Художественное электронное издание

Художественное оформление

Валерий Калныньш

Кучкина, О. А., Николаев, В. М.

Трансатлантический @ роман, или Любовь на удалёнке: роман / Ольга Андреевна Кучкина, Валерий Михайлович Николаев. – М.: Время, 2021. – (Документальный роман)

ISBN 978-5-9691-2098-3

Четыре месяца из жизни Ольги Кучкиной, журналиста, поэта, прозаика, драматурга, и Валерия Николаева, литературного переводчика.

Двое и между ними Атлантический океан. А еще две девочки и собака. И четыре месяца разлуки.

Что помогает перенести ее? Почта. @ почта, в которой плещется океан любви.

© О. А. Кучкина, В. М. Николаев, 2021

© «Время», 2021

Время действия: январь – апрель 2004 года

Место действия: Урбана-Шампейн (Иллинойс, США) – Москва

Она (жена): Ольга Кучкина (Кучуша) – обозреватель «Комсомольской правды», приглашенный профессор, читающий курс лекций в Иллинойсском университете.

Он (муж): Валерий Николаев (Валеша) – генеральный директор инновационной компании, оставшийся дома в Москве.

Мой милый, тут нет ни света, ни воды, ни тепла, ни телефона. И кто-то еще будет надо мной издеваться, что я взяла с собой два кило гречки, как будто отправляюсь в глухую деревню! Так и вышло, и еще хуже. Компьютер включить невозможно ни во что – ни в телефонную, ни в электросеть. Проклятый Чубайс. Добрался и сюда.

В университете целый день занимались бумажками. Маленькие тощие лысоватые особи мужского пола и толстые грудастые особи пола женского, отгородившись в своих клетках-ячейках компьютерами, смотрели на экраны, писали, что-то куда-то заносили карандашиком и снова писали, Даша заполняла какие-то формы, а я, глядя отрешенно, только подписывала то, что мне подсовывали. Прежде всего, это касалось номера social security, которым нумеруется все работающее американское население, включая приезжих (а может, только приезжие и нумеруются, надо узнать поточнее). Номер (и документ) будет изготовлен в течение трех месяцев. До этого я не смогу получать зарплату. А надо заплатить за квартиру, в которой отключены свет, вода, тепло и нет телефона. Хорошо, что взяла с собой заработанные в Москве деньги. Господи, и зачем только Даша вчера устраивала весь этот уют: передвигала мебель, вешала занавески, застилала кровати домашним, выставляла красивую керамическую посуду. Даша меня удивила.

Но страна удивила больше. Вчера и сегодня открывалась той стороной, где все скреплено изнутри бюрократическими скрепами: бумаги, параграфы и непонятные правила, при которых, едва въехал в квартиру, все отключают, поскольку ты заранее не заплатил.

Где хозяин? Где управляющий? Почему не предупредили об этих американских штучках? Почему не сделали сами того, что, по моему разумению, должны были? Почему не сделал этого пригласивший меня департамент журналистики и Русско-Восточноевропейский центр университета (REEC)? Маленький лысый все повторял: honestly speaking. То есть, честно говоря. То есть, честно говоря, он не знает.

Он почти ничего не знал, если честно сказать. Маленькие люди при большом скоплении бумаг и техники – вот ключ к пониманию страны, куда я попала из-за своего авантюрного характера. Ничего остального я не понимала на их тарабарском наречии. Понимала Даша, слава Богу. И как я могла решиться принять приглашение прочесть цикл лекций американам на их американском языке!

В Чикаго заезжала в гости к Алене. Было 13 января, Старый Новый год, которым и не пахло. Правда, деревья, кустарники и палисадники еще украшены множеством прелестных мелких электрических лампочек, брильянтово сверкавших, но во мне никакого праздника.

Встречали меня Даша, Илюша и Бетти. Илюша рассказывал, как в качестве члена исполкома университетской демократической партии организует дебаты – перед праймериз, которые состоятся в марте. Очень этим увлечен и все добавлял подробностей. Бетти спросила, зачем это ему. Ответил, что для резюме, которое он сейчас пишет. Я впишу туда этот пункт, он далеко не у каждого. Бетти заохала: не думала, что ты такой циничный. Я вмешалась: это не цинизм, а карьеризм, мальчик думает о карьере, чем плохо. Между прочим, на занятиях ему надо было сравнить Преступление и наказание с Войной и миром. Он прочитал и сравнил. Но читал… по-английски. Я спросила: почему, Илюша? Ответил, что читает по полтысячи страниц английского текста еженедельно, ему не до русского.

Гриша, Илюшин папа, расплылся: о, какая редкая птица к нам залетела.

Рассказывала им о последних театральных постановках, о новых писателях. О политике ничего – больше этим не интересуются. Говорили об американских вкусах. Точнее, о безвкусице. Я похвалила Дашу, сказав, что она стала похожа на француженку, так стильно одета. Раньше она могла напялить на себя все, что попало под руку. Точно как и ее подружки. Гриша сказал: американцы переодеваются каждый день, у них культ чистоты, но они не знают ни утюга, ни стиля.

Я вспомнила, как лет 15 тому летала в Сент-Луис на премьеру пьесы Страсти по Варваре в университетском театре и жила у отставной профессорши. По воскресеньям та облачалась в розовый тренировочный байковый костюм, кроссовки, леопардовую шубу из искусственного меха, водружала на голову шляпку, модную во времена второй мировой войны, садилась в форд тех же времен и ехала в церковь на воскресную мессу. Гриша смеялся.

Бетти, как обычно, заботлива и тепла. Поглощена историей Саши Асаркана, сумасшедше талантливого театрального критика и просто сумасшедшего. Бывший москвич, умирает в доме призрения. Целый час в деталях все мне рассказывала. Через день – то же по телефону кому-то. Они все переговариваются об одиноком умирающем Саше Асаркане, а я думаю, какие они чудесные, что так думают и заботятся об одиноком умирающем соотечественнике.

Говорить на этом фоне о том, что ночью мы писаем в унитаз, где не сливается вода, и спим в верхней одежде, как-то глупо, но это тоже жизнь.

Вечером притащили длинный оранжевый шнур, через него подключились к электросети на лестнице, чтобы не потек холодильник. В девять утра стук, на пороге визитер в вязаной шапочке: это нелегально. Illegal – обожаю это слово. Через пять минут дали свет (визитер, наверное, и дал).

В университете, куда опять поволоклись с утра, местный люд пытался вправить в компьютер некую схему, по которой я должна получить тысячу долларов за авиабилет. Не вышло, компьютер сбоил. А поскольку сегодня пятница, а в понедельник у американов праздник, дело отложено до вторника.

Днем зашли к Рону, его не было, однако секретарша выдала ключ от офиса. Четыре месяца у меня будет свой офис. Мы с Дашей отправились туда. Там есть компьютер, с выходом в Интернет, только у нас пока нет адреса, и есть телефон, который пока не включен (еще один привет от американской бюрократии).

Воду так и не дали. В унитазе до сих пор плавают какашки (привет Сорокину).

Отправились в Арт-Март пить эспрессо с круассанами, а главное, пописать в цивилизованный писальник. Вкус кофе портит то, что его подают в бумажном стаканчике. Рядом опрокидывала в себя такой же стаканчик американская копия старого Михалкова: седой, с усами, в голубой рубашке и джинсах. Чуть поодаль – сутулая кукольная старушка в черных коротких брючках, черных тапочках, черной шляпке и черном пальто, поверх которого перекинут красный шарф. Почему-то гляжу на них с грустью.

До сих пор переживаю jet leg – смещение времени. Умираю хочу спать днем и не сплю ночью.

Целую.

16 января

Мой любимый, Даша купила ночную лампочку и ввинтила, чтобы ночью случайно не наткнуться на что-нибудь. Вода появилась вчера к вечеру после Дашиных настойчивых звонков. Спросила, откуда она знает, куда звонить. Она ответила: берешь телефонную книгу и находишь. Находчивая. Она купила ужасно дорогущий переходник (дорожный, в тонкой кожаной сумочке, другого не было), который ты купил в Москве за копейки и забыл положить мне в чемодан. Когда включили свет, я смогла, наконец, открыть компьютер. Он так давно организует мою жизнь, что без него я как без рук. Мои записочки на клочках бумаг не идут ни в какое сравнение с записями в нем. Он как будто дом моей внутренней жизни. Без него я бездомная.

А дом реальный греется очень интересно. Время от времени начинается страшный шум, словно поднялась буря и колотит в стекло. Первый раз это случилось ночью, я проснулась и подумала: ничего себе погодка. Потом поняла, что включился фен. Он поддерживает заданную температуру во всех комнатах. Крутишь специальное колесико типа барометра и ставишь на нужную цифру. Едва температура упала, комнаты снова прогреваются, и так целыми сутками. У нас эта штука стоит на отметке 70. Не пугайся, по Фаренгейту. Узнай, сколько по Цельсию.

Снега нет, только ветер. Прекрасные деревья с обнаженными черными ветвями, сухая трава и пожухлые пучки цветов, высаженных перед домами. Похоже на то, что у нас на даче и что я так люблю. Впрочем, сегодня с утра все сухое промокло. Идет дождь, и день грустный. Поскольку все равно мокро, я отправляюсь в бассейн. Полученный вчера билет в библиотеку дает право на посещение бассейна. Без привычки проплыла полкилометра.

Город пустой, студенты еще не вернулись с каникул, но все, которые вернулись, занимаются спортом. Пока ждала Дашу, мимо прошествовали отряды японцев, китайцев, корейцев и собственно американцев, все крепкие, все в кроссовках, с обнаженными крутыми плечами, но много толстых.

Чувства мои спят, и не дай Бог, проснутся. Когда вчера я спросила вслух про нашу конюшню, что бы это значило, что в ней все не так, Даша ответила: не надо было приезжать. Эту мысль я выжгла из себя каленым железом и даже не знаю, зачем снова воспроизвела. Какой опыт над собой я ставлю и во имя чего?

Ужинала у Бобышевых. Дима Бобышев, плотный, молчаливый, вещь в себе, приехал за мной, и я тотчас принялась безостановочно болтать, чтобы не дать развиться в себе этой заразе зачем. Галя кормила салатом, рыбой, красным вином и чаем с кексом, который продается в Москве. Я продолжала болтать, вроде бы мне очень весело. Но, кажется, Гале ничего не интересно, кроме Бобышева. Может, так и надо любить мужа. Я подарила ей банку красной икры, ему – свою книжку Другие голоса. Она обрадовалась больше, чем он.

Позвонила Мариша Голдовская из Сан-Франциско, проговорила теплым, родным голосом слова поддержки.

Как ты там? Как питаешься? Как наша собачка Чарли? Неужели какой-то приглашенный тренер сможет перевоспитать этого бандита, и наши мебель и обувь будут спасены? Верится с трудом.

Целую тебя.

17 января

Дорогая Даша,

я тоже очень люблю Кучушу.

Правда, не говорю об этом целыми днями, поскольку не с кем говорить, а Чарлик это уже давно знает.

Передай Куче, что выдержки из ее книги были опубликованы в «Комсомольской правде» от 14.01.04.

Информацию из ЭКСМО от Касьяновой жду сегодня вечером.

Всех вас кисссаю!

Валешка.

Ниже письмо от Юнны.

Здравствуй, Кучуня!

Получил твою иллинойсскую робинзонаду. Впечатляет. Так тебе, избалованной российским суперкомфортом, и надо! Конечно же, гиперзарегулированное американское бытие глубоко противно российской душевной безмерности, она же – раздолбайство, однако, при наличии телефонной книги позволяет эффективно разруливать самые мелкие жизненные пакости, что тебе и продемонстрировала наша продвинутая внучка Даша! Но с этим, наверное, надо родиться. Или воспринимать, как Божью данность, и стараться получить удовольствие. Тем более, что есть результат: вода в унитазе и свет в лампочке, согласись, все-таки большое удовольствие, особенно в сравнении с обратным.

Вообще прекрати рефлектировать по каждому поводу, купи спортивный костюм, бегай (или быстро ходи) по утрам, плавай в бассейне, посещай уроки английского, пиши стихи и письма мне, и относись к лекциям, как к хобби, как к приятному гуруйству (или гурийству?) или забавному времяпрепровождению. Меньше серьеза! Больше гедонизма!

Доброе утро, милый, что у тебя нового? Наташа рассказала, что звонила тебе, а ты уже, видно, спал и говорил расслабленным голосом, как любишь меня, и ее, и Дашу. Это было в тот день, когда ты гулял с Чарли в половине десятого вечера, а мы с Дашей ехали из Чикаго в Урбану, и я, все поняв, не стала тебе дозваниваться. Я же знаю, почему у тебя бывает расслабленный голос и почему ты гуляешь с Чарли в половине десятого вечера, а не в половине седьмого, как обычно. Но я не стала говорить этого Наташе.

Увы, я не могу напиться. Мне приходится черпать из внутренних запасов, а они мелеют. Я хочу, чтобы скорее приблизилась роковая среда (моя первая встреча со студентами) и ужасно боюсь. Если быть честной, я решилась на эту поездку из тщеславия. Какой-то ответ на какой-то вызов. И какая-то рифма с прошлым путешествием на корабле. Но то было, кажется, тридцать лет назад! Я была молода. Я и сейчас чувствую себя молодой. Почти всегда. Но смотрю в зеркало – а там чужая старая тетка. Внутри я вижу себя иначе. И неловко отчего-то. А еще всегда была подспудная мечта усовершенствоваться в языке. Но как? Случай выпал.

Попалась цитата для моего фильма о Цветаевой-Пастернаке-Рильке. Стефан Цвейг, за 20 лет до их переписки, приводит слова Рильке: Меня утомляют люди, которые с кровью выхаркивают свои ощущения, потому и русских я могу принимать лишь небольшими дозами: как ликер. Выхаркивать и ликер не слишком сообразуются, но мысль понятна. Именно этим кормила Цветаева своего корреспондента Рильке в письмах, отчего тот умолкал и отползал в тень, а она ярилась дальше. Не знаю, будет ли делаться и сделается ли фильм за тот срок, что я в отъезде. Если нет – успею хотя бы включить цитату.

Взяла у Бетти книгу воспоминаний Михаила Германа, сводного брата Алеши Германа. Читала хорошую прессу об этой книге пару лет назад. Пишет славно, хотя однообразно и назойливо честно о себе. А вот о Бетти: За столом сидела незабвенная Бетти Иосифовна Шварц. Пухлая темноволосая маленькая дама, излучавшая какую-то замученную интеллигентность и вечное горение, смешанное с отчаянием. Ласковая доброжелательность естественным образом соединялась в ней с неистовой диссидентской непримиримостью и редакторской строгостью. Она непрерывно курила «Беломор» и почти не поднимала глаз от рукописей, держа их на расстоянии примерно сантиметра от глаз, как-то сворачивая вбок папиросу. Общалась она с людьми, сохраняя эту странную позицию, и ухитрялась при этом приветливо поглядывать на собеседника. Говорила Бетти Иосифовна прокуренным «толстым» басом. Мало того, что Бетти Иосифовна справедливо слыла человеком достойным и честным. Благородство ее было страстным и даже каким-то воспаленным. При этом она была робка и мрачна, но в благородстве непреклонна и потому постоянно находилась в состоянии угрюмого экстаза. Когда ее спрашивали, как дела, она неизменно отвечала задушенным голосом: «Ужасно». Разумеется, была партийной, но разлива ХХ съезда и с иллюзиями, которые разбивались каждый день и по многу раз. Говорят, она и теперь, живя в Америке, сохранила «этическую взъерошенность» и трогательный идеализм. С ней было всегда трудно, но насколько труднее без таких, как она!»

Замечательно точно написано, я в восторге.

У нас мороз и солнце. Надо бы выйти, но я застряла со своими записками.

Помнит ли меня кто-нибудь в Москве?

Целую.

18 января

Здравствуй, мальчик! Как ты питаешься? И питаешься ли? Ты любишь без меня ничего не есть и не готовить. Пожалуйста, ешь. А чтобы возбудить твой аппетит, расскажу, как едим мы. В первый вечер поехали в Olive Garden, наш любимый по прошлой жизни итальянский ресторанчик. Но поскольку я была с дороги, убей Бог, не припомню, что я заказала и съела. Что-то питательное, потому что от десерта отказались. На следующий день был не менее любимый Silver Creek. Там нашла в меню артишоки с голубыми крабами. Звучало изысканно, заказала. А до этого принесли пушистый серый хлеб с изюмом и взбитое сливочное масло, я не могла удержаться и начала поглощать хлеб с маслом со страшной силой, забыв все советы известного диетолога доктора Волкова. Голубые крабы с артишоками оказались кисло-перченой кашицей на продолговатом блюде типа селедочницы, вкуса довольно пикантного, если не сказать, противного, пришлось отъесть у Даши целый кусок.

А вчера была пицца с сальмоном в пиццерии, она же – бильярдный клуб.

Зато сегодня Рон Йейтс (помнишь журналиста, четырежды номинированного на Пулитцеровскую премию, который и предложил мне этот треклятый курс) пригласил нас на ланч в ресторан Timpone’s. Ночью не могла спать от страха, что буду нема как рыба, и они все увидят, что я ни бум-бум, и будет позор и провал. Молилась, чтобы как-нибудь обошлось. Обошлось. Рон, высокий и крепкий, похожий на журналиста из американского кино, ужасно обаятельный, тип старика Хэма, только помоложе. Его сопровождала симпатичная дама по имени Нэнси, профессор, занимается восточноевропейским радиовещанием. Четвертой была Даша. Рон разулыбался, увидев меня, даже обнял и прижал к себе, но они все тут улыбаются, как тебе известно. Впрочем, это гораздо приятнее, чем ежели бы вас встречали с натянутой физиономией, как привыкли в нашем отечестве.

Даша и Рон общались наперебой, Нэнси вставляла вопросы, которых я не понимала, но храбро бросалась отвечать и так же храбро задавала свои, заикаясь и помогая себе жестами.

Одновременно уписывала стейк с салатом, а с целью расслабиться попросила принести себе кампари со льдом и содовой.

Все прошло сносно, если не считать разговора про русский чайный дом, в который я встряла со словами, что у моей подруги Бетти в Чикаго тоже есть русское телевидение. Когда мы уже сели в машину, чтобы ехать домой, великодушная Даша оценила мое поведение как приемлемое. Я же умирала со смеху, вспоминая, как перепутала tea и TV. Впредь следует быть внимательнее.

До ланча мы опять посетили университет и опять заполняли какие-то формы. На этот раз Даша была занята с ксероксом, а я осталась наедине с тем самым лысоватым, но приятным Робом и компьютером, который то и дело выдавал error, то есть ошибку, и мы начинали все сначала. Я ничего про себя не помнила и не знала, кроме даты рождения и того, что окончила Московский университет. Роб сочинил некоторые данные за меня и вместо меня. Мне дали таинственный login, я должна была, пока Роб отвернется, написать какие-нибудь загадочные буквы, чтобы это стало моим личным паролем. Я позвала Дашу, и мы сходу написали nikolaev, а компьютер зашифровал это слово звездочками. После чего Даша крупно написала его на листочке для памяти, и Роб видел!.. Ой, что будет, что будет!

Вчера не удержались и поехали в T.J.Maxx. Это такой магазин, где распродают единичные фирменные вещи, оставшиеся от партий, ставя более низкую цену. За пять долларов купили мне нечто очаровательное черного бархата. Даша страшно сокрушалась, что я не привезла свой итальянский костюм и вообще никаких нарядов. Чтобы не огорчать ее, надела на ланч с Роном новую вещь, а под нее поместила вологодские кружева (шерстяные), так что в глубоком декольте образовался ошеломительной красы воротник. Надо взять наряд на вооружение в Москве.

Заговариваю сама себе зубы, а между тем, среда неумолимо приближается.

Целую.

20 января

Миленький, вот я и дома, после японского ресторана (название типа Кикиморы), после первого урока в Грегори-холл (здание, где помещается департамент журналистики) и послевкусия всего, чем, как тебе известно, отдает рефлексия. Сначала дело было недурно. Студентов пришло 18 штук, оратор был спокоен и величественен, ровно в шесть поднялся со стула и начал с выражением читать текст, который знал почти наизусть, так что мог отрываться от страничек и смотреть – тоже с выражением – в ясные молодые лица. И тут оратора подстерегла маленькая западня. Один мальчик смотрел безотрывно и беспрерывно улыбался, так что оратор стал думать: а чего это он улыбается, а не ироническая ли это усмешка, а не имеет ли она в основании скепсис по поводу его, оратора, речи? Короче, некоторое беспокойство, овладевшее оратором, мешало ему упиться собственным красноречием и сосредоточиться, раздваивало внимание, вносило сомнения и, в конце концов, заставило поторопиться, отчего вступление, рассчитанное на 20–25 минут, уже через 15 минут подошло к финалу. Что делать дальше? Дальше имелся замысел поднять с места каждого студента, чтобы с умным видом выслушать, как зовут, чем интересуется, что хочет получить из предлагаемого курса. Пока студенты называли себя и отвечали на заданные вопросы, сделалось ясно, что все слушали оратора внимательно и серьезно, даже с уважением, включая мальчика, который продолжал улыбаться, потому что таково было устройство его физиономии. То есть ощущение, что все приготовленное и произнесенное примитивно, плоско и отдает общими местами, казалось теперь не столь бесспорным. Настроение оратора поправилось, однако ненадолго. Беда в том, что, привыкнув к американской четкости и деловитости, каждый студент потратил на представление себя не более двадцати секунд (совсем другое, чем русский студент в аналогичной ситуации). И уже минут через пять или семь опрос себя исчерпал. На предложение задать вопросы последовало скромное молчание. Таким образом, занятие продолжалось минут 20 – вместо положенных трех часов! А в запасе ничего. Поулыбавшись друг другу, мы расстались до следующей встречи. Лишь пара студентов, знающих русский, остались на несколько минут для пустяшных личных разговоров.

Невзирая на явный провал (а в первые минуты, напротив, почти упиваясь состоявшимся дебютом) мы с Дашей отправились в очередной ресторан (типа Kakakura) отметить событие. Не домой же тащиться. И аппетит у нас нисколько не пропал. А в ответ на мои стенания (тогда еще сдержанные) Даша всякий раз отвечала: не бери в голову, все хорошо.

Но теперь я сижу одна (Даша ушла в библиотеку и в бассейн) и сокрушаюсь горестно. Мысль, что студенты могут быть разочарованы… что может быть разочаровано руководство университета… а главное, что сама я разочарована… А все от преувеличенных к себе требований, потому что преувеличенных о себе представлений.

Резко меняю тему. В твоем е-мейле так трогательно наши зашевелились!.. Прочла Декларацию комитета 2008 и тотчас принялась думать, присоединилась бы к ним, будь я в Москве, или нет. В первое мгновение – да, конечно. Но уже во второе – привычный скепсис: а кто, а как, а поднимут ли они (мы) хоть сколько-нибудь представительную группу и т. д. Каспаров – конечно, умный мальчик, но что толку? И даже такое (стыдное) чувство: хорошо, что я далеко, и мне не надо принимать немедленного решения, могу посмотреть, во что выльется. Я до сих пор понимаю все стороны, а это мешает действовать. Хотя по временам так хочется страстного действия – не получается из-за пережженных (временем и опытом) пробок. Позиция наблюдателя – лучшее, на что я могу рассчитывать.

Тебе спасибо – Декларацию непременно включу в лекции.

Целую.

21 января

Что касается «комитета-2008». Явление, разумеется, не одномерное. Куда все пойдет, понятно, но что окажется в сухом остатке, сказать пока трудно. Но не лежать же камнем вдоль потока жизни! Тем более, что «бульон» не кажется несъедобным: Хакамадка неожиданно для Кремля и соратников по СПС и Яблоку, отказавшим ей в прямой поддержке (суки!..), собрала более 4 миллионов голосов (!..). Примерно столько же собрал Рыбкин (креатура Березы), не меньше соберет Глазьев, а есть еще коммуняка Харитонов и ЛДПРовская мартышка. В общем, заигравшийся Кремль замандражировал (замаячила опасность второго тура) и пустил первую кровь: Сурков с вещами – на выход! Так что, ребятишкам из «комитета» есть над чем поработать. Постараюсь прислать тебе пару их интервью.

Касательно моего меню, вот оно: сосиски софринские, пельмешки бычковые, молоко лианозовское, пиво клинское, хлеб бородинский, сыр российский (заметь, все от российского производителя!). Не говоря уже о щах суточных (!). Потекли слюньки-то, небось?

У Чарли перемены в меню. Вчера тренер привез сухой корм, который его команда делает для своих собак. Чарли очень понравилось! Мне понравилось то, что ему понравилось, и не надо больше таскать на себе тонны мяса, резать его и раскладывать по пакетам. А там посмотрим.

Пока все. Пора и поработать немножко.

Люблю тебя на один день больше.

Целую.

Следуй моим советам и будет тебе в жизни удовольствие.

Привет Даше от Валеши.

Привет, милый! Всю ночь во сне и наяву придумывала, какие могла бы задать студентам вопросы (какие – не вспомнить), предложить что-то, что продлило бы занятия, пока не начал отчего-то сниться Гек Бочаров, который как будто умер, и я должна написать о нем в номер, а я все хожу, и плачу, и мучаюсь, и не пишу, и почему-то никто до сих пор не знает, что он умер, а потом вдруг рядом оказывается сам Гек, но это не он, а кто-то, похожий на него, а в дальнейшем и не похожий вовсе, – и вся эта тягомотина не отпускает до утра. Вот что значит чувство глубокого неудовлетворения. Лучше бы преподавать каждый день, а не раз в неделю, отчитать 15 раз и сразу отмучиться, а не растягивать удовольствие на четыре месяца. Если бы знать язык!..

Среди бумаг, которые дали в университете, нашлась одна о бесплатных занятиях английским для начинающих и продвинутых. Я выбрала продвинутых. Адресов много, один – на той улице, где жила Наташа, когда училась тут, и в десяти минутах от того места, где живем мы. Дождалась нужного часа и отправилась по адресу. Прихожу – открывает дверь высокий пожилой американец в бейсболке, любезно приглашает войти в дом, а в доме – никого. Расспрашивает, кто я и откуда, рассказывает о себе, так проходит минут 10 – мы по-прежнему одни. Вдруг приглашает подняться наверх. Я иду за ним по лестнице, одна дверь открыта в кабинет, другая – в спальню. Я тихонечко думаю: ничего себе игрушки, а вдруг он маньяк? Но все же сообразила, что в этом случае университет вряд ли печатал бы официальное объявление о его занятиях. Оказалось, он хотел показать мне что-то на компьютере. Минут через 15 явились еще двое: молодой иранец по имени Имам и молодая японка по имени Акококо или Акакако. Начали беседовать. Имам страдает дефектом речи, потому разобрать, что он говорит, крайне затруднительно. Акакако японит по-быстрому, что тоже малоразборчиво, к тому же у нее такие выдающиеся (вперед) верхние зубы, что это создает дополнительные препятствия для прохождения звука. Внятно говорит только дядька-американец. Когда возник тоненький, хорошенький Имам, похожий на голубого, дядька целиком переключился на него, и я стала думать, а не голубой ли он сам… До чего мы порченый народ в России. В самом деле, не переключаться же на японку с зубами, параллельными полу.

Дядька, которого зовут Дейв Джонсик, занимается этим от скуки. Физик на пенсии. Дочь замужем за русским, живет в Вашингтоне, работает по программам, связанным с финансированием свободной прессы в России. Сын обручен с русской, живет в Москве. Дейв четыре раза был у нас. Любит путешествовать и общаться с людьми из разных стран. Свободный человек.

Когда я вернулась домой, Даша сказала, что знает его, потому что училась в одном классе с его сыном. Сказала бы раньше – не возникали бы глупые страхи. У него 14-летняя собака Молли. Глядела на меня старыми глазами и целовала в нос.

Помнит ли меня Чарли? Не лучше ли отложить его тренировки до моего приезда? Что думает тренер?

Какие у тебя новости? Что говорил Леня Зорин, когда звонил? Что говорят какие-нибудь люди, если они еще звонят?

Целую.

22 января

Милый, пишу в субботу. Собственно, такой же день, как другие, поскольку на работу не ходить ни в какой день недели. Кроме среды. Среда – середка, средоточие, сосредоточение. То, ради чего все затеяно. Что интересно: функция как-то очень медленно уступает место просто любопытству к новому опыту жизни и самому новому опыту. Разве не стоит продолжать жить, а не функционировать? Возможно, эта неглубокая мысль постепенно успокоит мои возбужденные нервы.

Навещали с Дашей двух старушек. Одна из них – бабушка Юли Кронрот, Дашиной подружки, Даша притащила для Юли в подарок мягкого зверя, которого бабушка отвезет внучке в Москву. Бабушка – жена Лавута, сына того Лавута, что всегда упоминается в связи с Маяковским. А этот Лавут – диссидент, занимавшийся Хроникой текущих событий и другими диссидентскими делами, за что в 80-е был посажен в Бутырку, где провел год, а затем сослан в Хабаровский край, где провел еще семь лет и освободился только в 86-м, в самый канун возвращения Сахарова из Горького. Как говорит Юлина бабушка, тогда был целый ряд последних крупных посадок по всей стране. Тогда же, помнится, загремела и наша Зоя Крахмальникова. Она, эта самая бабушка, приезжала к дочери с мужем, Юлиным родителям, живущим в эмиграции в Филадельфии, и к двоюродной сестре, живущей в Урбане вот уже семь лет. Этой второй старушке в нынешнем году исполняется 90, она бодра и весела. Угощала печеньем собственного изготовления, рецепт которого получила, будучи в гостях у Косыгина. Я спросила, как попала к нему. Оказалось, она была женой крупного ученого, они соседствовали с Косыгиным дачами, а внук Косыгина (Гвишиани) учился у ее мужа. Теперь она свою дачу продала и уехала к сыновьям. Один математик, другой, кажется, экономист, один работает в Иллинойсском университете, другой – в каком-то другом месте. Купили ей квартирку, она ходит гулять, играет в карты с американскими дамами и живет в свое удовольствие. Хороший воздух, хорошая еда, отсутствие забот и стресса, которым, так или иначе, давит нас наша страна, – все продлевает жизнь бывшим нашим старушкам.

А твоя старушка второй раз проплыла свои полкилометра в бассейне.

Даша заезжала за блинчиками в Sunshine Grocery, там китайцы торгуют китайской едой. Пока ходила, я сидела в машине и смотрела на срубленное деревце типа елки, очевидно, бывшее новогоднее, зажатое между двумя автоматами с Pepsi и Coca-Cola и украшенное пластиковой коробкой от еды, с пластиковой бутылкой на макушке. Печально было смотреть. Я не видела в этом году настоящей новогодней елки. Верно, весь год мне путешествовать, как той обезьянке, которую подарила моя студентка Таня. Обезьянка со мной, стоит в большой комнате на столике перед лампой.

Опишу тебе дом, в котором мы живем. Большая комната – диван, кресло, телевизор, стол с двумя стульями, тут же, естественно, кухня, – по размерам похожа на нашу большую комнату на даче. Моя спальня – примерно, как наша с тобой. Дашина – попросторнее. Ванная вместе с уборной крошечная, но удобная. Когда есть вода, разумеется. Правда, теперь она есть. А снаружи дом – трехэтажная коробка, похожая на тюрьму или казарму. Типичный доходный дом. Наша квартира на третьем этаже, ходим пешком, лифта нет. Все стандартизировано и удешевлено для наилучшего извлечения денег. Вообще архитектура здесь сараистая, я бы сказала. Многие дома построены в стиле сараев, в лучшем случае – дач. Даша, которая борец за гуманное и справедливое отношение к американам, сказала: это деревня, и в деревне вот такие дома, а в русской деревне разве лучше? Мне нечего было возразить. В эту пору на балконах и верандах валяются брошеные гамаки, ветер раскачивает оставшиеся висеть качели, пластмассовые стулья прислонены к пластмассовым столикам – все ждет весны и лета. Сегодня выпал снег, но продержался недолго, и опять сухо, и небольшой морозец.

Целую.

24 января

Полетели белые мухи. То кверху летят, то книзу, то параллельно земле. Ветер.

А еще, милый дедушка Валерий Михайлович, Даша кормит меня исключительно водорослями. На обед суп из пакета, на котором что-то написано по-японски, что – Бог весть, но мы с тобой частенько видели это выброшенным морем на берег, такое темнозеленое, плоское и слегка кудреватое по краям. На второе – салат под названием Шука, кажется, китайский, но суть от этого не меняется: те же водоросли, на этот раз помельче и попрозрачнее. А в японском ресторане не дали ни вилок, ни ножей, пришлось орудовать палочками, и рыба опять была сырая. Я, правда, ела лосося в сладком соусе Терьяки, если не вру, но Даша, бедная, ела сырое. На третье мы пьем чай из травы (хорошо, что тайком провезла через границу свой нормальный чай, удается иной раз заварить его). Все вместе называется: здоровое питание. Но что здорово немцу, то есть американцу, – дальше сам знаешь, милый дедушка.

Каждый день звонит Наташа и спрашивает, пойдем ли мы на канадский балет Петрушка, когда приедем к ней, или ставит иные дальнобойные вопросы. Нам бы тут с водорослями разобраться, а она про эмпиреи духа, которые, к тому же, нескоро.

Но у нас и свое духовное есть. Положим, сегодня собрались в Krannert Center слушать классическую музыку. Не знаю, доберемся ли, поскольку белый танец мух за окном давно превратился в снежную метель, и Даша еле доехала до дому на своей заднеприводной машине. Пойдем, наверное, пешим ходом.

Еще из духовного: поступили рекламные предложения от Communiversity (такое общество при университетах) о noncredit (то есть без предоплаты) классах танцев, фотографии, массажа, упражнений, музыки and more, что значит и так далее. Даша взяла класс рисования за 8 долларов в день. Вернулась с картонами, на которых старый худой обнаженный мужик – такая модель. Мне понравилось, здорово.

А также, милый дедушка, мне приходится ходить на цырлах с утра и до вечера. С утра – потому что Даша спит, и я боюсь неосторожным движением, скажем, разбить посуду и разбудить ее. А до вечера – потому что неизвестно, с каким настроением проснется и как пройдет день.

…Продолжаю, воротившись с концерта, на который нас пригласила Кэрол Айспергер. Сначала она вкусно покормила нас: морковный суп, пирог с яйцом, спаржой, грибами и сыром плюс французский салат с фисташками и маслинами и чай с чем-то ягодным.

К Кэрол мы брели по девственному снегу. В Krannert Center поехали на ее машине.

Слушали квартет Брентано. Вышел маленький худой нервный еврей Марк Стейнберг (точно так же зовут шефа REEC) и минут 15 складно говорил об особенностях квартета, преданного музыке Баха до такой степени, что, играя современных композиторов, они все перемежают Бахом, что дает, по его мнению, необычайный эффект. Может, он и не точно это говорил, но эффект был. Сам он играл на скрипке, то и дело поднимая в экстазе левое колено к подбородку. За ним сидела, не дергаясь, спокойная девушка Сирена Кэнин, тоже скрипачка. Дальше располагалась виолончелистка, кореец по имени Нина Мария Ли, голая по грудь, с плечами и шейными мышцами бойца сумо. Почему-то с ее лица не сходило выражение отвращения. Впрочем, иногда оно сменялось выражением глубокой обиды. Перед ней сидел хорошенький альтист Миша Амори, ничем не выдающийся, похожий, скорее, на клерка, чем на музыканта. Я стала думать, что вот они ездят с концертами повсюду и кто-то непременно должен быть замужем за кем-то. Блеснули обручальные кольца на пальце Миши и на пальце Сирены – я тут же поженила их как наиболее соответствующих норме. Нервные кореец и еврей вряд ли смогли бы ужиться друг с другом. И музыку они играли нервную. Я такую люблю, ты нет. Всяких незнакомых мне композиторов, включая знакомую Софью Губайдулину. С Бахом они соседствовали с прибамбахом, но мне и это понравилось: вроде бы реплики современных композиторов на фрагменты из Баха. Как музыканты они классные, только совсем не смотрят друг на друга, как принято у нас, от этого (или не от этого) все суховато и высокотехнично, но без души. Кэрол не отрывалась от буклета, сверяя, видимо, услышанное с напечатанным, кажется, результат ее устроил. Она классная тетка. Специалист по бактериям и инфузориям, преподает в университете и поет в хоре. Даша сказала, что не любит умную музыку, и мы поехали домой. Прощаясь, Кэрол подарила нам горшочек с живыми темно-сине-фиолетовыми бархатными примулами.

Дома прочла рекламный проспект, выяснилось, что Брентано знаменитые-презнаменитые и имеют массу премий, наград и отличий. В частности, выступали с Джесси Норман в 1998 году на ее Carnegie Hall recital (что значит сольный концерт). Учи язык. М-м-м, как вспомню постоянную кашу во рту и восторженные повизгиванья – зубы сводит.

Хотела написать: забери меня отсюда, милый дедушка Валерий Михайлович. Но это будет уж полная литература, а у нас все-таки жизнь, и впереди еще 14 недель.

Целую.

25 января

Приветик, любимая Оленька!

Слава Богу, нашлась!

Я уже привык чуть ли не каждодневному е-мейл общению с тобой, так что каждый случай необщения вызывает панику.

Рад свидетельству еще одной грани твоего таланта – преподавательской. Тем более, что эксперимент стерильно чист – аудитория вне российского контекста.

Почему только при таких-то талантах эти американские суки не хотят тебе платить. Напиши-ка Бушу. Пусть приструнит: доколе будут позорить ангельский лик Америки!

Попытка визита в концертный зал – чистый рождественский О’Генри! Прелестная печальная история, особенно хороша финалом: прогулкой внутри сильного холодного ветра.

Стишок твой чудесен!.. Ассоциация – стишок про пятку к пятке! Он – из любимых. Напоминаю, если забыла. Ты же никогда не помнишь своих стихов.

Мы говорили с тобой последний раз про писательскую копилку. Это ведь не на уровне разума, это работа подкорки, но все в нее падает, иначе откуда бы ты черпала, богатенькая моя?

Про твои просьбы. По «Комсомолке» озадачил Репина (поскольку Женя куда-то уехал – без отклика. Вчера поймал Инну Руденко, обещала завтра позвонить. Просила передать (повторила трижды), что без общения с тобой лезет на стенку. Репин говорит только о том, где и что употребил на халяву. Ирина Ивановна и другие бабы обсуждают грядущее сокращение штатов и прочие печальности.

Стоим на ушах: вопрос о поставке нашего препарата в Таиланд вступил в сумасшедшую финальную решающую фазу, все на нервах…

Ну и еще об испытаниях. В том, что склонил тебя к «новому импульсу», есть немножко от мазохизма: мне надо было острее понять, что ты для меня значишь, недельные разлуки – дижонская горчичка, а вот так надолго… Я даже на рабочий стол в офисе поставил твою фотку.

Ну вот пока и все.

Целую тебя, родная моя.

Береги себя. И немножко скучай «за мною».

Твой непутевый В.

Дашуне поцелуйчики.

Здравствуй, милый мой, получила твое ласковое письмецо, где ты пишешь о старой новости – о том, что любишь меня. Я готова получать такие старые новости каждый день, и они не будут мне скучны. Я не избалована твоими признаниями.

Рада, что, наконец, занялся собой. Я собой, ты собой – стало быть, впереди у нас прекрасные перспективы. Юнна описала бы это каким-нибудь прелестным, зверовато-диковатым, смешным способом – я делаю то же, когда она меня заводит, предпочитая сама по себе неяркое чеховское письмо.

Стало быть, газета напечатала фрагмент книжки. Я же, по договоренности с Суней, его и готовила, никому не доверяя. Наверняка испортили, но мне отсюда все равно. Странное дело: вышла книга, да даже и газетный фрагмент, – а я именно в этот момент пропала в американской глуши и не могу пережить ни успех, ни неудачу, ровно так и надо. Почему же мне сдается, что так и надо? Не знаю. То ли действительно боялась реакции, то ли вовсе не хотела слышать ничьей реакции. То ли от чрезмерного честолюбия, то ли от никакого, которое еще чрезмерней. Хорошее письмо прислал Андрей Волчанский. Современная драматургия будет печатать пьесу Суси, или Триумф. Пишет, что замысел интересный и исполнение безупречно. Большую часть мелких замечаний поправила, они по делу, а Волчанский – молодец. Зря я так долго держала пьесу в столе, а писала по злобе (дня), следовало бы ее и выпустить ко дню (то есть к выборам). Хотя она классична (!) и может жить сама по себе, без малейших подпорок. Если Волчанскому понадобится предисловие, пусть позвонит Сереже Яшину, Сережа читал и говорил хорошие слова, а за свои слова надо отвечать.

Вчера разгребала Дашину машину от снега, а сегодня метель пуще вчерашней. Мы опять не могли ехать на машине и отправились в офис пешком. Напоминало какую-нибудь приполярную экспедицию. Наносы снега, который никто не убирает, практически идешь по целине, безлюдно, поскольку люди или по домам, или в университете, или на автомобилях, ветер в лицо такой силы, что иногда останавливает на месте. Мы шли с Дашей гуськом, сопротивляясь ветру, разрумянившись и перекрикиваясь время от времени о чем-нибудь незначительном. Зашли в журналистский департамент. Выяснили, что в моем офисе стоит неработающий телефонный аппарат – поэтому телефон и не работает. На то, чтобы установить это, понадобилось две недели. Ничего тебе не напоминает? Отнесли им старый – пообещали, что через пару дней поставят новый. Я им не верю. На самом деле без телефона даже удобно. Никто не звонит, никто никуда не приглашает, полная возможность принадлежать себе и своим занятиям. Я села за роман и уже сдвинулась с места, на котором залипла несколько месяцев назад из-за вклинившихся лекций. Собственно, я целый день сочиняю то роман, то письма тебе, то читаю словарь, либо свои лекции, либо придумываю вопросы студентам, воображая, что я таким образом чем-нибудь овладеваю, дурак.

После офиса метель и голод загнали нас в Timpone’s, где были на прошлой неделе с Роном. Поднялись на второй этаж (внизу бар, наверху ресторан) – пусто, одна официантка, и она говорит: поздно, время ланча истекло. Впрочем, продолжает, я схожу на кухню и узнаю, может, согласятся что-то приготовить. Возвращается и предлагает сделать заказ. Любой. Заказали то же, что в прошлый раз, только наоборот: я – то, что Даша, Даша – соответственно. Сидели, наслаждались вкусной едой вдвоем, только один раз мимо прошел статный мужчина в пиджачной паре, и официантка сказала, что это сам мистер Тимпоне и есть. А его жена, сообщила официантка, сама готовит все пасты и десерты, и предложила тут же отведать что-либо из сладкого. Об этом не могло быть и речи. Мы пообещали зайти за десертом в следующий раз. Я понимала двадцатую часть того, о чем они оживленно болтали с Дашей.

Дома опять очищала машину от снега. Порывы ветра пронизывали до костей, я поскорее закончила и убежала в теплую квартиру. Теперь дрожу не от холода, а от страха, не схватила ли воспаление легких.

По телевизору все последние дни показывают, какая звезда в каком платье была на воскресном вручении премий Золотой чего-то – очень бабское зрелище. Культ американских, в основном белокурых, кинодив. Между прочим, в Кукумори (лень смотреть, как пишется правильно) какая-то смуглая метиска разулыбалась Даше, а Даша – ей. Оказалось, они вместе учились в школе. Повизжали, поохали, поахали, как у них водится, и разошлись. Такая же пигалица, как Даша, только накрашенные ресницы и слегка напомаженный большой рот. Я еще подумала, что могла бы быть миленькой, если б рот чуть поменьше. Когда она отошла, Даша сказала: знаешь, кто она, мисс Америка этого года.

Завтра – среда.

Целую.

27 января

Привет, милый, с утра в четверг было хорошее настроение (когда поговорили по телефону), а потом стала прокисать и отчего-то захотелось плакать. Не плакала. Пишу в пятницу. Шла вчера на занятия английским: шесть часов, смерклось, темное небо, по нему бежали светлые облака, половинка луны высоко-высоко, чистый белый снег скрипит под ногами, 15 градусов мороза, никого: если б не цивильные фонари – впрямь деревня и деревня, и даже, может, где-нибудь в России. Наверное, брошу ходить в эту группу. Пять корейцев, у которых не разбираю ни звука, японка с зубами, гражданин Израиля из Молдовы – все по очереди рассказывают свою анкету. Я повторяла то же, что уже рассказывала на первом уроке, когда корейцев и гражданина Израиля из Молдовы не было. Гражданин сказал, что его зовут Нахум. С ударением на первом слоге. Сообразительный Дэви (хозяин и учитель), знающий некоторые слова по-русски, переспросил: Нахум, Нахум? Никто ничего не понял. Кроме меня. Я сохранила непроницаемое выражение. Так вот, нахум мне эти встречи с корейцами? Общение лично со мной заняло минут пять. А просто послушать язык, и не в корейском, а в американском варианте, я могу по телевизору.

Рассказываю про второй урок. Твое письмо про гедонизм и удовольствие пришло вовремя (в рифму тому, о чем сама догадалась прежде). Начитавшись его, отправилась в Gregory Hall. Когда подъезжали, Даша вспомнила, что забыла в джинсах ключ от аудитории. Было без четверти шесть, но я сказала, что без двадцати (чтобы она не нервничала и не торопилась) и что мы успеем. Повернули обратно. А днем опять была метель, и дороги занесены снегом, а Дашина машина на летней резине. Взяли ключ и тихо помчались. Я сказала: мы – профессор, можем и опоздать. Опоздать-то мы можем, заметила Даша, да только они могут развернуться и уйти, я бы во всяком случае ушла. Вот и посмотрим, кто вежливее, ты или они, ответила я.

Нас ждала толпа народу.

Когда Даша отперла дверь аудитории, и все расселись, мы насчитали тридцать душ (включая знакомую старушку, которую мы пригласили, и еще такую же древнюю пару, видимо, ее друзей). Поздоровались. Для начала я предложила написать на листочке имена, которые у них ассоциируются с Россией. Почти все написали: Ленин, Сталин, Горбачев. Кое-кто добавил Троцкого. Кое-кто – Путина. А уж совсем интеллигентные – Пушкина и Чайковского. И даже Ахматову. По разу упоминались Хрущев, Екатерина Великая, Петр Первый и Иван Грозный. Юноша по фамилии Мак-Магон присоединил к великим знакомую девушку Аню. Девочка Алина, урожденная в Харькове, написала: Ельцин, Горбачев, Сталин, Ленин, Чехов, Путин, Пушкин, Толстой. Некто из Кореи, кого звать Ли (не знаю, мальчик или девочка), добавил Достоевского и Тургенева. Некоторые, верно, недопоняв, писали не имена, а ассоциативные слова: Москва, Санкт-Петербург, холодный, старый, исторический, коммунизм, железный занавес, холодная война, перестройка, медведи, разоружение, ядерное оружие, падение СССР, освоение космоса, русская мафия, приватизация, коррупция, Чечня, Афганистан и – все противоположное США.

Позднее я, сказав несколько вступительных слов, предложила посмотреть мой фильм про Сталина и его женщин. Смотрели замечательно. Я смотрела больше на них, чем на экран (большой) и видела, как они увлечены, многие сидели с полуоткрытыми ртами. Даша глядела отдельно на монитор и язвительно улыбалась, но затем перестала улыбаться, и я увидела, что и ее захватило. После она объясняла, что было не так противно оттого, что черно-белый вариант (американская техника почему-то потеряла цвет). Обсуждали тоже замечательно. Все поняли, все оценили. Задавала им вопросы. Например: насколько личные качества человека в Америке влияют на проводимую Штатами политику. Ответ: в Америке все обсуждается, все выносится на свет Божий, потому такие действия и такие проявления личности, как у Сталина, были бы здесь невозможны.

Небольшой перерыв – и Маришкин фильм Повезло родиться в России. И опять смотрели, затаив дыхание. Я видела фильм трижды. Один раз в Москве – он мне понравился. Второй раз у Бетти – была в раздумьях, показалось длинно, плохо сцеплено и малопонятно, не была уверена, можно ли использовать его на уроке, но все же решила рискнуть. И правильно сделала. Вслед за обсуждением попросила написать короткие рецензии на один из двух фильмов. Практически все написали про Маришину картину. Двое – про мою. Даша немедленно отпустила едкое замечание по этому поводу. Я спокойно ответила, что последнее впечатление всегда западает больше, нежели предыдущие, все логично. Один из двух отзывов содержал мысль о том, что союз Надежды со Сталиным проецируется на союз народа со Сталиным: то же обожание сначала и депрессия, коварство, подавление и фактическое самоубийство или убийство потом. Молодец рецензент. Марише отправлю листочки про ее фильм – ей будет интересно.

Около девяти мы с Дашей отправились в Kamakura (так пишется) и ели суши. На этот раз я была вполне удовлетворена. Даша тоже. Я не выпендривалась и в некоторых случаях, чтобы не напрягаться, просила ее: переведи. Она участвует в процессе как настоящий ассистент. Мне не жаль будет платить ей повышенный гонорар: она того заслуживает. Но, конечно, самое трудное – впереди, когда я уже по-настоящему начну цикл лекций. Господи, благослови.

У нас минус 18, если по Цельсию.

Целую.

30 января

Мой милый, как мне нравится Витя Шендерович! Какого изумительного противника вырастил себе на свою шею Володя Путин! Что касается объективной реальности – не знаю, не знаю и не знаю. Шендерович уверен, что речь идет о безграничном желании власти и только. Мне же видится, что человек хочет хорошо исполнить порученную ему работу. Для страны, что бы там ни говорили. Больной, тяжелой, как колода, страны. Иное дело, что в своих действиях он ограничен своим видением, своей культурой, своим воспитанием (разнообразным, между прочим), так же, как и объективной ситуацией в стране (во многом все той же), но главная беда, конечно, что он является инструментом – по воле или неволе истории и своей лично – тех сил, которые тупо, из-за неспособности, эгоизма и агрессивности, упираются в усиление бюрократии, цензуры, прокуратуры и так далее, на деле возвращая нас в колею. Чубайс и даже Явлинский в этих условиях считают необходимым и возможным работать с Путиным, борясь за противовес (Собчак тоже входил в фактор воспитания). Шендерович считает, что надо работать против Путина. Обе точки зрения убедительны. Блестящему Вите трудно возразить. Только чтобы это не оказалось паркетной оппозицией. И Витя, и Дима Муратов, и Сергей Пархоменко – по уму и чести из первых. Кисель – вряд ли. Однако Путина реально подпирают не столько Хакамада и Рыбкин, сколько серая тьма, имени которой мы не знаем. Пока. Но она это имя имеет, предположим, господин Устинов. И скорее, она вышибет Путина из кресла, воспользовавшись любой возможностью, и вот тогда мы получим то, чем столько времени друг друга пугали. Не дай-то Бог. Я знаю, как созрела идея Комитета-2008. Я слышала по радио Свобода программу Шендеровича с Каспаровым, также большим радикалом и большим умницей, и подумала, что они нашли друг друга. А они взяли и нашли. Хакамада попала в самую точку (и в мою лично), когда полемически выразительно сказала о 32-м съезде КПСС и президенте Янаеве, которые были бы сегодняшней действительностью, не царапайся тогда Ельцин и все, кто его поддерживал. Больше всего мне по душе Хакамада. Сама ли или с помощью кого-то сочинила она свое воззвание, но оно точное и тонкое, даже и психологически. С сожалением понимая, что женщина с такой фамилией никогда не будет президентом России, я безусловно голосовала бы за нее, будь я в Москве.

Когда мои студенты обсуждали мой и Маришкин фильмы, они с изумлением говорили о живучести Сталина в России, их поразили страшные лица толпы, желавшей возвращения в коммунизм, где людям жилось, мало сказать, что несладко, но они обо всем забыли и хотят опять туда же. Нормальным людям это непонятно, а у нас так. И так тоже. Хакамада – самурайка.

Здесь ослепительно яркое солнце и такое же ослепительно голубое небо, ослепительно белый снег и сильный мороз, и все вместе напоминает какие-нибудь Альпы, а из более знакомого – Бакуриани. Американы бегают в джинсах и курточках, замотав шею шарфом, напялив ушанки, вязаные шапки, башлыки и непременно в огромных теплых рукавицах, варежках или перчатках. Некоторые, однако, – вообрази! – идут спокойно, нарочито выставив голую грудь и без головного убора. Иногда у них синее лицо, а иногда вовсе даже розовое. Мы ездили за провизией посреди этого великолепия, но и в машине мерзли. Американы много занимаются спортом, потому такие здоровые.

Здание, в каком наш офис, называется Armori, в переводе – Арсенал. В центре – большой спортзал, с гаревыми дорожками, снарядами, матами и всем, чем полагается. Как ни придешь – тренируются бегуны, прыгуны в высоту и прочие охочие. Чтобы попасть к нам на этаж (второй), надо обойти зал по периметру снаружи. С одной стороны идешь – сбоку классы и тоже офисы (военные). А с другой – какие-то огромные черные баки нависают над головой, огромные вентили, нечто сильно индустриальное: такие места действия для драк, беготни и перестрелок любят в Голливуде. Однажды идем – а навстречу два бойца с большим количеством ружей через оба плеча. Мы переглянулись, но пронесло, никто нас не расстрелял. Не кино, чай.

Любимое слово у американов – я. Как ты понимаешь, они так произносят yes. А выходит – я, я, я. По-ихнему ja, ja, ja. Самоутверждение или крик ишака. Забавная филологическая перекодировка.

Приехал Мэтт и привез еще энное количество Дашиных коробок с вещами, кухонной и домашней утварью, книгами и даже книжными полками. Дом заставлен коробками. У Даши тут целая жизнь и значит должен быть дом для этой жизни и этих вещей, а дома нет, и что с данным фактом делать непонятно. Даша сама относится к этому на удивление легко – вот у кого учиться оптимистическому (американскому) прагматизму. Иногда. Пока она не впадает в прямо противоположное состояние (русскую депрессию).

Писала вчера вечером. А сегодня случился первый конфуз. Мэтт отвез меня в бассейн и уехал, а меня не пропускают по моей I-card (типа университетского пропуска, по которому я уже проходила в это здание). Что-то быстро-быстро стала лопотать официальная женщина, потом ее сменил юноша, его – еще один. Общий смысл их речей я поняла: меня уговаривали заплатить за membership – членство в спортивном клубе. Я же не хотела платить ни за какое членство, а они не хотели меня пускать. Я повторяла им, что уже плавала в этом их долбаном sweeming pool (плавательном пруду) и предлагала пропустить сегодня, обещая завтра еще какое-нибудь подтверждение моих прав на их пруд. Они не соглашались. Они даже позвонили своему начальнику, но и тот не согласился. Я вспоминала отечественное раздолбайство, гораздо более человечное, чем их бездушный орднунг, при котором и мышь не проскользнет, если не по правилам. Но больше всего мне понравилось собственное олимпийское спокойствие, с каким слушала и отвечала. Дашиного номера мобильника я не помнила, своего мобильника нет, денег нет, других документов нет – я сказала, что за мной должна приехать внучка, мне просто придется подождать ее. Официальная женщина улыбнулась мне, я улыбнулась ей и села ждать. 15 минут из 45, о которых мы уговорились с Дашей, прошли так и так, ждать оставалось недолго. Спустя полчаса вместо Даши появился Мэтт: Даша разбирала свою утварь и послала за мной Мэтта. Я сказала ему, что не плавала, и объяснила ситуацию. Он решительно двинулся к конторе, где сидели staff (персонал), заявил, что я есть invited professor (приглашенный профессор) и продиктовал номер Дашиного мобильника (наизусть, в отличие от меня). Как будто Даша – более ответственное лицо и может поручиться за меня, а я сама за себя поручиться не могу. Затем он улыбнулся – и меня пустили. Что все это значит, ума не приложу. Но свои полкилометра в хлорированной воде я (с помощью мальчика, как он зовется у нас в семье) на этот раз отвоевала. А ты говоришь, мышь.

Целую.

31 января

Мой любимый, каждую ночь мне снятся многофигурные, многофактурные сны с развивающимся сюжетом, какой я, проснувшись, забываю. Помню, один был связан с Борисом Березовским, другой – с Наташей Ивановой, которой я объясняла, что умею летать, и рассказывала, как прыгала с восьмиэтажного здания и не разбилась, а полетела и приземлилась удачно, и после этого, во сне же, старалась припомнить, действительно, был полет во сне или наяву. Целый день мозг интенсивно работает, а ночью выделывает такие фортеля. Еще я говорю по ночам длинными красивыми английскими фразами, с использованием множества слов и оборотов. Куда все девается при свете дня – Бог весть. Я могу кое-как объясниться, но поддерживать легкий (или тяжелый) американский разговор – увы.

Сегодня, проснувшись, но еще в полудреме, представила, как назову на уроке одну свою ученицу по имени: Эшли Филлмер! И вдруг выскочило не вспоминавшееся десятки лет: Бекки Тэтчер! И тотчас написалась (где?) фраза: Старушка, как оказалось, неплотно приклеила к пальцам левой руки книжку, чтобы было удобнее перелистывать ее страницы правой. Какая старушка? Какую книжку? Почему она ее приклеила?.. Весело было думать об этом, когда окончательно очнулась от сна. Но самое удивительное, что когда открыла файл с романом, который пишу, то неожиданно сама собой выскочила эта строчка про Бекки Тэтчер и старушку и встала посреди романа. Я принялась хохотать – фантастика, да и только.

Разговаривала с Маришкой по телефону, в частности, о Хакамаде. Она про то же, про что я, только еще прямее. Сказала, что ей страшно за Хакамаду, не повторила бы судьбы Старовойтовой. Ничего себе наши домашние дела, а?

Ты пишешь, что Рыбкин раздобыл кучу документов против Путина. Не догадываешься, кто ими Рыбкина снабжает? Если бы не дела вышеупомянутого Березовского, испачканного по уши, еще можно было бы как-то реагировать. А так не война, а возня за власть.

Наступил февраль, шуга, то есть метет и сыро, и под ногами образовалась мокрая каша, воображаю, как все замерзнет, и будет каток. А вчера пригревало солнце и было похоже на весну.

Мэтт повез нас смотреть фильм под названием Lost in Translation. Знаешь выражение: потеряно в переводе. Это оно и есть. Стареющий голливудский актер приезжает в Японию сняться в рекламе, живет в отеле, скучает, ничего ему непонятно, ни язык, ни нравы, и в том же отеле живет и скучает молоденькая, почти тинейджер, жена молоденького фотографа, также приехавшего на работу из Штатов. Фотограф все время занят, девочка знакомится с актером, таскает его по молодежным японским тусовкам, ему смешно, между ними завязываются какие-то отношения, но без секса. Есть постель (в которой они лежат врозь, одетые), а секса нет. И в этом – самая большая прелесть фильма. Так до конца ничего и не произойдет, он уедет, она останется, заплаканная, и, в общем, финал. Но до того все точно и тонко, просто и с очаровательным юмором, что оставляет позади, скажем, наше расхваленное Возрождение, в котором замечательно играют ребята, а фильм выморочный, и ничего в нем неясно. Здесь ясно и потрясающе чисто. Это второй фильм Софии Копполы, дочери Фрэнсиса Копполы. Она что-то получила за сценарий на только что прошедшем Golden Glob (это то что-то золотое, о чем я тебе писала). А Фрэнсис Коппола – знаменитый режиссер, хватавший меня за коленки, когда я пришла брать у него интервью в московской гостинице тыщу лет назад. Мужскую роль играет Билл Мюррей, ты его знаешь, если не по имени, то по лицу. Играет превосходно. Собственно, только лицом, но каким и как – Николсон отдыхает. Девочка по имени Скарлетт, фамилию забыла, помесь юной Анны Каменковой и юной Елены Яковлевой, некрасивая, с крупными чертами, однако все очень по правде. Когда кино кончилось, было грустно: первый признак, что задело и разворошило.

Мэтт уехал, Даша ушла на йогу, дом опустел.

Вечером по телику посмотрела кино Сельма и Луис. С Сьюзен Сарандон и второй звездой, фамилии которой не помню. Оно шло у нас в прокате и по ТВ, я видела начало, но было поздно, и я тогда бросила смотреть. Стандартная модель: двое едут в машине, отношения между ними, с окружающим миром и так далее. Фишка в том, что это две добропорядочные американские клуши, точнее, одна клуша, а другая с характером. Они оказываются в таких обстоятельствах, которые нельзя было и предположить. Едут на week-end, заезжают по дороге в какой-то местный кабачок, клуша, напившись, кокетничает с парнем, который пытается изнасиловать ее в самой грубой форме, возмущенная подруга сначала пугает его пистолетом, а потом вдруг стреляет и убивает, неожиданно для себя самой. И начинается. Множество приключений, на которые американцы горазды, с бегством от полицейских автомобилей где-то в пустынях Мексики, где бабки сражаются до последнего, а когда понимают, что выхода нет, переглядываются, обнимаются, целуются (ничего лесбийского – sic!) и летят в пропасть, после чего их машина вздымается и плывет в небе. Вся история – символ освобождения от американской скуки и американских стандартов. Забавно, но это всего лишь кино, fiction. Фильм Потеряно в переводе – большее.

Целую.

2 февраля

А во вторник в 10 часов утра, как и в предыдущие десять лет, что я приезжала сюда, завыла сирена. Через короткий интервал опять. Сигнал торнадо. По вторникам – репетиция. Нехорошо будет – если в другой день недели и в другое время. Однажды мы это пережили, к счастью, не в страшном варианте. Укрылись в basement – так называется подземный этаж. Посидели немного – и прозвучал отбой.

А еще здесь так же, как и раньше, в темное время суток гудят поезда. Но как они гудят! Словно оркестр начинает играть или, по крайней мере, настраивается. Чудный звук. Если б уже не написала про это стихи, написала бы сейчас. Вот, помню.

Дальше забыла.

Белки по-прежнему ходят здесь по улицам, как люди, а однажды я видела зайца, который то ли выскочил из университетских дверей, то ли собирался заскочить в них.

И по-прежнему огромное небо. Такого огромного неба на земле (не в океане) я не видала больше нигде. Когда едешь в какой-нибудь moll, где промтовары, а огромные эти магазины расположены как бы вне города, дорога слегка поднимается наверх, и перспектива открывается необыкновенная – всегда захватывает дух. На небе почти круглая луна, подморозило, и под ногой скрипит понедельничная шуга.

Ходила гулять после того, как посмотрела документальный фильм из тех, что прислала Мариша, чтобы я смогла их использовать на уроках (Даша купила видак за 50$). Три дня и никогда больше. Малый, к которому приставал лейтенант (дело было в армии), застрелил его, а заодно и второго, подвернувшегося под руку. Малого (сколько ему было, лет девятнадцать, наверное) осудили на смертную казнь. Мать обратилась к Ельцину с просьбой о помиловании. Ельцин помиловал: заменил смертную казнь на пожизненное заключение. Прошло шесть лет, как парень сидит. К нему приезжает мать. Три дня свидания автор и снимает на пленку. Парень совсем молодой, в очках, лицо хорошее, мать то и дело плачет, он гладит ее волосы, щеки, руки, еле сдерживается сам, а потом и не сдерживается. И так сорок минут. Плюс пейзажи, видимо, архангельские или другие северные, тюремные и вольные. Я не плакала, но стало так тяжко, что не передать. Умеем мы душу перепахать. Себе и другим. Вряд ли это ковыряние душевных ран я стану показывать американским студентам, изучающим российскую власть и прессу. Им и так довольно.

Гуляя, увидела (вспомнила) – помимо сараистой – вагонистую архитектуру. Все функционально и, очевидно, удобно, но красоты нет. Кстати, насчет красоты. Если от экстерьера обратиться к интерьеру, то следует описать нашу ванну. Очевидно, американцам это кажется стильным. Нечто в духе Гауди из белой пластмассы. Стоишь под душем, а из стены (тоже пластмассовой как части ванного и душевого устройства) на разных уровнях выступает что-то типа полочек, но таких текучих, округлых форм, что поставить флакон шампуня, скажем, представляется крайне проблематичным. Впрочем, флакон устанавливается и стоит, однако неуверенность сохраняется. И стены у нас в доме белые пластиковые. Если бы Даша не устроила тот уют, что устроила, местами напоминало бы клинику, может, даже психиатрическую.

Вновь возникли проблемы со sweeming pool. Из перестраховки попросила Дашу пять минут не уезжать, пока пройду через дежурных. Дежурная, радостно улыбнувшись, говорит: вас нет в компьютере, вы должны пройти в офис. Я говорю, улыбаясь в ответ: спасибо, я сейчас приглашу внучку, она поможет нам объясниться. Выхожу – Даши и след простыл. Позже спросила, через сколько минут она уехала. Через три, ответила, не моргнув глазом. Делать нечего, пошла объясняться сама. На этот раз там была старшая – хорошенькая молодая женщина, которой я сказала, что я – invited professor, что буду здесь до мая и что собираюсь раз в неделю to sweem. Все улыбаясь, как ты понимаешь. Она, тоже улыбаясь, повторила, что меня нет в компьютере, спросила мой телефон или е-мейл, по которому она, когда узнает, как быть, сообщит мне. Я сказала в ответ: напишите свой е-мейл, я свяжусь с вами завтра, поскольку у меня пока нет ни того, ни другого (телефона в офисе нет уже три недели). Она любезно предложила мне прийти завтра. Я возразила: дело в том, что моя внучка заедет за мной только через 50 минут и у меня получаются пустые 50 минут, если я не пойду to sweem. Очевидно, я нашла неотразимый аргумент: время – деньги. И она предложила to sweem сегодня, а завтра они все выяснят. Оказывается, студенты автоматически получают право пользования спортивными зданиями, библиотекой и чем-то еще (за все уплачено, а цена обучения высока), однако профессора платят сами. Что же до приглашенных профессоров – вердикт узнаем скоро.

Целую.

3 февраля

Еще о вкусе и красоте. Вчера одна студентка пришла на урок в растянутой черной трикотажной майке, к которой пришпилила большую белую шелковую розу. И ничего.

Я составила себе дивный план урока и, в общем, его выполнила. К сожалению, перевыполнила.

Вначале объявила, что придумала награду за активную работу в классе. Награда – ручка с логотипом Комсомольская правда. В некотором роде advertising (реклама), но восприняли хорошо, смеялись, а студентка Алисия Шимонек, получившая ручку номер один, даже покраснела от удовольствия. Попросила их написать, какие российские масс-медиа они знают. Только Ли, оказавшийся мальчиком, заполнил строк семь-восемь, да еще Кэвин Хокинс (тот, кто улыбался в самом начале) написал 12 штук названий по-русски – он изучает библиотечное дело, бывал в России и знает русский. Остальные вспомнили Правду или вообще ничего. Двое написали: Ольга Кучкина. Тут я особенно смеялась. Я объяснила, почему мне пришлось писать лекции (because I am not sure in my language), и приступила к первой из них: Советская печать: pro и contra. Слушали с вниманием, только один мальчик Том все время пересмеивался и переписывался с Шеннон Мак-Магон, оказавшейся девочкой, но я уже была закаленный боец и не обращала на них внимания. Когда, по окончании лекции, они задавали вопросы, девочка Шеннон спросила, подвергалась ли я лично репрессиям в советское время. Я, не совсем поняв, рассказала, как ходила к первому секретарю ЦК комсомола пробивать статью, которую главный редактор боялся публиковать, и как первый секретарь обманул, пообещав дать указание печатать, но статью так и не напечатали. Шеннон повторила вопрос в более жесткой форме. Я, уже поняв, спросила, в свою очередь: а вы хотели бы видеть меня убитой? Все рассмеялись, а я продолжила: в мои времена уже не убивали, в отличие от предыдущих, зверских, эти называли вегетарианскими, но убивают и сейчас. Сказала, что е-мейл, полученный от мужа, содержал новость о том, как одной журналистке подложили взрывчатку, ее спасла только привычка опаздывать – взрыв произошел раньше, чем она вышла на лестничную клетку. Более подробный рассказ о журналистке – Елене Трегубовой – последует позже.

Задавали вопросы о цензуре не только в журналистике, но и в литературе, в живописи, что должен был делать писатель, которому предъявлялись цензурные требования, и так далее. А Том, фамилию которого могу только написать, но пока не могу произнести (Rybarchczyk), спросил, писали ли об Америке в прежние времена и что писали. Рассказала про Александра Пумпянского, которого отозвали из США за умные (sofisticated – утонченные) репортажи. Тут я удачно и плавно перешла к заданию, которое придумала заранее. Попросила вообразить, что они советские журналисты, которых вызывает к себе главный редактор и посылает в Америку: смотри, слушай, наблюдай, думай, вернешься – напишешь статью. Это я им и предложила, дав 20 минут и напомнив, что советских журналистов не заставляли лгать, они просто должны были писать то, что могло понравиться Коммунистической партии. Еще добавила: если у кого есть чувство юмора, им можно воспользоваться, но можно писать и вполне серьезно. Первые же тексты, которые успела прочесть, были до удивления похожи на советские заметки об американском строе. А одна студентка, итальянка, написала о том, что свобода, которой американцы бахвалятся, на бытовом уровне выглядит как свобода напяливать на себя, что под руку попадется, невзирая на то, как к этому отнесутся окружающие (помнишь про красоту – про белую шелковую розу на черной растянутой майке?). У меня было ощущение, что она выражала личную досаду.

На десерт я решила показать им фильм Легко ли быть молодым? Подниекса. И хотя сильно перебирала со временем (фильм шел час 20 минут), они согласились. За это пообещала в следующий раз отпустить их пораньше. К девяти часам (занятие начинается в шесть) я измучилась сама, а они все еще глазели на экран, хотя кожей чувствовала, что и они устали. Четверо ушли минут за семь до финала. Остальные 20 досидели до конца. Вместо 8.30 или 8.50, как записано у меня (по-разному) в двух официальных бумагах, класс закончился в 9.15. Теперь, естественно, страдаю по этому поводу: могла бы не напрягать так ни их, ни себя, распределив время с большим умом. На уроке внаглую говорила и слушала сама, лишь изредка обращаясь к Дашиной помощи, и напрасно – пока еще надо быть поскромнее, да и Даше приятно, когда она больше вовлечена в процесс.

Отличие американских студентов от моих московских в ИЖЛТ в их полной независимости. Они приходят в класс, я уже там, они со мной никак не общаются, часто даже не здороваются, и так же они не общаются между собой, занимаются сами собой, и никакой связи между ними и ними и между ними и мной. В Москве она возникает тотчас. Видимо, у нас студенты более психологически зависимы от старшего – по званию, возрасту и т. д. Тем больше волнует тот момент – здесь, – когда начинается общий заинтересованный разговор, и появляется связь. Она прерывается ровно в ту минуту, как урок завершен. Но посмотрим, чем кончится. Я каждый раз либо набираю очки, либо теряю их. Проблема в том, что я не знаю этого.

Я осталась одна в Америке – Даша утром уехала в Чикаго, чтобы встретиться с подружкой. Обещала вернуться в субботу, мы с Димой Бобышевым собираемся ее встречать.

Наконец, у меня появился свой е-мейл и свой телефон в офисе. Прошла одна пятая моего срока.

На суперобложке мемуаров Михаила Германа Сложное Прошедшее (оставивших сложное впечатление) – замечательная строчка из Рильке: Кто говорит о победе? Выстоять – это все. Разумеется, о жизни вообще. Но и к моей американской эпопее можно приложить.

Целую.

5 февраля

Приветик, любимая Кучуша!

Письма твои – прелесть. Студенты твои – тоже. Свободные люди в свободной стране. Странная штука – корреляция между буквой и духом Конституции и образом мысли и поступками людей. Почему-то в Америке она явно просматривается, а на Руси, хоть убей, нет. Хотя текст нашей ничем не хуже (только слишком многословный) и не менее демократичен. Дело, вероятно, в том, что наши власти на ней присягают, ею клянутся, ею потрясают, и безнаказанно и нагло нарушают, десакрализируя ее. (В Америке такое с рук не сойдет.) А у нас администрация и правительство пачками вносят, а ручные думаки с готовностью принимают законы, рикошетом ли, в лоб ли нарушающие ее. И что? А ничего!

Это уже проблема качества населения и общества. Многократно проклятое компропагандой и зюгано-прохано-глазьевско-рогозинской мутью общество «бездуховных капитализированных индивидуалистов» по всему миру миллионными толпами выходит на улицы и площади, протестуя против войны во Вьетнаме и Иране, взрывов 11 сентября и испанских электричек. А наше исконно-посконно-общинное, состоящее из пиплов, спокойненько схавало Афганистан, Чечню, подлодку, дома в Москве и Каспийске, Норд-Ост… Семеро блаженных, обидевшихся за Чехословакию, вот и вся российская общинность. С этим пиплом (в том числе, и в смысле – вместе) можно делать все что угодно. Не прогибаясь под него, не оглядываясь на его сучье-паскудную, несчастно-бабью сущность. Тем более с таким рейтингом. Все дело в том, кто и что будет делать, а не как. Можешь быть уверена, только заикнись перед выборами в парламент ВВП о том, что он ставит на СПС, тот бы набрал те же 40 % голосов. И хрен бы кто-нибудь громко пикнул против, когда бы у правых было большинство в парламенте, что бы они затем со страной не делали. Говоря о пиплах, я имею в виду и бюрократию. В положении ВВП заставить ее работать на пользу, а не во вред, не так уж и сложно. Именно по той же причине: схавают, что сверху заставят. Не враги они сами себе, это их главное качество. Вот почему я «уперся в президента». В формуле: президент – народ, главное первое. К агромаднейшему сожалению. Но что выросло, то выросло.

Об Ивановых. Первое, приятное: И-ни-рыба-ни-мясо убрали из МИДа, второе, неприятное: И-страшилка остался командовать войском, и, судя по последним заявам президента о том, что он уже присмотрел себе наследника (ни хрена себе заявленьице в демократической стране!), речь идет именно об этом трехчлене, который может появиться в премьерском кресле за год до президентских выборов 2008.

Судя по вопросам, ребятишки твои опровергают миф о тупости и ограниченности америкосов (на чем упорно настаивает Дарья). Уверен, в том есть частичка и твоих усилий.

Задачка с наградами решается просто. Награждать только лучших. Хоть два, хоть три раза, но лучших. А худшие пусть совершенствуются, если хотят получить кружку из рук cool Кучкиной.

Рад тому, что ты рада твоим магазинным приобретениям. Стало быть, еще жива!

По поводу известности и неизвестности в литературе, в творчестве вообще. Оценки на этой полянке при всей их объективной потенции, все-таки в большинстве случаев, прости за тафт, случайны и объективны. Прочти я Зорина при расстроенном желудке или в благостном состоянии, восприятие, а значит и оценки, будут разными. Опять же одному нравится поп, другому попадья, а третьему – попова дочка. Это не значит, что кто-то из них хуже другого, это значит только, что вкусы разные.

Для современного литературного рынка с его огромным предложением всегда есть место разным вкусам: от Донцовой до Зорина. Главное в такой ситуации – оказаться в нужное время на глазах нужного человека-паровоза. В совдепии мы знали итальянских писателей третьего уровня (Моравиа, Родари, Шоша), только потому что они дружили либо с переводчиками на русский, либо с КПСС. А великие итальянцы (Кальвино, Геда, Гинзбург, Моранте и др.) до последнего оставались за языковой стеной.

Поэтому, учитывая тот факт, что то, что ты делаешь – Литература, думаю, надо поступить следующим образом: Даше (именно Даше, ибо она не просто двуязычный человек, но очень творческий, а это основное в переводе) перевести несколько кусочков из твоих романов (на ее выбор, ибо она, надеюсь, лучше и изнутри знает и чувствует американский литературный запрос) и разослать по издательствам. То же самое мы сделаем и с Европой. Не может не найтись среди издателей редактора со вкусом и пониманием, что у него в руках. Если ему еще не расквасили мозги на заурядности.

К Манежу не ходил. Не хочется глубоко в себя это пускать.

Стихи очень понравились. Смею надеяться, мои оценки объективны. Хотя мужнин взгляд замылен любовью.

Привет от Риты, Лены Камбуровой, Саши Мелихова. Держись. любимая. Осталось всего-ничего.

Целую тебя и Д.

Валешка

До когда могу писать тебе по Наташиному адресу?

Любимая женушка,

выпала свободная минутка, чтобы написать тебе письмо.

Стою на ушах, так как в понедельник прямо из тайского министерства здравоохранения позвонил Коля и сказал, что только что доложил синклиту медиков и ветеринаров о нашем препарате, и они слезно попросили устроить его испытания на предмет укокошить птичий грипп. Испытания назначены на пятницу, что означает не позже 12 часов этой самой пятницы нужно доставить препарат в Бангкок. Эта честь выпала, разумеется, мне, тем более что сделать это больше некому.

В субботу возвращаюсь в Москву и уже 8-го утром улетаем с Балеховым в Стамбул на встречу с госпаханами турецких проливов и унутренних же морей.

Вот такая интенсивная жизнь приключилась. Хотя и в этом есть свои плюсы: за суматохой и занятостью мозга скучание без тебя как-то притупляется. Ибо уже наступил тот самый рубежок, когда очень хочется прийти домой и увидеть твою седую головку и чмокнуть тебя в нос и… просто рядышком посидеть.

Как ты сама? Не заузились ли твои очи от китайско-японской диеты? Следуешь ли ты моим советам относительно отношения к твоему эго во времени и пространстве? Параллельно написанию письма звоню Ж. Черныху – пока безответно. Но постараюсь достать.

Вчера серьезно попужали Лену Трегубову: прикрутили взрывчатку к двери напротив ее квартиры и рванули, когда она ответила на звонок вызванного таксиста: «сейчас спускаюсь». То есть телефон прослушивали, и от больших неприятностей ее спасла свойственная ей привычка опаздывать. Она выскочила из квартиры только после взрыва. По телеку вид у нее был довольно испуганный. Что понятно.

Вовсю разошелся Рыбкин. Откуда-то надыбал кучу компромата на Вову и гонит его в хвост и гриву с конкретными фактами и документами, открыто обзывая преступником и самым богатым олигархом.

На соплях висит единство Родины. Пока Рагозин защищал родину в Страсбурге, эта вошь Глазьев втихаря приватизировал название блока, создав свою партию. Вернувшийся Рагозин зело разгневался и пообещал стереть экс-заединщика в порошок, чем уже второй день занимается на съезде Родины.

Вот такая у нас веселенькая жизнь, моя роднулька.

На сем заканчиваю, поехал домой, надо собраться, через час меня ждет традиционный отвальный глоток коньяка. Твое здоровье, малышка!

Теперь напишу тебе только 11.02.

Целую.

Береги себя.

Любящий тебя Валешка.

Любимый, звонок из Таиланда, из постели, в которой мы с тобой встречали Новый год, был страсть как приятен. В самом деле, мы по краям земного шара, а маленькая штучка (мобила) соединяет волшебно и запросто. Но особенно я обрадовалась тому, что ты в Таиланде, а не в Москве, когда Наташа позвонила и сообщила про взрыв в метро: погибло тридцать девять человек. Достала эта чушка Россия и на краю земного шара, куда я удрала выпасть из реальности и сосредоточиться. И сразу в башку полезла особенно зловещая в свете происшедшего фраза Хакамады: А когда у власти возникнет новый соблазн уничтожить новых заложников… Хакамада говорила про Норд-Ост, и может, не то имела в виду. А может, именно то. Ищи, кому выгодно – говорили классики м-л. Ну и кому выгодно запугать в очередной раз людей до полусмерти?

Из новостей – американское ТВ передает первым номером жгучую новость о том, что семья Джексонов связана с мусульманами и сама мусульманская, и что семья отказалась от Майкла (надоел), а также, что Джанет Джексон, сестра Майкла Джексона, на вечере, где присуждали Грэмми, обнажила на сцене грудь, и какой-то канал отказался транслировать то ли весь вечер, то ли этот фрагмент, и теперь пресса бушует на тему грозит ли Америке цензура. Ей-Богу, эта страна при ближайшем рассмотрении достает не меньше той.

Вчера, переключая кнопки, напала на канал, по которому идет программа этого американского ублюдка Стерна (Нагиев – его близнец), где тот раздевает догола (в прямом смысле) и унижает людей как хочет. В этот раз совершенно голая девушка показывала, что она умеет делать, но причинное место и соски грудей (тоже цензура?) были закрыты бегущими квадратиками, как закрывают лица преступников или секретных сотрудников, а в конце заплакала, очевидно, ощутив степень собственного унижения.

Про взрыв в московском метро пока не говорят, может, скажут вечером. Наташа сказала, он произошел на той ветке, где Автозаводская. Дом взрывается в спальном районе, метро взрывается в пролетарской части города – не странно ли? Конечно, могут сказать, что центр лучше охраняется, чем окраина. Однако это довод для дураков. Лучше по количеству ментов, но не по качеству их службы. Когда тетка взорвала себя у Националя (или тетку взорвали), это был самый центр, и никакая милиция никого не заметила и ничего не предотвратила.

Настроение целый день подавленное.

39 трупов и 130 раненых – смотрела в вечерних новостях (одна минута).

6 февраля

Бобышев в ответ на вопрос об отличии американских студентов от наших, сказал: наши горят энтузиазмом, если им что-то нравится, американские – холодно покупают товар, за который заплатили.

Я была у Бобышева в гостях в субботу 7 февраля, мы обедали и смотрели фильмы, которые прислала Мариша. К сожалению, все мимо. Опять лагерь, опять заключенные. Фильм Манского, составленный из бытового советского видео, симпатичен, но только за счет текста, понятного советским людям, а картинка сама по себе малоинтересна. Будет ли текст внятен американцам – вопрос.

Перед обедом, потирая руки в предвкушении, Дима предложил выпить по рюмке водки и закусить бутербродом с семгой. С радостью согласилась. На улице морозило, и вообще. Мне было полезно вылезти из моего заточения. Выпили и закусили. А после ели итальянский суп из грибов портобелло (похожих на шампиньоны) и какое-то мяско.

От выпитого и съеденного я разболталась, но не очень, следя за тем, чтобы и Дима по возможности не умолкал. Из ленинградской четверки я знакома только с двумя: Бобышевым и Рейном, с Бродским и Найманом судьба не свела. Поэтому (тактично!) лезла Диме в душу, выспрашивая то и се. Заканчивая обед, Дима сказал: ну вот, а если бы с нами был Найман, он потом все это описал бы. Подумаешь, подумала я, а я вот тоже возьму и опишу.

Так мы веселились несколько часов, пока не настал час ехать встречать Дашин поезд из Чикаго.

8 февраля

Милый, события в Москве развиваются по самому плохому сценарию – лукашенковскому. Пропал Рыбкин. Думаю, ты в Таиланде этого еще не знаешь. Не знала и я, хотя случилось, оказывается, еще в четверг 5 февраля. Наташа вычитала в Интернете.

9 февраля

Любимая моя Кучушенька,

На часах 18:00. Только что наполовину разгреб накопившееся и привезенное, поэтому не было ни минуты прочесть твои письма.

Сделаю это дома, в спокойной обстановке, и напишу тебе ответ.

А сегодня ограничусь только давно тебе известным: без тебя настолько одиноко, даже не ожидал насколько. Быть может, Бог посылает людям такие испытания специально, чтобы поддерживать тонус чувств? Несколько садистски, но человека надо перманентно встряхивать. Вот Он меня и трясет, а для подслащения эффекта разнообразит фон одиночества и обостренной расстояниями любви.

До завтра, милая моя девчушка!

Дарье и Мальчонке – приветы!

Твой Валешка.

Теперь слушай сюда, и как только очухаешься от поездки, пожалуйста, выполни то, что прошу.

1. Позвони Надежде Кузьминичне Касьяновой (ЭКСМО), спроси, разослали ли они книжки по списку, который я оставила.

2. Что сказал Абдрашитов?

3. Что Данилин?

4. И все другие тоже.

Матч вокруг плавательного пруда закончился не в мою пользу. Нотариус Тереса (по-нашему юрист, а по-ихнему Тереса, с ударением на первом слоге) вынесла вердикт, что я должна заплатить за membership (за семестр) около 100$. Не буду. Сумма не так велика, но если учесть, что за месяц мы потратили чистыми 2000$, как бы ни в чем себе не отказывая, но ни в чем и не излишествуя (сюда не входит оплата аренды квартиры (!), которую вычтут из зарплаты, которой я пока не видела), то я не знаю, как мы сведем концы с концами в конце. О том, чтобы заработать, как надеялась, не может быть и речи. Речь может идти, напротив, о крике SOS. Сегодня идем к Тересе (ударив на первый слог) подписывать какие-то формы насчет таксов, то бишь налогов, что тоже не добавляет покоя моей слегка истерзанной плохими новостями душе. Пришли хоть какую завалящую хорошую новостишку.

Целую.

10 февраля

Милый, вчера студентка Алисия Шимонек спросила, что я думаю об инциденте с Рыбкиным. А что я могла думать, когда знаю обрывки из отрывков, что он потерялся, нашелся, и все. Правда, Алисия же сказала, что он решил отказаться от борьбы за президентский пост (как будто он всерьез мог на что-то расчитывать), но опять-таки что послужило причиной: козни Путина или козни Березовского – из моего далека не видно. Жалею, что тратила нервы, испугавшись лукашенковского варианта, но что делать, если все принимаешь близко к сердцу, как ни учишь себя иному.

Здравствуй, любимая Кучушенька,

получил очередную порцию кайфа от чтения твоих путевых замет. Судя по ним, твоя поездка незряшняя: новые знания о людях, их природе и бытовых механизмах – в твою писательскую копилку! Да и для лучшего понимания того, что в этом маленьком мире творится – тоже не лишнее. А эпопея с бассейном, так просто Шекспир в стакане!

Прочитал твои оценки путинской эпопеи. Во многом хотелось бы согласиться, но не получается… Внезапно пришла в башку мысль: а ведь вся путинщина не более, чем классическая попса, а Путин – это Пугачева/Сафронов/Церетели/… в сфере политики. То же эстетическое убожество свершений (большевистский гимн, серость у рулей, двуглавый орел, красный армейский стяг…). Шехерезада Степановна, ей-Богу! То же – все на потребу (в основном) семейства Брошкиных, коих в России, к сожалению, те самые 70 %. И никогда количество это не уменьшится, пока это выгодно такому качеству власти, какие бы правильные слова Вовик не произносил. А он-то прекрасно понимает им цену, подтвердив эту мысль прежде всего тем, что отказался (хотя обязан уже как порядочный и уважающий демократические принципы человек) от участия в предвыборных дебатах. Поскольку, во-первых, трус. Одно дело – вешать на уши лапшу через ТВ, совсем другое – полемизировать с таким великолепным и хорошо подготовленным бойцом, как Хакамадка, или таким же демагогом Глазьевым, рискуя быть загнанным в угол, поскольку крыть-то их критику особенно нечем. Ибо все, чем может похвалиться прошедшее четырехлетие, случилось скорее вопреки, а не по его делам. А во-вторых, он просто хам у власти, такой же, как и многие предыдущие, поскольку отказ от дебатов с равными себе по предвыборному статусу (а он в этот период – кандидат в президенты), это не столько презрение к ним, сколько к миллионам граждан своей страны, желающим знать, что конкретного ждать от него в следующем четырехлетии, и насколько задуманное им выдерживает критику с точки зрения реальной пользы для каждого конкретного гражданина и реальности реализации. Особенно в столкновении с иной точкой зрения. Может, Чубайс что-то там и разглядел. Правда, что разглядел, да нам не сказал. Но вот Хакамадка, Витя, Дима, Гарри…я и многие другие разглядели совсем другое, что на оптимистический лад вовсе не настраивает.

Кстати, депутаты сегодня заслушают в первом чтении инициированное Ивановской облдумой (народ требует!..) изменение к Конституции, касающееся удлинения президентского срока. Ну храбрецы! Принципиально не страшатся путинского гнева! Ведь тот уже не однажды рубил ручонкой стол: ни за что! Конституцию не замать!.. Я есмь ейный гарант!

А тут еще история с исчезновением и странным возникновением на экранах Рыбкина. Он появился с лицом графини, мчащейся к пруду, и невнятным лепетом относительно случившегося. Пресса и обыватели зашлись в версионном экстазе в диапазоне пиар-БАБа.

Мое мнение есть производное от твоей фразы о том, кто его снабжает компроматом на Вову. Видимо, его чемодан с компрой (причем, документированной, поскольку БАБ наверняка знает о Вове больше, чем тот сам) упал на больной мозоль, и с Рыбкиным поработали большие специалисты по подаче предложений, от которых отказываться себе дороже. Тем более, когда за спиной семья, дети, да и собственная жизнь. Напрямую об этом Рыбкин не сказал, но, дрожа от собственной храбрости, слегка намекнул. Если я прав, то первое, что он сделает – откажется от дебатов, ибо если П. не критиковать, то они и не нужны, и второе – снимется с гонки. Доживем до понедельника.

Юннин адрес должен быть в твоем компьютере, в папке «Адресная книга», которую ты можешь найти, если откроешь «Электронную почту».

Не могу найти телефон Касьяновой из ЭКСМО. Сегодня продолжу розыски.

Фанайлову поймать не смог, говорил с Агамировым, тот записал все твои телефоны и даже Дашину е-мелю и обещал передать их Елене.

Абдрашитов и Данилин восхищены твоим авантюризмом и легкостью. Любят.

Но я – сильнее!

На сем заканчиваю. Звонил Коля, только что докладывал в тайском парламенте, и срочно нужно заслать ему несколько документов.

Целую, любимая.

До завтра. Валешка.

Попросила студентов написать, когда и откуда приехали в Америку они, их родители или дедушка с бабушкой. Народ оказался самый пестрый, о чем подозревала, читая список фамилий. Шимонек, естественно, из Польши, приехали в начале ХХ века. Польских кровей в классе, пожалуй, большинство, при этом лишь одна девочка из эмиграции новой волны, остальные лет сто, а кто и двести в Штатах. Есть итальянская кровь, немецкая, норвежская, шведская, много ирландской. Одна девочка, Алина Дизик – недавняя эмигрантка из Украины. Кэтрин Шредель родилась в Португалии, смесь немецкой и югославской крови. Есть человечек из Тайваня, который собирается после окончания курса вернуться домой. Он терпеливо описывал Тайвань, который не Китай, хотя принадлежит теперь Китаю, заботясь, чтобы я ничего не перепутала (кажется, это все же она, а не он). А когда в лекции я сказала, что Горбачев разрушил Берлинскую стену, Кэтрин Шредель подняла руку и удивленно спросила: как же Горбачев, когда американская пресса пишет, что это сделала Америка? Я сказала, что наша пресса пишет иначе, и это не домысел, а исторический факт. После урока подошел Курт Метцгер и заявил, что девушка неправа и он лично никогда не слышал, что это сделали американцы. Тут выступила Даша и сказала, что в американских школах еще преподают, будто американцы выиграли Вторую мировую войну, а СССР не при чем. Курт поговорил с нами о Буше и его политике. Сказал, что голосовал за Буша, но на следующих выборах вряд ли отдаст ему голос, поскольку разочарован: Буш играет на страхе и попирает демократические нормы. Даша обрадовалась, что может сесть на любимого (в последнее время) конька – политику, – и села. Они проговорили долго. Так что, хотя я обещала отпустить всех пораньше (и отпустила), сами мы ушли поздно.

Я начала урок с минуты тишины, чтобы почтить память убитых в теракте в московском метро. Отнеслись с пониманием. Вообще весь вчерашний урок ощущала контакт с ними. Особенно мне нравится, когда по классу разносится легкий смешок в ответ на мой юмор (якобы).

Награда (ручка) была вручена Шеннон Мак-Магон. Я сказала, что она задала хороший вопрос в прошлый раз: угрожало ли что-то жизни журналистов в 60-е, 70-е, 80-е годы, – и что, размышляя об этом, я решила кое-что добавить, что поможет лучше понять ситуацию. На Западе, сказала я, преобладает представление, будто в Советском Союзе была кучка бунтарей-диссидентов и все остальное население, которое можно было построить и отдавать команды, а оно эти команды послушно выполняло. Мы сами способствовали такому представлению – те, кто выезжал на Запад в эмиграцию или с лекциями, типа меня (смешок). Это было эффектно и встречало сочувствие. Вообще мы, русские, любим публично расчесывать наши раны. Если у американцев принято говорить, что все хорошо, то у русских – что все плохо. Были те, кто обслуживал режим, но были и другие, кто жил согласно своим человеческим принципам. И надо еще удивляться людям, которые при всех режимах сохраняют мужество и достоинство, и уважать их. Мы гордимся Солженицыным, Буковским, Галичем, которые были изгнаны из страны, но следовало бы гордиться сотнями и тысячами людей, которые оставались в стране. Я рассказала им историю Лена Карпинского, философа по образованию, журналиста по профессии, общественного деятеля по темпераменту, про его путь от секретаря ЦК комсомола и члена редколлегии Правды, изгнанного оттуда, а потом и из партии, до продавца бюстов Ленина (иначе не заработать) и главного редактора Московских новостей, одного из самых демократических изданий России. Сказала, что буду говорить по-русски, а Даша переведет. Они слушали, не дыша. (После одна девочка написала, как ей приятно было слушать русскую речь, которую она немного понимает.)

Тема лекции – Горбачев: перестройка и гласность. Перемежала исторические факты личными историями, связанными с Горбачевым. Временами сюжет сбивался на детектив (когда Горбачева пленяли в Форосе, и он боялся быть отравленным, и так далее). Слушали прекрасно, даже те продвинутые дети (их несколько, включая Алисию и Тома), которым эта фактура наверняка известна.

Утром в день урока встала разбитая, хотя спала всю ночь, и отправилась на час погулять, чтобы восстановиться. Пешком ходили только белки да я. Остальные – в машинах. Кроме машин, никакой жизни. Люди где-то. Дома стоят закрытые и молчаливые. Белый снег перемежается с блестящим на солнце льдом и блестящей водой. Помесь весны с зимой. Шла мимо мемориального дома 408 по улице Иллинойс, где десять лет жила Наташа и где десять раз кряду останавливалась я. Я перепечатывала для Бобышева старые американские стихи и все вспомнила. Бобышев, между прочим, зная, что мне не платят зарплату, настойчиво и искренне предлагал денег взаймы. Я растрогалась. Это по-русски, а не по-американски.

Целую.

12 февраля

Я скучаю по тебе. Зверски. Не думал, что будет так зверски. Когда возникло это американское приглашение, я подумал: ну вот и хорошо, ну вот и замечательно, это Он посылает нам испытания, чтобы мы проверили наши чувства. А проверка оказалась такой жесткой, что не дай Бог никому такой проверки. Я проваливаюсь куда-то, где нет никакой жизни, и боюсь не выкарабкаться.

13 февраля

Миленький, я в Чикаго. Бетти накормила, напоила, спать уложила. Как хорошо иметь такого надежного друга. В пятницу, 13-го, отправились в концертный зал с высокодуховной целью – послушать Баха и Бетховена (5-й концерт), дирижировал Баренбойм, звезда. С нежностью смотрела, как скользили мимо нас напудренные старушки в тонких чулках и туфельках на каблуках, сплошь в норковых шубах или в каких-нибудь дорогих шерстяных пальто, и такие же старики. Шли люди помоложе, но духовные старики (вроде нас с Бетти) составляли основную массу. Шли они мимо нас, а не вместе с нами, поскольку у них были билеты, а у нас нет. Здесь такое правило: перед концертом продают билеты senior, то есть старшим, намного дешевле обычной цены. Но этих билетов ограниченное количество, и нам они не достались. В кассе предложили билеты по 50 $, а как senior – стоили бы 12–15 $. Мы были не в норках и не в туфельках, а в куртке и дубленке, и 100 $ нам были не по карману. Мы еще подождали, может, удастся купить билеты с рук, однако предложили всего лишь пару билетов, которые стоили по 73 $ каждый. Вместо оркестровой музыки отправились слушать музыку города. Сдается, эта не менее выразительна, чем та. Кстати, Баренбойм заболел, и его заменила не такая звезда. Брели по magnificent – великолепной миле (так называется самый центр Чикаго и слушали Чикаго. Сильной нотой, однако, вплетался сильный ветер, у меня замерзли ноги, и прогулка длилась не больше часа.

А сегодня я ездила с Зиной в русский книжный магазин в район, который называется Диван. Мне надо было посмотреть одну книжку, я ее посмотрела. Зина, русская из Румынии, года четыре назад побывала в России и сказала, что ни за что не вернется: какие-то замки на дверях, страшный быт. Сказала, что никогда не видела своего отца. В 38-м его забрали, мать носила посылки, посылки брали, а он был уже расстрелян. Через 50 лет им прислали его профсоюзный билет с извинениями. Страна, которая через 50 лет так извиняется, преступная страна, сказала она, была, есть и будет, я не верю, что она изменится. Зина ругала Буша за то, что тот устанавливает социалистический строй. Я спросила, в чем выражается социализация. Она ответила: говорят о династии, как будто это азиатская страна, а взять войну в Ираке, где гибнут ни за что, ни про что американские мальчики, совсем, как у нас (или: у вас – не помню).

Ночью стряслось ЧП: вода в туалете разлилась по полу и залила ковролин в прихожей. Мы целый час собирали и отжимали ее. Утром пришел черный человек, отсосал остатки воды мощной установкой, пошуровал чем-то в унитазе и сказал, что все в порядке. Я сказала: погодите, – и спустила воду. Вода опять пролилась на пол. После этого он еще уходил и приходил, как у нас, но вежливо и терпеливо, как у них.

Бетти говорит, что это первое такое происшествие за 11 лет.

К Бетти несколько раз в неделю приходит социальный работник Оксана, убирает квартиру. Платит не Бетти, а те, кто осуществляет эти программы.

Говорила по телефону с Беллой, бывшей соседкой по даче. Помнишь, у нее была мама, которой исполнилось сто лет, и Клинтон прислал ей поздравительную телеграмму? Теперь мамы нет, Белла одна, ходит на концерты (интересно, в норке или нет?) и занимается общественной деятельностью в ихней русской (еврейской) диаспоре. Чудны дела твои, Господи.

Саша Асаркан умер. Две недели назад.

Твое письмо поразило меня: ты никогда не говорил мне таких слов. Это не Он послал нам испытания – это наш с тобой выбор. Твой, в первую очередь, когда ты решил, что это даст мне новый импульс для жизни. Я была удивлена и благодарна. С тобой хорошо жить и дружить – ты не в тягость ни в чем, а наоборот. Но все-таки, может быть, Он вел нас так, чтобы у нас появился этот выбор. Береги себя. Нужно, чтобы ты был – больше мне ничего не нужно.

Целую тебя.

14 февраля

Милый, проснулась от холода в спине и сопровождавшего этот холод (или вызванного им) неприятного сна. Обычная ситуация: я жду от тебя (в сложной конфигурации взаимоотношений с другими людьми) какого-то знака внимания, что, мол, ты выбираешь меня, а не их, но ты исчезаешь, и я понимаю, что ты меня не выбрал. Отчего мне снятся такие сны? Я знаю, что в жизни ты выбрал меня, а вот поди ж ты. Да, вот еще что мне нужно: чтобы обнимал и глядел на меня с любовью. Не во сне, Бог с ними, снами, а наяву.

Недели три назад, стоя у окна и глядя сквозь стекло, написала стих:

Мы опять в Урбане, Даша пошла на ланч с подружкой, я дома. Вчера был День Всех Влюбленных.

Целую тебя.

15 февраля

Милый, когда была в Чикаго, смотрела все новости подряд по ТВ и еще читала русские чикагские газеты. В результате составила себе собственное мнение о том, что произошло с Рыбкиным и почему он так по-дурацки себя вел. Это работа спецслужб. Вряд ли публичный политик просто так, по пьянке или по капризу, пропустит получение документа, удостоверяющего, что он официальный претендент на президентский пост, и собственную пресс-конференцию. Возможно, они сработали на этот раз блестяще: во-первых, узнав его слабости и посадив на какой-то крючок, а во-вторых, не убив, а накормив какими-нибудь грибочками (условно), отчего он стал дурак дураком и таким образом добились его самокомпрометации. Я все время вспоминаю твой перевод книжки про итальянские спецслужбы. Одно и то же.

Что говорят в Москве?

Среди Дашиных книжек обнаружила двухтомник Сэлинджера, стала читать Над пропастью во ржи и нашла вопиющую советскую разницу при переводе названия. Никакой пропасти там нет. Есть искатель во ржи. Сэлинджер адресуется к известной песенке Бернса: кто-то там искал кого-то вечером во ржи (перевожу приблизительно). То есть речь о метаниях подростка с его первыми влюбленностями, вовсе не о пропасти, верно, капиталистической.

Даша съездила в офис и привезла твое письмо и статьи из Новой газеты. Все совпало. От Бабицкого к Рыбкину – путь, пройденный доблестными спецслужбами. Троицкий лучше всех. Страшно и противно.

Я только что вернулась из книжного магазина, где немолодая девушка по имени Розетта, с распущенными длинными волосами, в золотистом плюше-мини, похожем на одежку из бабушкиного сундука, представляла свою книжку стихов и читала их же, частично по-русски, частично по-английски. Меня позвала Юля, работавшая раньше в Славянской библиотеке, теперь она на пенсии. Это ее подруга, она из Ленинграда, уехала во Францию, жила там, приехала сюда, четыре года преподает в Спрингфилде – это другой кампус того же Иллинойского университета. Наиболее часто повторялись слова: безумный, душа, чувство, облака и т. п. Девушка мило взглядывала на публику, коей было десять человек, и приятно улыбалась. В публике была одна седая барышня с лицом Сережи Бодрова-старшего, еще одна, отдаленно напоминавшая Ваннесу Редгрейв, несколько никого не напоминали. Был задан обязательный вопрос, как пишутся стихи, и получен обязательный ответ про сверкание оттуда и дальнейшую запись этого сверкания. Опять повторено слово чувство. Литературная патока была воспринята публикой так же сладко. Я подумала, что скоро буду читать свои стихи перед похожей публикой, и у меня от скуки свело челюсти. Боже мой, да это же никому не нужно, кроме самого поэта, который услаждает собственный слух, так почему бы ему не делать это в комнате, одному, наглухо закрыв двери?

Я ничего не коплю. Я записываю все с целью пустоту преобразовать в полноту. Записанный факт есть акт жизни. Таким образом я заполняю жизнь. Если б не роман, который пишу, от всего остального можно было бы взвыть. Впрочем, как можно взвыть от любой жизни в любом месте.

Спасибо за букет роз на 14 февраля.

Целую.

16 февраля

Милый, здравствуй, если была сварлива, прости. Думаешь, только тебе трудно, а другим легко?

Февраль. Достать чернил и плакать. Чернил не достать, одни файлы и сайты. Стало быть, и слез не дождетесь. А февраль пахнет мартом. То есть весной. Ходила во французскую булочную (место, любимое моими булками на бедрах): вся солнечная, южная сторона улиц вытаяла, северная – лежат снега, где-то белые, где-то с подтаявшей ледяной коркой.

Улица, на которой мы живем, называется Springfield (между прочим, авеню) – Весеннее поле. Заходила в магазин Strawberry Fields – Клубничные поля, а по-нашему, по-бергмановски, – Земляничная поляна. Купила один красный перец, одну сметану и какое-то количество грамм зеленой стручковой фасоли, все исключительно натуральное, то есть выращено и изготовлено без химии. Отдала четыре с половиной доллара. Сегодня вторник, день senior: со старшего поколения берут на семь процентов меньше. Первый раз сэкономила. Сейчас пойду чистить и жарить картошку, а Даша пожарит грибы портобелло в купленной сметане.

Я выпила бокал красного вина, и мозги поплыли. Ну и хорошо. Хотела написать тебе что-то умное, однако по дороге к компьютеру растеряла, не собрать.

Целую.

17 февраля

Про слезы наврала. Дождались. Но я не о них. Был пятый урок – таким образом одна треть позади. Ура. Не времени, а уроков, их всего пятнадцать, а по времени вторгаются весенние каникулы. Хотя еще предстоят две публичные лекции.

Ряды поредели: ушла Кэтрин Шредель, та, что приходила с большой белой шелковой розой на груди. Прислала е-мейл, что, к сожалению, на все не хватает времени, поскольку пишет диссертацию. В диссертации ли дело или в чем другом мы не узнаем. Мне не жаль ее ухода, жаль ухода улыбавшегося Хокинса: был продвинутый мальчик. Но ему предложили грант в другом университете, и он уехал.

Явилось всего 19 человек вместо обычных 24–26. В этот вечер случился баскетбол между Висконсином и Иллинойсом, а это святое, и часть студентов, конечно, предпочла его. Пахло весной, и, видимо, тянуло прогуливать.

Зато Эшли Филлмер попросила разрешения привести папу и привела. Молодой, худой, подтянутый, седеющий, с загорелым лицом, тоже журналист, freelancer, работающий для NBC и CNN. Поговорили немного, после чего начался урок. Лекция было про Ельцина, со множеством сюжетов, детективными подробностями и психологией. Энергетически была на нуле, собралась кое-как и в иные моменты владела собой, хотя в иные – впадала в отключку. Слушали, между тем, опять хорошо, за исключением одной толстой девочки в первом ряду, которая дремала. Ну, может, ей хотелось спать: восемь вечера и весенняя слабость. В перерыв я подошла к папе Эшли и спросила, было ли ему интересно. Могла и не спрашивать. У них, американов, ничего не выведать, они любезны и вежливы сверх меры. Однако на следующий день по е-мейлу пришло приглашение от него и его дочери на чашку кофе. К сожалению, Даша поздно заглянула в офис, час был просрочен. Даша написала девочке Эшли свой номер мобильника, может, еще позвонит.

Ты написал расчудесное письмо. Перечитывала несколько раз. Однако какой же ты коварный. Тебе надо было проверить свои чувства (или взбодрить их), и ты отослал меня за тридевять земель в тридесятое царство на испытания, которых можно и не выдержать.

Юнне отправила письмецо. Инне Руденко скажи, что я ее очень люблю и мечтаю о том времени, когда мы увидимся и всласть обо всем наговоримся. Роман взял паузу и помалкивает. Вместо него записала три ночных трагических стиха.

Мокрые крыши, мокрый асфальт, серенькое небо – такой грусти погоды тут мы еще не видывали.

Даша купила мне удобный оскфордский словарь 2002 года. Я его обожаю. Не знаю, что делать с толстым миллеровским словарем: распрощаться или тащить обратно. Посоветуй.

Как Чарли?

Умница, что помнил про Наташу. Она спросила меня: это ты организовала (звонок)? Я с радостью ответила: ничуть.

Юнна написала. Увы, ее текст не открывается. Попроси переслать тебе, а ты пошли мне (во вложении, естественно).

Целую тебя.

20 февраля

Милый, после сегодняшнего телефонного звонка писать нечего. Пишу роман, читаю классные работы своих ребят и готовлюсь к лекции. Слава Богу, что у тебя все нормально, а то я, услышав, как ты позвал меня во сне, заволновалась. Береги себя, пожалуйста. Всем, кому хочешь, передай привет. Желаю удачи в Таиланде и Турции, а также в других странах, которые начинаются на другие буквы, например, на И. Что нового на идеологическом фронте? Тексты, которые ты мне присылаешь, использую в лекциях, молодец.

Дочитала Сэлинджера по-английски (а начала по-русски). По-английски никакого удовольствия (чувственного) – чистая информация. А по-русски – вкусно. Люблю русский язык. И жалею, что никогда не овладею английским, как русским. Даша – счастливица.

Целую.

21 февраля

Мой милый, писала ли тебе, что иные здешние строения напоминают театральную декорацию к какому-нибудь Евгению Онегину? Это легкие, деревянные. А есть еще основательные, каменные. Вчера шла из офиса прежней дорогой, через парк кампуса, как сто раз ходили с Наташей в прошлые времена, и опять любовалась этими типичными краснокирпичными староанглийскими зданиями с застекленными и покрашенными белой краской фасадами, колоннами и высокими окнами.

Иду дальше: первая пресвитерианская церковь, баптистская церковь, первая баптистская, ханаанская миссионерская баптистская, церковь Христа, веслианская церковь, первая унитарная универсальная церковь, антиохийская ортодоксальная церковь святого Николая, церковь корейская – их неисчислимо здесь, разных. Не перестаю удивляться: расположены в обыкновенных домах, одни повместительнее, другие поскромнее, иные, как водится, похожи на большие сараи, но ничего отдельного, возвышенного, устремленного к небу. Церковь вписана в размеренную жизнь как еще один институт, а что их много, так и колледжей много, и телепрограмм много, и социальная жизнь расписана по интересам – все учитываются. Как они так интересно устроились после своих войн: Севера с Югом, Ку-Клукс-Клана с черными, ФБР с коммунистами, – что научились жить друг с другом, никого не ущемляя. И ведь не государство – а общество это сделало. То ли оттого, что они так подвижны (11 перемен местожительства за жизнь), и всегда были подвижны, и потому привыкли к привычке считаться с другими. Когда-то всерьез – иначе грозило жизни. Теперь – просто так удобнее. Всем. Много Россия имеет достоинств, но такого общества нам не дождаться. Мы расселись в своем болоте, нам бы не двигаться, а двинемся – все нам кто-то мешает, кого бы стереть в порошок.

На последнем уроке я, к слову, сказала, что русские привыкли к трудной своей судьбе, да, в принципе, и не хотят другой, это у нас такая христианская цивилизация, с проблемами на земле и устремлением к небу, такая русская душа. Итальянка Мария подняла руку и задала вопрос: а что такое русская душа? Я сказала, что ответ на него займет всю жизнь, а не урок, и уж во всяком случае надо написать книгу, а в двух словах не сказать. Но все же эти два слова я нашла. Я сказала: русская литература – это и есть русская душа. Она спросила: а есть душа американская или южноамериканская? Я сказала: конечно, она в американской или южноамериканской литературе. Не Бог весть какое умозаключение, и не знаю, само родилось или вспомнилось читанное, но не это важно, а важно, что нашлось.

Вчера зашла в Славянскую библиотеку (часть общеуниверситетской), мальчик Володя отыскал в интернете мою публикацию за 14 января и вывел на принтер. Две фотографии с разницей в тридцать лет (кажется). Дома прочла. Они сделали так: разбили записи на 60-е, 70-е, 80-е и 90-е годы. Естественно, сильно сократив то, что я сама стократ сократила. И, конечно, из чего я выстроила сюжет, во многом пропало. Вышло по нескольку строк в каждом десятилетии. Называется Любовь, любить велящая любимым (мое название, из Данте). Получилось, что вся жизнь уложилась в эти несколько строк. От этого печаль. Как будто тобой выстрелили в белый свет, как в копеечку, и траектория пули уже снижается и полет вот-вот закончится. Чем, в сущности, отличается срок жизни бабочки-однодневки от человеческого, кажется, такого многодневного, да ничем. Еще одна мелкая философия на глубоком месте.

Я пишу, а в окне за моей спиной сверкает солнце. Жаль упустить. Пойду погуляю, пока день еще стоит.

А улицы в Урбане распланированы так же, как в СПБ: прямые и пересекаются с другими столь же прямыми под прямым углом.

Целую.

22 февраля

Привет, Кучушок!

Во-первых, поскольку сегодня прощенное воскресение – прости, если найдешь за что!.. Не найдешь – прости авансом.

Спасибочки за письмо – добавляет бодрости, радости и оптимизма.

Инне передал – она в восторге.

Липатов пришлет пару номеров. Это скорее всего № 12.

Татьяна в недосягаемости – позвоню во вторник, так как понедельник – всенародный праздник всенародного защитника-воина Аники. Все в воздух чепчики бросают.

Касьянова сказала, что вроде бы пресс-служба что-то рассылала. Во вторник уточнит.

Зоя ответила, что она тебя тоже любит, что ты очень талантливая барышня и хороший человечек, и что она очень скучает, когда долго с тобой не видится.

Подушка – тот же зеленый стольник. К приезду, может, подешевеет. Или подорожает.

Дарю тему для твоих занятий. Навеяна законотворческим зудом двух моралистов. Первый гиперморалист Комисаров в пыльном шлеме решил озаботиться нервами дорогих россиян и предложил «запретить демонстрацию на телеэкране изуродованных и фрагментированных тел жертв терактов». По этому поводу прочти ехидство Ю. Богомолова в Известиях от 21.02.

Второй – деловой от спецслужб – вообще предложил запретить журналистам самостоятельно информировать население о терактах, поскольку это должны делать исключительно официальные лица и органы(!). По этому поводу читай И. Петровскую в Известиях от того же числа.

Серьезное обсуждение таких инициатив парламентом(!) с точки зрения нормальности – бред жизни.

Поверти эту тему со своими студентусами. Мне кажется, тебе самой будет интересно услышать на сей счет мнения внесистемных людей. Да и им тоже прибавит ключиков к пониманию сегодняшнего качества нашего государства, как системы.

…На этих словах позвонил Вадим Абдр. Я его сразу же поздравил с очередной за последний месяц какой-то премией (какой не понял – ухватил лишь хвост информации, но что-то вроде премии Президента), а он в ответ сказал, что закончил читать твою книжку и что он в восторге, и что от ее прочтения «жажда жить!», и что ты великая писатель и протчая и протчая, и вообще надо бы здоровско надраться по совокупности всего, как только ты вернешься!

Вчера наконец-то закончился недельный цикл горохового супа. Нынче – неделя грибного. Первый опыт. Надо сказать, довольно удачный. По крайней мере, сегодня еще вкусно.

Вообще, наладил самокормежку с помощью Рамстора, где накупил творог, блинчики, овсянку, молоко, ряженку, рыбу, овощи, пельмешки. Софрино по четвергам снабжает телячьей колбасой и венскими сосисками. Так что, до твоего приезда доживу.

Кстати, засосало в желудке, что естественно – на часах 14:00. Посему заканчиваю и бегу лопать грибной супчик, чего и вам желаю!

Голодный, но от этого вас не меньше любящий Валешка.

Ну как тебе нравится язык, в котором простое русское слово архивы, хотя и пишется так же просто: archives, – произносится как аркайвз? А простое русское слово ультиматум (ultimatum) надо произнести как алтимейтм? Кошмар.

А настроение, между тем, целый день приподнятое. Отвыклое такое настроение. Смешно сказать, отчего. Пригласили на заседание дирекции по международным программам – прийти рассказать, как идут занятия и вообще. Типа контроля за тем, как осуществляется программа приглашения иностранных профессоров. Рона пригласили тоже, но, когда мы пришли, его еще не было, а за длинным овальным столом сидело человек восемь бородатых, лысоватых, очкастых, включая двух дам. Они по очереди пожали нам с Дашей руки, после чего мы тоже уселись за стол, и они по кругу начали себя называть. Один – профессор математики, другой – чего-то там по армии и вооружению, третья – с испанским языком и так далее. Я назвала себя, а Даша себя. Тут пришел Рон, сел рядом с нами, похлопал дружески меня по плечу, и ведущий седовласый человек произнес маленькую речь. Я заранее попросила Дашу ущипнуть меня, как только обратятся лично ко мне. Щипать, к счастью, не пришлось, я поняла, что нам с Роном предоставляют слово, мы немного попредлагали друг другу начать первым, и он начал. Поговорил несколько минут, а дальше предстояло говорить мне. Я вытащила бумажку, объявив, что это моя нобелевская лекция. Они оценили юмор и посмеялись вежливо. Я начала с благодарности за честь быть приглашенной в Иллинойсский университет, рассказала, как Рон сделал мне предложение, от которого нельзя было отказаться, поскольку появилась прекрасная возможность остановиться, оглянуться. Еще сказала, какие драматические дни переживает моя страна и мой народ и какое это интересное время для журналиста и т. д. и т. п. Ежесекундно отрывалась от бумажки и выразительно глядела на них, а они слушали – куда ж деваться. В конце был сюрприз для Даши, потому что я отдельно поблагодарила ее за бесценную помощь. Я написала текст по-английски минут на десять сама, а Даша только поправила времена. Когда я закончила, они стали аплодировать. Это меня сразило. Потом задавали вопросы, я на все отвечала.

Один мужик спросил про цензуру в России, другой – про Путина. Я сказала: я приглашаю вас на мои лекции, приходите, всё узнаете. Показала им фото с Путиным. Они оживленно обсуждали его странный взгляд в мою сторону. Я сказала: он ведь из КГБ. Они опять посмеялись. В общем, минут через сорок я покинула высокочтимое собрание с победительным видом, и Даша подтвердила, что все вышло хорошо. Как это образовалось – понятия не имею. Не иначе, как и ангел за спиною…

Одно поняла: можно не суетиться, выясняя, чего от тебя хотят, а предложить свое, может, даже навязать свое, и другие примут это как должное. Я совсем не уверена, что они ожидали от меня именно такого слова. Но я его произнесла, и они поняли, что так надо.

Между прочим я сказала, что написала больше 150 страниц лекций, и что институт, в котором я преподаю в Москве, тут же предложил издать их, а я ответила: после США. Таким образом я дала им возможность предложить мне опубликовать лекции в США. Они сделали вид, что не поняли, и сказали, как будет замечательно, если мою работу опубликуют в России. Тогда я прямо спросила: а здесь? Они заголосили, что надо подумать, как это сделать, вот пусть Рон непременно подумает. Полагаю, ничего из этого не выйдет, а к любезностям я привыкла.

Но все равно я довольна. Конечно, этот промежуточный успех роли никакой не играет и лучше сосредоточиться на следующей лекции. А уснуть все равно не могла, дурочка.

Директора международных программ зовут Earl Kellogg.

Юля пригласила в кино. Смотрели Город Бога, выдвинутый на восемь оскаров. Бразильский, почти документальный фильм о бандах малолетних убийц. Страшный – по сути, снят потрясающе. Я вышла в болезненном состоянии. Человечество – неудачное изобретение Бога.

Целую.

24 февраля

Получила письмо от Юнны. Обрадовалась за нее и за себя. Ее философия – знать себе цену. Моя – наоборот. Думаю, что мы обе правы. Я написала еще один стишок, хочу ей послать. А пока прочти ты.

Опять ходила гулять и глазеть на домишки. Было яркое солнце и ветер, и многие из них тихо перезванивались друг с другом: тут принято вешать на верандах, знаешь, эти металлические конструкции, которые звенят от ветра (мы видели их, кажется, в Таиланде). А в окнах (изнутри) любят вывешивать какие-нибудь цветные полотнища с изображением либо цветов, либо зверушек. В одном – висел плакатик No Iraq war. Попался домишко, трогательно украшенный искусственными (поблекшими) цветами, якобы высаженными в длинных ящиках перед окнами, – видимо, хозяева небогаты, а тоже как у людей. Перед другим домом разбит крохотный садик, где каждый сантиметр занят какими-то игрушками, камнями с надписями, а сантиметров двести закрыты тонкой сферической решеткой, под которой целый мир: грибы, кусты, рыбы, люди, все мини-минималистское. Хозяин пишет: заходите в мой сад, наша душа в том, что нас окружает. Такая самореализация.

Пришла в голову дикая мысль (чувство): а ведь я еще буду скучать по всему этому.

Но до той поры далеко. Пока считаю недели.

Как ваши адекватные успехи? Не замучивайся, пожалуйста. Мне понравилось твое меню, слюнка потекла. Мой вечный суп из водорослей и сои (видимо, эти два пакета никогда не кончатся) ни в какое сравнение не идет с софринскими сосисками.

Целую.

25 февраля

Любимый Кучушок,

Наконец-то исхитрился вытащить твои «путинские» лекции из Дашиного монстра, уф-ф-ф! Надеюсь, к христовому дню эти яйца?

У нас «его» ребятишки распоясались донельзя, ничего не стесняются, и ни в чем себе не отказывают. Я имею в виду, как обставлен поджопник Касьянову; как прессуют несчастного Глазьева, перекрывая ему кислород по всем городам и весям, где он пытается пообщаться с публикой; как выстроили по струнке телеканалы, отказывающиеся без объяснения причин демонстрировать ролик Рыбкина; скошенную от вранья мыльную рожу Вишнякова и гнусную циничную Павловского, и патока, патока, патока. От всего этого противно до рвоты. Пресса закатилась в экстазе: «…вся Россия с нетерпением! затаив дыханье! ждет не дождется! от президента имя главы правительства…», надувая интригу, беспрерывно онанируют тему: «X, нет Y, а может Z, нет, скорее, V…» Хотя любому нормальному человеку очевидно: абсолютно однохренственно, кто будет премьером, то бишь, козлом отпущения в стране, где решения принимает один-единственный, ни за что не отвечающий рефлексирующий человек средних способностей и небольшого ума.

Луч света – Хакамадка! Не сдерживаемая партийными обязательствами и договоренностями, она, свободный, умный и жесткий человек в несвободной стране, выдает всем по полной программе, называя вещи своими именами. Прежде всего Путину: за постоянное вранье, злобство, Чечню, лицемерие, трусость, презрение к народу и пр. Вчера во время дебатов расплющила бытового дурака Миронова, решившего подъелдыкнуть Иру, спросив, как чувствует себя ее совесть, при том, что ее предвыборную деятельность финансируют преступники (имел, дурак, в виду Невзлина). Тут-то ему она и врезала, обвинив в оскорблении нескольких тысяч россиян, ее финансирующих; в юридической дремучести, непотребной для лица, занимающего третью ступень в госиерархии, «свидетельствующей, что в стране, где президент и председатель совета федерации, могут без суда определять, кто преступник, а кто нет…» И подала на убогого в суд.

Счастливая, можешь гулять по чудному забугорному городку, и не думать обо всей этой параше, в которую нас здесь окунают с утра до вечера.

Ладно, заканчиваем с этой темой. Просто иногда уже трудно сдерживать себя.

Стихи в НМ – прелесть! Читал, как будто прежде их не читал и не слышал.

Стишок про старух – живой и глубокий!

Письма ко мне – замечательные. Эманация «русской души».

Кстати, считаю формулу: суть национальной души – в национальной литературе, очень удачной и практически абсолютной (равной «Бреду жизни»).

Конечно же, грустно от сознания, что траектория жизни – нисходящая. Она такова со дня рождения. Главное – сколько на нее нанизано!.. И какого качества! Чем выше качество, тем меньше причин для грусти. Мне очень нравится твой «разбор полетов» того, что делаешь ты с преподавательской кафедры. Не знаю, насколько по душе тебе это, но создается впечатление, что ты способна делать его на высокопрофессиональном уровне. Засурскому на заметку!

Вчера ездил в Загорск, к Серегину мануальщику. Он мне что-то поправил, и спине стало легче. Велел навестить еще один раз. Может, полегчает навсегда?

В Москве плюсовая температура. Все плывет и хлюпает. Через пару дней обещали –5. И вот так всю зиму. Опять же тебе завидую!

На стол влез Чарли и начал «игру на свирели». Смотрю на часы, прав сволочь: время для писи-каки!

Так что бегу.

Целую, люблю, твой Валешка

Милый, я писала тебе предыдущее письмо с утра, а вечером был урок. Почему-то он проходил так тяжело, как никогда прежде. Какой-то разлад с языком. Надо признаться, что и лекция – самая скучная из всего цикла: законы о печати в новой России. Периодизация, названия законов и прочая муть, для изложения которой я воспользовалась исследованием Андрея Рихтера, специалиста по этой теме (о чем честно сказала). Некоторые оживляющие кусочки, конечно, вставила, но их давила масса малоинтересного для меня материала. Вместе с тем я понимала, что без такой обобщающей лекции не обойтись. Больше того, не исключено, что академический, так сказать, курс по новой печати России как раз и должен состоять из подобных лекций. Но я бы такой курс читать не стала. Я все-таки более живой и живущий живой жизнью человек, а не ученый педант. Короче, я быстро устала от самой себя, перестала получать удовольствие от того, что им рассказываю, и как-то отторглась от английского языка, жуя нечто неудобопроизносимое и неудобопереваримое (вот месть за то, что я над ним смеялась!). А минут за пять до конца почувствовала, что теряю сознание: энергия зашла за нуль. Каким образом я преодолела этот нуль и нашла силы закончить лекцию – не знаю. Знаю только, что после перерыва, когда студенты начали задавать вопросы, я слушала их и, понимая, что говорят, не могла сосредоточиться просто чисто физически, и попросила Дашу переводить. Поскольку весь пар вышел, ответы были скупыми и плоскими. После этого начались запланированные дебаты о роли Ельцина в постсоветской истории. Класс сам собой разделился ровно пополам: восемь человек за, восемь – против. Два модератора вели дебаты (навсегда утек ряд кадров или на время – пока неизвестно). Те, кто против, были воодушевлены гораздо больше тех, кто за. И хотя аргументы у обеих команд были примерно равной силы, по темпераменту те, кто против, опережали соперников. Модераторы, подготовленные гораздо лучше обеих команд, были ими недовольны. И после окончания игры (было почти девять, и я, поблагодарив всех, сказала, что результаты соревнования будут объявлены в следующий раз) обосновали свое недовольство: плохо подготовились, не владели материалом, преобладали общие слова, а не доказательства, победителя назвать невозможно. В принципе мои умные барышни (обе в положении) были правы. Я обещала подумать, как и что мы скажем на следующем уроке. Но, уже сидя без сил в Кикиморе (опять забыла, как пишется), я обратила упреки модераторов не к студентам, а к себе. Видимо, это я не потребовала от них серьезной подготовки и, возможно, я же своим стилем лекций настроила их на такой, а не иной лад. Ну что ж. Себя не перенастроить – придется перенастроить их. Я сидела и думала, что следует сказать, что школа, колледж, учитель не могут дать студенту всего объема знаний целиком, и даже не могут ставить это своей целью. Они могут дать только ключ к знанию, а двигаться дальше студент должен сам. Беда, что я не живу в английском, как в русском, и, конечно, упускаю детали. Впрочем, определенное беспокойство по поводу их совместного со мной участия в их обучении я уже почувствовала. Почти на всех последних классных письменных работах стоит мой домашний знак минус. За исключением буквально двух-трех. Приблизительно, неточно, нет конкретики. И моя вчерашняя вступительная речь была в этом ключе: вы, конечно, молодцы, но мало читаете, читайте больше из того, что я задаю вам на дом. Я по пунктам показала им суть того, что должно содержаться в их работах, а не содержалось. Одна девочка написала, что Россия weak, sick and cold (слабая, больная и холодная). Читая, я рассмеялась. А в классе сказала, что была тронута чуть не до слез. На этот раз моего юмора не поняли (возможно, отсутствие реакции и повлекло внутренний разлад с классом и, как результат, разлад с языком). Но именно это weak, sick and cold, о чем я говорила им на предыдущих лекциях, вызвало резкое желание защитить мою бедную страну. И я произнесла еще одну речь, с цифрами и фактами (включая 84 миллиарда золотовалютных запасов и выплату международного долга), показывающими путь, какой прошла Россия, и ее нынешнее положение, пусть не такое блестящее, но далеко и не такое ужасное, каким было (вот как взбрыкивает патриотизм, естественный, а не навязанный!).

Ели суши с Дашей и Мэттом, он приехал вчера, присутствовал на уроке и не в силах удержать себя вмешался в дебаты – меня это только порадовало.

Вечером, ложась в постель с книжкой Азадовского Небесная арка (Цветаева и Рильке), сказала себе: ни звука, ни мысли о прошедшем уроке. Почитала – и уснула.

А с утра думаю вот о чем: был мой медовый месяц с классом, когда мне все нравилось в них, и, возможно, им кое-что нравилось во мне. Первое разочарование: мое в них – но ведь, по закону сообщающихся сосудов, и их во мне? А нам хочется, хочется нравиться, хочется несмотря ни на что, ни на возраст, ни на опыт, ни на знание тщеты всего.

Целую.

26 февраля

Милый, моя нервная, или имунная, или еще какая-то система оказалась затронута глубже, чем можно было думать. Сегодня суббота, а я все не могу прийти в себя. В четверг происходило заранее оговоренное интервью с журналисткой, которая знает русский: двадцать лет назад ее родители эмигрировали из Молдавии. Интервью поручил университет для своих университетских целей. Мы с Дашей назначили ей встречу в кафе Paradiso (Парадисо – ударение на первом слоге, можешь себе представить?). Почти час я впаривала девушке медленно и логично (чего терпеть не могу) про ситуацию в России с цензурой, Путиным и прочее, а она глядела на меня круглыми глазами, что-то писала в блокноте (хотя записывала на диктофон), и видно было, что она мало что понимает. А может, она просто была напугана ответственностью и потому так таращила глаза. Это тоже изъяло из меня некоторую часть энергии. Прошлую ночь совсем не спала, несмотря на то что надрызгалась валокордину. С утра гуляла час, но никакой кислород не восполнил моих потерь. Правда, я еще пропылесосила квартиру. Но уж после этого валялась как бревно, не в силах ни писать, ни читать. Легла в восемь часов вечера, погасила свет, просто чтобы полежать в темноте. Слава Богу, после одиннадцати уснула и проспала часов десять. Утром сегодня решила, что все в порядке. Приняла душ, сварила куриный бульон, пошла во французскую булочную и уже на улице поняла, что сил нет. Мысль о следующем уроке мне отвратительна. Ручонки дрожат. Физика никуда. Пытаюсь писать тебе письмо, чтобы вспомнить, как это делается.

Несмотря на разлад с английским и признание моей личной вины в том, не могу удержаться, чтобы не привести такой диалог:

– Приятно встретить вас!

– Приятно встретить вас!

– Как вы?

– Прекрасно! А вы?

– О, прекрасно! Я только что встретила Салли (или Долли)!

– Реально?!

– Да.

– И как она?

– Прекрасно!

– Реально?!

– Да.

– Приятно встретить вас!

– Приятно встретить вас!

После этого расходятся. Неважно, знакомые или незнакомые. О, really?! С непередаваемой интонацией, которая плотно сидит в ушах всякого, кто хоть раз ее услышал. Забыть этот обмен восторженно-изумленными восклицаниями, как будто кто-то высадился на Марсе или, по крайней мере, выиграл сто тысяч баксов в лотерею невозможно. Вспоминается Леня Костюков с его Великой страной, над которой я хохотала сначала до потери пульса, а после перестала, потому что стало скучно. Боюсь, и мое веселье подойдет к концу, станет скучно, и я перестану веселиться.

Я подумала, что ты так переживаешь мой отъезд (переживал), потому что ты Весы, твое равновесие нарушилось, и тебе трудно прийти в норму. Но когда ты придешь (или уже пришел), то опять привыкнешь к уже новому равновесию, и быть может, я не так стану и нужна тебе. Даже наоборот: опять придется привыкать. А? А может, все дело в том, что завтра Касьянов день и вообще високосный год?

Бетти целую ночь читала мои записки, прочла и сказала своим задыхающимся от чувств голосом чудесные слова. Я обрадовалась. Она строгая, и я не знала, как она все это воспримет.

Береги себя.

Целую.

28 февраля

Вчера ездила с Бобышевыми в парк, парк называется Озеро в лесах. Все сухое, на деревьях старые, необлетевшие листья, и, кажется, держатся так крепко, что никакому дождю не размочить, никакому ветру не оторвать, неясно, как они уступят молодым листьям при такой крепости. А вот и понятно, по опыту всех весен, какая на самом деле кажимость – эта сила старых листьев перед наступлением молодых. Снега все давно истаяли, небо голубое, солнце желтое, с ихним Фаренгейтом не умею справиться, но по ощущению градусов десять нашего Цельсия, то есть вот-вот весна. Мы гуляли три часа, я выгуливала свою усталость, хотя настроение было испорчено Дашиной и Наташиной простудами. Навстречу молодые люди мчались на скейтбордах, все подряд здоровались, как в деревне. Так принято. Еще ходили люди с разной породы собаками, всех провожала улыбкой, но ни одного Чарлиного родственника. Насчет собак. Бобышев рассказывал, что первое впечатление от Америки: все люди улыбаются и даже все собаки добрые, такой гуманизм без берегов. А оказалось, собак принято кастрировать, оттого они добрые. Насчет скейтбордов. В университетской библиотеке объявление: no – roller blades, roller skates, skateboards. Понятно, да? Это как если бы в салунах было написано: на лошадях не заезжать. Но с тех пор сколько воды утекло, и студенческая публика как будто поинтеллигентнее ковбоев. А все равно. Они считают: лучше предупредить. И предупреждают: на продуктах, на товарах, везде и про все, чтоб не было недоразумений. Мы говорили с Бобышевым о манипуляциях как скрытом методе управления не только в России, но и во всем мире. Но все-таки, напомнил мне Бобышев, здесь, на Западе, невозможно заткнуть рот политическому оппоненту. В этом и заключается разница. Американцы смеются над нашей свободой слова, при которой ни один российский телеканал не осмелился показать пшик с показательным запуском ракеты. Так и вижу постно-лицемерную физиономию одного из многочисленных Ивановых, который все это наверняка объяснял как успех нашего боевого оружия и нашего бравого солдата, тьфу, генерала.

Даша привезла из офиса твое письмо и Юнны. Юнна написала, что умер Сергей Аверинцев. Ты – про ор мартовских политических кошек.

У нас в доме гнездовье божьих коровок. Где они гнездятся, не знаю, в стенах или в трубах, по которым идет теплый воздух, но постоянно какое-нибудь живое рыжее существо с крапинками ползает по ковролину. Я их люблю и считаю хорошим знаком, когда они являются. Видишь, у вас Ивановы, а у меня божьи коровки. Выходит, мне в самом деле повезло.

По телевизору в прямом эфире вручают оскаров. Накануне показывали вручение независимой премии кинокритиков – на оскаре все вызывающе роскошно (смокинги, атласные платья со шлейфами, открытыми плечами и частично грудью), у независимых все подчеркнуто демократично (джинсы, свитера, кожаные костюмы). Наблюдаем непосредственно это, а не ваши гадости. Но если честно, гадостей и тут хватает. Не говорю про Говарда Стерна, который опять попался при переключении кнопок. Есть передача, которую ведут две обезьяны, мать с дочерью, дочь старше матери, поскольку мать подтянута во всех местах, постоянно дрыгает плечиком и машет ручкой эдак молодежно. Про что передача? Исключительно про то, кто в чем (про movy stars). Они и сидят на таких высоких стульях, как на насесте, и кудахчут, и сплетничают. Тошнотворная, длинная, как сопля, сплетня.

Целую.

1 марта

Бобышев рассказывал, что в университете, на славянском отделении, есть курс, который называется Падшая женщина и лишний человек. Можно придумать какой угодно забавный поворот и сделать из этого университетское чтение.

Думала о том, из каких шагов складывается походка судьбы. Вот я привела тебя в Комсомолку, в Фонд социальных изобретений (нет, сначала, конечно, я с тобой познакомилась, а еще что-то было раньше, но это мы уже прочитали в Собрании сочинений). Потом Фонд в лице Алференко отправил меня на Аляску в составе группы, возглавляемой тем же Алференко. В аэропорту группу разобрали доброхоты-американы, чтобы поселить у себя – я досталась на поселение Розмэри и Эрнсту. Потом Розмэри прилетела в Москву и жила у нас, познакомилась с Наташей и рассказала ей о грантах, какие существуют для учебы в США. Наташа срок своего гранта пропустила, но после безо всякого гранта сдала экзамены и улетела в Штаты. Я к ней ездила десять лет кряду. В результате я здесь и читаю лекции. От конца к началу можно проследить. А от начала к концу? Случай, случай, случай – и пожалуйста, линия и закономерность.

Тебе не икалось? Рон пригласил нас с Дашей на ужин в очередной итальянский ресторан Biaggi’s. Он был с женой Ингой и дочерью Николь. Николь старше Даши на год и тоже художница, работает в какой-то компании по дизайну. С Ингой мы знакомы по прошлому разу, она немка, тоже художница. Мы сидели с ней рядом, и я рассказывала все подряд, и про книжки, и про пьесу Суси, и про новый роман, который пишу, и про Чарли, и про дачу, и про дом напротив американского посольства, откуда мне принесли визу на угол дома, а больше всего про тебя. Даша вставляла симпатичные соображения и замечания (в том числе про нашего мужа, между прочим, почетного гражданина Балтимора). В результате нарисовался столь прекрасный образ (в конце я сказала: he is a really good guy, что и Рон, и Инга наперебой заговорили о том, чтобы пригласить тебя в Урбану. Я с важностью отвечала, что ты только что из Таиланда и тебе опять в Таиланд и т. д. Рон посчитал по пальцам и воскликнул: но вы же расстались на четыре с половиной месяца! На это я отвечала, что, когда мы обсуждали его (Рона) предложение, он (муж) сказал: поезжай, это даст тебе новое дыхание. В этом месте Инга чуть не прослезилась, заметив: какой хороший человек и совсем не эгоист. Вот тут я и ввернула насчет good guy (guy – парень, а не гей). В общем, вечер удался. Я пила, естественно, кампари и ела, естественно, shrimps, а также заказала cafe espresso и шоколадный торт, который в результате положили в прозрачную коробку, чтобы я забрала его домой – так тут принято (если не доешь).

Беседовали о течении времени. Рон заговорил о том, что чувствует себя внутри мальчишкой (думаю, ему больше пятидесяти). Я стала упрашивать Дашу пересказать стихи, которые написала за день до этого. Упросила. Рон выслушал и сказал: точно. Когда мы вернулись домой, прочла Даше эти стихи. Она сказала: пошли Валерику. Посылаю.

Рон сказал: я никогда не смотрюсь в зеркало, а когда смотрюсь, не понимаю, кто там в зеркале.

You are really а good guy.

Целую.

2 марта

Милый, со мной творится что-то непонятное. Второй раз не могу дочитать лекцию. Ближе к концу чувство, что вот-вот что-то случится, темнеет в глазах и почти теряю сознание. Хватило сил найти место, где прерваться, сказала: I am sorry, I have to make a break. То есть вынуждена сделать перерыв. Вышла, преодолела, шатаясь, коридор, побрызгала в туалете водой в лицо, минуту постояла на улице (мы занимаемся на первом этаже, наша аудитория первая у входной двери), вернулась и, уже сидя, а не стоя, дочитала. Это первая лекция из четырех самых интересных, про Путина, и я чувствовала себя нормально, и думала, что не буду напрягаться, а распределю силы так, чтобы не устать, и на тебе. Сказала студентам, что мы не станем обсуждать тему лекции, а дождемся следующих лекций, потому что, думаю, в них будут содержаться ответы на вопросы, которые возникли, на всякий случай пусть запомнят или запишут их, и если все-таки не услышат ответов, тогда зададут. Я и собиралась так сделать, но вышло, как будто из-за моего полуобморочного состояния. Вдруг увидела в их глазах понимание и сочувствие. Некоторые, выходя, желали здоровья. На этот раз я выкарабкалась легче, чем в прошлый, и уже на следующее утро мы уехали в Чикаго (пишу тебе из Чикаго). Видимо, то, что я прервалась, помогло. Но я не в силах была продолжать. Главное, я не знаю, что это такое и как себе помочь. Мы обсуждали казус с Бетти и более всего склонились к мысли, что это падение давления. Она обещала поговорить со знакомой врачихой и попросить совета, как быть. А я собираюсь купить коньяк и прихлебывать на лекции. Представляешь, какое удовольствие для меня! А для студентов! Прости, что огорчаю, но мне некого, кроме тебя, огорчать.

Приехали в Чикаго, потому что Даша принимает участие в выставке-ярмарке, которую устроили ее друзья. Потом напишу, что это такое, когда увижу. И про Дашины поделки напишу. Как обычно, я у Бетти, Даша – у Мэтта. У него был день рожденья 3 марта, и я пристроила толстый словарь в качестве подарка ему. У Бетти отоспалась. Почему-то в Урбане я сплю плохо, а у Бетти хорошо. Но все равно голова не такая. Возможно, еще и оттого, что на улице сильнейший ветер, и у нас все свистит.

Целую тебя.

5 марта

По телефону врач Марина Кузнецова поставила понятный диагноз: эмоциональное перенапряжение. Требуется успокоительное средство. Обещала выписать рецепт, а Бетти возьмет в аптеке – бесплатно. Но дело не в деньгах, а в том, что иначе лекарство не купить: я не пациентка Кузнецовой, а без рецепта никто лекарства не продаст.

Воскресенье. Я скучная, потому что нет событий, и я не в форме. Вчера Даша взяла меня на выставку-ярмарку: нечто вроде того, что у метро Измайловская, всякая поделочная самодеятельность: украшения, тряпочки, сумочки, конвертики. Для развлечения художественной молодежи. Даша приготовила браслетики и маечки, на которых жидкой резиной навела рисунки, очень милые. Но маечки развесили неудачно, они потерялись в общей массе вещей, а пару браслетиков все же купили (по 5 долларов за штуку).

Даша возила в гости к Мэтту. У него обалденной красоты окно, длинная бестолковая квартира, как бы и богемная, и мальчишеская. Одна стена завешана работами с выставки, устроенной недавно: белые толстые квадраты из какого-то тяжелого пластика, из которых, как сквозь изморось или воду, проступает Дашино лицо. Было бы неплохо, будь фотографии, странным образом туда вмонтированные, лучшего качества. В целом жилище оставило тяжелое впечатление, не знаю отчего. Какой-то общей бессмысленности и тупиковости. Но, может быть, виной мое состояние.

В половине седьмого, встретив закат в пути, добрались до дому. В результате всеобщих дружеских усилий получила лекарство diazepam. По типу седуксена или тазепама, насколько понимаю. За обедом выпила немного красного вина и расслабилась без всякого тазепама. А до этого трясучка, и давление прыгало от 100 (верхнего) до 170. Может, мне начать пить? На всякий случай мы с Дашей купили маленькую бутылочку коньяка за десять долларов.

На пути в Урбану несколько раз видели вьющиеся вуали, состоящие из птичьих стай, как в Риме, помнишь? А потом вдруг дорогу пересекли низко летящие крупные птицы, и одна, тяжелая, пролетела, медленно хлопая крыльями, прямо над носом нашей машины, и я закричала: смотри, смотри, утка!

Мы с Дашей обрадовались, что их с Сережей дружок Саша Жуков стал зампредом. Он умный, образованный и порядочный.

Целую.

7 марта

Приветик, Кучушок!

Сегодня на твоей родине праздник весны, с чем тебя и Дашуню поздравляю в вашем забугорном Парадисо (с ударением на первом слоге)!..

День и впрямь грозится быть истинно весенним: на часах только полдевятого, но уже тепло, и солнце выглядывает из-за крайних домов.

С удовольствием читаю твои письма, беременные чудными сюжетами из американской жизни. Убеждаюсь, Америка – страна для жизни (при условии игры по правилам), в отличие от нашей забубенной, которая хороша для всего, чего угодно – для фронды и борьбы, для радостей, литературных шедевров, взлетов духа и мысли через преодоление и прочих внутренних и внешних борений, но только не для нормальной жизни. Вчера вычитал у Белоцерковского (!) несколько цитат, приведенных им в качестве печки для критики: «Русскому народу, в силу его исторических традиций или чего-либо, почти непонятна идея самоуправления, равного для всех закона и личной свободы – и связанной с этим ответственности. Даже в идее прагматической свободы средний русский человек увидит не возможность для себя хорошо устроиться в жизни, а опасность, что какой-то ловкий человек хорошо устроится за его счет. Само слово «свобода» понимается большинством народа как синоним слова «беспорядок»… Наконец, для народа характерно преклонение перед силой… Народ представляет собой малокультурную и социально дезориентированную массу. Кем осознает себя эта масса и чего она хочет, никому, я думаю, не известно» (Амальрик).

И еще круче Синявский: «В сочетании с вороватостью пьянство сообщает нам босяцкую развязность и ставит среди других народов в подозрительное положение люмпенов. Как только «вековые устои» и сословная иерархия рухнули и сменились аморфным равенством, эта блатная природа русского человека выперла на поверхность. Мы теперь все блатные… (от самой макушки. Иллюстрация: «мочить в сортире», «замучаетесь пыль глотать» – Я). Это накладывает на жизнь и устремления нации печать непостоянства, легкомысленной безответственности. От нас, как от вора, как от пропойцы, можно ждать чего угодно».

Наверняка со многим можно поспорить, но суть схвачена. Американцы строили страну для жизни и это тот самый случай, когда религия, имя которой протестантизм, играла (и играет) позитивную роль, поскольку нравственно ориентировала (и ориентирует) на решение именно такой задачи – полнокровной жизни на этом свете, что возможно только, если надеешься на собственные (а не Божьи) силы – что-то вроде американизированной «чучхе». Прагматизм как стержень протестантского бытия и создал этот народ, а они в свою очередь страну, в которой им удобно жить. Наверное, не идеальную (на то он и идеал, чтобы быть недосягаемым!), наверное, неуютную для выросшего в другой культуре, но уверен, все ее Граждане искренне полагают, что для них лучше не существует.

Нашему народу не повезло с религией. Был в его истории период, когда православие играло позитивную роль (как базисная сила строительства России, база культуры и др.). Но если протестантизм всегда был адаптивен, а потому созвучен с повседневными потребностями социума, его среды и перспектив, то православие, закостеневшее в догматизме (догматичнее, пожалуй, только ортодоксальный иудаизм), превратилось в вериги для свободного развития России. Это – религия рабов, но не свободных людей-творцов. С ее жесткой иерархией, приоритетом власти, надеждой на Бога, непротивлением и прочими калибрами, пройдя которые, человек не может быть свободным. При этом я имею в виду православие как институт, как дремучего и агрессивного посредника между Богом и человеком. Я уверен, что Аверинцев со мною был бы согласен. Коммунизм как практика – кровожадная версия православия. Поэтому (при активном участии и того и другого) и страна получилась такая, где человек что угодно: пыль, винтик, электорат, но не Гражданин. Таковым, после недолгого периода взбалмошной, судорожной свободы, становится нынешнее Государство. Спринт в сторону авторитаризма, вранье и цинизм властей, нахрапистость церковных иерархов, холуйство средств массовой информации. Ты ошиблась, представив физиономию Иванова «постно-лицемерной». Она была лицемерной, это да, но отнюдь не постной. Победной, торжественной, агрессивной, но не постной. Они уже схватили жизнь за бороду. И еще четыре года будут за нее дергать. Вот такое у нас в доме.

А у вас – божьи коровки, «о, really?» и прочие прелести!

Еще у нас несколько открытий.

Я знаю, почему 28-го на тебя навалилась депрессивная напасть. Именно в этот день со мной вдруг случилось (причины не понял, что-то, наверное, суммировалось) полное выпадение из бытия, словно очутился в капсуле с глицерином, любое движение мысли и тела требовало невероятных усилий, голова была в сумраке, ничего не хотелось и не чувствовалось. Учитывая разницу времени, со мной это случилось на 9 часов раньше, прежде чем твои антенны уловили и «захватили» это состояние, в котором ты и пребывала некоторое время. Муж и жена – одна сатана?

Я узнал, что зря мы колотили Чарли за все его пакости. Оказывается, наказывать можно, только поймав в процессе совершаемого преступления. Наказание по прошествию времени никак не связывается в его черепушке с содеянным и воспринимается с недоумением и сомнением в нормальности хозяина.

Хотя моя любовь к тебе и дурацкая в некоторых проявлениях, но именно она – основа дискомфорта от твоего отсутствия, усугубляемая моей «весовостью». К нынешнему моему состоянию добавилась красочка – сладостное ожидание твоего скорого возвращения.

На сем заканчиваю и иду завтракать.

В меню: творог останкинский, чай индийский, хлеб бородинский, колбаса телячья. Газета «Известия».

Целую,

Валешка

Если б ты знал, как мне вдруг захотелось к тебе, к твоему горячему плечу, в горячую подмышку, и чтоб ничего не делать, не рвать со старта, и не ставить задачи опередить мифических соперников на финише, а чтобы тихо и в саду, или дома, и чтобы ты ухаживал за мной, как за ребенком. Но какие чудные письма ты пишешь! Вот и получается, что стоило уехать так далеко и надолго, чтоб их получать и читать. Дама на электронной открытке чудо как хороша. Улыбаюсь всякий раз, глядя на нее. Мне принесли в Чикаго букет роз. Не в связи с 8 марта (его тут не отмечают), а в связи с еврейским праздником пурим. Пусть. Главное – розы.

Я неоднократно слышала твои рассуждения о протестантстве и православии, но, пожалуй, впервые читаю такой четкий текст. И про то, для чего создана Америка (чтобы жить) и для чего Россия (для фронды и литературных шедевров). Примерно это говорила своим студентам, но у тебя лучше выражено. А цитаты из Амальрика и Синявского, как и любимые мои цитаты из Чаадаева, только добавляют тоски и горечи.

Ты прав в главном: для американцев лучше их страны нету. Но и для меня, как и для тебя, при всей нашей горечи и тоске, лучше России нету. Может, потому что мы ценим фронду и литературные шедевры больше всего остального. Или тут обратная логика?

Педагог Чарли вызывает у меня сомнения. Если б наша собачка не догадывалась, за что ее наказывают, то не бежала бы стремглав под стол при нашем появлении. Причем, заметь, не каждый раз, не вообще, а именно тогда, когда набедокурит. В других случаях просто прыгает и лижется, и ничего не боится. Значит знает и понимает.

Больше не смей никуда проваливаться. Мне нужно, чтобы ты был здоров и весел. Всегда. Ты не представляешь, как это помогает жить.

У Даши продались ее изделия на 55 долларов.

Целую.

9 марта

Счастье разливается по моим жилам и артериям вместо крови (или вместе с ней): я справилась, справилась! С утра, проснувшись и позавтракав, поняла, что я ничто и звать меня никак. Полное обессиливание организма, как бывает обезвоживание. Каждое движение давалось с трудом, сердце трепыхалось, словно заячий хвостик, и ныло. Самые черные мысли одолевали. Все три дня пыталась найти ритм, в каком принимать лекарство: утром, днем или вечером, по половине или по четверти таблетки. Стала спать по ночам, а то мучилась бессонницей, но сил никаких. После часовой прогулки стало как будто чуть легче. Пообедала, приняла душ и лежала в постели почти до полшестого. Встала, накрасила ресницы, приняла четверть таблетки, перелила коньяк из родной фляги в пластмассовую (чтобы скрыть от студентов пьянство), запаслась валидолом и отправилась читать лекцию.

И прочла, можешь себе представить! И урок провела хорошо! И даже глоток коньяка не понадобился!

Я поняла, что со мной: вегетососудистая дистония. Сошлось много факторов, чтобы она себя обнаружила. Но главным был страх, что повторится, и я не справлюсь. Господи, помоги мне, чтобы мои неприятности остались в прошлом.

Лабильная нервная система с повышенной эмоциональностью и возбудимостью. А когда еще приходится подавлять ее – сплошь кранты.

Даша приготовила вкуснейшие котлеты, я опять выпила красного вина (как ты отнесешься к тому, что я сопьюсь?), и на душе стало легко и счастливо (Господи, опять же помоги, чтобы я не ошиблась и не преувеличила своих возможностей).

Милый, я уже собиралась стереть все, что написала тебе несколькими днями раньше, мне даже перечитывать это было тяжело. Но теперь, надеюсь, и тебе будет полегче.

Сегодня была вторая лекция про Путина. Я рассказывала, как он отвечал на вопросы Ларри Кинга (что случилось с подлодкой Курск – она утонула), а в конце урока предложила им вообразить себя Ларри Кингом или любым журналистом, у которого есть возможность встретиться с Путиным и задать любые вопросы. Предвкушаю интересное чтение. Но это завтра, завтра. Сегодня я заслужила дольчефарньенте.

Целую.

10 марта

Милый, ну вот слушай (то есть читай), какие вопросы задали бы мои студенты Путину. Самые типичные – о его прошлом, связанном с КГБ, о внешней и внутренней политике, о войне в Чечне, о подлодке Курск, о личной жизни, об отношении к жене и так далее. Некоторые – привели меня в восхищение. Алина Дизик, красивая украинка, большие глаза и большая грудь, написала 20 вопросов. Среди них: отчего ваш домашний образ отличается от заграничного; отчего Березовский и Гусинский вынуждены жить за границей; как вы рассчитываете быть президентом всех людей, если ваш единственный советчик – вы сами; что говорят о вас ваши политические оппоненты и критики; что вы чувствуете относительно Ходорковского и проч. Питер Ноутон, похожий на гадкого утенка, спросил бы Путина, перед кем из мировых лидеров тот преклоняется. Мне показалось, это очень тонкий вопрос, который мог бы выявить действительное направление ума нашего вождя. Еще Питер спросил бы: если бы Путин мог все начать сначала, какие перемены он совершил бы в России и почему? Майк Мид, в том же роде, что и Питер, очень юный, но очень толковый, сочинил восемь вопросов, среди них: вы думаете, есть какие-то вещи, которых русские люди не должны знать? Замечательный вопрос: как вы соединяете в себе качества демократического лидера и бывшего служащего КГБ, чувствуете ли вы, что все еще эмоционально связаны с коммунизмом? И еще один вопрос Майка: что Путин думает о политике и действиях Ельцина как президента. Джессика Персонетт, пышная американка с пышными волосами, написала: знакомы ли вы с первой поправкой к американской конституции, и если да, что вы думаете о ней как о гарантии свободы прессы? Следом: почему вы подписали Доктрину об информационной безопасности в июне 2000 года, если этот документ явно показывает желание установить правительственный контроль над информацией? Эшли Филлмер, худая, маленькая, нервная, почти хорошенькая (рот как у Джулии Робертс), спросила: вам, правда, нравится Буш или вы притворяетесь? И еще: кто представляется вам идеалом вашего наследника, какой тип персоны, такой, как вы? Мы говорили о том, что Ельцин выбрал своим наследником Путина, и это на самом деле недемократический жест в стране, претендовавшей на то, чтобы считаться демократической. А эта умница повернула дело вот таким образом. Странный студент Стив Макгуэй (белокурый крепкий ирландец в десятом поколении, лет 50), впрочем, отличник, также составил превосходные вопросы. Один: людям в России живется лучше, чем 10 лет назад? Второй: почему в ходе президентской кампании вы отказались от дебатов? Третий: некоторые думают, что вы злопамятны, вы помните своих врагов? Четвертый: какого вы роста? Курта Метцгера, высокого, худого, слегка ироничного, заинтересовало, какой политической философией или какой политической теорией руководствуется Путин, принимая свои президентские решения, а также какое воздействие оказывает и как отражается на администрации Путина прошлый опыт офицера КГБ? В качестве последнего вопроса, который Курт задал бы Путину, значился следующий: правда ли, что Ольга Кучкина такая cool (непереводимое слово, обозначающее качество), какой кажется? Я рассмеялась, прочтя это. И Даша смеялась. На что и было рассчитано. А Наташа, которой я сказала, что вроде один мальчик в меня влюбился, на полном серьезе начала объяснять мне, что у них тут приняты разные студенческие приколы с целью обратить на себя внимание и получить хорошую оценку. С юмором дела у моей дочери так себе.

Раздала уже семь ручек КП в качестве наград. Осталось четыре. А уроков – восемь. И непонятно, как быть дальше, поскольку есть майки, бейсболки и кружки, а лучшие ученики уже награждены. Не награждать же худших. Задачка, которую пока не знаю, как решить.

Доктор Марина, с которой я говорила по телефону, сказала, что такой болезни как вегетососудистая дистония в Америке не существует, эта хрень, выразилась она, существует только в России. Когда врачи не знают, в чем дело, то ставят этот диагноз. А американские врачи выясняют, в чем дело, и находят, и лечат то, что нашли.

Целую.

12 марта

Сегодня был день покупок. Вчера пришел чек: доплатили недоплаченные деньги за первый месяц. Тут же отправились тратить. Тем более, что чек за следующий месяц обещают во вторник 16 марта. Купила блузку от Kelvin Klein, в мелкий фиолетово-коричневый рисунок, черную кожаную сумочку от Guess и черные полукроссовки-полутуфли ходить, скажем, по Риму, когда мы туда полетим, а также по Москве, когда приеду. Месяца полтора не была в магазине, а это все-таки развлечение. Всех покупок на сто долларов. Дашины покупки – на ту же сумму. Впрочем, все вещи можно сдать обратно, если жалко станет трат или захочется купить что-то другое.

Еще из быта: связала Даше длинный кардиган из оранжевой шерсти (распущенный свитер) и довязала большой шарф, начатый в Москве, с крупными полосами разных оттенков серого и голубого. Оттого, что вязала (и оттого, что плохо себя чувствовала), роман двигался медленно. Я не знаю, что такое европейский роман. Но если это то, что я читала по-русски (Снег француза Максанса Фермина) и по-английски (Hotel du Lac англичанки Аниты Брукнер), – то он с нашим романом рядом не лежал. У Фермина стилизованная под японцев проза страниц на двадцать, простенькая, про японского поэта средних веков, романтическая сказка, какие можно сочинять пудами. У Брукнер – среднее описание чувств и мыслей писательницы средних лет, забравшейся после нервного срыва в укромный швейцарский отель и знакомящейся с разными постояльцами. Я не дочитала и ожидаю какой-то сюжетной изюминки, но мы пишем несравнимо глубже, серьезнее, интереснее, стилистически сложнее. При том Фермин оказался сенсацией для Франции, за один 1999 год роман был переиздан четыре раза, и молодой провинциал проснулся знаменитым. Брукнер же сочинила четырнадцать романов, за один получила Букера, и, стало быть, тоже знаменитость.

Даша готовит потрясающие ужины.

Целую.

13 марта

Я знаю, что ты звонил (Даша не могла взять трубку, а меня не было), и знаю причину. Уже слышала про этот ужас и видела пламя за Кремлем по NBC. Я не знаю, что случилось (то есть знаю официальную версию), но это хуже факта – это какой-то знак. И то, что второй срок президента начался со сгоревшего Манежа – тоже знак. Это навсегда останется в истории. Ты уперся в президента – а я уперлась в народ. Перечти те же самые фрагменты из Амальрика и Синявского. А я тебе добавлю из любимого Герцена: Россия лежала безгласно, замертво, в синих пятнах, как несчастная баба у ног своего хозяина, избитая его тяжелыми кулаками. Когда это было! И чего же ты хочешь (как спрашивал некто Кочетов)? То, что на втором и третьем месте социальные справедливщики Харитонов и Глазьев (КГБ – КПРФ), а ничтожный охранник Жириновского получил свой миллион голосов, во-первых, понятно, а во-вторых, делает многое сомнительным, если не пропащим. Или, по крайней мере, бесконечным во времени. И уж точно объясняет, с чем должен считаться и каким настроениям отвечать любой, кто встает во главе этой страны. Сталин не как черт из табакерки вылез. Это был взаимный роман вождя и народа. Народа, как обожавшего вождя, так и проклинавшего его, но даже эти проклятья были оборотной стороной обожания. Вспомни даже не ординарных людей, а умного Бухарина.

Расстояние обладает своей толщей, что бы ни говорили. И сгоревший Манеж, которого я не вижу и каждую минуту не жду новых сообщений и слухов, как оно несомненно происходило бы, будь я в Москве (и несомненно происходит для тебя), – также просачивается через эту толщу, как будто какая-то сила уберегает меня от потрясений, засунув так далеко и отдельно от всех. Ты ходил туда, ты видел это? Я думаю, все началось с искаженной и изгаженной Лужковым площади перед Манежем, а кончилось самим горящим Манежем. Но ведь они, подлецы, ни людям, ни себе никогда не признаются в своем омерзительном чувстве всесилия, которое оборачивается общим бессилием.

Чем Америка поистине великая страна – так это тем, что тут все выносится на свет Божий, все обсуждается, люди с детства приучены говорить, что они думают, и не боятся, что их за это накажут. Последнее мне написал один студент (южный кореец, кстати, по происхождению), когда я попросила ответить на парадоксальный, казалось бы, вопрос, есть ли свобода слова в Америке. Почти все написали: есть. Почти все сослались на первую поправку к конституции, запрещающую правительству ограничивать свободу слова. И почти все углубились в реальную ситуацию, когда людьми и мнениями манипулируют. Весь мир на этом построен. Но как манипулируют на нашей с тобой родине – американцам не снилось.

Только маленькие новости радуют меня, вроде звонка Абдрашитова или звонка Шкляревского. Большие вести с Родины – удручающие. Не могу забыть Наташиной фразы, когда она позвонила: Манежа больше нет.

Береги себя.

Целую.

14 марта

Милый, у меня дежа вю – все это уже было: я на даче и за спиной щелкает соловей.

Но я в Америке, а не на даче никакой, и он щелкает здесь!

Обходила в полдень свои владенья, смотрела, что случилось в близлежащих окрестностях за десять дней, что меня не было. Последний раз в Иллинойсе тряслась от холодного ветра с дождем, в куртке, ботинках и теплом шарфе, и так же было в Мэне, – а сегодня ходила в джинсах и рубашке. Зазеленела трава, в траве засинели фиалки, забелели и закраснели (!) нарциссы, гиацинты, тюльпаны, маки, садовые ромашки (полевых, не садовых, не специально высаженных цветов тут нет), на молодых деревцах и на кустах лопнули почки, некоторые сплошь покрылись мелкими желтыми цветочками, и эта яркая желтизна так и сияет, старые деревья пока не поддаются, но, думаю, дело дней.

Мы прилетели позавчера, 27 марта. Дорога долгая: из Бангора самолетом в Детройт, из Детройта в Индианаполис, из Индианаполиса в Урбану машиной, которую оставляли на стоянке. Из дома (Наташиного) выехали в два с чем-то дня, а в дом (наш) вошли в половине одиннадцатого вечера. Между Индианаполисом и Урбаной примерно столько же, сколько между Урбаной и Чикаго, то есть около 150 миль, но Даша – ас, мы доехали почти за два часа. Вчера не могла сесть за письмо – были неотложные дела. Даша ходила фотографировать дождь, а я сидела за компьютером. Утром мы с тобой поговорили по телефону, а днем случайно поймала по ТВ канал, где передаются новостные программы разных стран (специально для университетов, где изучают языки), и напала на Вести. Услышала, что у вас в начале апреля будут морозы до минус 15 по ночам. Но ты ведь собираешься в Турцию. Будь осторожен: там теперь не только взрывают, но еще и грабят русских, нанося им тяжелые увечья.

Теперь читай про наше путешествие.

Когда подлетали к Бангору, смотрела в иллюминатор: снега, посреди них неясные рыжевато-коричневые пятна (потом поняла, что это участки сухого травостоя), озера, многие под снегом, и кусок океана, то есть залива. Об одних и тех же вещах можно судить – и чувствовать их – прямо противоположным образом. Еще в Детройте, когда шли на пересадку и пришлось одолевать длинный тоннель, где играла музыка типа японской и стены и потолок переливались фиолетово-зеленой подсветкой, это произвело на меня дико депрессивное впечатление: словно под водой и никогда не выбраться к свету. И когда нас встретила подруга Наташи и мы ехали из аэропорта по каким-то почти сельским улицам среди почти сельских домов – депрессия только усиливалась. Она достигла высокого уровня при подъеме по лестнице на третий этаж, где обнаружилось странное помещение с нависающими низкими потолками. Хорошо, что Наташа была в своем университете. Оставила нам записку, салат из лобстера в холодильнике, велела поесть и отдыхать. Я уснула, а до этого молилась, чтобы проклятое депрессивное отчаяние (и немедленно возникшее чувство глобальной вины за все) ушло. И можешь представить, когда проснулась – оно ушло. И Наташу я встретила уже радостно. И все стало нравиться. И дом, и местность, а особенно Наташино самостояние.

Приехав, оба наши чемодана оставили на улице, Даша сказала: ничего с ними не сделается. И действительно, не сделалось. По очереди она втащила их наверх. Но это еще цветочки. На следующий день (в пятницу 19 марта) отправились в магазин, где я купила Юнне рубашку в подарок, побывали еще в разных местах, а, вернувшись домой, рубашки не обнаружила. Сильно расстроилась, поскольку давно выбирала подарок, ничего не нравилось, а эта рубашка понравилась. Наташа спокойно сказала: поедем в магазин и поговорим там. Я говорю: но это не их, а наша проблема, они ничем нам не помогут. Наташа говорит: а вот это как раз их проблема, не решай за них. Миновало часа три. Едва мы вошли в магазин, и Наташа произнесла первые слова, как продавщица оглянулась на полку, а я проследила ее взгляд и увидела нашу рубашку. Я воскликнула: вот она! И нам ее тут же выдали. Ни документов, ни чека, ничего не спросили. Оказалось, рубашка выпала из пакета на стоянке машин, кто-то увидел, понял, что потеряна, и отнес в магазин. Ничего себе порядки, да? Мне эта рубашкина история очень понравилась. Долго на эту тему ласково шутили.

В субботу 20 марта поехали на океан. Конечно, на залив. Городок называется Бар-Харбор и стоит, по существу, на острове. Когда подъезжали к пирсу, я узнала картинку, которую видела с самолета, решив тогда, что это какое-то судно. А на самом деле не судно, а пакгаузы. Мне никто не поверил, что я увидела с такой высоты, а я, правда, видела. Мы гуляли по городку, ели мороженое, был, как водится, сильный ветер и сиятельное солнце: дрожание от холода на солнце – мой специалитет.

Накануне ужинали с Кэтрин в итальянском ресторане. Кэтрин принадлежит к сливкам бангорского общества. Ее отец заведовал рекламным отделом известной фирмы Kellog’s и, видимо, оставил неплохое наследство. У нее пять домов, один из которых на севере, туда приглашаются особо изысканные гости. Наташа входит в их число. Через несколько дней Кэтрин пригласила нас к себе в бангорский дом и устроила простой и изысканный ужин. Она купила этот дом несколько лет назад, а построен он в 1854 году. Скрипит, пол кривой, но очень уютный и архитектурно внутри интересный. Она живет одна, профессор, однако уже не преподает, издает свой журнал, ходит на севере на лыжах и занимается феминистскими проблемами. Она спокойно рассказала, что через восемь или девять лет брака обнаружила, что ее муж – гей, чего ни она, ни он сам не знали. Она заметила какие-то странности, но не могла понять, в чем дело. Вы страдали, спросила я. Да, это было больно, ответила она.

Мы ужинали еще с несколькими Наташиными друзьями, а также сами по себе, посетив целый ряд заведений, а именно: мексиканское, индийское, греческое и вновь итальянское. Я устала от этого изобилия еды как времяпрепровождения. Но Наташа старалась. В основном я сидела с загадочной улыбкой Джоконды и жевала, но иногда на меня нападал приступ общения, и я ввязывалась в их американские беседы, как в войну: авось победим (но сначала поедим).

Последний вечер запомнился очередным лобстером в очень вкусной печеной булочке. А первый – посещением спектакля Арт, поставленного местной театральной труппой, в названии которой есть имя местной реки Penobscot. Пьеса Арт очень удачная, идет по всему миру и шла в Москве, мы с тобой ее видели. Она мне понравилась и в Москве, и в Бангоре. Мы нарядились, но в зале было, как в кино, некоторые даже курток не снимали, не говоря уж о кроссовках. Весна грозилась вот-вот разразиться и в суровом Бангоре, и мы отправились в театр с весенним настроением. Хотя вру: головная боль уже была симптомом непогоды. А когда представление закончилось, и мы вышли на улицу, то нашли нашу машину погребенной под толстым слоем снега, как и все другие. Моя дрожь меня не покинула.

Утром я увидела соседскую девочку, которая разбегалась, бросалась в снег и лежала ничком, раскинув руки. Я подумала, не больна ли. Но Наташа объяснила, что эта такая игра, она называется делать ангелов, и Даша тоже так бегала и ложилась в снег.

Я была в университете, где Наташа читала лекцию. Университет маленький, в нем 10 тысяч студентов, в то время как в Иллинойсе 30. Наташа очень хорошо держится, спокойна, естественна, ходит среди студентов, задает им вопросы, улыбается, и, хотя выглядит как студентка, самая что ни на есть профессор. Ее любимая присказка: я профессор, а вы дураки. Потом мы с Дашей сидели у нее на семинаре. Он длился три часа, и тут уж я не выдержала и ушла в ее кабинет читать Набокова, а Даша осталась.

В последний день я придумала фразу, которую непременно решила сказать, а случая не выдавалось. Давайте, девочки, постараемся извлечь максимум счастья из того, что мы есть друг у друга, а все остальное по сравнению с этим – сущие пустяки, хотела я сказать. Ни дома, ни по дороге в машине не получилось, а в аэропорту вдруг получилось.

Там было много загорелых военных в полевой форме цвета пустыни – это вернулись солдаты из Ирака, а также солдатки (или офицеры и офицерки). Наташа узнала, что отсюда их переправят в Аризону. Бангор – граница. На аэродроме, помимо гражданских, стоят военные самолеты. Прилетевших встречала небольшая группа, видно, местных активистов, в основном старики и старушки, они хлопали военным, а те пожимали им руки. Потом одни бросились к телефонам-автоматам, другие вытащили мобильники и принялись говорить с близкими, третьи наводнили rest rooms. Я тоже пошла в rest room, вернулась, поглядела на солдат, которым повезло вернуться, и сказала.

А после мы сидели с Дашей вдвоем и ждали посадки, и служащий аэродрома, проходя мимо, громко и едва ли не грозно спросил: everybody happy today? Даша буркнула: а то в самолет не посадят. И мы улетели.

Целую тебя.

29 марта

Мой милый, я прочла заметку Новогрудского, что ты прислал. Очень талантливый мальчик, и как всегда, ярко и горько. Но это и есть то, что я – тебе писала. А вовсе не ты – мне. Я писала, что упираюсь – в народ, а ты – что в президента. Речь о том, о чем Леонид Зорин когда-то гениально сказал, а я не устаю вспоминать: качество населения. Этот народ выбрал этого президента, потому что он ему подходит. Конечно, с помощью этих чиновников (как бы партии).

Завтра у меня последняя лекция из четырех, составляющих путинский цикл. Признаться, он мне смертельно надоел, жду не дождусь, когда завяжу с большой политикой и перейду к локальным темам. Хотя упорядочение фактов и событий было небесполезно: даже этот маленький отрезок времени – уже история, и многое в этой истории для меня прояснилось. Юлю Латынину не получила. Наташа сказала, что от тебя почты не было. В Интернете прочла, что закрылась столичная вечерняя газета – стало быть, наш Купер опять без работы. Позвони ему, расспроси, что да как. И Чухонцеву позвони, скажи, что я рада была его звонку, и передай ему и Ире мой привет.

Забыла сказать, что на обратном пути проход через длинный японский тоннель в Детройтском аэропорту оставил значительно более приятное впечатление.

Не написала про главное – посещение Портленда. Это такой город-порт, примерно в тех же 150 милях, добирались от Бангора больше двух часов. Я хотела туда поехать, потому что в ушах все время звучала песенка, которую пел когда-то Леня Филатов: Когда воротимся мы в Портленд, кончающаяся строкой: Мы не вернемся никогда. Портлендов в Америке, кажется, три, но почему бы не думать, что это и есть тот самый. Бродила по староанглийскому городку, мимо краснокирпичных зданий, по пирсу, с множеством чаек и бакланов, заходила в маленький рыбный магазин в порту, изобильный и дорогой, дул, как всегда, неутомимый ветер и блистало холодное солнце, а я не могла отвязаться от мыслей о Лене, и вся эта поездка была как бы посвящена ему. Так мне жаль, что его больше нет на этом свете, что не выразить.

Идет дождь.

Целую тебя.

30 марта

Милый, какая удивительная история вчера произошла. Одна девочка, лучшая моя студентка, пишет диссертацию по современной экономике Казахстана. Перед каникулами мы разговорились, и я сказала ей, что докторская диссертация моего отца называлась Советизация казахского аула. Она любезно воскликнула: как интересно! Я говорю: да, но вряд ли вы здесь ее найдете. А вчера она достает из сумки и протягивает книгу. Я остолбеневаю. В светло-коричневой обложке, московское издание 1966 года – А. П. Кучкин, Советизация казахского аула. С ума сойти!

Я читала свою лекцию полтора часа. Предупредила, что лекция длинная и что сделаю перерыв. Как миленькие сидели и слушали. Наконец разрешила задать вопросы по всему путинскому циклу. Но и они, верно, им (Путиным или циклом) утомились, и вопросов было немного. Потом они разделились на группы для следующих дебатов по нему же (Путину). А потом все ушли, и осталась одна девочка Нэнси Новак. С этой девочкой у меня проблема. Дело в том, что перед каникулами я раздала всем предварительные оценки за работу в классе. Высокие баллы я поставила легко. И хорошие отметки – тоже. А вот с буквой С, что означает посредственно, никак не могла справиться. Мне всех было жалко. Знакомые опытные люди настаивали на том, что С должно быть примерно столько, сколько А. Напряглась и поставила несколько С. В том числе, Нэнси, определенно слабой ученице. Даша стала уговаривать, чтобы я поставила ей В, поскольку она много раз походила к Даше, и Даша в ответ говорила нечто утешительное. Даша устроила дома чудный ужин с вином, я размякла и пообещала, что переменю оценку. И забыла. А девочка, когда получила С, подошла к Даше с таким видом, что я почувствовала неловкость и стала думать, как исправить положение. Поехали в офис, и я написала девочке письмо, что произошла техническая ошибка, и я ставлю ей В. После чего девочка забомбардировала меня е-мейлами, что хочет встретиться. Здесь такие правила, что – преподаватель для студентов, а не – студенты для преподавателя. Если студенту нужна встреча – вынь да положь ему встречу. И не дай Бог сказать что-то резкое и определенное – нужно всячески смягчать и размывать форму критики. Последняя работа Нэнси была из рук вон плоха. И мы все трое, Наташа, Даша и я, долго работали над тем, как и что сказать. Наташа учила: ничего не пиши, все как можно менее конкретно и с любовью в глазах. Вчера Нэнси подошла, и я сказала с любовью в глазах: вы хотели со мной поговорить, я вас слушаю. Она задала вопрос: какими критериями вы руководствуетесь в оценке работы. Я была готова к ответу: критерии – желание и способность студента получать знания, способность к сравнительному анализу событий и фактов, способность к логическому мышлению и убедительности. Нэнси открыла рот и сидела так, пока Даша (с любовью в глазах) толковала примерно о том же. Я, однако, увидела, что все складывается слишком гладко и настолько неконкретно, что девочка опять ошибется, подумав, что у нее все в порядке. И я, перебив Дашу, заметила (с любовью в глазах), что, к сожалению, последняя работа меня разочаровала. Я заготовила ряд замечаний, но едва успела произнести первое, как из девочки хлынул поток слез. Я (с любовью в глазах) уговаривала ее: don’t cry, please. Но ее слезы текли без остановки.

Прочла 10 лекций. Осталось 5. Тебе нравится эта арифметика?

Наташа прислала мне Латынину из интернета, я использовала этот текст, отвечая вчера на вопросы студентов.

Забыла, что сегодня 1 апрель – никому не верь.

Верь мне.

Целую.

1 апреля

Как замечательно точно пишет Набоков в Даре о процессе возникновения и написания стиха. Я думала, это мой личный процесс, а у других, особенно великих, иначе. Так же. Улыбалась, а иногда теряла дыхание, читая и узнавая свое. Я совсем его забыла (Набокова) и теперь достаю из забытья.

Все переменилось и пылает первоцветом. Яркие желтые кусты называются форзиция. Есть деревья, где ни единого зеленого листка, а голые серые ветви усыпаны мелкими розовыми или белыми крупными, как яблоки, цветами, похожими на розы. Это калифорнийская розовая и мексиканская белая магнолии. Есть более крупные деревья, все в розовом дыму, они называются dogwood по-английски, то есть собачье дерево, а по-русски – кизил. Палисадники усыпаны мелкими голубыми остролепестковыми цветочками – их здесь называют blue-eyes, что значит голубоглазки. В США каждый штат имеет три символа: дерево, птицу и цветок. Символы Иллинойса: дуб, красный кардинал и эти blue-eyes, как ни странно, особая разновидность флокса.

Сведениями снабдила неисчерпаемая Галя Бобышева, которую я специально расспрашивала по телефону.

Такой пышной, торжественной, праздничной и красивой весны я нигде и никогда не видела. Студенты немедля разделись догола и усыпали quad (огромный четырехугольник луга, обставленный университетскими зданиями), перебрасываясь тарелками, пинг-понгом или просто лежа на траве. Университетские здания тут никто так не называет, говорят: на кампусе. Кампус – что-то от camp, что означает лагерь, кажется, даже военный.

А между тем в Gregory Hall, где у нас проходят занятия, днем была объявлена тревога: нашли бомбу, всех, кто был в здании, эвакуировали на улицу и вызвали полицию. Даша зашла туда в это время и оказалась свидетелем событий. Мне пришло на ум, что это учебная тревога. Но Даша сказала, что все серьезно.

Вчера на всех новостных каналах долго висела картинка под названием Насилие в Фалудже. Ты, верно, видел это глумление иракцев над убитыми ими американцами. Я видела по нашим двум программам Вести и Время, как толпа тащила по улицам куски тел. Комментатор сказал, что эти кадры обошли весь мир, но американцы их не показали. Полагаю, дело не в цензуре или в желании скрыть, что происходит в Ираке, а в правилах американского телевидения не шокировать публику запредельными зрелищами (что, хлебом не корми, дай посмаковать нашему телевидению).

Про наших. Время, засранцы, рассказывая про принятие закона о митингах и собраниях, ничего не сказали по существу, а дали только фразу Грызлова, упоенного большой победой демократии, что вместо разрешительного права будет уведомительное. Ну и хорошо, подумала я. Что нехорошо (нельзя выражать протест вблизи чиновничьего расположения задницы любого ранга, а только на периферии) – разъяснили Бетти и Маришка.

Сегодня ко мне в офис приходил Ричард Темпест, сын Питера Темпеста, корреспондента английской коммунистической Daily Worker в Москве, если помнишь. Питер женился на болгарской журналистке, та уехала рожать в Лондон, а родив, вернулась в Москву, и они жили в высотке на Котельниках, Ричард учился в советской школе, и однажды к ним в дом приезжал зачем-то Хрущев. Потом Ричард улетел в Англию, окончил Оксфорд и получил работу на кафедре славистики в Иллинойсе. Говорит по-русски, как мы с тобой (и с английским акцентом по-английски), бывает в Москве и в курсе всех наших событий. Я знаю его со времен первых моих приездов сюда. Проговорили час. Он нашел в интернете, что Дума решила-таки поправить сама себя после того, как позорный закон вызвал шум в мире и, в частности, в Америке (один сенатор предложил исключить Россию из Большой восьмерки). Ну не мудаки, скажи!

Я вывела формулу: если нет внутренней оппозиции (в стране), эту роль берет на себя оппозиция внешняя (мир). Хорошо, что Россия пока не утратила слуха, но ведь так можно доиграться до случая Саддама, Ясира или Ким Чен Ира.

Все время, что я здесь, три темы первенствуют на американском экране: иракские события, предвыборные баталии между Бушем и Керри и гейские браки. Когда мы навещали Наташу, она познакомила нас со своим студентом-геем. Брюнет с правильными чертами лица, белозубый, неглупый, смотреть на него даже приятно, если бы не излишнее кокетство, впрочем, милое. Но едва вообразишь, как он ласкается с другим мужчиной, трудно удержаться от тошноты. Я не продвинутая. Меня тошнит. Даша продвинутая и говорит, что брак в Америке дает социальные преимущества, каких люди вне брака не имеют, и лишать геев и лесбиянок возможности брачной жизни значит ущемлять их права. Я слышала это по телевидению, но не могу отделаться от мысли: нет у них других проблем! А также от старой привычки любить (в самом прямом и простом смысле слова) мужчину, а не женщину.

Этот мужчина часто снится мне. И всегда в ревнивых снах. Сегодня проснулась в три часа ночи и стала вспоминать неприятный сон, что меня разбудил. Будто мы семьей (с детьми) приходим в гости к моей подруге, с внешностью актрисы Полищук, ее нет дома, и надо бы уйти, но я предлагаю остаться, мы начинаем хозяйничать, что-то вынимаем из холодильника, жуем, и когда она появляется, то с недоумением смотрит на эту картину, пока не натыкается взглядом на меня, узнает, радостно улыбается, начинает метать на стол, мы садимся, ты садишься рядом с ней и дружески обнимаешь ее за плечи. И вдруг я вижу, что чересчур дружески. Кто-то из моих детей видит это тоже. В результате мы (с Дашей или Наташей) уходим и оказываемся у себя дома, а тебя нет, и мы понимаем, что ты остался у Полищук, а меня оставил. И я думаю: вот не надо было у нее хозяйничать, жадность фраера сгубила.

Почему такие сны? Почему не другие? Наяву, коркой, ничего подобного не чувствую, а подкорка выдает одно и то же. Объясни, в чем дело. Я природно ревнива или что?

Целую.

2 апреля

Мой милый, прочла в Newsweek про политшоумена на радио (звать Al Franken), что он изучал науку поведения в Гарварде. Интересные у них науки, правда? Не марксизм-ленинизм, а то, что на самом деле может пригодиться в жизни.

И порядки интересные. Вчера поехали поесть в Biaggi’s, итальянский ресторанчик, где были с Роном. А воскресенье. Приезжаем – очередь, надо полчаса ждать. Записались, получили приборчик, по которому вызывают, когда подходит очередь. Даша увидела, что есть места у стойки бара, мы сдали приборчик, уселись на высокие стулья, сделали заказ и стали ждать. Это был театр! Молодой бармен с бритой головой, в черной жилетке и белом фартуке, похожий на шоумена Фоменко, только меньшего физического калибра, носился вдоль стойки, как молния, хватая один бокал, два, три, пуская струю из бутылки, длинную, как змея, бросая лед в штейкер и встряхивая его красивым движением, добавляя из другой бутылки и из третьей, и все как на сцене или арене, с наклоном головы, с проездом на ногах, словно на коньках, с быстрым проблеском глаз и стремительно-четким обменом репликами с официантами, ждущими своих заказов. Официанты время от времени хватали бумажные стаканчики, сходящие на конус, вставляли в них шланг, похожий на бензозаправочный, включали, в стаканчики лилась вода или кока-кола, выпивали, стаканчик сминали, бросали в урну, утирали пот и возвращались к клиентам. Все так увлекательно, что мы не заметили, как долго нам не подавали еду. Мне подали, Даше нет. Подошел официант, они с барменом и Дашей обменялись репликами, я не слушала, поглощенная крабьим и лангусточьим мясом, в мелкую порубленным, с сыром и шпинатом. Выяснилось: Дашина пицца сгорела, ей делают другую, которую предоставят бесплатно – поскольку клиент испытал неудобства. Бармен сказал, что и за кока-колу не надо платить. Который раз сталкиваюсь с порядками, какие советского человека, хоть и бывшего, поражают. Мы получили удовольствие, несравнимое с тем, как если бы сидели за банальным столиком в зале. И нам еще за это приплатили. Мы заказали тирамису (тоже долго делали), кажется, только затем, чтобы подольше не уходить отсюда.

Дар восстанавливала в памяти, читая. Там, как тебе известно, русский поэт-эмигрант хочет писать о своем погибшем отце, известном ученом, занимавшемся бабочками. Герой (Набоков пишет то он, то я, в чем дополнительная прелесть) собирает материалы и подступается к замыслу, уже вовлеченный в него, уже поражая стилем, подробностями, точной передачей детских и отроческих впечатлений. А потом вдруг бросает эту задачу и переходит к другой – разоблачению Чернышевского. Получился литературоведческий флюс в романе. В этом литературоведении есть свои острые и яркие места, но градус, тон, языковая оснастка решительно меняются и в чем-то становятся подобны уровню разоблачаемого. Разумеется, можно сказать, что свобода Набокова простирается и сюда: как хочет, так и строит вещь, хочет использовать жесткую публицистику – его право. Так-то оно так, но то, что герой (автор) бросил про любимого отца, а выспался на нелюбимом литераторе, как-то нехорошо его характеризует по-человечески. Впрочем, он как homo ludens (человек играющий) тут же даже критику (якобы реальную) дает на свою критику (но того аспекта, о котором я, в ней нет). И теперь, полемизируя с критиками своей критики, он, в частности, пишет: О нем говорили, что он насмешлив, высокомерен, холоден, неспособен к оттепели приятельских прений, – но так говорили… о всяком, чья мысль живет в собственном доме, а не в бараке или кабаке. Автопортрет (хотя это о другом, впрочем, тоже alter ego). Но как сказано!

Целую.

4 апреля

Мой милый, ты говоришь, что у тебя авитаминоз и, может, так оно и есть, но я думаю, что ты вдобавок переутомился от поездки в Турцию и напряженной работы. Сбавь обороты. Что такое перенапрячься, я слишком хорошо знаю. Думала, все в прошлом, однако вчера опять пришлось пережить трудный день. Не столь трудный, как прежде, но все-таки. Лекция (по Ираку) была недлинная, всего 45 минут, вопросы и запланированные дебаты про Путина, которые длились до девяти часов, и мы закончили их насильственным образом. Даша в таких случаях не переводит, а я слушала настолько интенсивно, что по окончании обнаружила истощение всех ресурсов. Очень сильная группа была за. Мы опасались, что они задавят группу против. Ничего подобного. Те сражались весьма толково и были не менее убедительны, чем их оппоненты.

Дебаты – заслуга Даши. Недовольная первыми дебатами (они просто не понимают, что это такое!), она, по собственной инициативе, написала разработку каждому, попросив серьезно подготовиться: прочесть литературу, составить тезисы, продумать стратегию вопросов и так далее. Что они с блеском и сделали. Те, кто за, упирал на то, что Россия – процесс, а не результат, что надо учитывать исторический путь, социальные и психологические особенности и проч., что это не калька с Запада, и что Путин все это очевидно понимает и грамотно строит свою политику. Те, кто против, упирали на ограничение института свободы слова и усиление всех тенденций, что скрываются за аббревиатурой КГБ. А одна девочка (Кристин Фрили) тонко заметила: допустим, что Путин так хорош, как вы о нем говорите, но что будет после Путина, какой он оставит страну своему преемнику и что за преемник это будет? Даша была в восторге от ее замечания и укоряла меня, что я не присудила победу команде против. Я же сказала, что на этот раз весьма удовлетворена, и хотя вижу, что многие аспекты были разработаны, но остались за пределами спора, а это означает, что оснастка была самая серьезная и аргументы не исчерпаны, зато спор проходил живо и ярко, и убедительны были обе стороны, так что я не берусь определить, кто выиграл, а кто проиграл, это покажет сама жизнь, но то, что сейчас, здесь, зеркально отразились две главные тенденции, по которым существует водораздел и в нашем обществе, меня радует, значит мы не зря встречались.

Кажется, и они остались довольны.

Дома, пока Даша жарила мясо и готовила салат, я, полежав в темноте, слегка восстановилась. Выпила глоток коньяка и восстановилась побольше. После чего Даша ушла в бар встречаться с друзьями, а я восстановилась настолько, что села смотреть по видео кино Ледяной шторм, которое узнавала по мере демонстрации. То ли видела раньше в Америке, то ли в Москве. История из 70-х, точно восстановлены характеры, нравы, одежда. Две семьи живут по соседству, все понемногу лгут, изменяют, у детей начинается половое взросление, там свои тараканы, все перепутано, скука беспросветная, главное развлечение: собираются большой компанией, бросают ключи от своих автомобилей в большую вазу, затем мужчины садятся напротив женщин, а женщины, каждая, не глядя, достает из вазы чьи-то ключи, и идет с тем мужчиной, ключи которого ей достались. В это время начинается ледяной шторм (из тех, что и мне знакомы), и мальчик из одной семьи, который пошел к девочке из другой семьи, видит порвавшийся и упавший электрический провод и погибает от разряда электротока. Кино хорошее, играют Сюзан Вивер, похожая на Джейн Фонду, и Кэлвин Клайн (не путать с Кэлвином Клайном-дизайнером), похожий на Сашу Пумпянского.

Сегодня в восьмом часу вечера начался мой день рожденья. Даша приготовила ризотто с креветками и маленькими раками и вишневый пирог со взбитыми сливками. Слюнки текут? Притащила большую коробку, которая пришла по почте от Наташи. Сверху в коробке лежала открытка в конверте, ужасно трогательная, и один сверток, который я открыла, а в нем вещичка, которую примерила. Остальные свертки трогать не стала, оставила до завтрашнего утра, чтобы и завтра было чему порадоваться.

Сегодня еще смотрели двухсерийный фильм Знакомьтесь, Джо Блэк, где изумителен Энтони Хопкинс. Второго героя однообразно играет Брэд Питт, главный герой нынешнего американского кино, мечта всех девочек (тип Сергея Бодрова-младшего). Питт играет смерть Хопкинса, что, с одной стороны, мистично, а с другой, почти реалистично, и это создает некий эффект, но главное – Хопкинс. Я видела другой фильм с ним, Остатки дня (по Дяде Ване), и получила высочайшее художественное наслаждение.

Не кисни, не скучай, я люблю тебя, осталось чуть больше месяца.

Целую.

8 апреля

Милый, с утра (стало быть, у вас к вечеру) огорчил твой голос. У тебя что-то случилось? Что бы ни – знай, что я люблю тебя и всегда тебя поддержу, и всегда буду на твоей стороне. Напиши, что у тебя все хорошо. Пожалуйста.

Даша не велела выходить в гостиную сколько-то времени, и я отправилась в душ. А когда вышла – на полу и на столе стояли букеты цветов, маленькие розы и еще такие нежные, похожие на лилии, которые и у нас есть, с замысловатым французским (по ощущению) названием, забыла. Позвонила Бетти и позвонили из Комсомолки. Я растрогалась. Даша подарила плеер и несколько CD, а Наташа прислала еще кучу вещей, которые придется отправить обратно. Я и сама-то себе ничего не могу выбрать, или не покупаю, или возвращаю, а уж кто-то другой угодить никак не может. Дорого то, что она ходила, искала, думала обо мне. А я о ней. Я тоже навезла ей кучу подарков, слава Богу, почти все пришлись по вкусу (кроме красивого шарфа, который я обречена носить сама).

Как ты хочешь, чтобы я описала отмечанье – как удачу или неудачу?

Расскажу, как было, а ты сам реши.

Ричард Темпест приходил ко мне в прошлый раз оговорить подробности насчет моего вечера поэзии. Я предложила на выбор несколько дней – он назвал 9 апреля. Я подумала: ну и прекрасно, мне не впервой так отмечать день рожденья. Чтобы сделать приятное Бобышеву, сказала: давайте сделаем двойной вечер – мой с Бобышевым. Все бы неплохо, но мы не подумали, что это страстная пятница перед Пасхой, и студенты разъедутся. Дима сказал, что сегодня дали три лишних автобуса до Чикаго – так много отъезжающих. В итоге вместе с поэтами и переводчиками было человек 20 и точно походило на чтение романтической поэтессы перед десятком слушателей, над чем я смеялась. Хотя качество стихов другое. Я удовлетворена и составом, и чтением. Ричард сделал маленькие подстрочники, на мой слух, удачные: он хорошо чувствует и русское, и английское слово. Кстати, он посплетничал, рассказав, что был свидетелем того, как Дима отреагировал на новость о получении Бродским Нобелевской премии. Эту весть восхищенно пропела одна их коллега – Дима в ответ натянул шапку на лоб, сказал сквозь зубы добился-таки, и ушел. Но следует отдать ему (Диме) справедливость: он великодушно похвалил мою Венецию, хотя я колебалась, читать или не читать (стихи посвящены Бродскому), а потом рассердилась на себя: конечно, читать, я же читаю стихи, посвященные Бобышеву, и не думаю, обиделся бы Бродский или нет.

Даша, по собственной инициативе, испекла и привезла сладкий пирог с ревенем и клубникой и шоколадный торт. К несчастью, у нее заболело горло, она простудилась и, посидев немного, уехала домой, забыв оставить приготовленные для разрезания ножи. Когда чтение кончилось, гостей пригласили к накрытому столу, где были ломтики сыра, морковь, еще что-то сырое и стояли наши сладости. Увы, пришлось варварски щипать их плоть щипцами, положенными для овощей. Дима и Галя принесли огромный куст ярко малиновых азалий в горшке, но позабыли вручить мне в процессе вечера. Подарили просто так после. Как итог – было все же отчасти чувство метания бисера: исключительно в смысле богатств русского языка, которые, не знаю, кому там были внятны. Музыка, надеюсь, по крайней мере, была услышана. Я была названа в объявлении русской Барбарой Уолтерс, а Бобышев – другом и соперником Бродского. Вроде должности.

Я люблю тебя, будь здоров и счастлив.

Целую.

9 апреля

Здравствуй, Кучуня,

написать тебе то не хватало времени, то сил. Выходим на финишную прямую в Турции, Таиланде и Болгарии, посему требуется то один документ, то другой, то третий, а это, в свою очередь, требует времени и мозговерчения, а поскольку все, кроме денежных вопросов, лежит на мне, то мне и упираться. Я не ропщу. Мой лозунг «Если есть ради чего стараться, то не грех и перестараться!» позволяет не только приближать результат, но и держать себя в боевой форме. Тем более, что тебе давно пора завязывать с газетой.

Стишок «Письмо» богат и замечателен. Высокий класс!

Урбанской многоцветной и праздничной весне завидую. У нашей характерный политически выверенный цвет – серый. Достойные цвета национального флага: серое на кроваво-красном.

По поводу закона о митингах Бутман вспомнил, как Мейерхольд, ставя Гамлета, придумал Офелии беременность, а в конце концов гений стал орать: какая беременность! Какому идиоту это пришло в голову!.. Это к тому, что после того, как ВВП сказал, что дорогие россияне могут митинговать, где заблагорассудится, грызлята начали повсеместно восхищаться демократизмом и мудростью вождя и искать, какая же сука придумала ставить такой закон на обсуждение Думы и напустила морок на 260 депутатов, за закон проголосовавших!

Рад вкусным новациям в твоей жизни. Это я об очаровательном спектакле у барной стойки. Удивительно, как ушибленного российской действительностью сапиенса, до глубины души поражает нормальность! Два квартала гонящийся за тобой официант, чтобы отдать тебе сдачу, днем и ночью стоящие у подъезда бутылки с молочными продуктами, накормленный и напоенный в ожидании появления родителей потерявшийся ребетенок…

Молодец! Это я уже об автоподарке – поэтском вечере. Правильно, надо втягивать как можно больше людей в энергетическое поле твоего таланта. (Кстати, как там моя идея Даше перевести несколько «вкусных» кусочков твоей прозы и разослать по издательствам?) Не знаю (по дремучести?), кто такая американская Барбара Уолтерс, но если это – ключ к осмыслению янками нобелевского уровня твоих поэтпродуктов, то хрен с ней (с моей дремучестью, а не БУ).

И еще. На фига вам это надо? Я о ваших болезнях. Для уравновешивания природы, что ли: кругом такая красотища, все цветет и пахнет, а вы закисаете. Лечиться, лечиться, и еще раз лечиться! Так победим!..

Поехал к Чарли. Эта сволочь в постоянном постижении жизни и пространства: недавно он научился открывать отделение шкафа с моими свитерами и вытаскивать их на проветривание, теперь – открывать мой письменный стол и наводить порядок в ящиках, в результате чего сожрал мою электронную записную книжку, рукоятку отвертки, пару шариковых ручек. Интересно, что он схавает сегодня?

До скорого

Любящий и ждущий Валешка

Дашуньке привет горячий!

Ниже письмо от Юнны.

Милый, читаю студенческие работы, сломала глаза и мозги, боясь в чем-то ошибиться. А поскольку Даша болеет – ни-ни пристать к ней с вопросами. У меня 23 студента, восемь из 23 работ я оценила как отличные, поставив четырем из этих восьми не просто А, а А+. Радует уровень. Дала им на выбор две темы: сравнительный анализ Закона о средствах массовой информации (Ельцин) и Доктрины информационной безопасности (Путин); и сравнительный анализ политики Ельцина и Путина по отношению к прессе на примере войны в Чечне и других событий. Есть исследования – пальчики оближешь. Притом, что спектр личных позиций весьма разнообразен: от понимания и сочувствия до серьезной критики. Я так увлечена их работами, что думаю увлечь еще кого-нибудь, скажем, Сашу Пумпянского, и опубликовать хоть что-то в Москве. Разрешения у них спросила.

Вышла вчера пройтись по своим окрестностям. Соловей трещал. Белка прыгала, держа во рту большую (для нее) белую булку. Толстый цветной кролик сидел в траве и смешно таращил темные, ужасно трогательные глаза. Высокие, как дубы, магнолии бесстыдно развесили свои лиловеющие яблоки-розы. Всякий раз, когда взглядываю на это чудо, дыхание перехватывает. Бобышев говорит: напишите стих. Ах, кабы! А у Бобышева сегодня день рожденья.

Ночью плохо спала, думала о тебе и твоих печалях. Надумала что-то, что не хочу писать.

Милый, большую часть жизни я провела в страдательном залоге. С тобой – так вышло – перешла в действительный. Может, время подошло. А может, ты подошел.

Береги себя, мой хороший, я тебя люблю.

Христос Воскресе!

Целую.

11 апреля

Прочитал твой последний роман Голос золы. Лучше бы я этого не делал. Состояние полной покинутости. Такое, что жить не хочется. Ты всю себя отдала этому человеку, так что ни на кого другого тебя на осталось. Куда деваться, не знаю. Ревность к умершему неисцелима.

Милый мой, меня надо расстрелять.

А ты меня обманул. Ты так долго и упорно скрывал свои чувства, что я уверилась, будто тебе все равно, и оттого я свободна в том, что пишу. Разбрасывала свои тексты, где ни попадя. Возможно, сначала меня что-то смущало. Возможно, я даже предпочла бы твою ревность. Но ревности не было. И в конце концов я благодарна тебе за свободу. Мне только ужасно больно, что тебе больно. Наверное, я хороший писатель, если произвела на тебя такое впечатление, а ты хороший читатель. Мне надо было освободиться от прошлого, понимаешь? Я освободилась. Я люблю тебя. Тебя, а не кого-то другого. Для меня нет дороже тебя никого на свете. Ты, вместе с девочками, составляешь мою жизнь. Я писала тебе то, что писала, до того, как получила твою последнюю записочку. И то, что я места себе не находила, ощущая, что с тобой что-то не так, и мои сны, и все прочее лучше всяких слов объяснят тебе, как я тебя чувствую и как я тебя люблю. Слава Богу, что это только это. Я боялась, что-то случилось с твоей мамой, и всю ночь не спала, думая об этом.

Миленький, прости. Прости и забудь. Твой подвиг в этом. Те из моих друзей и подруг, кто в курсе моей личной жизни, знают это. Я прочла твою записку и спрятала ее подальше, и даже не хочу перечитывать. Наверное, моему израненному сердцу больше не под силу такие вещи. Прости. Ты стал мне еще ближе. Я ведь с тобой обвенчалась, а не с кем-то. Я люблю, люблю, люблю тебя и скучаю по тебе. А если тебе необходимо литературное подтверждение – перечти рассказы в Знамени или стихи о защищенной и незащищенной спине, дурачок.

Если будем меня расстреливать, я встану рядом и попрошу дать мне возможность выстрелить в эту гадюку первой.

Христос Воскресе.

Целую тебя.

11 апреля

Спасибо. И я тебя очень люблю.

Гадюку расстреливать не будем. Пусть еще поживет. Воистину Воскресе.

Целую.

Подробности позже.

А так как мне бумаги не хватило, я на твоем пишу черновике… Кажется, Ахматова. И кажется, не переврала. В том смысле, что из экономии компьютерного места продолжаю на файле, уже отправленном тебе. Но, может быть, хочу, чтобы ты прочел еще раз и запомнил, что я тебя – понятно, да? Я! Тебя!

Я была неправа, написав: слава Богу, что только это. Не мне, знающей силу чувств, это говорить. Просто я хотела сказать, что все иначе, чем тебе представилось.

Миленький, не страдай, пожалуйста, лучше люби меня изо всех сил.

Вот я заболела. Дашка кашляет оглушительно. И у меня засаднило горло, озноб и прочие прелести. Если я не заразилась от нее, то простудилась в гостях. Было холодно, а мы как-то легкомысленно оделись, словно жарко. Родители Дашиной подруги Хоуп пригласили нас на день рожденья дочери. Гости были: одна старушка, один старичок со старушкой, бабушка Хоуп в шляпе и с аппаратом для ходьбы, приятель Хоуп (гей) и мы с Дашей. Даша сказала, что это интеллектуальная элита. В первую очередь, это относится к родителям Хоуп. Он – специалист по английской литературе, читает курс в университете. Она – без образования, но большая умница, бывшая католическая монахиня, бросила монастырь и пошла работать подавальщицей коктейлей, после чего переменила еще ряд занятий. Сейчас ей 61, она старше мужа и выглядит на 40. Пара очень располагает. И Хоуп – умница. За столом она весь вечер рассказывала про сельское хозяйство и экономику Мексики (во вторник, то есть сегодня, она защищалась и защитилась). Все внимательно слушали про желтую кукурузу и белую кукурузу, а также про субсидии. В перерывах старичок, сидевший напротив меня, рассказывал (по-русски), как он посетил Советский Союз в конце 60-х и встречался с Семичастным, Месяцевым и Аджубеем. Когда я сказала, что была знакома с Аджубеем, он пригласил меня пообедать. До этого его жизнь пересказала мне его старушка (по-английски), так что я уже вошла в курс дела. Подробности узнаю за обедом (если поправлюсь). Семичастный был тогда первым секретарем ЦК комсомола, а где он работал потом, мы тоже знаем. По некоторым деталям поняла, что и мой старичок работал там же, с противоположной стороны. После первого визита его много лет не пускали в СССР и пустили лишь с началом перестройки. Вот моя возрастная группа, и нечего придуряться, что это не так. Старички все, как ни странно, знают Наташу и, как один, восклицали: о, Наташа Толстикова! Приятно улыбаясь. Из чего мы заключили, что Наташа – celebrity (знаменитость).

Мне дико скучно. Знаешь, как бывает, когда я болею. Делать ничего не могу, да ничего и не хочется, и оттого скука.

По телевизору, по десяти каналам, показывают пресс-конференцию Джорджа Буша live, то есть живьем. Во-первых, он сам общается с журналистами и называет каждого по имени. А во-вторых, по окончании пресс-конференции говорит до свиданья, и никто не устраивает ему оваций – поговорили по делу и разошлись. Все-таки мы Азия, а они – Америка. Нет, конечно, мы еще и Европа, но азиатчины хоть отбавляй.

Днями видела по телеку фильм Blues Brothers, что надо читать не как Голубые, а как Блюз. Знаменитый фильм 80-х, где играет Беллуши, брат того Беллуши, который жив, а этот брат помер тогда же, в 80-е, от передозировки наркотиков. Фильм очаровательный. Пародия или гротеск, где разбивается в погоне тыща машин, где задействована армия с танками и пехотой, массовка на тыщу персон. Все полицейские и армейские силы гоняются за двумя братьями-музыкантами, нарушителями законов. По ходу дела братья поют и танцуют, а Рей Чарльз и другие знаменитости играют на рояле, саксофоне и так далее. Тебе бы понравилось.

Напиши мне поскорее, что все хорошо.

Целую.

13 апреля

Мой милый, спасибо за спасибо. Это все? Или тебе некогда было побыть со мной? Все равно стало гораздо спокойнее. Говорил ли ты с Юрой? Юнна написала, что он звонил тебе.

Вчера случился непредвиденный казус. Может оттого, что я была больна и несобранна, а может, был неудачный день. Потерялись две странички лекции. Сначала первая, а когда перевернула пятую, обнаружилось, что нет шестой. Первую я помнила и пересказала своими словами. С шестой было хуже. Я поискала-поискала, заявила, что I am upset (расстроена) и, в общем, как-то выкрутилась. Студенты опять же приняли казус с пониманием. Кажется, у нас хороший контакт (тьфу-тьфу, не сглазить). Я пообещала, что это будет самая короткая и самая печальная лекция из всех (оказалась еще короче) – про Юру Щекочихина. Построила рассказ довольно драматически, и они слушали потрясающе. После лекции попросила написать, какая из рассказанных историй произвела наибольшее впечатление. Сэра Хеннеси написала, что, возможно, она была в этот день, как она выразилась, немного эмоциональна, но на нее сильное впечатление произвел именно последний рассказ. На Майка Мида – тоже, что он изложил довольно взволнованно. Про историю Елены Масюк написали двое – Алина Дизик и Алисия Шимонек. Юджин Ким написал про историю Ходорковского. Стив Макгой – про Эльзу Кунгаеву. Том Рыбарчук – про Дмитрия Холодова. Питер Ноутон – про Юру Щекочихина и Бориса Березовского. Мария Галмарини – про Гусинского. Нэнси Новак – про самоубийство доктора Келли. Мэри-Энн Пайсон написала, что так много происходит насилия, что она не думает, что какая-то одна история могла бы произвести на нее особое впечатление: убийства и похищения людей в Чечне, смерть Дмитрия Холодова, похищение Елены Масюк и Андрея Бабицкого, смерть Андрея Сахарова – все печально. Лоран Норрис запала в душу история жены Сталина (из фильма). Эшли Филлмер призналась, что она visual person (важнее видеть, чем слышать), ей запомнились кадры из Маришиного фильма об октябре 1993 года, а впоследствии рассказ про эти же события. Несколько студентов (Джеми Залкус, Шеннон Макмагон, Джоэнн Козачек, Сигна Бишоп) сказали, что не история запомнилась, а то, что про Путина, многое они услышали впервые и это перевернуло представления, которые были раньше. Джессика Персонетт, Ханг-и-Ли и Андреа Баращак написали про рассказ, как Ельцин танцевал на свадьбе нашего друга. Курт Метцгер написал, что больше всего ему нравятся подробности, каких нельзя встретить в книгах, поскольку они исходят от очевидца и участника событий. Этот Курт умный и хитрый, но ужасный лентяй: он знает, как подольститься, но не хочет делать никаких усилий, и, к сожалению, мне пришлось поставить ему С за его исследование.

А когда пошел фильм Виталия Манского Монолог (я все же решилась его показать), и они стали смеяться, моя душенька была вполне довольна.

Я вылетаю из Чикаго 16 мая рейсом 009, лечу через Цюрих, оттуда вылетаю рейсом 1326 уже 17 мая и 17-го же буду в Москве.

Остался месяц.

Целую.

15 апреля

Мой милый, как в Австралии люди перевернуты вверх ногами по отношению к нам, так я оказалась в Америке в перевернутой ситуации по отношению к самой себе. Дашина помощь (и опека) оказалась так велика, что иногда я заходилась от восторга, а иногда просто заходилась. Психологические конвульсии с обеих сторон, случалось, зашкаливали. Когда я болела, она приказывала мне много пить, пичкала лекарствами, варила бульон. Я сказала, что у меня никогда не было бабушки, а теперь я чувствую себя так, будто она моя бабушка, а я внучка. Она ответила: пользуйся моментом.

Вчера состоялось вторичное посещение кафе Paradiso (с ударением на третьем слоге, как выяснилось, слава Богу). Моя студентка Эшли Филлмер вторично брала у меня все то же интервью. Предыдущая девушка с испуганными глазами, все аккуратно записав на диктофон и в блокнот, испарилась, улетучилась, в воду канула, исчезла с концами и, как говорят, не отвечает ни на звонки, ни на электронные запросы. Надеюсь, что с Эшли ничего плохого не случится. Paradiso, по-моему, единственное место в городе, а может, и в Америке, где подают espresso в виде нескольких капель кофе в крошечной фаянсовой чашечке. В остальных местах это щедро налитая в бумажный стаканчик коричневая бурда. Эшли приволокла с собой сложное оборудование в чехлах, а когда открыла чехлы, обнаружилась маленькая передвижная киносъемка. У нее нет диктофона, и она прихватила из дому это сооружение. Она пообещала дать кассету – если даст, увидим мой английский(!). Была мысль взять с собой диктофон в Америку, чтобы записать лекции, но я отвергла ее как скучную.

Читаю английские и американские романы. Сейчас – Джона Ирвинга Мир с точки зрения Гарпа. Возможно, он был у нас переведен. Хорошая литература, и, хотя словарь под боком, пользуюсь им редко. Прогресс в языке ощущаю.

Мы с Дашей внимательно прочли все работы, подробно описали, почему работа оценена так, а не иначе, и собираемся раздать оценки. Будет ли рыдать Нэнси? Не исключено. Но из 23 оценок почти половина – отличные. Притом, что и я, и Даша крайне строги. Следующая работа через две недели и – финал.

Как соловей о розе, отщелкала сегодняшнюю лекцию в классе Линды Парк. Студенты слушали тупо, за исключением нескольких мальчиков и нескольких девочек. Кто-то зевал в кулачок. В конце спросила, было ли им известно то, что рассказывала. Все отрицательно покачали головой. За одним исключением: крупного размера студент сказал, что знает про Ходорковского. Оживление вызвала майка с митинга в защиту Ходорковского, которую я вынула, чтобы подарить REEC и развлечь аудиторию. Линда объяснила, что мой семинар по сравнению с ее классом сильно продвинутый. Но мне и объяснять не надо. Реакции моих – совершенно иные. Я только пожалела, что приготовила для этих такой вкусный материал (Есть ли цензура в современной России). Сказала об этом Линде, посетовав, что следующая публичная лекция попроще. А Линда говорит: а вы прочтите эту, публика будет совсем другая. Мы обрадовались подсказке.

На улице лето. 23 градуса. Даша подарила мне бледно-голубые джинсы из тонкого вельвета и коричневые итальянские шлепанцы, ей не нужные, я в этом шлепала, ощущая всей кожей исключительно ласковую атмосферу дня. Нежность такой неизбежности, нежность такой невозможности, нужность неслыханной нежности, просьба об осторожности.

Как и раньше, заклинаю тебя беречь себя.

Целую.

16 апреля

Милый, говорила Бобышеву о своем онемении перед лицом потрясающей весны, которая даже не как живопись, а как музыка, а он в ответ: вот и напишите стихи об этом. Я говорю: ах, кабы…

11 апреля у него был день рожденья, и я, долго ходившая с ритмами и строчками, из которых ничего не получалось, села и написала:

Прочла Диме по телефону, он обрадовался и попросил подарить текст.

Ходила в Армори, в свой офис, звонить. Суббота – в Армори ни души. Вот тебе военное здание: открыто всегда. Оно такое огромное, с такими сложными проходами и переходами, что всегда есть опасность потерять человека – оттого, видимо, его никогда не запирают. Отправилась ближе к вечеру, когда жара немного спала. Шла туда – quad переполняла отдыхающая публика: валялись на траве, играли в регби, читали, молодые японские мамы катили детишек в колясках, прошла мусульманка в черном, с одной только прорезью для глаз, напомнив Норд-Ост. Обратно – почти никого. Небо было еще светло-серое, и я почему-то вспомнила Здесь под небом чужим я, как гость нежеланный, слышу крик журавлей, улетающих вдаль… Шла и пела самой себе. (Нежность такой неизбежности, нежность такой невозможности, нужность неслыханной нежности, просьба об осторожности). И это тепло, и безлюдье, и зеленая трава, и цветущие деревья, и мелодия тысячелетней давности – все сошлось ни с того, ни с сего для того, чтобы сказать: запомни, как ты была счастлива.

Я возвращаюсь к себе улицей с названием Эльм. Помнишь, что такое огни Святого Эльма? Несуществующие огни. Дальше пересекаю улицу с похожим на итальянское названием Буона Виста. В двух шагах мой дом.

Целую.

17 апреля

Милый, Бобышевы пригласили на дневной концерт в Краннерт-центр. Играл джаз, который называется Medicair. Так именуется американская программа здравоохранения. Смысл, верно, в соединении возраста джазменов и целей, которые они ставят. И достигают. Возможно, когда-то, когда они начинали, они были молодыми. Сейчас им по 70–80 лет. Очень милые, с животами, редкими волосами, плохо ходят, плохо видят (один пианист вовсе слепой), но играют превосходно. Их человек 20, разбавлены тройкой-пятеркой молодых. Они начали с Когда святые маршируют, а продолжили блюзами и всякими прочими джазовыми хитами. Народу была тьма. В основном того же возраста. Джазмены – люди местные, потому их хорошо знают и принимали восторженно. Они отыграли полтора часа, сделали перерыв и продолжали. Я решила, что количеством качества не изменить, а слушать всю жизнь их я не собиралась, и сказала, что ухожу. Был очень сильный ветер, но все равно лето.

У американов очень интересная манера: быстро-быстро трясти головой в процессе слушания или говорения. Это как бы подтверждающее трясение. Удваивающее смысл сказанного или услышанного. Трясут головой все – от стариков до юных девушек. Если бы я была шпионкой, все замеченное и запомненное мне бы пригодилось. Но я не шпионка. И записываю для твоего развлечения.

Мне понравился твой голос по телефону.

Целую тебя.

19 апреля

Милый Кучушок,

ты пребываешь в перевернутой ситуации, а я в двухслойной: днем – операистские телодвижения в конторских стенах, после – анабиоз в стенах квартиры. А в таком состоянии состав моей рецензии на твои письма… а вовсе не потому, что я…

Дом встречает визгом Чарли и вязким одиночеством, в котором тонут всяческие желания: думать, читать, двигаться, питаться, слушать, смотреть и видеть. Энергетический коллапс. Реакция самоотторжения. Так что спеши ко мне.

Целую, репка,

Твоя прищепка Валешка

А что голос бодрый, так это чтобы тебя не расстраивать.

Полночи рыдала, твердя себе, что больше не буду тебе писать. Но Даша, проснувшись, протянула трубку: на, поговори. Думаю, что видела мое перевернутое лицо, когда принесла твою записку, и потому, ни слова не говоря, набрала твой номер. Я напрягаюсь из последних сил, бегу к финишу этой истории, а самые любимые люди ставят мне подножки, сбивая с ног. Вы думаете, что я такая мощная, что могу все выдержать и на меня можно все навесить. Не все. Я расплачиваюсь остатками своих нервов. Я похудела, нервное напряжение пережигает мои пробки, а ты пишешь, что говорил со мной бодрым голосом просто, чтобы меня не огорчать, словно не понимая, что этим признанием огорчаешь во стократ. Я пишу длинные письма, потому что это меня собирает, я оставляю за скобками то, чем не хочу тебя нагружать, а ты в ответ на мои пачки писем посылаешь пять строк – как бюрократ, который только отвечает на запросы, не утруждая себя инициативой. Мне нужна поддержка, мне нужно знать, что ты в порядке, тогда и я в порядке.

Жди, когда возьму себя в руки.

Целую.

23 апреля

Если что-то получилось или случилось накануне, отчего возникло неконтролируемое состояние счастья – значит жди чего-то резко наоборот. А обратное состояние, даже не обратное, а просто серединное, возвращается с трудом.

В прошлую среду был удачный урок. Говорила о телевидении. Отлично знакомая тема. Начиталась в Москве француза Пьера Бурдье и своего друга Сережи Муратова, взяв у них самые вкусные определения телевидения как фабрики наркотиков. Внутри был кусок про американское телевидение, в частности, про низкопробного Джерри Спрингера. В классе это вызвало взрывы хохота. В конце предложила написать отзывы о моих лекциях. Кто-то задал вопрос: а можно не подписывать? Все засмеялись, я тоже, сказав: можно, я все равно знаю почерк каждого. И, серьезно, попросила быть не любезными, а честными. Написали много лестного. Кто-то специально отметил, что лекции хорошо переведены и хорошо произнесены. Но и замечаний хватило. Некоторые признавались, что не интересуются политикой или что ничего не знали о предмете, поэтому первые лекции были для них особенно трудны. Некоторые – что привыкли к диалогу в классе, а не к монологу. Замечания так раздразнили, что я написала ответную речь и собираюсь произнести ее в следующий раз. Тем более, это почти финал и финальная речь куда как уместна.

Вернулась домой в отличном расположении духа. А на следующий день оно куда-то испарилось, сперва без видимых причин (возможно, как животные ощущают пред-землетрясение, так я ощущаю пред-что-то), а после уже по причинам явно различимым.

В тот день шел дождь, и мы ходили обедать со шпионом Ральфом. Он так и не признался в своей шпионской деятельности. Еда была скучная, зато мы говорили по-русски. Ральф много рассказывал о своей жизни, о знакомствах с русскими эмигрантами, кто обучал его языку и с кем дружил во время своей преподавательской деятельности, включая историка Вернадского (сына Вернадского), и историка Зайончковского (аспиранта моего отца), а также Анатолия Валюженича (нашего шпиона, работавшего в КМО или в ССО, которого и я знала). Я же, как обещала, рассказала историю жизни Аджубея и что-то еще, отчего он пришел в полный восторг. Человеку 84 года, а он сохранил острое любопытство ко всему – возможно, шпионская привычка. Ему так понравились наши разговоры, что он предложил встретиться еще раз и пригласил на ужин к себе домой. Что мне оставалось делать – приветливо улыбнуться и сказать: с удовольствием.

У нас где-то что-то взорвалось в 45 милях, какой-то пластиковый завод, и Наташа предупредила, чтобы мы особо не гуляли. На самом деле похолодало, и гулять не тянет. Вчера, правда, надела куртку, взяла книгу и сидела на скамейке неподалеку от дома читала. Даша подсунула мне английский роман (Отель «У озера») и американский (Мир согласно Гарпу), где главные действующие лица – писатели. Русский роман (Дар) подсунулся сам собой. Забавные совпадения. Мой роман близится, как ни странно, к концу.

Сначала облетели магнолии, крупными лепестками, потом полетели мелкие лепестки яблонь и вишен, вся земля запятнана лепестками. Зелень выдавливает цвет – интересно, правда? Но еще много очаровательных фиолетовых, как фиолетовые чернила, деревьев, они светятся, когда идешь, отовсюду, и меня тянет подойти к каждому.

Бобышев рассказал смешную историю. Только что был день рожденья Наймана, и Бобышев послал ему по е-мейлу поздравительный стишок. По-русски. Наймановский компьютер не сумел его прочесть, и Найман отписал Бобышеву, что не может прочитать присланного, хотя видно, что стих, и видно, что хороший.

Целую.

24 апреля

Дорогой Кучушок,

до слез огорчен твоей реакцией на мою писульку, суть которой – поплакаться в том, до какой степени мне одиноко без тебя. И не более. Просто в одночасье совпало: холодный паскудный дождь, а я без зонта, нашкодивший Чарли, заболевшая спина, закончившийся хлеб, паскудство в телевизоре, гнусности генпрокуратуры… И твое столь долгое отсутствие. Вот и взвылось.

Не воспринимай всерьез. Точечная временная хандра. Сегодня опять все в порядке. Наконец-то виден свет в конце туннеля некоторых проектов, надеюсь на кардинальные изменения в нашей жизни. Скорее всего, к осени. В Москву пришла весна, хорошо видная сквозь хорошо вымытые окна. Холодильник забит всякими вкусностями. Так что, скоренько заполним твои брюки твоей же попой. Иногда радует Чарли: бывают дни, когда он ничего не сгрызает. Лена рассчитывает, что к твоему приезду будут готовы все документы по даче. Сегодня обещал заехать дачный Серега, погонять авто. Звонил Дима Крымов, передавал тебе приветы.

Пишу, а «Эхо» сообщает, что Вадим получил «Нику» за «Магнитные бури», а Миндадзе – за лучший сценарий. А через пять минут будет беседа с главным режиссером театра «Вишневый сад» А. Вилькиным.

Вчера была премьера спектакля на Таганке по стихам обэриутов в связи с 40-летием театра, чему были посвящены куча статей, интервью с Любимовым и трехдневная беседа с ним режиссера Смирнова. Музыку к спектаклю написал Мартынов, а исполняла гуляющая по сцене среди актеров Т. Гринденко сотоварищи.

Видишь, сколько приятных новостей, так что выше нос и хвостик. А если захочется понюнить и чем-нибудь меня нагрузить – пиши. Разберемся.

А Дашка – тонкий и умный человечек.

Не грусти, любимая. Осталось всего ничего.

Пойду готовить себе супчик. Потом что-нибудь сделаю по дому. А потом супчик съем. Так ему и надо.

Нежно целую, Валешка

Милый, прости меня. Как у тебя, так, видно, и у меня все сошлось, и я ждала твоей записочки как спасения, а она взяла и добавила…

Даша принесла сегодня твое письмо, и уже гораздо лучше. Всего-ничего – написать несколько теплых слов, я уж не говорю: горячих.

Твои новости все интересны. Вот только новость про Чарли мне не понравилась. Я так понимаю, что его воспитание кончилось ничем. И стало быть, меня опять ждут неприятности. Он, кажется, напугал меня на всю жизнь. Я тут шла, и на меня залаяла собака у чьего-то крыльца. Я сейчас же ушла с этой улицы и пошла по другой, настолько испугалась.

Ездили с Бобышевыми гулять в парк Аллертон, в получасе езды от Урбаны (были там когда-то с Наташей и Дашей, и у меня есть снимки оттуда). Выехали – светило солнце, а приехали – тучи. Всю дорогу ветер гудел за окном машины как трактор. Такая весна: то жара, а то прохлада. Мне нравится и то, и то. Прохлада даже больше, потому что она длит весну, иначе лето жарило бы уже вовсю. По дороге Галя давала очередной урок ботаники. Нежно-фиолетовые деревья называются red bud. Точный перевод: красный бутон. А по-нашему кизил. Никогда не видела такого красивого цветения кизила. Розовые и белые деревья – яблони. Розовый куст, из-за которого выглядывает моя физиономия на карточке, что стоит у тебя на столе, называется surprise. По-нашему – сюрприз. Но еще более по-нашему – выскочка. Так называются эти цветы в России. Фотография как раз из парка Аллертон.

Я спускалась из дому к машине, и защелкал соловей. Каково было мое изумление, когда это оказался красный кардинал. Он сидел на электропроводе и щелкал по-соловьиному. Галя объяснила, что в Америке нет соловьев, а по-соловьиному трещат кардиналы. Стихи про американского соловья, стало быть, придется переписывать.

Смотрела по телику старый фильм Doors, хороший и печальный.

Целую.

25 апреля

Милый, вчера была моя вторая публичная лекция. На деле та же самая, но публика другая. Я бы сказала, изысканная. Университетская элита. Включая Бобышева и Ричарда Темпеста. А также главу Русско-Восточноевропейского центра Марка Стейнберга. А также моего нового знакомого Ральфа (шпиона). Человек 20. Все хорошо. Даша сидела без дела. На вопросы я отвечала сама. Разговор был очень оживленный. Даша не преминула заметить, что я так легко говорю, потому что предмет хорошо знаком, а вот если бы новые темы – я бы плавала. Охотно согласилась. Во-первых, чего же спорить, когда так и есть. А во-вторых, чего же спорить, когда знаешь, что нарвешься на что-нибудь еще.

Вечером впервые приняли участие в социальной жизни двух департаментов, журналистики и public relations, которыми руководит Рон Йейтс. Нас пригласили на весеннее чествование стипендиатов-студентов и отмеченных премиями преподавателей. Дело было в большом зале, где стояло больше тридцати круглых столов и было человек 200 приглашенных. Мы сидели за столом № 4. Рон – рядом с нами за столом № 2. Подали еду, все поели, на кафедру взошел Рон и произнес вступительную речь. Часть вечера была посвящена умершему в прошлом году декану public relations Родселлу (он пишется Rodsell и читается по-американски Радселл). У него занималась Наташа, я его тоже знала. Дали какие-то папки двум приглашенным профессорам из Китая и из Японии. Меня тоже представили, сказав, кто я и что, и дали ручечку в коробочке. Я сообразила, что на меня не было рассчитано, обо мне позабыли, поскольку я никогда не появляюсь в департаменте, и вспомнили в последний момент, потому мне досталась всего лишь ручечка. Некоторым преподавателям, а также студентам вручали чеки, что, конечно, тоже было приятно. Мне, увы, и чека не досталось. В конце выступил почетный профессор департамента журналистики Роберт Рид, который сначала мне ужасно понравился. Тем, что говорил, и как говорил. Импровизируя, умно, про современную журналистику, про ее суть и опасности, которым она подвергается. Но дальше началось что-то странное. Интонация предполагала, что сию минуту он закончит, но этого не происходило ни в первые четверть часа, ни во вторые, ни в третьи. Я измучилась и перестала слушать. Он говорил ровно час! Я сказала Даше, что никакое качество ужина и ручечки не перевешивают количества этой речи.

Между прочим, две моих студентки, Шеннон и Алина, тоже были награждены именными стипендиями.

Целую тебя.

28 апреля

Мой милый, где же ты?

Ездили в офис разговаривать со студентом Куртом Метцгером, который попросил о встрече. Он, как и студентка Нэнси Новак, хотел уточнить причины, по которым получил С (по-нашему 3). Мы повторили то, что написали ему раньше. На самом деле студенты хотят не повторения объяснений, а контактов, которые, как они надеются, позволят заслужить снисхождения. Этот Курт – очень красивый и очень умный молодой человек. Но свой ум он употребляет не по делу – не чтобы учиться, а чтобы нравиться. Не тут-то было. Мы с Дашей – серьезные леди, и нас, как рыбку на крючок, не поймаешь. Расстались мы, естественно, улыбаясь. Посмотрим, что он напишет на этот раз.

У нас есть еще один обаятельный студент Том Рыбарчик. Собственно, не студент, а аспирант, его офис рядом с нашим. Даша ездит сюда без меня, и он часто заходит к Даше поболтать. За его плечами очень интересный опыт: он принимал участие в работе группы университетских исследователей, решивших установить, кто сдал виновных в Уотергейтском скандале. И установили. У нас он, однако, тоже ленился. Пришлось написать ему записку, типа того, чтобы он включил мозги, которые у него, похоже, имеются. Он включил и написал хорошую работу, за которую получил А (то есть 5).

Предпоследняя лекция была о женщинах-журналистах. Нарисовала три портрета: Светланы Сорокиной, Ирины Петровской и Анны Политковской. Народ, однако, никак не подходил, в результате на лекции было 16 человек вместо полагающихся 23. Я спросила: где вы? Они засмеялись и сказали, что, во-первых, весна, а во-вторых, окончание учебного года и все, как сумасшедшие, пишут papers для всех преподавателей. Я же задумала спич, в каком решила поблагодарить за отзывы о лекциях и еще раз подтвердить принципы, каким была привержена. После чего собиралась подарить на память сувениры с логотипом Комсомольской правды. В общем, я так и сделала. Но мне кажется, если бы класс был полон, эффект был бы другой. Я и так рада: сняла с себя тяжесть в прямом и переносном смысле – все весило и занимало место, и я притащила на урок целый чемодан. Но, собственно, непонятно, какого эффекта я ждала. Реакция такая: открыли, внимательно рассмотрели, тихо засияли, а уходя, каждый подошел и сказал отдельное спасибо. В обычные дни студенты не только не подходят (если только им что-то специально не нужно), но даже не прощаются. Я догадываюсь: у нас был бы шум. Тут шума не было. Видимо, из той же оперы: коллектив или отдельные личности, каждый сам по себе. Не хорошо и не плохо, а так. Все равно они симпатичные, и мне по душе, что они такие, а не другие.

Может быть, я вкладываю слишком много сердца во все.

Дружочек мой, осталась одна лекция!

Целую.

29 апреля

Милый, ходила обедать со шпионом Ральфом Фишером. Он проникся ко мне такой симпатией, что пригласил на ланч вторично. Попросил рассказать о моей частной жизни, в частности, о муже. Я спросила: о котором? Он с изумлением спросил: а сколько их у вас было? Я ответила: три. Он сделал мне старомодный комплимент: дескать, ничего удивительного. Я аккуратно рассказала о первом и последнем. Сам он женат 62 года. Я посмотрела на него внимательно и поняла, что в молодости и зрелости он был замечательно красив. Знаешь, как бывают красивы рослые стройные американцы с правильными американскими чертами лица. Как жаль, что старость все съедает. Дал прочесть автобиографию. Прочла с интересом. Оказывается, заслуга создания великолепного русского раздела университетской библиотеки принадлежит именно ему. Видно, что он любит Россию – отсюда интерес ко мне. Спросила, что значит G-2 (это военное подразделение, в котором он служил в конце второй мировой войны). Как и думала, разведка. Но связанная с Китаем и Японией. С Россией нет. Больше того, он пишет про маккартизм, который отразился на многих преподавателях русских дисциплин и исследователях, работавших по русской тематике, – на нем, по счастью, нет.

Была в гостях у Бобышева, в его офисе. Позвонила, а он говорит: я нашел в интернете заметку про наш вечер, про вас хорошо, а про меня ничего, я надулся, но за вас порадовался. Поскольку Армори и факультет иностранных языков в пяти минутах ходьбы друг от друга, я пошла поглядеть, что там. Текст про вечер называется Кукурузная поэзия – верно потому, что Иллинойс – кукурузный край.

«Сегодня в Урбане читали свои стихи Дмитрий Бобышев и Ольга Кучкина. О них обоих я ничего не знал до сегодняшнего дня. Люди это весьма знаменитые, Бобышев – ученик Ахматовой, друг Бродского, ему Окуджава посвящал стихи и прочее-прочее. Кучкина – журналист «Комсомолки», писательница и поэтесса. Как я понял, она проводит в Урбане семестр, читает лекции, а Бобышев тут постоянный профессор. Народу было человек 15, чтение стихов прерывалось переводом на английский, смысла в котором не было, ибо ни красоты звука и слова, ни нити рассказа он не передавал. Ольга Кучкина очень понравилась. Трудно сказать что-то конкретное. Конечно, видна сильная традиция, безупречное искусство поэта и чтеца. Но главное – это чрезвычайное переживание окружающего, не притупленное жизненным багажом и чем бы то ни было. Я никогда не встречал поэта такой чистой пробы. Я думаю, такие были на вечерах в Политехническом музее, конечно, без перевода на английский».

Парня зовут Сергей Фролов, очевидно, очень юный человек и учится в Иллинойском университете. У него свой сайт и всяческая литературная болтовня.

Бобышева напечатали в пятом номере Нового мира. Он, однако, не успел порадоваться, как получил удар: Независимая в журнальном обозрении написала, что этот поэт пропадал и лишь недавно возник из небытия, и что его стихи – смесь Вознесенского с архаикой. Я, как могла, его утешала.

Мы с Дашей рвем бумаги. Как резидентура, которая покидает резиденцию.

Целую.

30 апреля

Суббота, стекла заплаканные, всю ночь и все утро идет дождь. Я не понимаю, где ты и почему молчишь. От этого нервничаю, и у меня дрожат руки.

Слава Богу, ты позвонил.

По субботам и воскресеньям я вижу приезжих – туристов из других американских городов или не туристов, а людей, у которых есть свой интерес к университету. Их можно узнать по тому, как они идут, обычно группками, и как смотрят по сторонам. Но даже если человек один, его можно узнать по другому поведению. Они выходят из Армори, а я направляюсь туда. И в который раз ловлю себя на мысли, что иду к себе, а они приехали к нам. Как будто я местная. Я сворачиваю дела и думаю о Москве, о тебе, а между тем, эта иллинойская весна как часть моей духовной и душевной жизни не отпускает и заставляет думать, что все будет не так просто, когда я покину ее.

1 мая

Привет, любимый Кучушочек,

спасибо за письмо, оно, как всегда, прелестно. У меня так фиг получится.

Перепечатал его и решил присоединить к полученным раньше. Обнаружил, что читаю и перечитываю их не я один: на некоторых листах четкий отпечаток Чарлиной лапы.

Россия в праздниках и неге. Гульба по 1 мая. Все рванули кто куда. Балеховы на то же место в Испании, где были и мы с тобой. Я остался один на один с бездельем, что меня всегда выводило из равновесия. Тем не менее, быстро собрался и составил список дел, который сокращается быстрее, чем количество вакационных дней. Зачем-то решил перевести очень неплохой криминальный роман, вывезенный с последней поездкой из Италии, уже перевел треть. Чем это объяснить, не знаю, тягой ли к этому интеллектуальному занятию или необходимостью занять время.

Весна раздухарилась по полной программе. За окном солнце, огромные листья, тинэйджеры в майках и трусах, в сквере по кругу стайки пожилых леди и собачники – лето!

В делах (тюфу, тьфу!) тоже, судя по всему, на солнечную погоду.

Вчера хоронили Бовина. По ТВ показали много знакомого народа на прощании в ЦКБ. Чувство потери, хотя был знаком с ним шапочно, еще в домжуровскую пору.

Звонил Бережным. Хотел обсудить с Юрой одну проблемку. Делились новостями, самая главная из которых – сгоревшая баня. Ты, конечно, помнишь эти бревенчатые двухэтажные хоромы рядом с основным домом. Они решили сделать из них некое чудо-дом, вбухали 80 тысяч баксов, а они возьми и спались под самый корешок. Но держатся бодро. Врут, что соскучились.

В соседнем «крематории» пооткрывали кучу магазинов (в том числе и Рамстор, но менее народный, чем тот, что на Пресненской) и лавок, а также (праздник твоей душе!) пару кафушек с настоящим эспрессо и сластями-мордастями а-ля мама-Рома.

Только что позвонил дачный Серега. Выезжает с летними колесами. Готовит машину к твоему приезду. Небось, отвыкла от руля? А уж от дурного московского трафика наверняка.

Пора одеваться и сбегать в магазин: кончился хлеб. Да и пивка захотелось.

Кстати, Кучушок, Америка, конечно же, не Греция, но может быть, в ней можно найти черную или темно-синюю краску для хлопка. Я навел ревизию на свой гардероб и обнаружил две пары хороших джинсов, которые, к сожалению, носить нельзя по причине пятен непонятного происхождения, сопротивляющихся любым ухищрениям с ними распрощаться. Остается одно радикальное решение – перекрасить в черное или темносинее. Все попытки найти краску в Москве не дали результата.

Вот такие насыщенные праздничные будни у твоего муженька. В отличие от твоих – никакой светской жизни, пати, раутов и т. д.

Гуляй, мой зайчик. Наслаждайся жизнью. «Ведь ты этого достойна!»

Целую.

Твой безбашенный любящий тебя Валешка.

Жалко Бовина. Чувство сужения круга. Такое же чувство было, когда убили Юшенкова. Не близкие, просто знакомые люди, а с ними было лучше.

Ты спрашивал, как провели Первомай. Могу рассказать про Второмай. Пылесосила квартиру, вытирала пыль, вытряхивала половики, варила куриный бульон, мыла посуду, после чего душ и телевизор. В новостях NBS минут пять показывали плачущую толстую женщину, которая звонила в NBS, потому что у нее убежал муж. В NBS подавали сюжет как hot news – горячую новость. Не исключено, что этот Thomas Heymel и его жена чем-то знамениты, не знаю. Все-таки они иногда очень простодушны, американы, если не сказать больше. Зато есть канал классической музыки, где ничего не говорят, а показывают прелестные фрагменты концертов, опер, балетов и пр. Переключила кнопку – милая женщина с балетной спиной рассказывает о том, что всегда работала, работала и работала. Показали репетицию, где она танцует в паре с другой женщиной, а потом их концертный номер, где они отплясывают степ. Вторая очень хорошенькая, но меня привлекла первая. Я знала, чем. Особенным лицом, напомнившим любимый фильм Прорва Нади Кожушаной и Ивана Дыховичного, в котором играет любимая Юта Лемперт, того же типа, что Грета Гарбо. Они оттанцевали – появились титры: Тысяча и одна жизнь Юты Лемперт. Я засмеялась от удовольствия, что угадала.

Вчера в прямом эфире демонстрировали correspondents’ dinner в Белом доме. Тыщи две журналистов за столами, я включила, когда Буш заканчивал речь, а после него выступал Джей Лино, известный комический актер. Речь его перебивалась разными смешными телекадрами, смонтированными специально для хохмы: с Бушем, Керри, с другими политиками и известными журналистами. Народ катался со смеху. Среди народа были Колин Пауэлл и Кондолиза Райс, остальных не знаю. Буш тоже смеялся. По его смеху можно понять, что это ограниченный человек. Когда все кончилось, еще с полчаса показывали публику, как она растекается меж столами. Все, как у нас: те же вытягивающиеся шеи, чтобы кого-то высмотреть, те же ищущие взгляды, а в целом равнодушие и бесцельность большой тусовки.

Слушала Олбрайт и Киссинджера в прямом эфире. Они говорили о войне в Ираке, о том, что Буш проводит губительную для Америки политику, что уважение к Америке в мире падает, а экономика страдает. Олбрайт упирала на то, что есть другая Америка, и люди должны это знать.

На минувшей неделе не смотрела наши новости, так сложилось, но все, что видела про Ирак раньше, носит также отчетливо антиамериканский характер. Мне лично это не слишком приятно, но факты таковы, что советники Буша и сам Буш могут наделать делов в мире.

Целую и жду.

2 мая

Милый, это не американцы простодушны, это твоя жена – не знаю, как выразиться пообиднее. Действительно, этот человек – Хеймел – сбежал. Но не от жены, а из иракского плена! Узнала из другой программы и теперь испытываю стыд за себя и свою поспешность. Стало быть, действительно, горячая новость! Вот что значит быть чужаком и вне контекста. А еще хвасталась, что чувствую себя как местная. Ничего не местная и ничуть не американская, а прежняя российская растетеха. Вот и Юта Лемперт звучит как Юта Лемпер. Вот и своего Ирвинга звала Джорджем, пока не посмотрела попристальнее на обложку, а там – Джон. Дочитываю последние страницы – много, много того, что и мне (как писателю) знакомо. В частности, отношение близких к написанному как дурному поступку. Из чего же нам писать, как не из себя? А оно, увы, не всегда комфортно. Моя студентка Алисия, увидев, что я читаю эту книжку на уроке, сказала, что это ее любимый писатель и любимая книга, которую она впервые прочла в 12 лет. Вот видишь, а я впервые читаю – в страшно сказать сколько.

Стало быть, ты перевел 80 компьютерных страниц, а я написала 80. А приехала в Америку с 36. В общем, четыре месяца провела не зря, правда? Как и ты. И мы можем сказать друг другу, что молодцы.

Смешно, что ты написал про краску, которую я тебе давно купила (потому что внимательна к тебе).

Скажи, пожалуйста, а у нас есть деньги? Дело в том, что я денег не привезу вовсе, и хочу тебе об этом сказать. Я вышла в ноль. Все ушло на налоги, квартиру, еду и некоторое количество покупок. Наташа предупреждала, а я не верила. Предложенная сумма так мне понравилась…

Береги себя.

Целую.

4 мая

Милый, у нас жарко, свежескошенные газоны отчего-то пахнут морем (может быть, водорослями), и появилась новая радость – кусты, обсыпанные мелким белым цветом, как снегом. После твоего звонка вышла посидеть на солнышке, прочла первую работу из 23-х. Оказалось, Шеннон. Она одна из самых сильных учениц, награжденная именной стипендией у Рона, помнишь? Знает несколько языков, училась в Париже, свободно чувствует себя в материале и потому говорит обо всем просто, ясно и выразительно, а главное, от первого лица, высказывая четко свою позицию. Она получит А+. Эта та девочка, которая вначале перешептывалась и пересмеивалась с Томом, крайне меня смущая. Не знаю, были ли реальные резоны думать, что смеются в мой адрес, но я думала. Вчера, на заключительном уроке, она несколько раз повторила thank you, thank you for everything, с влажными глазами, и у меня были реальные резоны думать, что это искренне.

Опишу тебе мой последний урок. Пришли все 23. Я сказала, что в прошлый раз некоторые студенты отсутствовали, и специально для них я рассказываю, что у нас был the honours lesson (по аналогии с honours banquet), на котором все студенты были recognized (признаны, отмечены). Возникло некоторое напряжение, на которое я рассчитывала. Я сделала паузу и закончила: остальные будут отмечены сегодня. Общий выдох, все расслабились, засмеялись, а мы с Дашей раздарили остатки наших богатств (кому не досталось вещей – тем я написала на открытках с грифом КП разные тексты с одним смыслом: верю, люблю, надеюсь). Шеннон получила кружку и закричала радостно: о, это в мою коллекцию! Мы ей угодили. Я сказала: это каждому на память о классе, в котором я оставляю частицу своего сердца, а мне на память будет фотография, которую мы сейчас сделаем на улице, после чего вернемся и закончим наш цикл. Том опоздал, и его не будет на фотографии. Жалко – он стал одним из любимых студентов. Даша взяла фотоаппарат, но у нее не оказалось цветной пленки – сняли на черно-белую. Эшли Филлмер (которой я, между делом, сказала, что она написала хорошую статью) ластилась, как котенок, – ты увидишь ее на фото рядом со мной. Вернувшись в класс, я начала последнюю лекцию словами, что она не будет слишком длинной, но серьезной. И в полчаса прочла им Медиа-рынок в России сегодня (сокращенный вариант). В тот день в пять часов вечера университет официально закончил весенний семестр. Мой класс, как тебе известно, начинает занятия в шесть. Я думала, у них будет разгильдяйское настроение. Они слушали меня – словно это было самое важное событие в их жизни. Я была ошеломлена. Закончила тем, что если кто-то что-то хочет сказать, пожалуйста. Они стали аплодировать – видимо, это и было то, что они хотели сказать. Один студент – 50-летний Стив из Нью-Мехико – спросил, уезжаю ли я в Москву или остаюсь в Америке. Я ответила, что уезжаю. Он спросил: с какими чувствами, со смешанными или стремлюсь домой. Я ответила: стремлюсь, но со смешанными. Смеялись. Этот Стив, встретив Дашу накануне, сказал ей, что это был самый любимый его класс. На обратном пути я предположила: наверное, он хотел, чтобы я осталась в Америке, и он бы на мне женился. Даша не поняла моего юмора.

Все!..

Мы отправились с Дашей в пиццарню и съели много пиццы с сальмоном.

У нас был Мэтт, он пришел минут через 20, а я отправилась спать и долго не спала, припоминая подробности этого дня.

Все!..

Осталось прочесть 22 работы и поставить оценки.

Все!!!!!

Не верится. Так долго это было. Как будто я приехала сюда только что.

За окном начали ремонтировать дом. Там комнаты, которые сдают студентам. Ремонт начался с того, что рабочие – по-моему, ногами – вышибли часть стены и потом – уже точно ногами – ломали на земле куски стены, представлявшей собой нечто вроде картона. Этот занятный процесс продолжался и продолжается до сих пор. Видимо, заменят старый картон на новый. Такие тут дома. На вид солидно, а на самом деле очень-очень облегченный вариант жилья. Но ведь стоят и не падают, хотя случаются и торнадо.

Целую тебя.

6 мая

Милый, прочла все работы. Дала им на выбор три темы. Первая – история НТВ, политическая или финансовая? Вторая – война в Ираке и война в Чечне, отражение в масс-медиа: схожести и различия. И третья – терроризм и цензура. Разобрали все темы. Пожалуй, только две работы слабые. Остальные – сильные. Разные подходы, много фактов, хорошая логика. Все было не зря. Особенно приятно видеть, как рванули некоторые. Одна девочка, по имени Андреа, получала тройки (С) – а тут я с удовольствием вывела ей пятерку (А). Общая – В, но я очень обрадовалась. Превосходно написали Шеннон, Эшли, Алисия, Мария, Джессика, Майк, Том, Курт, Стив, Сигна, Кристин.

Успела пожить светской жизнью, если можно так назвать. Но лучше – дружеской.

В пятницу 7 мая ужинала у шпиона Ральфа. Он заехал за мной в белой рубашке, и мы отправились к нему домой. Он живет в одном доме больше 50 лет. Дом довольно скромный, одноэтажный, со скромной обстановкой внутри, но с несколькими старинными вещами (конторками, креслами, подставкой под толстенный словарь – я таких и не видела), оставленными его родителями и родителями жены Рут. Мы разговаривали по-английски, я отчего-то (от словаря!) начала рассказывать про свой роман Вот ангел пролетел, где про бомжиху, Ральф потребовал подробностей, я привела подробности, он ахал, а потом вдруг говорит: вы, конечно, делаете ошибки, но ваш английский так хорошо звучит, у вас такое правильное произношение, что это выгодно выделяет вас среди других русских, многие из которых говорят иначе. Я засмеялась от радости и говорю: как жаль, что Даша этого не слышит. Ральф в ответ: с удовольствием повторю это при Даше. Самое замечательное, что при разговоре он поправлял мои ошибки, чего тут никто и никогда не делает, а это то, что мне так нужно. Если б мы познакомились пораньше, думаю, он мог бы стать тем учителем языка, которого мне так не хватало.

Ели мясо с большими тушеными луковицами. Ральф и Рут положили себе по две луковицы, и я, решив, что это, должно быть, вкусно, взяла одну. Как я справилась с этим вареным луком (привет Шуре Ширвиндту!) – отдельная история, но мясо было отличное. После ужина они повели меня по ступенькам вниз, в basement, сказав, что сейчас я увижу нечто, что мало кто видел. Там Ральф показал свой кабинет: большой стол, маленький стол, компьютер, множество полок с множеством папок и множеством книг, в том числе русских исторических и русских словарей. Тысячи книг, сказал Ральф, я отдал в библиотеку. Он сказал, что всего лишь несколько друзей удостоились чести здесь побывать: он загнул три или четыре пальца, называя их. Я поблагодарила за оказанную честь. Он сказал: мне хотелось вам показать. У Рут кабинет нормальный, на том уровне, где жилые помещения. Они оба – университетская элита, если помнишь Дашино определение. Рут хотела нас сфотографировать, но аппарат отказался работать (сдохли батарейки), и ничего не вышло.

Вчера ездила с Бобышевыми гулять в парк Кикапу. Кикапу – название индейского племени. Парк с большим количеством прудов и озер, лиственными лесами и лужайками, рекой, на которой удят рыбу, и разными местами для барбекю. Было очень жарко, несмотря на облака и ветерок. Я ходила под зонтом, помня все свои неприятности. Мы сидели на скамейке у озера и смотрели на казарок – канадских гусей, которые гуляли и купали свое пушистое трогательное потомство. Видели змею в воде. А по дороге в Кикапу на обочине увидели убитого оленя – значит было какое-то серьезное столкновение с машиной, водители в таких случаях часто погибают. Валялась пара мертвых опоссумов – тоже перебегают дорогу, где не надо. Мы собирались побродить по парку, по которому, в основном, ездили, так как он огромный, но дорога неожиданно вывела нас вон, мы решили, что судьба и не стали возвращаться. Поехали к Бобышевым обедать. Белое вино, салат и паста с креветками.

В интернете прочла про убийство Ахмата Кадырова.

Рон Йейтс, четырежды номинированный на Пулитцеровскую премию, написал замечательное письмо Сунгоркину, в котором благодарил его за меня.

Последние крохи Америки. Скоро буду дома.

Целую.

10 мая

…

Когда мы с тобой уйдем, что-то останется в ноосфере…

Только без пафоса, пожалуйста.

Она

Он

Даша

Наташа

Чарли

Редактор Алла Гладкова

Художественный редактор Валерий Калныньш

Верстка Оксана Куракина

Корректор Елена Плёнкина

Издательство «Время»

http://books.vremya.ru

letter@books.vremya.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2021