть не запнулся, наступив на болтающиеся шнурки. Свернул за гаражи. В стене рядом с зелеными воротами ковырнул пятый снизу кирпич. Там у нас со Славкой была заначка — упаковка сигарет и спички. Курить мы с ним научились тут же. В ларьке за углом сигареты продавали поштучно, пока об этом не узнал мой отец и не устроил разнос продавщице. Пачки с тех пор нам покупал сосед Колька Пегий, к нему претензий у взрослых не было, Пегому еще зимой стукнуло восемнадцать.

Как назло, заначка была пуста. Видимо, Славка все перетаскал. Со злости я запулил кирпич в ворота. Из гаража показалась голова какого-то мужичка.

— С ума сбрендил?! Ну-ка, пшел отсюда, молокосос!

И я поплелся по улицам. Просто так, без цели, пиная банки. К своим в лагерь идти не хотелось. Как им в глаза смотреть? Пригрел, накормил и кинул? Так, что ли?! Это все отец… Всегда меня злил. Что он вообще понимает? Ему-то никто не указывал, как жить, куда поступать, чем заниматься. Нашелся воспитатель! Я его и не видел никогда. Всю жизнь по своим командировкам мотался, а теперь вздумал учить. Сам ни о ком не заботился, просто не знает, что это, а теперь лезет с наставлениями! «Я для тебя как лучше хочу! Вырастешь — поймешь!» Даже собаку завести не давал. И чего? Вот у отца вышка есть. Инженер! Кому нужны его заводы? Все закрылись, а он водилой пошел. Зря только учился.

— Андрюха, ты чего такой злой? Здорово!

Славка возник из ниоткуда. Просто появился вдруг перед глазами.

— Нормально все, — буркнул я, все еще копаясь в собственных мыслях и костеря отца.

— Опять предки?

— Угу.

— Институт! Юрист! Будущее! Иди учись, сдались тебе эти собачки?

— Славка, отвали. Они задолбали, ты еще тут.

Я натянул на голову капюшон и отвернулся.

— А это видел?

Славка ухмыльнулся и вытащил из кармана толстовки фотографию. Я чуть не упал. Дашка! Красивая. В платье, на каблуках, с лентой через плечо. Фотка была с выпускного.

— Откуда у тебя?

— Она моей сеструхе прислала. Они давно переписываются, еще когда Дашка уехала, моей Светке адрес оставила. Классная, да? «Выпускник года», — прочитал он надпись на ленте. — С таким выпускником и замутить можно.

— Дай сюда, — вскочил я, пытаясь отобрать фотку.

Славка заплясал, поднял вверх руку. Пользовался, гад, положением. Я всегда был ниже его чуть ли не на голову.

— А знаешь, куда она документы подала? А? Тадам! В твой юридический. На одном курсе будете учиться!

— Прикалываешься? — с сомнением уставился на Славку. Он мог и пошутить. Хотя кто ж такими вещами шутит?!

— Вот, сам смотри!

Славка протянул мне снимок. Дашка и вправду была красивая. Всегда была. А тут как-то по-особенному. Как невеста. А еще эти завитушки… Раньше она никогда не закручивала волосы. Меня затрясло, будто пальцы в розетку воткнул. Настоящие двести двадцать! На обратной стороне фотографии была надпись: «Светику от будущего адвоката!» Значит, правда! Ухх! Она действительно собиралась поступать на юридический.

— Чего встал? — выдернул меня из оцепенения Славка. — Беги к родакам, говори, чтобы документы собирали. Вещички пакуй! И вперед! Еще раз упустишь, третьего шанса не будет.

— Ты про Заболоцкого случаем не забыл? — напомнил я другу о разговоре с Платовой.

— Ерунда это все! Сеструха специально у нее про Заболоцкого спрашивала, по моей просьбе. Наврала Нелька. Тебя позлить хотела. Дура!

— Серьезно?

Славка кивнул.

Я еще сомневался. Тяжко мне тогда дался Нелькин «секретик». Я места себе не находил, извелся весь. Но Славка врать не будет. Неужели поехать?

— А лагерь? — спросил я.

— Да что ему будет-то?! Я же здесь. У моих родаков денег на квартиру в области нет. Снимать не на что, а в общагу они меня не пустят. Боятся, что натворю чего. Это ты у нас везунчик! И учеба, и жилье, и теперь вон… — он кивнул на фото, — девушка! Присмотрю за собачками, не дрейфь.

— Точно? — я все еще сомневался. — Там… это… загон для щенков бы утеплить к осени. И Слайсику на операцию надо. У него же пупочная грыжа, а они с Булькой не ладят. В ветеринарке сказали, зацепить грыжу может во время драки, тогда всё… Не спасти.

— Сделаем! — уверил меня Славка и хитро прищурился. — Ты давай о других делах думай. А если не поступишь?

— Поступлю! — в этом я был уверен. История и обществознание были моими любимыми предметами. Спасибо Клавдии. Это она своими рассказами о работе в милиции пристрастила меня к ним. По крайней мере, Уголовный кодекс теперь знал на все сто. Что там еще надо при поступлении? — Я приезжать буду каждые выходные. Тут пара часов на электричке. Сел и домчал. Только не подумай, что вас кидаю… — я будто бы уговаривал сам себя, и Славка это понял.

— Иди уже! Я присмотрю!

Присмотрит! Славка присмотрит, а я поеду к Дашке! То есть в институт. Сердце подпрыгнуло и попыталось вырваться наружу. Он прав! Надо было собираться. Еще уговорить маму купить те клевые белые кроссовки. Дорогущие. Она теперь точно не откажет, на радостях. И куртку поприличнее. А то Дашка вон какая вся. Надо соответствовать.

Я наспех попрощался со Славкой и кинулся домой — сообщать новость родителям. Не про Дашку, конечно. Про институт! Про Дашку им знать необязательно.

* * *

— Следующая станция Крюковский разъезд, — пробасил машинист, и двери электрички закрылись. Тудум-тудум, тудум-тудум задребезжали колеса. Я кинул рюкзак на потертое деревянное сиденье и уставился в окно.

Я впервые ехал в этом направлении. На дачу к Дашкиным друзьям, в противоположную сторону от дома. Еще одни выходные мимо. Как-то так вышло, что в родном городе я не был уже больше месяца. Учеба и новые друзья закрутили вихрем, не оставив шансов выбраться хоть на минуту, вдохнуть запах прежней жизни. Уже через пару дней после переезда в область я собрал вещички и смотался в общагу. Благо место быстро нашлось. С маминой теткой отношения сразу не заладились. «Не бери, не трогай, поздно не приходи, друзей не приглашай». Сплошные тупые запреты! Еще бы… Она всю жизнь одна прожила. Ее даже включенная вода в ванной раздражает. Видите ли, нечего по вечерам мыться! Мойся ночью. Это дешевле. Бред полный!

А в общаге… В общаге — ухх! Сам себе хозяин! Даже коменда не помеха. Тем более что она для студентов свой человек. Во всех смыслах!

Учеба мне давалась легко. Ее я почти не замечал, хоть исправно ходил на все пары и готовился к занятиям. Дашка оказалась в параллельной со мной группе. Когда я ее увидел на крыльце первого сентября, чуть заикаться не стал. Вся такая… Ну… Не такая, как все. И даже не просто красивая, а такая… вау! Волосы длинные. Мне всегда нравились девушки с длинными волосами. А тут она их опять закрутила, как там, на фотографии. Стоит, болтает с подружками. Меня даже сначала не узнала. Я к ней после пар подошел. Трусил немного, но подошел. Не бегать же теперь от нее или ждать, пока сама не заметит. Чего бояться… Я ведь ради нее сюда и приехал.

— Андрюша… — Дашка расплылась в улыбке. Такой задорной и в то же время какой-то смущенной. Я поплыл вместе с ней… Как пломбир! Таял и улыбался, улыбался и таял. И нес какую-то чепуху. Дашка, наверное, меня за дурачка приняла. Видимо, решила, что совсем помешался. Пожалела, наверное, и пригласила после учебы на экскурсию — показать мне город. Чтобы один не заблудился, как она сказала.

«Я? Заблудиться? Я что, маленький?» — слабо запротестовало во мне мужское самолюбие, но вслух, конечно, я такого не сказал. А только кивал, кивал, кивал. И шел рядом, и нес ее пакет с книгами, взятыми в библиотеке, и покупал мороженое, и рассказывал легенду о девушке с сапфировыми глазами, только что придуманную мной на ходу, и целовал ее около подъезда, спрятавшись от всех за раскидистой березой. Я летал… Стоя около ободранной общаги рядом с покрашенными в жуткий цвет лавками и переполненными мусорками, я парил над всем этим… И совсем не хотел опускаться на землю. С тех пор мы встречались каждый день. И вот теперь она позвала меня к друзьям. Раньше мы никуда не ходили компанией. Только вдвоем. А тут… У ее подруги был день рождения. Дашка уехала раньше на машине с подругой и ее родителями. К вечеру должны были подтянуться остальные гости. Ну и я в их числе.

В эти выходные я как раз собирался домой. Собственно, как и в прошлые. Тогда надо было переписывать прогулянную лекцию, а после идти вместе с Дашкой на аттракционы. Сейчас — вечеринка! Праздник намечался веселый. Но радостного предвкушения я не ощущал. Было неспокойно. Да чего уж там, гадко было. Когда звонил маме, говорил, что опять не приеду, она уже не сдерживала обиды, а просто плакала в трубку. Я быстро пробубнил что-то про подготовку к сложному семинару и отключился. Потом перезванивал отец, но разговаривать я не стал.

«Ворчать будет», — решил я и засунул телефон в дальний карман куртки, чтобы даже вибрации не чувствовать. Не слышу, значит, не звонит! Было это еще в общаге.

Я вытащил мобильный. На экране высветилось четыре не принятых от отца и эсэмэс от мамы. Открывать или не открывать? А вдруг что-то срочное?! Я приготовился отбивать родительские нападки… «Сынок, чудесного вечера. Не волнуйся, я не расстроилась. Борщ отцу варю, лук резала, потому и слезы. Все хорошо. Люблю тебя. Мама». Внутри все сжалось, будто кто ударил. Лучше бы она ругалась! Лук… ага! Так я и поверил! Я чувствовал себя полной сволочью. Звонил редко, месяц не показывался, про лагерь вообще не вспоминал. Точнее, старательно гнал от себя эти мысли, успокаивая свою совесть словами Славки: «Езжай. Я присмотрю».

«Там все хорошо! Джекки, наверное, опять за машинами гоняется. А Булька разбрасывает кашу. Она так смешно мордой в миску тычется, — уговаривал я себя, отлеживая бока на жесткой кровати. Она мне напоминала лежанку в моем собачьем лагере. И ту ночь, когда ощенилась Грета, а я сидел рядом с выводком в обнимку с обогревателем и караулил, чтобы щенки не замерзли. Зима тогда была лютая. Я как-то намекнул маме, что хорошо было бы пустить собак в квартиру, пока холодно, но по одному взгляду понял, что даже заикаться об этом не стоит. Поэтому мы со Славкой говорили родителям, что ночуем друг у друга, а сами сторожили в лагере. В одну из таких ночей Грета и ощенилась. А Славка потом в свое дежурство уснул и чуть гараж не спалил. И себя, и собак! Родители узнали, влетело нам прилично. Славку еще месяц на улицу не выпускали. Зато его родаки разрешили взять к ним на время Грету с щенками. И Слайсика тоже. Он тогда болел.

Славка… Мысли от собак метнулись к лучшему другу. Другу ли? Последние недели две Славка не брал трубку, когда я звонил. По эсэмэскам отписывался коротко: «Занят» или «На парах» — и потом не перезванивал. Мама говорила, что видела его с Драным и его братвой. Славка стал пить. И не удивлюсь, если они подсадили его на что-то похуже.

Я уткнулся лбом в промерзлое стекло. Октябрь в этом году выдался холодным, даже со снегом. И из оконных щелей тянуло морозцем. Он меня отрезвил. Славка… А я-то какой друг? Слинял. Повесил на него лагерь, теперь еще эти… Вытягивать его надо срочно, чтобы потом поздно не было. А лагерь? Он там вообще появляется?

— Газеты, сканворды, журналы… — Звук открывающийся двери тамбура и раздавшийся затем монотонный голос не дали мне додумать. Голос был детский. Он становился все громче и громче и вдруг возник прямо около моего уха: — Дяденька, купи газетку!

— Ошалел? Ты что, ушибленный?! — неожиданно для себя я ввернул любимое слово Собачеллы, и меня снова больно кольнула совесть.

Около лавки стоял мальчишка. На глаза съехала вязаная шапочка с завязками, на плечах болоньевая куртка. В жирных пятнах, похожих на машинное масло, и с длинными, почти до колен, рукавами, из которых выглядывали грязные, красные, с обгрызенными ногтями пальцы. Нос и торчащие из-под шапки уши тоже были красными. На шее у мальчишки висела сумка с газетами. Такие носили толстые автобусные кондукторши. Ими они пробивали себе дорогу в плотной толпе пассажиров.

— Сам ушибленный! Дядя, купи газетку! — ничуть не обидевшись, он снова выкрикнул мне в ухо заученную фразу.

— Отвали, мелкий! — я слегка оттолкнул пацаненка. Привязался, бродяжка. Еще его мне не хватало. Шляются тут по вагонам.

Мальчишка отошел на несколько шагов. Огляделся в поисках свободного места и снова вернулся к моей лавке. Свободно было только здесь. Согнувшись в три погибели, он стащил с шеи сумку и уселся напротив, аккуратно сложив свой скарб на сиденье.

Я недовольно отвернулся, воткнул наушники и врубил Rammstein. Славка все время говорил, что слушаю какое-то старье. А мне нравилось забивать голову непонятными словами и диким дребезжанием. Тогда можно было не видеть и не слышать никого вокруг. Не смотреть же всю дорогу на этого зачухонца? Хоть помылся бы. Весь замусоленный да к тому же дурно попахивает.

Пацаненок сидел тихо, смотрел в окно и что-то нашептывал. Электричка тронулась. Бах! Его огромная сумка полетела под соседнее сиденье. Веером высыпались из нее газеты. Они мокли и тонули в грязных лужах, принесенных пассажирами с улицы на подошвах ботинок. Несколько газет упало около дамочки в белом пальто. Она брезгливо отшвырнула бумагу носком сапога, отчего та расползлась, превращаясь на глазах в месиво.

— Нарожали уродов и не смотрят за ними, — громко, глядя на пацаненка, высказалась дамочка.

Ее поддержала заваленная по самую макушку авоськами бабка:

— На клей, поди-кась, себе наскребает. Вон как в девяностые. Насшибают пятаков, а потом нюхают по подвалам. Голытьба курносая. Милицию надо вызывать, милицию. Сдавать его надо, чтобы не шастал. Если мамки нет, пусть в детдоме сидит.

Мальчишка молчал. Он ползал по полу вагона, собирал уцелевшие газеты и тихо шмыгал носом. Остальные пассажиры тоже молчали. Кто-то стыдливо отворачивался, кто-то смотрел на мальчика с нескрываемым презрением, кто-то сочувствовал ему, но никто не вступился, не защитил перед бабкой и размалеванной дамочкой в белом.

Наконец он снова уселся на свое место, вжался в лавку, скукожился. Так, что красные замерзшие уши почти полностью спрятались под воротником куртки и сверху торчала только макушка. Через секунду из куртки раздались слабые булькающие звуки. Пацаненок не ревел, он тихо постанывал. Мне как-то неловко стало сидеть с ним рядом просто так. Даже жалко как-то его стало. Маленький же все-таки.

И тут я заметил какую-то розовую тряпку. Она тоже принадлежала пацаненку и, вероятно, выпала, когда сумка перевернулась.

— Твое?

Стоны прекратились, и из куртки на меня уставились два глаза. Большие, испуганные, опухшие от слез. Пацаненок рассмотрел тряпку, которую я ему протягивал, резко схватил ее и сунул под куртку.

— Отдай!

И снова спрятался.

— Как хочешь!

Электричка остановилась на станции, двери распахнулись, и вместе с людским потоком внутрь хлынул холодный октябрьский воздух. Мы с пацаненком дружно поежились. Я натянул капюшон, он глубже влез в свою безразмерную куртку. Пассажиры на соседних сиденьях засуетились. Кто-то входил-выходил, менялся местами. Противная дамочка в белом пальто, цокая каблуками, вышла на предыдущей остановке. Бабке с баулами приспичило поужинать. Она развязала туески и теперь жадно, обливаясь жиром, соблазняя окружающих запахом мяса, поглощала чебурек. До дачи мне оставалось проехать половину пути, и желудок напомнил о себе громким урчанием.

Я вытащил из рюкзака пачку сухариков. Половину отсыпал себе, другую протянул пацаненку. Он шарахнулся от меня как черт от ладана.

— Чего?

— Держи, говорю.

И, пока он вертел головой, не понимая, чего от него хотят, я сунул ему в рукав куртки пакетик с сухариками. Он снова дернулся, уже не так испуганно, но несколько зажаренных хлебцев все же выпали из пачки на скамью. Мальчишка тут же сгреб их и отправил в рот. Я даже опомниться не успел.

Дальше мы ехали молча. Он быстро сжевал свою порцию и теперь тайком разглядывал мои новые кроссовки. Высовывал нос из куртки и косился, делая вид, что рассматривает что-то на полу. Я перехватил его взгляд.

— Нравятся?

— Ага.

— Хочешь такие?

Он смутился, засунул подальше под лавку свои жеваные кеды и уткнулся носом в холодное стекло. На окне сразу появилось белое пятно. Мальчишка дыхнул еще раз. Пятно расплылось и стало похоже на человечка. Не хватало только рук и ног. Какой-то неполноценный человечек.

— Ты это… не обижайся. Они не много стоят.

Мне вдруг стало неловко перед пацаненком. Получалось, будто я его дразню.

— Сколько?

Я назвал цену.

— Дорого! — сказал он как-то горько и совсем по-взрослому. И снова отвернулся.

— Так ты ж работаешь? Продай свои газетки, купи кроссовки.

Пацаненок молча покачал головой. Это меня задело. Что он выделывается?! Бедненький-несчастненький. Месячишко побродит с газетками и купит себе что захочет. Я карманные деньги на кроссы полгода копил, изредка выделяя копейки из тех, что тратил на собак. Подрабатывать родаки не пускали. Пока не сказал, что в институт поступаю, отец ни копейки лишней не давал. Потом, правда, расщедрился. Добавил. И еще много чего прикупил. Телефон вот новый…

— Так бабка правильно сказала? Куда деньги тратишь? Пивко и сигаретки? Детям вредно.

Я начинал злиться. До сих пор не понимаю, чего я взъелся на мелкого. Сам от себя не ожидал. Мальчишка испуганно замотал головой:

— Неа, не… Не пиво. Я на молоко. На молоко я… И вот еще.

Трясущимися руками он начал шарить в сумке с газетами. Попадались только какие-то мокрые обрывки, бумага слиплась в бесформенные комки. Нужной вещи на месте не было.

— А где… — выкрикнул он чуть не плача, вскочил с лавки. И тут из-под куртки пацаненка вывалилась розовая тряпка. Та, которую я подобрал с пола.

Мальчишка бережно подхватил вещицу и расправил передо мной. Это был детский комбинезон. Розовый, с мишкой на ножке. Немного потрепанный, видно, что б/у, но вполне еще годный какому-нибудь младенцу. Когда они там носят такие комбезы?

— Сестренке? — спросил я.

— Неа. У меня нету. Это Светке, — сказал он так, будто весь мир вокруг обязан был знать, кто такая Светка.

Пришлось переспрашивать.

— Светка соседская. Теть-Машина дочка. Она еще не умеет говорить и даже ест плохо. Ей или три или шесть месяцев.

Видимо, в этот момент я весь превратился в сплошной знак вопроса.

— Я ей молоко покупаю, — объяснил малой, — и вещи вот!

Каждое следующее слово он произносил все тише и тише, будто стеснялся своего поступка. В конце он совсем зашептал:

— Ей носить нечего.

— А ты при чем?

— Я? — он был явно удивлен моим вопросом. — Они в нашем бараке за стенкой живут. У нее мамка пьет, а она плачет… Чтобы не плакала, ей мамка водку в молоко наливает. И тогда Светка спит. А еще молоко ей водой разводит, чтобы больше выходило. А я ее хорошим молоком пою! Самым дорогим! Из коробочки, а не из пакета.

Глаза у мальчишки засияли от гордости. Голос приободрился.

— Ты откуда это про водку знаешь? — Какая-то сомнительная история вырисовывалась.

— Так все знают. Она сама говорила: «Чтоб не орала, дура». Это она так про Светку. А я ей еще хлеба иногда даю и картошку. Пюрю.

— Ест?

— Знаешь как трескает?! Только много нельзя, живот заболит. Я по телевизору видел, что у детей колики бывают. Это такие бомбочки в животе взрываются. Я утром за газетами бегаю, потом продаю. Еду в город… Тут знаешь какой рынок?! Атас! Можно все-все купить или выменять. Я Светке погремушку на тетрадки менял. И еще костюмчик покупал с кошкой, голубой. И с шариками. И этот, розовый. Там тетенька продает. У нее дочка большая уже, ей не надо. Я Светке хотел еще курточку купить теплую. Она дорого стоит. Я подсчитал. Я умею считать. Она стоит целых пять коробок с молоком!

Мне стало не по себе. Еще минуту назад я злился на этого паренька, что он, счастливчик, работает и может позволить тратить деньги на что угодно. Хоть на чипсы, хоть на вещи, а тут получается вот что… Трудился он не для себя, а для соседской, совершенно чужой ему девчонки. Ладно бы сестра была… И этот рынок около вокзала я знал. Неровными рядами сидели, стояли, прислонившись к деревьям, полупьяные торгаши или старенькие бабульки, приносившие на продажу все, что плохо лежало. Ржавые ключи, отвертки, лампы, стоптанные до дыр ботинки, платья, я даже как-то видел трусы среди всего этого «великолепия». Детские вещи тоже были здесь в ходу. Пьянчужки тащили все это из дома. Из своего или соседского, кто их знает. Наскребали на бутылку и пили тут же, в кустах, прямо около товара. Бабульки собирались кучками и перемывали кости всем проходящим мимо. Им важно было не поторговать, а провести время. Вот по этому «атасному» рынку гулял восьми-девятилетний мальчишка и радовался покупке заношенного детского комбинезончика.

— А родаки чего? Понятно, у девочки мать пьет, а твои-то как тебя отпускают? Школа как?

— Я иногда хожу в школу… Мамки нет. У меня только бабушка старенькая… У нее ноги болят. Поэтому мне долго кататься в город нельзя, только утром, пока она спит. И к Светке надолго нельзя. Я это… Светку к себе притаскиваю, когда теть Маша засыпает, вожусь с ней. Она у меня даже ползать начала. Ее на пол положил, когда печку топил, она раз… и поползла ко мне. Представляешь?! А у теть Маши она лежит все время.

— В кроватке?

— Угу. В коляске старой. Ей тетенька красивая такая из сосслужбы подарила.

— Соцслужбы, — поправил я.

— Ага. Сосслужбы. Она к Светкиной мамке приходила, когда Светка только родилась. И очень ругалась. Я за дверью стоял, подслушивал. Она говорила, что Светку заберет в интернат. А знаешь как в интернате этом страшно? Мне пацан знакомый говорил. Он там жил, когда у него мамка пила, а потом сбежал домой. И мамка у него пить перестала. Представляешь?! Сама. Он теперь в школу ходит.

— И что соцслужбы? Не забрали Светку?

— Неа. Поругались только. Та тетенька хоть красивая, но злая. Я ей Светку не отдам. Я ее даже к себе забирал. Но теть Маша через два дня за ней прибежала. Ремнем меня отхлестала, сказала, что детей ворую и меня милиция заберет. Страшно было. Теперь я Светку только на вечер забираю, потом домой приношу. Она молока напьется и не орет. И теть Маша ее тогда водкой не поит. А если водкой не поит, ее же теперь не заберут? Да? Не заберут?

В глазах у пацаненка было столько надежды, что я не решился сказать ему правду. Только сглотнул подступивший к горлу комок и закивал. Потом похлопал себя по карманам. Денег со стипендии оставалось немного. На обратный проезд и еще на недельку в общаге на голодном пайке. И ладно. У сокурсника займу. Перебьюсь. Я выгреб всю мелочь.

— Возьмешь?

Он покачал головой:

— Я сам.

— У тебя газеты пропали, а Светке кушать надо. Это на молоко.

Я высыпал деньги в его карман.

— Спасибо, — шепнул пацаненок. — Меня Данькой зовут. А вас?

— Андрей! — сказал я и пожал ему руку. Ручонка была холодной. Видимо, варежек у Даньки не было.

Я снова сунулся в рюкзак, вытащил перчатки и новую толстовку.

— Это тебе. Свалишься, кто Светку кормить будет? Тебе еще ее надо учить ходить и разговаривать.

Данька кивнул и спрятал вещи в сумку.

— Ей без меня нельзя. Она же маленькая, пропадет. Я ее защитник, — серьезно сказал Данька. — Знаешь, как она меня обнимает?! Вот так… крепко-крепко. И еще хохочет, когда я с ней играю. А у тети Маши не хохочет, молчит все время или орет, когда голодная. У меня засыпает. А можно я толстовку твою продам?

— Зачем?

— Курточку Светке куплю. Гулять вместе будем.

— Это твоя толстовка. Хочешь — продавай!

Данька засиял. Электричка подкатила к очередной станции, и мой собеседник засобирался:

— Моя! Сейчас к бабушке забегу и сразу за Светкой. Расскажу ей про курточку.

— Себе еще что-нибудь купи обязательно! — крикнул я ему вдогонку.

Данька остановился в дверях и серьезно так, по-мужски ответил:

— Не могу! Ей нужнее. Я Светку никогда не брошу. Она одна меня любит. Больше никто.

В тот же день спустя пару часов я снова трясся в электричке. Только она уже шла в другую сторону, уносила меня прочь от Дашки и ее друзей. Я ехал в родной город. Домой. К родителям, к своим собакам, к Славке. К тем, кому обещал, что никогда их не брошу. К тем, кто меня по-настоящему любил.

* * *

— А что Даша?

— Даша?

— Да. Вы же уехали.

— Мы встречались потом несколько раз. Она сначала обвиняла меня в предательстве. Бросил, оставил одну… Потом мы договорились переписываться и видеться по выходным. Я думал, она поймет. Любит, значит, поймет, что я не могу иначе. Через две-три такие встречи я узнал, что она выходит замуж за нашего сокурсника Мишку Тихонова. У них, оказывается, все закрутилось как раз в тот вечер, на даче, когда я не приехал.

— Жалели?

— И да и нет. Сначала болело, но потом пришло понимание, что у каждого свой путь. Мне суждено было быть здесь, с собаками. Ей там… Она стала адвокатом, сейчас у нее своя практика в Москве. Все сложилось как нельзя лучше. Я бы ее тянул назад, рвался бы обратно, если и не в свой город, то к своему призванию.

— В чем же ваше призвание?

— Делать то, чего не делают другие. Я, если честно… — Андрей Колганов помолчал. Видно было, что он в эту минуту был не здесь, не около своего дома, окруженный телекамерами, а все еще трясся в промерзшем вагоне электрички. — Если честно, я всю жизнь стараюсь быть похожим на того Даньку. Я даже пытался его искать. Потом. Через пару лет. Но бесполезно. Где он? Спас ли свою Свету? Думаю, спас. Должен был.

Андрей замолчал. Молчала и журналистка. В конце участка, за решетчатым забором, скулили собаки, видимо почуяв настроение хозяина. Они всегда чувствуют тоньше.

— А Тоня? Вы нашли в ней родственную душу? — спросила Аня, когда пауза затянулась.

Взгляд Андрея потеплел. Он непроизвольно обернулся в сторону дома. Знал, там, на крыльце, его ждет жена, женщина, которая разделила с ним непростую судьбу.

— Тоня — герой! И мой ангел-хранитель. Она знала обо всем с самого начала и приняла меня таким, какой есть. Мы вместе построили этот дом. Потом родились мальчишки. Так и живем. Растим детей, выхаживаем собак, работаем.

— А как же карьера?

— Карьера… Я окончил строительный техникум, устроился на разрез. Начинал с разнорабочего, потом получил корочки бульдозериста. Вот и вся карьера.

— Юридический так и не окончили?

— Почему же?! В шкафчике на полочке диплом пылится. Но это уже заочно.

— В адвокаты не пошли, значит.

— Не пошел. — Андрей усмехнулся: — Там и без меня народу хватает. Вы, наверное, не помните… В одном советском фильме было… не знаю название. Героя как раз о карьере спросили, а он отвечает: «Вы думаете, все хотят быть руководителями? Кому-то надо и капусту выращивать». Так вот, это все моя «капуста».

— Андрей, и последний вопрос — вы счастливы?

— Спасибо, что спросили. Сейчас объясню. Подождите минутку… Отцепите мне аппаратуру, пожалуйста.

Андрей поднялся с лавки и направился в сторону вольеров. Оттуда сразу же раздался радостный лай и повизгивание, сквозь решетки можно было разглядеть многочисленные виляющие хвосты. Псы вставали на задние лапы, лизали Андрею руки. Все, даже самые старые и увечные, как по команде кинулись встречать своего лучшего друга. Тонким собачьим чутьем они понимали человека, научившегося не предавать, а отдавать. Любить и не ждать ничего взамен.

— Пуша, рядом.

Андрей вернулся к съемочной группе вместе с огромной лохматой псиной непонятной породы. Казалось, что глаз и ушей у собаки нет вовсе. Из-под завивающейся колечками длинной шерсти выдавались только слюнявая пасть, мощный торс и четыре гигантские лапы. Да еще хвост-метелка, который не успокаивался ни на секунду, ходил из стороны в сторону, подметая бетонную дорожку. Собака держалась рядом с хозяином, но при этом шла неуверенно, будто прощупывая перед каждым шагом дорогу.

— Ой, — отпрянула Анька, — держите ее, пожалуйста. Я таких больших боюсь.

Андрей усмехнулся, но приказал собаке сесть. Та примостилась у его ног.

— Это Пушинка. Выглядит она, конечно, устрашающе, но укусить уж точно не может. Это я вам гарантирую. Максимум — зализать до смерти. И то, если найдет. Пуша слепая. Такой мне ее привезли пару лет назад с Ольховской автобазы. Местный сторож — доброхот — отобрал ее у пьяных подростков. Детки эти… уродцы малолетние… сначала тушили о ее веки бычки, а потом плоскогубцами выдернули Пушке клыки. Чтоб не кусалась, когда вырастет. Она тогда еле выжила. Мы с женой две недели выхаживали, спали по очереди. Кололи, перевязывали, протирали, мазали и опять кололи… Все зажило. Но зрение не восстановилось. У нее и сейчас, если присмотритесь, увидите подпалины на морде. Ну и кусаться нормально она не может. Она создание добрейшее, хоть по виду мамонт мамонтом.

Он погладил курчавую собачью голову. Пуша тут же отозвалась каким-то довольным мурлыканьем, будто была не гигантским покалеченным псом, а холеной, разлегшейся на солнце породистой кошкой.

— Вы про счастье спрашивали?! Гляньте на Пушку. Она слепая. Натыкается на предметы, когда бегает. Иногда попадает мордой мимо миски. Ест только перетертую пищу. Никаких тебе костей или мяса кусками. Пристроить ее тоже очень тяжело. Собак у нас забирают редко, они мало кому нужны. Но если приходят смотреть, то все мимо Пуши. В квартире с такой большой собакой хозяевам тесно будет, а дом охранять псу без клыков — воры засмеют. Всё так… А теперь посмотрите на это с другой стороны. Она накормлена, у нее есть угол. Ее гладят, с ней играют, ее любят. Она не знает, что с ней что-то не так, потому все время счастлива. И другой жизни тоже не знает. Вот и я как Пуша… Не вижу для себя другой жизни. Никуда не рвусь, потому и спокоен. И доказывать мне никому ничего не надо. Давно сделал свой выбор и все себе доказал.

Пуша, громко вздохнув, будто все понимала, свернулась калачиком около ног хозяина и положила огромную голову на лапы. А хвост так и продолжал ходить из стороны в сторону.

* * *

Они пили чай на террасе. Травяной чай из только что собранных листьев смородины. Душистый и теплый, как эта ночь. Черничное небо наваливалось сверху и давило на Анькины плечи. Она как-то вся сжалась под его весом. Разговаривать не хотелось. Только слушать тишину и смотреть на яркие огоньки звезд над головой. Они висели совсем рядом. Если забраться на крышу дома Андрея, наверное, их можно спокойно взять в руки. В городе звезды далеко… не достать. Как и люди.

Сеня опять позвонил.

Анька взяла трубку, но почему-то и там тоже была тишина. Молчание. Тяжелый вздох и снова пауза.

— Ты как?

Голос Сени был хриплым и каким-то измученным.

— Хорошо, — коротко ответила Анька. Она не знала, что еще ему сказать. Не хотелось говорить.

— Я пришел, а тебя нет. Дома так пусто.

Ночная тишина вновь забралась в трубку и разделила их. Сеня молчал. Анька отвернулась от сидящих рядом Андрея и Тони и вытерла глаза пледом.

— Я понимаю.

— Прости, — выдохнул Сеня. Как же он не любил это слово. Как же тяжело оно ему всегда давалось.

— Хорошо, — эхом отозвалась Анька.

Молчание…

— На студии сказали, что ты поехала в какой-то питомник, — вдруг сказал Сеня.

— В приют… Собачий приют.

— А-а-а… Значит, снимали историю про собак…

— Нет, Сеня. Про людей! Живых, настоящих людей…

Молчание…

— Я понял. Можно, я тебя заберу?

— Не надо. Я останусь здесь.

— До завтра?

— Да! — ответила Анька и положила трубку.

«До завтра…»

* * *

— Андрей Владимирович, здравствуйте! Это Анна. — Голос на том конце провода показался Андрею Колганову знакомым.

— Простите?!

— Анна Арзамасова. Журналист. Мы недавно у вас в приюте снимали.

— Да, Анна. Конечно, помню. Извините, не сразу узнал.

— Мы на прошлой неделе выпустили сюжет в эфир. Вы смотрели?

— Конечно. Спасибо. Все хорошо получилось. Нам с женой очень понравилось.

— Спасибо… (Молчание в трубке.) Скажите, а после этого к вам никто не приезжал?

Андрей задумался:

— Приезжали. Много кто приезжал. Вы знаете, у нас за неделю пять собак забрали. Просто невероятно. Никогда такого потока не было. И вот сейчас, кстати, тоже смотрят. (Пауза.) Так это вы?

— Да. Простите за своеволие. Думала, если спрошу, вы точно откажетесь. Вы же не любите просить о помощи. Я создала группу в соцсетях, своеобразный фонд. Там сюжет выложен и про ваш приют рассказывается. Фотографии собак… И еще сбор. Ну, на еду для животных там и прочее… Ничего?

— Анна, да что вы?! Я вам очень благодарен. Но сбор, конечно, не надо было. Мы сами. А вот остальное… Спасибо! Нашим питомцам нужен дом. В клетке это не жизнь.

— Андрей, я у вас спросить хотела… А Пуша? Ее забрали?

— Кто ж ее заберет? Слепую…

— А можно я за ней приеду?

— Вы?

— Да. Ну ей же нужен дом. Мы тут с мужем посоветовались… Мы скоро переезжаем за город. Ей там будет хорошо.

— Вы уверены?

— Нет. Не знаю… Сложно сказать…

— Подумайте.

— Муж любит собак. Мне кажется, я тоже смогу полюбить.

— А вы пообщайтесь с Пушей просто так. Потом решите.

— Хорошо. Спасибо! Приеду на выходных. И деньги привезу. Ну, от сбора.

— Договорились. Анна, а как ваша группа называется? Хочу зайти в сеть, посмотреть.

— «Собачелла».

Молчание.

— Андрей, вы меня слышите?

— Слышу. Да. Жду вас завтра.

«Собачелла», «Собачелла», «Собачелла»…

Он положил трубку, все еще, как заклинание, повторяя это слово. Как же он сам не догадался?! «Собачелла». В честь нее… В честь его детства… Андрей еще раз произнес прозвище и подумал о том, что завтра надо будет заказать табличку. Пора его приюту получить имя.

В ворота позвонили…