Georgette Heyer

THE GRAND SOPHY

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2025

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2025

Узнав с первого взгляда, как он впоследствии наставительно объяснял своим менее сообразительным подчиненным, единственного из здравствующих братьев ее светлости, дворецкий радостно приветствовал сэра Горация низким поклоном и рискнул сказать, что миледи будет счастлива видеть его, хотя в этот день принимать никого не намерена. Сэра Горация не слишком впечатлило подобное расположение к его персоне. Он небрежно скинул пальто с пелериной одному лакею, протянул шляпу и трость другому, бросил перчатки на мраморный столик и заметил, что в этом никогда не сомневался. Затем поинтересовался делами самого Дэссета. Дворецкого это слегка покоробило. С одной стороны, он с удовольствием отметил, что сэр Гораций не забыл его имя, с другой – не мог не осудить чересчур свободные манеры высокого гостя. Поэтому Дэссет ответил, что сам он поживает неплохо, неплохо настолько, насколько это возможно, и добавил, что он счастлив (если ему позволительна подобная вольность) видеть сэра Горация ни капли не постаревшим с того давнего дня, когда он, Дэссет, имел удовольствие в прошлый раз объявлять ее милости о его, сэра Горация, приходе. Затем дворецкий с самым величественным видом направился по внушительных размеров лестнице к Синему салону, где леди Омберсли безмятежно дремала на диване у камина, укрыв ноги шалью с пейслийским узором, при этом ее чепец и вовсе сполз набок. Мистер Дэссет, отметив все эти детали, покашлял и важным голосом объявил:

– Сэр Гораций Стэнтон-Лэйси, ваша милость!

Это громогласное «ваша милость» разбудило леди Омберсли, она вздрогнула от неожиданности, непонимающе огляделась, неловким движением попыталась поправить чепец и слабо вскрикнула:

– Гораций!

– Привет, Лиззи, как поживаешь?

Сэр Гораций пересек комнату и слегка похлопал сестру по плечу.

– Боже милостивый, как же ты напугал меня! – воскликнула ее светлость, откупоривая флакончик с нюхательной солью, который всегда держала под рукой.

Дворецкий, снисходительно наблюдавший этот всплеск эмоций своей госпожи, закрыл дверь, оставив воссоединенных брата и сестру наедине, и ушел, чтобы поведать остальным слугам, какого высокого гостя он отвел к хозяйке. Он объяснил им, что господина этого, помногу живущего за границей, правительство (насколько дворецкий был информирован) привлекает для исполнения дипломатических миссий, но на этом Дэссет не стал останавливаться подробно, поскольку все эти материи уже превосходили понимание его подчиненных.

Тем временем дипломат, пристроившийся у камина, освежил себя щепоткой нюхательного табака и заметил сестре, что та набирает вес.

– Мы оба не молодеем, – великодушно добавил он. – Но ты вроде на пять лет меня моложе, Лиззи, если мне память не изменяет, ну а забывчивостью я уж точно пока не страдаю.

На стене напротив камина висело большое зеркало в позолоченной оправе, и, обращаясь к сестре, сэр Гораций позволил себе задержаться взглядом на собственном отражении, но не с самодовольным тщеславием, а с критическим одобрением.

Прожитые сорок пять лет обошлись с ним благосклонно. При его росте, который составлял много больше шести футов, если общие контуры фигуры и расплылись немного, небольшая полнота не слишком заметно проявляла себя. Он имел превосходную мужскую фигуру и отличался, помимо крупного, пропорционального телосложения, еще и красивым лицом, и великолепием густых каштановых волос, пока еще не подпорченных серебряными прядями. Всегда одевавшийся с присущей ему элегантностью, сэр Гораций был слишком умен, чтобы привносить в свой костюм все сумасбродные капризы моды, особенно если они могли изобличить определенные недостатки, свойственные мужчинам среднего возраста.

– Взгляните на беднягу Принни[1], – пояснял сэр Гораций тем своим близким друзьям, кто не отличался столь тонким вкусом. – Он – урок для нас всех!

Сестра приняла критику брата не возмущаясь. Двадцать семь лет брака оставили свои отметины на ее внешности; а покорное следование долгу и заверениям в привязанности к своему распущенному и далекому от благодарности супругу давно разрушили в ней любые притязания на красоту. Особым здоровьем она не отличалась, нравом обладала покладистым и уступчивым и любила говорить, что, когда наступает пора становиться бабушкой, приходится отставлять в сторону заботы о собственной внешности.

– Как там Омберсли? – поинтересовался сэр Гораций, больше из приличия, отнюдь не питая искреннего интереса к зятю.

– Его немного беспокоит подагра, но в целом он чувствует себя великолепно, – ответила сестра.

Кивнув, сэр Гораций явно против ее желания не стал церемониться и решил уточнить детали:

– Пил он и раньше слишком много, но вроде уже разменял шестой десяток, и надеюсь, едва ли у тебя по-прежнему столько же прочих неприятностей, связанных с ним?

– Нет никаких прочих! – поспешно запротестовала сестра.

Супружеская неверность лорда Омберсли и его похождения, хотя и унизительные по сути, так как достаточно часто становились во всех подробностях предметом для светских сплетен, никогда слишком уж сильно не беспокоили ее, но она не имела никакого желания обсуждать эту тему со своим чересчур прямолинейным братцем и дала беседе резкий поворот, поинтересовавшись, откуда он прибыл на этот раз.

– Из Лиссабона, – ответил брат, отправляя очередную щепотку табака в нос.

Леди Омберсли это до некоторой степени удивило. Прошло уже два года со дня завершения затянувшейся на шесть лет войны на Пиренейском полуострове, и она, получая редкие известия от брата, скорее была склонна считать местом жизни сэра Горация Вену, где ему, несомненно, следовало принимать какое-то, остававшееся для нее тайной, участие в конгрессе, столь резко прерванном побегом ужасного монстра с Эльбы.

– Ох… – сказала она как-то рассеянно. – Ну да, конечно, у вас же там дом. Я и забыла. А как поживает дорогая София?

– По правде говоря… – с этими словами сэр Гораций захлопнул табакерку и убрал ее в карман, – я заехал к тебе именно из-за Софи.

Сэр Гораций вдовел уже на протяжении пятнадцати лет и за все это время не только ни разу не обратился к сестре за помощью в воспитании дочери, но и не обращал никакого внимания на ее непрошеные советы, и при этих словах брата леди Омберсли как-то неловко встрепенулась.

– Слушаю тебя, Гораций. Ах, София! Милая девочка. Кажется, четыре года прошло, а то и больше, с тех пор, как я видела ее. Сколько же ей лет теперь? Я полагаю, она уже совсем взрослая.

– Самостоятельна она уже давно, – отвечал сэр Гораций. – Да и всегда была такой. А лет ей уже двадцать.

– Двадцать! – воскликнула леди Омберсли. Она напрягла ум, чтобы произвести некоторые арифметические вычисления. – Да, да, так и есть, ведь моей Сесилии как раз исполнилось девятнадцать, а я помню, твоя Софи родилась почти годом раньше. Бедная Марианна! Помню, какое это было очаровательное создание!

С некоторым усилием сэру Горацию удалось вызвать в памяти образ давно умершей жены.

– О да, – согласился он. – Все забывается, ты же знаешь. Софи не слишком на нее похожа. Она вся в меня.

– Поверь, я понимаю, каким утешением она служила тебе, – вздохнула леди Омберсли. – Ах, дорогой Гораций, нет ничего трогательнее твоей преданности ребенку, в этом нельзя сомневаться…

– Ну уж нет, преданным отцом меня не назовешь ни в малейшей степени, – прервал сестру сэр Гораций. – И я не стал бы держать девочку подле себя, если бы от нее исходило хоть малейшее беспокойство. Просто ничего подобного не случалось. Софи – хорошая малышка.

– Это так, дорогой, но таскать за собой маленькую девочку по всему миру… Гораздо лучше было бы отправить ее в тщательно подобранную школу…

– Только не ее! Зачем Софи вся эта сентиментальная чепуха и сплошное жеманство, – презрительно фыркнул сэр Гораций. – К тому же какой смысл тебе читать мне нотации по этому поводу сейчас. Уже слишком поздно. Перейдем к делу, Лиззи. Я оказался в несколько затруднительном положении. Не могла бы ты позаботиться о Софи, пока я съезжу в Южную Америку.

– Южную Америку? – От изумления леди Омберсли открыла рот.

– В Бразилию. Не думаю, что пробуду там долго, но взять с собой малышку Софи я не могу и не могу оставить ее на попечение Тилли, поскольку Тилли уже нет. Она умерла в Вене, пару лет назад. Это создало нам дьявольские неудобства, но, надо признать, она сделала это без злого умысла.

– Тилли? – повторила леди Омберсли в полной растерянности.

– Бог мой, Элизабет, прекрати ты все время повторять за мной слова! Крайне дурная привычка. Мисс Тиллингэм, гувернантка Софи.

– О боже! Ты хочешь сказать, что у ребенка теперь совсем нет гувернантки?

– Разумеется! Какая ей нужда в гувернантке. В Париже мне не составляло особого труда обеспечивать ее компаньонками, ну а в Лиссабоне это и не надо. Но в Англии я не могу оставить ее одну.

– В самом деле, я тоже так думаю. Но, дорогой мой Гораций, хотя я и сделала бы все для тебя, я не совсем уверена…

– Ерунда! – решительно перебил ее сэр Гораций. – Она окажется хорошей компанией для твоей девочки… как там ее зовут? Сесилия? Не сомневайся, у милой крошки тебе не отыскать недостатков.

Это свидетельство отеческого расположения заставило его сестру мигнуть и вызвало к жизни слабую попытку выразить робкий протест. На сэра Горация это никак не подействовало, и он добавил:

– Больше того, она не причинит вам никакого беспокойства. У нее есть голова на плечах, у моей Софи. Лично я никогда не волнуюсь за нее.

Этому последнему заверению леди Омберсли поверила без труда, опираясь на короткое знакомство с характером брата. Но поскольку и сама она, с благословения небес, обладала почти столь же безмятежным нравом, никаких язвительных замечаний не сорвалось с ее губ.

– Не сомневаюсь, она должна быть милой девочкой. Но… видишь ли, Гораций…

– Ко всему прочему, нам пришла пора подумать о муже для нее, – продолжал сэр Гораций, удобно устраиваясь в кресле у противоположной стороны камина. – Полагаю, я могу рассчитывать на тебя. Будь я проклят, но ты ведь ей тетка! И ты у меня единственная сестра.

– Я была бы только счастлива вывезти ее в свет, – задумчиво проговорила леди Омберсли. – Но… видишь ли, не думаю… Боюсь… Так уж сложилось, но в прошлом году мы действительно ужасно потратились на представление Сесилии, а буквально накануне многое ушло на свадьбу милой моей Марии, а там еще отправляли Хьюберта в Оксфорд, не говоря уже о взносе в Итон для бедняжки Теодора…

– Только не бери в голову всю эту чепуху. Если тебя беспокоят расходы, Лиззи, успокойся. Ко двору тебе ее сейчас представлять не придется, я сам займусь этим, как только вернусь домой, и тогда, если ты не захочешь брать на себя подобные хлопоты, сумею найти кого-нибудь еще. Сейчас меня интересует совсем другое – ей следует выезжать с твоими детьми, познакомиться с достойным кругом. Ну, ты в этом во всем разбираешься не хуже меня!

– Конечно же, разбираюсь, поэтому меня и беспокоит, что ничего подобного не получится, если она останется у нас. Как же я могу?.. А вдруг мне ничего не удастся для нее сделать! Сами мы почти не принимаем сейчас.

– Вот так дела! И это с целым выводком девиц! Да чтобы сбыть их с рук, вам просто необходимо устраивать приемы. – Сэр Гораций не слишком церемонился в выражениях.

– Но, Гораций, о каком выводке ты говоришь! – возмутилась леди Омберсли. – Селине едва только исполнилось шестнадцать, а Гертруда и Амабель – лишь совсем недавно покинули детскую!

– Ладно, ладно, я понял, – снисходительно заметил сэр Гораций. – Ты, верно, просто боишься. Успокойся, ей не затмить Сесилии. Нет, нет, дорогая! Моя малышка Софи – вовсе не красавица. Признаюсь, она достаточно хороша собой, смею думать, и ты найдешь ее весьма привлекательной девочкой, но твоя Сесилия… Тут совсем иное дело, она у тебя необыкновенная красавица. Помню, именно это я и подумал, когда увидел твою дочь в прошлом году. И сильно удивился, поскольку сама ты, Лиззи, красотой никогда не отличалась, а уж Омберсли я вообще всегда считал некрасивым малым.

Сестра смиренно приняла столь резкую критику в адрес свой и мужа, но сильно расстроилась, что брат допускал возможность появления у нее недостойных мыслей.

– И даже если бы я и питала столь неприглядные чувства, в подобных опасениях теперь уже не было бы никакой нужды. Официально еще ничего не объявляли, но, Гораций, тебе-то можно без колебаний сказать. Вот-вот мы огласим помолвку. Весьма подходящая партия.

– Вот и отлично, – сказал сэр Гораций. – Значит, ты можешь на досуге оглядеться по сторонам и присмотреть мужа для Софи. Тут уж никаких особых проблем тебя не ждет. Малышка – весьма заманчивая партия. В перспективе ее ждет вполне приличное состояние, и это помимо всего, что осталось ей от матери. Да, а опасаться опрометчивых шагов с ее стороны не приходится. Девочка слишком разумна, чтобы не посчитаться с нами, а в обществе вращалась предостаточно и никогда не даст себя провести. А кого ты добыла для Сесилии?

– Лорд Чарлбери просил разрешения у Омберсли ухаживать за ней, – ответила сестра, раздуваясь от гордости.

– Вот как! Чарлбери. Браво, в самом деле совсем неплохо, Элизабет! Признаться, не думал, что вам удастся сорвать подобный куш, ведь внешность еще не все в этом деле, а если учесть, как Омберсли проматывал свое состояние, когда я в последний раз его видел…

– Лорд Чарлбери необычайно богат, – напустив на себя чопорность, заметила леди Омберсли, – и, насколько я понимаю, ему нет дела до всех этих меркантильных соображений. Он мне признался, что полюбил мою дочь с первого взгляда!

– Превосходно! – воскликнул сэр Гораций. – Я скорее был склонен предположить, будто этот малый уже какое-то время потратил на поиски жены (ему ведь, по меньшей мере, лет тридцать, не так ли?), но уж если он питает истинно нежные чувства к твоей девочке, тем лучше. Это поможет сохранить его интерес к ней.

– О да, – согласилась леди Омберсли. – И я убеждена, из них выйдет отличная пара. Он во всем образец любезности и обязательности, у него манеры настоящего джентльмена, он решительно отзывчив и внимателен, да и внешне очень хорош.

Сэр Гораций, не слишком заинтересованный делами своей племянницы, поспешил завершить тему:

– Вот и прекрасно, в общем, он образец совершенства, и мы должны позволить Сесилии думать, как ей повезло вступить в подобный союз. Надеюсь, тебе удастся столь же красиво завершить дело и для Софи.

– Право, и мне бы этого хотелось, – вздохнув, согласилась его сестра. – Только вот есть одно затруднение… видишь ли, боюсь, Чарльзу это может не понравиться.

Сэр Гораций нахмурился, с усилием напрягая память.

– Мне казалось, твоего мужа зовут Бернард. А почему ему это должно не понравиться?

– Я не говорю об Омберсли, Гораций. Разве ты не помнишь Чарльза?

– Если речь идет о твоем старшем сыне, естественно, я его помню! Но зачем вообще надо о чем-то спрашивать Чарльза, и какого дьявола твоему сыну взбредет в голову возражать против моей Софи?

– Ох нет, не против нее! Не сомневаюсь, он не станет против нее возражать. Но боюсь, именно сейчас ему не понравится, если нам придется погрузиться в светские развлечения. Осмелюсь заметить, ты, скорее всего, не читал в газете объявления о теперь уже скором браке, и тогда мне следует сообщить тебе. Он обручен с мисс Уорэкстон.

– Неужели с дочерью старины Бринклоу? Честное слово, Лиззи, ты не зря старалась! Никогда бы не подумал, будто у тебя столько смекалки. Вот уж, право слово, подходящая партия! Тебя есть с чем поздравить!

– Да, – сказала леди Омберсли. – О да! Мисс Уорэкстон – превосходная девушка. Никто не сомневается, у нее сотня редкостных достоинств. А ее великолепные знания и ее принципы достойны всяческого уважения.

– Твое описание навеяло на меня смертельную тоску, – не стал лукавить сэр Гораций.

– Чарльза, – пояснила леди Омберсли, мрачно глядя на огонь, – совсем не интересуют слишком жизнерадостные девушки, и… и он не питает склонности к… сумасбродным выходкам. Признаться, мне бы хотелось, чтобы в мисс Уорэкстон оказалось больше… живости, но ты не должен принимать это во внимание, Гораций, ты ведь знаешь, у меня никогда не возникало ни малейшего интереса к учебе, и сама я росла далеко не синим чулком, но в наши дни, когда столько молодых женщин слишком уж распущены, радостно найти столь… – Тут она, поспешно скомкав фразу, завершила свою речь: – Чарльз считает, мисс Уорэкстон очень идет серьезное выражение лица!

– Знаешь, Лиззи, это даже подозрительно, что твой с Омберсли сын мог вырасти в подобного моралиста, – невозмутимо произнес сэр Гораций. – Полагаю, ты все же не обманывала Омберсли, а?

– Гораций!

– Знаю, знаю, конечно нет! Тебе не стоит так кипятиться. Уж, по крайней мере, не старший, тебе ли не знать! Однако если задуматься, это достойно удивления. Ладно, пусть себе женится на своей педантке, флаг ему в руки, ничего не имею против, но это ни в коей мере не объясняет, почему тебя должно беспокоить, что ему нравится, а что – нет.

Леди Омберсли оторвала задумчивый взгляд от пылающих поленьев и посмотрела на брата.

– Ты не совсем понимаешь, Гораций.

– И я про то же говорю!

– Да, но… Ах, Гораций, Мэтью Ривенхолл оставил все свое состояние Чарльзу!

Сэра Горация, как правило, отличала сообразительность, но тут он, казалось, с трудом переваривал озвученную сестрой информацию. Минуту или две он не спускал глаз с леди Омберсли, затем все же решил уточнить для ясности:

– Не хочешь ли ты сказать, что тот старый дядюшка Омберсли?..

– Именно это я и говорю.

– Тот самый набоб?

Леди Омберсли кивнула, но брат опять никак не сумел рассеять своих сомнений.

– Тот ваш родственник, который сделал себе состояние в Индии?

– Да, и мы всегда думали… но он посчитал Чарльза единственным Ривенхоллом (помимо него самого, конечно), у которого есть хоть малейшие признаки здравого смысла, и он оставил все только ему. Гораций! Все!

– Боже правый!

Это восклицание леди Омберсли, казалось, восприняла как вполне соответствующее случаю, поскольку опять кивнула и удрученно посмотрела на брата, теребя пальцами кончик шали.

– Выходит, тут у вас заказывает музыку Чарльз… – продолжал осознавать ситуацию сэр Гораций.

– Никто не мог бы проявить большей щедрости, – уныло заметила леди Омберсли. – Мы не можем не сознавать этого.

– Проклятье, какое оскорбление! – сказал сэр Гораций. – И как развивались события дальше?

– Видишь ли, Гораций, ты, может, не знаешь, ты ведь по большей части живешь за границей, но у бедняги Омберсли накопилось множество долгов.

– Кто ж об этом не знает! Он вечно в долгах, другого ничего я и не помню! Не хочешь ли ты сказать, будто мальчик имел глупость заплатить по долгам папаши Омберсли?

– Но, Гораций, кому-то все равно пришлось бы оплачивать их! – возразила она. – Ты ведь не имеешь ни малейшего представления, как плохи были наши дела. Приходилось думать и о младших мальчиках, и милых моих девочках… Неудивительно, что Чарльз так беспокоится, чтобы Сесилия удачно вышла замуж!

– Печется обо всем таборе, не так ли? Так он еще глупее, чем я думал! А как там с закладными? Омберсли давно проиграл бы все, не будь большая часть его наследства майоратной.

– Я не совсем точно разбираюсь во всех этих правах отчуждения, – сказала его сестра, – но боюсь, Чарльз вел себя не совсем почтительно к отцу, не совсем должным образом. Омберсли очень сердился тогда, хотя я всегда буду повторять, что сравнивать своего первенца со змеиным жалом недостойно и некрасиво, пусть хоть это и по Шекспиру. Похоже, когда Чарльз достиг совершеннолетия, он мог значительно облегчить дела своего бедного родителя, если бы проявил больше благодарности. Но ничто не могло заставить его согласиться на отмену майората, поэтому дела совсем зашли в тупик, и никто не может обвинять Омберсли в том, что тот так сильно гневался. А затем еще и этот противный старик умер…

– И когда же это произошло? – поинтересовался сэр Гораций. – Как могло случиться, что я ни слова обо всем этом не слышал до сего дня?

– Прошло уже больше двух лет с тех пор.

– А тогда это все объясняет. Я был дьявольски занят с Ангулемом и со всеми тогдашними проблемами. Готов поклясться, видимо, он умер во время Тулузы. Но я ведь виделся с тобой в прошлом году, и ты ни словом не обмолвилась, Лиззи!

Ужаленная несправедливостью подобного упрека, леди Омберсли с негодованием заметила:

– Неужели мне следовало думать о таких несерьезных вещах, когда это чудовище оказалось на свободе! И это Марсово поле, и банки приостанавливали платежи, и одно небо знало, что нас еще ожидает! А ты прибываешь из Брюсселя без всякого предупреждения и появляешься у меня всего на каких-то двадцать минут! У меня голова шла кругом. Неужели ты этого ожидал бы от меня тогда!

Сэр Гораций проигнорировал эту вспышку патриотического негодования, но продолжал проявлять не слишком свойственные ему сильные чувства:

– Возмутительно! Я не отрицаю, у Омберсли самым скандальным образом не хватает царя в голове, поскольку какой мне смысл не замечать очевидных фактов, лежащих на поверхности, или объявлять черное белым, но вычеркивать главу рода из завещания, поставив сына над отцом… И сын теперь помыкает отцом, не сомневаюсь!

– Нет, нет! – слабо запротестовала леди Омберсли. – Чарльз всецело чтит свой сыновний долг! Ручаюсь тебе, он никогда не выказывает отцу неуважения. Вот только бедняга Омберсли не может не переживать теперь, когда Чарльз взял все в свои руки.

– Веселенькие дела у вас тут творятся!

– Одно утешительно: мало кто об этом знает. Да и как тут спорить – во многом сейчас стало значительно лучше. Ты едва ли поверишь, Гораций, но кажется, в доме теперь вообще не найти неоплаченных счетов! – Минуту подумав, она решила все же уточнить: – Не могу ручаться за Омберсли, но, по крайней мере, все эти ужасные счета по дому, при одном взгляде на которые у Экингтона (ты помнишь нашего доброго Экингтона, поверенного Омберсли?) обыкновенно вытягивалось лицо. Ах, дорогой братец, Чарльз заботится буквально обо всем!

– Не собираешься же ты убедить меня, будто Чарльз настолько глуп, чтобы оплачивать деньгами старика Мэтью Ривенхолла все расходы этого дома вместо своего вечно проигрывающего папаши! – воскликнул сэр Гораций.

– Нет, ох, все совсем не так! Я вообще ничего не понимаю в делах, поэтому бесполезно меня даже спрашивать об этом, но, мне кажется, Чарльз убедил отца… передать ему управление нашим поместьем.

– Скорее уж, загнал Омберсли в угол, – мрачно уточнил сэр Гораций. – О времена, о нравы! В какое удивительное время мы живем! Объективно, я понимаю мальчика, Лиззи, но, ей-богу, мне тебя жалко.

– О, умоляю тебя, поверь, ничего подобного! – страдальчески воскликнула леди Омберсли. – Мне не хотелось бы, чтобы ты подумал… Не собираюсь дать тебе повод предположить, будто у меня с Чарльзом возникают проблемы, разве только, когда его чем-либо выводят из себя, и нужно признать, поводов для испытания его терпения случается предостаточно! Вот почему, как бы мне ни хотелось, но, пойми меня, дорогой Гораций, если ему не понравится мое решение взять на себя заботы о Софи, я бы не стала вызывать его раздражения.

– Вздор! С чего бы ему вдруг не понравилось твое решение?

– Мы все договорились не устраивать никаких вечеров в этом сезоне, кроме тех, без которых сочтем невозможным обойтись. Из-за тяжелой утраты, постигшей мисс Уорэкстон, пришлось отложить свадьбу Чарльза. Одна из сестер леди Бринклоу умерла, а они не снимут траур в течение шести месяцев. Тебе следует знать, насколько щепетильны все Бринклоу в вопросах правильного поведения и соблюдения приличий. Юджиния выезжает только на очень скромные приемы, и, естественно, ожидает от Чарльза, что он с пониманием отнесется к ее чувствам!

– Боже мой, Элизабет, мужчина вовсе не обязан носить траур по тетке женщины, на которой он еще даже не женат!

– Конечно нет, но Чарльз, похоже, разделяет это мнение. И потом, еще есть… Чарлбери!

– Черт возьми, а этот-то тут при чем?!

– Свинка, – печально объяснила леди Омберсли.

– Вот так так! – Сэр Гораций расхохотался. – Ну и ну, так этот малый умудрился подхватить детскую болезнь, как раз когда задумал жениться!

– Право, Гораций, я должна заметить, ты слишком несправедлив. Как можно говорить подобные вещи, ведь от него тут ничего не зависело. Ужас, да и только! Больше того, это так некстати. Не сомневаюсь, если бы у него было время привязать к себе Сесилию… А он непременно бы этого добился, поскольку у него отличный нрав, не говоря уже о манерах и умении ухаживать. В этом его не превзойти! Но девочки такие глупенькие, они вбивают себе в голову всякие романтические представления, помимо невесть откуда взявшихся симпатий. Правда, я счастлива сознавать, что Сесилия не из числа ужасных современных барышень, и она, без сомнения, станет руководствоваться только мнением ее родителей. Но никак нельзя отрицать: эта свинка у Чарлбери так не вовремя!

– И кто же эта невесть откуда взявшаяся симпатия мисс Сесилии? – Сэр Гораций, еще раз открывая табакерку, многозначительно посмотрел на сестру.

Леди Омберсли знала, что ее старший сын рекомендовал бы ей проявить сдержанность и не слишком распространяться на эту тему, но желание отвести душу в общении с братом оказалось слишком сильным, чтобы ему противиться.

– Ты же никому не расскажешь, правда, Гораций, я знаю. Дело в том, что глупышка вообразила себя влюбленной в Огастуса Фовнхоупа!

– Одного из мальчишек Латтерворта? – уточнил сэр Гораций. – Должен отметить, я бы не посчитал его приемлемой партией.

– Боже упаси, и не произноси ничего подобного! Младший сын, у него ни малейших видов не будущее! Но он – поэт.

– Очень опасно, – согласился сэр Гораций. – Не думаю, что я когда-либо видел парня. Каков он из себя?

– Красавец! – сказала леди Омберсли с отчаянием в голосе.

– Неужели в стиле лорда Байрона? За тем повесой немало всякого понабралось.

– О, ни в коей мере. Я имею в виду, он столь же чист, как и сама Сесилия, и он не хромает. И хотя его стихи очень милы и изданы в переплете и на белой веленевой бумаге, но их, похоже, не слишком хорошо покупают. Ну, я хочу сказать… он вовсе не лорд Байрон. Это кажется до обидного несправедливым, поскольку, как я полагаю, печать стоит немало денег, а ему (или, скорее, леди Латтерворт) пришлось взять на себя все расходы, как я слышала.

– Теперь-то я припоминаю, – проговорил сэр Гораций, – я знаю, о ком речь. Он приезжал со Стюартом в Брюссель в прошлом году. Послушайся моего совета, Лиззи, как можно скорее выдавай Сесилию за Чарлбери!

– Правильно, я так бы и сделала, вот только… То есть, естественно, я бы не стала принуждать ее, если бы видела, что он ей неприятен. Но пойми, Гораций, сейчас я бессильна. Я ничего не могу изменить, пока он в постели и не прошла эта его свинка.

Сэр Гораций покачал головой.

– Тогда она выскочит замуж за поэта.

– Не говори так! Чарльз считает, мне следует проявить благоразумие и не вывозить Сесилию в те места, где она непременно встретится с Огастусом, и из-за этого мы тоже вынуждены ограничивать общение. Скажу тебе, из всех причин – эта самая щекотливая! Ну, в самом деле, иногда мне кажется, было бы несравненно проще, если бы этот негодник был для нас не просто нежелательным женихом, а кем-то до крайности… Ну охотником за приданным, или сыном какого-нибудь торговца, или кем-то еще в таком же духе. Тогда я с легкостью отказала бы ему от дома и запретила Сесилии разговаривать с ним и танцевать с ним, впрочем, этого бы вовсе не пришлось запрещать, поскольку мы никогда не встречались бы с ним в приличном обществе. Но Фовнхоупы… Фовнхоупы, естественно, встречаются с нами повсюду. Нет ничего досаднее этого! И хотя я вижу, как Чарльз всем своим видом демонстрирует Огастусу возмущение его поведением, даже мой сын признает неуместным слишком явно отвергать мальчика, иначе можно ведь и всю семью оскорбить. Алмирия Латтерворт одна из моих самых старинных приятельниц!

Сэр Гораций, которому уже невыносимо надоела эта тема, зевнул и лениво заметил:

– Прости, что перебиваю, но не вижу смысла так уж переживать. Фовнхоупы бедны как церковные крысы, и, скорее всего, сама леди Латтерворт столь же мало желает подобной партии, сколь и ты.

– Ничего подобного, – проворчала леди Омберсли. – Гораций, она глупа вне всякой меры! Чего бы ее Огастус ни пожелал, она идет у него на поводу. Она уже делала мне совершенно недвусмысленные намеки. Я едва знала, куда девать глаза, и еще меньше, как реагировать на ее слова, разве только нашлась сказать, что лорд Чарлбери уже испросил нашего позволения ухаживать за Сесилией и что, по моему мнению, она… ну, в общем, симпатизирует ему. Мне в голову не могло прийти, что Огастус настолько пренебрегает правилами приличия и напрямую обратится к Сесилии, предварительно не поговорив с Омберсли. Но именно так оно и случилось!

– Что ж, раз Сесилия по уши влюблена в него, тебе лучше позволить ей получить желаемое. Он вовсе не ниже ее по положению, и уж, коли она предпочитает стать женой младшего сына без гроша в кармане, это ее личное дело, ей с этим и жить.

– Ты не говорил бы ничего подобного, если бы речь шла о Софи! – возмутилась сестра.

– Софи не столь безрассудна.

– Сесилия тоже вовсе не дурочка, – заявила оскорбленная леди Омберсли. – Как же тебя может удивлять выбор моей дочери, если ты видел Огастуса! Трудно не воспылать к нему чувствами! Даже я не в силах была сопротивляться его обаянию. Но Чарльз совершенно прав, и я скоро взяла себя в руки. Этот вариант не для нас!

– Ладно, когда рядом с ней окажется ее кузина и они станут вместе проводить время, девочка отвлечется, и, вероятно, ее мысли получат совсем иное направление, – примирительно заверил сестру сэр Гораций.

Похоже, подобная мысль нашла отклик у леди Омберсли. Лицо ее просветлело.

– А вдруг это и правда подействует? Она немного застенчива, ты должен был это заметить, и ей не так легко подружиться с кем-нибудь. А с тех пор, как ее лучшая подруга, мисс Фристон, вышла замуж и уехала жить в Мидлендс, рядом с ней нет никого, с кем она могла бы близко сойтись. Теперь, если к нам приедет погостить дорогая Софи… – Она оборвала фразу на полуслове, очевидно уже прокручивая различные планы в голове. Она все еще была погружена в этот процесс, когда дверь открылась, и в салон вошел ее старший сын.

Почтенному Чарльзу Ривенхоллу исполнилось всего двадцать шесть лет, но довольно резкие черты и суровое выражение лица, а также сквозившая во всем его поведении уверенность в себе и почти демонстративная замкнутость, несвойственные столь юному возрасту, заставляли его выглядеть несколько старше.

Это был высокий, крепкого сложения молодой человек. При взгляде на него казалось, что он с большим бы удовольствием мерил шагами или объезжал верхом земельные владения отца, чем обменивался любезностями в гостиной с посетителями его матери. Чарльз почти всегда носил костюм для верховой езды (предпочитая его модным панталонам) и высокие сапоги; повязывал галстук самым непритязательным образом; позволял лишь слегка крахмалить весьма скромные кружева на своих рубашках; полностью презирал всякое щегольство в виде печаток, брелоков или моноклей; и оскорблял в лучших чувствах своего портного, требуя от того кроить ему одежду так, чтобы ее можно было надевать без помощи камердинера.

Поговаривали, как однажды он выразил надежду, что небеса помогут ему и никто никогда не сочтет его за денди. На это его друг, мистер Киприан Уичболд, любезно указал ему, что небесное вмешательство в этом вопросе, скорее всего, и не потребуется.

– Денди, – заметил ему мистер Уичболд с некоторой суровостью в голосе, – отличаются от всей остальной публики столько же отточенным умением держаться в обществе, сколь и изысканностью одежды, и в целом представляют собой весьма дружелюбную и приятную в общении категорию мужчин, чьи изысканно вежливые манеры, обаяние, такт и любезность делают их желанными посетителями любой гостиной или салона. И поскольку представление мистера Ривенхолла о том, что означает составлять приятную компанию, сводилось к проявлению ледяной любезности ко всем, за исключением тех, к кому он испытывал особую симпатию, а его манеры (далекие от обаятельности) включали привычку смущать пристальным взглядом всякого, против чьих притязаний он резко выступал, и произносить мрачные реплики, резко обрывающие светскую беседу, ему гораздо больше грозила опасность (по мнению мистера Уичболда) быть перепутанным с отвратительными йеху, рожденными воображением Джонатана Свифта.

Услышав, как хлопнула за ним дверь, мать подняла голову, слегка, но весьма заметно, вздрогнула и приветствовала его с подобострастными нотками в голосе, произведшими на ее брата неприятное впечатление:

– Ой! Чарльз! Ты только представь! Твой дядя Гораций!

– Дэссет меня уже предупредил, – заметил мистер Ривенхолл. – Здравствуйте, сэр.

Они обменялись рукопожатиями, Чарльз пододвинул кресло и сел, учтиво предоставляя сэру Горацию право вести беседу. Немного погодя леди Омберсли, сначала нервно перебиравшая края шали, а потом так же нервно комкавшая носовой платок, вмешалась в их разговор, неожиданно поинтересовавшись у сына:

– Чарльз, ты помнишь Софи? Твою маленькую кузину?

Мистер Ривенхолл совсем не напоминал человека, часто вспоминавшего свою маленькую кузину, но холодно ответил:

– Конечно. Надеюсь, она хорошо себя чувствует, сэр?

– За всю свою жизнь ни дня не болела, за исключением кори, – сказал сэр Гораций. – Да ты и сам ее скоро увидишь; твоя мама берет ее к себе на то время, пока я буду в Бразилии.

Можно было не сомневаться, что этому способу обрушивать на сына новости сама леди Омберсли вряд ли отдавала предпочтение, поскольку она сразу же поспешила вмешаться:

– Конечно, еще ничего окончательно не решено, хотя нет сомнений, я с превеликим удовольствием пригласила бы дочь своего дорогого брата пожить у нас. Кроме того, Чарльз, я подумала, что это понравится Сесилии, ведь они с Софи почти одних лет, как ты знаешь.

– Бразилия? – переспросил мистер Ривенхолл. – Осмелюсь заметить, это должно быть очень интересно. И надолго вы туда, сэр?

– О нет, – рассеянно ответил сэр Гораций. – Вероятно, нет. Все будет зависеть от обстоятельств. Я уже говорил твоей матери. Я буду премного ей обязан, если она сумеет подыскать подходящую партию для моей Софи. Ей уже пора бы замуж, а твоя мама, судя по всему, мастер по этой части. Насколько я понял, мне следует поздравить тебя, мой мальчик?

– Спасибо, да, – сказал мистер Ривенхолл, слегка поклонившись дяде.

– Если ты не возражаешь, Чарльз, признаюсь, я была бы счастлива принять у нас Софи, – смиренно подала голос леди Омберсли.

Сын одарил ее не слишком довольным взглядом.

– Прошу вас, сударыня, поступайте, как вы того желаете. Ко мне-то приезд кузины какое имеет отношение?

– Само собой разумеется, я объяснила твоему дяде, какой замкнутый образ жизни мы ведем сейчас.

– Ей на это наплевать, – спокойно заметил сэр Гораций. – Она – хорошая малышка. Нигде не теряется и всегда находит чем себя занять. Ей одинаково хорошо как в испанской деревушке, так и в Вене или Брюсселе.

При этих его словах леди Омберсли порывисто выпрямилась.

– Не говори только, что ты и в прошлом году потащил ребенка в Брюссель!

– Конечно же, она была в Брюсселе! А где, дьявол разбери, ей следовало быть? – вспылил сэр Гораций. – Лучше бы мне оставить ее в Вене, так, что ли? Кроме того, она там отлично провела время. В свое удовольствие. Мы встретили в Брюсселе очень многих старых друзей.

– Но опасность!

– Тьфу, вот уж ерунда! Самая малость. Там ведь всем заправлял Веллингтон.

– И когда, сэр, мы можем иметь удовольствие ожидать мою кузину? – прервал их спор мистер Ривенхолл. – Нам остается только надеяться, что она не найдет Лондон слишком пресным и скучным после столь до предела насыщенной жизни на континенте.

– Только не она! – заверил племянника сэр Гораций. – Софи не требуется занимать, она обязательно подыщет себе какое-нибудь дело. И другой я ее не знаю. Предоставьте ее самой себе. Лично я всегда так поступаю, и у меня с дочерью никогда не бывает хлопот. Всегда все в полном порядке. Но я толком не знаю, когда она приедет к вам. Она хочет побыть со мной до последнего дня, но обязательно отправится в Лондон сразу после моего отплытия.

– Отправится в Лондон сразу… Гораций, тебе непременно надо самому привезти ее ко мне! – Его сестра задохнулась от возмущения. – Девочка в ее возрасте… одна, в дороге! Никогда ничего подобного не слышала!

– Вовсе не одна. С ней будет горничная (настоящий дракон в юбке, она пропутешествовала с нами по всей Европе!), да еще Джон Поттон. – Сэр Гораций заметил, как у племянника поползли вверх брови, и почувствовал необходимость внести уточнение: – Грум, курьер, доверенное лицо! Заботится о Софи с самых младенческих лет. – Он вытащил часы и уточнил время. – Что ж, теперь, когда мы обо всем договорились, мне пора откланяться, Лиззи. Я полагаюсь на тебя, позаботься о Софи, и поглядывай по сторонам в поисках партии. Это важно, потому что… Впрочем, сейчас у меня совсем нет времени объяснять причину. Думаю, она сама расскажет тебе обо всем.

– Но, Гораций, мы еще ни о чем не договорились! – запротестовала сестра. – И Омберсли будет разочарован, если не увидит тебя. Я надеялась, ты пообедаешь с нами.

– Нет, я не могу. Я обедаю в Карлтоне. Ты можешь передать Омберсли привет от меня, надеюсь, я увижу его как-нибудь на днях.

Затем он небрежно поцеловал сестру, еще раз ласково похлопал ее по плечу и отправился к выходу, сопровождаемый племянником.

– Как будто бы у меня не может быть больше никаких вопросов! – негодовала леди Омберсли, когда Чарльз возвратился в комнату. – Я даже так и не поняла, когда девочка должна приехать!

– Какое это имеет значение, – безразлично отметил Чарльз, что еще больше рассердило ее. – Полагаю, вам стоит отдать распоряжение приготовить для нее комнату, и она может появляться, когда ей заблагорассудится. Будем надеяться, Сесилия найдет приятным общество кузины, так как, насколько я понимаю, по большей части именно ей придется проводить с ней время.

– Бедная малютка, – вздохнула леди Омберсли. – Скажу тебе честно, я от всей души хотела бы заменить ей мать, Чарльз. Какую странную, одинокую жизнь она должна вести.

– Странную – непременно; одинокую – едва ли, если уж она заменяла хозяйку дядюшке. К тому же, видимо, в доме с ней все же жила какая-нибудь пожилая дама – гувернантка, или кто там еще.

– Действительно, так и следовало бы, но твой дядя точно упомянул, что ее гувернантка умерла еще в Вене! Не хотелось бы говорить подобные вещи о своем единственном брате, но, право слово, похоже, все-таки Гораций совершенно неподходящий человек, чтобы иметь на попечении дочь!

– Вы правы, – сказал он сухо. – Хочется верить, у вас не появятся причины пожалеть о вашей доброте, мама.

– О нет, я уверена, этого не случится! Когда твой дядя рассказывал о Софи, у меня возникло огромное желание оказать ей самый сердечный прием. Бедный ребенок, боюсь, она не привыкла, чтобы с ее желаниями или с ее удобствами вообще кто-то считался. Я чуть было не рассердилась на Горация, когда он все говорил и говорил, какая она милая малышка и никогда ничуть не досаждала ему. Осмелюсь заметить, он никогда и не позволил бы никому досаждать своей персоне, думаю, с более эгоистичным человеком тебе едва ли приходилось встречаться. У Софи, вероятно, такой же мягкий характер, как у ее бедной матери. У меня нет никаких сомнений – она замечательно поладит с Сесилией.

– Надеюсь, – кивнул Чарльз. – Да, вы напомнили мне, мама! Я как раз перехватил очередное цветочное подношение этого пустоголового юнца. А вот это он приколол к цветам.

Леди Омберсли взяла протянутую ей записку, тревожно посмотрев на сына.

– И что мне делать с этой запиской? – спросила она.

– Бросьте в огонь, – посоветовал ей сын.

– О нет, я не могу, Чарльз! Там может оказаться нечто восхитительное! А почему нет… вдруг там еще что-нибудь для меня от его матери?

– До крайности маловероятно, но если вы так думаете, сначала лучше прочтите.

– Конечно же, я знаю, таков мой долг, – вздохнула леди Омберсли.

Чарльз взглянул на нее несколько презрительно, но не сказал ни слова. С минуту она колебалась, потом поборола нерешительность, сломала печать и развернула лист бумаги.

– Ох, дорогой, это стихи! – воскликнула она. – Должна сказать, прелестные! Ты только послушай, Чарльз! «О, Нимфа, твой лазурный взгляд мой беспокойный дух пленяет. И кротостью своей лучистый свет его навеки усмиряет…»

– Благодарю вас, я ничего не понимаю в поэзии! – резко прервал мать мистер Ривенхолл. – Бросьте их в огонь, сударыня, и объясните Сесилии, что ей не следует получать письма без вашего на то одобрения!

– Да, но ты правда думаешь, я должна сжечь их, Чарльз? Только подумай, а если он не оставил черновика! Вдруг он захочет напечатать их!

– Он не напечатает ничего из этого хлама, особенно когда речь идет о любой из моих сестер! – мрачно произнес мистер Ривенхолл, властно протягивая руку.

Леди Омберсли, с рождения привыкшая подчиняться более сильной воле, уже хотела было отдать сыну бумагу, но тут трепещущий голос, прозвучавший от двери, удержал ее:

– Мама! Не надо!

Рука леди Омберсли дрогнула; мистер Ривенхолл резко повернулся, хмуря брови. Сесилия, прожигая брата взглядом, полным упрека, подбежала к матери.

– Отдай мне письмо, мама! Какое право имеет Чарльз жечь мои письма?

Леди Омберсли беспомощно посмотрела на сына, но тот промолчал. Сесилия выхватила из рук матери лист бумаги и прижала к своей трепещущей груди. Этот жест заставил мистера Ривенхолла заговорить:

– Ради бога, Сесилия, давай обойдемся без театральных представлений!

– Как смел ты читать мое письмо? – резко бросила она ему в лицо.

– Я и не читал письмо! Я отдал его маме, но едва ли ты сможешь сказать, будто и она не имела никакого права читать его!

Ее кроткие синие глаза наполнились слезами; она тихо проговорила:

– Это ты во всем виноват! Мама бы никогда… Ах, как я ненавижу тебя, Чарльз! Я ненавижу тебя!

Он пожал плечами и отвернулся. Леди Омберсли предприняла слабую попытку вразумить дочь:

– Тебе не следует говорить подобные слова, Сесилия! Ты же знаешь, крайне неприлично получать письма без моего ведома! Я не знаю, что сказал бы папа, узнай он об этом.

– Папа! – фыркнула Сесилия. – Ну уж нет! Это только Чарльзу доставляет удовольствие видеть меня несчастной!

Он бросил на сестру взгляд через плечо.

– Вывод напрашивается один: бесполезно говорить, что мое самое искреннее желание как раз и состоит в том, чтобы не допустить твоих несчастий!

Она ничего не ответила, дрожащими пальцами свернула письмо и спрятала у себя на груди, при этом одарив брата дерзким взглядом, который мистер Ривенхолл встретил с откровенным пренебрежением. Он стоял, опираясь плечом на каминную полку, засунув руки в карманы бриджей, и с насмешливым выражением ждал.

Но младшая сестра постаралась высушить глаза и затаить дыхание, чтобы не всхлипывать.

Сесилия была очень красивой девушкой. Светло-золотистые пряди ее вьющихся волос мягкими локонами обрамляли изящно очерченное лицо, к нежным краскам которого сейчас добавился сердитый румянец, придававший ей особое очарование. Обычно на лице девушки сохранялось выражение нежной задумчивости, но волнение момента разожгло в ней воинственный пыл, в глазах сверкали искры, и она закусила нижнюю губу. Все это придало ее внешности некоторую соблазнительность. Чарльз, разглядывая сестру, не преминул цинично заметить, что ей стоит чаще выходить из себя, поскольку это придает живости и жизни ее милому, но несколько бесцветному лицу и очень ей идет.

Это недоброе замечание заставило Сесилию замереть. Едва ли девушке удавалось совсем не замечать на себе восхищенных взглядов, но она отличалась большой скромностью и не слишком ценила собственную внешность. Скорее даже Сесилия предпочла бы быть смуглой и темноволосой. Такие красавицы как раз вошли в моду. Она вздохнула, отпустила губу, села на низкий стульчик подле дивана ее матери и произнесла как можно спокойнее:

– Ты не можешь отрицать, Чарльз, что это из-за тебя мама стала… мама необъяснимым образом вдруг невзлюбила Огастуса!

– Ну, ну, успокойся, – искренне возразила леди Омберсли, – ошибаешься, детка. Дорогая, я отношусь к нему по-прежнему! Только не могу я считать его подходящим для тебя мужем!

– Мне все равно! – заявила Сесилия. – Это единственный мужчина, к которому я могу когда-либо почувствовать ту степень привязанности, которая… Короче говоря, я прошу вас отказаться от любых надежд, если они у вас по-прежнему не пропали, что я откликнусь на чрезвычайно лестное предложение лорда Чарлбери, так как я никогда его не приму!

У леди Омберсли вырвался горестный, но несвязный протест; зато мистер Ривенхолл вполне прозаично заметил:

– Смею сказать, ты не была столь непреклонна в отношении Чарлбери, когда тебе впервые передали его просьбу позволить ему ухаживать за тобой.

Сесилия сверкнула на брата глазами.

– Я тогда еще не встретила Огастуса.

Логика подобного заявления произвела должное действие на леди Омберсли, но ее сын, похоже, оказался менее впечатлителен.

– Не трать впустую на меня столь высокие порывы, прошу тебя! Ты знакома с молодым Фовнхоупом все свои девятнадцать лет! – возмутился он.

– Но тогда все было совсем иначе.

– Она права, сынок, – постаралась проявить беспристрастность леди Омберсли. – Сесилия говорит сущую правду, Чарльз. Я уверена, он ничем не выделялся в детстве. Самый обыкновенный мальчишка, и даже еще в Оксфорде у него были эти ужасные прыщи. Тогда никто и не предположил бы, в какого замечательного красавца он превратится! Но время, проведенное им в Брюсселе с сэром Чарльзом Стюартом, улучшило его во всех отношениях. Честное слово, я никогда бы и не признала в нем того молодого человека, которого знала раньше.

– Я иногда задавался вопросом, – парировал мистер Ривенхолл, – а сам-то сэр Чарльз когда-либо станет вновь тем же самым человеком, которого все мы знали! И как это леди Латтерворт удается мириться со своей совестью? Ведь это она навязала человеку, состоящему на важной государственной службе, подобного болвана в качестве секретаря. Но пусть она разбирается в этом сама! Нам остается только привилегия знать, что ваш драгоценный Огастус больше не занимает этой должности! Как, впрочем, и всякой другой! – добавил он резко.

– Огастус поэт, – произнесла Сесилия надменно. – Он совершенно не подходит для нудных занятий секретаря посла.

– Не смею этого отрицать, – сказал мистер Ривенхолл. – Но, дорогая моя сестрица, он одинаково не подходит и чтобы содержать жену. И не воображайте, будто я стану поощрять вас, милые дамы, в этом откровенном безумии, ибо предупреждаю вас обеих: я против! И не вводите себя в заблуждение, что вы получите согласие отца на сию крайне неблагоразумную партию, поскольку до тех пор, пока за мной остается право голоса, этого не произойдет!

– Я прекрасно знаю, что в этом доме только у тебя и есть право голоса! – воскликнула Сесилия, крупные слезы покатились по ее щекам. – Надеюсь, когда доведешь меня до отчаяния, ты сможешь от души порадоваться!

По судорожно сжатым челюстям можно было заметить, какие достойные похвалы усилия предпринял мистер Ривенхолл, дабы удержать свой не слишком добродушный нрав под контролем.

Его мать поглядела на него с тревогой, но голос его зазвучал почти пугающе спокойно.

– Моя дорогая сестрица, не могла бы ты проявить ко мне великодушие и оставить эти Челтнемские трагедии до того момента, как я окажусь там, где смогу не слышать всего этого? И прежде, чем ты унесешь маму на волнах тому подобной фанфаронады, разреши мне напомнить тебе, как, будучи слишком далека от того, чтобы считать себя насильно принуждаемой к неприятному для тебя браку, ты выражала полную готовность выслушать то, что сама же сейчас и назвала очень лестным предложением лорда Чарлбери?

Леди Омберсли наклонилась вперед и сочувственно сжала своей ладонью руку Сесилии.

– Дорогая моя, любимая, ведь он говорит правду, ты же знаешь! Я в самом деле считала, что он тебе нравится, и даже очень! И как тебе в голову только приходит такое. Ни папа, ни я не имеем ни малейшего намерения принуждать тебя выходить замуж за того, к кому ты питаешь отвращение. Подобные вещи – чудовищны! И Чарльз никогда не сделал бы этого, так ведь, дорогой Чарльз?

– Да, конечно же да. Но я также не согласен на ее брак с этим манерным и претенциозным, но пустяшным малым. Никакого Огастуса Фовнхоупа!

– Огастуса, – заявила Сесилия, вздергивая подбородок, – будут помнить еще и тогда, когда вы все погрузитесь в… забвение!

– Его кредиторы? Вот уж в чем не сомневаюсь. Это вознаградит тебя за жизнь, потраченную на бегство от назойливых кредиторов. Научишься хитрить и прятаться, когда приходят требовать уплаты долгов?

Леди Омберсли не сумела подавить дрожь:

– Увы, моя любовь, слишком верно сказано! Ты не можешь знать, сколь горько чувство унижения, но давайте не будем говорить об этом!

– Бесполезно говорить с моей сестрой о чем-то, выходящем за пределы обложек романов, взятых из публичной библиотеки! – вспылил Чарльз. – Я мог бы предположить, учитывая положение, в котором оказалась наша семья, что она за счастье почтет и с благодарностью примет от нас возможность обручиться, хотя бы с просто уважаемым человеком. Но нет! Ей предлагают не только приемлемый союз, а блестящую партию, но она хочет вести себя подобно некой барышне из Бата, падающей в обморок при виде поэта и теряющей голову от томления по нему! Ах, поэт!.. Боже правый, мама, если это образчик его таланта, те строчки, которые вы столь опрометчиво прочитали мне… Но нет, у меня нет больше терпения. Хватит спорить на эту тему! Если вы не в состоянии воздействовать на дочь и заставить ее вести себя достойно, как того требует положение семьи и данное ей воспитание, лучше уж немедленно отослать ее в Омберсли, и пусть она поживет некоторое время в деревне, а там посмотрим, не поможет ли ей это одуматься и прийти в чувство.

С этой ужасной угрозой он зашагал прочь из комнаты, оставляя сестру тонуть в слезах, а мать собираться с силами, черпая оные во флаконе с нюхательной солью.

Между рыданиями Сесилия успевала в какие-то моменты укорить жестокую свою судьбу, которая наградила ее братом, столь же бессердечным, как и деспотичным, и родителями, совершенно неспособными проникнуться ее чувствами. Леди Омберсли, в целом сочувствовавшая дочери, все же не могла позволить подобные высказывания. Она не брала на себя ответственность за чувства мужа, но заверила Сесилию, что ее собственные целиком соответствовали моменту, и она вполне могла оценить муки запрещенной любви.

– Когда я была девушкой, дорогое мое дитя, со мной также происходило нечто подобное, – призналась она, вздыхая. – Он не был поэт, конечно, но я вообразила себя безумно влюбленной в него. Но из этого ничего не вышло, и в конце концов меня выдали замуж за вашего папу, который, как тогда думали, являл собой роскошную партию, поскольку в те дни он только-только начал проматывать свое состояние, и… – Тут она прервала себя, понимая, что подобные воспоминания оказались неудачными. – Короче говоря, Сесилия, мне не следовало бы напоминать тебе это, люди нашего круга не женятся только ради собственного удовольствия и только ради своей прихоти.

Сесилия молчала, только все ниже опускала голову и тщательно вытирала глаза уже влажным носовым платком.

Девушка и сама знала, что в семье ей потакали предостаточно, и многое ей было позволено благодаря нежной заботе матери и безразличию отца, и прекрасно помнила, как, прежде чем позволить лорду Чарлбери ухаживать за дочерью и добиваться ее руки, леди Омберсли сначала удостоверилась в расположении к нему со стороны дочери, тем самым продемонстрировав намного больше внимания и уважения к чувствам Сесилии, чем допускалось и одобрялось в семьях значительной части семей их круга. Сесилия могла зачитываться романами, но она знала, что решительное и бесстрашное поведение ее любимых героинь, отважившихся порой даже на тайное бегство из дома, не могло служить ей примером для подражания. Сесилия предвидела, что ей уготовано; и образ старой девы вверг ее в еще более глубокий приступ печали, и она снова прижала носовой платок к глазам.

– Только подумай, как счастлива твоя сестра! – постаралась подбодрить ее леди Омберсли. – Как порадует твой взор эта картина. Она в собственном доме, с милым младенцем и Джеймсом, столь внимательным, чутким и участливым, и всем остальным, чего только можно и желать для счастья. Я могу твердо заявить одно: не верю, будто какой-нибудь брак по взаимной любви мог бы оказаться лучше… нет, я совсем не хочу сказать, будто Мария вовсе не привязана к Джеймсу! Привязана, искренне привязана. Но она не встречалась с ним и полдюжины раз, прежде чем он попросил папиного дозволения поговорить с нею, а ее любовь и привязанность тогда еще не сформировались. Естественно, она чувствовала сильную степень симпатии, иначе я никогда бы… Но Мария была такой хорошей, такой правильной девочкой! Она сама сказала мне, что чувствует себя обязанной принять очень приличное во всех отношениях предложение, когда папа находится в столь затруднительном положении и в семье еще четверо, и всех надо обеспечить!

– Мама, я вовсе не бессердечная дочь, но я бы предпочла скорее умереть, чем выходить замуж за Джеймса! – призналась Сесилия, поднимая голову. – В мыслях у него одна только охота, а когда у них вечером собирается общество, он отправляется спать и храпит.

Укрощенная и обескураженная этим открытием, леди Омберсли минуты две не находила слов. Сесилия высморкалась и добавила:

– А лорд Чарлбери даже старше, чем Джеймс!

– Да, но мы не знаем, храпит ли он, любовь моя, – возразила леди Омберсли. – В самом деле, мы можем быть почти уверены, что нет, ведь во всем остальном он самый настоящий джентльмен!

– От человека, умудрившегося подхватить свинку, – заявила Сесилия, – можно ожидать всего!

Леди Омберсли не услышала ничего безрассудного в подобном заявлении дочери и совсем не удивилась, что отвращение Сесилии к старшему брату вызвано его собственным, лишенным всякой романтики, поведением. Она и сама печально разочаровалась в нем, до того считая его человеком здравомыслящим, а вовсе не тем, кто способен подхватить детскую болезнь в самый неподходящий случаю момент.

Она не могла придумать, какими оправданиями смягчить его прегрешение, а поскольку и Сесилия явно не имела никаких дальнейших замечаний, на какое-то время в комнате установилась напряженная тишина. Вскоре Сесилия нарушила молчание, довольно вяло поинтересовавшись, правда ли, что ее дядя заходил к ним.

Обрадовавшись возможности перевести разговор на более радостную тему, леди Омберсли сразу же рассказала дочери об ожидавшем их сюрпризе и с удовлетворением наблюдала, как лицо дочери немного просветлело. Вызвать сочувствие и симпатии Сесилии к ее кузине оказалось совсем не сложно, едва ли девушка могла представить себе более неприятную участь, чем оказаться посланной погостить (да и притом на совершенно неопределенный срок) у родственников, которые были ей почти незнакомы, и тепло обещала сделать все, что в ее силах, лишь бы София почувствовала себя как дома на Баркли-сквер. Сесилия смогла вызвать в памяти только смутное воспоминание о кузине, поскольку прошло уже несколько лет с момента их последней встречи; и хотя она иногда думала о том, как, наверное, здорово объездить всю Европу, она также подозревала, что это могло бы быть связано и с ужасными неудобствами, и с готовностью соглашалась с леди Омберсли, что столь нетрадиционная жизнь едва ли окажется идеальной подготовкой к лондонскому дебюту в свете. Мысль о том, что приезд Софии на Баркли-сквер должен непременно означать некоторое послабление почти монашеской жизни, навязанной семье явной склонностью Чарльза к строжайшей экономии, воодушевила девушку, и она направилась переодеваться к обеду в намного более счастливом расположении духа.

Тем вечером за огромным столом в гостиной сидело четверо членов семьи, поскольку его светлость решился порадовать жену одним из своих редких появлений за столом в доме на Баркли-сквер. Лорд Омберсли был единственным, кто держался естественно и раскованно, поскольку имел счастливый характер, который делал возможным для него не придавать значения самым вопиющим признакам недовольства в своих домочадцах. В том же самом духе его светлость умудрялся с удивительной естественностью оставаться жизнерадостным и не считать для себя оскорблением оказаться не чем иным, как нахлебником у собственного сына.

Больше всего лорда Омберсли пугала перспектива оказаться вынужденным противостоять неприятностям, поэтому он никогда не позволял себе думать о досадных вещах, и это великолепно сочеталось, а временами и поддерживалось (в дни действительно неизбежных ударов судьбы), его гениальной способностью убеждать себя, будто любая неприятная потребность, свалившаяся на него либо по его собственному недомыслию и безрассудству, либо по непреклонному желанию сына, всего лишь результат его собственного выбора и мудрого решения.

До тех пор, пока Чарльз продолжал воздавать ему знаки сыновнего почтения, лорду Омберсли вовсе не изменяла способность забывать, что узды правления оказались вырваны из его рук; а когда (так иногда случалось) сыновнее уважение вдруг проявлялось потертым, изношенным и истонченным, эти прискорбные периоды, по крайней мере, не длились долгое время, и для человека столь жизнерадостного характера не представлялось большого труда о них благополучно забывать. Его светлость не таил на сына злобы, хотя и считал его занудой; ну а поскольку тому явно сопутствовала удача и он, как ожидалось, отводил отцу вполне достойную роль в своей новой молодой семье, лорд Омберсли был вполне доволен выпавшим на его долю жребием.

Он едва ли мог не замечать возникавшие разногласия и распри, бушующие в настоящем среди его домочадцев, так как просьба его жены осуществить родительскую власть над Сесилией всего две недели назад вынудила его к поспешному отъезду в Ньюмаркет. Но ни нахмуренные брови сына, ни покрасневшие от слез глаза дочери не вызвали никаких комментариев с его стороны. Хотя лорд Омберсли, похоже, не слишком довольствовался простым соучастием в совместном приеме пищи в компании обеспокоенной жены, обиженной дочери и негодующего сына.

– Ну, скажу я вам, честное слово, очень приятно отобедать в уютном семейном кругу. Вы можете передать вашему повару, леди Омберсли, что мне понравился его способ приготовления утки. Смею заверить вас, такого блюда я не ел даже в «Уайтсе»!

После этого он пересказал самую последнюю сплетню и приветливо поинтересовался, как его дети провели день.

– Если ты подразумеваешь меня, папа, – сказала Сесилия, – то я провела день так же, как я провожу все дни. Сначала съездили с мамой за покупками, потом я гуляла в парке с моими сестрами и мисс Аддербери, и еще я занималась музыкой.

По ее тону нельзя было предположить, что она находила слишком много радости в подобном времяпрепровождении, но лорд Омберсли сказал «Великолепно!» и перенес свое внимание на супругу. Та поведала мужу о визите сэра Чарльза и просьбе брата взять на себя заботы о Софии. Лорд Омберсли дал свое милостивое согласие, отметив, насколько все складывается удачно, и поздравил дочь с тем, что та столь неожиданно для себя приобретала милую компаньонку. Чарльз, которого вся эта вкрадчивая нечувствительность в немалой степени возмущала, нашел в себе силы посочувствовать сестре и глухо заметил, что у них нет пока еще никаких оснований предполагать, будто София хоть немного окажется очаровательной и милой. На это лорд Омберсли парировал, что у него ни на секунду не закрадывается никаких сомнений по этому поводу, и добавил, что все они должны постараться сделать пребывание их кузины приятным для нее. После этого он поинтересовался у Чарльза, не намеревался ли тот отправиться на скачки на следующий день. Чарльз, который знал, что скачки, о которых шла речь, проводились под патронажем герцога Йоркского и влекли за собой для близких друзей сего бравого молодца несколько вечеров в Отландсе, с игрой в вист со ставкой в фунт, помрачнел больше обычного и сказал, что он намерен отправиться на несколько дней в Омберсли-парк.

– Тебе непременно надо съездить в поместье! – бодро согласился отец. – Я и забыл про это дело о Саут-Хэнгере. Да, да, неплохо было бы, если бы ты занялся этим.

– Я обязательно займусь, сэр, – вежливо ответил мистер Ривенхолл.

Затем он взглянул на сестру, сидевшую напротив, и поинтересовался у нее:

– Не хотела бы и ты сопровождать меня, Сесилия? Я с удовольствием возьму тебя, если только ты не против.

Она колебалась. Возможно, то была протянутая оливковая ветвь, но это могло оказаться и очередной попыткой вырвать у нее из груди ее мечты о мистере Фовнхоупе. Мысль, что в отсутствие Чарльза в городе, при некоторой изобретательности, она сумела бы сделать возможной для себя встречу с Огастусом Фовнхоупом, решило вопрос. Она пожала плечами и ответила:

– Нет, благодарю тебя. Я не знаю, чем бы я смогла заняться в деревне в это время года.

– Кататься со мной верхом, – предложил Чарльз.

– Предпочитаю кататься в парке. Если тебе нужна компания, почему бы тебе не взять с собой детей, уверена, они с восторгом примут твое предложение.

– Как тебе будет угодно, – безразлично заметил брат.

Обед подошел к концу, и лорд Омберсли удалился из семейного круга. Чарльз, у которого не намечалось никаких встреч на вечер, проводил мать и сестру в гостиную и, пока Сесилия лениво наигрывала какую-то мелодию на фортепиано, сел поговорить с матерью о предстоящем визите Софии.

К ее большому облегчению, он, казалось, примирился с неизбежностью обязательно организовать по крайней мере один скромный вечер в честь приезда Софии, но он настоятельно советовал матери не утруждать себя и не погружаться в хлопоты по поискам подходящего мужа для племянницы.

– И почему мой дядя допустил это? Моя кузина до сих пор не вышла замуж, хотя ей уже… двадцать, не так ли?.. Сам-то он ничего не предпринимал в этом направлении – и вдруг неожиданно ему приходит в голову мысль убедить тебя энергично взяться за это дело. Честно говоря, подобная ситуация выше моего понимания.

– Да, подобная ситуация кажется странной, – согласилась леди Омберсли. – Но, видишь ли, полагаю, он просто не задумывался, как летит время. Двадцать! Да ведь она почти уже и засиделась! Должна заметить, Гораций повел себя крайне небрежно. Уверена, ему это не составило бы никакого труда, при таком-то вполне приличном наследстве. Даже если она и совершенно невзрачная девочка, а я даже на секунду предположить не могу, что она может оказаться совсем уж невзрачной, поскольку ты должен признать, Гораций – мужчина красивый, ну и бедняжка Марианна была очень хороша, хотя, скорее всего, ты ее и не можешь помнить. Так вот, пусть она в самом деле невзрачна с виду, и тогда легче легкого устроить приличную партию для нее.

– Ничего сложного, сударыня, но все же вам лучше бы предоставить решение этого вопроса моему дяде.

На этом их беседа прервалась, так как в тот момент появилась компания обитателей классной комнаты, в сопровождении мисс Аддербери, маленькой, напоминавшей серую мышку, женщины, давным-давно, когда еще Чарльза и Марию признали достаточно взрослыми, чтобы освободить их от ревностных забот нянюшки, взявшей на себя ответственность за воспитание многочисленных отпрысков леди и лорда Омберсли.

Можно было бы предположить, что двадцатилетнее пребывание в семье, под покровительством мягкосердечной хозяйки, всегда сопровождаемое теплой привязанностью своих учеников, давно поубавило ревностность и усердие мисс Аддербери, но оно не уменьшилось с годами. Даже все ее достоинства, и это включительно, помимо достаточного знания латыни, позволявшего ей готовить маленьких мальчиков к школе, умелое использование глобусов, искусное и основательное владение теорией музыки, достаточное мастерство в игре на фортепиано и арфе, способное удовлетворить все (кроме разве на редкость придирчивых) вкусы, и значительный талант в правильном применении акварели не позволяли ей ни входить в гостиную без внутреннего трепета, ни разговаривать со своими хозяевами на равных. Те из учеников мисс Аддербери, кто вырос и вышел из-под ее опеки, находили застенчивость своей бывшей гувернантки, как и ее страстное желание угодить всем чересчур утомительными, но и они никогда не забывали ее доброту к ним в годы их пребывания в классной комнате и всегда обращались с мисс Аддербери больше чем просто любезно. Вот и сейчас Сесилия улыбнулась ей, а Чарльз поинтересовался: «Ну, Адди, и как вы поживаете сегодня?» И эти, пусть небольшие, знаки внимания заставили ее порозоветь от удовольствия и запнуться при ответе.

Подопечных у мисс Аддербери теперь оставалось только трое, так как Теодора, самого младшего из сыновей Омберсли, недавно отправили учиться в Итон.

Селина, девица шестнадцати лет с резкими чертами лица, подошла и примостилась подле сестры на табурете у фортепиано; а Гертруда, уже сейчас в двенадцать лет, казалось готовая соперничать с Сесилией в красоте, и Амабель, крепко сбитая толстушка десяти лет, повисли на брате с громкими возгласами восхищения, что имеют возможность увидеть его, и еще более громкими напоминаниями о данном им обещании поиграть с ними в лотерею в первый же вечер, который ему удастся провести дома.

Мисс Аддербери, любезно приглашенная леди Омберсли сесть подле нее у огня, издала слабое кудахтанье в осуждение подобного излишества. Она и не надеялась, что к ней проявят столь особое внимание, и ей бы хватило наблюдать, как леди Омберсли с любящей улыбкой смотрела на примостившихся вокруг Чарльза младших девочек. По правде говоря, леди Омберсли хотелось бы, чтобы Чарльз, которого так любили младшие, получал подобные знаки внимания и от другой сестры, и особенно брата, ближайшего к нему по возрасту. Но отношения между ними складывались напряженные, особенно после того, как на Рождество всплыли оксфордские долги бедного Хьюберта, и между братьями произошла довольно мучительная сцена.

Установили карточный стол, и Амабель уже раскладывала перламутровых рыб на его зеленое сукно. Сесилия уговорила не привлекать ее к игре, а Селине (хотя игра и нравилась ей), всегда считавшей для себя обязательным следовать примеру старшей сестры, пришлось сказать, что она находит лотерею смертельно скучным занятием. Чарльз не придал этому никакого значения, но когда отправился к высокому с инкрустацией сундуку и, проходя мимо Сесилии, сидевшей за фортепиано, оказался у нее за спиной, что-то шепнул ей на ухо. Леди Омберсли, с тревогой наблюдавшая эту сцену, не могла расслышать слова, но она видела (и ее сердце ушло в пятки), какой эффект возымели слова брата. Сесилия покраснела до корней волос, однако поднялась с табурета и пошла к столу со словами:

– Что ж, пожалуй, я поиграю с вами немного.

Так что и Селина смягчилась, и уже спустя несколько минут обе девушки производили не меньше шума, чем их младшие сестры, и смеялись достаточно, чтобы заставить непредвзятого наблюдателя подумать, что одна совсем забыла про свой возраст, а другая про чувства, раздирающие ей душу. Леди Омберсли сумела оторвать свое внимание от стола и заняться спокойной и вполне дружеской беседой с мисс Аддербери.

Мисс Аддербери уже знала от Сесилии о предполагаемом посещении Софии и со всем пылом приготовилась обсудить все в подробностях. Гувернантка сумела проникнуться всеми переживаниями ее светлости, возникавшими по этому поводу, присоединиться к ее полным сочувствия вздохам по грустной судьбе девочки, лишенной материнской ласки с пятилетнего возраста, согласиться с ее планами, как разместить Софию и как позаботиться о том, чем развлечь девушку, посетовать на недостатки воспитания Софии и твердо понадеяться, что она все же окажется очень приятной девушкой.

– Я всегда знаю, что во всем могу положиться на вас, мисс Аддербери, – сказала леди Омберсли. – Какое же это утешение для меня.

Каким образом ее светлости предстояло полагаться на мисс Аддербери во всем, связанном с племянницей, мисс Аддербери представления не имела, но разъяснений не попросила, и это оказалось весьма кстати, поскольку и сама ее светлость не имела об этом ни малейшего понятия, и лишь хотела выразить свою признательность:

– Ох, леди Омберсли! Это так здорово! Это накладывает на меня такие обязательства! – произнесла в ответ мисс Аддербери и чуть было не разрыдалась при мысли о таком большом доверии, оказанном ей, не столь уж его и достойной.

Она горячо надеялась, что ее светлость так никогда и не узнает, какую лелеяла змею на своей груди, и горестно пожалела о недостатке твердости, сделавшей немыслимым для нее противостоять уговорам милой мисс Ривенхолл. Всего два дня назад она позволила молодому мистеру Фовнхоупу присоединяться к их компании, прогуливавшейся в Грин-парке, и, что гораздо хуже, не высказала никаких возражений, когда молодой человек и Сесилия немного отстали от общей группы гулявших. Да, леди Омберсли на самом деле не упоминала в разговоре с ней о несчастном и безумном увлечении Сесилии, и мало того, вовсе не давала ей никаких распоряжений противодействовать мистеру Фовнхоупу, но мисс Аддербери была дочерью священника – да упокоится он с миром, – придерживавшегося строгих и твердых моральных истин, и она знала одно: подобная двусмысленность только усугубляла ее грех.

Шла уже вторая неделя пасхальных каникул, когда София, наконец, прибыла на Баркли-сквер. За десять дней леди Омберсли почерпнула единственные сведения о своей племяннице из небрежно и наспех написанной записки сэра Горация, в которой говорилось, что его поездка ненадолго отсрочена, но сестра уже совсем скоро непременно увидит его дочь. Цветы, которыми Сесилия так красиво украсила комнату, приготовленную для кузины, увяли, и их пришлось выбросить, а миссис Ладсток, заботливая и аккуратная до педантичности домоправительница, дважды просушивала простыни, прежде чем, в яркий весенний день, у дверей дома остановилась обильно забрызганная грязью почтовая карета, запряженная четверкой лошадей.

Так уж случилось, что Сесилия и Селина гуляли в тот день с матерью в парке и вернулись буквально минут за пять до появления кареты. Все трое собирались уже подняться по лестнице, как тут им навстречу появился мистер Хьюберт Ривенхолл, бормотавший на ходу:

– Должно быть, это кузина! Там целая гора багажа на крыше. А какой конь! Ей-богу, никогда не видел ничего подобного.

Столь необычная тирада заставила всех троих посмотреть на него в замешательстве. Дворецкий, всего минуту назад покинувший холл, в сопровождении лакеев важно проплыл по мраморному полу обратно к парадной двери и, поклонившись хозяйке, объявил, что карета с ожидаемой в доме мисс Стэнтон-Лэйси минуту назад прибыла. Лакеи распахнули двойные парадные двери, и дамы могли увидеть не только экипаж, но и любопытные мордашки младших членов семьи, побросавших игру в «летучую мышь и шар», которой они предавались в садике на площади, и теперь с благоговением взиравших на происходящее, прижавшись к ограде, несмотря на протесты мисс Аддербери, на коня, того самого, который заставил Хьюберта с такой поспешностью буквально скатиться вниз по лестнице.

Появление мисс Стэнтон-Лэйси, несомненно, могло произвести впечатление. Четыре энергичные лошади тащили ее карету, которую сопровождали двое верховых, замыкал процессию средних лет грум, ведя под уздцы великолепного блестящего вороного коня. Ступеньки кареты были спущены, дверь открылась, из кареты выпрыгнула итальянская борзая, минутой позже спустилась усталого вида женщина, держа в руках несессер, три зонтика от солнца и птичью клетку. Наконец, появилась и сама мисс Стэнтон-Лэйси, отказалась от поданной лакеем руки, но вместо этого потребовала подержать ее бедного маленького Жако. Ее бедным маленьким Жако оказалась обезьянка в алом пиджачке. Как только этот удивительный факт стал известен компании из классной комнаты, они промчались мимо возмущенной гувернантки, распахнули садовую калитку и высыпали на дорогу с криками:

– Обезьянка! Она привезла обезьянку!

Леди Омберсли тем временем стояла так, словно ее пригвоздили к порогу собственного дома, негодующе сознавая, что она опять явно позволила своему высокорослому и крупному братцу ввести себя в заблуждение. Малышка Софи сэра Горация оказалась высокой (не меньше пяти футов девяти дюймов), крепко и ладно скроенной, длинноногой полногрудой девицей с веселым выражением лица и копной густых блестящих каштановых волос, выбивавшихся из-под шляпки (надо сказать, никогда таких лихих шляп ее кузинам видеть не приходилось). Мантилья была застегнута под самое горло, очень длинная соболиная накидка укрывала плечи, в руках девушка держала безразмерную соболиную муфту. Эту муфту, однако, она тут же сунула в руки второго лакея, чтобы приветствовать Амабель, которой первой из детей удалось подбежать к приехавшей гостье. Ее ошеломленная тетушка наблюдала, как племянница изящным движением наклонилась к маленькой девочке, схватила ее за обе руки и со смехом проговорила:

– Да, да, так оно и есть, я твоя кузина София, но умоляю, называй меня просто Софи. Если кто-нибудь станет называть меня Софией, я подумаю, что потеряла ваше расположение, а это крайне неприятно. Скажи же мне, как тебя зовут!

– Я – Амабель, а можно мне поговорить с обезьянкой? – немного запнувшись, выпалила самая младшая из барышень Ривенхолл.

– Конечно, ведь я привезла его тебе. Только будь с ним поласковей сначала, понимаешь, он слишком уж робкий.

– Привезли мне? – побледнев от волнения, выдохнула Амабель.

– Всем вам, – объяснила Софи, одарив Гертруду и Теодора ласковой улыбкой. – И еще попугая. Вы ведь любите ручных зверюшек больше, чем игрушки и книжки? Мне всегда больше нравилось играть со зверушками, вот я и подумала, что вам, скорее всего, тоже.

– Кузина! – обратился к ней Хьюберт, прервав пылкие заверения своих младших братьев и сестер, с которыми те обрушились на новую родственницу, угадавшую их пристрастия с точностью, крайне непривычной, учитывая весь их опыт общения со взрослыми. – А конь? Этот конь ваш?

Она обернулась, рассматривая его с откровенным любопытством, непроизвольная улыбка задержалась в углах ее губ.

– Да, это Саламанка. Нравится?

– Ей-богу, неужто же нет! Он испанских кровей? Ты привезла его из Португалии?

– Кузина Софи, а как зовут вашу милую собачку? А какой она породы?

– Кузина Софи, а попугай может говорить? Адди, можно мы отнесем его в классную?

– Мама, мама, кузина Софи привезла нам обезьянку!

Этот последний возглас Теодора заставил Софи торопливо оглянуться. Заметив тетю и двух других кузин, остановившихся в дверях, она взбежала по лестнице, восклицая на ходу:

– Дорогая тетушка Элизабет! Прошу прощения! Я знакомилась с детьми! Здравствуйте! Я так счастлива вас всех видеть! Спасибо, что вы разрешили мне приехать к вам.

Леди Омберсли никак не могла оправиться от изумления, все еще слабо цепляясь за быстро исчезающую картинку робкой и застенчивой маленькой племянницы из ее воображения, но при этих словах та, уже явно нежизнеспособная, девица была отправлена в страну забвения без сожаления и не оставив по себе воспоминаний.

Она сжала Софи в своих объятиях и снизу вверх любовалась пылающим румянцем лицом, склоненным к ней, и дрожащим голосом повторяла:

– Дорогая, дорогая Софи! Как я рада! Как же ты похожа на своего отца! Добро пожаловать, милая моя девочка, добро пожаловать!

Эмоции переполняли ее до краев, и лишь спустя некоторое время она смогла опомниться и стала представлять Софи Сесилии и Селине. Софи изумленно посмотрела на Сесилию.

– Так ты и есть Сесилия? Какая же ты красавица! И как это я тебя не запомнила? – восклицала Софи.

Сесилия, которую тоже переполняли чувства, не удержалась и рассмеялась. Едва ли можно было заподозрить Софи в том, что она говорила комплименты только из желания угодить, да и Сесилия в ответ сказала именно то, о чем в тот момент подумала:

– И я тебя совсем не помню. Ты мне казалась маленькой смугловатой девочкой, одни ноги и спутанные взъерошенные волосы!

– О да, но я… впрочем, может, теперь и не слишком взъерошенная, но по-прежнему – одни ноги, и ручаюсь, такая же смуглая. Я так и не превратилась в красавицу. Сэр Гораций советует мне отказаться от всех претензий, а уж он-то знаток и женский ценитель, не сомневайтесь!

Сэр Гораций не ошибался: Софи действительно не могла считаться красавицей. Девушка была слишком высокого роста, с крупными чертами лица – большим носом и ртом; а выразительные серые глаза едва ли могли полностью возместить эти явные недостатки, которыми ее наделила природа. Вот только забыть Софи оказывалось сложно, даже если при этом с трудом вспоминались очертания ее лица или цвет ее глаз.

Софи снова повернулась к тетушке:

– Сударыня, не могли бы ваши люди показать Джону Поттону, куда он может поставить Саламанку. Только на сегодняшнюю ночь. И где ему самому устроиться. Я обо всем позабочусь, как только немного освоюсь здесь.

Мистер Хьюберт Ривенхолл поспешил заверить ее, что он сам проводит Джона Поттона к конюшне. Она улыбнулась и поблагодарила его, а леди Омберсли сказала, что для Саламанки в конюшнях найдется и место, и корм, поэтому милой девочке не следует забивать голову подобными вопросами. Но, похоже, Софи, наоборот, твердо решила забить именно свою голову этим вопросом, поскольку поспешила ответить:

– Нет, нет, мои лошади не должны стать дополнительной обузой для вас, дорогая тетя. Сэр Гораций особо подчеркивал это и настаивал, чтобы я сама занималась своей конюшней, если уж собралась держать лошадей, а я и правда хочу этого. Но если сегодня вы устроите коня у себя, это будет очень любезно с вашей стороны.

Уже одного этого было предостаточно, чтобы голова у ее тети снова пошла кругом. Ничего себе у нее племянница, если сама собирается держать конюшни, сама отдает все распоряжения и почему-то называет отца сэром Горацием?

Но тут Теодор отвлек ее мысли, подбежав к ним с перепуганной обезьянкой в объятиях, требуя, чтобы мать объяснила Адди, что он может отнести Жако в классную комнату, поскольку кузина Софи подарила зверушку им. Леди Омберсли съежилась при виде обезьянки и предприняла слабую попытку возразить:

– Любовь моя, я не думаю… о, дорогой, а как же Чарльз?

– Чарльз же вовсе не шляпа, чтобы бояться обезьяны! – заявил Теодор. – Ох, мама, прошу тебя, ну скажи же Адди, что мы можем держать обезьянку с нами.

– Право, тетя, Жако никого не покусает, – объяснила Софи. – Он все время со мной вот уже целую неделю и показал себя добрейшим и очень кротким существом. Вам не придется отсылать его мисс… мисс Адди? Нет, кажется не так.

– Мисс Аддербери, но мы всегда зовем ее просто Адди! – подсказала Сесилия.

– Здравствуйте! – повернулась к гувернантке Софи, протягивая руку. – Прошу прощения. Простите за дерзость, но я не знала. Позвольте детям оставить бедняжку Жако.

Колеблясь между ужасом, что ей все же навяжут обезьянку, и желанием сделать приятное этой пылкой девушке, мило улыбавшейся ей и протягивающей к ней руку с такой откровенной доброжелательностью, мисс Аддербери погрязла в болоте междометий.

Леди Омберсли прервала их, сказав, что им следует спросить у Чарльза, и это замечание было тут же истолковано как позволение забрать Жако наверх, в классную комнату, поскольку ни один из малышей не мог подумать о старшем брате так плохо, чтобы посчитать, будто тот станет хоть в малейшей степени возражать против нового обитателя верхнего этажа.

Затем Софи провели в Синий салон, где она сразу же сбросила соболиную накидку на стул, расстегнула мантилью и сняла модную шляпку. Ее тетушка ласково позвала девушку занять место подле себя на диване и поинтересовалась, не утомило ли племянницу долгое путешествие и нет ли у нее желания перекусить с дороги.

– Нет, ну что вы! Благодарю вас, но я никогда не устаю от дороги, к тому же хотя поездка на этот раз и была чуточку утомительной, никак не могу считать ее долгой, тем более путешествием, – с улыбкой ответила Софи. – Я приехала бы к вам уже утром, если бы только мы не заезжали в Мертон.

– Заезжали в Мертон? – эхом откликнулась леди Омберсли. – Но почему, любовь моя? У тебя там живут знакомые?

– Нет, нет, но сэр Гораций особенно желал этого!

– Моя дорогая, ты всегда зовешь папу сэром Горацием? – поинтересовалась леди Омберсли.

В серых глазах снова промелькнули лукавые огоньки.

– Нет, если он вынуждает меня на него сердиться, я называю его папой! – призналась Софи. – Он этого терпеть не может, больше всего не любит, когда я его так зову. Бедняга, для него слишком уж тяжелая обуза обременять себя такой верзилой дочерью, и трудно было бы ожидать от него, чтобы он не злился!

Она почувствовала, как ее слова слишком уж подействовали на тетушку, и добавила со свойственной ей искренностью, еще больше ошеломившей собеседницу:

– Вам это явно не нравится. Мне жаль, но на самом деле он восхитительный отец, и я его нежно люблю. Но, видите ли, согласно одному из принципов, которым он всегда следовал в отношениях со мной, никогда нельзя позволять пристрастию ослеплять себя, когда дело идет о недостатках любимого человека.

Эта потрясающая точка зрения, согласно которой дочь можно поощрять обсуждать недостатки своего отца, настолько изумила и напугала леди Омберсли, что она не нашлась что сказать.

Селина, предпочитавшая всегда докапываться до сути, поинтересовалась, почему это сэр Гораций особенно просил Софи заехать в Мертон.

– Только чтобы довезти Сансию до ее нового дома, – объяснила Софи. – Вот почему я появилась у вас со всеми этими нелепыми, но забавными всадниками, сопровождавшими карету. Ничто не убедит бедняжку Сансию, что английские дороги не кишат разбойниками и вооруженными партизанами.

– Но кто такая эта Сансия? – в некотором замешательстве спросила леди Омберсли.

– Ой, это же маркиза де Вильясаньяс! Неужели сэр Гораций не называл вам ее имени? Вам она обязательно понравится. Да, вы ее непременно полюбите. Она чуть-чуть глуповата и ужасно ленива, как и все испанцы, но до чего же хороша. И вполне добродушна.

Она заметила, что после этих слов ее тетушка совсем растерялась.

– Так вы ее не знаете? Он ничего вам не сказал? Ну и ну! Как же ему не стыдно! – Прямые и довольно густые брови девушки сердито сдвинулись к переносице. – Сэр Гораций собирается жениться на Сансии.

– Как? – только и выдохнула леди Омберсли.

Софи наклонилась вперед, взяла тетушкину руку и ласково сжала ее.

– Да, он в самом деле задумал жениться. Подумать только! Но вы должны быть довольны, так как она ему очень подходит. Сансия – вдова и притом чрезвычайно богата.

– Испанка! – сказала леди Омберсли. – Да, брат ни разу и словом мне не обмолвился!

– Сэр Гораций утверждает, что объяснения всегда слишком утомительны, – заступилась за отца Софи. – Осмелюсь предположить, он, скорее всего, почувствовал, что на них у него уйдет слишком много времени. Или, – добавила девушка, и в глазах ее мелькнуло озорное выражение, – что я смогу сделать это за него.

– Никогда ничего подобного не слышала! – возмутилась леди Омберсли, почти не сдерживая гнева. – Это так похоже на Горация! И когда же, осмелюсь спросить, моя дорогая, он намерен жениться на этой маркизе?

– Ну, в общем, – задумчиво начала Софи, – насколько я понимаю, именно поэтому он и не позаботился об объяснениях, тетушка. Сэр Гораций не может жениться на Сансии, пока не сбудет меня с рук. Бедолага оказался в таком щекотливом положении. Я обещала ему постараться, но не могу же я из-за этого соглашаться на замужество с тем, кого не полюблю. Он разделяет и вполне понимает мои чувства. Могу ручаться за сэра Горация, он никогда не бывает неблагоразумен!

Леди Омберсли совершенно не сомневалась, что подобные речи были весьма неподходящими для ушей ее дочерей, но она не видела возможности помешать этому.

– И все же, почему это твой папа не может жениться, пока ты не выйдешь замуж, Софи? – Селина все еще не отказалась от попытки докопаться до сути.

– Из-за Сансии, – охотно уточнила Софи. – По словам Сансии, она совершенно не желает становиться моей мачехой.

Леди Омберсли была сражена в самое сердце.

– Бедное мое дитя! – сказала она, кладя руку на колено Софи. – Ты такая храбрая девочка, но ты можешь довериться мне. Она ревнует к тебе. Думаю, это все из-за невообразимо ревнивой испанской природы. Гораций поступает неправильно! Если бы я только знала! Она плохо к тебе относится, Софи? Ты ей не нравишься?

Софи звонко рассмеялась.

– Ой, нет, нет и нет! Я уверена, она вообще никогда в жизни ни с кем не враждовала. Все дело в том, что, если она выйдет замуж за сэра Горация, пока я по-прежнему остаюсь на его попечении, все вокруг станут ожидать от нее какого-то проявления, хотя бы некоего подобия материнской заботы обо мне, а она слишком уж ленива. К тому же тогда ничего в доме не изменится, и как бы я ни старалась, все равно буду вести хозяйство в доме сэра Горация так, как я привыкла, сообразно своим вкусам и желаниям. Мы все это обсудили, и я не могу не признать разумности ее доводов. Что же касается ревности, нет ни в коем случае! Сансия слишком красива, чтобы вообще уметь ревновать, да и к тому же невероятно добродушна. По ее словам, никакая, пусть даже самая искренняя симпатия ко мне с ее стороны не заставит ее делить со мной дом. Но я не осуждаю ее, прошу вас, не подумайте, будто я осуждаю или не одобряю ее.

– Эта маркиза кажется мне очень странной женщиной, – неодобрительно заметила леди Омберсли. – А почему она живет в Мертоне?

– Да это сэр Гораций. Он снял в Мертоне очаровательнейший дом для нее. Она намерена вести там уединенную жизнь до его возвращения в Англию. Это потому, что она до крайности ленива, – сказала Софи, с бульканьем подавив веселый смешок. – Она не встанет с постели почти до самого полудня, будет потреблять неимоверное количество сладостей, перечитает бесчисленное множество романов и с огромным удовольствием окажет гостеприимство тем из ее друзей, кто возьмет на себя труд посетить Сансию в ее уединении. Сэр Гораций утверждает, будто она – самая безмятежная натура из всех его знакомых женщин. – Девушка наклонилась погладить свою маленькую собачку, которая все это время сидела у ее ног. – Кроме Тины, конечно! Дорогая тетушка, надеюсь, вы не испытываете неприязни к собакам? Она очень мила, уверяю вас, а мне было бы невозможно с ней расстаться.

Леди Омберсли заверила племянницу, что она не имеет ничего против собак, но тем не менее никоим образом не замечала в себе пристрастия к обезьянам. Софи рассмеялась.

– Ох, дорогая тетушка! Вы полагаете, мне не следовало привозить Жако детям? Право, стоило мне увидеть его в Бристоле, как он показался мне самым подходящим подарком для них. А теперь, когда я уже подарила Жако детям, боюсь, будет невероятно трудно убедить их отказаться от него.

Леди Омберсли подумала, что, скорее всего, это будет просто невозможно. Далее обсуждать эту тему не имело никакого смысла, а поскольку откровения племянницы крайне смутили ее, она предложила Сесилии проводить Софи в отведенную ей комнату, где та, без сомнения, хотела бы отдохнуть некоторое время, перед тем как переодеваться к обеду.

Сесилия проворно поднялась, приготовившись присоединиться к уговорам матери, если бы это потребовалось. Она и предположить не могла, будто Софи нужен отдых, так как уже небольшого знакомства с кузиной оказалось достаточно, чтобы убедиться, насколько это создание, столь полное жизненных сил, мало и редко нуждалось в отдыхе. Но сама она почувствовала необыкновенное расположение и интерес к Софи, и ей хотелось подружиться с ней как можно скорее. Когда выяснилось, что в гостевой спальне горничная Софи распаковывала дорожные сундуки, Сесилия уговорила Софи пойти к ней и поболтать там. Селина, явно не рассчитывая на возможность присоединиться к доверительному разговору старших барышень, ушла, утешая себя тем, что на ее долю выпала приятная задача передать мисс Аддербери все подробности разговора с Софи в Синем салоне.

Сесилия была крайне застенчива, и, хотя в ее поведении не было столь категоричной замкнутости, как у брата, она никогда не отличалась общительностью. Но буквально через несколько минут она обнаружила, что успела поведать кузине, по меньшей мере, часть своих злоключений. Софи слушала ее с интересом и сочувствием, но постоянное повторение имени мистера Ривенхолла, казалось, озадачило ее, и она, не удержавшись, прервала сестру вопросом:

– Прошу прощения, но этот Чарльз… он разве не твой брат?

– Мой старший брат, – подтвердила Сесилия.

– В общем, именно так я и поняла. Тогда при чем здесь он?

Сесилия вздохнула.

– Ты скоро заметишь, Софи, что без ведома и одобрения Чарльза ничего в этом доме произойти не может. Именно он распоряжается здесь всем, заботится обо всем и управляет всем.

– Так, давай разберемся, а то я с трудом вникаю, – остановила ее Софи. – Ведь мой дядя не умер, так или нет? Уверена, сэр Гораций никогда не говорил мне о его кончине.

– Ой нет, что ты! Но папа… Мне не следует говорить о нем, и к тому же я ничего не знаю точно, но, думаю, бедный папа оказался в затруднительном положении. Если честно, я в этом уверена, поскольку однажды видела маму в полном отчаянии, и тогда-то она рассказала мне, хотя и совсем немного, так как от расстройства едва знала, как ей поступить. Вообще-то, она никогда ни слова не говорит с нами об отце, ни с кем из нас, кроме Чарльза, и, как я полагаю, Марии, теперь, когда сестра уже замужняя дама. А потом дядя моего отца, Мэтью, умер и оставил все свое состояние Чарльзу. Я не слишком в этом разбираюсь и не понимаю, как все происходило, но полагаю, Чарльз сделал что-то с закладными. Не важно, как конкретно он поступил, но, похоже, все это поставило бедного папу в крайнюю зависимость от Чарльза. И уж совсем я уверена, что именно Чарльз платит за Хьюберта и Теодора, и это помимо тех долгов, о которых мама успела рассказать мне.

– Вот это да! В каком неловком положении оказался твой папа, – заметила Софи. – А мой кузен Чарльз, похоже, достаточно неприятный тип.

– Он ужасно противный, – согласилась Сесилия. – Мне иногда кажется, ему доставляет удовольствие делать всех несчастными, он лишает нас всех развлечений, и ему еще надо выдать нас замуж, главное, за респектабельных женихов средних лет, с большим состоянием, нудно-рассудительных и благоразумных настолько, что от них нечего ждать, кроме свинки!

Софи явно хватило ума и сообразительности, чтобы не предположить, будто эта озлобленная речь всего лишь простое обобщение, поэтому она сразу же потребовала от Сесилии подробностей о том респектабельном женихе средних лет со свинкой, и после недолгого колебания и многословных уклончивых иносказаний Сесилия все же не только раскрыла тайну, что брак между ней и лордом Чарлбери был согласован (хотя пока еще помолвка не объявлялась), но и представила ей живописание некоего Огастуса Фовнхоупа, которое всякому, кто не имел счастья созерцать этого красивого молодого человека, могло бы больше напомнить горячечный бред.

Но Софи уже довелось встречаться с мистером Фовнхоупом, и вместо того, чтобы терпеливо уговаривать кузину охладить свой пыл, она приняла ее восторженные излияния как нечто само собой разумеющееся:

– Да, ты права. Я никогда не видела лорда Байрона, но говорят, и он не сравнится с мистером Фовнхоупом. Это самый красивый молодой человек из тех, с кем мне приходилось когда-либо знакомиться.

– Ты знаешь Огастуса! – выдохнула Сесилия, прижимая руки к трепещущей груди.

– Да… То есть я знакома с ним. В прошлом году мне довелось раза два танцевать с ним на балах в Брюсселе. Он ведь служил там кем-то при сэре Чарльзе Стюарте, не так ли?

– Одним из его секретарей, но Огастус – поэт, и, само собой разумеется, у него нет никакой склонности к подобным занятиям, и именно это обстоятельство, как мне кажется, вызывает у Чарльза возмущение, больше чем все остальное! Ах, Софи, когда мы встретились… Это случилось в Олмаке, зале для балов, на мне было платье из бледно-голубого атласа, расшитого шелком по всему полю розовыми бутонами и еще бантиками из серебряного витого шнурка! Притяжение возникло, как только мы увидели тогда друг друга, – он уверяет меня, что почувствовал то же самое! Как я могла предвидеть тогда, что возникнет хоть малейшее препятствие? Это ведь Фовнхоупы, ты понимаешь. Они же известны со времен Вильгельма Завоевателя, а то и раньше! Но если меня не заботят ни состояние, ни титул, ну какое до этого дело Чарльзу?

– Никакого, – сказала Софи. – Дорогая Сесилия, не плачь, прошу тебя! Скажи мне лучше, а твоя мама… твоей маме тоже не нравится мысль о браке с мистером Фовнхоупом?

– Наша дорогая мама – такая чувствительная, я знаю, она жалеет меня, – ответила Сесилия, покорно вытирая глаза от слез. – Она была так добра и сказала мне об этом, но она не осмеливается противостоять Чарльзу! Вот, Софи, какие дела творятся в нашем доме.

– Сэр Гораций всегда прав! – объявила вдруг Софи, вставая и отряхивая юбки. – А я-то еще упрашивала его взять меня с собой в Бразилию, понимаешь, если честно, и представить себе не могла, чем мне себя занять в Лондоне, ведь если бы не вы, мне сюда вообще незачем было бы ехать. Но он заверил меня, что мне обязательно удастся найти себе дело, и, как видишь, все точно предвидел! Интересно, знал ли он обо всем? Моя дорогая Сесилия… Ой, а можно я буду звать тебя Сеси? Сесилия! И не выговоришь сразу. Доверься мне. Ты явно поддалась отчаянию, а в этом нет ни малейшей надобности. Поверь, стоит оказаться в любом затруднительном положении, как всегда, кажется, словно выхода из него нет и уже все потеряно. Это заставляет думать, будто ничего уже нельзя исправить, хотя на самом деле требуется всего лишь некоторая решимость, чтобы привести дело к счастливому завершению. Мне пора в свою комнату, а то я не успею переодеться к обеду, а нет ничего отвратительнее гостей, опаздывающих к столу.

– Постой, Софи, но… О чем это ты? – задыхаясь от волнения, спросила Сесилия. – Как ты-то можешь мне помочь?

– Пока не имею ни малейшего представления, но поверь, существует сотня всяких способов. Весь твой рассказ сводится к одному: все вы, и ты в том числе, погружены в состояние возмутительной меланхолии! Твой братец! Боже ты мой, как вы могли допустить, чтобы он превратился в подобного тирана? Как это вам удалось?! Ведь даже сэру Горацию я не позволила стать деспотом и диктатором, в которого превращаются лучшие из мужчин, когда женщины в семье столь глупы, чтобы поощрять их к этому. В этом вовсе нет ничего хорошего и для самих мужчин, кроме того, они превращаются в невыносимых зануд. Ведь Чарльз – именно такой зануда? Нет сомнений, он должен быть занудой! Не бери в голову! Если у него такая склонность подыскивать подходящих мужей, пусть займется мной, пусть начнет смотреть по сторонам в поисках партии для меня, это и отвлечет, и развлечет его. Сеси, пошли в мою спальню. Сэр Гораций пожелал, чтобы я выбрала мантилью для тебя и тетушки, полагаю, Джейн уже успела распаковать вещи. Как умно я поступила, что выбрала для тебя белую. Сама-то я слишком смуглая, чтобы носить белый цвет, но ты будешь в ней очаровательна.

С этими словами она увлекла Сесилию в свою комнату, где лежали мантильи, одну из которых, тщательно обернутую в серебряную бумагу, она немедленно отнесла в туалетную комнату леди Омберсли, объявляя, что это сэр Гораций приказал дочери преподнести эту мантилью его дорогой сестре в знак его любви к ней. Леди Омберсли пришла в восхищение от подарка, черная мантилья была особенно хороша; и еще больше ее тронули, как она впоследствии призналась Сесилии, слова, с которыми ей был преподнесен подарок, хотя она и не поверила им, но обрадовалась присутствию столь чуткой деликатности в своей племяннице.

К тому моменту, как Софи успела сменить свой дорожный наряд на вечернее платье из светло-зеленого крепа, украшенного по низу роскошной шелковой отделкой, с поясом из шнура с кисточками, подчеркивавшим линию талии, Сесилия закончила собственный туалет и ожидала кузину, чтобы сопроводить ее вниз в столовую. Софи пыталась застегнуть на шее жемчужное ожерелье, в то время как усталая горничная в изнеможении умоляла девушку постоять смирно, чтобы ей, наконец, удалось застегнуть манжеты ее длинных рукавов. Сесилия, одетая со вкусом, но без особого блеска и изыска, в платье из набивного миткаля, с синим поясом, с некоторой завистью предположила, что Софи шила свое платье в Париже. Она была совершенно права; почти все платья Софи поступали из Парижа.

– Одно утешение, – простодушно заметила Сесилия, – Юджиния его явно не одобрит!

– Боже правый, кто такая Юджиния? – воскликнула Софи, развернувшись к ней на своей табуретке у туалетного столика. – Чем это мое платье должно ей не приглянуться? Разве оно такое уж страшное? Мне так не казалось, да и тебе вроде оно нравится?

– Мисс Софи, вы будете сидеть не двигаясь или нет? – вмешалась в их разговор Джейн Сторридж, хорошенько тряхнув ее.

– О да, оно красивое! – отвечала Сесилия. – Но Юджиния никогда не носит новомодные платья. Она говорит, что на свете есть более важные вещи, чем мода.

– Какая глупость! – заметила Софи. – Естественно, есть полно серьезных вещей на свете, но не думать же о них, когда переодеваешься к обеду. А все же, кто она?

– Мисс Уорэкстон. Невеста Чарльза. Мама послала предупредить меня, что она обедает здесь сегодня вечером. Мы все совсем позабыли об этом в суматохе твоего приезда. Осмелюсь предположить, что она уже в гостиной, поскольку всегда очень пунктуальна. Ты готова? Пойдем вниз?

– Если только моя дорогая Джейн немного пошевелится, – пробурчала Софи, протягивая другое запястье горничной и бросая плутоватый взгляд на сердитое лицо мисс Сторридж.

Горничная довольно мрачно улыбнулась, но ничего не ответила. Она застегнула крошечные пуговички, накинула вышитый золотом шарф на плечи своей госпожи и одобрительно кивнула. Софи нагнулась и поцеловала ее в щеку:

– Спасибо! Ложись спать и не думай, будто я позволю тебе раздевать меня, поскольку уверяю, это совсем ни к чему. Доброй ночи, дорогая Джейн!

– Твоя горничная, наверное, давно служит у вас. Боюсь, мама изумилась бы, если увидела, как ты ее поцеловала! – не удержалась Сесилия, удивлению которой не было границ.

– Неужели? Джейн служила горничной еще у моей матери и стала мне доброй нянюшкой, когда мама умерла. Надеюсь, я сумею как-нибудь не столь сильно изумлять свою тетю, – настороженно подняла брови Софи.

– Ах! Конечно же, она обязательно поняла бы обстоятельства, – поспешила оправдаться Сесилия. – Только, видишь ли, мне это показалось слишком уж странным.

Решительный блеск, сверкнувший в глазах кузины, подтвердил догадку Сесилии, что той не слишком пришлась по душе подобная критика ее поведения, но поскольку в этот момент они уже достигли двери гостиной, Софи ничего не сказала, позволив Сесилии ввести себя в комнату.

Леди Омберсли, два ее старших сына и мисс Уорэкстон устроились небольшой группой у камина. Все оглянулись на открывавшиеся двери, и оба молодых человека встали при их появлении, Хьюберт, не спуская с кузины откровенно восхищенных глаз, Чарльз, критически разглядывая ее.

– Входи же, дорогая Софи! – приветливо обратилась к ней леди Омберсли. – Ты видишь, я уже ношу эту красивую мантилью вместо шали. Такое изящное кружево! Мисс Уорэкстон восхищалась им. Моя дорогая Юджиния, позвольте мне представить вам мисс Стэнтон-Лэйси. Сесилия уж верно сказала тебе, Софи, что нам вскоре предстоит с радостью назвать мисс Уорэкстон членом нашей семьи.

– О да, сказала! – Софи, улыбаясь, протянула мисс Уорэкстон руку. – Я желаю вам большого счастья, мисс Уорэкстон, и моему кузену также.

После короткого рукопожатия с мисс Уорэкстон она повернулась и протянула руку кузену:

– Здравствуйте, Чарльз!

Мистер Ривенхолл обменялся с ней рукопожатиями и обнаружил, что его рассматривали ничуть не менее критически. Это удивило Чарльза, но и позабавило, он улыбнулся.

– Здравствуйте, Софи! Не стану притворяться, будто я помню вас очень хорошо, кузина, поскольку уверен: мы друг друга вообще не помним.

Она засмеялась:

– Совершенно справедливо! Даже тетя Элизабет не могла помнить меня. Кузен… Хьюберт, не так ли? Расскажи мне, пожалуйста, как там Саламанка и Джон Поттон. С ними все в порядке?

С этими словами девушка отошла в сторону, чтобы поговорить с Хьюбертом.

Леди Омберсли, с тревогой наблюдавшая за старшим сыном, облегченно вздохнула, увидев, что он был настроен весьма дружелюбно и казался даже вполне довольным происходящим. Легкая полуулыбка задержалась на его губах, и он продолжал наблюдать за Софи, пока его внимание не отвлекла невеста.

Юджиния Уорэкстон была стройной молодой особой, немного выше среднего роста. Она привыкла слышать, как ее описывают высокой изящной девушкой. Черты ее лица отличались аристократичностью, и их всегда считали красивыми, хотя и несколько невыразительными. Одета она была в серое платье со всем соответствием моменту, но с большой скромностью. Умеренность в цвете, казалось, подчеркивала ее пребывание в трауре. Волосы Юджинии, которые она носила разделенными на аккуратные пряди, перетянутые лентами, демонстрировали мягкий переходный оттенок между коричневым и золотым; она имела длинные тонкие руки и такие же ступни; небольшую грудь, которую, однако, редко когда удавалось оценить взглядом, поскольку ее матушка слишком категорично возражала против глубоких вырезов, таких, например, как у мисс Стэнтон-Лэйси. Мисс Уорэкстон была дочерью виконта и, хотя всегда проявляла особую осторожность, чтобы не казаться гордячкой, прекрасно осознавала свою цену. Она отличалась любезными манерами и брала на себя труд стараться, чтобы окружающие чувствовали себя в ее обществе непринужденно. Особенно решительно она намеревалась проявить снисходительность и любезность к Софи, но когда поднялась, чтобы обменяться с той рукопожатиями, ей пришлось слишком высоко задрать голову, чтобы посмотреть в лицо Софи, а это в немалой степени усложнило возможность продемонстрировать любезность и уж тем более снисходительность. Она почувствовала некоторую досаду, но всего лишь на мгновение, сумела перебороть себя и тихо сказала Чарльзу, со своей невозмутимой всегдашней улыбкой:

– Какая же высокая эта ваша мисс Стэнтон-Лэйси! Я кажусь миниатюрной рядом с ней.

– Да, слишком уж высокая, – ответил он.

Она не могла не остаться довольной тем, что он явно не восхищался своей кузиной, поскольку хотя и осознала, после более тщательного осмотра, что Софи уступает ей в красоте, однако в первый момент все же производила впечатление на удивление очаровательной юной девушки.

Приглядевшись, Юджиния поняла, что была введена в заблуждение размером и блеском глаз Софи: все другие черты лица оказались не столь примечательны.

– Возможно, немного высоковата, но она очень грациозна.

Софи в этот момент направилась к тете, и тут Чарльз разглядел почти прозрачную маленькую борзую, которая держалась близко к ее подолу, явно потерявшись от такого количества незнакомцев.

– Похоже, у нас тут целых две гостьи, – удивленно поднял он брови. – Представьте же нам ее, кузина.

– Это Тина.

Он протянул руку к борзой, но Софи предупредила его:

– Боюсь, она не пойдет к вам, слишком пуглива.

– Ах нет, обязательно пойдет! – возразил он, щелкнув пальцами.

Софи не очень понравилась эта холодная самоуверенность его тона, но она не дала волю своему раздражению, и вскоре выяснилось, что он был совершенно прав. Наблюдая, как ее питомица предпринимала кокетливые попытки подружиться с ним, девушка и вовсе простила ему этот тон и стала склоняться к мнению, не окажется ли он не столь уж плох, как представлялось.

– Какое прелестное маленькое создание! – дружелюбно заметила мисс Уорэкстон. – Вообще-то я не признаю содержание животных в доме – моя мама, дорогая леди Омберсли, никогда не позволит завести даже кошку, – но я уверена, эта собачка, похоже, исключение.

– Мама обожает домашних собачек, – сказала Сесилия. – У нас всегда живет кто-нибудь из них, правда ведь, сударыня?

– Жирные и перекормленные мопсы. – Чарльз с брезгливой гримасой повернулся к матери: – Признаюсь, я предпочитаю эту изящную леди.

– О, это не самая замечательная представительница из питомцев кузины Софи! – объявил Хьюберт. – Подожди, Чарльз, пока ты не увидишь, кого еще она привезла из Португалии!

Леди Омберсли тревожно заерзала, поскольку еще не успела сообщить старшему сыну новости об обезьянке в красном сюртуке, царствовавшей теперь в классной комнате у младших детей. Но Чарльз понял Хьюберта однозначно:

– Как я понял, кузина, вы привезли с собой и вашу лошадь. Хьюберт не в состоянии оценить ничего иного. Испанской породы?

– Да, мой конь испанец и обучен мамелюком. Очень красивый.

– Бьюсь об заклад, ты замечательная наездница, кузина! – не удержался Хьюберт.

– Я этого за собой не замечала. Хотя мне и приходилось много ездить верхом.

Тут дверь открылась, но не для того, чтобы пропустить дворецкого с объявлением о том, что обед уже подан, как того ожидала леди Омберсли. В комнату вошел сам лорд Омберсли, объявляя на ходу, что должен взглянуть, хотя бы мельком, на свою маленькую племянницу прежде, чем направится в «Уайтс».

Леди Омберсли не одобряла столь не соответствующее приличиям нежелание мужа обедать дома, когда их посетила мисс Уорэкстон, а тут еще эта его выходка. Но она не допустила никакого проявления своего недовольства и только позволила себе достаточно едко заметить:

– Не такая уж она маленькая, любовь моя, как вы можете видеть.

– Вот так так! – воскликнул его светлость, когда Софи поднялась, чтобы поприветствовать его. И тут же залился смехом и обнял Софи. – Ну и ну, ну и ну! Да ты почти такая же высокая, как и твой отец, дорогая моя! И дьявольски похожа на него, как я теперь вижу!

– Мисс Уорэкстон, лорд Омберсли, – укоризненно перебила его возгласы жена.

– Ах! О да, здравствуйте, – приветствовал другую гостью его светлость, весело кланяясь мисс Уорэкстон. – Я уже считаю вас одним из членов нашей семьи и предлагаю отойти от излишних церемоний, когда речь идет о нас с вами. Пойди-ка сюда, присядь подле меня, Софи, и расскажи, как поживает твой отец.

С этими словами лорд Омберсли потянул Софи к дивану и погрузился в оживленную беседу, вспоминая случаи тридцатилетней давности, от всего сердца смеясь над ними и всем своим видом напоминая человека, который полностью позабыл о своем желании попасть на обед в клуб. Он и всегда был расположен к хорошеньким молодым девушкам, а когда к их обаянию добавлялась еще и живость, он с превеликим удовольствием наслаждался их обществом и никогда не спешил оставить его. Дэссет, появившийся несколькими минутами позже, чтобы объявить обед, немедленно оценил обстановку и, обменявшись взглядом со своей госпожой, удалился, чтобы распорядиться поставить еще один прибор на столе. Когда он возвратился, чтобы сделать свое объявление, лорд Омберсли воскликнул:

– Что такое? Уже время обедать? Однако, пожалуй, останусь-ка я дома, со всеми вами!

Потом он подал руку Софи, игнорируя превосходящее право мисс Уорэкстон на подобную честь, а как только все заняли места за обеденным столом, потребовал, чтобы Софи объяснила ему, какая такая блажь заставила ее отца отправиться в Перу.

– Не в Перу, сэр, в Бразилию, – поправила его Софи.

– Все одно, моя дорогая, ничуть не лучше и так же далеко! Никогда не знавал другого человека, столь склонного мотаться по всему свету. Он ведь затем направится в Китай.

– Нет, это лорд Эмхерст уехал в Китай, – уточнила Софи. – Да, кажется, в феврале. Сэр Гораций потребовался в Бразилии, так как он в совершенстве разбирается в португальском вопросе. Есть надежда, что ему удастся убедить регента вернуться в Лиссабон. Видите ли, маршал Бересфорд стал слишком уж непопулярным. Неудивительно! Он не знает, как расположить людей к себе и снискать их доверие, к тому же у него нет и малейшей крупицы такта.

– Маршал Бересфорд, – заметила Чарльзу мисс Уорэкстон, четко произнося все звуки и не понижая голоса, – является другом моего отца.

– Тогда вы должны извинить мне мое высказывание по поводу полного отсутствия у него такта, – стремительно отреагировала Софи, одарив ее своей мимолетной улыбкой. – Это чистейшая правда, но, как я полагаю, никто никогда не сомневается в других многочисленных его превосходных качествах. Жаль, что у него не получается ни с кем ладить.

При этих ее словах лорд Омберсли и Хьюберт рассмеялись, но мисс Уорэкстон чопорно выпрямилась, а Чарльз через стол бросил слишком хмурый взгляд на кузину, видимо пересмотрев свое первое благоприятное впечатление. Его невеста, привыкшая всегда твердо придерживаться правил приличия, не могла себе позволить даже на неофициальном семейном обеде заставить себя говорить через стол и, продемонстрировав свое превосходное воспитание, проигнорировала реплику Софи. Она стала обсуждать с Чарльзом творчество Данте и особенно перевод мистера Гэри. Он вежливо слушал ее, но когда Сесилия, последовав чуждому условностей примеру своей кузины, присоединилась к их беседе, чтобы выразить собственное предпочтение стилю лорда Байрона, он не предпринял попытки резко пренебречь сестрой, а, напротив, казалось, был даже рад приветствовать ее участие в обсуждении.

Софи с энтузиазмом одобрила вкус Сесилии и призналась, что ее томик «Корсара» настолько зачитан и истрепан, что вот-вот развалится. Мисс Уорэкстон заметила, что она не может составить собственное мнение относительно достоинств этой поэмы, поскольку ее матушка не питает интереса к произведениям его светлости лорда Байрона и даже не желает держать их в доме. Так как супружеские проблемы лорда Байрона оказывались среди самых скандальных столичных слухов, причем широко распространилась молва, что он, под влиянием настойчивых требований его друзей, был уже почти готов покинуть страну, это замечание сразу заставило обсуждение перейти в нежелательно неблагопристойное русло, и все с облегчением вздохнули, когда Хьюберт, отказываясь от всякой симпатии к поэзии, с восторгом стал восхвалять превосходные качества романа «Уэверли». Но тут снова мисс Уорэкстон оказалась не способной предоставить компании свои поучения или обоснованную критику, лишь любезно заметила, что, согласно ее мнению, обсуждаемое произведение, безусловно, замечательно для такого жанра, как роман. Тут лорд Омберсли назвал молодежь слишком книжной и отвлек Софи от литературной беседы, задав ей множество вопросов о своих старых друзьях, поскольку те теперь украшали своим присутствием посольства в тех странах, где ей приходилось бывать.

После обеда лорд Омберсли не пошел в гостиную, поскольку не мог сопротивляться слишком притягательному зову карточной партии в фараон. Мисс Уорэкстон очень мило попросила разрешить младшим детям спуститься вниз, прибавив с улыбкой в адрес Чарльза, что она не имела счастья видеть своего маленького друга Теодора с тех самых пор, как тот приезжал домой на пасхальные каникулы. Однако когда ее маленький друг появился, он принес на своем плече Жако, и это заставило ее откинуться, вжаться в спинку стула, оглашая комнату пронзительными протестующими возгласами.

Наступил ужасный момент разоблачения, и, как с горечью подумала леди Омберсли, из-за прискорбного недостатка внимания со стороны мисс Аддербери и ослабления контроля над ее юными подопечными, в крайне неподходящий момент. Чарльз, сначала склонный проявить лишь одно изумление, быстро пришел в себя под влиянием очевидно неодобрительного отношения мисс Уорэкстон. Он сказал, что, каким бы желательным обитателем классной комнаты ни казалось детям их новое приобретение (обсуждению этого вопроса он непременно посвятит время несколько позже), Жако ни в коем случае не может относиться к числу тех, кого можно впускать в гостиную его матери, и приказал Теодору, тоном, не допускавшим возражений, немедленно унести прочь обезьяну. Теодор угрюмо сдвинул брови, и в какой-то не слишком приятный миг леди Омберсли испугалась, что все они оказались на грани того, чтобы стать свидетелем безобразной сцены. Но тут вперед стремительно выступила Софи, чтобы отвести грозу:

– О да, лучше отнеси его наверх, Теодор! Мне следовало сразу предупредить вас, что Жако не выносит большого общества. И прошу тебя, поспеши, поскольку я собираюсь показать вам замечательную игру в карты, которую узнала в Вене.

С этими словами она вытолкала Теодора из комнаты и закрыла за ним дверь. Обернувшись, она увидела, как Чарльз с угрюмой холодностью разглядывает ее.

– Отныне я попала в вашу немилость за этот подарок детям? Это я привезла Жако, присутствие которого вы столь не одобряете. Но, ручаюсь вам, он на удивление кроткий и ласковый, вам незачем его бояться.

– Я вовсе ни капельки не боюсь этой зверушки! – отрезал Чарльз. – Невероятно любезно с вашей стороны подарить его детям!

– Чарльз! Чарльз! – потянула брата за рукав Амабель. – Она привезла нам еще и попугая, и он так здорово говорит, совсем по-настоящему! Только Адди накрыла его клетку платком, Адди думает, его учили говорить какие-то несносные и ужасно грубые моряки. Скажи ей, чтобы она этого не делала!

– Боже мой, теперь я совсем погибла! – воскликнула Софи в комичном припадке ужаса. – А ведь продавец клятвенно пообещал мне, что несчастная птица не произнесет ничего такого, что заставит меня краснеть. Как же теперь быть?

Чарльз от души расхохотался и проговорил сквозь смех:

– Придется тебе, Амабель, каждый день читать ему по коллекту из молитвенника, дабы хоть чуть-чуть перевоспитать его. Кузина, мой дядя Гораций заверил нас, что вы – хорошая малышка, которая не доставит нам ни малейших хлопот. Вы провели вместе с нами меньше чем полдня, и я уже вздрагиваю при мысли, какое опустошение вы произведете в доме к концу недели!

Нельзя сказать, что семейный ужин леди Омберсли прошел успешно во всех отношениях, но он вызвал предостаточно поводов для размышления у большинства из тех, кто принимал в нем участие.

Мисс Уорэкстон вернулась домой с твердым убеждением, что, как бы мало вреда ни принесло пребывание у Омберсли Софи, кузина ее будущего мужа была все же невероятно дурно воспитана и явно нуждалась в тактичном руководстве. Воспользовавшись возможностью, предоставленной ей остальной частью компании, усевшейся за карточную игру, мисс Уорэкстон подсела ближе к своей будущей свекрови и вовлекла ее в доверительную беседу вполголоса. Она сказала леди Омберсли, что ей невероятно жаль, что из-за тяжелой утраты пришлось отложить свадьбу, поскольку она чувствовала, со всей искренностью, насколько могла бы послужить поддержкой и утешением своей свекрови в столь злополучно складывавшихся обстоятельствах. Когда леди Омберсли заметила будущей невестке довольно резко, что она не воспринимает приезд племянницы как злополучное обстоятельство, мисс Уорэкстон улыбнулась собеседнице, и ее улыбка говорила, как хорошо она понимает мужественное желание той не показывать своих переживаний окружающим, затем сжала руку леди Элизабет и призналась, с каким нетерпением ожидает то время, когда сможет освободить дорогую будущую свекровь от столь многочисленных обязанностей, буквально заваливших бедняжку. Так как все эти слова могли относиться только к предполагаемому водворению молодой пары на одном из этажей семейного особняка, как они планировали, глубокое уныние нахлынуло на леди Омберсли. В намеченном молодыми плане не крылось ничего необычного, но леди Омберсли приходили на ум лишь те бесчисленные примеры, когда подобное изменение в семейном укладе не приводило ни к чему хорошему, особенно случай в семействе Мельборн. Мисс Уорэкстон, конечно же, не станет оглашать дом Омберсли отвратительными истеричными выпадами или устраивать ужасные скандалы, но леди Омберсли находила в этом не слишком много утешения.

Почти столь же невыносимым, как и неистовые истерики леди Каролины Лэм, станет настойчивое намерение мисс Уорэкстон проявить благотворное влияние на своих младших золовок и деверей да и убежденность Юджинии, что именно ее долг – взвалить на собственные плечи многие из тех именно забот, которыми леди Омберсли нисколько не тяготилась.

Мистер Ривенхолл, получивший в конце вечера возможность насладиться несколькими минутами мрачно-степенного разговора с невестой прежде, чем усадил ее в карету, ложился спать в смятении чувств. Ему не удавалось не согласиться с критическими суждениями Юджинии, но, поскольку сам он обладал прямолинейным характером, ему не могла также не импонировать прямота и открытость манер Софи, и Чарльз упрямо отказывался признать, будто кузина выставляла себя на первый план, да еще самым вызывающим образом. Он вовсе не считал, что его кузина вообще выставляла себя на первый план. Да от этого еще труднее казалось понять, как девушка умудрилась внести в дом совершенно новый дух, однако делала она это совершенно ненавязчиво. Правда, Чарльзу не легко было определиться, сможет ли он-то одобрить новую атмосферу в доме.

Что касается самой Софи, то, когда она удалилась в отведенную ей спальню, ей пришлось много о чем поразмыслить, много больше, чем всем остальным. Дом, в который она приехала, показался ей очень несчастным. Сесилия винила во всем Чарльза, и в какой-то мере была не далека от истины. Но Софи вовсе не относилась к числу кисейных барышень, и ей потребовалось не больше десяти минут, чтобы раскусить лорда Омберсли. Чарльз, бесспорно, достаточно натерпелся в свое время, а так как остальная часть семьи явно испытывала перед ним благоговение, не было ничего удивительного, что от природы жесткий и властный характер, таким образом, беспрепятственно должен был превратить его в домашнего тирана. Софи не видела в этом превращении неотвратимости, поскольку, во-первых, с этим человеком легко подружилась маленькая Тина, а во-вторых, когда Чарльз смеялся, он явно полностью преображался.

Самым худшим (из того, что она до сей поры узнала о Чарльзе) оказался его выбор невесты, невыносимой девицы. Досадно, но вполне многообещающий молодой человек предпочел связать свою судьбу с той, которая почтет своим долгом потворствовать самым неприятным качествам его характера.

Волноваться о детях повода не возникало, решила она для себя, но ее наблюдательность и житейский ум помогли ей уже в первый же вечер догадаться о тайных проблемах, мысли о которых изводили мистера Хьюберта Ривенхолла.

Она подозревала, что не все в жизни у него ладилось. Он мог позабыть обо всем, глядя с восхищением на Саламанку или в азарте нелепой, но забавной игры с младшими, но когда ничто иное не занимало его мысли, откуда-то снова выползала проблема, и Хьюберт замолкал и мрачнел. Но стоило кому-то из домашних обратить на него внимание, как он немедленно начинал болтать, суматошно, безудержно, слишком уж весело, и это, казалось, вполне удовлетворяло его родственников. Софи же, руководствуясь опытом своего общения с молодыми офицерами, подумала, что он, вероятно, попал в какую-то дурацкую переделку, и все на поверку могло оказаться гораздо проще, чем он себе вообразил. Ему следовало бы, конечно, сообщить обо всем старшему брату, поскольку ни у кого не могло возникнуть сомнения, глядя на лицо мистера Ривенхолла, что тот способен справиться с любой из подобных неприятных ситуаций; но так как Хьюберт совершенно очевидно боялся этого, возможно, стоило бы убедить его довериться хотя бы кузине.

Затем имелась еще и Сесилия, столь же красивая, сколь и беспомощная. Уладить ее проблему могло оказаться значительно сложнее, поскольку, хотя Софи, воспитанная совсем в ином духе, и считала несправедливым вынуждать любую девушку к вступлению в противный ей брак, она ни в коем случае не была настроена поощрять претензии Огастуса Фовнхоупа. Софи, будучи чрезвычайно практичной особой, не могла согласиться, будто из мистера Фовнхоупа выйдет хороший муж. Он не только не имел никаких очевидных средств к существованию, он еще умудрялся, оказавшись под влиянием своей Музы, напрочь забывать о таких мирских заботах, как приглашение, полученное им на обед, или необходимость доставить важную депешу. Хотя, несомненно, этот красавец казался много предпочтительней мужчины средних лет со свинкой, и, если страсть Сесилии к нему окажется больше, чем всего лишь безумным увлечением, ее друзья должны поставить перед собой цель самим отыскать для него какую-то хорошо оплачиваемую, не слишком обременительную, «благородную» должность, где его красивая внешность и обаятельные манеры перевесили бы его беспорядочные привычки.

Засыпая, Софи все еще пыталась придумать, где бы найти такую должность.

В доме Омберсли завтрак накрывали в небольшой скромной комнате в задней части дома. Только три женщины сели к столу в девять часов, так как лорд Омберсли, человек ночных привычек, никогда не покидал свою комнату до полудня, а два его старших сына позавтракали часом ранее и отправились в парк на верховую прогулку.

Леди Омберсли, чье слабое здоровье делало безмятежные ночи большой редкостью в ее жизни, посвятила некоторую часть бессонных часов планированию развлечений для своей племянницы и теперь, опустив палочки сухих хлебцев в чай, предложила на обсуждение идею вечернего приема с танцами. Глаза Сесилии засветились, но она с большой долей скептицизма заметила:

– Если Чарльз разрешит!

– Дорогуша, ты же знаешь, твой брат не имеет никаких возражений против любого разумного удовольствия. Я, естественно, вовсе не имею в виду грандиозный бал.

Софи, с некоторым благоговейным трепетом разглядывавшая это странное месиво из чая и тоста, устроенное тетушкой, сказала:

– Сударыня, дорогая, я бы настоятельно предпочла, чтобы вы не причиняли себе неудобства и не несли лишних расходов из-за меня.

– Непременно устрою прием для тебя, – твердо заявила леди Омберсли. – Именно это я пообещала твоему отцу. Кроме того, я и сама очень люблю устраивать развлечения. Ручаюсь тебе, вообще-то мы ведем не столь тихий образ жизни, как ты можешь наблюдать сейчас. Когда я вывозила Марию, мы дали бал, устроили два многолюдных раута, еще венецианский завтрак и маскарад! Но тогда, – добавила она со вздохом, – еще жива была бедная кузина Матильда, она рассылала все приглашения и обо всем позаботилась, вместе с Гюнтером. Мне ее ужасно не хватает, без нее очень грустно. Видишь ли, ее унесло воспаление легких.

– Но если вас волнуют только хлопоты, сударыня, прошу вас, вы можете ни о чем не беспокоиться. Мы с Сеси все сами устроим, обо всем позаботимся. Вам ничего не придется делать, только надеть то платье, которое мы поможем вам выбрать, и принимать ваших гостей.

Леди Омберсли, прищурившись, взглянула на племянницу.

– Но, любовь моя, разве вы сможете!

– Ну да, непременно сможем, – тепло улыбаясь, заверила ее Софи. – Да ведь с тех пор, как мне исполнилось семнадцать, только я и устраивала все вечера и все приемы сэра Горация! Ой, хорошо, что вы мне напомнили! Мне надо непременно кое-что сделать, и как можно скорее. Где мне найти банк Хоара, тетя Лиззи?

– Найти банк Хоара? – эхом повторила леди Омберсли.

– Для чего, скажи на милость, тебе понадобился какой-то банк? – поинтересовалась Сесилия.

– Так ведь мне надо обязательно представить им доверенность от сэра Горация! – удивилась их недоумению Софи. – Мне надо сделать это сразу же, или я могу оказаться в весьма затруднительном положении.

Она заметила, что и тетя, и кузина смотрели на нее по меньшей мере с несказанным изумлением, и в свою очередь удивленно подняла брови.

– Но что такого я сказала? – спросила она, не понимая, смеяться ей или тревожиться. – Банк Хоара, понимаете! Сэр Гораций держит там деньги!

– Да, дорогая, полагаю, он может держать там деньги, но ты-то какое отношение имеешь ко всем этим делам в банке! – как ребенка увещевала племянницу леди Омберсли.

– Да, увы, никакого! Это так неудобно! Однако мы договорились, что я буду брать деньги со счета сэра Горация, если мне понадобится. И на расходы по содержанию дома, конечно, но пока у нас ведь с ним нет никакого дома, – сказала Софи, толстым слоем намазывая масло на хлеб.

– Любовь моя! Молодые леди никогда… Ведь даже я ни разу в жизни не входила в банк твоего дяди! – заволновалась леди Омберсли.

– Неужели? – удивилась Софи. – Значит, он предпочитает сам оплачивать все свои счета. У сэра Горация все обстоит совсем иначе. Ничто не злит его больше, чем когда к нему обращаются за деньгами! Он давным-давно научил меня разбираться в ведении счетов, и так мы отлично распределили между собой обязанности. – Она сдвинула брови. – Надеюсь, Сансия научится справляться со всем этим ради него. Бедняга! Ему сильно не понравится, если придется изучать счета и выплачивать жалованье.

– Никогда не слышала ничего подобного! – не могла опомниться леди Омберсли. – Но ты можешь забыть об этом, пока ты со мной! Милое дитя, тебе вовсе не придется брать деньги в банке!

Софи не смогла сдержать смеха. Тетушка, похоже, пребывала в очевидном убеждении, что банк Хоара представлял собой логово порока.

– Нет уж, дорогая тетушка, мне и в самом деле понадобятся деньги. Вы и представить себе не можете, как дорого меня содержать. И сэр Гораций настоятельно предупреждал меня не позволять себе быть нагрузкой для вас.

– Твой папа не устанавливает никакого предела твоим тратам? – спросила Сесилия с круглыми от изумления глазами.

– Нет, а как он может это делать, если так далеко от меня и совсем не представляет, какая у меня может возникнуть неожиданная потребность в деньгах? Он твердо знает: в своих тратах я не выхожу за пределы разумного. Но мне вовсе не хотелось надоедать вам своими делами. Только, пожалуйста, скажите, в какой части города расположен Хоар?

К счастью, в этот момент в комнате появился мистер Ривенхолл, поскольку ни мать, ни дочь не имели ни малейшего представления относительно местоположения любого из банков. Он был одет в дорожный костюм и заглянул всего лишь поинтересоваться у матери, нет ли у нее поручений к нему в Сити, куда он как раз и направлялся. Поручений у леди Омберсли не имелось, но она тут же (несмотря на его возможное неодобрение) поведала ему необычное (для самой леди Омберсли) желание Софи съездить в банк. Мистер Ривенхолл невозмутимо выслушал это и столь же чудесно воспринял известие, что его кузине отец предоставил неограниченное право пользоваться своим счетом.

– Необычно! – удивленно заметил он, но не выказал никакого неодобрения. – Банк Хоара находится у Темпл-Бара, – добавил он. – Если у вас срочная нужда, я как раз направляюсь в Сити и буду счастлив сопровождать вас.

– Благодарю вас! Если тетя не имеет возражений, я с удовольствием поеду с вами. Когда вы собирались ехать?

– Я подожду вас столько, сколько вам нужно, кузина, – вежливо ответил он.

Эта любезность служила хорошим предзнаменованием для экспедиции и побудила леди Омберсли, всегда склонную к оптимистическому взгляду на жизнь, лелеять надежду, что Чарльз, как это нередко случалось с его стороны, все же почувствовал симпатию к своей кузине. Он, несомненно, еще больше расположился в ее пользу, когда оказалось, что она не заставила долго себя ждать; да и она, со своей стороны, не могла подумать слишком плохо о человеке, который правил такой роскошной парой лошадей, запряженных в его двухколесный экипаж. Она заняла место подле него; конюх только и успел отскочить, как лошади стремительно взяли с места. Софи сохраняла критическое, но не лишенное одобрения молчание, пока Чарльз справился с первым рывком своей пары. Оставив вынесение своего окончательного суждения до тех пор, пока ей не удастся увидеть, как он правит четверкой или цугом, она все же почувствовала, что может с уверенностью позволить себе рассчитывать на его помощь в приобретении лошадей для собственного экипажа.

– Я должна купить себе карету и не знаю, выбрать ли мне двухколесный экипаж или высокий фаэтон. Что бы вы порекомендовали, кузен?

– Ни тот, ни другой, – ответил он, направляя лошадей вдоль изгиба улицы.

– Ого? – удивилась Софи. – А какой же тогда?

Он оглядел ее сверху вниз.

– Вы ведь это не серьезно, не так ли?

– Не серьезно? Но почему, очень даже серьезно!

– Если вы пожелаете править, я когда-нибудь возьму вас с собой в парк, – сказал он. – Полагаю, я смогу подобрать лошадь… или нет, даже пару в своих конюшнях, достаточно спокойных, чтобы с ними легко справилась женщина.

– Ой, нет, боюсь, это мне не подойдет! – замотала головой Софи.

– Неужели? А почему нет?

– Я могу взволновать лошадь, – пропела Софи нежным голоском.

На какой-то миг Чарльз растерялся, потом расхохотался:

– Прошу прощения, я вовсе не имел намерения оскорбить вас! Но вам незачем заводить себе экипаж в Лондоне. Само собой разумеется, вы станете выезжать с моей матерью, а если пожелаете отправиться по каким-то особым делам самостоятельно, то всегда можете заказать карету, которую подадут вам прямо к дому, и она будет в полном вашем распоряжении.

– Очень любезно с вашей стороны, – сказала Софи, – но мне это не слишком подходит. А где в Лондоне покупают кареты?

– Вы едва ли сумеете самостоятельно править двухколесной коляской в городе, – заметил он. – А уж фаэтон на высоких рессорах я отнюдь не считаю подходящим транспортным средством для леди. Они не так уж легки в управлении. Мне не хотелось бы, чтобы мои сестры даже и пытались освоить эту премудрость.

– Не забудьте предупредить девочек об этом. – Софи была сама вежливость. – Скажите, а они прислушиваются к вашему мнению? У меня самой никогда не было брата, поэтому я не знаю ничего подобного.

Наступила недолгая пауза, пока мистер Ривенхолл, непривычный к столь внезапному нападению, возвращал себе присутствие духа. Ему потребовалось на это не слишком много времени.

– Возможно, вам все же не повезло в этом, и лучше бы все же имели брата, кузина! – произнес он мрачно.

– А вот я так не думаю, – невозмутимо парировала Софи. – Те немногие из образчиков, кого мне довелось видеть, заставляют меня испытывать благодарное чувство к сэру Горацию, никогда не обременявшему меня братьями.

– Благодарю вас! Полагаю, я вас правильно понял и как-нибудь сумею с этим смириться.

– Ну, думаю, все же правильно, поскольку, хотя у вас и очень много устарелых понятий, я уж точно не считаю вас глупым.

– Премного вам обязан! Будут еще критические замечания в мой адрес?

– Будут. Не позволяйте чувствам брать верх и держите себя в руках, когда правите чересчур резвой парой. Вы вошли в этот поворот слишком уж на большой скорости.

Так как мистер Ривенхолл считался непревзойденным мастером в этом деле, укол девушки не сумел проникнуть через его броню.

– Какая же вы все-таки противная девчонка! – сказал он намного дружелюбнее. – Но будет нам! Не можем же мы вот так ссориться всю дорогу до Темпл-Бара. Давайте заключим перемирие.

– С удовольствием, – сердечно согласилась она. – Давайте поговорим о моем экипаже. Итак, приобретать лошадей я направлюсь в «Таттерсолз»?

– Конечно нет!

– Дорогой кузен Чарльз, своим восклицанием вы желаете дать мне понять, что мне неправильно назвали место, или существуют другие, лучшие места?

– Ни то, ни другое. Я желаю дать вам понять, что женщины вовсе не являются завсегдатаями «Таттерсолза».

– И все же, давайте уточним. Вам бы хотелось, чтобы ни одна из ваших сестер не посещала это место, или мне не следует заходить туда, так как это вообще неприлично и неуместно?

– Именно, крайне неуместно!

– Даже в том случае, если вы сами будете сопровождать меня?

– Я не стану делать ничего подобного.

– Но как же мне тогда с этим справиться одной? – не выдержала девушка. – Джон Поттон – превосходный кучер, но я не доверила бы ему покупать лошадей для меня. Честно говоря, я не доверилась бы в этом деле никому, кроме, возможно, сэра Горация, который знает точно, какие из них мне нравятся.

Он почувствовал искренность в ее словах. Она и в самом деле говорила серьезно, а вовсе не из желания поиздеваться над ним, как ему сначала показалось.

– Кузина, если вам обязательно нужно править самой и вы не согласны ни на какие компромиссы, я предоставлю в ваше распоряжение свой тильбюри и подберу вам подходящую лошадь под оглоблю.

– Одну из ваших собственных? – уточнила Софи.

– Ни одна из моих лошадей не подойдет для вас.

– Ладно вам, не забивайте себе голову этим! – сказала Софи. – Я предпочитаю завести свой собственный фаэтон.

– А вы имеете хоть малейшее представление, сколько вам придется заплатить за хорошо обученную пару? – возмутился он.

– Нет, скажите же мне! Я думала не более трех или четырех сотен фунтов? Это так?

– Какой пустячок! Подумаешь, выложить какие-то три или четыре сотни фунтов на пару лошадей! Ваш отец, конечно, ни в коей мере не станет возражать против подобной расточительности своей дочери.

– Ничуть, если только я не позволю обвести себя вокруг пальца и не куплю каких-нибудь невзрачных кляч, за которых и цену-то приличную давать нельзя или если они запыхаются уже к концу первой же мили.

– Тогда советую вам подождать, пока он не вернется в Англию. Он, без сомнения, выберет для вас самое подходящее! – только и сумел сказать мистер Ривенхолл.

Софи, казалось, приняла совет кузена на удивление благосклонно, поскольку не произнесла ни слова возражения, и почти сразу же пожелала, чтобы он называл ей улицы, по которым они двигались. Она больше не возвращалась к теме приобретения фаэтона, и мистер Ривенхолл, придя к выводу, что родственница его была всего лишь несколько избалованна и нуждается в том, чтобы ее немного осаживали, смягчил суровый тон и показал кое-какие достопримечательности города, мимо которых они проезжали, и задал несколько учтивых вопросов о природе Португалии. Добравшись до Темпл-Бара, он подвез Софи прямо к узким дверям банка и сопроводил бы ее и внутрь, если бы она не отказалась от его сопровождения, посоветовав ему лучше вернуться к лошадям и прогулять их по необходимости, поскольку она не знала, как долго ее задержат, а на улице поднимался резкий ветер. Поэтому, поразмыслив, он остался ждать ее снаружи. С ней действительно ничего плохого не могло приключиться в банке, как бы необычно не воспринималась со стороны молодая и одинокая леди в подобном месте. Когда приблизительно минут через двадцать Софи вновь появилась на пороге, ее сопровождал кто-то из старших служащих банка и заботливо проводил до экипажа. Со стороны казалось, с этим человеком их связывали старинные и довольно дружеские отношения, но в ответ на несколько язвительное замечание кузена, прозвучавшее, как только они тронулись с места, она ответила, что впервые встретилась с этим человеком.

– Вы меня поражаете! – изумился мистер Ривенхолл. – Я бы скорее предположил, что он, должно быть, еще ребенком качал вас на коленях!

– Вряд ли. По крайней мере, ни о чем таком он не упоминал. Куда мы теперь направляемся?

Мистеру Ривенхоллу предстояло заехать в одно место, недалеко от собора Святого Павла. Он пообещал, что не заставит ее ждать дольше пяти минут.

Если то было копье, которое он метнул в Софи, дабы намекнуть на время, затраченное им на ожидание у банка, он попал мимо цели, поскольку Софи очень дружелюбно заметила, что ничего не имеет против и спокойно подождет его столько, сколько потребуется. Признав в этом ответе намного более удачный бросок, мистер Ривенхолл начал подумывать, не встретил ли он в мисс Стэнтон-Лэйси противника, с которым придется считаться.

Когда он свернул к обочине около собора Святого Павла, Софи протянула руку к поводьям.

– Давайте мне.

Чарльз не возражал. Хотя он и не доверил бы ей одной править этой горячей парой, сидевший перед ней грум в любой момент мог перехватить поводья, поэтому опасаться было нечего.

Софи подождала, пока кузен вошел в высокое здание, и сняла с руки бледно-лиловую перчатку. Дул сильный восточный ветер, несомненно достаточно сильный, чтобы легко подхватить дамскую перчатку, закружить по мостовой и швырнуть в водосточный желоб на противоположной стороне улицы.

– Ох, моя перчатка! – воскликнула Софи. – Пожалуйста, бегите скорее, или ветер отнесет ее совсем далеко! Не бойтесь за лошадей, я умею с ними обращаться.

Грум стоял в замешательстве, не зная, как ему поступить. Разумеется, хозяин оставил его присматривать за серыми; с другой стороны, кому-то же следовало бежать и спасать перчатку мисс Стэнтон-Лэйси, а улица в тот момент оказалась пустынна. Судя по обрывкам разговора, доносящимся до него, эта барышня по меньшей мере знала достаточно о том, как править лошадьми, и уж минуту-то она сумела бы их удержать. Тем более серые стояли на удивление спокойно. Грум коснулся шляпы и направился на другую сторону улицы.

– Передай своему господину, сегодня слишком холодно, чтобы держать лошадей без движения! – крикнула ему вдогонку Софи. – Я сделаю круг по улицам и вернусь. Он освободится через несколько минут, я как раз подъеду забрать его.

Грум в этот момент наклонялся за перчаткой и чуть не упал – так стремительно он обернулся. Ему представилась возможность увидеть, как мисс Стэнтон-Лэйси тронула лошадей, и они резво двинулись вдоль по улице. Грум предпринял отважную, но запоздалую попытку задержать их. Экипаж пронесся мимо и исчез за углом, порывом ветра с юноши сбило шляпу, и она полетела в обратном направлении.

Прежде чем Софи снова появилась в поле зрения, прошло не менее получаса. Мистер Ривенхолл, ожидавший ее возвращения со скрещенными руками, получил прекрасную возможность наблюдать, с какой точностью его кузина обогнула угол и как великолепно она управлялась с поводьями и кнутом, но он, казалось, был не слишком доволен этим зрелищем, поскольку следил за приближением своего экипажа, нахмурив брови и плотно сжав губы. Никаких признаков присутствия грума нигде не наблюдалось.

Точно поравнявшись с мистером Ривенхоллом, мисс Стэнтон-Лэйси натянула поводья и оживленно приветствовала кузена:

– Прошу прощения, я заставила вас ждать! Как оказалось, я совсем не ориентируюсь в Лондоне и потеряла дорогу, мне пришлось спрашивать направление не меньше трех раз. Но где же ваш грум?

– Я отослал его домой!

Она посмотрела на него сверху вниз, ее выразительные глаза были полны восторженного изумления и одобрения.

– Как правильно вы рассудили! Мне нравится, когда мужчина все предусматривает. В присутствии этого юноши, когда он слышит каждое произнесенное вами слово, вам никак не удалось бы от души поругаться со мной.

– Как посмели вы править моими серыми?! – Мистер Ривенхолл взобрался на свое место и резко потребовал: – Немедленно отдайте мне поводья!

Она тут же выпустила поводья и передала ему кнут, но попыталась обезоружить его:

– Само собой, я повела себя не слишком хорошо, но согласитесь, невыносимо же терпеть, когда вы говорите со мной так, точно я глупое малое дитя, едва ли способное управлять даже ослом.

Сердито поджатые губы мистера Ривенхолла сжались еще плотнее. Похоже, не существовало даже малой надежды услышать от него хоть какие-нибудь слова, тем паче подобное признание.

– Ну, по крайней мере, признайте, что я способна обращаться с вашей парой! – попросила Софи.

– Ваше счастье, что я их так вышколил!

– Какой вы мелочный!

Да, мистер Ривенхолл знал, что поступает невеликодушно и мелочно и даже нечестно, поскольку не признает за ней мастерства. Но от этого он только еще больше злился на свою спутницу.

– Разъезжать по Сити и к тому же без грума! Ничего не скажешь, хорошенькое поведение! Мне жаль, но вы, кузина, совершенно не умеете себя вести! Или это так принято у вас в Португалии?

– Ой, нет! – призналась девушка. – Само собой разумеется, я не могла позволить себе удовольствие выделывать подобные шутки в Лиссабоне, где меня все знают. Ужасно, правда? Ручаюсь вам, все эти зеваки только и глазели на меня! Да не морщитесь вы так и не берите в голову! В Лондоне никто меня не знает!

– Сэр Гораций, как я понимаю, несомненно, одобрил бы подобное поведение своей дочери! – со злой усмешкой заметил мистер Ривенхолл.

– Нет, не одобрил. Думаю, сэр Гораций скорее ожидал бы, что вы позволите мне попробовать править вашими лошадьми, – ответила Софи и добавила как можно любезнее: – Только затем, чтобы вы могли вынести собственное мнение, способна ли я управлять такой резвой живой парой.

– Я не позволяю никому – слышите, никому! – править моими лошадьми. Только сам!

– Вообще-то, – примирительно заметила Софи, – думаю, вы правы. Удивительно, как быстро неуклюжие руки могут повредить такие нежные губы!

Мистер Ривенхолл заскрежетал зубами, да так, что это было слышно.

Софи неожиданно засмеялась.

– Да не сердитесь же вы так беспричинно, кузен! – взмолилась она. – Вы же прекрасно знаете, ваши лошади ничуть не пострадали. Ну, неужели вы не поможете мне подобрать пару для меня?

– И не подумаю пальцем пошевелить ради воплощения этого дурацкого проекта! – отрезал Чарльз.

Софи невозмутимо выслушала эту его тираду.

– Ладно, не надо, – сказала она. – Может, вам больше понравится идея подыскать мне подходящего мужа. Мне это крайне необходимо, а, как я понимаю, у вас есть определенный талант к этому.

– Неужели в вас нет никакой деликатности? – возмутился мистер Ривенхолл.

– Несомненно, есть! Осмелюсь заметить, вас сильно бы удивило, как много!

– Вот уж точно, удивило бы!

– Но с вами, моим дорогим кузеном, – не оставляла тему Софи, – я знаю, мне нет никакой необходимости проявлять сдержанность или соблюдать условности. Пожалуйста, прошу вас, найдите мне подходящего мужа. С моей точки зрения, я отнюдь не хороша собой, и меня устроит едва ли не самое ничтожное сочетание достоинств в моем будущем супруге.

– Ничто, – заявил мистер Ривенхолл, демонстрируя своей кузине при повороте на Хэймаркет-стрит ювелирное умение управлять коляской, – не доставит мне большего удовлетворения, чем видеть вас замужем за кем-то, кто будет знать, как контролировать ваши необычные выверты!

– Похвально! Такой поворот делает вам честь, – одобрительно заметила Софи. – Но если бы в тот момент какая-нибудь собачонка случайно вырвалась на дорогу или какой-нибудь несчастный вздумал пересечь улицу?

Чувство юмора, присущее мистеру Ривенхоллу, предало его. Ему пришлось побороться со смехом, прежде чем он сумел ответить на ее выпад:

– Потрясающе, кузина! Меня до крайности изумляет, как это никто до сих пор не задушил вас!

Но тут он обнаружил, что внимание его кузины переключилось с него на какой-то другой объект. Она смотрела в другую сторону и прежде, чем он успел обнаружить предмет ее интереса, поспешно попросила его:

– Ой, не будете ли вы так добры остановиться? Я увидела старого знакомого!

Он выполнил ее просьбу и только потом, слишком поздно, сообразил, кто шел по улице навстречу им. Не могло быть никакой ошибки. Эта изящная фигура, эти цвета золотой гинеи локоны, выбивающиеся из-под лихо загнутых полей касторовой шляпы. Мистер Огастус Фовнхоуп, сообразив, что леди в коляске махала рукой именно ему, приостановился, снял шляпу да так и стоял со шляпой в руке, не спуская с Софи пристального и удивленного взгляда.

Молодой человек был действительно красив. Вьющиеся от природы волосы обрамляли алебастровое чело поэта; ярко голубые глаза таили в себе немного отрешенное, мечтательное выражение, но так изящно располагались под арочными бровями и были такого размера и блеска, что могли бросить вызов любой критике; форма рта могла заставить скульптора броситься искать свои резцы. Он был среднего роста, удивительно пропорционально сложен, и ему вовсе не приходилось сидеть на диете из картофеля, вымоченного в уксусе, чтобы сохранять стройность фигуры.

Да ему и в голову никогда не пришло бы так себя ограничивать из-за красивых форм. Ибо вовсе не в последнюю очередь обаяние мистера Фовнхоупа строилось на удивительном факте – сам он до крайности беспечно относился к своей внешности. Легко было, конечно, предположить, что молодой человек не мог не замечать восхищения, которое вызывал, но его целиком поглотило стремление стать великим поэтом. А поскольку Огастус Фовнхоуп слишком мало значения придавал даже словам, обращенным непосредственно к нему, и уж тем более сказанным о нем в его отсутствие, даже его недоброжелатели (к числу которых относились мистер Ривенхолл и сэр Чарльз Стюарт) вынуждены были признавать, что, скорее всего, это восхищение до сих пор не сумело проникнуть за то облако задумчивой рассеянности, в которое он погрузился.

Но в пристальном взгляде, изучавшем лицо мисс Стэнтон-Лэйси, присутствовала не только рассеянная задумчивость, и обстоятельство это вовсе не ускользнуло от мистера Ривенхолла, совершенно правильно оценившего растерянную улыбку, тронувшую губы мистера Фовнхоупа. Мистер Фовнхоуп не имел ни малейшего представления о том, где он мог видеть молодую девушку, столь дружески приветствовавшую его. Однако он сжал протянутую ему руку и произнес «Здравствуйте!» в своей мягкой, слегка отсутствующей манере.

– Брюссель, – услужливо пришла ему на помощь Софи. – Помните, мы танцевали кадриль на балу у герцогини Ричмондской? Ой, извините, вы знакомы с моим кузеном, мистером Ривенхоллом? Так знайте же, этот сезон я гощу у своей тети, на Баркли-сквер. Вы непременно должны заглянуть к нам, я знаю, тетя будет в восторге!

– Конечно же, я помню! – сказал мистер Фовнхоуп, продемонстрировав тем самым скорее хорошие манеры, чем хорошую память. – Как прелестно встретиться с вами снова, сударыня… и так неожиданно! Я непременно и с большим удовольствием навещу вас на Баркли-сквер.

Он поклонился и отступил в сторону от кареты. Серые, на которых вылилось раздражение мистера Ривенхолла, рванули вперед.

– Как мило, не успели вы приехать, как уже встретили старого друга! – съязвил мистер Ривенхолл.

– Да, это действительно очень мило, – согласилась Софи.

– Я надеюсь, он умудрится вспомнить ваше имя прежде, чем воспользуется вашим приглашением и навестит вас.

Ее губы дернулись, но она ответила с безукоризненным самообладанием:

– Не сомневайтесь, если сам и не вспомнит, то найдет кого-нибудь, у кого сможет спросить.

– У вас совсем нет стыда! – рассердился Чарльз.

– Ерунда! Вы говорите так только потому, что я посмела править вашими лошадьми, – возразила Софи. – Да успокойтесь и выкиньте мою выходку из головы! Обещаю вам больше этого не делать.

– Уж об этом я как-нибудь позабочусь! – резко бросил он. – И позвольте мне сказать вам, дражайшая моя кузина, что вы доставили бы мне большое удовольствие, если бы воздержались от вмешательства в дела моей семьи!

– Что ж, – дерзко парировала Софи его выпад, – я премного вам благодарна за совет. Теперь, если когда-либо мне придет в голову доставить вам удовольствие, я буду твердо знать, как это сделать. Осмелюсь заметить, мне вряд ли вообще придет в голову подобное желание, но ведь лучше уж знать, как поступать в каждом конкретном случае, каким бы невероятным этот случай и ни казался при первом рассмотрении.

Он повернул голову, чтобы посмотреть ей в лицо, глаза его сузились, и их выражение отнюдь не предвещало ничего приятного.

– Неужели вы столь неблагоразумны и предполагаете скрестить со мной шпаги?! Вот уж не стану притворяться, что неправильно истолковал происходившее на моих глазах, и не стану оставлять вас в неведении или заставлять вас сомневаться в моих намерениях! Если вы воображаете, будто я когда-либо разрешу этому щенку жениться на моей сестре, вам еще многое предстоит узнать обо мне!

– Уф, уф! – сказала Софи. – Следите за своими лошадьми, Чарльз, и не говорите со мной так напыщенно!

– Премило! Для одного утра более чем!

Мистер Ривенхолл не чувствовал никакого удовлетворения. Да и мать его встревожилась, обнаружив, как вместо того, чтобы проникнуться еще большей симпатией к своей кузине, он с ужасом думал о том, что им придется оказывать ей гостеприимство не один месяц.

– Признаюсь вам искренне, сударыня, ничего хорошего из этого не выйдет! – сказал он. – Бог знает, как долго продлится отсутствие моего дяди. Как бы вам не пришлось пожалеть о том дне, когда вы согласились взять на себя заботы о его дочери. Чем скорее вам удастся выполнить вторую часть возложенной на вас дядей задачи и выдать ее замуж за какого-нибудь несчастного малого, тем лучше для остальных!

– Боже мой, Чарльз! – воскликнула леди Омберсли. – Что же такого сотворила бедняжка, чтобы настолько вывести тебя из равновесия?

Он не стал ничего объяснять матери, только отметил, что Софи – дерзкая, упрямая и ужасно невоспитанная девчонка и он сомневается, найдется ли такой глупец, чтобы сделать ей предложение. Леди Омберсли воздержалась от дальнейших вопросов, не став углубляться в несовершенства Софи, но вместо этого воспользовалась моментом, чтобы попросить, в качестве прелюдии к поискам мужа для племянницы, его позволения на вечер с танцами.

– Я не имею в виду ничего грандиозного, – поспешила она добавить. – Возможно, десять пар или около того… в гостиной!

– Пожалуйста! Ведь вам не придется обязательно приглашать молодого Фовнхоупа! – отметил он.

– О да! – согласилась она.

– Мне следует предупредить вас, мама, – вспомнил он. – Утром мы наткнулись на него! И моя кузина приветствовала его как старого и весьма доброго знакомого и пригласила навестить ее у нас дома!

– Ох, боже ты мой, – вздохнула леди Омберсли. – Как некстати, если не сказать больше! Но, полагаю, она действительно знает его, Чарльз, ведь они с твоим дядей жили в Брюсселе в прошлом году.

– Она – да! – съязвил Чарльз. – А вот он имел о ней не больше представления, чем о китайском императоре. Но стоит ли сомневаться, он непременно воспользуется приглашением! Оставляю все это на вас, сударыня!

С этими незаслуженно обидными словами он покинул комнату матери, оставив ее в размышлениях, каким образом, по его предположению, могла бы она избежать утреннего визита молодого человека безупречного происхождения, который к тому же сын одной из ее самых старинных приятельниц. Она пришла к выводу, что сын и сам имел смутное представление об этом, и выбросила этот вопрос из головы, переключившись на гораздо более приятную проблему, состоящую в том, кого пригласить на прием, который она собиралась устроить впервые за последние два месяца.

Но ее размышления прервало появление племянницы. Помня угрюмые, но непонятные высказывания Чарльза, леди Омберсли поинтересовалась у Софи, с некоторой даже суровостью, что такое та сотворила, чтобы досадить ее сыну. Софи рассмеялась и почти ошеломила тетушку своим ответом, рассказав, как она всего лишь увела у него из-под носа его коляску и около получаса правила его серыми, объезжая улицы Сити.

– Софи! – Ее милость едва не задохнулась. – На серых Чарльза? Но как ты смогла удержать их!

– По правде говоря, – призналась Софи, – чертовски трудно с ними справляться. Ой, прошу прощения! Я не хотела произносить ничего подобного, дорогая моя тетушка Лиззи. Не бранитесь на меня! Это все из-за жизни подле сэра Горация, я знаю, иногда у меня срываются жуткие выражения, но я пытаюсь обуздывать свой несчастный язык. Да, и не придавайте вы такого большого значения ворчанью Чарльза. Он скоро перестанет дуться. Бьюсь об заклад, пока он не надумал жениться на этой несносной девице, он не отличался подобной сварливостью.

– Ох, Софи! – неожиданно для нее самой вырвалось у леди Омберсли. – Признаюсь тебе, я не в силах полюбить мисс Уорэкстон, как ни стараюсь!

– Полюбить ее! Вот еще, как бы я удивилась, если бы вам это удалось! – воскликнула Софи.

– Да, но следовало бы, – горестно продолжала леди Омберсли. – Слишком уж она хорошая, и я не сомневаюсь, что она хочет стать мне примерной дочерью, и это у меня настолько дурной нрав, и это я не желаю видеть в ней примерную дочь. Но когда я думаю, что пройдет еще совсем немного времени и она станет жить в доме… Но нет, мне не следует даже произносить подобное! Это очень нехорошо, пожалуйста, будь добра, забудь мои слова, Софи!

Софи не обратила внимания на последние слова тетушки, но отозвалась эхом:

– Жить в доме? Вы это серьезно, сударыня?

Леди Омберсли кивнула.

– Видишь ли, любовь моя, вообще-то в этом нет ничего из ряда вон выходящего. Естественно, они будут жить на своей половине, но… – Тут она прервала себя и глубоко вздохнула.

Несколько секунд Софи пристально смотрела на тетушку, но, похоже даже сама тому удивившись, промолчала. Леди Омберсли попыталась отбросить эти меланхоличные думы и заговорила о вечере, который готовилась провести.

В эти планы племянница включилась с таким действенным энтузиазмом, что буквально положила тетушку на обе лопатки. На каком этапе леди Омберсли достигла соглашения с Софи по всем пунктам, она никогда впоследствии не могла объяснить ни Чарльзу, ни себе. На завершающем этапе их беседы леди Элизабет, хотя и пребывала в большом замешательстве, но с убеждением, что никто из ее знакомых не мог бы похвастаться ни более приятной во всех отношениях, ни более вдумчивой племянницей, и, конечно же, согласилась не только позволить Софи и Сесилии полностью взять на себя все организационные вопросы, но также и разрешить сэру Горацию через его дочь оплатить все расходы на это мероприятие.

– А теперь, – бодро обратилась Софи к Сесилии, – ты должна рассказать мне, где нам следует разместить заказ на изготовление приглашений и где вы обычно заказываете прохладительные напитки и легкие закуски. Не думаю, что мы должны поручить их приготовление вашему повару, поскольку все эти дни он будет слишком занят, и у него совсем не останется времени, да и это для всех будет крайне неудобно, чего бы мне совсем не хотелось.

Сесилия удивленно смотрела на нее широко раскрытыми глазами.

– Но, Софи, мама сказала, мы устраиваем совсем небольшой прием!

– Нет, Сеси, это твой брат так считает, – возразила Софи. – Это будет очень большой прием.

Селина, которая тоже присутствовала при их разговоре, решила уточнить детали:

– А мама знает об этом?

Софи рассмеялась.

– Еще нет! – призналась она. – Вы думаете, она не выносит больших приемов?

– Ой, нет, что ты! На бал, который она устраивала для Марии, пришло больше четырехсот человек, так ведь, Сесилия? Маме тогда все очень понравилось, ведь бал имел успех, и все восхищались, как она все организовала. Мне рассказывала об этом кузина Матильда.

– Да, но во сколько он обошелся! – заметила Сесилия. – Она не может себе этого позволить. И Чарльз слишком рассердится!

– А вы ему ничего и не говорите, – посоветовала Софи. – Это сэр Гораций берет на себя все расходы, а вовсе не Чарльз. Составь список своих знакомых, Сеси, а я включу туда тех моих друзей, кто сейчас в Англии, а затем мы отправимся заказывать приглашения. Мне кажется, нам не потребуется больше пятисот карточек.

– Софи, – нерешительно подала голос Сесилия, – мы собираемся заказать пять сотен приглашений, даже не согласовав это с мамой?

Лукавый бесенок замелькал в озорных глазах кузины.

– Конечно же нет, простая ты моя душа! Как только мы их разошлем, даже твой ворчливый братец не сможет отменить приглашения.

– Ой, вот это замечательно! – воскликнула Селина и принялась скакать по комнате. – Какая блестящая мысль. Вот уж он разгневается!

– Но разве я посмею? – вздохнула Сесилия, сразу испугавшись, пораженная и ошарашенная.

Сестра попыталась уговорить ее отважиться, но тут Софи разрешила все ее сомнения. Всю ответственность Софи брала на себя, и, скорее всего, брат не станет ничего обсуждать с Сесилией, так как он без всяких колебаний обратит свой гнев в правильном направлении.

Мистер Ривенхолл тем временем отправился навестить невесту. Он прибыл в несколько унылый дом Бринклоу на Брук-стрит, все еще кипя от негодования. Но такой уж неблагодарной и несговорчивой натурой обладал этот молодой человек, что, стоило резкой его критике в адрес кузины и всем связанным с этой критикой эмоциям найти полное понимание и всецелую поддержку в лице милой его собеседницы, как тут же его чувства приняли резкий поворот, и мистер Ривенхолл решительно заметил, сколь много должно простить девчонке, сумевшей справиться с его серыми, да еще с таким мастерством, которое продемонстрировала Софи. Так, из особы женского пола, не достойной даже упреков с его стороны, Софи стремительно превратилась в необычную девушку, чьи непосредственные манеры покоряли и вносили свежую струю в этот век притворного жеманства и зазнайства.

Правда, эти превращения не слишком пришлись по вкусу уже мисс Уорэкстон.

Передвигаться по Сити одной, без сопровождения! Поступок Софи явно не сочетался с понятиями о допустимой уместности и правилами поведения, которых придерживалась мисс Уорэкстон, и она тут же не преминула сказать об этом. Мистер Ривенхолл усмехнулся.

– Это не совсем так, но полагаю, что даже в этом была до некоторой степени моя ошибка: я слишком уж рассердил ее. Ничего страшного не случилось. А уж коли она сумела справиться с моими серыми, да еще совсем не уставшими, значит, она превосходно умеет править. Но все равно мое мнение однозначно, я не допущу, чтобы у нее был свой экипаж, пока она остается на попечении моей матери. Бог мой, да мы никогда не будем знать, где искать мою препротивную кузину. Насколько я успел изучить Софи, она не станет чинно кататься по парковым аллеям. Это уж точно ее не устроит!

– Чарльз, дорогой, вам делает честь то, с каким удивительным самообладанием вы относитесь ко всему происходящему в вашем доме.

– Вот уж вовсе нет! – прервал он невесту, грустно усмехнувшись. – Она довела меня до исступления!

– Ну, я уверена, в этом нет ничего странного или удивительного. Уехать на коляске джентльмена, править его лошадьми, не спросясь разрешения! Какая возмутительная невоспитанность! Ее поведение выходит за все рамки приличия! Ведь даже мне никогда в голову не приходило досаждать вам просьбами позволить мне взять поводья!

Мистер Ривенхолл пораженно посмотрел на невесту.

– Моя дорогая Юджиния, надеюсь, этого никогда и не случится, поскольку я непременно откажу вам! Вы никогда не сумеете удержать моих лошадей.

Если бы не слишком хорошее воспитание, мисс Уорэкстон непременно отреагировала бы на подобное бестактное замечание с его стороны и привела бы в ответ довольно решительные возражения, поскольку она все-таки немного гордилась своим умением править лошадьми и, хотя никогда не позволяла себе править в Лондоне, тем не менее владела изящным фаэтоном, которым пользовалась во время пребывания в семейном поместье в Хэмпшире. Но поскольку мисс Юджиния Уорэкстон славилась отличным воспитанием, ей пришлось выдержать паузу, прежде чем она нашлась что сказать. В течение этого краткого молчания она стремительно сформировала решение продемонстрировать Чарльзу и его достойной порицания кузине, что девушка из приличной семьи, воспитанная на самых строгих принципах уместности, может быть ничуть не менее искусной наездницей, чем любая шумливая девчонка-сорванец, проведшая свое детство и отрочество в бесконечных разъездах по континенту. Мисс Юджинию уже несколько раз хвалили за ее посадку на лошади, и она знала, что ее манера езды отличалась изяществом.

– Если мисс Стэнтон-Лэйси интересуют подобные вещи, возможно, она захотела бы проехаться со мной как-нибудь днем по парку. Это придаст ее мыслям другое направление, отклонив их от таких дурацких понятий, как необходимость завести свой собственный экипаж. Давайте соберем компанию и отправимся на прогулку, Чарльз! Милая Сесилия не слишком увлекается физическими нагрузками, я знаю, и мне придется приложить некоторые усилия, чтобы уговорить ее присоединиться к нам. Но Альфред с удовольствием отправится со мной, а вы сможете взять свою кузину. Скажем, завтра? Прошу вас, уговорите ее поехать с нами!

Мистер Ривенхолл, со свойственной ему нетерпимостью, не испытывал никакой симпатии к младшему брату Юджинии и обычно старался по мере возможности избегать общества будущего родственника, но в тот момент его настолько поразило благородство мисс Уорэкстон, предложившей подобную встречу, которая (как он мог предположить) доставит ей не слишком большое удовольствие, что сразу согласился, выразив тем самым чувство глубокой признательности невесте. Юджиния улыбнулась жениху и сказала, что целью своей жизни она определила соблюдение его интересов. Мистер Ривенхолл не отличался особой склонностью к красивым жестам, но тут он поцеловал невесте руку и признался, что он верил в возможность всецело полагаться на нее во всех затруднительных ситуациях. Тогда мисс Уорэкстон повторила все уже сказанное раньше леди Омберсли, а именно: ей искренне жаль, что в такой сложный момент в доме Омберсли она не может оказаться полезной, так как по вине обстоятельств пришлось отложить их союз. Кроме того, слабое здоровье дорогой леди Омберсли делает невозможным для нее справляться с домашним хозяйством в полном соответствии желаниям Чарльза. Доброе сердце леди Элизабет, видимо, сделало ее слишком терпимой, а слабость, следствие нездоровья, делала ее слепой к некоторым недостаткам, которые легко устранит внимательная и деликатная невестка. Мисс Уорэкстон призналась, что она была до крайности удивлена, когда узнала о том, как леди Омберсли позволила брату (человеку с большими странностями, по словам ее папы) убедить себя водрузить на свои немощные плечи тяжкую ношу, приняв на свое попечение его дочь, причем на неопределенное время. С этого плацдарма мисс Уорэкстон плавно перешла к критике, по возможности смягченной, мисс Аддербери, без сомнения превосходной женщины, но характеризующейся печальными пробелами в образовании и внешнем лоске и отсутствием умения жестко управлять своими энергичными подопечными. Но тут она допустила явную ошибку. Мистер Ривенхолл не позволял никакой критики в адрес Адди, руководившей его собственными первыми шагами по жизни; да и пренебрежительный отзыв лорда Бринклоу по поводу его дяди заставил молодого человека немедленно ощетиниться в защиту своего родственника.

– Сэр Гораций, – укорил он мисс Уорэкстон, – является выдающейся личностью, гением дипломатии.

– Но признайтесь, он никак не проявил своей гениальности в воспитании дочери! – с игривым смешком парировала мисс Уорэкстон.

Он рассмеялся.

– Что ж, это так! Хотя, если честно, я не вижу особых проблем и с Софи!

Когда приглашение мисс Уорэкстон было передано Софи, та приняла его с удовольствием и тут же поручила мисс Джейн Сторридж отгладить ее костюм для верховой езды, вызвавший легкую зависть у Сесилии. Однако когда на следующий день Софи спустилась вниз, у Чарльза возникли вполне обоснованные сомнения, что этот костюм из голубой ткани с эполетами и аксельбантами «а-ля гусары» и рукавами, обшитыми тесьмой до половины локтя, вызовет одобрение мисс Уорэкстон.

Голубые лайковые перчатки и такие же полусапожки, высокий воротник стоечкой, окантованный кружевом, миткалевый шейный платок, узкие кружевные манжеты на запястьях и шляпа с высокой тульей, напоминающая кивер, с козырьком над глазами, и плюмаж из струящихся страусиных перьев завершали лихой наряд. Ладно скроенный костюм подчеркивал великолепную фигуру Софи, которой трудно было не восхищаться; из-под краев ее шляпы выбивались прелестные каштановые локоны, но мистер Ривенхолл, к которому сестра обратилась с призывом поддержать восторги по поводу внешнего вида Софи, только поклонился и предупредил, что его нельзя привлекать в арбитры в подобных вопросах.

Так это было или не так, но уж в лошадях-то он разбирался, и, когда его взгляд остановился на Саламанке, которого выгуливал по дорожке Джон Поттон, от похвал он не воздержался, наоборот, признался, что его больше не удивляют восторги Хьюберта. Джон Поттон закинул свою хозяйку в седло, и после того, как Саламанке позволили какое-то время демонстрировать свою игривость, Софи заставила коня успокоиться и занять место подле спокойной гнедой кобылки из стойла мистера Ривенхолла. Затем вся процессия чинно последовала в направлении Гайд-парка.

Саламанке явно пришлось не по нраву обилие колясок, собак, перекрестков, недовольно возражал он и против рожка почтового дилижанса, но мистер Ривенхолл привык быть начеку при поездках с Сесилией по лондонским улицам и знал, когда совет или помощь могли предотвратить беду. Да и сама кузина Софи (как отметил мистер Ривенхолл) очень даже хорошо справлялась со своим конем, хотя Саламанка едва ли мог считаться безупречным выбором под седло девушки.

Именно этот факт не замедлила отметить мисс Уорэкстон, которая уже ждала их вместе с братом у ворот парка. Мисс Уорэкстон, бросив только один недолгий взгляд на наряд Софи, стала внимательно разглядывать Саламанку.

– Ох, какое красивое создание! Но он, очевидно, слишком велик и крут для вас, мисс Стэнтон-Лэйси. Вам следовало бы поручить Чарльзу найти вам более подходящую лошадь.

– Осмелюсь заметить, мистер Ривенхолл был бы и рад, но я обнаружила, насколько его представления в этом вопросе расходятся с моими, – ответила Софи. – Кроме того, хотя Саламанка и чересчур горяч, в нем нет ни грамма иных недостатков, и он обладает (как это называет герцог) превосходной выносливостью и никогда не проявляет признаков усталости.

Она наклонилась вперед, чтобы погладить Саламанку по его блестящей черной шее.

– Безусловно, он еще не рвался вперед в конце тяжелого дня, как это делал Копенгаген, когда герцог спешился после Ватерлоо (так, по крайней мере, утверждает герцог), но держу пари, Саламанка обладает этим достоинством в не меньшей мере!

– Видимо, да! – Мисс Уорэкстон не придала значения неуместной претенциозности, сквозившей в столь небрежных ссылках на героя Англии. – Позвольте мне представить вам моего брата. Мисс Стэнтон-Лэйси. Альфред!

Мистер Уорэкстон, бесцветный молодой человек, с покатым подбородком, пухлыми, влажными губами и хитрым взглядом, поклонился и сказал, что он счастлив познакомиться с мисс Стэнтон-Лэйси. Затем он сразу же приступил к расспросам по поводу ее пребывания в Брюсселе во время большого сражения и рассказал, как сам вынашивал мысль присоединиться к армии в качестве добровольца в самый драматичный и близкий к панике момент.

– Но почему-то ничего из этого намерения не получилось, – заметил он. – А вы хорошо знаете герцога? Какой грандиозный человек, не правда ли? Но, как рассказывают, приветлив и любезен в общении. Полагаю, вы с ним в великолепных отношениях, ведь вы знали его еще в Испании, или я не прав?

– Мой дорогой Альфред, – перебила его сестра, – мисс Стэнтон-Лэйси подумает, будто ты совсем лишен здравого смысла, если говоришь подобную ерунду. Она объяснит вам, что у герцога полно более важных дел и ему совсем нет дела до нас, бедных женщин, хотя мы и смотрим на него в таком восхищении.

Это вмешательство мисс Уорэкстон несколько позабавило Софи.

– Вовсе нет, я и не собиралась говорить ничего подобного, – ответила она. – Но я никогда не относилась к числу тех, с кем он флиртует, если именно это вы подразумеваете, мистер Уорэкстон. Я совсем не в его вкусе, ручаюсь вам.

– Не пора ли нам прокатиться? – предложила мисс Уорэкстон. – Расскажите мне о своем коне. Он и правда испанских кровей? Очень красивый, но чуть беспокойный, даже сверх меры, на мой взгляд. Правда, я избалованна. У моего собственного милого Доркаса слишком хорошее воспитание.

– Саламанка в действительности не такой уж беспокойный, он всего лишь веселый, – возразила Софи. – Что касается учености, бьюсь об заклад, ему в этом нет равных. Хотите посмотреть, как я пропущу его через все виды поступи? Или покажу, как он владеет выездкой? Смотрите! Его обучали мамелюки, это кое-что да значит!

– Ради всего святого, Софи, не в парке! – резко сказал Чарльз.

Она одарила его одной из своих дерзких улыбок и заставила Саламанку сделать круговой поворот.

– Ой, прошу вас, осторожнее! – воскликнула мисс Уорэкстон. – Это очень опасно! Чарльз, остановите же ее! Сейчас все станут смотреть на нас!

– Вы не будете возражать, если я уступлю ему! – воскликнула Софи. – Он просто рвется в галоп!

С этими словами она развернула Саламанку, направив на желтовато-коричневую тропинку у дороги, по которой двигались кареты.

– Ой-ей-ей! – С этим возгласом мистер Уорэкстон направился за ней.

– Мой дорогой Чарльз, как же нам быть с нею? – возмущенно затрепетала мисс Уорэкстон. – Галопировать в парке, да еще в наряде, который я постыдилась бы надеть на себя! Меня еще никогда никто так не шокировал!

– Да, – согласился мистер Ривенхолл, не спуская глаз со все уменьшающейся фигурки вдали. – Но, ей-богу, она умеет ездить!

– Несомненно, если вы намерены поощрять ее в подобных выходках, лучших слов вам не подобрать.

– Вот уж чего вовсе не намерен, – решительно отрезал он.

Юджиния не скрывала, что сердится на него.

– Должна признать, я не в восторге от ее манеры езды, она больше напоминает мне выступление конников в цирке, – холодно заметила она и предложила: – Давайте немного прокатимся?

И, пустив лошадей легким галопом, они поехали рядом вдоль по дорожке, пока не увидели Софи, галопом мчащуюся назад к ним, а за ней мистера Уорэкстона, так и не сумевшего догнать ее. Софи натянула поводья, развернула коня и соскочила рядом с кузеном.

– О, какое удовольствие я получила! – заговорила она, ее щеки пылали. – Я не садилась на Саламанку больше недели. А почему вы молчите? Я поступила неправильно? Здесь столько чопорных людей. Они так строго и неодобрительно наблюдали за мной, словно никак не могли поверить своим глазам!

– Вам не следовало мчаться сломя голову по парку! – урезонил ее Чарльз. – А мне следовало бы предупредить вас.

– Да вы действительно должны были это сделать заранее! Кстати, чего-то вроде этого я как раз и боялась. Но не беспокойтесь! Теперь я буду вести себя прилежно, и если кто-то заговорит с вами о случившемся, отвечайте, что это всего лишь ваша бедная маленькая кузина из Португалии, которая плохо воспитана, и вам с этим невозможно ничего поделать.

Она наклонилась вперед, чтобы заговорить через него с мисс Уорэкстон.

– Я обращаюсь к вам, мисс Уорэкстон! Вы же сами наездница. Разве это не невыносимо придерживать на нужном уровне легкий галоп, когда вам так и хочется пуститься вскачь галопом и скакать, и скакать много миль?

– В самом деле, действительно невыносимо и быстро надоедает, – согласилась мисс Уорэкстон.

В этот момент к ним присоединился Альфред Уорэкстон с восклицанием:

– Ей-богу, мисс Стэнтон-Лэйси затмит их всех! Ты ничто по сравнению с ней, Юджиния!

– Мы не можем ехать все четверо в ряд, – заметила мисс Уорэкстон, игнорируя возглас брата. – Чарльз, отстаньте с Альфредом! Не могу же я беседовать с мисс Стэнтон-Лэйси через вас.

Он выполнил эту просьбу, и мисс Уорэкстон, поравнявшись на своей кобыле с Саламанкой, заговорила со всем тактом, на который только была способна:

– Убеждена, поначалу наши лондонские правила должны показаться вам странными.

– Почему же, как я представляю, они не могут сильно отличаться от таковых в Париже, или Вене, или даже Лиссабоне! – удивилась Софи.

– Мне никогда не доводилось посещать эти города, но мне кажется – в самом деле я уверена! – лондонский стиль значительно превосходит их.

Это ее невозмутимо-высокомерное важничанье поразило Софи. Оно показалось ей настолько забавным, что она залилась звонким смехом.

– О, прошу прощения! – с трудом проговорила она сквозь смех. – Но, видите ли, вы меня так насмешили!

– Я могу допустить, что это должно показаться вам смешным, – согласилась мисс Уорэкстон, причем ее спокойствие ничуть не поколебалось. – Я понимаю, на континенте женщинам дозволены многие отклонения от правил. Но здесь все совсем иначе. Совсем наоборот! Какой ужас, если о вас начнут думать плохо, дорогая мисс Стэнтон-Лэйси. Я верю, вы не воспримете мои слова неправильно, если я дам вам некоторые советы. Вы, конечно же, пожелаете, например, посетить балы в ассамблее. Но ручаюсь вам, если хоть малейшее дуновение критических отзывов достигнет ушей дам-патронесс, вы можете сказать «прощай» любой надежде на получение поручительства от них. Видите ли, билеты туда нельзя приобрести без поручительства. А поручительство – это нечто особенное! И правила также являются очень строгими и не должны нарушаться даже в пущих безделицах.

– Вы ужасаете меня, – сказала Софи, хотя и слушала ее не слишком внимательно. – Вы думаете, мою кандидатуру отвергнут?

Мисс Уорэкстон улыбнулась.

– Едва ли, так как ваш дебют пройдет под покровительством леди Омберсли! Она, без сомнения, расскажет вам, как следует вести себя, если ее здоровье позволит ей взять вас туда с собой. Досадно, что обстоятельства не позволяют мне самой выступить в этой роли, это позволило бы мне избавить ее от подобной обязанности.

– Извините, – прервала свою наставницу Софи, воспользовавшись моментом, – но кажется, это мадам Льивен машет мне, и было бы крайне невежливо не заметить ее.

С этими словами она направила коня туда, где шикарное четырехместное ландо отъехало в сторонку, и наклонилась в седле, чтобы пожать руку, томно протянутую ей навстречу.

– Софи! Сэр Гораций предупредил меня, что я должна встретить вас здесь, – выговаривала каждую букву графиня. – Вы мчались в галопе как ветер, никогда не делайте этого снова! Ах, миссис Баррелл, разрешите мне представить вам мисс Стэнтон-Лэйси.

Дама, сидевшая подле жены посла, слегка поклонилась и позволила своим губам чуть расслабиться в нечто, едва-едва, отдаленно напомнившее улыбку. Улыбка стала чуть заметнее, когда миссис Баррелл разглядела мисс Уорэкстон, последовавшую за Софи, и приветливо наклонила голову, знак превеликого снисхождения.

Графиня Льивен кивнула мисс Уорэкстон, но продолжала говорить с Софи:

– Вы остановились у леди Омберсли. Я немного знакома с нею и непременно загляну к ней. Возможно, она уступит вас мне на какой-нибудь из вечеров. Вы еще не видели княгиню Эстерхази, а леди Джерси? Я сообщу им, что встретила вас, и они захотят услышать, как поживает сэр Гораций. Что же такое я обещала сэру Горацию? Ах, ну конечно! Ассамблея! Я пришлю вам поручительство, моя дорогая Софи, но больше не надо галопа в Гайд-парке.

После этого напутствия мадам Льивен велела кучеру двигаться вперед, одарив всю компанию Софи легкой сиятельной прощальной улыбкой, и отвернулась, чтобы продолжить прерванную беседу с миссис Драммонд Баррелл.

– Я и не знала, что вы знакомы с графиней Льивин, – сказала мисс Уорэкстон.

– Вам она не нравится? – поинтересовалась Софи, почувствовав холодную неприязнь в голосе мисс Уорэкстон. – Многим она не нравится, я знаю. Сэр Гораций называет ее большой интриганкой, но она умна и может быть очень забавна. Она питает к нему слабость, о чем вы, как я осмелюсь заметить, догадались. Мне самой, признаюсь, больше нравится княгиня Эстерхази, а леди Джерси лучше любой из них, несмотря на свою неугомонную натуру, поскольку она решительно искреннее их всех.

– Невыносимая женщина! – сказал Чарльз. – Она никогда не прекращает говорить! В Лондоне ее прозвали Молчунья.

– Неужели? Что ж, я уверена, если она знает свое прозвище, оно ее не слишком беспокоит, поскольку она отлично умеет ценить хороший юмор.

– Вам повезло, вы знаете стольких из патронесс ассамблеи, – заметила мисс Уорэкстон.

Софи не сумела сдержать смешок.

– По правде сказать, думаю, мое везение лишь результат хорошего отношения к столь неисправимому ловеласу отцу, достигшему совершенства в искусстве флирта!

Мистер Уорэкстон хихикнул и что-то сказал в ответ. Пока они смеялись, мисс Уорэкстон, отстав немного, перестроила свою кобылу так, чтобы ехать по другой бок от мистера Ривенхолла, и поспешила сказать ему, понизив голос:

– Жаль, но мужчины станут смеяться, когда живость подведет вашу кузину и она будет допускать неподобающие высказывания. Это привлекает к ней слишком много внимания, и в этом, как я представляю себе, и кроится весь корень зла.

Он поднял брови.

– Вы слишком строги! Вам она не нравится?

– Ох, нет, нет! Просто мне совсем не нравится подобная рискованная игривость.

Похоже, Чарльз хотел бы продолжить разговор на эту тему, но в этот момент они заметили кавалькаду, легким галопом направлявшуюся к ним. Кавалькада напоминала военный строй и состояла из четырех джентльменов, чьи франтоватые лихие бакенбарды и военная выправка выдавали их профессию. Они машинально оглядели компанию мистера Ривенхолла. Но в следующий же миг раздались возгласы и поспешное обуздывание коней, один из квартета воскликнул зычным голосом:

– Вот это удача! Это же великолепная Софи!

За этим восклицанием последовало беспорядочное смятение, и замешательство, и галдеж, причем все четыре господина бросились пожимать Софи руку и засыпали ее вопросами: Откуда она появилась? Как долго в Англии? Почему никто не сказал им о приезде? Как поживает сэр Гораций?

– Ах, Софи, как приятно вас видеть! – заявил майор Квинтон, тот самый, кто первым увидел ее.

– Вы по-прежнему на Саламанке! Боже мой, а помните, как вы ехали на нем через Пиренеи?

– Софи, куда вы направляетесь? Вы теперь живете в Лондоне? А где сэр Гораций?

Она смеялась, пытаясь ответить на отовсюду одновременно сыпавшиеся на нее вопросы, в то время как конь ее переминался с ноги на ногу и беспокойно поворачивал голову из стороны в сторону.

– За границей. Но оставим меня! Что вы-то делаете в Англии? Я думала, вы все еще во Франции! Неужели вы покинули армию?

– Дебенгэм, тот да, счастливец! Я – в увольнении; полк Уолви перевели в Англию, вот что значит быть сыном джентльмена! А Толгарт стал большим человеком! О да, уверяю вас! Адъютант самого герцога Йоркского! Обратили внимание, какой у него теперь важный вид? Но тем не менее он – сама снисходительность, не проявляет ни малейших признаков зазнайства!

– Помолчи же, пустомеля! – сказал его жертва, красивый, темноволосый мужчина, значительно старше своих спутников, бесспорно следовавший моде, с несколько томными манерами.

– Дорогая Софи, я совершенно уверен, вы еще не успели побыть в Лондоне даже и нескольких дней. Ни малейших слухов о каком-либо вулканическом волнении не достигало моих ушей, а вы знаете, с какой неимоверной скоростью ко мне стекаются все новости.

– Ой, сэр Винсент, зачем же так жестоко! Я не создаю волнения, вы же знаете, это не так! – рассмеялась в ответ девушка.

– Я-то как раз знаю только обратное, дитя мое. Когда мы встречались с вами в прошлый раз, вы самым нещадным образом устраивали дела этих совсем сбитых с толку вашей активностью бельгийцев. Я испытывал к ним огромную симпатию, но ничем не мог им помочь, я правильно оцениваю свои скромные возможности.

– Ах, эти бедняги Ле Брунс! Что ж, но кто-то ведь должен был помочь им выбраться из того запутанного клубка. Ручаюсь вам, все было улажено, и к всеобщему удовлетворению! Но постойте! Я позабыла все свои манеры от восторга! Мисс Уорэкстон, прошу вас, простите меня и позвольте мне представить вам полковника сэра Винсента Толгарта и, подле него, полковника Дебенгэма. А это – майор Титус Квинтон и… Ох, неужели я опять сделала промашку, любезнейший Фрэнсис, мне следовало назвать ваше имя первым? Я никогда не помню все эти условности, но в любом случае… Капитан лорд Фрэнсис Уолви! А это – мой кузен, мистер Ривенхолл. Ой, и конечно, мистер Уорэкстон тоже!

Мисс Уорэкстон вежливо кивнула; мистер Ривенхолл, слегка поклонившись остальным, обратился к лорду Фрэнсису со словами:

– Не думаю, что с вами мы когда-либо встречались, но с вашим братом мы вместе учились в Оксфорде.

Лорд Фрэнсис тут же наклонился вперед в седле, чтобы пожать ему руку.

– Теперь я знаю, кто вы! – объявил он. – Вы – Чарльз Ривенхолл! Ну конечно же, я не могу ошибаться! Здравствуйте! Вы все еще занимаетесь боксом? Фредди, бывало, говорил, что он никогда не знал любителя с более ужасающим ударом правой!

– Неужели? Да, он достаточно часто испытывал мой удар на себе, но мне нечего зазнаваться, он всегда любил преувеличивать! – расхохотался мистер Ривенхолл.

– Вероятно, там я и видел вас. В зале Джэксона! Вы – тот самый малый, о котором Джэксон говорит, что он мог бы сделать из вас чемпиона, если бы только вы не были джентльменом! – сказал майор Квинтон, который до этого не спускал с Чарльза пристального взгляда.

Замечание это самым естественным образом переключило внимание всех троих молодых людей, и они заговорили на спортивные темы. Мистер Уорэкстон, оставшись в стороне, изредка пытался вставить несколько слов, на которые никто не обращал внимания; Софи ласково улыбалась, наблюдая за своими друзьями и кузеном, так счастливо поглощенными беседой; а полковник Дебенгэм, обладатель превосходных манер и доброго сердца, принялся с усердием развлекать мисс Уорэкстон.

С молчаливого согласия господа военные развернулись, чтобы сопровождать компанию мистера Ривенхолла, и вся увеличившаяся в размерах кавалькада двинулась вперед прогулочным шагом.

Обнаружив, что сэр Винсент поравнялся с ней, Софи поспешила обратиться к нему:

– Сэр Винсент, вы – тот самый человек, в котором я нуждаюсь! Давайте отъедем немного вперед!

– Ничто в этой жизни не могло бы доставить мне большего удовольствия, – немедленно последовал ее просьбе Толгарт. – Я и не мечтал о такой чаровнице. Только никому не рассказывайте о моих словах! Это совсем не достойно меня! Вы собираетесь вознести меня на вершину блаженства, приняв мое сердце, которое я столь же часто кладу у ваших ног, сколь же часто вы его отвергаете? Что-то говорит мне, я слишком потворствую своему оптимизму, и вы всего лишь собираетесь потребовать от меня какую-то услугу, которая погрузит меня в болото неприятностей и закончится моим увольнением со службы.

– Ничего подобного! – заявила Софи. – Но я не знаю никого, кроме сэра Горация, чьему суждению предпочла бы довериться, когда речь зайдет о приобретении лошади. Сэр Винсент, я хочу купить пару для моего фаэтона!

Они к этому времени значительно обогнали остальную часть компании. Сэр Винсент заставил своего чалого перейти на прогулочный шаг и отрывисто бросил:

– Дайте же мне хоть миг, чтобы я сумел возвратить себе мужество! Так вот как вы собираетесь использовать меня. Значит, я гожусь только для торговой сделки!

– Не будьте настолько абсурдны! – возмутилась Софи. – Разве есть занятие лучше, чем покупка лошадей?

– Дорогая, я множество раз говорил вам и не стану больше повторяться!

– Сэр Винсент, – напустила на себя строгость Софи, – вы волочились за каждой наследницей, которая попадалась вам на пути с тех самых пор, как я впервые познакомилась с вами…

– Разве я когда-либо смогу забыть тот день? Вы потеряли передний зуб и порвали ваше платье.

– Вполне возможно. Хотя я не имею ни малейшего сомнения, что вы вообще не помните, когда произошло наше знакомство, и только сейчас все придумали. Вы волокита даже неисправимее самого сэра Горация, и вы делаете мне предложение только из-за твердой уверенности, что я не приму его. Мое состояние не может быть привлекательным для вас.

– Это правда, – подтвердил сэр Винсент. – Но и куда лучшие люди, чем я, моя дорогая Софи, как известно, приспосабливались и жили по средствам, если было ради чего.

– Да, но вам нет смысла приспосабливаться ради меня, да и вы прекрасно знаете, сэру Горацию никогда не хватит толерантности, чтобы позволить мне выйти замуж за вас, даже если бы я того пожелала, но я вовсе того и не желаю.

– Ладно, тогда оставим эту тему, – вздохнул сэр Винсент. – Поговорим лучше о лошадях.

– Когда мы оставили Лиссабон, мне пришлось продать моих упряжных лошадей, потом у сэра Горация совсем не нашлось времени заняться этим делом до отъезда в Бразилию. Он решил, что мой кузен сможет посоветовать мне, но тот решительно отказался! Он не хочет и не станет заниматься никакими покупками без отца, – призналась Софи.

– Чарльз Ривенхолл, – сэр Винсент внимательно и задумчиво оглядел девушку исподлобья, – похоже, вовсе не плохой знаток лошадей. Какую очередную проделку вы замышляете, Софи?

– Никакой! По словам мистера Ривенхолла, он и пальцем не пошевелит ради этой затеи. Ну а «Таттерсолз» он назвал абсолютно неподходящим местом для меня. Это правда?

– Ну да, ваш визит туда выглядел бы, конечно, по меньшей мере, необычно.

– Тогда я не пойду туда, не хочу расстраивать тетушку, у нее и без меня полно проблем. Где еще я могу купить пару, которая мне подойдет?

Сэр Винсент задумчиво вглядывался куда-то между ушами его лошади.

– Интересно, как бы вы отнеслись к покупке пары из разорившейся конюшни? Прежде чем они появятся в открытой продаже? – заговорил он немного погодя. – У бедняги Мэннингтри совсем плохи дела, вот он и распродает всех своих лошадей. Какой суммой вы располагаете, Софи?

– Сэр Гораций позволил мне потратить не больше четырех сотен, если только я не увижу пару, которую не купить будет равносильно преступлению.

– Мэннингтри продал бы вам свою пару и за меньшие деньги. Очень красивые, вам бы понравились. Я бы и сам купил, было бы на что, но я на мели.

– А где я смогу посмотреть их?

– Предоставьте это мне, я все устрою. Где вы остановились?

– В доме лорда Омберсли на Баркли-сквер, такой большой, на углу!

– Конечно. Так Омберсли ваш дядя?

– Нет, это его жена – моя тетя.

– И Чарльз Ривенхолл, соответственно, ваш кузен. Хорошо, хорошо! Как вы умудритесь не скиснуть там, моя дорогая Софи?

– Признаюсь, я подумывала, как это мне удастся, но, похоже, в семье все ужасно запутались, бедняги, и у меня все-таки найдется возможность привести их в чувство.

– Я не испытываю особой симпатии к вашему дяде, он из особых, закадычных друзей моего достопочтенного шефа; а в тот единственный раз, когда я попытался пригласить вашу красавицу кузину, Сесилию, потанцевать со мной на балу, ее братец подошел ко мне с предупреждениями, да так поспешно, что это могло бы показаться даже грубым (кто-то, должно быть, успел сообщить ему о моем интересе исключительно к богатым наследницам); и все же, несмотря на все, моя душа странным образом болит за них! Сердце мое рвется наружу. Софи, скажите, они шагают вслепую к своей гибели или сами охотно запускают головешку в свой стог сена?

Она хихикнула.

– Они шагают вслепую, но я – не головешка!

– Нет, простите, я использовал неправильное слово. Вы как ракета на фейерверке: никто не знает, куда попадут искры в следующую минуту!

– Наш дверной молоток когда-нибудь висит спокойно? – спросил Чарльз мать после отъезда четвертого посетителя за одно утро.

– Никогда! – горделиво ответствовала она. – Начиная с того самого дня, когда вы взяли дорогую Софи с собой покататься в парке, я приняла семерых господ… нет, восьмерых, если считать Огастуса Фовнхоупа. А княгиня Эстерхази, графиня Льивен, леди Джерси и леди Кастлри – все эти дамы оставили карточки и…

– А Толгарт заезжал с визитом, сударыня?

Она наморщила брови.

– Толгарт? О да! Весьма любезный мужчина, с бакенбардами! Да, правда, он заезжал!

– Будьте осторожны! – предупредил он ее. – Это знакомство не из лучших!

Она была поражена.

– Чарльз, что ты хочешь этим сказать? Он, похоже, в дружеских отношениях с Софи, и она сказала мне, что сэр Гораций знаком с ним многие годы!

– Осмелюсь заметить, хотя, может, мой дядя и предполагает подарить ему Софи, он не тот человек, на которого бы я ставил! Поговаривают, он закоренелый охотник за приданым; кроме того, он – игрок, причем у него больше долгов, чем ожидаемого наследства, а также наклонности распутника и повесы, которые едва ли делают его желательным кандидатом на рынке невест.

– О боже! – встревожилась леди Омберсли и задумалась, должна ли она сообщить сыну, что его кузина только накануне ездила с сэром Винсентом кататься, но решила, что нет никакой пользы говорить о событии, уже случившемся. – Может, мне стоит по секрету намекнуть об этом на ушко Софи.

– Сомневаюсь, правильно ли будет воспринят ваш совет, сударыня. Юджиния уже говорила с ней по этому поводу. Но моя кузина нашла нужным ответить лишь то, что ее не легко провести и она никому не позволит, а уж тем более сэру Винсенту, увлечь себя или соблазнить.

– О боже, – только и пробормотала леди Омберсли опять. – Ей совсем не следовало произносить подобные слова!

– Именно так, сударыня!

– Но, хотя я не желаю оскорбить тебя, Чарльз, не могу сдержать чувство, что, возможно, Юджиния поступила не слишком разумно, начав разговор с девочкой на подобную тему. Видишь ли, мой дорогой, она ведь совсем не родня Софи!

– Только сильное чувство долга Юджинии, – сухо и натянуто возразил Чарльз матери, – и, могу добавить, мама, ее горячее и искреннее желание избавить вас от тревог побудило ее взяться за эту до крайности неприятную для нее задачу.

– Это очень любезно с ее стороны, я убеждена, – сказала мать поникшим голосом.

– А где сейчас моя кузина? – неожиданно резко поинтересовался он.

Леди Омберсли обрадовалась этому вопросу, поскольку могла ответить на него совершенно искренне и без всяких опасений.

– Они поехали покататься на ландо с Сесилией и твоим братом.

– Отлично, достаточно безобидное времяпрепровождение, – заметил он.

Мистер Ривенхолл был бы меньше удовлетворен ее ответом, если бы знал, что, подхватив с собой мистера Фовнхоупа, на которого они наткнулись на Бонд-стрит, пассажиры ландо в тот момент уже прибыли в Лонгакр и тщательно осматривали спортивные коляски. Там было их великое множество, а также огромный выбор колясок всевозможных видов и карет, посмотреть на которые Хьюберт и привез свою кузину, и хотя Софи оставалась стойкой приверженицей фаэтона, Сесилия пришла в восторг от закрытого двухколесного виски, а Хьюберт – без ума от карикла, легкого двуконного экипажа, он упорно убеждал кузину приобрести его. Мистер Фовнхоуп, к которому хотели было обратиться, как к третейскому судье, куда-то запропал и, когда был вновь обнаружен, сидел в старинной парадной карете, больше напоминавшей большую чашку для горячего завтрака, балансирующую на двух огромных рессорах, о чем-то увлеченно размышляя. Карета имела куполообразную крышу, всю ее украшала позолота, а место кучера, нависавшее над передними колесами, было покрыто синей бархатной накидкой с золотым краем.

– Золушка! – На этот раз мистер Фовнхоуп проявил несвойственную ему немногословность.

Продавец заметил, что он не считает эту парадную карету (которую владелец держал скорее для привлечения покупателей) подходящей для молодой девушки.

– Карета для принцессы, – рассеянно продолжал мистер Фовнхоуп. – Сесилия, тебе следует выезжать только в такой карете. Запрячь в нее шестерку белых лошадей с синей упряжью и украсить их головы перьями.

Сесилия не выявила никаких изъянов в нарисованной Огастусом картине, но напомнила ему, что они приехали помочь Софи выбрать спортивный экипаж. Он позволил вытянуть себя из кареты, но когда его попросили подать голос либо за карикл, парный двухколесный экипаж, либо за фаэтон, только пробормотал четверостишие из детского стишка про Томми Онслоу и фаэтон.

– Все это очень хорошо, – нетерпеливо сказал Хьюберт, – но моя кузина вовсе не Томми Онслоу, а я, со своей стороны, считаю, ей будет легче справляться с двухколесным экипажем!

– Ты не умеешь вслушиваться в строчки, а между тем они заслуживают твоего внимания, – возразил мистер Фовнхоуп. – Как красив двухколесный экипаж! Как стремителен! И как роскошен! Но Аполлон все-таки выбрал фаэтон. Эти кареты сбивают меня с толку, давайте покинем это место.

– Кто это – Томми Онслоу? Он действительно ездит на фаэтоне и правит четверкой? – спрашивала Софи, глаза ее загорелись. – Ну же, это было бы нечто! Ужас, ну зачем же я купила только пару! Да, но боюсь, я никогда не справлюсь с четверкой.

– Ты смогла бы позаимствовать серых Чарльза, – предложил Хьюберт, озорно усмехаясь. – Клянусь Юпитером! Ей-богу, вот шуму-то было бы!

Софи рассмеялась, но покачала головой.

– Нет, это выглядело бы нечестно, даже скверно! Я куплю вон тот фаэтон, я так решила.

Продавец вздрогнул от неожиданности. Экипаж, на который указывала девушка, не был тем фаэтоном, который он предлагал им выбрать (надо отметить, изящный экипаж, на удивление подходящий молодой даме), не этой высокой моделью с огромными задними колесами. Сама коляска подвешивалась прямо над передней осью, на целых пять футов от поверхности земли. Однако не в его привычках было отговаривать покупателя от более дорогого приобретения, поэтому он поклонился и оставил свои неизбежные сомнения при себе.

Хьюберт бестактно возразил:

– Послушай, Софи, это вовсе не дамская карета! Надеюсь, ты не опрокинешься при первом же повороте на углу дома.

– Только не я!

– Сесилия, – неожиданно провозгласил мистер Фовнхоуп, предварительно внимательно изучив фаэтон, – никогда не должна ездить на этой коляске!

Он проговорил эти слова с такой непривычной для него решимостью, что все удивленно посмотрели на него, а Сесилия еще и порозовела от благодарности за такое проявление его заботы.

– Ручаюсь вам, я не опрокинусь, – сказала Софи.

– Это оскорбление истинного вкуса – наблюдать столь изысканное создание в столь безобразном выезде, как этот! – продолжал мистер Фовнхоуп. – Его размеры абсурдны! Он был, помимо всего прочего, создан для достижения чрезмерной скорости и должен управляться, если способен управляться вообще, каким-то разбойником с большой дороги в якобинском капюшоне и крапчатом шейном платке. Это не для Сесилии!

– Вот это да! – воскликнула Софи. – А я-то подумала, будто вы испугались, что я могу опрокинуть ее!

– Я и боюсь этого, – ответил мистер Фовнхоуп. – Сама мысль о столь нелепой случайности должна быть оскорбительна. Она уже оскорбительна! Она навязывает свою вульгарную грубость моей чувствительности; она пятнает мое видение фарфоровой нимфы. Давайте же немедленно покинем это место!

Сесилия, чьи чувства колебались в диапазоне между удовольствием от услышанного сравнения с фарфоровой нимфой и оскорбительно малой заботе о ней, остановила Огастуса, постаравшись объяснить ему, что они не могут уехать, пока Софи не совершит свою покупку. Но Софи слишком потрясли его слова, и она предложила Сесилии выполнить пожелание своего обожателя и подождать их в экипаже.

– Знаешь, – доверительно сказал ей Хьюберт, когда эта пара отбыла, – не могу быть уверен, что я обвиняю Чарльза в неспособности переварить этого малого. Этот Фовнхоуп какой-то уж очень мелкий!

Через три дня после этих событий мистер Ривенхолл, вывезший своих серых поразмяться в парке, остановился ненадолго у манежа, чтобы подобрать там своего друга, мистера Уичболда, прогуливавшегося во всем блеске бледно-желтых панталон, сияющих ботфортов и куртки экстравагантного покроя и изысканного оттенка.

– Боже правый! – воскликнул он. – Чертовски хорошо выглядишь! Залезай, повеса, и прекрати строить глазки всем женщинам подряд. Где ты скрывался все это время?

Мистер Уичболд взобрался в экипаж, располагая свое красивое тело с редким изяществом, и ответил, подавив вздох:

– Зов долга, дорогой мальчик! Посещение родового дома! Теперь стараюсь изо всех сил, использую лавандовую воду, но от аромата конюшен и коровников трудно избавиться. Чарльз, как бы я ни любил тебя, но, если бы разглядел этот шейный платок прежде, чем согласился позволить тебе провезти меня по парку…

– Не трать впустую силы, весь этот вздор не для меня, – остановил его Чарльз. – А что случилось с твоими гнедыми?

Мистер Уичболд, один из ярких представителей «Клуба четырех коней», мрачно вздохнул.

– Безнадежно захромали! Нет, не оба, только один, но и это уже плохо. Ты не поверишь? Я позволил сестре править ими! Возьми себе за правило, Чарльз, ни одной женщине нельзя доверять обращаться с вожжами!

– Ты еще не встречался с моей кузиной, – заметил мистер Ривенхолл, криво улыбнувшись.

– Ты ошибаешься, – произнес мистер Уичболд спокойно. – Я встречал ее на празднестве в ассамблее, о чем ты, милый мой, мог бы знать, если бы сам не пропустил это собрание.

– О, так и ты там был? Но я не страдаю склонностью к подобной форме проявления отсутствия вкуса.

– Никакого прока для тебя, даже если бы ты там оказался, – сказал мистер Уичболд. – К твоей кузине было не прорваться, по крайней мере, не тебе. Мне удалось, но только благодаря своей ловкости и умению очаровывать дам. Танцевал с нею. Дьявольски хороша девочка!

– Что ж, пора тебе подумать о женитьбе, делай ей предложение! Я буду тебе очень обязан.

– Все что угодно сделаю ради тебя, но только не это, милый мой, я не создан для женитьбы, – твердо сказал мистер Уичболд.

– Я не серьезно. По правде сказать, если бы ты это надумал, мне пришлось бы приложить максимум усилий, чтобы отговорить тебя. Вот уж никогда не встречал беспокойнее девицы, да и надеюсь, больше не встречу. Одни проблемы с ней. Единственное, в чем она бесподобна, так это в умении править лошадьми. Черт побери, она имела дерзость увести вот эту коляску, стоило мне только отлучиться всего на какие-то пять минут.

– Она сумела управиться с этими серыми? – потрясенно переспросил мистер Уичболд.

– Да, сумела. И ничего им не повредила. И все это – лишь бы вынудить меня приобрести ей пару для фаэтона, чтобы она смогла носиться по городу! Я этого не сделаю ни в коем случае, но мне все-таки хотелось бы увидеть, как она со всем этим справится.

– Никакого желания возбуждать в тебе несбыточные надежды, – сказал мистер Уичболд, наблюдавший стремительное приближение высокого фаэтона, – но не могу избавиться от мысли, что именно это нам сейчас и доведется узнать, милый мой дружище. Хотя… почему это ваша кузина правит гнедыми Мэннингтри, для меня уму не постижимо!

– Что?! – вскричал мистер Ривенхолл.

Его недоверчивый пристальный взгляд упал на фаэтон, двигавшийся в их направлении стремительной рысью. Отлично владея этим весьма рискованным средством передвижения, значительно выше своих лошадей, с грумом подле себя, и держа кнут под совершенно прямым углом, восседала мисс Стэнтон-Лэйси, и, если это зрелище и доставило мистеру Ривенхоллу удовольствие, он не соизволил показать ни малейшего признака этого. Сначала он казался ошарашенным, затем помрачнел больше обычного. Поскольку гнедые замедлили темп и перешли на шаг, он обуздал и собственную пару. Оба экипажа остановились друг подле друга.

– Кузен Чарльз! Мистер Уичболд! – приветствовала их Софи. – Здравствуйте. Скажите же, кузен, каково ваше мнение о них? Я убеждена, что сделала выгодное приобретение.

– Где вы достали этих лошадей? – требовательно спросил мистер Ривенхолл.

– Ну же, Чарльз, ради бога, пораскинь мозгами! – взмолился мистер Уичболд, готовый спуститься из коляски. – Ты же видишь, они от Мэннингтри! Кроме того, я же сказал тебе об этом всего минуту назад. Но как вам удалось, мисс Стэнтон-Лэйси? Разве Мэннингтри распродает свою конюшню?

– Полагаю, да, – улыбнулась в ответ девушка.

– Ей-богу, тогда вы их увели у меня прямо из-под носа, поскольку я положил глаз на эту пару с тех пор, как Мэннингтри прискакал на них в город. И как вы пронюхали об этом, сударыня?

– Честно говоря, я и понятия ни о чем не имела, – призналась она. – Это сэр Винсент Толгарт надоумил меня приобрести их.

– Ах, так этот тип! – взорвавшись, перебил ее мистер Ривенхолл. – Я мог бы догадаться!

– Да, могли бы, – согласилась она. – Сэр Винсент отлично известен своим знанием всех новостей прежде, чем до других дойдут даже слухи. Я могу взять вас с собой, мистер Уичболд? Если я увела у вас эту пару, могу хотя бы в малой степени компенсировать это вам, предложив позволить вам править ими.

– Пожалуйста, не стесняйтесь и скажите мне, которую из лошадей моей матери или моих лошадей вы хотели бы, чтобы я удалил из конюшен, чтобы освободить место для вашего нового приобретения! – обратился к ней мистер Ривенхолл со свирепой любезностью. – Если, конечно, вы не приступили к созданию вашей собственной конюшни!

– Дорогой кузен Чарльз, надеюсь, я понимаю, как лучше не создавать для вас столь вопиющее неудобство. У меня есть Джон Поттон, чтобы позаботиться обо всем. Вам не должны причинять беспокойство мои лошади. Спускайтесь, Джон, не бойтесь позволить мистеру Уичболду занять ваше место, поскольку, если лошади забалуют у меня и понесут, он отлично с ними управится, лучше, чем любой из нас двоих.

Пожилой кучер, после долгого и внимательного изучения мистера Уичболда, казалось, остался доволен им, поскольку повиновался без единого замечания. Мистер Уичболд легко запрыгнул в фаэтон; Софи кивнула на прощание кузену, и гнедые тронулись. Мистер Ривенхолл две-три минуты с затаенной ненавистью наблюдал за фаэтоном, затем перевел пристальный взгляд на лицо кучера.

– Какого дьявола, куда вы смотрели, когда позволили вашей госпоже купить эту опаснейшую коляску, будь она проклята? – гневно обрушился он на Джона.

– Не злитесь вы на мисс Софи, сэр, – по-отечески попытался успокоить его Джон. – Сам сэр Гораций не может остановить ее, если уж она закусит удила! Уж сколько раз я твердил сэру Горацию, что он должен обуздать ее, а не отпускать уздечку, но ему никогда не удавалось это, да он-то и не пробовал.

– Ну, если бы я имел больше… – Тут мистер Ривенхолл одернул себя, неожиданно осознав всю нелепость этой беседы с кучером своей кузины. – Проклятье! Уж я-то не потерплю вашей дерзости! – возмутился он и рывком, выдавшим его настроение, заставил серых тронуться.

Мистер Уичболд тем временем самым галантным образом отказывался брать поводья у мисс Стэнтон-Лэйси.

– Черт меня побери, если я когда-либо думал, будто когда-нибудь произнесу нечто подобное, но какое же это удовольствие, когда тебя везет дама, способная править лошадьми так хорошо, как вы, сударыня. Да еще так плавно. Теперь не удивляюсь, почему с Чарльзом, наблюдавшим за вами, случилась одна из его обычных вспышек раздражения.

– Нет, нет, я уверена, вы несправедливы к нему. Он разозлился потому, что я купила их, несмотря на его совет… нет, точнее его запрет! Вы хорошо знаете моего кузена, сэр?

– Я знаю его еще со времен Итона.

– Тогда скажите мне. Он всегда пытался верховодить? Во всем?

Мистер Уичболд задумался, но не смог прийти к сколько-нибудь конкретному заключению.

– Пожалуй, не знаю, – признался он. – Конечно, он всегда был из числа тех, кто брал на себя инициативу, но никогда не подавлял своих друзей, сударыня. По крайней мере… – Он задумался, углубившись в воспоминания. – Надо сказать, у него трудный характер, но, будь я проклят, он отличный друг! Сто раз говорили ему, чтобы он следил за своим дьявольски несносным языком, но, сказать честно, сударыня, нет никого, к кому бы я охотнее обратился, если бы столкнулся с неразрешимой проблемой, чем к Чарльзу Ривенхоллу.

– Это действительно похвала, – глубокомысленно заметила она.

Мистер Уичболд энергично покашлял.

– Он никогда не упоминал об этом в разговорах со мной, конечно, но бедняге пришлось многое перенести, если половина из тех слухов, о которых все знают, истинна. Это ожесточило его и сделало угрюмым и мрачным. О нем часто так думают! Хотя… какого лешего ему понадобилось обручаться с этой… – Тут он прервался в значительном замешательстве и поторопился поправиться: – Забыл, что я собирался сказать!

– Тогда это разрешает все сомнения! – сказала Софи, слегка опустив руки и позволив гнедым немного ускорить шаг.

– Разрешает сомнения? – переспросил мистер Уичболд.

– Ну да, Сесилия сказала мне, что вы были его особо близким другом, и уж если вы думаете, что от этого не будет никакого толка, то мне и подавно не следует испытывать никаких сомнений. Только вообразите, мистер Уичболд, какое несчастье для моей дорогой тетушки и бедных ребятишек получить эту особу с постным лицом в качестве домоправительницы, наводящей повсюду свои порядки. Живущей под одной с ними крышей и, можете поверить, поощряющей Чарльза проявлять свои самые неприятные стороны, как это ни удивительно!

– Мне невыносимо даже думать об этом, – ошеломленно пробормотал мистер Уичболд.

– А надо думать! – решительно заявила Софи.

– Бесполезно, – сказал мистер Уичболд, покачав головой. – О помолвке раструбили во всех газетах несколько недель назад! Он теперь уж точно был бы женат, если бы девица не носила траур. Несомненно, очень хорошая партия, достойная женщина, великолепное приданое и, как я осмелюсь добавить, превосходные связи!

– Ну, в общем, – произнесла с большой натугой Софи, – если тут серьезное сердечное дело, я полагаю, ему нужно позволить идти своим путем, но и тогда ему не следует навязывать ее своей семье. Но я не думаю, что в его сердце мисс Уорэкстон находит хоть какой-то отклик, не говоря уж о серьезном чувстве. А что касается Юджинии, тут все еще сложнее, поскольку вопрос стоит иначе: есть ли вообще у нее сердце! Так-то вот! Это в корне меняет дело!

Мистер Уичболд, взволновавшись до предела, проговорил доверительно:

– Разве вы не знаете, сударыня? На брачном аукционе целых два года! Это факт! Завлекала Макстоука в прошлом году, но он улизнул. Дело шло уже к развязке, поговаривали и в клубах, но он ускользнул без потерь. – Он вздохнул. – Чарльзу не удастся. Вы же знаете: уже упомянуто в газетах, бедняга не сумеет отступиться теперь, даже если захотел бы!

– Нет, – согласилась Софи, ее бровь сложилась домиком. – Зато она могла бы.

– Она могла бы, но не станет, – с категоричной убедительностью отрезал мистер Уичболд.

– Посмотрим! – сказала Софи. – Во всяком случае, я настроена решительно, я должна помешать сделать этих бедняг несчастными. А она сделает их несчастными, ручаюсь вам! Она навечно воцарится на Баркли-сквер, перевернет все вверх дном и повергнет всех в уныние. Сначала мою тетушку, которая ложится спать с головной болью всякий раз, стоит ей провести с этим существом хотя бы полчаса; потом – мисс Аддербери, которой говорит потрясающе неприятные вещи отвратительно слащавым тоном. Она пользуется им всякий раз, когда намерена сделать гадости. Представляете, она удивляется, как это мисс Аддербери не научила детей читать по-итальянски. Она поражается тому, что гувернантка так мало использует классную доску, и убеждает Чарльза, что она опасается, как бы малютка Амабель не выросла сутулой. Чушь и вздор! Она пытается даже убедить его отобрать у детей обезьянку. Но хуже всего другое. Она настраивает его против бедного Хьюберта! Этого я не могу ей простить. И делает это так подло и мелко! Я не знаю, как я сумела удержаться и не надрать ей уши вчера. Этот глупый мальчишка надел свой новый жилет (надо сказать, ужасный, но он так гордился им!), и что она делает? Конечно же, привлекает внимание Чарльза к этому злополучному жилету, притворяясь, будто по-доброму поддразнивает Хьюберта, представляете, но ухитряется заставить все выглядеть так, что мальчишка постоянно покупает себе обновки и истратил все свое содержание на манерные безделицы.

– Какая дьявольская женщина! – воскликнул мистер Уичболд. – Должен сказать, я не могу предположить, отчего бы Чарльзу с покорностью воспринимать подобные каверзы. От кого бы они ни исходили. Он никогда не относился к тем, кто терпит подобное вмешательство.

– Ох, все это делается с такой нарочитой заботой, что он не видит, какая ложь лежит в основании всего этого… Пока не видит! – сказала Софи.

– Очень плохи дела, – вздохнул мистер Уичболд. – Но все равно ничего не поделаешь.

– Так говорят люди всегда, когда они слишком ленивы или, возможно, слишком робки, чтобы попытаться приложить максимум усилий и оказаться полезными, – сказала Софи сурово. – У меня полно недостатков, но я не ленива, и я – не робка, хотя это, я знаю, вовсе не относится и к числу моих достоинств, поскольку я родилась без всяких нервов вообще, как говорит обо мне отец, и почти лишена сентиментальной чувствительности. Я не знаю, буду ли, поскольку еще не приняла решения, как мне должно поступать, но возможно, все же буду нуждаться в вашей помощи, чтобы разорвать эту бессмысленную помолвку.

Она почувствовала, взглянув мельком на его лицо, что он, похоже, необычайно перепугался, и добавила успокаивающе:

– Вероятнее всего, этого не произойдет, но никто никогда заранее не знает, как все сложится, и всегда хорошо быть готовым ко всему. Теперь мне придется вас высадить, поскольку я вижу Сесилию, поджидающую меня, а она обещала позволить мне покатать ее по парку, как только убедится, что я не опрокину фаэтон.

– Ну, этого можно не опасаться! – воскликнул мистер Уичболд, подумав, что еще эта неугомонная и энергичная молодая девушка сумеет опрокинуть за время своего пребывания на Баркли-сквер.

Он пожал ей руку и сказал, что, если женщинам когда-либо позволят вступать в «Клуб четырех коней», он непременно поддержит ее кандидатуру, и выпрыгнул из фаэтона, чтобы обменяться приветствиями с Сесилией, которая вместе с мисс Аддербери и детьми ждала Софи у основной аллеи. Гертруда, Амабель и Теодор, как и следовало ожидать, напористо пытались претендовать на место подле кузины вместо их старшей сестры, но после того, как им твердо отказали, мистер Уичболд помог Сесилии забраться в карету, поклонился и удалился.

Софи сразу же заметила сильную бледность Сесилии, заметила она и то, что маленькая гувернантка явно пребывала в состоянии глубокой подавленности. Твердо веря в необходимость немедленно докапываться до истоков любой проблемы, а не тратить впустую время на многословие, она тут же решительно потребовала прямого ответа:

– Итак, почему ты выглядишь такой унылой, словно у тебя мигрень, Сеси?

Тина, которая в течение всего времени, пока мистер Уичболд занимал место пассажира, неприметно ютилась у ног своей хозяйки, теперь выползла из-под серого коврика и вскочила на колени Сесилии. Сесилия машинально сжала ее и погладила, испуганно произнеся одно только имя:

– Юджиния!

– Ох, черт бы ее побрал! – воскликнула Софи. – Ну а на сей раз, что она сотворила?

– Они гуляли здесь с Альфредом, – сказала Сесилия, – и наткнулись на нас!

– Ну признаюсь, я не люблю ее, и Альфред, несомненно, по своей природе препротивнейшее мелкое животное, но я не вижу ничего такого в их совместной прогулке, что могло бы заставить тебя настолько потерять самообладание, – рассудительно произнесла Софи. – Не мог же он попытаться обнять тебя за талию в присутствии своей сестры!

– Ой, Альфред… – презрительно произнесла Сесилия. – Он только сделал все, чтобы я взяла его под руку, а затем сжал мой локоть самым гнусным образом и строил мне глазки, и наговорил столько такого, что руки чесались, так хотелось залепить ему пощечину. Но он тут вовсе ни при чем! Видишь ли, Софи, Огастус гулял с нами!

– Ну и что? – спросила Софи.

– Да, это правда, мы немного отстали от Адди, ведь невозможно же вести разумную беседу, когда дети все время болтают без умолку. Но она все время оставалась рядом, и мы меньше всего стремились уединиться на укромной дорожке, разве только мы выбирали не самые людные из них, но Адди все время оставалась в поле нашего зрения, так что это ничего не значит. Но утверждать, что я тайно встречалась с Огастусом! Как это зло и несправедливо! Можно подумать, он какой-то отвратительный авантюрист, а не тот, кого я давно и хорошо знаю. Всю мою жизнь, разве этого мало! Почему бы это ему не гулять в парке? А если он гуляет в парке и мы встретились, ради бога, почему мне нельзя говорить с ним?

– Нет никаких причин для этого. И эта возмутительная девица распекала тебя?

– Не столько меня, сколько бедняжку Адди. Адди в отчаянии, поскольку Юджиния, кажется, сказанула, будто Адди не оправдала маминого доверия и поощряла мои тайные свидания. Она вела себя со мной очень гнусно, но не посмела слишком уж много мне наговорить, ведь Огастус был рядом. Вот поэтому она и вынудила меня пойти с нею и велела Альфреду подать мне руку, и я чувствовала себя запачканной, Софи, запачканной!

– Любая бы на твоем месте чувствовала себя так же, если бы ей пришлось взять под руку Альфреда, – согласилась Софи.

– Не поэтому! Это все из-за Юджинии! Как если бы она застала меня за чем-то позорным! И это еще не самое худшее! Чарльз катается здесь, и прямо перед твоим появлением он проехал мимо нас уже с Юджинией, усевшейся рядом с ним. Он так холодно посмотрел на меня! Будь уверена, она рассказала ему все, и теперь он кипит от ярости из-за меня и, скорее всего, станет влиять на маму, и все кончится совсем ужасно!

– Нет, ничего не случится, – хладнокровно заверила ее Софи. – По правде говоря, я не удивлюсь, если все это не удастся обернуть в лучшую сторону. Я не могу объяснять тебе все теперь, но прошу тебя, Сеси, не волнуйся ты так. В этом никакой надобности, ручаюсь тебе, совершенно никакой! Очень даже может быть, Чарльз ни слова не скажет тебе.

Сесилия посмотрела на кузину недоверчивым взглядом.

– Чарльз – и не скажет ни слова! Да ты его не знаешь! Он напоминал грозовую тучу!

– Не сомневаюсь, так оно и есть; он очень часто такой, а ты – такая глупышка и простофиля, ну зачем ты тут же трясешься и дрожишь, словно бланманже. Сейчас я высажу тебя, ты присоединишься к бедной маленькой Адди, и вы продолжите вашу прогулку. Я отправлюсь домой, где, и я в этом абсолютно уверена, найду твоего братца, поскольку мы с тобой уже объехали весь парк и нигде не заметили никаких признаков его экипажа, а я знаю, что он возвратится на Баркли-сквер, поскольку слышала, как он упоминал в разговоре с дядей какого-то человека по имени Экингтон, который заглянет туда в пять часов.

– Это папин доверенный, – безжизненно произнесла Сесилия. – И я не могу взять в толк, милая Софи, какое это имеет значение, будет ли Чарльз дома или нет, когда ты туда приедешь, поскольку он не станет говорить с тобой ни о чем, с чего бы это ему говорить с тобой?!

– Ох, как раз наоборот! – парировала Софи. – Не сомневайся, к тому времени он уже убедит самого себя, что все произошло только по моей вине, от начала и до конца! Кроме того, он разъярен тем, что я купила этот умопомрачительный фаэтон без его помощи; да, еще злится на меня за то, что я сама сняла для себя конюшню. Да он, должно быть, ждет не дождется моего возвращения домой, где может выяснять со мной отношения, не опасаясь, что его в любую минуту прервут. Бедняга! Думаю, мне стоит высадить тебя сейчас же, Сеси.

– Какая же ты смелая! – изумилась Сесилия. – Я и представить себе не могу, как ты сможешь вынести это!

– Что? Гнев и истерику твоего брата? Но я не вижу в этом ничего страшного.

Сесилия вздохнула.

– Это не совсем страх, но я боюсь, когда люди сердятся и обрушивают свой гнев на меня. Я ничего не могу с этим поделать, Софи, я знаю, это малодушно с моей стороны, но у меня сразу дрожат колени, и я чувствую себя совершенно больной.

– Что ж, сегодня им дрожать не придется, – бодро заверила ее Софи. – Я собираюсь выбить у Чарльза его оружие. Ой, смотри! Это Фрэнсис Уолви! Как раз тот, кто нам нужен! Он и вернет тебя к Адди вместо меня.

С этими словами она подъехала к лорду Фрэнсису, который только что любезничал с двумя дамами в ландо. Он подошел к фаэтону, не сдерживая восторженных восклицаний:

– Софи, это нечто великолепное! Мое почтение, мисс Ривенхолл! Удивительно, как это вы доверяете себя такой сумасбродной сорвиголове, право, я действительно поражен! Однажды она умудрилась перевернуть меня в кабриолете. В кабриолете!

– Как вы не великодушны! – вознегодовала Софи напускно. – Как будто я могла хоть что-нибудь предпринять на той дороге. Френада! О, дорогая, как давно, кажется, это было, если честно! Я приехала с сэром Горацием и жила у миссис… миссис…

– Сковелл, – подсказал лорд Фрэнсис. – Она была единственной дамой, живущей там, где той зимой квартировал штаб, и имела обыкновение устраивать вечера для игры в карты. Вы помните?

– Конечно, я помню! А еще лучше я помню блох в той ужасной деревне! Фрэнсис, мне надо подобрать Джона Поттона и двигаться дальше. Вы не проводите мою кузину к ее младшим брату и сестрам? Они гуляют вместе с гувернанткой где-то около главной аллеи.

Лорд Фрэнсис, на которого красота Сесилии произвела огромное впечатление, когда он встретил ее во время своего посещения Баркли-сквер, поспешил заверить дам, что ничто не могло бы доставить ему большего удовольствия, и протянул руки, чтобы помочь девушке выбраться из фаэтона. Он выразил также надежду, что они не так быстро наткнутся на компанию из детской и классной комнат, и Сесилия, не оставшись совсем глуха к непринужденному дружественному обращению и очевидному восхищению своей персоной, заметно повеселела. Софи с полным удовлетворением наблюдала, как они ушли вместе, и отправилась туда, где ее ждал кучер, к Стэнхоупским воротам для легких экипажей. Кучер сообщил ей, что видел, как мистер Ривенхолл проехал в эти ворота несколько минут назад, и добавил, сдержанно подсмеиваясь, что тот по-прежнему ничуть не поубавил своего гнева.

– Это все проклятая моя дерзость, мисс Софи, а страдают серые!

– Что же такое ты ему сказал, чтобы так прогневать его?

– Только одно: что вас никто никогда не обуздывал, но вместо того, чтобы согласиться со мной, он рассердился, осыпал проклятиями и укатил прочь. Вот уж я не виню его! Не попадайся под горячую руку! А он горяч, мисс Софи, ваш родственник, совсем как и вы!

По возвращении на Баркли-сквер Софи обнаружила, что мистер Ривенхолл только-только вошел в дом. Он не успел еще снять свой дорожный костюм с накидкой и остановился перед столиком в холле, чтобы прочитать письмо, полученное от кого-то из друзей. Увидев, как Дэссет впустил Софи, он нахмурился, но промолчал. Тина, которая проявляла неосмотрительную страсть к его обществу (по мнению своей хозяйки), весело запрыгала вокруг него и пыталась применить все известные ей увертки, лишь бы привлечь внимание этого молодого человека. Мистер Ривенхолл действительно поглядел на нее, но далеко не одобрительно, и коротко буркнул:

– Тихо!

– Ах, так вы приехали прямо передо мной! – заметила Софи, снимая перчатки. – Ну же, скажите, только искренне, каково ваше мнение об этих гнедых. Мистер Уичболд склонен утверждать, будто вам и самим они приглянулись, причем давно. Так ли это?

– Это меня совсем не касается, кузина! – ответил он.

– Нет, действительно? Я отдала четыре сотни гиней за них и, думаю, не прогадала.

– Вы действительно не шутили, когда дали мне понять, что завели свою собственную конюшню? – перебил он ее.

– Конечно, я говорила серьезно. Хорошенькое дело бы вышло, если бы тетушке пришлось взять на себя расходы по содержанию моих лошадей. Кроме того, я могу вполне вероятно купить еще двух, если только сумею найти пару под стать гнедым. Мне говорили, как замечательно править фаэтоном для четверки, хотя, я полагаю, тогда придется менять ось, а заниматься этим – нет ничего тоскливее.

– Я не волен контролировать ваши действия, кузина, – произнес он холодно. – Без сомнения, если вам нравится выставлять себя напоказ в парке, вы будете это делать. Но не могли бы вы быть столь любезны не брать с собой моих сестер!

– Но мне вовсе не нравится выставлять себя напоказ, – возразила Софи. – Я только немного покатала Сесилию по центральной аллее. Неужели вы придерживаетесь старомодных представлений? Я видела необыкновенно шикарные спортивные коляски, которыми управляли дамы, и дамы самого высокого полета!

– Я не имею никаких особых возражений против фаэтона, запряженного двойкой, – заметил он еще более неприветливо, – хотя эта высокая модель совершенно не подходит для дам. Вы простите мне, если я скажу вам, что имеется нечто слишком уж фривольное в этой модели.

– Так-так, и кто на всем белом свете мог проявить столько ожесточенной недоброжелательности, чтобы внушить вам эту мысль?! – спросила Софи.

Он вспыхнул, но ничего не ответил.

– Вы видели Сесилию? – спросила Софи. – Она смотрелась восхитительно в той новой шляпке, которую ваша мама столь разумно выбрала для нее.

– Да, я видел Сесилию, – ответил он мрачно. – Больше того, буду откровенным с вами, я, как и вы, кузина, знаю и то, как она проводила время в парке! Мне нечего ходить вокруг да около.

– Если вы желаете быть откровенным со мной, – прервала она Чарльза, – пойдемте в библиотеку. Вам не следует обсуждать семейные дела там, где вас могут услышать. Тем более мне самой крайне необходимо поговорить с вами на бесспорно очень щекотливую и деликатную тему.

Он сразу же шагнул к двери в библиотеку и рывком открыл ее. Софи прошла мимо него в комнату, и он последовал за ней, закрыв за собой дверь так стремительно, что Тина осталась с другой стороны. Ему пришлось тут же снова открыть дверь, поскольку Тина немедленно пронзительно и требовательно потребовала впустить ее. Это пустяковое событие не внесло разрядки и не исправило его настроения, и он начал говорить все с той же неприязнью в голосе:

– Давайте снимем перчатки, кузина Софи! Вы или не вы устроили тайное любовное свидание в парке для моей сестры с молодым Фовнхоупом, это не имеет значения. Я прекрасно знаю, что вы…

– Сесилия не теряет времени даром, – одобрительно заметила Софи. – Значит, она гуляла с Фовнхоупом, затем с Альфредом Уорэкстоном, а я оставила ее с лордом Фрэнсисом! И как раз об этом, дорогой кузен Чарльз, я бы и хотела поговорить с вами! Я далека, очень далека от вмешательства в дела вашей семьи, но думаю, мне все-таки следует дать вам один совет. Я знаю, это очень щепетильное дело для вас, из-за того щекотливого положения, в котором вы находитесь, но вы все же сумеете шепнуть словечко на ухо Сеси.

Он был сбит с ног этим неожиданным гамбитом и пристально посмотрел на свою собеседницу.

– Какого дьявола, о чем вы?

– У меня не было особого желания начинать этот разговор, – слукавила Софи, – но вы знаете, как мне нравится Сеси. И потом, я немного знаю этот мир и научилась заботиться о себе. Сеси же так невинна! Нет никакого вреда в Огастусе Фовнхоупе, и Фрэнсис Уолви слишком большой джентльмен, чтобы выходить за рамки приличий. Но вы не должны поощрять прогулки в парке такой красивой девушки, как ваша сестра, с этим бесстыжим балбесом Альфредом, Чарльз!

Мистер Ривенхолл был настолько ошеломлен, что на мгновение не мог выговорить ни слова. Потом потребовал объяснений.

– Он относится к тому отвратительному типу мужчин, которые целуют горничных на лестнице, – прямо ответила Софи.

– Моя сестра – не горничная!

– Да, и я полагаю, она сумеет удержать его на расстоянии вытянутой руки.

– Могу ли я узнать, имеете ли вы хоть малейшие основания, чтобы выдвигать подобные обвинения против Уорэкстона?

– Если вы имеете в виду, не видела ли я, как он целует горничную, то нет, дорогой Чарльз, я этого не видела. Если, с другой стороны, вы подразумеваете, не пытался ли он поцеловать меня, то да, дорогой Чарльз, он пытался. К тому же как раз в этой комнате.

– Мне чрезвычайно жаль, что вам пришлось терпеть подобное обращение под этой крышей, – сказал Чарльз, с усилием выдавливая из себя слова. Он выглядел сердитым и подавленным.

– Ой, выкиньте эти мысли из головы! Я же вам сказала, что сумела постоять за себя. Но я сомневаюсь, смогла ли бы какая-нибудь другая девушка избежать его… склонности Альфреда к объятиям или поглаживанию или убедить его, что темы, которые он выбирает для разговора, слишком фривольны.

С этими словами она сняла свою мантилью, отложила ее в сторону и села в кресло подле камина.

Немного помолчав, Чарльз заговорил уже мягче:

– Я не стану притворяться, будто испытываю хоть какую-нибудь симпатию к Уорэкстону, поскольку таковой не испытываю. Насколько это в моей власти, я постараюсь, конечно, препятствовать его посещениям этого дома. Мое положение, однако, как вы отметили, весьма щекотливое. Мне кажется, не стоит доводить случившееся до ушей мисс Уорэкстон.

– Нет, действительно не стоит! – горячо поддержала она его. – Сообщать мисс Уорэкстон подобные вещи о ее брате для вас было бы самым последним делом!

Опершись рукой на каминную доску, Чарльз смотрел на огонь, но при этих словах он поднял голову и бросил на Софи пристальный взгляд. Ей показалось, в его глазах она увидела слишком большое понимание.

– Именно так, кузина.

– Не стоит придавать слишком большое значение этому Уорэкстону! – добродушно посоветовала она ему. – Я вовсе не хочу сказать, что Сеси испытывает к нему какие-то нежные чувства, поскольку она считает его даже более отвратительным, чем считаю я.

– Благодарю вас! Я прекрасно знаю, что она не имеет никаких чувств в отношении его! – опять вспыхнул Чарльз. – Она увлечена этим самовлюбленным болваном, Фовнхоупом!

– Ну конечно, – согласилась Софи.

– Я также знаю, что вы поставили своей целью, с того самого дня, как появились в этом доме, поощрять ее безумие всеми возможными способами! Вы с Сесилией постоянно замечены в компании Фовнхоупа, вы притворились, будто дружны с ним, чтобы он получил оправдание заходить сюда все шесть дней из семи, вы…

– Короче, Чарльз, одним словом, делала все, чтобы они постоянно бывали вместе. Да, так оно и есть, и если бы вы имели хотя бы крупицу здравого смысла, то поступали бы так же задолго до моего появления в Лондоне.

Он замер на мгновение, а затем недоверчиво поинтересовался:

– Неужели вы задумали этим вылечить Сесилию? Или полагаете, будто я смогу поверить в подобные намерения с вашей стороны?

– Вообще-то, я не знаю, – ответила она после недолгого размышления. – Видите ли, должно случиться одно из двух. Или ей постепенно надоест Огастус (а я должна сказать, мне кажется очень вероятным такой исход событий, так как, хотя Фовнхоуп необыкновенно красив и может быть очень приятным, когда захочет, одновременно он предельно утомителен, и помимо этого порой забывает о существовании Сесилии именно в те моменты, когда ему следовало бы проявлять о ней заботу), или она продолжит любить его, несмотря на все его недостатки. И, если это все-таки случится, тогда вы, Чарльз, сможете не сомневаться, что ее чувства к нему вовсе не безумное увлечение, и вам придется дать свое согласие на их брак.

– Никогда! – с негодованием сказал он.

– Но вам придется, – настаивала она. – В этом случае было бы безнравственно даже пытаться принудить ее на другой брак. Безнравственно и жестоко.

– Я не стану принуждать ее к замужеству! – вспыхнул он. – Может, вам будет интересно узнать, что я очень и очень привязан к Сесилии, но именно по этой причине, а не из-за какой-то там моей прихоти, я не смогу одобрить ее союз с человеком с таким характером, как у Фовнхоупа! Что касается вашей невероятной затеи, способствуя их встречам, заставить Сесилию устать от этого типа, вы очень и очень ошибаетесь. Вместо того чтобы уставать от его общества, Сесилия пользуется каждой возможностью остаться с ним наедине! Она даже потеряла все представления о приличиях и сделала Адди своей наперсницей. Только сегодня днем мисс Уорэкстон наткнулась на них с Фовнхоупом на уединенной и укромной дорожке в парке. Они избавились от Адди. Тайные встречи! Право слово, великолепное поведение для мисс Ривенхолл Омберсли!

– Мой дорогой Чарльз, – заметила Софи с непоколебимым спокойствием, – вы прекрасно знаете, что все это напридумали сами.

– Я напридумал! Не воображаете ли вы, будто я состряпал бы эту выдумку о своей сестре?

– Сказать по правде, мне кажется, в гневе вы способны на все, – сказала она с улыбкой. – Нет никакого секрета в том, что она прогуливалась по аллеям с Фовнхоупом, но все остальное имеет причиной лишь ваше плохое настроение. Ну же, не говорите только, что это мисс Уорэкстон рассказала вам всю эту историю, поскольку я уверена, она никогда не стала бы ничего сочинять о Сесилии! Спрятаться от Адди, вот уж действительно выдумка! Да Сесилия не стала бы прятаться от Адди ни на минуту! Боже правый, разве вы не знаете свою сестру! И как можно обвинять ее в каких-то тайных поступках? Какое вульгарное воображение, об этом даже говорить нелепо! Прекратите дурачить самого себя! Неужели вы станете выговаривать Сеси за то, что она позволила вполне респектабельному молодому человеку, которого она знает, позвольте вам напомнить, с младенческой поры, совсем недолго пройтись рядом с ней, да еще под присмотром гувернантки!

Снова она почувствовала на себе пристальный немигающий взгляд.

– Вы это точно знаете? – спросил он несколько иным тоном.

– Конечно, я знаю, поскольку Сеси рассказывает мне обо всем. Кажется, мисс Уорэкстон сказала что-то такое Адди, и это расстроило бедняжку очень. Но, без сомнения, бедняжка неправильно все истолковала! Мисс Уорэкстон, возможно, кажется, что Адди следовало прогнать Огастуса, чтобы тот шел своей дорогой, хотя как могла гувернантка себе это позволить, я едва могу представить! Но у Адди слишком чувствительная натура, вы же знаете, и она слишком легко расстраивается по пустякам.

– Адди никто ни в чем не должен обвинять. Сесилия уже не под ее опекой, может, ей и следовало предупредить маму об этих встречах… но она никогда не ябедничала ни о ком из нас! – снова распалился он.

– Покажите же Адди, что вы не сердитесь на нее, Чарльз, и не хотите выгнать после стольких лет, – примирительно попросила Софи.

– Выгнать ее? – эхом отозвался он, пораженный. – Какая ерунда, бог с вами!

– Именно так я ей и сказала! Только мисс Аддербери вбила себе в голову, будто она старомодна в своих воспитательных методах и, похоже, думает, что ей следовало бы знать итальянский язык, чтобы научить ему детей, и еще всякие тому подобные штучки.

Возникла неловкая пауза. Мистер Ривенхолл сел по другую сторону камина и несколько рассеянно стал молча потягивать за уши Тину. Он хмурился и, наконец, заговорил грубовато отрывисто:

– Я вообще ничего не могу сказать ей касательно обучения сестер. Это мамины заботы, и я не могу понять, зачем кому-то еще вмешиваться в эти дела.

Софи не видела никакого смысла развивать тему и просто кивнула в знак согласия. Он окинул ее сузившимися от напряжения глазами, но она сохраняла самообладание.

– Ничего из сказанного не имеет никакого отношения к тому, о чем я говорил вам. У нас все шло хорошо, кузина, прежде чем вы начали переворачивать вверх дном этот дом! Я буду обязан вам, если в будущем…

– Да что такого я еще натворила? – воскликнула она.

Тут мистер Ривенхолл обнаружил, что у него совершенно не получается подобрать слова для описания происходящего в доме, и поэтому ему пришлось вернуться к единственному материальному преступлению, совершенному кузиной.

– Во-первых, вы привезли сюда обезьяну! – сказал он. – Несомненно, с наилучшими намерениями! Но это – самое неподходящее животное для подарка детям, и теперь, непременно, они будут считать себя обиженными, если мы избавимся от Жако, а избавиться от него придется!

В ее глазах заплясали чертики.

– Чарльз, да вы просто из кожи вон лезете, стараясь показать, какой вы невыносимый! Нельзя же кормить Жако кусочками яблока, учить его самым разным трюкам и напоминать детям, чтобы ночью укрыли его одеялом, а на следующий день утверждать, будто необходимо избавиться от обезьяны!

Он закусил губу, но не сумел полностью подавить горестную усмешку.

– Кто сказал вам об этом?

– Теодор. И еще рассказал о том, как вы понесли Жако вниз на своем плече, чтобы похвастаться им перед мисс Уорэкстон, когда она приехала в гости. Я должна отметить, что вы поступили глупейшим образом, ведь вы же знаете, она не любит животных в доме, она сама нам об этом говорила. Я уверена, нет никакой необходимости заставлять ее любить их, и с вашей стороны нехорошо слишком досаждать ей. Вы же знаете, сама я никогда не позволяю Тине приставать к Юджинии.

– Вы ошибаетесь! – торопливо поправил он кузину. – Юджиния не любит лишь обезьян, это леди Бринклоу терпеть не может собак!

– Я предполагаю, и ее дочь испытывает к ним те же чувства, – сказала Софи, поднимаясь и оттряхивая юбки. – Никто не может отрицать старинное наблюдение, как часто дочери походят на своих матерей. Чаще не лицом, нет, а нравом и склонностями. Вы, должно быть, тоже не раз отмечали подобное сходство.

Слова Софи, похоже, несколько озадачили молодого человека.

– Нет, не замечал. Вряд ли так бывает!

– Да вы только посмотрите на Сеси! Когда она станет старше, она будет точно такой же, как дорогая тетушка Лиззи.

Она видела, какой эффект произвела на него справедливость этого утверждения, и подумала, что для первого раза предоставила ему предостаточно поводов для размышления.

– Мне пора идти переодеваться. – Она встала и направилась к двери.

– Нет, подождите! – резко поднялся с места Чарльз.

Софи обернулась:

– Да?

Похоже, он не знал, о чем хотел сказать.

– Ничего! Не важно! В следующий раз, когда вы твердо задумаете приобрести лошадей, вам лучше сказать мне об этом. Хуже некуда привлекать к этому делу чужих.

– Но вы ведь уверили меня, что и пальцем не пошевельнете! – заметила она.

– Да! Но для вас нет ничего приятнее, чем показать мне, как я не прав, не так ли?

Она рассмеялась, но не стала ничего отвечать и молча покинула комнату. Наверху ее атаковала Сесилия, с тревогой ожидавшая своей участи.

– Если он и заговорит с тобой, то только чтобы предупредить относительно Альфреда Уорэкстона! – сказала Софи, светясь от радости. – Я рассказала ему, как ведет себя с барышнями этот препротивный субъект, и предостерегла, чтобы он побеспокоился о тебе.

– Неужели!

– Да! Я превосходно поработала сегодня, замечу без всякой щепетильности! Да, и скажи Адди: Чарльз ее ни в чем не обвиняет! Он ни слова не скажет тетушке о случившемся, и я сомневаюсь, скажет ли хоть словечко тебе. Единственный человек, с которым он, может быть, поговорит, – его драгоценная Юджиния. Надеюсь, она выведет его из себя.

Сесилия так и не смогла поверить в свою удачу и с трепетом ждала момента, когда ей придется выслушать очередной выговор от брата. Неожиданно столкнувшись с ним лицом к лицу на повороте лестницы, она почувствовала, что ей трудно дышать и она не может сдержать дрожь в коленках.

– Здравствуй! – сказал он, окинув быстрым взглядом ее изящное бальное платье из газа и атласа. – Какая ты нарядная! Ты куда-то собралась?

– Леди Сефтон заедет после обеда, она берет нас с Софи в ассамблею, – обрадовалась Сесилия. – Мама чувствует себя не слишком хорошо, чтобы везти нас туда сегодня.

– Ты там всех затмишь, такая ты красивая!

– А почему бы тебе не поехать с нами? – набравшись храбрости, спросила девушка.

– Если я поеду с вами, Фовнхоупу не удастся весь вечер тереться подле твоей юбки, – сухо заметил он.

Сесилия вздернула подбородок.

– Ни при каких обстоятельствах я не допустила бы, чтобы кто-то терся подле моей юбки весь вечер, кто бы ни был этот джентльмен!

– Да, думаю, так оно и есть, – как можно ласковее произнес Чарльз. – Но это не по мне, Силли! Кроме того, я занят: иду в другое место.

Это почти забытое имя, которым он звал ее в детстве, заставило ее смягчиться, но она все равно не удержалась от комментария:

– Какой-нибудь сумасбродный клуб!

– Нет, комната для игры в криббидж! – усмехнулся он.

– Какой ты противный! Полагаю, ты собираешься обсуждать достоинства любимцев Блумсбери, или Черного бриллианта, или… или…

– Мейфэровское диво, – подсказал он. – Ничего столь интересного, проведу время с несколькими друзьями. А что вы знаете о любимцах Блумсбери, мисс?

Она дерзко посмотрела на него и продолжила свой путь вниз по лестнице, бросив на ходу:

– Только то, что я узнала от братьев, Чарльз!

Он рассмеялся, но прежде, чем она достигла конца лестницы, свесился с перил и повелительно окликнул:

– Сесилия!

Она вопросительно подняла голову.

– Этот тип, Уорэкстон, донимает тебя?

Она чуть было не выдала себя, но, стараясь сохранять серьезность, ответила:

– Ой, что ж… Осмелюсь сказать, мне не трудно поставить его на место, если… ну, если сочту нужным осадить!

– Тебе не следует сдерживаться, ни по каким из известных мне причин. Едва ли я должен говорить, что, если Юджиния узнает о таком поведении Альфреда, она первая осудит его.

– Конечно, Чарльз.

Обсуждал ли мистер Ривенхолл с мисс Уорэкстон поведение брата, так никому и не дано было узнать. Если и обсуждал, то, по мнению Софи, с большим тактом, поскольку мисс Уорэкстон вовсе не казалась смущенной.

Однако Софи все же представилась возможность получить реванш. Это случилось, когда в очередной раз мисс Уорэкстон подняла спорный вопрос о Жако, доверительно поведав леди Омберсли свои опасения.

– Я живу в постоянном страхе, что когда-нибудь услышу, как эта обезьяна покусала кого-то из детей.

– Чушь! – не выдержал Чарльз, до которого долетели слова невесты.

– Но я полагаю, укусы обезьян ядовиты.

– Ну, тогда, надеюсь, Жако сумеет покусать Теодора.

Леди Омберсли что-то протестующе пробормотала, но Теодор, которому только что основательно попало за ловко пущенный крикетный шар из сада на площади прямо в одно из окон соседнего дома, только усмехнулся. Мисс Уорэкстон, не считавшая, что мальчик получил соответствующее проступку наказание, уже высказывала свое суровое мнение о столь необузданном поведении. Чарльз выслушал, но в ответ только сказал:

– Все верно, конечно, но удар был классный. Я видел.

Это полнейшее игнорирование ее мнения терзало мисс Уорэкстон, и теперь она с наигранностью, которую слишком часто использовала в разговоре с детьми, прочитала Теодору очередное наставление, добавив, что ему сильно повезло, так как в качестве возмездия за преступление его не лишили нового любимца. Теодор промолчал в ответ, только одарил девушку негодующим взглядом.

– Ясно же, вы не любите Жако из-за того, что его нам подарила Софи! – неожиданно для всех выпалила Гертруда.

Правда этого ошеломляюще откровенного высказывания произвела на большинство присутствующих потрясающее действие. На щеках мисс Уорэкстон выступили два красных пятна; леди Омберсли судорожно вздохнула, Сесилия подавила смешок. Только на Чарльза и Софи это никак не подействовало. Софи даже не оторвала глаз от своего шитья, а Чарльз лишь мрачно прокомментировал:

– Глупое и дерзкое замечание, Гертруда. Ты можешь вернуться в классную комнату, если не в силах вести себя прилично.

Гертруду, которая достигла уже того возраста, когда приходила в замешательство не меньше старших, бросило в краску, и она в смущении выбежала из комнаты.

Леди Омберсли сразу же перешла к разговору о планируемой ею вместе с Софи и Сесилией экспедиции по посещению маркизы де Вильясаньяс в Мертоне.

– Всем приятно, если их не обделяют вниманием, – начала она, – поэтому я сделаю над собой усилие. Нам следует надеяться, что дождь в этот день не пойдет, иначе он очень подпортит нам поездку. Мне бы хотелось, чтобы и ты поехал с нами, Чарльз. Все-таки будущая жена вашего дяди, ты же понимаешь. Признаюсь, не слишком-то приятно выбираться из города без сопровождения мужчины, хотя я вполне полагаюсь на Раднора и, естественно, непременно возьму с собой еще и моих лакеев.

– Моя дорогая матушка, троих здоровых мужчин вполне достаточно, чтобы защитить вас в этой опасной поездке! – весело успокоил ее Чарльз.

– Тетя Лиззи, не упрашивайте Чарльза ехать с нами! – произнесла Софи, отрезая ножницами нитку. – Сэр Винсент клятвенно пообещал сопровождать нас туда, поскольку он не виделся с Сансией еще с Мадрида. Тогда был еще жив ее муж, и они устраивали роскошные приемы для всех английских офицеров.

– Если вы желаете этого, мама, я непременно поеду с вами. Я могу взять кузину в свою коляску, и тогда вам не будет столь тесно в вашей карете, – выждав паузу, все же сказал Чарльз.

– Ой, а я собиралась отправиться туда на своем фаэтоне, – беспечно заметила Софи.

– Помню, вы стремились заставить меня позволить вам править моими серыми?

– Как, неужели вы бы позволили мне?

– Возможно.

– Ой, нет и нет! – засмеялась Софи. – Вот уж вовсе не верю в эти самые «возможно»! Берите к себе Сесилию!

– Сесилия с превеликим удовольствием предпочтет ехать с мамой в ландо. Ладно, часть пути вы сможете взять поводья.

– Вот это уже действительно кое-что! – оживилась девушка. – Вы меня убедили, Чарльз, и боюсь, ваше решение далось вам с трудом!

– Это будет восхитительная экспедиция, – поспешно отреагировала мисс Уорэкстон. – С трудом подавляю искушение упросить вас, дорогая леди Омберсли, найти и для меня местечко в вашей карете.

Леди Омберсли была слишком хорошо воспитана, чтобы выдать свой ужас, только заметила с некоторым сомнением в голосе:

– Моя дорогая, конечно, если только Софи не решит, что нас и так слишком много набирается для посещения маркизы! Я ни в коей мере не желаю причинить маркизе хоть малейшее неудобство, тем более смутить ее.

– Ничуть вы ее не смутите, дорогая тетя Лиззи! – тотчас ответила Софи. – И не в вашей власти создать Сансии хоть какие-нибудь неудобства. Она сама и пальцем не пошевельнет и не разволнуется нисколько, но предоставит все хлопоты своему мажордому. Он – француз и с удовольствием займется приготовлениями даже для такой небольшой компании, как наша. Мне остается только написать Сансии, попросить дядю франкировать письмо, и все будет улажено… Если только она сумеет проснуться, чтобы передать мое сообщение Гастону!

– Как интересно будет встретить настоящую испанку знатного рода! – заметила мисс Уорэкстон.

– Она это сказала так, как если бы Сансия была жирафом! – заметила Софи, оставшись позже вдвоем с Сесилией.

– Как жаль, я не знал заранее, что вы надумаете составить моей матушке компанию, – сказал мистер Ривенхолл, провожая мисс Уорэкстон к карете. – Тогда я предложил бы вам место в моей коляске. Теперь уже мне не удастся пойти на попятную, но это досадно. Сам я вовсе не стал бы соглашаться на эту поездку, если бы не узнал, что Толгарт предполагает свое сопровождение. Бог свидетель, меня ни капельки не интересует, за кого выйдет замуж моя кузина, но полагаю, в сложившихся обстоятельствах мы обязаны, ради моего дяди, не поощрять эти отношения.

– Боюсь, этот визит доставит вам массу дополнительных забот, мой дорогой Чарльз. Многое должно прощать девушке, которая никогда не знала материнской заботы, но признаюсь, я все же надеялась, что под руководством вашей мамы она попытается соответствовать английским стандартам правил приличия.

– Только не она! По-моему, ей доставляет удовольствие держать нас в состоянии постоянного напряжения. Нет никакой возможности предположить, чего ждать от нее дальше, а уж отношения, которые она поддерживает со всеми этими болтунами и пустомелями, из тех, кто когда-либо носил алый мундир… Не то чтобы меня это сильно беспокоило… Но поощрять Толгарта волочиться за ней – это уже сверх всякой меры. Очень хорошо говорить, что она может постоять за себя, и вынужден признать, ей, в самом деле, это прекрасно удается, но если ее станут замечать слишком часто в его обществе, о ней начнут судачить все сплетники Лондона!

Не прошло и двух суток, как мисс Уорэкстон, высоко оценившая эти опрометчиво сказанные им слова, проявила достаточно неблагоразумия, чтобы повторить их суть Софи. Гуляя по парку со своей горничной, в час модной по тем временам прогулки, она натолкнулась на фаэтон Софи, который та остановила, чтобы обменяться парой слов с достойным порицания сэром Винсентом. Сэр Винсент небрежно положил руку на ступеньку фаэтона, Софи же наклонилась к нему, и оба увлеклись беседой. Увидев мисс Уорэкстон, Софи, приветливо улыбнувшись, кивнула ей, но несколько удивилась, когда Юджиния решительно направилась прямо к ним.

– Здравствуйте! Так вот этот фаэтон, о котором я столько слышала! Во всяком случае, как я вижу, у вас прекрасные лошади. И вы правите парой! Вас нужно поздравить, не думаю, что я бы решилась на подобное.

– Полагаю, вы знакомы с сэром Винсентом Толгартом, – сказала Софи.

Сэр Винсент получил самый холодный из возможных поклон и едва ли удосужился хоть легкого намека на улыбку.

– А знаете, – сказала мисс Уорэкстон, подняв глаза на Софи, – право, я думаю, мне надо попросить вас позволить мне проехаться подле вас по кругу! Уверяю вас, я до некоторой степени завидую вашему мастерству.

Софи дала знак Джону сойти и вежливо согласилась:

– Прошу вас, садитесь подле меня, мисс Уорэкстон! Конечно же, постараюсь показать все, на что я способна. Сэр Винсент, тогда я прощаюсь с вами до пятницы, заезжайте за нами на Баркли-сквер.

С помощью Джона Поттона мисс Уорэкстон забралась в этот не слишком удобный высокий фаэтон с похвальным изяществом, села около Софи, аккуратно расправила юбку и даже приветствовала Тину словами «Милая маленькая собачонка!». Звук ее голоса заставил маленькую борзую задрожать и крепче прижаться к своей хозяйке.

– Как я счастлива воспользоваться этой возможностью поговорить с вами, мисс Стэнтон-Лэйси. Мне уже начинало казаться невозможным застать вас когда-либо одну! У вас столько знакомых!

– Да, вы правы. Но разве это не здорово?

– В целом – да! – согласилась мисс Уорэкстон с медовой сладостью в голосе. – Хотя иногда, дорогая мисс Стэнтон-Лэйси, когда кто-то имеет множество друзей, этот человек перестает соблюдать некоторую осторожность, как того, возможно, стоило бы. Простите, но не могу ли я рискнуть попросить вас немного поостеречься? В Париже и в Вене, я уверена, вы бы стали давать мне советы, как стоит вести себя, но в Лондоне я все-таки больше ориентируюсь, чем вы.

– О нет, вот уж нигде и никогда я не набралась бы дерзости указывать вам, как вы должны себя вести! – провозгласила Софи.

– Что ж, возможно, в этом и не возникло бы необходимости, – любезно согласилась мисс Уорэкстон. – Моя мама всегда была очень внимательной наставницей и очень строго подходила к выбору гувернанток для своих дочерей. Дорогая мисс Стэнтон-Лэйси, памятуя о вашем положении, я испытываю к вам столько сочувствия и сострадания! Вам, должно быть, так часто недоставало материнского внимания!

– Нисколько. Не тратьте попусту ваше сострадание, умоляю вас! Мне нисколько не недоставало материнского внимания, пока рядом со мной был сэр Гораций.

– Джентльмены, – сказала мисс Уорэкстон, – это не совсем то же самое.

– Бесспорное заявление. Как вам нравятся мои гнедые?

– Ну, позвольте же мне говорить с вами откровенно! – положив руку на колено Софи, просительно произнесла мисс Уорэкстон.

– Едва ли я смогу помешать вам, если только не переверну вас, – ответила Софи. – Но знаете ли, лучше вам бы воздержаться от излишней откровенности. Уж очень я непредсказуема, и, если меня вывести из себя, я могу натворить много такого, о чем мне придется впоследствии сожалеть.

– Но я должна поговорить с вами! – настаивала мисс Уорэкстон. – Обязана. Ради вашего кузена!

– Неужели? Как это понимать?

– Вы поймете, почему ему не хотелось поднимать этот вопрос в разговоре с вами. Он чувствует некоторую щекотливость и деликатность момента…

– А мне показалось, вы говорили о Чарльзе! – прервала ее Софи. – О каком же кузене идет речь?

– О Чарльзе…

– Ерунда! Вот уж кто не страдает сомнениями по поводу какой-то там щепетильности.

– Мисс Стэнтон-Лэйси, поверьте мне, этот налет легкомыслия вам не идет! – решительно произнесла мисс Уорэкстон, теряя часть сладости в голосе. – Боюсь, вы не можете знать, какого поведения ждут от достойной знатной женщины! Или (прошу прощения!) какие роковые последствия может повлечь за собой ваше поведение, если вы вызовете раздражение в обществе или дадите повод для сплетен, которые могут оказаться столь же болезненны для Ривенхоллов, как (никто меня в этом не переубедит) и для вас.

– Ну же, ради всего святого, а дальше-то что? – перебила ее Софи, крайне удивленная происходящим. – Не можете же вы быть столь старомодной, чтобы предположить, будто если я правлю высокой моделью фаэтона, то даю повод для безудержного всплеска сплетен!

– Нет, хотя предпочтительнее было бы видеть вас в каком-то менее спортивном экипаже. Но ваша привычка к непринужденному общению со столькими господами военными – пустомелями и повесами в алых мундирах, по образному выражению Чарльза! – и, в особенности, с тем человеком, с которым, как я заметила, вы минуту назад беседовали, заставляет, дорогая мисс Стэнтон-Лэйси, видеть в вас несколько фривольную, легкомысленную особу, хотя вы, как я понимаю, вовсе не желали бы подобных разговоров о себе. Ухаживания сэра Винсента не могут придать вам уважения в обществе, на самом деле они ведут лишь к прямо противоположному эффекту! Некая леди, с чьим мнением следует считаться в первую очередь, как раз только сегодня критически отозвалась о нем и его особой привязанности к вам.

– Думаю, в этом есть ее собственный интерес, – заметила Софи. – Он до скандальности потрясающий ловелас! Так это мой кузен Чарльз пожелал, чтобы вы предостерегли меня против всех этих алых мундиров?

– Нет, конкретно он не просил меня предпринимать каких бы то ни было действий, – честно уточнила мисс Уорэкстон, – но он говорил со мной об этом, и я знаю, каковы его чувства. Вы должны понимать, что общество может посмотреть снисходительно на простенькие шалости, например, на тот случай, когда вы уехали на экипаже Чарльза, поскольку покровительство леди Омберсли дает вам определенную защиту.

– Мне здорово повезло! – воскликнула Софи. – Но не считаете ли вы, что сами поступаете неразумно? Ведь вас могут заметить со мной в одной компании?

– Теперь вы насмешничаете, мисс Стэнтон-Лэйси!

– Нет, я только боюсь, как бы вы не пострадали из-за того, что вас видели в таком фривольном экипаже, да еще со столь легкомысленной молодой особой, как я!

– Едва ли, – успокоила ее мисс Уорэкстон. – Возможно, кому-то это может показаться немного странным, поскольку все знают: сама я не езжу одна в Лондоне, но думаю, мой характер достаточно известен в обществе, и это позволяет мне (если я того пожелаю) делать то, что для других неблагоразумно даже пытаться.

– Помогите же мне разобраться! – настаивала Софи. – Скажите, если я в вашем присутствии совершу какой-то возмутительный поступок, из уважения к вашей безупречной репутации мне его простят?

– Скажем так, из уважения к безупречной репутации моей семьи, мисс Стэнтон-Лэйси. Смело отвечаю вам, без колебания – да.

С того места, где они находились в тот момент, виднелись ворота, выходящие на Пикадилли, как раз напротив Эпсли-Хаус.

– Великолепно! – оживилась Софи и направила лошадей к воротам.

– Боже милостивый, куда это вы? – пронзительно вскрикнула мисс Уорэкстон, потерявшая часть своей самонадеянности.

– Сейчас я сделаю то, о чем мечтала с тех самых пор, как мне сказали, что делать этого нельзя ни при каких обстоятельствах! – объяснила Софи. – Для меня это своего рода запертая комната Синей Бороды.

Фаэтон, покачиваясь, миновал ворота и резко повернул налево, едва избегая столкновения с тяжелой каретой. Мисс Уорэкстон издала приглушенный вопль и вцепилась в стенку фаэтона.

– Осторожнее! Прошу вас, сейчас же придержите ваших лошадей! Я не желаю кататься по улицам! Вы с ума сошли?

– Нет, нет, не бойтесь! Я в своем уме. Как же я рада, что вам пришло в голову покататься со мной! Такая возможность может мне никогда больше и не представиться!

– Мисс Стэнтон-Лэйси, я не знаю, что вы задумали, но я снова вынуждена просить вас осадить лошадей! Я нисколько не склонна находить вашу выходку забавной, и я желаю покинуть ваш фаэтон немедленно.

– И пойти пешком по Пикалдили, без сопровождения? Неужели вы на это решитесь?

– Остановитесь! – потребовала мисс Уорэкстон, почти переходя на визг.

– Ни в коем случае. Вот это да, вот это толкотня! Возможно, вам лучше не разговаривать со мной, пока я не проскочу между всеми этими повозками и каретами.

– Ради всего святого, хотя бы помедленнее! – взмолилась мисс Уорэкстон, не на шутку встревожившись.

– Обязательно, когда мы будем поворачивать, – пообещала Софи, проскакивая между фургоном и почтовой каретой, буквально на волосок от столкновения.

Стон, вырвавшийся у ее спутницы, заставил Софи смягчиться:

– Нет никакой нужды вам так пугаться, сэр Гораций заставлял меня въезжать в ворота до тех пор, пока я не научилась даже не обдирать лак на карете.

Теперь они уже двигались вверх по Пиккадили. С большим трудом вернув себе самообладание, мисс Уорэкстон потребовала ответа:

– Немедленно скажите, куда вы меня везете!

– На Сент-Джеймс-стрит, – невозмутимо ответила Софи.

– Как? – едва не задохнулась мисс Уорэкстон, сильно побледнев. – Вы этого не сделаете! Приличные дамы никогда не позволяют себе ездить туда! Там ведь одни клубы… На глазах у фланирующих городских гуляк! Вы и представить себе не можете, что о вас станут говорить! Немедленно остановитесь!

– Нет, я хочу увидеть это. Одно «Окно поклонов» чего стоит, я столько раз о нем слышала. И всех этих денди. Как обидно, что мистеру Браммеллу пришлось уехать за границу! Представляете, я никогда в жизни его не видела. А вы сможете показать мне разные клубы? А мы сумеем распознать «Уайтс» или там есть и другие здания с подобными окнами?

– Странное у вас представление о шутках, мисс Стэнтон-Лэйси! Неужели вы серьезно?!

– Ну да. Я абсолютно серьезна. Конечно, я не осмелилась бы сделать это без вас, но сегодня вы со мной, и вы заверили меня, что ваша репутация безупречна, значит, я без всяких колебаний могу, наконец, утолить свое страстное желание. А вы меня подстрахуете своей репутацией безупречной юной леди. Можно смело надеяться, что ваша значимость и ваше влиятельное положение сделают подобные поездки весьма модными среди дам. Мы еще с вами успеем в этом убедиться!

Сколько ни старалась мисс Уорэкстон, какие только доводы не приводила, а она приводила их множество, ничто не могло урезонить Софи. Она неумолимо и непреклонно двигалась к своей цели. Дикие мысли одолевали мисс Уорэкстон, она хотела даже выпрыгнуть на ходу из фаэтона, но отказалась от столь сумасшедшей идеи. Слишком уж это было опасно. Если бы она надела вуаль, то могла бы сильнее надвинуть ее на лицо и надеяться остаться неузнанной, но на ней в тот день была только скромная шляпка, без вуали, всего лишь с одним бантом. Она не взяла с собой даже зонтика, и ей приходилось сидеть у всех на виду, вытянувшись в струнку, глядя прямо перед собой все время, пока они двигались вдоль по этой улице их позора. Она не произнесла ни слова, пока лошади не свернули на Пэлл-Мэлл, и только тогда дрожащим от гнева и горечи голосом изрекла:

– Я никогда вам этого не прощу! Никогда!

– Достаточно жестоко с вашей стороны! – безразлично произнесла Софи. – Где вы желаете, чтобы я вас высадила?

– Если вы посмеете оставить меня здесь…

– Отлично, я отвезу вас на Баркли-сквер. Не знаю, найдете ли вы моего кузена дома в этот час, но обо всем случившемся вы можете поведать тетушке и пожаловаться ей на меня. Ведь, насколько я могу судить, именно этого вы сейчас так жаждете.

– Не разговаривайте со мной! – сказала мисс Уорэкстон с дрожью в голосе.

Софи рассмеялась.

У дома Омберсли она вновь нарушила молчание:

– Вы сумеете спуститься без посторонней помощи? Поскольку мы оставили моего кучера вместе с вашей горничной, мне придется самой отвезти фаэтон в конюшню.

Мисс Уорэкстон, не удостоив Софи ответом, сошла вниз и направилась к парадной двери.

Только спустя полчаса Дэссет отворил двери перед возвращающейся из конюшен Софи. В ту же самую минуту она увидела мистера Ривенхолла, спускающегося по лестнице прямо ей навстречу.

– О, так вы были дома! Я очень рада! – так своеобразно приветствовала она кузена.

– Не пройдете ли вы со мной в библиотеку на несколько минут? – сдержанно спросил он, хотя вид у него был суровый.

Она последовала за ним и начала снимать перчатки со слегка дрожавших рук. Ее глаза все еще искрились, румянец, очень красивший ее, покрывал щеки.

– Кузина, ради бога, что на вас нашло? – потребовал объяснений мистер Ривенхолл.

– О, разве мисс Уорэкстон вам ничего не рассказала? Я всего лишь исполнила свое страстное желание!

– С ума вы сошли, что ли! Это же неприлично, разве вы не знаете?!

– Да, знала я все и никогда бы не осмелилась на это, если бы не присутствие мисс Уорэкстон рядом со мной! Не смотрите на меня с такой тревогой и унынием! Это Юджиния заверила меня, что даже если я совершу нечто возмутительное в ее присутствии, ее безупречная репутация убережет и меня! Неужели вы в этом сомневаетесь?

– Софи, она не могла сказать ничего подобного!

Она пожала плечами и отвернулась.

– Нет? Не могла? Тогда ваше право, думайте так, как вам заблагорассудится!

– Что все-таки произошло? Какая причина побудила вас заставить ее пройти через подобное унижение?

– Я предоставлю мисс Уорэкстон возможность самой сообщить вам все. На ее собственное усмотрение. Мне и так уже пришлось сказать слишком много. Не люблю сплетников, и сама не опущусь до их уровня! Мои поступки вас не касаются, кузен Чарльз, и еще того меньше они касаются мисс Уорэкстон.

– Ваша выходка как раз очень сильно ее коснулась!

– Вы правы, не стану даже оспаривать.

– Кроме того, меня касается и меня беспокоит, как бы с вами не случилось неприятностей, пока вы гостите в этом доме. То, как вы повели себя сегодня днем, потакая своим прихотям, может доставить вам массу проблем, помяните мое слово.

– Дорогой мой Чарльз, я – безнадежна, как все, кто столь близок с повесами, распутниками и пустомелями! – сама того не желая, вспыхнула девушка.

Мистер Ривенхолл застыл, похолодев.

– Кто сказал это?

– Вы, как я понимаю, но ваша слишком уж деликатная натура не позволила вам сказать мне это прямо в лицо. Однако вам следовало бы хорошенько все взвесить, иначе вы бы вряд ли могли предположить, будто я смиренно выслушаю нечто подобное из уст мисс Уорэкстон!

– Ну а вы! Разве вы не могли догадаться, что я не стал бы передавать ничего подобного ни через мисс Уорэкстон, ни через кого бы то ни было еще!

Софи поднесла руку к щеке, и он заметил, как она смахнула со щеки слезинку.

– Ой, успокойтесь! Разве вы не можете видеть, что я слишком сердита, чтобы подбирать выражения? Мой несчастный язык! Но хотя вы и не желали, чтобы мисс Уорэкстон выговаривала мне вместо вас, разве вы не обсуждали меня с нею, разве нет?

– Какие бы слова ни сорвались тогда у меня с языка, я не желал, чтобы их кто-то где-то повторял. Но, так или иначе, я поступил плохо, обсуждая ваше поведение с мисс Уорэкстон. Прошу у вас прощения!

Софи вытащила носовой платок из рукава своего костюма и вытерла нос. Ее гнев утих, и она сказала с сожалением:

– Теперь вы меня обезоружили. И как это у вас получилось! И почему это вы не впали в очередной приступ ярости? Как это нелюбезно с вашей стороны! Это действительно ужасно, что мы прокатились по Сент-Джеймс-стрит, да?

– Вы же знали это, да и мисс Уорэкстон предупредила вас. Вы сильно расстроили ее, Софи.

– О боже! Я делаю такие ужасные вещи, когда выхожу из себя! Что ж, я была не права, совершенно не права! Мне попросить у нее прощения?

– Вы же должны понимать, что обязаны извиниться. Если какие-то ее слова, возможно, и возмутили вас, она в любом случае вовсе не желала оскорбить вас. Ею двигала только доброта и забота, и она очень расстроена последствиями. Это всецело моя вина. Я позволил ей предположить, будто я бы желал, чтобы она прочитала вам нравоучение.

Софи улыбнулась.

– Это так мило с вашей стороны, Чарльз! Мне жаль: я создала неудобную ситуацию. Где мисс Уорэкстон? В гостиной? Тогда отведите меня к ней, и я сделаю все возможное, чтобы загладить свою вину!

– Спасибо, – сказал он, открывая ей дверь.

Мисс Уорэкстон была найдена уже оправившейся от волнения в гостиной, где она перелистывала страницы «Джентльменз мэгэзин». Юджиния холодно взглянула на Софи и снова опустила глаза к журналу. Софи пересекла комнату.

– Вы сможете простить меня? Я искренне прошу у вас прощения и очень сожалею о случившемся! Я вела себя отвратительно, самым шокирующим образом!

– Столь отвратительно, мисс Стэнтон-Лэйси, что я предпочитаю не говорить об этом.

– Если это означает, что вы попытаетесь забыть обо всем, я буду вам очень благодарна.

– Ну конечно, я так и поступлю.

– Благодарю вас! Вы очень добры!

Она повернулась и стремительно направилась к двери. Мистер Ривенхолл, стоявший у двери, на мгновение задержал Софи.

– Если кто-то заговорит со мной о случившемся, я скажу, что, купив этих лошадей в обход моего совета, вы здорово поплатились, поскольку они понесли вас! – Никогда еще девушка не слышала столько теплоты в голосе своего кузена.

– Как вам будет удобнее. Надеюсь, вам удастся загладить неприятности, вызванные моим поведением, – улыбнулась она в ответ.

– Моя дорогая девочка, не придавайте этому слишком большого значения. В этом нет никакой нужды, ручаюсь вам.

Она бросила на него благодарный взгляд и покинула комнату.

– Вы были не слишком великодушны, Юджиния, или я не прав?

– Я считаю ее поведение непростительным. Не нужно говорить со мной так. Вы однозначно дали понять мне, что и вы согласны с моей оценкой. – Она еле сдерживала негодование. – Я не предполагала услышать, что вы станете на ее сторону против меня, Чарльз!

– Я вовсе этого не делаю, но вина за это происшествие не лежит целиком на ней. Юджиния, вы не имели никакого права читать нравоучения Софи и уж того меньше повторять сказанные мной, возможно и сгоряча, необдуманные слова! Я не удивлен, почему она настолько разгневалась, у меня у самого такой характер.

– Кажется, вы не принимаете во внимание всю мучительность унижения, которое мне пришлось вынести из-за этой девчонки! И что сказала бы мама, если бы только узнала…

– О, достаточно, достаточно! – нетерпеливо перебил ее Чарльз. – Вы слишком преувеличиваете! Давайте же, ради всего святого, забудем про это!

Мисс Уорэкстон чувствовала себя оскорбленной, но она видела, что ее упорство еще больше повредит ей в глазах жениха. Ее невероятно злила мысль, что она уступила преимущество Софи в той небольшой сцене, которая была только что разыграна. Поэтому она заставила себя улыбнуться и напыщенно проговорить:

– Вы правы, я позволила себе слишком уж разволноваться. Пожалуйста, заверьте свою кузину, что я не стану больше вспоминать о случившемся.

Награду свою она все же заполучила. Чарльз от души сжал ее руку со словами:

– Вот это уже скорее на вас похоже! Я знал, я не мог ошибиться в вас!

Обе дамы больше не встречались до дня, назначенного для поездки в Мертон, поскольку мисс Уорэкстон, убежденная в своей печальной известности, решила нанести давно откладываемый визит к старшей сестре, проживавшей в Кенте и известной тем, как она всегда с пользой для себя использовала приезд любых своих гостей. Юджиния не слишком любила исполнять поручения леди Илинг или играть с ее многочисленными отпрысками, но у нее сложилось серьезное мнение, что она проявит мудрость, если покинет Лондон, пока неизбежные слухи не утихнут. Таким образом, Ривенхоллы наслаждались неожиданной свободой, будучи избавлены от ее карательных высадок в их дом в течение целых семи дней, и эта свобода, ощущавшаяся почти всеми, и это преимущество далеко перевешивало напасти, вызванные неосмотрительностью Софи.

Произошедшее не достигло ушей леди Омберсли, но, как и следовало ожидать, стало известно младшим членам семейного мирка. Некоторые из них испытали большое потрясение, в то время как другие, особенно Хьюберт и Селина, посчитали выходку своей кузины удавшейся на славу.

Никаких очевидных отзвуков по поводу ее подвигов не последовало, и хотя Софи пришлось выслушивать многочисленные подшучивания и поддразнивания со стороны ее молодых родственников, даже они очень скоро приобрели совсем иную направленность. Намного более плодотворная тема для насмешек представилась юному поколению в лице молодого лорда Бромфорда, неожиданно обозначившегося в кругу Ривенхоллов словно манна небесная.

Лорд Бромфорд, почти неизвестный доселе в изысканном обществе, совсем недавно, после кончины своего отца, унаследовал вполне достойное поместье и титул барона. Он был единственным выжившим ребенком своих родителей, все его братья и сестры, согласно молве по различным сведениям числом от семи до семнадцати, умирали в младенчестве. Возможно, именно по этой причине его мать с самого начала сочла немыслимым доверять кому бы то ни было своего ребенка и взяла все заботы о нем на себя. Никаких иных причин не наблюдалось, хотя, как Софи беспристрастно указывала своим кузинам, цветущий румянец и крепкое телосложение вовсе не всегда относились к числу безошибочных признаков здоровой конституции. Лорд Бромфорд получил домашнее образование, но хотя и одно время вынашивался план послать его в Оксфорд, тогда же чудесным образом провидение вмешалось в его судьбу в виде простуды, подхваченной им, и спасло его от тягот университетской жизни. Старшему лорду Бромфорду было известно о слабых легких наследника, и леди Бромфорд понадобилось всего только несколько недель напоминать супругу о том, каким опасностям подвергнется здоровье Генри, если родители отошлют его на погибель в Оксфорд, чтобы побудить того дать свое согласие на альтернативный план. Генри, сопровождаемый неким джентльменом, приверженцем клерикализма, к которому леди Бромфорд испытывала безграничное доверие, был послан на Ямайку, навестить дядю, тамошнего губернатора. Климат Ямайки прослыл своей полезностью для людей со слабыми легкими, но, когда Генри уже четыре дня, как проболтался в открытом море, его матушка неожиданно открыла для себя, что остров периодически опустошался ураганами. Было уже слишком поздно отзывать Генри, и тот продолжил свое путешествие; испытывая жестокие страдания от морской болезни, он все же достиг Порт-Ройяла, причем начисто избавившись от любых признаков кашля, который вызывал столь лихорадочную тревогу у его матушки.

Ни один опустошающий ураган не обрушился на остров за время пребывания на нем Генри Бромфорда и не смыл юношу в океан. Вернулся в Англию Генри за несколько месяцев до своего совершеннолетия настолько окрепшим, что у его матушки появилась возможность поздравить себя с успешным осуществлением своего плана.

Матушка его не сразу почувствовала, что восемнадцатимесячное пребывание сына вне ее опеки существенно повлияло на него и что теперь время от времени он не испытывал особого желания подчиняться ее доброжелательному руководству. По ее рекомендации он по-прежнему менял носки, обвязывал шарф вокруг шеи, укутывал ноги теплым пледом и избегал всевозможной вредной для здоровья пищи; но когда она же посоветовала ему не подвергать себя искушению шумной и разгульной жизни Лондона, он сказал, после должного раздумья, что по зрелом размышлении предпочел бы жить в Лондоне; в другой раз она подыскала ему очень приемлемую партию, но он сказал, что, несмотря на свою признательность матери, еще не составил своего мнения, на какой женщине он желал бы жениться. Генри Бромфорд не спорил. Он просто пренебрег этой вполне достойной партией и отправился жить в Лондон. И его матушка начала рассказывать подругам, что ее сыном можно руководить, но не управлять; камердинер же лорда Бромфорда, откровенный человек, называл его светлость упрямым ослом.

Лорд Бромфорд уже успел немного пожить в Лондоне, но все это время Ривенхоллы имели весьма смутное представление о нем и о его существовании. Представители ближайшего его окружения, которых Хьюберт заклеймил как невыносимо скучных пескарей, не принадлежали к числу их друзей, и только когда он встретил Софи в ассамблее и оказался напротив нее в контрдансе, все великолепие этой персоны внезапно раскрылось перед ними. Ибо лорд Бромфорд, оставшись глух к красоте Сесилии и всех приемлемых, по мнению его матушки, невест, составил свое особое мнение, согласно которому Софи предстояло стать ему подходящей женой. Он приехал на Баркли-сквер как раз в тот момент, когда Хьюберт и Селина спустились к леди Омберсли. Все полчаса своего пребывания в гостиной он снабжал хозяев ценнейшими сведениями по таким вопросам, как состояние растительности на Ямайке и влияние жидких болеутоляющих средств на человеческий организм, и Ривенхоллы слушали его, оглушенные и негодующие, пока Софи не вошла в комнату.

Тогда пелена спала с их глаз, и они осознали, почему это его светлость удостоил их столь ранним посещением, и их апатия сменилась возмутительным весельем. Поклонник Софи мгновенно превратился в неисчерпаемый источник, из которого неугомонная компания юнцов добывала самые нелепые выдумки.

Ни один уличный певец не смог бы запеть на площади без того, чтобы Хьюберт или Сесилия не объявили, что это лорд Бромфорд поет серенады Софи; если он не появлялся у них в течение трех дней, будучи занят своими домашними делами, его объявляли участником дуэли, состоявшейся из-за ее прекрасных глаз; а доподлинная история его приключений в Вест-Индии в нескольких частях, записанная, дополненная и улучшенная тремя литературно плодовитыми головами, показалась леди Омберсли и мисс Аддербери столь возмутительной, что вызвала их протесты. Леди Омберсли, хотя и осуждала подобный выплеск неуемной фантазии своих отпрысков, все-таки не могла не удивляться столь непоколебимой решимости, проявленной лордом Бромфордом в своих ухаживаниях за ее племянницей. Он постоянно оказывался с визитом на Баркли-сквер под самыми пустячными предлогами; он ежедневно прогуливался в парке только затем, чтобы подстеречь Софи и быть приглашенным в ее фаэтон; он даже купил себе какую-то не очень породистую, но крепкую лошадь и с важным видом катался по аллеям каждое утро в надежде, что Софи выведет туда поразмяться Саламанку. Еще удивительнее было то, что он убедил свою матушку поддерживать знакомство с леди Омберсли и пригласить их с Софи на один из концертов, где исполнялась старинная музыка. Лорд Бромфорд оставался глух к проявлению пренебрежительного отношения к себе, а когда его матушка намекнула Генри, что Софи едва ли сможет стать подходящей женой для серьезного человека, будучи насквозь пронизана духом легкомысленности, он отвечал, что не сомневается в своей способности направить мысли будущей жены в более благоразумное русло.

Соль же всей истории, как считали младшие Ривенхоллы, заключалась в том, что Чарльз, как правило буквально неуемный в своих претензиях, по каким-то непостижимым причинам поддерживал его светлость.

Чарльз объяснял, что в лорде Бромфорде очень много положительного, что лорд Бромфорд – человек здравомыслящий, и это видно из его бесед, а его описания Ямайки чрезвычайно интересны. Только Селина, которая по выражению того же Чарльза, становилась невыносимо дерзкой, рискнула заметить, что появление лорда Бромфорда в их доме, похоже, стало служить сигналом для отъезда Чарльза в свой клуб.

Но вместе с появлением такого ухажера, как его светлость, подготовкой к балу, неиссякаемым потоком посетителей и даже неосмотрительностью и опрометчивостью Софи, жизнь на Баркли-сквер неожиданно для всех стала наполняться весельем и волнениями. Даже лорд Омберсли заметил эти перемены.

– Ей-богу, не знаю, что с вами всеми случилось, ведь здесь обычно было не веселее, чем на кладбище! – заявил как-то он. – И вот что я вам скажу, леди Омберсли, смею заметить, я смогу уговорить Йорка посетить наш прием. Никаких формальностей, вы знаете, он сейчас в Стэйбл-ярде и, скорее всего, с удовольствием заглянет к нам на полчасика.

– Предложить герцогу Йоркскому посетить наш прием? – эхом откликнулась леди Омберсли, не помня себя от удивления. – Дорогой мой Омберсли, вы, должно быть, вне себя! Десять или, возможно, двенадцать пар, небольшие танцы в гостиной и пара карточных столов, приготовленных в Малиновом салоне! Прошу вас, не делайте ничего подобного!

– Десять или двенадцать пар? Нет, нет, зачем тогда все эти разговоры Дэссета о красных ковровых дорожках и тентах, если все дело в каком-то пустяковом вечере! – удивился его светлость.

Эти зловещие слова жутким холодом проникли в душу его жены. До сих пор леди Омберсли не вникала ни в какие приготовления. Ее участие ограничилось выбором даты приема и просьбой к Сесилии, не забыть послать приглашение одной скучной девице, ее крестнице, которую непременно следовало пригласить. Теперь она набралась мужества поинтересоваться у племянницы, сколько же приглашенных ожидалось в тот вечер, начинавший казаться роковым. Ответ чуть было не вызвал у леди Элизабет спазмы. Пришлось прибегнуть к помощи нюхательной соли и капель, предусмотрительно вложенных ей в руку Сесилией, прежде чем она сумела прийти в себя настолько, чтобы найти силы для выражения протеста.

Так и сидела леди Омберсли, поочередно то потягивая капли, то припадая к флакончику с нюхательной солью, и со стоном говорила о том, как она с содроганием ждет, как отреагирует на все это Чарльз. Софи понадобилось минут двадцать, чтобы убедить тетушку, что, поскольку никто не попросит мистера Ривенхолла оплачивать расходы на этот прием, нет никакого повода для беспокойства; но даже после этого леди Омберсли боялась наступления того неизбежного момента, когда все раскроется, и ей с трудом удавалось не вздрагивать при появлении сына в тех комнатах, где она находилась.

К счастью, для успеха экспедиции в Мертон правда еще не раскрылась Чарльзу, когда компания Омберсли собралась навестить маркизу де Вильясаньяс. По всем приметам небеса им, похоже, благоволили. Маркиза написала очень милое письмо леди Омберсли, выражая свое удовольствие от предложенной встречи, и умоляла привезти с собой всех тех ее очаровательных детей, которые захотят составить матери компанию; солнце сияло, день оказался теплым, и ничто не предвещало обычного для апреля ливня; а мисс Уорэкстон, уже вернувшаяся в столицу как раз вовремя, чтобы разделить с ними удовольствие, пребывала в самом дружелюбном расположении духа и не лишала своей благосклонности даже Софи.

В последний момент о своем намерении присоединиться к компании внезапно объявил Хьюберт, сказав, что и он тоже хочет увидеть жирафа. Софи взглядом заставила его замолчать, а поскольку его мать не сообразила, о чем это он говорит, но сразу же начала выражать свой восторг по поводу его участия в поездке, неловкий момент прошел незамеченным. Мистер Ривенхолл, поприветствовав сэра Винсента Толгарта с безупречной любезностью, вступил с ним в беседу, в то время как три дамы, которым предстояло ехать в ландо, устраивались в нем, причем мисс Уорэкстон усиленно просила позволить ей занять обратное место, но Сесилия настаивала на том же.

Все, казалось, предвещало целый день удовольствий, но тут мистер Фовнхоуп вышел из-за угла на площадь, увидел кавалькаду и сразу же пересек улицу, направляясь к ним.

На лице мистера Ривенхолла появилось суровое выражение; он осуждающе стрельнул глазами в сторону Софи, но она только покачала головой. Мистер Фовнхоуп, поприветствовав леди Омберсли, поинтересовался, куда она направляется. Узнав, что компания едет в Мертон, он только произнес по латыни:

– Nolumus leges Angliae mutari[2].

– Очень вероятно, – не поняв смысла, все же ответила леди Омберсли, почти не скрывая своего раздражения.

Мисс Уорэкстон, которая никогда не могла воспротивиться искушению показать свою превосходную образованность, весьма любезно улыбнулась мистеру Фовнхоупу:

– Вы правы. Легенда гласит, что король Джон ночь накануне подписания Великой хартии вольностей провел в монастыре. Весьма знаменательное с точки зрения истории место, поскольку говорят, там произошло убийство Сенулфа, короля Уэссекса. Место это вызывает, естественно, и более близкие исторические ассоциации, – добавила она, но уже сдержаннее, поскольку эти более близкие исторические ассоциации прискорбно включали упоминание весьма неприличной женщины.

– Нельсон! – воскликнул мистер Фовнхоуп. – Романтичный Мертон! Еду с вами.

И он тут же забрался в карету и занял место подле Сесилии, улыбаясь леди Омберсли ангельской улыбкой.

– Теперь я знаю, каково было мое желание. Я не имел об этом никакого представления, когда вставал в это утро с постели, но меня переполняла смутная неудовлетворенность. Я еду в Мертон.

– Вы не можете желать ехать в Мертон! – сказала смущенная и расстроенная леди Омберсли, надеясь, что Чарльз не заставит ее краснеть, как-нибудь резко оборвав этого навязчивого молодого человека.

– Но я желаю, – объяснил мистер Фовнхоуп. – Там будет зеленая листва и зелень кругом, а я полагаю, именно этого моя душа и жаждет. Сесилия со мною в Мертон направляется. Где цветут нарциссы, и течет река, что в народе издревле Уондлом называется, и под солнцем ласково плещется слегка… Какое уродливое слово – Уондл! Как оно режет слух! Почему вы, нахмурившись, глядите на меня? Разве мне нельзя поехать с вами?

Это внезапное превращение углубленного в свои мысли поэта в обаятельного мальчишку поколебало леди Омберсли, и она попыталась, как можно ласковее, объяснить ему:

– Я уверена, мы с удовольствием взяли бы тебя с собой, Огастус, но собираемся посетить маркизу де Вильясаньяс, а она не ждет тебя с нами.

– Ну надо же, – воскликнул мистер Фовнхоуп, – какое красивое имя! Вильясаньяс! Какое сочное! «Испанка, в наряде роскошном. И ярком, бриллиантов не счесть. Что только в грезах можно представить. Но глаз не отвесть!»

– Боюсь, я в этом не уверена, – опять рассердилась леди Омберсли.

Софи, пораженная тем, что мистер Фовнхоуп оставался абсолютно непроницаем к намекам на нежелательность своего присутствия, подтвердила со смехом:

– Да, в жемчугах, достойных королевы, на безумные суммы. И она даже любит англичанина, моего отца!

– Превосходно! – воскликнул мистер Фовнхоуп. – Как я рад, что пришел сюда!

Оставалось только решительно заставить его выйти из кареты, другого способа избавиться от него не представлялось. Леди Омберсли смотрела на своего старшего сына с отчаянием, Сесилия на брата с мольбой; мисс Уорэкстон же подбадривающе улыбнулась жениху, показывая тем самым, насколько совершенным было ее понимание ситуации и как несгибаема ее решимость не спускать глаз с Сесилии.

– Кто этот Адонис? – поинтересовался сэр Винсент у мистера Ривенхолла. – Сердце замирает, когда видишь, как они с вашей сестрой сидят рядышком!

– Огастус Фовнхоуп, – коротко бросил в ответ мистер Ривенхолл. – Кузина, если вы готовы, я помогу вам!

Леди Омберсли, придя к умозаключению, что получила молчаливое согласие на присутствие мистера Фовнхоупа, велела своему кучеру трогаться, сэр Винсент и Хьюберт пристроились позади кареты, и тут только мистер Ривенхолл повернулся к Софи:

– Если это ваших рук дело!..

– Уверяю вас, нет. Если бы я могла подумать, что этот поэт имеет хоть малейшее представление о вашей враждебности по отношению к нему, мне пришлось бы отметить, как он удачно атаковал ваши фланги, Чарльз, и расширил прорыв в вашей обороне. Кавалерия, пехота и артиллерия!

Он вынужден был засмеяться.

– Я вообще сомневаюсь, получит ли он хоть малейшее представление о чем-то менее сильном, чем удар дубины. Как вы можете выносить этого малого?

– Я же говорила вам, по мне, он нисколько не хорош. Ну же, давайте оставим разговор о нем! Я поклялась небесам не ссориться с вами сегодня.

– Поразительно! С чего бы это?

– Ну, только не притворяйтесь, пожалуйста! – попросила она. – Конечно же, мне хочется получить от вас поводья!

Он занял место подле нее в коляске и кивнул конюху, чтобы тот отошел подальше от лошадей.

– Ах, это! Обязательно, как только мы выедем за городскую черту.

– Дерзну спросить, вы специально отпустили это замечание в расчете вывести меня из себя с самого начала? У вас ничего не получится, как бы вы ни старались.

– Я не ставлю под сомнение ваше мастерство.

– Красивый ход с этим признанием. Может быть, оно даже стоило вам усилий, и это прибавляет ему ценности. Но в Англии дороги настолько хороши, что здесь совсем не требуется большого навыка. Посмотрели бы вы, как приходится ездить в Испании!

– Умышленная провокация, Софи! – укорил ее мистер Ривенхолл.

Она засмеялась, но не призналась, и начала расспрашивать его об охоте. Миновав узкие улицы, он позволил своим серым перейти на более широкий шаг, и они догнали, а затем обогнали ландо. Там мисс Уорэкстон дружески беседовала с мистером Фовнхоупом, в то время как Сесилия, похоже, заскучала и казалась не слишком довольной. Причину выдал Хьюберт, поравнявшись с коляской брата и какое-то время держась рядом. Оказывается, предметом для обсуждения в ландо был выбран «Ад» Данте.

– И надо отдать должное Фовнхоупу! – подчеркнул он. – Огастус знает итальянский намного лучше твоей Юджинии, Чарльз, может говорить на нем часами, и никаких заминок! Больше того, есть еще, оказывается, кто-то по имени Уберти, или как-то так, так он и его знает также. Ужасный шалопай, если вас интересует мое мнение, но даже Толгарт (замечу, превосходный малый, не так ли?) признает, что он дьявольски начитан. Сесилии это все не нравится ни чуточки. Клянусь Юпитером, вот уж я посмеялся бы, если бы Юджиния заняла ее место у этого поэта!

Не получив никакого одобрения от брата, он не стал больше развивать эту тему, снова отстал и опять присоединился к сэру Винсенту.

Мистер Ривенхолл передал поводья Софи, заметив при этом, что рад возможности не ехать в ландо.

Девушка воздержалась от каких-либо высказываний, и остальная часть пути прошла очень приятно, причем никаких спорных тем, способных испортить их хорошие отношения, не возникало.

Обитель, приготовленная для маркизы сэром Горацием, представляла собой просторный дом в стиле палладианской виллы, удачно расположенный в прелестном парке с примыкающим к нему лесом, полным колокольчиков, хотя и отгороженным от основного парка, в который можно было попасть через изящные кованые калитки, привезенные из Италии еще предыдущим владельцем. Несколько невысоких ступенек вели от места высадки карет до парадной двери, дверь эта к моменту, когда к дому приблизилась коляска, распахнулась. Худощавый мужчина, одетый в черное, вышел из дома, остановился на верхней ступеньке и поклонился. Софи поприветствовала его в своей обычной дружелюбной манере и сразу поинтересовалась, где мистер Ривенхолл мог бы разместить своих лошадей. Худощавый мужчина, словно фокусник, щелкнул указательным и большим пальцами, и, откуда ни возьмись, появился конюх, который тут же подбежал к серым.

– Я прослежу, как их устроят, Софи, и приду сюда уже вместе с матерью, – сказал мистер Ривенхолл.

Софи кивнула и поднялась по ступенькам со словами:

– Гастон, помимо тех, кого вы ожидали, к нашей компании добавились еще двое. Надеюсь, вы не станете возражать против этого.

– Никакого беспокойства, мадемуазель, – важно ответил Гастон. – Мадам ожидает вас в салоне.

Маркизу она нашла полулежавшей на диване в гостиной, окнами выходящей на южную лужайку. Раннее весеннее солнце совсем не жарило, но шторы были слегка приспущены, закрывая окна наполовину и не пропуская в комнату свет. Из-за зеленого цвета шторы, подобранного под цвет обивки стульев, в помещении царила какая-то подводная мгла. Софи немедленно откинула шторы.

– Сансия, вы не можете укладываться спать, когда ваши гости уже почти в дверях! – возмутилась девушка, поспешно поднимая шторы.

– Софи, мой цвет лица! Ничто столь не вредит ему как солнечный свет! Сколько раз я уже говорила вам об этом! – раздались слабые стенания с дивана.

Софи подошла к маркизе и нагнулась поцеловать ее.

– Да, дражайшая Сансия, но моя тетушка сочтет вас весьма странной особой, если вы останетесь лежать тут в темноте, в то время как ей придется наугад нащупывать дорогу к вам. Сейчас же вставайте!

– Ладно, я встану сразу же при появлении вашей тети, – с достоинством ответствовала маркиза. – Если она уже в дверях, значит, это надо сделать сейчас. Я недовольства никак не вызову.

В доказательство этого утверждения она расправила необычайно красивую с вышивкой шаль, высвободила ноги, скинула шаль на пол и позволила Софи помочь ей подняться.

Это была жгучая брюнетка, одетая скорее во французском, нежели в английском стиле. Ее роскошные черные локоны покрывала мантилья, накинутая поверх высокого гребня. Поверх атласного полотна на ее платье был пущен газ, ткань плотно облегала тело ниже полных грудей и слишком откровенно демонстрировала ее формы, много откровеннее, чем леди Омберсли, вероятно, могла счесть приличным. Всю эту пышность форм, однако, слегка прикрывали всевозможные шарфы и шали, которыми она драпировалась для защиты от предательски коварных сквозняков. Мантилья была прикреплена к ее низкому корсажу невероятно большой изумрудной брошкой; другие изумруды, в массивной золотой оправе, свисали с мочек ее ушей; дважды обвиваясь вокруг шеи, почти до пояса спускались те самые, знаменитые жемчужные нити. Испанка была необыкновенно хороша, с большими томными карими глазами и лицом цвета сливочного крема, слегка подкрашенного рукой художника. Ей только исполнилось тридцать пять, но округлость форм заставляла ее со стороны казаться старше. Она никоим образом не напоминала вдовушку, и эта мысль первой посетила леди Омберсли, когда та вступила в комнату и пожала протянутую ей руку.

– Cómo estás?[3]– произнесла маркиза сочным томным голосом.

Хьюберт, не сомневавшийся, что хозяйка превосходно изъясняется на английском, оторопел от ужаса. Он с обжигающим упреком посмотрел на Софи, которая тут же вмешалась, призывая свою будущую мачеху к порядку.

Маркиза невозмутимо улыбнулась и перешла на английский:

– Я говорю по-французски и по-английски, и очень хорошо. Еще знаю немецкий, но уже не так хорошо, хотя все же лучше многих. Какое огромное наслаждение принимать сестру сэра Горация, хотя вы, как я нахожу, совсем не похожи на него, сеньора. А это тогда все ваши сыновья и дочери!

Леди Омберсли поторопилась разубедить ее и представить всех маркизе. Но маркиза очень скоро потеряла всякий интерес к молодежи, хотя одарила общей улыбкой своих гостей и попросила всех присаживаться. Узнав от Софи, что в сэре Винсенте она должна была узнать старого знакомого, она подала ему руку и сказала, что великолепно его помнит. Никто не поверил ей, и меньше всего сэр Винсент, но когда он напомнил маркизе о каком-то из приемов на Прадо, она начала смеяться и заметила:

– Да, теперь я действительно вас вспомнила, душа моя, каким вы были!

Затем, после того как успела оценить безукоризненную красоту Сесилии, маркиза выразила свое восхищение леди Омберсли, отметив, насколько красота ее дочери выдержана в лучшем английском стиле, который сильно ценится на континенте. Очевидно почувствовав, что нужно как-то отметить и мисс Уорэкстон, Сансия добродушно улыбнулась Юджинии, этой тоже очень английской девушке. Мисс Уорэкстон, не испытывавшая никакой зависти к Сесилии (поскольку она по своему воспитанию воспринимала красоту только как нечто поверхностное и неглубокое), в ответ признала свою внешность совершенно ничем не примечательной и отметила, как в Англии ценят темноволосых женщин.

После того, как эта тема, после основательного обсуждения, иссякла, наступила тишина, причем маркиза преспокойно откинулась на подушки в углу дивана, а леди Омберсли раздумывала над вопросом, какая еще тема могла бы заинтересовать эту словно погруженную в летаргический сон сеньору. Мистер Фовнхоуп, уединившийся подле окна на скамье, покрытой парчой, сидел, не спуская глаз с зелени, которую столь жаждала его душа; Хьюберт не спускал с хозяйки дома зачарованного взгляда; мистер Ривенхолл, стараясь приладить себя к компании, взял журнал с ближнего к нему столика и небрежно перелистывал страницы издания.

Мисс Уорэкстон, с ее несравненным опытом общения в обществе, было предоставлено заполнить брешь, и она это сделала, сообщив маркизе, какой большой поклонницей «Дон Кихота» она являлась.

– Как и все англичане, – отвечала маркиза. – И ни один из них не способен выговорить правильно название. В Мадриде, это когда английская армия стояла там, каждый офицер поведал мне, как сильно он восхищается Сервантесом, хотя чаще всего в этом не было правды. Но ведь у нас есть также Кеведо, и Эспинель, и Монтельбан, и это только некоторые имена. А поэты…

– El Fénix de España[4], – подал голос мистер Фовнхоуп, неожиданно присоединившись к беседе.

Маркиза с одобрением посмотрела на него.

– Да, да. Так вы знакомы с поэзией Лопе де Вега? Софи, – сказала она, переходя на свой родной язык, – этот молодой человек с лицом ангела читает по-испански!

– Очень посредственно, – поправил мистер Фовнхоуп, вовсе не смутившись от подобного описания его внешности.

– Давайте обсудим, – определилась маркиза.

– Боже упаси, – решительно возразила Софи. – По крайней мере, если вы намерены перейти на испанский.

Ситуацию спас Гастон, появившийся в комнате с предложением ко всему обществу перебраться в столовую, где их ждали закуски и напитки. И вскоре вся компания удостоверилась, что какой бы ленивой хозяйкой ни оказалась маркиза, ее метрдотель ни в чем не полагался на случай. Самые разные заморские мясные блюда ждали гостей, заливные, с гарнирами, политые утонченными соусами с неуловимым ароматом, и ко всему этому многообразию стал дополнением богатый выбор легких вин. Желе, бисквиты, пропитанные вином и залитые сбитыми сливками, сбитые сливки с вином и сахаром, ранние фрукты, кофе со сливками и миндальная халва завершали то, что маркиза назвала легкой мариендой. По той умеренности, с которой мисс Уорэкстон принимала участие в трапезе, отведав лишь некоторые из деликатесов, не сложно было заметить, что она сочла столь щедрое гостеприимство вульгарным; но Хьюберт, от души полакомившись, начал склоняться к мысли, что маркиза в конечном счете очень даже неплохая женщина.

Когда он увидел, какое количество кофейных сливок, итальянских галет и вишневого ликера поглощала она самым беспечным образом, он стал держать себя с ней с оттенком уважения, граничащего с благоговением.

Трапеза подходила к концу, когда Гастон наклонился к уху своей хозяйки и напомнил ей, что ворота в лес отперли.

– Ах да! Лес с колокольчиками! Какая прелесть! Эти молодые люди с удовольствием поблуждают там, сеньора, пока мы с вами немного подремлем.

Леди Омберсли никогда бы в голову не пришло предложить гостям полуденный отдых, но так как сама она неизменно дремала в это время, не нашла никаких изъянов в этом плане и направилась вслед за маркизой в гостиную. Здесь она в первый раз за все время попыталась вовлечь маркизу в разговор о своем брате, но без особого успеха. От маркизы она мало чего добилась.

– Нет ничего тоскливее вдовства, и, кроме того, я предпочитаю Англию Испании, так как страна моя сильно обеднела. Но стать мачехой для Софи… Нет, тысячу раз нет!

– Мы все очень любим мою дорогую племянницу, – немного ощетинилась леди Омберсли.

– Я тоже, но она слишком изматывает. Никому не дано предугадать, как она поступит в следующий момент, или, а это уже намного хуже, что из того, о чем вы и вообще не помышляли, она заставит вас делать.

Леди Омберсли не смогла воспротивиться искушению возразить вежливо, но решительно.

– Дорогая сударыня, я уверена, моя племянница никогда не смогла бы заставить вас совершить то, что вам было бы неприятно!

– Да нет же! – с легкостью заметила маркиза. – Ясное дело, вы совсем не знаете Софи. Весьма и весьма изнурительное занятие – противостоять ей!

Тем временем в регулярном английском парке та, о ком говорили обе дамы, вкалывала цветок в петлицу Хьюберта. Мистер Ривенхолл ушел в направлении конюшни, а четверо остальных держали путь к лесу, по дорожке, обсаженной кустарником, причем мистера Фовнхоупа посетило вдохновение, которое, по его собственным словам, могло найти выход лишь при созерцании Сесилии в лесу.

Пока же он сочинил только первую строчку своего поэтического произведения, но чувствовал, что она сулила большие надежды.

– Когда Сесилия шагает средь колокольчиков цветных… – бормотал он.

– Весьма в каролинском стиле! – отметила мисс Уорэкстон.

Стихи мистер Фовнхоуп всегда писал в подражание, но любил, когда ему об этом напоминали, не больше любого другого поэта, поэтому взял руку своей Сесилии и увел бы ее, не будь мисс Уорэкстон начеку, готовая в любую минуту предотвратить подобное развитие событий. Она с решимостью оставалась подле влюбленных, и теперь счастливой ссылкой на Уильяма Купера успешно переключила внимание мистера Фовнхоупа с Сесилии на себя. Сэр Винсент, находя утешение от скуки в созерцании забавности создавшейся ситуации, был теперь вознагражден за свое ожидание. Сесилия, не имея возможности принять участие в увлекшем их обсуждении (поскольку не слишком увлекалась чтением), начала отставать. Сэр Винсент оказался подле нее и спустя некоторое время своей галантностью добился, что девушка забыла и о своей досаде, и о лесе, в который до этого направлялась. Он заметил, что, как бы глубоко он ни восхищался интеллектом мисс Уорэкстон, этот разговор действовал на него угнетающе.

– Лесная чаща и ученые педантки, – добавил он, – ухудшают мое состояние духа.

Кроме того, по его мнению, земля еще не просохла и, естественно, не казалась ему слишком уж пригодной для прогулок утонченно воспитанной юной леди. Вместо этого сэр Винсент повел Сесилию на осмотр голубятни, а так как он отличался особым даром в искусстве флирта, а она красотой, это небольшое развлечение оказалось приятным им обоим, и они превосходно провели вдвоем все то время, которое могло бы обернуться унылым часом для обоих.

В это же время Софи с Хьюбертом гуляли по дорожкам, обсаженным кустарником. Она не могла не заметить, что все предыдущие несколько дней он то преувеличенно веселился, то переживал припадки гнетущей депрессии. Она говорила на эту тему с Сесилией, правда, Сесилия лишь отметила, что Хьюберт всегда отличался резкими переменами настроения, и, судя по всему, была не склонна вообще много думать об этом.

Но Софи не умела спокойно наблюдать за людьми, оказавшимися во власти переживаний, и при этом не поддаться желанию немедленно выявить причину этих переживаний и, по возможности, устранить ее. Девушка сочла установившиеся между ней и кузеном отношения достаточно теплыми, чтобы рискнуть завести разговор на эту тему, и так оно в действительности и было, и, хотя нельзя сказать, что Хьюберт полностью доверился ей, он не стал, как она все же опасалась, недовольно взбрыкивать или уходить от ее расспросов.

– Да, – признался он, – я немного взволнован, но это вовсе не такая большая проблема, и я предполагаю разрешить все вопросы буквально за несколько дней.

Софи, взяв направление к уединенной скамейке, заставила его присесть подле нее. Рисуя фигурки кончиком своего зонтика, она сказала:

– Если дело в деньгах – как это ни противно, все проблемы, как правило, из-за них, проклятых! – и ты предпочитаешь не обращаться к своему папе по этому поводу, полагаю, я могла бы помочь тебе.

– Как было бы хорошо, если бы я мог обратиться к отцу! – воскликнул Хьюберт. – Он вообще-то и сам на мели. Но все же дьявольски неприятно, если задуматься, что, когда я единственный раз обратился к нему за помощью, он впал в жуткую ярость, хуже, чем Чарльз!

– А Чарльз впадает в ярость?

– Нет, не то чтобы он впадает в ярость… Не знаю, как это назвать… Но лучше бы уж он это делал! – горько заметил Хьюберт.

Она кивнула.

– Значит, ты совсем не желаешь обращаться к нему. Ну тогда, прошу тебя, скажи мне!

– Конечно же нет! – сказал Хьюберт, сохраняя достоинство. – Дьявольски мило с твоей стороны, Софи, но я все же еще не дошел до подобного!

– До чего – до подобного? – потребовала пояснений она.

– Занимать деньги у женщины, конечно! Кроме того, в этом нет никакой надобности. Я, слава богу, выкручусь, и прежде, чем вернусь в Оксфорд!

– Но каким образом?

– Не бери в голову, но это не даст осечки! Если же нет… но этого не произойдет! Я могу иметь отца, который… ладно, нет смысла говорить о нем! И, проклятье, я могу иметь брата, с которым невозможно договориться, так сильно он вцепился в кошелек, можно подумать, он какой-то еврейский ростовщик, но, к счастью, у меня есть пара хороших друзей, что бы там Чарльз ни говорил!

– Ого! – только и произнесла Софи, переваривая услышанное.

Да, Чарльз мог становиться неприятным, и с ним не так-то легко было договориться, но ей хватало здравого смысла и проницательности, чтобы заподозрить, что, если он и осуждал кого-то из друзей Хьюберта, легко можно было найти тому оправдание.

– Так ему не нравятся твои друзья?

Хьюберт усмехнулся.

– Бог мой, ну да! Только потому, что они его раскусили, ну и время от времени устраивают всякие забавы. Он читает нотации хуже всякого методиста, и… Послушай, Софи, ты ведь не передашь наш разговор Чарльзу, не так ли?

– Естественно, я не сделаю ничего подобного! – воскликнула она с негодованием. – За кого ты меня принимаешь!

– Да нет, я только… Ох, ну, в общем, это не имеет значения! Еще неделя, и я буду веселиться до упаду, и не намерен больше ни во что влипать, это я тебе точно говорю!

Ей пришлось удовлетвориться подобным заявлением, поскольку больше он ничего не стал говорить. Сделав еще один круг по дорожкам парка в его компании, она покинула Хьюберта и вернулась в дом.

Она нашла мистера Ривенхолла под вязом на южной лужайке, у его ног лежала Тина, переваривающая во сне обильную трапезу.

– Если вы не хотите пропустить редчайшую картину, Софи, – сказал он, – загляните в окно гостиной! Моя мама крепко спит на одном диване, а маркиза на другом.

– Ну, в общем-то, если так они понимают удовольствие, не думаю, что нам следует тревожить их сон, – ответила она. – Мне бы это не подошло, но я стараюсь помнить, что некоторые люди любят проводить половину дней своих в полнейшей праздности.

Чарльз подвинулся, уступая ей место подле себя.

– О да, я не склонен считать леность вашим главным пороком, – согласился он. – Иногда я задаю себе вопрос, не лучше бы было всем нам, если бы этот порок все же отличал вас, но мы ведь решили не ссориться сегодня, так что я не стану развивать эту мысль. Но, Софи, о чем думает мой дядя, собираясь жениться на этой женщине?

Она нахмурилась.

– Понимаете, она очень добросердечная, а что касается всего остального, так, по словам сэра Горация, он любит спокойных женщин.

– И все же мне непонятно, почему вы согласились на столь неподходящую партию для него.

– Чепуха! Какое я-то имею к этому отношение.

– Догадываюсь, самое прямое, – заупрямился Чарльз. – Только не изображайте этакую невинность, кузина! Со мной у вас это не пройдет. Я узнал вас предостаточно, чтобы почти с полной уверенностью говорить, что вы управляете моим дядей железным прутом и, вероятно, защитили его от множества всяких там маркиз в свое время!

– Ладно, вообще-то, да, – рассмеявшись, призналась она. – Но, поймите, никто из них не сделал бы жизнь бедного ангела спокойной, но я думаю, Сансия сумеет. Видите ли, я давно приняла решение, что ему следует опять жениться.

– Вам остается только признаться, что этот союз вы и подготовили!

– Ой, нет! Вот уж в чем никогда не случалось ни малейшей необходимости, так это в поисках партии для сэра Горация! – искренне возразила она. – Невозможно представить себе более влюбчивое существо, чем он. А как это опасно! Если симпатичная женщина только заплачет на его плече, он выполнит все ее желания!

Чарльз молчал, и Софи увидела, что его внимание сосредоточилось на Сесилии и сэре Винсенте, которые в этот момент огибали угол живой изгороди из аккуратно подстриженного тиса. Он недовольно нахмурил брови, и это заставило Софи сурово выговорить ему:

– Ну вот, теперь вы опять злитесь! Ну и пусть Сеси немного пококетничает с сэром Винсентом! Вы должны с радостью видеть ее интерес к кому-то еще, кроме мистера Фовнхоупа. Но вам невозможно угодить!

– Но мне, само собой, все это не нравится!

– Ой, да у вас нет никаких причин беспокоиться! Сэр Винсент интересуется только богатыми наследницами и ни под каким видом не сделает предложение Сеси.

– Спасибо, но я беспокоюсь вовсе не по этому поводу, – ответил он.

Им пришлось прервать разговор, так как в этот момент другая пара уже подходила к ним.

Сесилия, казавшаяся еще милее, чем всегда, рассказала им, как сэр Винсент проявил любезность и отыскал слугу, чтобы тот дал им немного кукурузы для голубей. Она кормила их, и Чарльз сообразил, что сестра получала гораздо больше удовольствия, когда уговаривала голубей брать кукурузу, чем когда выслушивала комплименты из внушительного арсенала сэра Винсента.

Вскоре к ним присоединился Хьюберт. Он стрелял в Софи таким озорным взглядом, что, несмотря на рубашку с высоким воротником, искусно повязанный галстук и моднейший жилет, напоминал скорее школьника, чем того городского щеголя, каким воображал себя. Девушка не могла представить, какое озорство он сумел сотворить за тот краткий промежуток времени, прошедшего с того момента, как они разошлись, но прежде чем смогла позволить себе серьезно задуматься над этой проблемой, ее внимание было привлечено маркизой, появившейся в окне гостиной и подававшей им знаки вернуться в дом. Учтивость заставила даже мистера Ривенхолла повиноваться этому зову. Они нашли маркизу очень посвежевшей после отдыха и даже весьма оживленной. Леди Омберсли пробудилась от дремоты с мистическими словами: «Лосьон датчанок», и эти слова послужили мощным сигналом для хозяйки дома. Маркиза на диване села, вытянувшись в струнку, и воскликнула:

– Нет, нет! Лучше всего пресная вода и зеленые ананасы, ручаюсь вам!

К тому моменту, как компания с южной лужайки вступила в дом, обе старшие леди тщательно исследовали все способы, известные им, по сохранению цвета лица, и, если они придерживались различных точек зрения на ценность сырой телятины, приложенной к морщинам на ночь, обе оказались единодушны в оценке преимуществ влияния сока кервеля и мякоти земляники.

Поскольку прошло минимум часа два с момента завершения легкой мариенды, маркиза испытывала настоятельную потребность в дальнейшем потреблении хлеба насущного и радушно пригласила гостей отведать пирогов с чаем. Тут только леди Омберсли заметила отсутствие мисс Уорэкстон и мистера Фовнхоупа и захотела узнать, где же они.

Сесилия, пожав плечами, объяснила, что они, без сомнения, читают друг другу стихи и отрывки из поэм где-нибудь в лесу; но когда прошло еще минут двадцать и никто не появился, не только леди Омберсли, но и ее старший сын почувствовали некоторое беспокойство. Тут и Софи вспомнила заговорщический взгляд Хьюберта. Она посмотрела на кузена и отметила слишком уж беззаботное и невинное выражение его лица, чтобы так легко ему поверить. С тяжелым предчувствием девушка предприняла успешную попытку сменить место и, оказавшись рядом с Хьюбертом, прошептала под шум общей беседы:

– Ты, ужасное создание, что ты натворил?

– Запер их в лесу! – прошептал он в ответ. – Это научит ее играть по правилам!

Ей пришлось подавить смешок, но она сумела произнести с подходящей случаю суровостью:

– Не поможет! Если ключ у тебя, передай мне его так, чтобы никто не заметил!

– С тобой каши не сваришь! – проворчал юноша, но скоро изыскал возможность положить ключ ей на колени.

Если до этого момента идея запереть ворота в лес и представлялась ему роскошной, сейчас он понял, что выпустить оказавшуюся в плену пару без скандала могло оказаться делом значительно более сложным.

– Это так не похоже на дорогую Юджинию! – заметила леди Омберсли. – Не могу представить, куда они запропастились!

– По правде говоря, представить это себе вовсе не трудно! – искренне удивилась беспокойству гостьи маркиза. – Такой красивый молодой человек и такая романтичная обстановка!

– Пойду поищу их, – сказал мистер Ривенхолл, поднимаясь и направляясь к выходу.

Хьюберт, похоже, немного встревожился, но тут Софи неожиданно воскликнула:

– А вдруг кто-то из садовников снова запер калитку, полагая, будто мы все покинули лес? Извините меня, Сансия!

Она настигла мистера Ривенхолла на дорожке, обсаженной кустарником:

– Как глупо! Понимаете, Сансия живет в вечном страхе от мысли о разбойниках и приучила всех своих слуг никогда не оставлять ни калитки, ни двери незапертыми! Кто-то из садовников, предполагая, будто все мы вернулись домой, мог запереть калитку в лес. У Гастона есть ключ: вот он!

Изгиб на гравиевой дорожке позволил разглядеть лесную калитку. Там стояла мисс Уорэкстон, и не требовалось особой сообразительности, чтобы догадаться, в каком не слишком добродушном состоянии духа она пребывала. Позади нее на скамейке примостился мистер Фовнхоуп, погруженный в ритмы стихосложения, судя по всему, полностью отрешившись от окружающего мира.

Когда мистер Ривенхолл вставил ключ в замок, Софи затараторила:

– Мне так жаль! Это все из-за абсурдных страхов Сансии! Вы не слишком скучали здесь, мисс Уорэкстон? Вы не продрогли, мисс Уорэкстон?

Мисс Уорэкстон пережила настоящую пытку в эти полчаса. Обнаружив себя запертой в лесу, мисс Уорэкстон сначала попросила мистера Фовнхоупа забраться на забор, но, когда Огастус ответил, причем без всяких эмоций, что ему это не удастся, она попросила его покричать. Но ода, которая расцветала в голове поэта, к этому моменту овладела всеми его помыслами, и он без всякой задней мысли объяснил своей спутнице, насколько лесная чащоба способствует вдохновению, в котором он так нуждался. После этого он примостился на скамеечке, достал записную книжку и карандаш и, поскольку его мысли витали где-то далеко, на все просьбы девушки встряхнуться и заняться высвобождением из лесного плена, всякий раз отвечал только одно:

– Тише!

Юджиния уже готова была убить его, когда спасательная команда, наконец, появилась на сцене, и вместо благодарности обрушила на Софи необоснованное обвинение.

– Это ваша работа! – метнулась она к Софи, бледная от гнева.

Софи почувствовала жалость к мисс Уорэкстон, оказавшейся в столь смешной ситуации, и постаралась успокоить бедняжку:

– Нет, это всего лишь глупый слуга. Он решил, что все мы уже вернулись в дом. Не переживайте так! Пойдемте, выпьете чаю. Он у Сансии превосходен!

– Не верю вам. Вы беспринципны и вульгарны и…

– Юджиния! – резко оборвал ее мистер Ривенхолл.

Она сердито всхлипнула, но замолчала. Софи направилась в лес будить мистера Фовнхоупа от его грез.

– Это всего лишь досадное недоразумение, и нет никакой надобности так расстраиваться, – постарался успокоить Чарльз свою невесту.

– Нет, я убеждена, это все ваша кузина. Она хотела сделать из меня посмешище, – тихо проговорила несчастная девушка.

– Ерунда! – холодно возразил он, и мисс Уорэкстон поняла, что Чарльз ни в коем случае не сочувствовал ей.

– Мне едва ли следует напоминать вам свою цель. Я изо всех сил старалась лишить вашу сестру возможности весь день провести в обществе этого противного молодого человека.

– Поэтому в итоге она провела весь день в компании Толгарта, – парировал Чарльз. – Не было никакой нужды идти на подобные жертвы, Юджиния. Присутствие моей матери, не говоря уже о моем собственном, сделало ваши старания, я бы сказал, излишними.

Можно предположить, что эти его неодобрительные слова переполнили чашу терпения мисс Уорэкстон, но, когда она вошла в гостиную, ей пришлось еще выслушивать рассуждения маркизы. Маркиза благожелательно развлекала всю честную компанию изысканиями в области свобод, предоставляемых молодым английским девушкам, в противопоставлении их строжайшим правилам, применяемым к молодым испанкам, которым везде приходится находиться под неусыпным оком суровых дуэний. Все остальные, за исключением мистера Ривенхолла, хранившего демонстративное молчание, сочувствовали мисс Уорэкстон в ее огорчении и изо всех сил старались подбодрить и утешить ее, причем Софи зашла в этом дальше всех, предложив уступить Юджинии свое место в коляске на обратном пути.

Мисс Уорэкстон постепенно успокоилась, но, когда позже она попыталась оправдаться перед Чарльзом, он сухо оборвал ее, заметив, что и так слишком много шума уже создано по весьма тривиальному случаю.

– Я не могу поверить, будто какой-то слуга виноват во всем случившемся, – настаивала она.

– Однако вам все же лучше стоило хотя бы притвориться, будто вы поверили этому.

– Выходит, и вы этому не верите! – воскликнула она.

– Нет, я думаю, Хьюберт сделал это, – холодно пояснил Чарльз. – И если я прав, вам следовало бы поблагодарить мою кузину за столь скорое освобождение.

– Хьюберт! – поразилась Юджиния. – Боже мой, зачем ему вести себя столь не по-джентльменски?

Мистер Ривенхолл только пожал плечами.

– Возможно, из озорства, возможно, он рассердился на ваше вмешательство в дела Сесилии, моя дорогая Юджиния. Он слишком привязан к сестре.

– Если это так, надеюсь, вы устроите ему нагоняй! – глубоко обиженным тоном заметила мисс Уорэкстон.

– Я не стану предпринимать никаких поспешных действий, – ответил мистер Ривенхолл, став мрачнее тучи.

Вскоре после не совсем успешно проведенного дня в Мертоне мистер Ривенхолл объявил о своем намерении ненадолго отправиться в Омберсли. Его мать не имела никаких возражений по этому поводу, но, сознавая наступление ужасного момента, когда приходилось раскрывать карты, напустив на себя притворное спокойствие, которого она отнюдь не испытывала, как бы между прочим уточнила, успеет ли сын вернуться в Лондон к приему, устраиваемому для Софи.

– Разве это столь важно, мама? – удивился он. – Вот уж никогда не отличался любовью к танцам и подобным вечерам, какие-то они всегда однообразно безвкусные!

– Ну, в общем-то, конечно, важно. Чарльз, милый, твое отсутствие может показаться несколько странным!

– О боже, мама, я отсутствовал на всех подобных событиях в этом доме!

– Как бы тебе сказать, этот прием окажется несколько многолюднее, чем предполагалось первоначально, – безнадежно выговорила леди Омберсли.

– Неужели! Я насчитал приблизительно двадцать человек, кого бы вы могли пригласить. – Сын нахмурился и посмотрел на нее исподлобья. Этот его взгляд всегда приводил леди Элизабет в смущение.

– Да, но… гостей будет несколько больше!

– Насколько больше?

Леди Элизабет начала нервно теребить края своей шали.

– Ну, видишь ли, мы думали, возможно, будет лучше… так как это… наш первый прием для твоей кузины, и твой дядя особенно желал, чтобы я представила ее обществу, лучше дать настоящий бал, Чарльз! И твой отец обещает привести на него герцога Йоркского, хотя и всего на полчаса! Кажется, тот хорошо знаком с Горацием, не сомневаюсь, это было бы особенно мило с его стороны!

– Сколько же человек, сударыня, вы пригласили на этот столь изысканный бал? – продолжал добиваться конкретного ответа мистер Ривенхолл.

– Не… не больше четырехсот! – нерешительно запинаясь, назвала цифру его мать, почувствовав себя настоящей преступницей. – И, Чарльз, дорогой, не все же придут!

– Не больше четырехсот! – воскликнул он. – Мне даже спрашивать не надо, чьими стараниями! И кто, сударыня, оплатит счета для подобного развлечения?

– Софи… то есть ваш дядя, конечно! Ручаюсь, мой мальчик, тебе не придется оплачивать расходы!

Но мистера Ривенхолла это заверение отнюдь не успокоило, наоборот, вывело из себя.

– И вы воображаете, что я разрешу этой негодной девчонке оплачивать приемы в этом доме?! Если вам, сударыня, не хватило ума не соглашаться на подобный план…

Леди Омберсли предусмотрительно нашла спасение в слезах и начала искать свой флакончик с нюхательной солью. Ее сын расстроенно наблюдал за ней.

– Молю вас, не плачьте, мама! Я прекрасно знаю, кого должен благодарить за это, – сказал он, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не поднимать голос.

Их разговор, к счастью для леди Омберсли, прервало появление Селины, неожиданно влетевшей в комнату с шумным восклицанием:

– Ой, мама! Разве, когда мы давали бал для Сесилии, мы… – Тут присутствие старшего брата заставило ее прервать фразу и смущенно замолчать.

– Продолжай! – мрачно велел сестре мистер Ривенхолл.

Селина чуть заметным движением вскинула голову.

– Полагаю, ты все узнал о бале для Софи, ну и ладно, все равно, ты ведь уже ничего не можешь остановить теперь, когда все приглашения отправлены, и триста восемьдесят семь человек уже подтвердили свое согласие! Мама, Софи говорит, что, когда они с сэром Горацием устраивали большой прием в Вене, сэр Гораций предупредил полицейских заранее, чтобы они могли расчистить улицу и объяснить извозчикам, куда им ехать, и тому подобное. А мы делали так для бала Сесилии?

– Да, и мальчишек посыльных тоже предупреждали, – ответила леди Омберсли, высунувшись на мгновение из-за своего носового платочка, но тут же снова спрятавшись под его защиту.

– Ах, мама, а шампанское! – выпалила Селина, решив все же выяснить все, что ей поручили узнать. – Его нужно заказывать от Гантера, как и все остальное? Или…

– Ты можешь передать кузине, – прервал ее мистер Ривенхолл, – что шампанское будет подано из наших собственных подвалов!

Затем он демонстративно отвернулся от младшей сестры и потребовал ответа у матери:

– Как могло случиться, что Юджиния ни разу не упомянула про этот бал в разговоре со мной? Разве ее еще не приглашали?

Один отчаянно вопрошающий глаз появился из носового платка, с надеждой ища поддержки у Селины.

– Господи, Чарльз! – потрясенно воскликнула девочка. – Разве ты забыл о тяжелой утрате в семье мисс Уорэкстон? И если бы она только однажды сказала об этом! Да она раз двадцать повторяла, что приличия не позволяют ей посещать никаких увеселений, кроме самых-самых скромных приемов!

– И это тоже, напрашивается вывод, заслуга моей кузины! – произнес он сквозь стиснутые зубы. – Приходится указать вам, сударыня, что я мог бы ожидать от своей матери, коли уж вас втянули в это безумие, чтобы она позаботилась о приглашении для моей будущей жены!

– Конечно, Чарльз, конечно! – засуетилась леди Омберсли. – Если до сих пор ее не пригласили, это только глупая оплошность! Хотя, несомненно, Селина говорит правду, Юджиния все время убеждала нас, что, пока она в трауре…

– Ой, мама, не надо! – порывисто вскинулась Селина. – Ты же знаешь, она все испортит, Юджиния всем портит настроение этим постным выражением лица, совсем как лошадь…

– Как ты смеешь! – взбешенно прервал ее мистер Ривенхолл.

Селина немного испугалась, но пробормотала:

– Ну да, портит, пусть ты и не хочешь этого видеть, Чарльз!

– Еще одна заслуга моей кузины, не сомневаюсь!

Селина вспыхнула и опустила глаза. Мистер Ривенхолл повернулся к матери:

– Будьте так добры сударыня, сообщить мне, каким образом вы с Софи уладили денежные вопросы! Она выписала вам чек на банк моего дяди или как-то иначе?

– Я… я еще точно не знаю! – призналась леди Омберсли. – Я имею в виду, мы ничего еще не обсуждали с ней! Право, Чарльз, я и сама ничего не знала, и сколько народу они назвали тоже!

– Зато я знаю, мама! – вмешалась Селина. – Все счета отсылаются Софи, и тебя с этим никто вообще беспокоить не будет!

– Благодарю вас! – сказал Чарльз и решительно покинул комнату.

Он отыскал кузину в небольшом салоне в задней части дома, больше известном как «Комната юных дам». Она была занята составлением какого-то списка, но подняла голову на звук открывающейся двери и улыбнулась Чарльзу.

– Вы ищете Сесилию? Она отправилась за какими-то покупками на Бонд-стрит, с мисс Аддербери.

– Нет, я не ищу Сесилию! – ответил он. – У меня дело к вам, кузина, и оно не займет много времени. Меня уведомили, что моя мать дает бал в вашу честь во вторник, и по какому-то невероятному недосмотру или головотяпству все счета были отосланы вам. Не соблаговолите ли вы отыскать их и передать мне?

– Вы опять задираете нос, Чарльз? – Девушка удивленно подняла брови. – Этот бал устраивает сэр Гораций, а вовсе не тетушка, здесь не было никакого недосмотра или головотяпства.

– Сэр Гораций может распоряжаться в своем собственном доме, хотя я в этом уже склонен сомневаться, но здесь он не хозяин! Если моя мать хочет устраивать бал, она вольна в этом, но ни при каких обстоятельствах не за счет моего дяди. Вам самым несносным образом удалось убедить мою мать согласиться на этот безумный план! Будьте любезны отдать мне все счета!

– Но я не буду любезна, – возразила Софи. – Ни сэр Гораций, ни вы, дорогой кузен, не хозяева в этом доме. А я получила любезное согласие дяди Омберсли на все, что сделала.

Она с удовлетворением заметила, что последними словами совсем ошеломила его, и добавила:

– На вашем месте, Чарльз, я отправилась бы на прогулку в парк. Я всегда замечала, нет ничего лучше хорошего моциона на свежем воздухе для поднятия настроения.

Огромным усилием воли он заставил себя сдержаться.

– Кузина, я – очень серьезен! Я не могу и не стану потворствовать вам или терпеть создавшуюся ситуацию в доме!

– Но вас никто и вовсе не просил ничему потворствовать, – пояснила она. – Если мои дядя с тетей довольны моими приготовлениями, бога ради, вы-то что можете им сказать?

– Я думаю, я уже как-то раз говорил вам, кузина, как хорошо мы жили здесь до вашего появления в нашем доме. Своим появлением вы нарушили спокойствие в нем! – выдавил он сквозь зубы.

– Да, говорили, и вы имели в виду только одно: вам, Чарльз, до моего появления, никто не смел перечить. Лучше бы поблагодарили меня, хотя нет, в лучшем случае, это мисс Уорэкстон следовало бы поблагодарить меня. Если бы я не приехала погостить к вашей маме, из вас получился бы отвратительный муж…

Упоминание имени невесты напомнило мистеру Ривенхоллу о возможности справедливо укорить кузину и попутно восстановить справедливость.

– Раз уж вы упомянули имя мисс Уорэкстон, я буду вам очень обязан, кузина, если вы воздержитесь от комментариев в ее адрес при моих сестрах и от сравнения ее лица с мордой лошади! – чопорно проговорил он.

– Но, Чарльз, никакой вины мисс Уорэкстон в этом нет! Юджиния ничего не может с этим поделать, и поверьте мне, я всегда объясняла это вашим сестрам!

– Я считаю, лицо мисс Уорэкстон свидетельствует только о хорошем происхождении!

– Да, действительно, но вы весьма неправильно толкуете сказанное! Я подразумевала особенно породистую лошадь!

– Вы намерены, как я могу понять, унизить мисс Уорэкстон!

– Ну уж нет, не скажите! Я обожаю лошадей! – Софи не сказала ни слова неправды.

Не удержавшись, он снова пустился в возражения:

– Однако Селина, которая повторяет ваши слова за вами, не столь любит лошадей, и она… – Тут он сумел прерваться, оценив всю нелепость подобного спора.

– Надеюсь, она их полюбит, стоит ей месяца два пожить в одном доме с мисс Уорэкстон, – ободряюще заметила Софи.

Мистер Ривенхолл, подавив страстное желание дать в ухо своей родственнице, бросился вон из комнаты, хлопнув за собой дверью. Внизу лестницы он столкнулся с лордом Бромфордом, в тот момент вручавшим шляпу и пальто лакею. Тут ему пришло в голову отыграться на Софи, и он, как можно любезнее, приветствовал гостя, а затем поинтересовался, собирается ли тот посетить их бал во вторник. Выслушав, что его светлость с большим нетерпением ждет танцев, посоветовал:

– Так вы пришли ангажировать мою кузину на котильон? Это мудро! Ее непременно станут осаждать приглашениями! Дэссет, вы найдете мисс Стэнтон-Лэйси в Желтом салоне! Отведите его светлость к ней!

– Вы думаете, мне следует это сделать? – встревожился лорд Бромфорд. – На Ямайке, вы знаете, совсем не устраивали танцев, но я брал уроки и уж две фигуры знаю более или менее сносно. А у вас намечается вальс? Я не танцую вальс. Не считаю его приличным. Надеюсь, мисс Стэнтон-Лэйси не танцует вальс. Я не люблю смотреть, как дамы вальсируют.

– Но сейчас все кругом танцуют вальс, – заметил мистер Ривенхолл, продолжая гнуть свою линию. – Вам придется взять уроки вальса, Бромфорд, или вы выйдете из игры!

– Полагаю, – сказал лорд Бромфорд, серьезно все обдумав, – не стоит жертвовать принципами, лишь бы угодить прихоти женщины. Вот кадриль я признаю, хотя знаю, многие считают этот танец нежелательным для исполнения в их домах. К контрдансу я подготовлен. Занятия танцами, под которыми я подразумеваю танцы в кругу, или контрданс, получили высокую оценку в трудах древних. Видите ли, даже Платон рекомендовал преподавать искусство танца детям, а некоторые классические авторы считали танцы превосходным отдыхом после серьезных занятий…

Тут мистер Ривенхолл вспомнил о неотложной встрече и сбежал от своего собеседника. Дэссет провел лорда Бромфорда наверх в гостиную, поскольку дворецкий придерживался своих собственных убеждений относительно неуместности сопровождения неженатых господ в «Комнату юных дам». Когда Софи, должным образом сопровожденная Селиной, присоединилась к лорду Бромфорду в гостиной, тот не стал терять времени и попросил ее танцевать с ним котильон. Софи, уверенная, что кто-нибудь из друзей с Пиренейского полуострова спасет ее от подобной участи, с сожалением поведала ему, что вынуждена отказать. Она объяснила, что ее уже ангажировали. Лицо его светлости вытянулось, и он, похоже, даже почувствовал себя слегка оскорбленным.

– Как же это может быть, когда ваш кузен советовал мне поторопиться, чтобы успеть оказаться первым?! – не удержался он от восклицания.

– Мой кузен Чарльз? Неужели? Что ж, без сомнения, он не знал. Меня одолевают с этими танцами все последние три дня. Возможно, мы с вами окажемся вместе в одном из контрдансов.

Лорд Бромфорд вежливо поклонился.

– Я рассказывал вашему кузену, какие доводы в пользу нашего желания танцевать приводят признанные авторитеты. Контрданс, полагаю, не может оказывать пагубное влияние. Вальс же, напротив, я не могу одобрить.

– Ой, так вы не танцуете вальс? Как я рада, то есть я хочу сказать, никто не мог бы заподозрить вас в симпатии к чему-то столь фривольному, лорд Бромфорд!

Слова девушки пришлись по душе его светлости, он устроился поудобнее в кресле.

– Вы затронули интереснейшую тему, сударыня. Все знакомы с высказыванием: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты». Так разве нельзя узнать человека по тому, к каким танцам он питает пристрастие?

Поскольку ни одна из дам не имела никакого намерения поддержать разговор, вопрос его светлости был ими благоразумно воспринят как риторический.

Лорд Бромфорд продолжил было монолог, но его прервало появление мистера Уичболда, приехавшего, во-первых, предложить сопровождать Софи и ее кузин на показ диких животных и, во-вторых, просить оказать ему честь стать ее партнером в котильоне. Девушке пришлось отказать и ему, хотя и с сожалением, ведь мистер Уичболд славился как отличный танцор, выполнявший все фигуры в котильоне с изяществом и элегантностью.

Впрочем, с наступлением вторника она приобрела далеко не презренного партнера в лице лорда Фрэнсиса Уолви. Тот факт, что он сначала просил мисс Ривенхолл оказать ему эту честь, она перенесла с большой силой духа, заметив, правда, что из христианского милосердия ко всем остальным девушкам Сесилия не должна тянуть со вступлением в брак.

Уже с момента открытия бала стало ясно, что он станет одним из самых удачных в сезоне. Даже погода благоприятствовала его проведению. С рассвета и до обеда Омберсли-Хаус являл собой пример неутомимой активности, а за воротами раздавались звуки подъезжавших телег торговцев и свист неисчислимых посыльных. Мистер Ривенхолл прибыл из поместья, как раз когда двое лакеев в одних рубашках и кожаных бриджах натягивали тент над парадным въездом, а еще один в суконном переднике раскатывал красную ковровую дорожку на ступеньках лестницы, под присмотром величественного Дэссета. Внутри дома мистер Ривенхолл чуть не столкнулся с лакеем, который, шатаясь под тяжестью гигантской кадки с пальмой, тащил ее в направлении танцевальной залы, прижимая к груди, и избежал этого столкновения, только чтобы наскочить на вскрикнувшую от неожиданности домоправительницу, с целой стопой скатертей из дамаста двигавшуюся в сторону столовой.

Дэссет, последовавший за мистером Ривенхоллом в дом, с удовлетворением информировал его, что на обед, назначенный на восемь часов, соберется тридцать человек. И добавил, что ее светлость еще не выходила, поскольку готовит себя к долгому вечеру, а его светлость собственноручно отбирает вина, которые следует подавать на обед. Мистер Ривенхолл, казалось, скорее покорно, чем восторженно, кивнул и спросил, нет ли для него писем.

– Нет, сэр, – ответил Дэссет. – Мне следует добавить – оркестр шотландского грейского полка приглашен играть во время всего ужина, поскольку мисс Софи знакома с полковником, и тот тоже будет среди гостей на обеде. Отличная замена, если позволите, сэр, поскольку все остальные оркестры стали весьма обычным делом, с тех пор как мы давали бал для мисс Сесилии в прошлом году. Мисс Софи, осмелюсь сказать, отлично разбирается в подобных делах. Большое удовольствие, простите мне мою дерзость, выполнять поручения мисс Софи, поскольку она помнит обо всем, и, на мой взгляд, никакие заминки не испортят празднества.

Мистер Ривенхолл проворчал что-то себе под нос и ушел в свою комнату. Когда за несколько минут до восьми он снова появился, уже пора было присоединяться к остальным членам семьи в столовой. Две его младших сестры, которые с любопытством свешивались с перил лестницы около классной комнаты, проникновенным шепотом сообщили ему оттуда, что он выглядит шикарно и вряд ли кто-то сможет соперничать с ним. Он посмотрел на девчонок и ласково рассмеялся им в ответ. Мистер Ривенхолл действительно не жаловался на свою фигуру и одет был подобающе случаю в черные атласные бриджи, белый жилет, узкие чулки и зауженный в талии пиджак с очень длинными фалдами, но он прекрасно знал, что половина гостей мужского пола легко затмит его своими костюмами. Однако искреннее восхищение в глазах младших сестренок, несомненно, смягчило его, и после того, как с него взяли клятвенное обещание чуть позже прислать в классную мороженое, он продолжил путь, и ему удалось заставить себя похвалить наряды сестры и кузины. Софи выбрала платье из крепа цвета зеленого яблока (своего любимого), поверх чехла из белого атласа. Миниатюрные рукавчики-буфф были оторочены мелким жемчугом, и все платье щедро украшало кружево. Удивительной прозрачности алмазные капельки блестели в ушах; жемчужное ожерелье обхватывало шею. Волосы, убранные в сложный узел на макушке, крепились инкрустированной заколкой.

Джейн Сторридж расчесывала и помадила локоны у висков до тех пор, пока они не засверкали богатым каштановым цветом при свете свечей. Зеленые с полосками атласные туфельки, длинные перчатки и веер из матового крепа и слоновой кости завершали ее туалет. Леди Омберсли одобрила этот поразительный ансамбль племянницы, но не могла удержаться и все время смотрела на Сесилию глазами, затуманенными материнской гордостью. Вся молодость и красота высшего общества ожидалась на балу в этот вечер, размышляла она в приподнятом расположении духа, но среди них не найдется той, которая затмит ее Сесилию, принцессу грез в белом тончайшем газе, слегка поблескивавшем, когда она двигалась, и свет отражался в серебристых желудях, вышитых на тонком материале. Локоны Сесилии, с одной только серебряной лентой, продернутой сквозь них, напоминали золотые нити; ее глаза, ясные, прозрачно-голубые; ее рот, столь совершенной линии! Подле Софи она казалась воздушной. Лорд Омберсли с симпатией посмотрел на дочь и сказал, что она напоминает ему сказочную фею:

– Вот только не помню, королеву Маб или Титанию? Вот бы пригодилась Юджиния Уорэкстон для уточнения.

И Юджиния не заставила себя ждать. После длительного раздумья она все же решила посетить бал Софи, заручившись согласием своей мамы и заверив ту, что она, само собой разумеется, не станет принимать участие в танцах. Мисс Уорэкстон в сопровождении своего брата Альфреда прибыли к обеду первыми из гостей. Мистер Уорэкстон пожирал глазами Сесилию и Софи, даже монокль по случаю использовал, и осыпал их непомерно расточительными комплиментами, от которых щеки Сесилии начинали слегка пылать, а в глазах Софи появлялись лукавые искорки. Мисс Уорэкстон выбрала сдержанный цвет лаванды. А поскольку она приехала на бал с твердым намерением доставлять удовольствие себе и другим, она также одобрила внешний вид и наряды обеих кузин.

Ее комплименты, однако, оказались значительно утонченнее, чем у Альфреда, и она получила в награду теплый благодарный взгляд Чарльза. Воспользовавшись первой же возможностью оказать ей внимание, мистер Ривенхолл подал ей стул.

– Я даже не смел надеяться на ваше присутствие на балу сегодня вечером. Как я вам благодарен!

Она улыбнулась и слегка сжала его руку.

– Маме это не слишком пришлось по душе, но она согласилась, что в сложившейся ситуации ничего неприличного в моем появлении здесь не будет. Вряд ли есть смысл говорить об этом особо, но я не стану танцевать.

– О, я в восторге от ваших слов: вы подарили мне превосходное оправдание, теперь мне можно последовать вашему примеру!

– Нет, нет, вы обязаны исполнять свой долг хозяина, Чарльз! Я настаиваю на этом! – возразила мисс Уорэкстон, но явно была довольна его словами.

– Маркиза де Вильясаньяс! – объявил Дэссет.

– Боже мой! – вырвалось у Чарльза помимо его воли.

Маркиза вошла в комнату во всем своем великолепии, этакое удивительное экзотическое растение в золотом атласе, небрежно украшенном рубиновыми и изумрудными брошами, цепями и ожерельями. Очень высокий испанский гребень венчал голову, поверх него спускалась мантилья; густой аромат духов распространялся вокруг; невероятной длины шлейф скользил за ней по полу. Лорд Омберсли глубоко вздохнул и с несомненным энтузиазмом двинулся приветствовать гостью, столь достойную его внимания.

Мистер Ривенхолл, напрочь забыв, что он не разговаривает со своей гадкой и отвратительной кузиной, шепнул ей на ухо:

– Боже мой, и как же вам удалось подвигнуть ее на это?

– Ох, ну она в любом случае желала провести несколько дней в Лондоне, и мне оставалось только снять ей комнаты в отеле Пултни и наказать Пепите, ее горничной, очень строго-настрого, выпроводить маркизу к нам сегодня вечером любым способом, – рассмеялась Софи.

– Я поражен. Неужели маркизу можно заставить сделать над собой даже подобное усилие!

– Ах, она знала одно: я сама съездила бы за ней и привезла сюда, если бы ей самой не удался этот подвиг!

Прибыли еще гости. Мистер Ривенхолл отправился помочь родителям встречать их. Большая двойная гостиная начала заполняться; и едва только стрелки перевалили за восемь, Дэссет уже мог объявлять обед.

Число именитых и знатных гостей, собравшихся в доме, могло переполнить гордостью сердце любой хозяйки. За столом обедали и представители дипломатического корпуса, и два члена кабинета министров, вместе с супругами. Поскольку муж слишком мало интересовался политикой, для леди Омберсли, хотя ей вовсе не составляло труда видеть в доме любых представителей знатных родов и в любом количестве, правительственные круги оставались вне досягаемости.

Но Софи, едва знакомая с самыми родовитыми, но столь же непримечательными людьми, составлявшими большую часть изысканного высшего общества, родилась и выросла в кругу политиков, и с того дня, когда она впервые по-взрослому уложила волосы и надела длинную юбку, время в основном проводила среди этих людей, с большинством из которых ее связывали самые дружеские отношения. Ее, или скорее сэра Горация, знакомства числом перевешивали приглашенных из круга ее тетушки, но даже мисс Уорэкстон, всегда отслеживавшая любые, даже самые незначительные промахи мисс Стэнтон-Лэйси, не могла найти ни малейшего изъяна в ее поведении. Так как вся подготовка приема лежала на плечах Софи, легко было бы ожидать, что она станет выдвигаться на первый план в обход всех правил приличий, но вместо этого она, казалось, наоборот, отошла в тень, не принимала участия в приветствии гостей, не провожала их наверх и ограничилась лишь беседой с ними за столом, причем в полном соответствии с правилами, только с теми, кто сидел по обе стороны от нее. Мисс Уорэкстон, одарившей Софи прозвищем «девчонка-сорванец» пришлось признать, что манеры этой девушки в приличном обществе оказались, по меньшей мере, безупречны.

Сам бал, начавшийся в десять часов, устраивали в огромном зале, отведенном для этой цели еще при строительстве, в задней части дома. Зал освещался огромной хрустальной люстрой на несколько сотен свечей. С люстры этой дня за три до события сняли покрывавший ее чехол, оба лакея и мальчик из кладовой сумели вымыть и отполировать хрусталь до блеска, поэтому она теперь так и искрилась, словно коллекция огромных бриллиантов.

Множество цветов украшали углы зала, превосходный оркестр занял свое место. Никто явно не считался с расходами (как с горечью отметил про себя мистер Ривенхолл).

Но каким бы неимоверно большим ни был зал, когда его постепенно заполнила элегантная публика, стало казаться, что этому шумному сборищу просто тесно. Такое количество откликнувшихся на приглашение гостей являлось пределом мечтаний любой хозяйки бала.

Бал открывался контрдансом, в котором мистер Ривенхолл, как в почетном карауле, стоял в первой паре со своей кузиной.

Он сыграл свою роль с достоинством, она свою с изяществом; мисс Уорэкстон, наблюдающая за ними, милостиво улыбалась им обоим. Мистер Фовнхоуп, самый красивый из всех танцоров, вывел Сесилию на тот же танец, и это обстоятельство существенно подпортило настроение мистеру Ривенхоллу. Он считал, что Сесилии следовало оставить танец, открывающий бал, за каким-нибудь важным или значительным гостем, и он не получал никакого удовлетворения от пронесшейся волны восхищения изяществом и красотой этой привлекшей всеобщее внимание пары. Мистер Фовнхоуп нигде так не сиял, как в бальном зале, и счастлива была дама, танцующая в паре с ним. Завистливые взгляды сопровождали Сесилию, и не одна темноволосая красавица пожалела, что не изменила цвет своих волос, чтобы покорить воображение мистера Фовнхоупа, поскольку тот, сам белокурый словно ангел, по необъяснимой причине предпочел золотые локоны темным.

Из-за высокого чувства долга, характерного для мистера Ривенхолла, лорду Бромфорду не удалось заполучить Софи для первого танца, хотя он и приехал чуть ли не самым первым, а поскольку за контрдансом последовал вальс, понадобилось какое-то время, прежде чем ему посчастливилось оказаться с ней в паре. Пока играли вальс, Генри Бромфорд наблюдал за танцующими. Оказавшись волею неизбежной судьбы подле мисс Уорэкстон, он развлекал ее теоретическими изысканиями, касающимися этого танца. Многие из его постулатов находили в ней сочувствие, но в целом в ее оценках вальса сквозило больше умеренности и здравого смысла, поскольку, хотя сама она не слишком поддалась влиянию нового увлечения, в целом на этот танец не стоило смотреть столь уж неодобрительно, особенно теперь, когда его признали и допустили в танцевальный зал дамы патронессы ассамблеи.

– Я как-то не замечал, чтобы его танцевали в доме губернатора, – все же отметил лорд Бромфорд.

– Ямайка! Как же я завидую вам, сэр! Вы жили на этом интереснейшем острове! Наверное, это одно из самых романтичных мест на земле, – воодушевилась мисс Уорэкстон, которую всегда увлекали книги о путешествиях.

Лорд Бромфорд, чья юность никогда не была околдована рассказами о красотах Южной Америки и островов прилегающих морей, ответил, что в пользу этого острова можно сказать очень много, и перешел к описанию свойств его целительных минеральных источников и большого разнообразия мрамора, который можно отыскать в горах. Все это мисс Уорэкстон слушала с огромным интересом, позже сообщив мистеру Ривенхоллу, что она сочла его светлость очень хорошо образованным человеком.

Раут был уже в самом разгаре, когда Софи, переводя дух после энергичного вальса с мистером Уичболдом, отошла в сторону от танцующих, и, пока ее партнер пошел за бокалом холодного лимонада для нее, обмахиваясь веером, стала наблюдать за парой, все еще продолжавшей кружиться в танце. Неожиданно к ней подошел господин весьма приятной внешности.

– Мой друг, майор Квинтон, обещал, что он представит меня Великолепной Софи, но несчастный малый только и переходит от одного круга до другого и совсем не вспоминает обо мне! – с улыбкой обратился к девушке незнакомец. – Здравствуйте, мисс Стэнтон-Лэйси! Вы простите мне мою бесцеремонность и отступление от формальностей, не так ли? Да, я, возможно, не должен был приходить сюда, поскольку меня не приглашали, но Чарльз заверил, что, если бы не уверенность в моей болезни, мне непременно послали бы приглашение.

С присущей ей откровенностью Софи оглядела подошедшего, и он ей чем-то понравился. Это был мужчина лет тридцати, не сказать красавец, но с приятным лицом, лишенным банальности, благодаря лукавому выражению искрящихся юмором серых глаз. Выше среднего роста, плечистый, с крепкими ногами, которые великолепно бы смотрелись в сапогах для верховой езды.

– Несомненно, это ужасная промашка майора Квинтона, – улыбнулась Софи. – Но вы же знаете, какой он олух! Мы не послали вам приглашение? Вы должны простить нам! Надеюсь, ваша болезнь не была слишком серьезной?

– Увы, всего лишь мучительная и очень унизительная, – ответил он. – Могли бы вы предположить, что мужчина моего возраста станет жертвой такой детской болезни, сударыня?.. Свинки!

– Что вы говорите? Свинка? – воскликнула Софи, выронив из рук веер.

– Свинка, – повторил он, поднимая веер. – Мне не странно ваше удивление!

– Тогда вы, – сказала Софи, – лорд Чарлбери!

Он поклонился.

– Да, именно так. Я чувствую, моя слава опережает мое появление. Признаюсь, мне не хотелось бы ассоциироваться в вашем представлении с человеком, переболевшим в солидном возрасте свинкой, но никуда не денешься, вот я весь перед вами, все так и есть.

– Давайте присядем, – предложила Софи.

Он немного удивился, но тут же отвел ее к дивану у стены.

– Конечно, к вашим услугам! Но, может, принести вам бокал лимонада?

– За лимонадом уже отправился мистер Уичболд, полагаю, вы знакомы с ним. Мне хотелось бы немного поговорить с вами, видите ли, я много слышала о вас.

– С удовольствием, сударыня, поскольку тоже наслышан о вас, и после услышанного горю самым жгучим желанием познакомиться с вами.

– Майор Квинтон, – заметила Софи, – отвратительный насмешник, наверняка он создал у вас весьма ложное представление обо мне!

– Должен указать вам, сударыня, – предпринял он ответный ход, – что мы оба в одинаковом положении, поскольку вы знаете меня только как «того, кто переболел свинкой», но, рискуя показаться самодовольным фатом, все же ручаюсь вам, это тоже, очевидно, дало вам ничуть не менее ложное представление обо мне.

– Вы совершенно правы, – проговорила Софи серьезно. – О вас у меня сложилось явно ложное представление.

Софи глазами невольно отыскала в зале Сесилию и мистера Фовнхоупа, она вздохнула и заметила:

– Ситуация могла несколько осложниться.

– Это я уже понял, – сказал лорд Чарлбери, когда его глаза проследили ее взгляд.

– Никак не укладывается в голове, сэр, – с чувством проговорила Софи, – как это вас угораздило подхватить свинку в такой момент.

– Ничего преднамеренного, – смиренно ответил его светлость.

– Какая вопиющая неосмотрительность с вашей стороны, – заметила Софи.

– Не неосмотрительность! – постарался оправдаться он. – Несчастный случай!

Тут к ним подошел мистер Уичболд с лимонадом для Софи.

– Привет, Эверард! – сказал он. – Я и не знал, что увижу тебя здесь. Как ты, старик?

– В расстроенных чувствах, Киприан, и повержен духом! Мучительность болезни, свалившейся на меня, ничто по сравнению со страданиями, каким я теперь подвергаюсь. Неужели мне суждено пережить и это?

– Не знаю, не знаю, – утешительно ответил мистер Уичболд. – Неприятно, что и говорить, хотя со всяким может случиться, но у лондонцев память короткая. Да, хотя бы тот же бедняга Болтон! Помнишь, как он перелетел через голову своей лошади прямо в Серпантин? Почти целую неделю никто ни о чем больше не мог говорить. Целую неделю. Бедняге даже пришлось на время уехать в деревню, но ведь все утихло потом, ты же знаешь.

– Выходит, и мне тоже стоит удалиться в поместье? – задумался лорд Чарлбери.

– Ни в коем случае! – решительно запротестовала Софи.

Она дождалась, пока внимание мистера Уичболда отвлекла дама в красновато-коричневом атласном платье, и затем, обращаясь к своему собеседнику, без всяких экивоков, спросила:

– Вы хорошо танцуете, сэр?

– Нет, полагаю, чуть выше среднего уровня, сударыня. Само собой разумеется, мне не сравниться с изящным мастерством того молодого человека, за которым мы оба наблюдаем.

– В таком случае на вашем месте я не стала бы приглашать Сесилию на вальс!

– Я уже попытался, но в вашем предупреждении нет нужды. Она занята на все туры, и также на кадриль. Самое большее, я могу надеяться занять место в паре с ней во время контрданса.

– Не вздумайте делать этого! – посоветовала Софи. – Пытаться говорить с кем-то, когда вам надо внимательно следить за фигурами, всегда безнадежно, поверьте мне!

Он повернулся и встретился с ней глазами. Взгляд у него был очень открытый.

– Мисс Стэнтон-Лэйси, вы, очевидно, имеете представление обо всем происходящем. Не скажете ли мне, как обстоят мои дела, и кто тот Адонис, полностью завладевший мисс Ривенхолл?

– Это Фовнхоуп, и он поэт.

– Звучит зловеще, – усмехнулся лорд Чарлбери. – Я, несомненно, знаю эту семью, но, кажется, раньше не сталкивался с этим юношей.

– Очень даже может быть и не сталкивались, поскольку он находился при сэре Чарльзе Стюарте, в Брюсселе. Лорд Чарлбери, вы кажетесь мне разумным человеком.

– Я охотнее предпочел бы иметь профиль как на древнегреческих монетах, – придав печали голосу, заметил он.

– И вам надо понять, – продолжала Софи, игнорируя это легкомыслие, – половина юных девушек Лондона влюблена в мистера Фовнхоупа.

– Охотно верю и горько завидую только одной его победе.

Она ответила бы на эту реплику, но их беседу прервали. Лорд Омберсли, который ушел после обеда, теперь вновь появился вместе с пожилым и очень тучным мужчиной. В нем все без труда узнали одного из членов королевской семьи. Конечно же, почтил своим присутствием бал герцог Йоркский, один из сыновей Фермера Джорджа, очень похожий на отца. У него были те же самые голубые глаза навыкате и нос, напоминавший клюв, те же самые опухшие щеки и пухлые губы, но он был намного крупнее своего отца. Его, казалось, все время подстерегала неизбежная опасность выскочить из до предела натянутых панталонов, он хрипел, когда говорил, но это был на удивление дружелюбный принц, ему ничего не стоило угодить, да и к церемониям он относился не слишком щепетильно и приветливо разговаривал со всеми, кого ему представляли.

И Сесилия, и Софи, как и полагалось, удостоились этой чести. Красота Сесилии поразила его королевское высочество, и он выказывал свое восхищение в манере, в общих чертах сравнимой, скажем, с восторженными комплиментами мистера Уорэкстона, и никто не сомневался, что, доведись ему встретить эту барышню в не столь торжественной обстановке и не в столь людном месте, не прошло бы и нескольких минут, как рука герцога уже обвилась бы вокруг ее талии. Софи не пробудила в нем схожих романтических настроений, но он говорил с ней очень оживленно, поинтересовался делами ее отца и высказал предположение, громко смеясь при этом, что к этому времени сэр Гораций – этакий повеса! – не терял времени в кругу бразильских красоток. После этого он обменялся приветствием с несколькими друзьями, проделал несколько кругов по зале и, наконец, удалился с хозяином и еще двумя близкими друзьями в библиотеку, разыграть роббер в вист.

Сесилия, убежавшая от общества королевской особы с горящими щеками (она всегда испытывала крайне неприятное чувство, когда ей приходилось становиться объектом столь грубой лести), была перехвачена мистером Фовнхоупом, который простодушно заметил:

– Я думал, что уже невозможно быть красивее, но сегодня вы превзошли себя!

– О, только не это! – непроизвольно воскликнула девушка и добавила: – Как же невыносимо жарко в этой комнате!

– Вы вся пылаете, но это вам к лицу. Я отведу вас на балкон.

Она не стала возражать, хотя название балкон явно не соответствовало небольшим выступам за всеми двенадцатью вытянутыми вверх узкими окнами бальной залы, с невысокими железными ограждениями. Мистер Фовнхоуп раздвинул тяжелые занавеси, скрывавшие окно в дальнем конце комнаты, и она прошла между ними в образовавшуюся узкую щель. После небольшой борьбы с задвижкой, мистеру Фовнхоупу удалось открыть двойное окно, и она смогла выйти на неширокий выступ. Прохладный ветерок остудил ей щеки.

– Ах, какая ночь! Какие звезды! – сказала она.

– «Вечерняя звезда, предвестница любви!» – процитировал мистер Фовнхоуп, немного рассеянно оглядывая ночное небо.

Но тут идиллия была грубо прервана. Мистер Ривенхолл, заметивший отступление молодой пары, последовал за ними и теперь появился из-за парчовых гардин.

– Сесилия, ты совсем забыла о приличиях? Немедленно возвращайся в бальную залу! – отрывисто бросил он сестре.

Вздрогнув, Сесилия резко обернулась. Нервы ее, уже подвергнутые испытанию неожиданным столкновением с лордом Чарлбери, не выдержали.

– Как ты смеешь, Чарльз? – произнесла она дрожащим голосом. – Бог мой, в нарушении каких приличий ты меня обвиняешь, если я попыталась глотнуть свежего воздуха в обществе будущего мужа?

Произнося эти слова, она взяла за руку мистера Фовнхоупа и, вздернув подбородок, решительно посмотрела на брата. Щеки ее вспыхнули еще сильнее.

Лорд Чарлбери, оказавшийся рядом, отодвинул гардину и застыл, глядя на нее. Его белое как мел лицо составляло разительный контраст с пылающими щеками девушки.

– Ой! – слабо вскрикнула Сесилия. Она отпустила руку мистера Фовнхоупа и прижала ладони к щекам.

– Позвольте узнать, Сесилия, ваши слова – правда? – спросил его светлость, в его хорошо поставленном голосе не слышалось и тени эмоций.

– Да! – выговорила она.

– О, дьявол, нет! – возмутился мистер Ривенхолл.

– Тогда примите мои поздравления, – сказал лорд Чарлбери, кланяясь.

Затем он отпустил гардину и направился вдоль залы в направлении дверей.

Софи, уже приготовившись занять свое место в танце вместе с майором Квинтоном, покинула своего партнера, бросив ему какие-то слова в свое оправдание, и догнала Чарлбери в холле.

– Лорд Чарлбери!

Он обернулся.

– Мисс Стэнтон-Лэйси! Вы не передадите мои извинения леди Омберсли за мой внезапный уход? Мне не удастся с ней попрощаться, ее нет сейчас в бальном зале.

– Не беспокойтесь! Но что произошло? Что заставило вас уйти так рано?

– Я пришел сюда, сударыня, с одной только целью. Но теперь мне бесполезно оставаться на рауте, поскольку ваша кузина всего минуту назад объявила о своем обручении с молодым Фовнхоупом.

– Ну и дела! Вот дурочка! – оживилась Софи. – Я видела, как она уединилась с Огастусом, и видела, как Чарльз последовал за ними. Поверьте мне на слово, это все из-за него! Вот бы дать ему в ухо! Вы катаетесь в парке?

– Я… что?.. – изумленно переспросил он.

– Катаетесь в парке?

– Катаюсь, да, но…

– Тогда отправляйтесь туда завтра же утром! Не слишком рано, поскольку, мне кажется, я не попаду в кровать до четырех часов. Давайте в десять! Обязательно!

Не дожидаясь ответа, Софи убежала обратно. Лорд Чарлбери озадаченно смотрел вслед девушке. В любое другое время он улыбнулся бы столь необычному и непредсказуемому поведению своей новой знакомой, но он был влюбленным, пережившим сокрушительный удар, и, хотя сумел сохранить спокойствие, ему сейчас не хватало сил радоваться забавному.

Когда следующим утром лорд Чарлбери седлал коня для прогулки в Гайд-парке, он не слишком надеялся встретить там Софи, поскольку ему казалось маловероятным, что девушка, протанцевав всю ночь напролет, в состоянии будет предпринять с утра верховую прогулку и тем более окажется в парке уже к десяти часам. Но не успел он проскакать легким галопом вдоль по аллее, как увидел приближавшуюся к нему всадницу на великолепном черном скакуне и признал в ней Софи.

– А я не сомневался, что вы еще в постели и крепко спите! Вы, случайно, не из железа сделаны, мисс Стэнтон-Лэйси? – воскликнул он, останавливаясь и снимая шляпу.

Она резко осадила Саламанку, тот приподнялся и пошел боком.

– Уф! – рассмеялась она. – Неужели вы сочли меня столь слабым созданием?! По-вашему, сударь, я должна сломаться после первого же бала?!

Он развернул лошадь и поехал рядом с ней. Джон Поттон следовал на некотором расстоянии. Лорд Чарлбери начал хвалить Саламанку, но Софи перебила его:

– Верно, верно, у меня превосходный конь, но мы встретились с вами не для разговора о достоинствах лошадей. Такой скандал был на Баркли-сквер! Чарльз… ну конечно же, это все Чарльз! И самое смешное во всей этой истории – да-да, самое смешное – вам, в самом деле, нет никакой нужды сохранять на лице это мрачное и печальное выражение! – сам Огастус Фовнхоуп оказался не менее ошеломлен случившимся, чем вы или Чарльз!

– Вы хотите сказать, что он не желает жениться на Сесилии? – удивился Чарлбери.

– Ох! Как бы вам объяснить? В каком-то туманном и далеком будущем! Но, само собой разумеется, только не сейчас! Видите ли, как я полагаю, поскольку он все же поэт, ему гораздо предпочтительнее оставаться жертвой безнадежной страсти, – насмешливо пояснила Софи.

– Самодовольный хлыщ!

– Ну, если вам так больше нравится. Я танцевала с ним вчера вечером вальс после вашего отъезда и предлагала ему множество занятий, достойных благородного человека, весьма высоко оплачиваемых, и к тому же обещала поинтересоваться, нет ли в моем окружении какого-нибудь большого человека, нуждающегося в секретаре. В общем, старалась изо всех сил быть ему полезной.

– Думаю, он с благодарностью принял вашу помощь, – мрачно заметил Чарлбери.

– Ни в малейшей степени! Огастус не желает ни у кого служить секретарем, ведь душа его витает, куда выше таких приземленных понятий, как приобретение знаний для заслуживающего уважения занятия. Я нарисовала ему картину будущего, которое его ждет, причем самыми радужными красками. Ну, знаете, любовь в небольшом сельском домике, и дюжина подающих надежду детишек, лепечущих подле его колен.

– Вы неподражаемы! – воскликнул лорд, с восторженным удивлением разглядывая ее. – И как? Эта картина ужаснула его?

– Несомненно, так оно и было, но он очень галантный рыцарь и теперь склоняется к мысли о скорейшей женитьбе. Если я правильно о нем сужу, он может даже задумать побег за границу.

– Что? – воскликнул его светлость.

– О, тут нечего опасаться! Сесилия слишком хорошо воспитана, чтобы соглашаться на такое скандальное дело. Давайте сделаем еще один круг, но галопом. Я знаю, это нехорошо, но, кажется, в парке этим утром гуляют одни только няньки. Боже правый, как сильно я ошиблась! Вот и лорд Бромфорд, вон на той упитанной коренастой кобылке! Видите ли, он оставил бал в полночь, поскольку позднее бодрствование вредно для его здоровья. Но теперь мы уж точно должны пуститься галопом, или он присоединится к нам, и мы услышим его очередной рассказ о Ямайке!

Они помчались по дорожке, Саламанка чуть впереди серого жеребца Чарлбери, что только раззадоривало лорда Эверарда.

– Боже мой, боже мой, вот это конь! Не понимаю, как вы умудряетесь удерживать его, сударыня! Он все же слишком силен для вас, разве нет?

– Признаюсь честно, так оно и есть, но я смело могу сказать, что у этого коня бесподобные манеры, да вы и сами можете убедиться. Теперь давайте сбавим темп! Надеюсь, вы не слишком рассердитесь, если я все же спрошу вас, по-прежнему ли вы желаете жениться на моей кузине? Вы можете осадить мое любопытство, если хотите!

– А вы станете презирать меня, если я скажу вам «да»? – печально поинтересовался лорд Чарлбери.

– Нисколько. Вы поступили бы ужасно глупо, если бы стали придавать слишком большое значение тому, что случилось вчера вечером. Давайте разберемся! Вместо того чтобы сначала поговорить о своих чувствах с самой Сесилией, вы обратились к моему дяде за разрешением ухаживать за ней…

– Обычно так и делается! – заметил он.

– Да, с точки зрения соблюдения приличий вы проявили истинную щепетильность, но можно ли вообразить большей глупости, особенно если вы намереваетесь подхватить свинку прежде, чем у вас появится время сделать предложение самой Сесилии!

– Насколько я могу судить, совершенно бесполезно тратить время и убеждать вас в обратном, но я в самом деле вовсе не намеревался подхватывать свинку! И имел причины рассчитывать, что мое ухаживание не окажется противным Сесилии.

– Полагаю, она была очень расположена к вам, – сердечно согласилась с ним Софи. – Но тогда кузина еще не повстречала Огастуса Фовнхоупа. Нет, конечно, она знала его и раньше, но тогда, кажется, он был весь в прыщах и уж точно никто не мог бы ожидать от нее влюбленности.

– Какой смысл разбираться во всем этом. Я не нахожу ваши размышления слишком утешительными для себя, мисс Стэнтон-Лэйси.

– Зовите меня Софи! Все так зовут меня, тем более мы с вами обязательно подружимся.

– Мы с вами?! То есть, простите, я, несомненно, рад слышать, что вы так считаете!

Она рассмеялась.

– Ой, только прошу вас, не пугайтесь вы так! Если вы все еще желаете жениться на Сесилии… Да, я должна признаться, хотя прежде, до встречи с вами, мне все казалось иначе, теперь я изменила свое мнение и серьезно считаю, что вы можете великолепно подойти друг другу… Я научу вас, как вам себя вести.

– Премного вам обязан! Но если она любит молодого Фовнхоупа… – Его светлость не смог сдержать улыбку.

– Вы должны сделать над собой усилие и начать рассуждать здраво. Будьте так добры, не торопитесь! – серьезно продолжала Софи. – Только подумайте, как все происходило. Не успели вы объявить о своих чувствах моему дяде, как вы подхватываете эту нелепую болезнь. Сесилии же сообщают, что ей предстоит стать вашей женой (как-то варварски, поспешно и неблагоразумно!), а тут на сцене как раз появляется Огастус Фовнхоуп, внешне напоминающий, как вы и сами должны признать, сказочного принца. И что делать этому принцу, увидев красавицу Сесилию? Только повернуться спиной ко всем тем бедняжкам, которые добиваются его внимания, и влюбиться в мою кузину. Дорогой мой сэр, он пишет поэмы в ее честь! Он называет ее нимфой, говорит, что звезды меркнут перед блеском ее глаз, и тому подобное!

– Боже мой! – ахнул его светлость.

– Именно так! Нет вопроса, она увлечена этой волной, сметена этим натиском. Смею предположить, вам и в голову никогда не приходило называть ее нимфой!

– Мисс Стэнтон… Софи! Даже ради Сесилии я не сумею научиться писать стихи, но, если бы и сумел, я бы сгорел от смущения и стыда за подобные слова. Ну да ладно, в любом случае мне уже не дано измениться!

– О нет, вам вовсе не следует пытаться затмить Огастуса на этой линии огня! – поспешила успокоить его Софи. – Ваша сила заключается в том, что вы именно тот человек, который в состоянии отыскать коляску, когда дело идет к дождю.

– Прошу прощения?!

– Как, вы не сможете? – удивилась она, повернув голову, чтобы внимательно разглядеть своего собеседника. При этом брови ее взметнулись вверх.

– Надеюсь, смогу, но…

– Поверьте, это намного важнее, чем умение сочинять вирши! – объяснила девушка. – Огастус совершенно ни к чему такому не приспособлен. Я это твердо знаю, поскольку, на нашу беду, он уже однажды не сумел ничем нам помочь. Это случилось в Челси, в парке. Я думала, он все же справится, вот почему позволила ему сопровождать нас с Сесилией туда в тот день, когда, как вы догадываетесь, в любой момент мог хлынуть дождь. Наши муслиновые платья промокли до нитки, и я берусь утверждать, нам грозило бы умереть от воспаления легких, если бы не подоспел кто-то из моих старинных друзей и не сумел нанять для нас карету и отвезти нас домой. Бедняжка Сеси! Она почти рассердилась на Огастуса!

Лорд Чарлбери расхохотался.

– Нет, майор Квинтон ничего не прибавил, описывая вас! – проговорил он сквозь смех. – Я уже начинаю вас бояться!

– Ну, в общем-то, вам не стоит меня бояться, ведь мне хочется вам помочь, – улыбнулась в ответ Софи.

– Именно это-то меня и пугает.

– Ерунда! Не пытайтесь насмешничать. Итак, мы установили, что вы можете достать коляску во время ливня. У меня также сложилось мнение, что, когда вы приглашаете компанию на ужин в ресторан, официанты не надувают вас, усаживая за стол на сквозняке.

– Нет, – согласился он, не спуская с нее зачарованного взгляда.

– От Огастуса, конечно, нет смысла ждать приглашения в ресторан, поскольку моя тетя, без всякого сомнения, не разрешила бы нам принять подобное предложение от него, но он как-то развлекал нас, пригласив на чай, здесь, в парке. И я не могла не заметить – он из тех, кого официанты обслуживают в последнюю очередь. Я чувствую уверенность, что могу положиться на вас, и вы проследите, чтобы все прошло без сучка без задоринки, когда пригласите нас в театр, а затем на ужин. Вам придется, конечно, пригласить и мою тетю также, но…

– Ради всего святого! – прервал он девушку. – Не можете же вы рассчитывать, будто в ситуации, в которой мы теперь оказались, Сесилия согласится принять мое приглашение и составить нам компанию.

– А почему бы и нет, – спокойно ответила Софи. – Больше того, вы пригласите и Огастуса.

– Нет, вот уж точно нет! – возмутился лорд.

– Тогда вы поведете себя как простофиля. Вы должны понять одно: Сесилию вынудили объявить о своем намерении выйти замуж за Огастуса! Вас-то тут не было, и вы не завоевывали ее привязанности! Огастус же непрерывно вздыхал и читал стихи ей в левое ушко; и в довершение всех бед, мой кузен Чарльз вошел в клинч (так ведь это зовется в боксе?) и вел себя как самый настоящий тиран, запрещая ей думать об Огастусе, и буквально принуждал ее выходить замуж за вас! Уверяю вас, я бы действительно удивилась, если бы она повела себя по-другому!

Какое-то время он ехал молча, сдвинув брови и глядя куда-то между ушами своего коня.

– Что ж, – заговорил он наконец. – По крайней мере… Выходит, в любом случае вы советуете мне не впадать в отчаяние!

– Честно говоря, я не могу себе представить, – откровенно призналась Софи, – чтобы когда-либо мне пришлось советовать кому-то впадать в отчаяние. Не могу я выносить подобное трусливое состояние духа.

– Так как же вы тогда посоветуете мне поступить? – спросил он. – Похоже, я оказался полностью в ваших руках!

– Откажитесь от своего предложения! – заявила Софи.

Он резко повернулся к девушке.

– Но мне же стоит попытаться…

– Сегодня днем вы приедете на Баркли-сквер, – набравшись терпения, стала медленно объяснять Софи, – и попросите сделать вам одолжение и позволить побыть несколько минут наедине с Сесилией. Когда вы увидитесь с ней…

– Этого не получится. Она же сама не захочет! – возразил он с горечью.

– Она обязательно встретится с вами, поскольку я объясню ей, что ее долг это сделать. И не могли бы вы прекратить постоянно прерывать меня!

Он смиренно попросил прощения, и Софи продолжила:

– Когда вы с ней встретитесь, заверите ее в отсутствии у вас всякого желания причинить ей хоть малейшее страдание и пообещаете никогда больше не упоминать о случившемся. Вы проявите непомерное благородство и дадите ей осознать, насколько сильно ваше сочувствие и как вы ей сострадаете. Ну а еще лучше, если при всем при этом вы сумеете еще поведать Сесилии о своем разбитом сердце, хотя и будете старательно скрывать свои чувства.

– Решительно у меня создается мнение, что майор Квинтон или умолчал половину, или совершенно недооценивает реальное положение дел! – с чувством заметил его светлость.

– Весьма вероятно. Мужчины редко осознают, когда необходимо чуть-чуть слукавить. Не сомневаюсь, если бы я оставила вас на произвол судьбы, вы бушевали бы. Вы набросились бы на Сесилию с напыщенными речами, и все закончилось бы только ссорой. Вы бы больше не находили для себя возможным даже посещать этот дом. Но если она поймет, что вы не станете усугублять ее трагедию, она с удовольствием будет встречать вас так часто, как вам заблагорассудится. И вы преспокойно продолжите бывать в доме на Баркли-сквер.

– Но как я могу, если она обручена с другим? Или вы воображаете, будто я превращусь в страдающего от любви поклонника, не теряющего надежды пробудить жалость в груди Сесилии?! Вы глубоко ошибаетесь! А уж комнатной болонкой при ней я точно не буду!

– Да, гораздо лучше, – стараясь не терять терпение, продолжала объяснять Софи, – если вы начнете посещать Баркли-сквер ради меня. Естественно, вы не можете слишком уж внезапно переключить ваш интерес на меня. Поэтому постарайтесь уже сегодня изыскать возможность сообщить Сесилии, какой забавной и занимательной девушкой я вам показалась.

– Знаете, – задумчиво произнес он, – вы самая потрясающая представительница женского пола, с какой меня свела судьба! Вы заметили, я не говорю, случилось это к добру или на мою беду, поскольку я не имею ни малейшего понятия, чем все это завершится.

– Но вы послушаетесь меня? – смеясь, спросила Софи.

– Да, – пообещал он. – На пределе своих небольших способностей. Хотел бы я знать всю глубину этого таинственного плана, созревшего в вашей головке.

Тут она повернулась к его светлости. Ее выразительные глаза недоумевали, но что-то в их глубине все же подтверждало его смутные догадки и опасения.

– Но я же вам все рассказала!

– Похоже, есть что-то еще, о чем вы предпочли умолчать.

Девушка озорно поглядела на своего собеседника, но лишь покачала головой. К тому времени они снова приблизились к Стэнхоупским воротам, и Софи, остановив коня, протянула лорду Чарлбери руку.

– Мне уже пора. Прошу вас, не бойтесь меня. Я никогда не делаю плохого людям! До свидания! Не забудьте, приблизительно в четыре часа.

Вернувшись на Баркли-сквер, она нашла домашних в крайне взбудораженном состоянии. Лорд Омберсли, которому жена поведала о неожиданном заявлении Сесилии, пришел в сильное душевное волнение и сетовал на безрассудство, неблагодарность и эгоизм дочерей. Хьюберт же с Теодором явно в самый неподходящий момент позволили Жако убежать из классной комнаты. Таким образом, войдя в дом, Софи пришлось выдержать атаку сразу нескольких сбитых с толку, смущенных и расстроенных домочадцев, которые тут же, не теряя времени, бросились изливать ей свои горести или обиды. Сесилия, потрясенная разговором с отцом, хотела немедленно уединиться с кузиной в спальне, мисс Аддербери пыталась объяснить, что она неоднократно предупреждала мистера Хьюберта, что не следует волновать обезьянку; Теодор старался изо всех сил внушить ей, что во всем виноват Хьюберт; Хьюберт настаивал, чтобы она помогла ему вернуть обезьяну на место, прежде чем слух о побеге Жако достигнет ушей Чарльза; Дэссет же, неодобрительно взиравший на то, с каким энтузиазмом оба лакея занялись преследованием Жако, произнес холодно учтивый монолог, суть которого состояла в том, что он вовсе не привык, чтобы дикие животные свободно разгуливали по дому знатного дворянина, и не может заставить себя безропотно переносить подобное положение дел. Поскольку эта речь содержала тайную угрозу немедленно информировать его светлость, Софи стало ясно, что ее самая неотложная обязанность состояла в том, чтобы успокоить чувства Дэссета, поскольку не меньше полудюжины человек уже успели рассказать ей об ужасном настроении лорда Омберсли.

Поэтому она пообещала Сесилии подняться наверх как можно скорее и значительно смягчила гнев дворецкого, отослав лакеев. Сесилию, которой, помимо разговора с лордом Омберсли, пришлось выслушать еще и старшего брата, а также выдержать получасовую беседу с леди Омберсли, судьба обезьянки волновала меньше всего, и она с надрывом, почти близким к истерике, попеняла кузине, что Жако значит для Софи значительно больше, чем она. Селина, получавшая истинное наслаждение от участия в охватившей весь дом драме, предвещавшей трагическую развязку, прошипела:

– Тиш-ше! Чарльз же в библиотеке!

Сесилия парировала, что ей безразлично, где он, и рванулась наверх в свою спальню.

– Вот это да! – удивленно воскликнула Софи.

Ее голос, проникнув сквозь закрытую дверь библиотеки, достиг острых ушей Тины, которая на время ее отсутствия в доме предпочитала находиться подле мистера Ривенхолла. Борзая тут же потребовала, чтобы ей позволили воссоединиться с хозяйкой, и ее настойчивость вывела на сцену мистера Ривенхолла, так как тому пришлось открывать собачонке дверь. Осознав, что, судя по всему, большая часть его семьи собралась в зале, он несколько холодно поинтересовался причиной такого единодушия. Прежде чем кто-нибудь успел ответить, Амабель, откуда-то снизу, издала предупреждающий вопль, Жако внезапно ворвался в зал, что-то пробормотал, заметив Тину, и вскарабкался по гардинам в безопасное место, вне досягаемости собравшихся домочадцев. Тут появилась и Амабель, штурмовавшая лестницу, и почти следом за ней домоправительница, бросившаяся к мистеру Ривенхоллу взволнованно излагать свои жалобы и протесты.

– Эта мерзкая обезьяна, – возмущалась она, – самым безобразным образом испортила два лучших кухонных полотенца и рассыпала целую чашку изюма по всему полу на кухне.

– Если вы не можете справляться с этой проклятой обезьяной, – сказал мистер Ривенхолл, вовсе не заботясь о выражениях, – от нее надо избавляться!

Теодор, Гертруда и Амабель тут же бросились возбужденно обвинять Хьюберта, который, по их утверждению, безответственно дразнил Жако. Хьюберт, нащупав порванный карман жилета, отступил подальше, а мистер Ривенхолл, недовольно оглядев младших, направился к окну, вытянул руку и спокойно позвал Жако:

– Иди сюда!

Жако что-то взволнованно пробормотал, но смысл его ответа так и остался для людей непостижимым. Однако этот обычно далекий от послушания зверек, к всеобщему удивлению, отреагировал на столь же спокойную повторную команду мистера Ривенхолла и начал спускаться по гардине вниз. Тина, пребывавшая в искреннем согласии с Дэссетом и домоправительницей по поводу нежелательности обитания обезьян в местах, где проживают достойные люди, залаяв, стала причиной небольшой задержки, но Софи схватила борзую и заглушила ее лай, прежде чем Жако успел снова отступить на самый верх окна. Мистер Ривенхолл недовольно потребовал почтенную публику воздержаться от любых звуков и неожиданных движений и снова приказал Жако спускаться вниз. Жако, удовлетворенный тем, что Тина была под строгой и бдительной охраной, неохотно спустился, позволил схватить себя и благодарно обхватил мистера Ривенхолла тоненькими ручонками за шею. Оставшись глух к этому проявлению привязанности, мистер Ривенхолл оторвал его от себя, вручил Гертруде и потребовал от нее не позволять зверьку снова убегать. Компания из классной тут же предусмотрительно удалилась, едва надеясь верить, что их любимца у них отнимать не станут. Софи же тепло улыбнулась мистеру Ривенхоллу:

– Благодарю вас! Думаю, вы владеете каким-то таинственным даром, который заставляет всех животных доверять вам. Я не могу не помнить об этом, даже когда сердита на вас.

– Единственное волшебство, кузина, состоит в том, что не следует пугать уже напуганное животное, – глухо ответил он и укрылся в библиотеке, плотно закрыв за собой дверь.

– Уф! – произнес Хьюберт, появляясь из узкой щели за верхним маршем лестницы с первого этажа. – Софи, ты только посмотри, что этот проклятый Жако сделал с моим новым жилетом!

– Дай сюда! Я починю его тебе, и ради всего святого, о, несчастный, больше не поднимай шума сегодня. Забудь о своих выходках! – сказала Софи.

Он усмехнулся, снял жилет и отдал ей.

– А что же произошло вчера ночью? – поинтересовался Хьюберт. – Уж и не припомню, когда я видел отца в таком волнении. Неужели Сесилия правда собралась замуж за Фовнхоупа?

– Спроси ее сам! – ответила Софи. – Твой жилет будет готов минут через двадцать, заходи за ним в мою комнату.

Она побежала наверх и, не снимая костюма для верховой езды, села у окна восполнять урон, нанесенный рассвирепевшим Жако. Работница из Софи была ловкая, и, когда Сесилия вошла в ее комнату, она уже наполовину зашила дырку крошечными стежками. Сесилия решительно посчитала, что Хьюберт мог бы найти кого-нибудь другого для этой работы, и попросила ее отложить в сторону жилет брата. Но Софи отказалась, успокоив ее:

– Ну, я могу слушать тебя и за работой, ты же знаешь. Какую же дурочку ты сваляла на балу, Сеси!

Это заставило Сесилию вздернуть подбородок.

– Я обручена с Огастусом, и если не могу выйти замуж за него, то не выйду ни за кого, – отчетливо выговаривая каждое слово, произнесла она в ответ.

– Я в этом не сомневаюсь, но зачем делать подобное заявление в самый разгар бала!

– Софи, я думала, хоть ты посочувствуешь мне!

Тут внезапно Софи осенило, что чем меньше людей станет сочувствовать Сесилии, тем лучше, поэтому она, еще ниже склонившись над работой, ответила, всем своим видом показывая полное безразличие:

– А я разве не сочувствую? Только все равно ты поступила глупейшим образом. Не то место и не то время выбрала для подобных заявлений.

Сесилия снова начала рассказывать кузине, что во всем виноват Чарльз, спровоцировавший ее на этот поступок. Софи соглашалась, но как-то рассеянно, словно жилет Хьюберта волновал ее значительно больше, чем горести Сесилии.

Когда Хьюберт постучался в дверь, Софи разгладила работу, встряхнула жилет и, прервав разговор, подбежала к двери.

В результате, когда, в четыре часа, лорд Чарлбери прислал наверх свою карточку с просьбой разрешить ему повидать мисс Ривенхолл, Сесилия, которую Софи почти силой заставила согласиться на встречу с ним, нашла в его светлости единственного человека, выказавшего ей полное сочувствие. Один взгляд на ее побледневшее измученное лицо и трагическую складку губ избавил его от мыслей о двуличности. Он стремительно шагнул ей навстречу, взял ее руку, с дрожью протянутую ему, и сказал глубоко обеспокоенным голосом:

– Не смотрите так горестно! Право слово, я приехал вовсе не для того, чтобы мучить и расстраивать вас!

Ее глаза наполнились слезами; ее рука ответила ему легким пожатием; она сумела что-то сказать ему приглушенным голосом. Что-то о его доброте и о том, как сожалеет о случившемся. Он уговорил ее сесть, сам же сел рядом.

– Мое отношение к вам не подверглось никакому изменению. По правде говоря, полагаю, оно навсегда останется неизменным. Но мне сказали… я понял, что вы никогда не питали ко мне никаких чувств. Поверьте, хотя вы и не можете отвечать мне взаимностью, я уважаю вас за то, что вы нашли в себе смелость сказать мне об этом. И сама мысль, что вас могли принудить принять мое предложение, когда ваше сердце отдано другому, совершенно претит мне. Простите меня! Я думаю, вам пришлось столько всего перенести из-за этого. Не на это я надеялся, не об этом мечтал. Но я сказал уже достаточно. Остается одно. Позвольте мне заверить вас: я сделаю все, что в моих силах, чтобы положить конец всему этому.

– Вы… вы так добры, вы – само совершенство! – проговорила Сесилия. – Мне очень жаль, что у вас возникли надежды, оправдать которые не в моей власти! Если моя благодарность за ваши чувства, которые позволяют вам испытывать ко мне, сострадание в моем существующем затруднительном положении, за ваше рыцарство…

Ее душили слезы, она не смогла больше ничего произнести и с мольбой протянула ему руку. Он взял ее и поцеловал.

– Не говорите ничего больше! Я всегда мечтал о несбыточном. И хотя вы лишаете меня надежды на более близкие отношения, которых я так пылко желаю, могли бы мы хотя бы остаться друзьями? Если я хоть чем-либо буду в силах помочь вам, скажете ли вы мне об этом? Для меня это было бы счастьем!

– Ой, не говорите так! Вы слишком добры!

Тут открылась дверь. На пороге появился мистер Ривенхолл, задержался на мгновение, увидев Чарлбери, и, казалось, рад бы был повернуть назад, однако все же принял решение войти в комнату.

– Чарльз, хорошо, что ты дома, поскольку, как я полагаю, мне легче уладить это дело с тобой, чем с кем бы то ни было другим. Мы с твоей сестрой решили отказаться от помолвки.

– Понятно, – сдержанно произнес мистер Ривенхолл. – Похоже, мне нечего сказать, поскольку в словах моих нет пользы. Я знаю одно – мне очень жаль. Я правильно вас понял, вы хотели бы, чтобы я сообщил отцу, что никакой помолвки между вами не состоится?

– Лорд Чарлбери проявил столько добра… столько великодушия! – прошептала Сесилия.

– В это я могу поверить, – ответил мистер Ривенхолл.

– Вздор! – сказал Чарлбери, взяв руку девушки. – Сейчас я оставлю вас, но надеюсь, мне будет позволено посещать этот дом. На правах друга. Вы же понимаете, я всегда буду дорожить вашей дружбой. Возможно, я не приду танцевать на вашей свадьбе, но, честное слово, от души стану желать вам счастья!

Он сжал ей руку, выпустил ее и вышел из комнаты в сопровождении мистера Ривенхолла, который проводил его вниз к холлу.

– Все складывается отвратительно, Эверард. Она с ума сошла! Но позволить ей выйти замуж за этого щенка… Нет, боже упаси!

– Твоя кузина сказала мне, что я сам виноват – подцепил свинку! – горестно заметил Чарлбери.

– Софи! – не удержался от возгласа мистер Ривенхолл, и в голосе его совсем не слышалось нежных ноток. – Не могу вспомнить ни единого спокойного дня с тех пор, как эта девчонка переступила порог нашего дома.

– Думаю, вас и не ждет спокойствие, – задумчиво откликнулся его светлость. – Это самая странная особа женского пола из тех, с кем мне доводилось встречаться, но признаюсь, она мне удивительно симпатична. А тебе она разве не нравится?

– Вовсе нет! – отрезал мистер Ривенхолл.

Он попрощался с Чарлбери у выхода и повернул обратно в дом как раз в тот момент, когда Хьюберт в несколько прыжков спустился по лестнице.

– Привет, куда это ты так спешишь? – поинтересовался старший брат.

– Я вовсе не спешу! – ответил Хьюберт. – Так, решил прогуляться!

– Когда ты собираешься назад в Оксфорд?

– На следующей неделе. А почему ты спрашиваешь?

– У тебя нет желания завтра проехаться со мной в Торпе-Гранд? Я должен съездить туда и, судя по всему, останусь на ночь.

Хьюберт покачал головой:

– Нет, я не могу. Я собрался повидаться с Гарпендином, съезжу к нему на пару дней, ты же знаешь.

– Нет, я не знал. В Ньюмаркет?

Хьюберт вспыхнул.

– Черт побери, почему мне нельзя ехать в Ньюмаркет, если я туда собрался?

– Нет никаких причин, почему бы тебе нельзя было ехать, я только мог бы пожелать, чтобы ты с умом выбирал себе друзей. Ты твердо решил, не передумаешь? Мы могли бы поехать туда из Торпе, если надо.

– Очень мило с твоей стороны, Чарльз, но я пообещал Гарпендину и уже не могу отказаться теперь! – резко ответил Хьюберт.

– Отлично. Только не слишком увлекайся!

– Так и знал, что ты это обязательно скажешь, – как-то сразу ссутулился Хьюберт.

– Я скажу еще кое-что и постарайся об этом подумать! Не могу, да и не стану обременять себя твоими долгами по ставкам на скачках, поэтому делай ставки только в расчете на себя.

Не дожидаясь ответа, он снова поднялся в гостиную, где нашел сестру на том же месте, где ее оставил. Сесилия тихонько плакала, сжимая кончик носового платка. Он вытащил свой носовой платок и бросил ей на колени.

– Если ты собралась превратиться в фонтан слез, воспользуйся моим платком! – посоветовал он. – Ну, ты довольна? По идее, должна быть довольна! Вовсе не каждая девушка может похвастаться тем, что отклонила предложение мужчины, подобного Чарлбери!

– Но я не хвастаюсь этим! – вспылила Сесилия. – Только меня совершенно не волнуют ни богатство, ни положение! Если речь идет о моей привязанности…

– Тебя, однако, могли бы волновать человеческие достоинства! Сесилия, пойми, во всей Англии не отыскать мужчины лучше Эверарда. Не льсти себе, будто ты нашла нечто подобное в своем поэте! Хорошо бы тебе не пришлось всю жизнь жалеть о сегодняшнем дне.

– Я знаю, лорд Чарлбери полон достоинств, – уже мягче возразила девушка, вытирая мокрые щеки носовым платком брата. – По правде говоря, я считаю его самым лучшим из всех моих знакомых, и, если я плачу, это от того… Мне так горько, что мне пришлось причинить ему боль!

Мистер Ривенхолл подошел к окну и стал смотреть на площадь.

– Бесполезно теперь увещевать тебя. Вряд ли Чарлбери пожелает жениться на тебе после твоего заявления вчера вечером. И как ты намерена поступить? Я могу сказать тебе определенно – отец не согласится на твой брак с Фовнхоупом.

– Это ты не позволишь ему согласиться! Ну почему тебе, Чарльз, недостаточно того, что сам ты женишься по расчету?! Почему тебе обязательно надо требовать от меня того же?! – с жаром воскликнула Сесилия.

Чарльз замер у окна.

– Так, без труда угадываю влияние кузины! – проговорил он. – До ее приезда в Лондон ты не заговорила бы со мной подобным образом! Мое отношение… мое уважение к Юджинии…

– Если бы ты любил, Чарльз, ты не говорил бы со мной ни о своем отношении к Юджинии, ни о своем уважении!

Именно в этот, самый неподходящий момент Дэссет ввел в комнату мисс Уорэкстон. Сесилия спрятала носовой платок брата, багровый румянец залил ее щеки; мистер Ривенхолл отошел от окна, произнося с ощутимым усилием:

– Юджиния! Мы не ожидали такой радости! Здравствуйте!

Она подала ему руку и, направив пристальный взгляд на Сесилию, сказала:

– Скажите же мне, что это неправда! Никогда в жизни я не испытывала подобного потрясения, чем в тот момент, когда Альфред рассказал мне о событии, произошедшем вчера на рауте!

Почти не осознавая своих действий, брат и сестра инстинктивно пододвинулись ближе друг к другу.

– Альфред! – повторил за ней мистер Ривенхолл.

– Вернувшись домой после бала, он рассказал мне, как случайно услышал слова, сказанные Сесилией вам, Чарльз. И лорд Чарлбери оказался рядом! Я не могла поверить в возможность этого!

Преданность семье, как и узы братской привязанности, заставили мистера Ривенхолла встать на сторону сестры, хотя он и казался очень раздраженным, впрочем, не казался, а действительно сильно сердился на Сесилию и не мог простить ей подобного положения, в которое он попал по ее милости.

– Если вы имеете в виду, что Сесилия и лорд Чарлбери приняли решение не обручаться, то вы правы, так оно и есть. Какое отношение ко всему этому имеет Альфред, я не знаю, так же как не знаю, зачем ему надо было мчаться к вам и передавать подслушанные им разговоры, – едва сдерживаясь, ответил он на эту пылкую речь своей невесты.

– Мой дорогой Чарльз, он знает, что все касающееся вашей семьи имеет прямое отношение и ко мне!

– Я очень признателен вам, но у меня нет никакого желания обсуждать эту тему.

– Извините меня. Мне надо подняться к маме, – сказала Сесилия и выбежала из комнаты.

Мисс Уорэкстон многозначительно посмотрела на мистера Ривенхолла:

– Меня не удивляет ваш гнев и раздражение. Печально испорченное дело, и я предполагаю, нам не так далеко следует искать, чье влияние побудило дорогую Сесилию вести себя столь странным образом.

– Мне трудно догадаться, о чем это вы.

Тон мистера Ривенхолла свидетельствовал о затаенной угрозе и мог бы предостеречь Юджинию. Ей следовало проявить мудрость и изменить тему разговора, но ее неприязнь к Софи уже давно и очевидно превратилась в навязчивую идею. Мисс Уорэкстон не сумела сдержаться и продолжала говорить задуманное:

– Вы не могли не заметить, дорогой Чарльз, как наша любимая сестра подпала под очень сильное влияние своей кузины. С трудом верится, что это не приведет к большой беде. Мисс Стэнтон-Лэйси, несомненно, обладает многими превосходными качествами, но я всегда соглашалась с вами, когда вы указывали на почти полное отсутствие у нее деликатности и такта.

Мистер Ривенхолл, хотя уже твердо уверил себя, что именно Софи является виновницей поступков его сестры, сказал, не колеблясь ни минуты:

– Вы ошибаетесь. Я никогда ничего подобного не говорил!

– Неужели? Ну, что-то в этом роде вы все-таки, кажется, как-то говорили мне, но это едва ли имеет значение. Как жаль, что дорогая леди Омберсли была вынуждена пригласить племянницу к себе в столь неподходящий момент. Каждый раз, когда вхожу в дом, я ощущаю перемены в нем. Даже дети…

– Да, в доме стало намного живее, – прервал он невесту.

Она рассмеялась, немного натянуто.

– И здесь, несомненно, стало менее спокойно! – Она принялась разглаживать складки на своих перчатках. – Знаете, Чарльз, меня всегда приводил в восхищение стиль и дух этого дома. Это все была ваша заслуга, я это прекрасно знаю. Я не могу не чувствовать некоторую грусть, когда вижу, как четко заведенный порядок, тишина и безмятежное спокойствие, некое достоинство, я бы сказала, все внезапно разрушено варварским началом. Как я заметила на днях, даже малютка Амабель, бедняжка, совсем отбилась от рук! Конечно, мисс Стэнтон-Лэйси весьма легкомысленно поощряет ее. Нужно помнить – сама она получила на удивление беспорядочное воспитание.

– Моя кузина, – произнес мистер Ривенхолл с таким видом, словно хотел решительно прервать речи своей невесты, – проявила чрезвычайную доброту к детям и стала большой любимицей моей матери. Должен добавить, мне доставляет удовольствие видеть, что настроение моей матери значительно улучшилось с появлением Софи. У вас есть какие-нибудь дела в этой части города? Могу ли я сопровождать вас? Мне надо попасть на Бонд-стрит не позднее, чем через двадцать минут.

Перед лицом столь явного отпора мисс Уорэкстон почувствовала невозможность продолжать свои сетования. Она слегка порозовела и поджала губы, но сумела удержаться от язвительного и резкого ответа и проговорила, сохранив, по крайней мере, видимость любезности:

– Благодарю вас, я должна зайти в библиотеку для мамы. Я приехала в коляске и буду рада отвезти вас по вашим делам.

Мистер Ривенхолл направлялся в боксерский салон Джексона. Едва ли следовало ожидать понимания от мисс Уорэкстон, так как ее мало интересовал спорт вообще, а бокс она считала самым отвратительным из всех видов спорта. Но она предпочла воздержаться от прочих комментариев и лишь лукаво подшучивала над мистером Ривенхоллом за его очевидное предпочтение этого противного боксерского ринга ее обществу.

Сесилия тем временем побежала не к леди Омберсли, а к своей кузине. Та сидела подле туалетного столика и внимательно изучала листок бумаги. Джейн Сторридж занималась костюмом своей госпожи, но, когда Сесилия вошла в комнату, посчитала себя лишней. Едва слышно ворча, она подняла с пола сапоги для верховой езды Софи и, подхватив их под мышку, ушла.

– Как ты думаешь, что это может быть, Сеси? – спросила Софи, все еще изучая бумажку в своей руке, хмуря брови от напряжения. – Джейн говорит, она нашла этот клочок у окна и решила, он – мой. Какое забавное имя! «Гольдхэнгер, Флит-Лейн». Я не знаю этого почерка и не могу понять… Фу, какая же я глупая! Эта бумажка, скорее всего, выпала из кармана жилета Хьюберта!

– Софи! У меня был ужасный разговор с Чарлбери!

Софи отложила в сторону бумагу.

– Боже правый, и как все прошло?

– Во мне буквально все перевернулось! – объявила Сесилия, опускаясь на стул. – Никто – слышишь, никто! – не мог бы проявить столько душевного понимания, так тонко чувствовать! Лучше бы тебе не удалось убедить меня встретиться с лордом Эверардом! Какая же я жестокая!

– Ох, да забудь ты о нем! – подбодрила сестру Софи. – Давай лучше подумаем, как нам сделать так, чтобы у Огастуса появилось, наконец, хоть какое-нибудь достойное его занятие!

– Как ты можешь быть настолько бессердечной? – возмутилась Сесилия. – Когда Чарлбери проявил ко мне столько доброты, а я не могла ему ничем помочь, хотя видела, какую боль ему причиняю!

– Осмелюсь предположить, он оправится достаточно быстро, – небрежно перебила ее Софи. – Ставлю десять к одному, не пройдет и месяца, как лорд Чарлбери влюбится в другую.

По виду Сесилии нельзя было сказать, что она сочла это пророчество утешительным, но минуту спустя девушка все же заметила:

– Уверена, мне бы хотелось, чтобы он сумел это сделать. Надо сказать, разбивать чью-то жизнь – не очень приятно!

– Как ты думаешь, сегодня пойдет дождь? Может, решиться и надеть новую соломенную шляпку? Пожалуй, я не прочь сама пококетничать с Чарлбери, он мне понравился.

– Желаю тебе успеха, – сказала Сесилия, и в ее голосе послышалась едва заметная вымученность. – Хотя я совсем не считаю его человеком, падким на легкий флирт. Его душевные качества слишком хороши для подобных игр!

Софи расхохоталась.

– Посмотрим! Скажи же мне, какую шляпку надеть. Соломенная была бы восхитительна, но если начнет моросить…

– Мне все равно, какую шляпу ты наденешь! – обиженно буркнула Сесилия.

Оставшаяся часть дня прошла без приключений. Софи отвезла Сесилию в Гайд-парк в своем фаэтоне, высадила наслаждаться прогулкой с мистером Фовнхоупом, с которым они встретились у манежа в соответствии с предыдущей договоренностью, и вместо нее посадила рядом с собой сэра Винсента Толгарта, который покинул ее фаэтон только тогда, когда разглядел коляску маркизы де Вильясаньяс, стоявшую у ограды, отделяющей Роттен-Роу от проезжей части. Маркиза, привлекавшая немало внимания обилием и длиной бесподобных страусиных перьев на шляпе, приветствовала его своей ленивой улыбкой и сказала Софи, что она нашла магазины в Лондоне неизмеримо хуже парижских. Ничего не увидела знатная испанка на Бонд-стрит такого, чтобы соблазнило ее растянуть ремешки своего кошелька. Но сэр Винсент, как выяснилось, знал модистку на Брутон-стрит. Можно было не сомневаться, что модистка эта сразу признает стиль и качество подобной клиентки, поэтому он предложил сопровождать маркизу в ателье по известному ему адресу.

Софи нахмурила брови, но не успела сосредоточиться на обдумывании произошедшего эпизода, как на ее внимание стал претендовать лорд Бромфорд. Правила хорошего тона обязали ее пригласить его проехать круг по парку в ее фаэтоне. Он взобрался в фаэтон, уселся подле нее и после рассказа о том удовольствии, которое он получил на балу в доме Омберсли, сделал ей официальное предложение. Софи, ничуть не смутившись, без всяких колебаний отклонила это предложение. Лорд Бромфорд, стушевавшись лишь на мгновение, заметил, что страсть заставила его слишком поторопиться, но он не теряет надежду на счастливый исход дела.

– Как только ваш отец вернется к родным пенатам, – объявил он, – я официально испрошу у него разрешения ухаживать за вами. Вы совершенно правы, настаивая на тщательном соблюдении формальностей, и я должен просить у вас прощения, что посмел нарушить законы этикета. Только сильная страсть, охватившая меня (и я должен сообщить вам, что даже самые убедительные доводы моей матери, женщины, которой я, по сыновнему своему долгу, выказываю глубочайшее уважение, не возымели власть изменить мое решение), только, как я уже сказал, эта страсть заставила меня пренебречь…

– Думается мне, – сказала Софи, – вы займете достойное место в палате лордов. Вы уже участвуете в заседаниях?

– Как странно, – отвечал его светлость, слегка заважничав, – почему вам пришло в голову именно сейчас спросить меня об этом. Я как раз подхожу к решению этого вопроса. Меня представит там человек, известный не только своим происхождением, но и своими знаниями и достижениями в области права, и я верю…

– Я совершенно не сомневаюсь, вы предназначены стать великим человеком, – перебила его Софи. – Какими бы многословными ни были ваши высказывания, сколькими бы вводными предложениями вы ни наводняли свою речь и какими бы заковыристыми они ни были, вы никогда не теряетесь в них! Как же очаровательна листва на тех буках! Знаете ли вы хоть одно дерево, способное соперничать с буком? За себя скажу – нет, не знаю!

– Несомненно, это изящное дерево, – снисходительно признал лорд Бромфорд. – Едва ли, однако, его можно поставить в один ряд с величественным красным деревом, произрастающим в Вест-Индии; или сравнить по полезности с бамбуком. Интересно, мисс Стэнтон-Лэйси, сколько людей знают, что на оглобли их карет идет бамбук.

– В южных областях Испании, – возразила Софи, – пробковый дуб растет в большом количестве.

– Другое интересное дерево, которое можно встретить на Ямайке, – продолжал свою мысль его светлость, – называется баллата. Есть еще палисандр, черное дерево, лигнум вита…

– Северные части Испании, – уже с откровенной дерзостью заметила Софи, – славятся замечательным многообразием кустарников, растущих там, и… Ой, да это же лорд Фрэнсис! Мне придется высадить вас, лорд Бромфорд.

Лорду Бромфорду это не слишком пришлось по душе, но так как лорд Фрэнсис махал Софи и всячески выказывал явное желание поговорить с нею, возразить ему было нечего. Когда фаэтон остановился, он тяжело спустился из него, лорд Фрэнсис, напротив, проворно запрыгнул внутрь со словами:

– Софи, как великолепно прошел вчерашний бал! А ваша кузина, несомненно, прекрасное создание!

Софи тронула лошадей.

– Фрэнсис, скажите, пробковый дуб растет в южных областях Испании?

– Бог мой, Софи, откуда мне знать? Вы же сами были в Кадисе! Разве вы не помните? Да и кому это интересно?

– Я надеюсь, – ласково сказала Софи, – что, когда вам надоест быть самым вопиющим ловеласом во всей Европе, Фрэнсис, вы завоюете себе очень красивую жену, поскольку заслуживаете этого. Но знаете ли вы, хоть что-нибудь о баллата?

– В жизни ничего подобного не слышал. Что это? Новый танец?

– Нет, это дерево, и оно растет на Ямайке. Надеюсь, она будет не только красива, но и столь же доброго нрава.

– Не сомневайтесь! Но, Софи, на вас все это так не похоже, с чего бы это вдруг вас занимает столь невыносимо скучная тема – деревья. Что с вами случилось?

– Лорд Бромфорд, – вздохнула Софи.

– Что, этот скучнейший малый, который сейчас выбрался из вашего фаэтона? Вчера вечером он объяснял Салли Джерси, как ценна гинеа-трава для лошадей и рогатого скота, вы бы только послушали. Никогда не видел, чтобы бедняжка Молчунья была столь молчаливой.

– Как жаль, она не применила к нему один из своих излюбленных приемов. Я высажу вас у манежа, поскольку Сесилия будет ждать меня там.

Сесилия и ее обожатель оказались в назначенном месте. Лорд Фрэнсис выпрыгнул из фаэтона, и он же помог Сесилии забраться туда, в то время как мистер Фовнхоуп, которого созерцание клумбы с нарциссами привело в восторженное состояние, простирая руку, шептал:

– Нарциссы пышно расцветают, когда, набравшись смелости, к нам ласточки летят!

Судя по всему, настроение Сесилии существенно не улучшилось от встречи с возлюбленным. Его планы относительно обеспечения их будущей семьи по-прежнему оставались не слишком определенными, зато в голове созрела эпическая поэма, которая, как он полагал, могла в одночасье сделать его знаменитым. А пока поэма находится в процессе работы, он не стал бы возражать, как он выразился, против того, чтобы занять место библиотекаря. Но поскольку Сесилия не в силах была представить, чтобы ее отец или брат испытывали хоть малейшую степень удовлетворения от мысли о браке их сестры и дочери с библиотекарем, столь весьма и весьма значительная уступка со стороны мистера Фовнхоупа лишь усилила ее уныние. Она зашла даже настолько далеко, что предложила ему поразмыслить о возможности избрать для себя политическое поприще.

– Какой жалкий жребий! – только и нашелся сказать он, и это явно не служило хорошим предзнаменованием для воплощения в жизнь столь превосходно продуманного плана.

Когда же он еще добавил, что со смертью мистера Фокса[5], а с того времени прошло уже десять лет, не появилось ни одного лидера, к которому мог бы присоединиться человек с чувствительной натурой, это замечание только послужило доказательством того, насколько невероятно и наивно было бы надеяться, что его участие в политической жизни найдет более положительный отклик в ее семье, нежели его поэтические устремления. Софи, ухватив суть всех этих несколько обрывочных высказываний Сесилии, жизнерадостным тоном заметила:

– Ну и отлично! Нам следует всего лишь отыскать великого человека, который пожелает стать его патроном!

И это замечание кузины только подтвердило Сесилии, что та очень смутно осознает, какие кошки скребут у нее на душе.

Перед обедом Софи удалось вернуть Хьюберту листок, выпавший из кармана его жилетки накануне. До этого момента ее не слишком занимал этот клочок бумаги, но то, как он выхватил его у нее из рук, показалось слишком уж странным. Таким образом, сам того не желая, он вызвал у нее определенные подозрения.

– Где ты нашла это? – вскричал он.

Когда Софи спокойно объяснила кузену, что, вероятно, эта бумажка выпала из кармана жилета, который она зашивала, он сказал:

– Да, а я совсем забыл, куда положил эту бумажку. Я не могу объяснить тебе смысл этих записей, но прошу, не говори об этом ни с кем, пожалуйста.

Софи оставалось только объяснить, что она не имела никакого намерения говорить на эту тему с кем бы то ни было. Но Хьюберта, похоже, охватило такое беспокойство и он был так сильно опечален этим сущим, на ее взгляд, пустяком, что некоторые сомнения неизбежно стали одолевать девушку. Они не приводили ее ни к каким определенным выводам, пока она не увидела Хьюберта по возвращении из поездки к его приятелю, мистеру Гарпендину. Его поведение слишком явно напоминало поведение человека, получившего какой-то страшный удар. Пришлось Софи при первом же удобном случае предпринять попытку выяснить у юноши, чем он так ужасно расстроен. Мистер Ривенхолл, уехавший из Лондона за сутки до этого в Торпе-Гранде, поместье в Лейчестершире, унаследованное им от его двоюродного дедушки, еще не возвратился домой, но Хьюберт однозначно дал понять своей кузине, что даже если бы старший брат и оставался в Лондоне, никакая, даже самая страшная нужда не заставила бы его обращаться к Чарльзу.

– Чарльз уже объяснил мне все без обиняков! Он говорил, не стесняясь в выражениях, что не станет… Впрочем, хватит об этом! Не важно!

– Осмелюсь предположить, – мягко и спокойно заговорила Софи в ответ, – что, скорее всего, Чарльз на деле может оказаться более сговорчивым, нежели на словах. Хотелось бы мне все-таки послушать, что с тобой стряслось, Хьюберт! Как я могу догадаться, ты, видимо, проиграл немалую сумму в Ньюмаркете?

– Если бы только это! – Неосторожным восклицанием юноша выдал себя с головой.

– Ну, если это – не все, мне бы хотелось услышать от тебя всю сумму, Хьюберт, – подбодрила она его дружелюбной улыбкой. – Ручаюсь тебе, ты – в весьма надежных руках, поскольку сэр Гораций вырастил меня с твердым разумением, что нет ничего отвратительнее человека, разбалтывающего чужие секреты. Вижу же я, у тебя неприятности, и, похоже, ты вынудишь меня, если, конечно, сам не расскажешь ничего, шепнуть на ушко о происходящем с тобой твоему брату. Ставлю десять к одному, что ты сделаешь положение намного хуже, если дело пойдет дальше подобным образом, поскольку ты бьешься один на один с чем-то неведомым мне, и никто не может тебе дать дельного совета.

Он побледнел от ее слов, глаза его засверкали.

– Софи, ты ведь не станешь…

– Нет, конечно нет! – успокоила она кузена. – Ты так уперся в своем нежелании рассказывать мне ни о чем, что я просто вынуждена выпытывать у тебя, какая же с тобой приключилась беда. Какие-то проблемы с женщиной? Возможно, как сказал бы сэр Гораций, все дело в юбке?

– Софи! Честное слово, нет! Ничего подобного!

– Тогда деньги?

Он не отвечал, и, выждав минуту, она приглашающе похлопала по дивану, на котором сидела, и сказала:

– Ну же, прошу тебя, садись сюда и расскажи мне все. Думаю, твои дела окажутся и наполовину не так плохи, как ты того боишься.

Он как-то странно усмехнулся, но после недолгих уговоров все же сел подле нее и сжал опущенную голову стиснутыми кулаками.

– Я справлюсь. В самом худшем случае, всегда ведь можно поступить на военную службу!

– Действительно, – согласилась она. – Но я имею некоторое представление об армии и не думаю, будто армейская жизнь вообще подойдет тебе. Кроме того, это сильно расстроило бы мою тетю, тебе ли не знать этого.

Вряд ли следовало предположить, будто любой молодой человек, оказавшийся на месте Хьюберта, с готовностью и сразу доверился бы женщине, тем более женщине, не намного старше его самого. Но после достаточно долгих ласковых увещеваний Софи сумела выудить из кузена всю его историю.

То был не слишком связный рассказ, и ей приходилось по несколько раз заставлять Хьюберта уточнять детали, но в конце концов ей удалось прийти к выводу, что он попал в лапы к ростовщику. У него возникли кое-какие неприятности, связанные с долгами, накопившимися еще за предыдущий год обучения в Оксфорде, всю сумму которых он не осмелился раскрыть брату, надеясь, по известной с давних пор юношеской наивности, самостоятельно уладить свои долговые обязательства. В его окружении имелись многоопытные приятели, знакомые со всеми игорными домами в Лондоне; совсем немного удачи во французском хазарде или рулетке – и все уладилось бы; но когда, во время рождественских каникул, он воспользовался этим методом поправки своих денежных дел, неудача преследовала его. Он до сих пор вздрагивал всякий раз, когда вспоминал те губительные для него, полные ужаса вечера. Именно это обстоятельство привело его смекалистую кузину к выводу, что сама по себе игра не несла в себе для юноши никакой привлекательности. Но что ему оставалось делать перед лицом огромных долгов чести?! Однажды ему уже довелось столкнуться с яростью своего грозного старшего брата, выплеснувшего на него весь свой гнев из-за значительно меньших долгов. Либо вниз головой в воду, либо к еврею-ростовщику! Но даже тогда, как уверял он Софи, ему никогда и в голову не пришло бы приблизиться к этому проклятому ростовщику, если бы он не чувствовал в себе уверенность, что сумеет заплатить этому вымогателю все сполна за шесть месяцев.

– Предполагал исправить ситуацию по достижении совершеннолетия в следующем месяце? – удивилась Софи.

– Вообще-то нет, – признался он, краснея. – Хотя, как я себе представляю, именно так думал этот старик Гольдхэнгер, когда согласился ссудить мне деньги. Учти, ничего подобного я ему не говорил! Я лишь одно сказал: не сомневаюсь, что получу большую сумму, и я действительно не сомневался в этом, Софи! Я и не предполагал, что все может так обернуться, что меня ждет такой провал! Боб Гилмортон – мы с ним особенно дружны! – хорошо знает владельца, и он поклялся мне! Лошадь не могла проиграть!

Софи, с ее превосходной памятью, сразу же вспомнила имя Гольдхэнгер. Она прочла это имя на клочке бумаги, найденном ею в спальне, но она ничего не сказала по этому поводу, только спросила, проиграла ли эта вероломная лошадь скачки.

– Не вошла даже в тройку! – простонал Хьюберт.

– Сэр Гораций утверждает: стоит только кому-то поставить все на лошадь, которая обязательно должна была прийти первой, как ей не удается даже попасть в первую тройку, – серьезно кивнула она. – Еще он говорит, что тот, кто садится играть, чтобы пополнить карманы, обязательно проиграет. Ожидать выигрыша может только тот, у кого тылы хорошо подкреплены. А сэр Гораций всегда прав!

Отказавшись от мысли вступать в спор по данному вопросу, Хьюберт несколько минут изливал горечь, описывая, как бежала его лошадь. Он злился и ругал всех: владельца, тренера и жокея. Если бы все эти обвинения в их адрес он излагал не своей кузине, а кому-то другому, его, пожалуй, легко было бы привлечь к ответу за клевету. Она благоразумно дала ему высказаться, сочувственно выслушивая все его выпады, и только, когда он сам в изнеможении остановился, постаралась вернуть его к сути того вопроса, который показался ей более важным.

– Хьюберт, ты же еще несовершеннолетний, – сказала она. – А я твердо знаю, что противозаконно ссужать деньги тем, кто не достиг совершеннолетия, поскольку, когда один молодой человек из нашего круга столкнулся с подобной проблемой, он обратился за советом к сэру Горацию, и именно эти слова сказал тогда отец. Я думаю, за подобные вещи ростовщика ждет суровое наказание.

– Что ж, я знаю, это так, – согласился Хьюберт. – Большинство ростовщиков и не вступает в подобные сделки, но… Понимаешь, мой друг знал этого малого, Гольдхэнгера, и дал мне его адрес. Он научил, что я должен говорить и сколько процентов мне придется выплатить… Тогда для меня это вовсе не имело значения, я ведь думал…

– Условия ужасные? – прервала его Софи.

Он кивнул.

– Да, потому что, хотя я и скрывал, сколько мне лет, он, несомненно, знал, что мне еще не двадцать один, и я оказался полностью в его власти. Но я надеялся расплатиться сразу после тех скачек.

– Сколько ты взял, Хьюберт?

– Пять сотен, – пробормотал он.

– Боже мой, ты все это проиграл в карты? – воскликнула она.

– Нет, но мне нужна была сотня, поставить на ту проклятую клячу, сама понимаешь, – объяснил он. – Какой смысл было брать только для оплаты долгов, ведь мне предстояло еще вернуть деньги Гольдхэнгеру.

Софи не могла сдержать смеха, выслушав столь оригинальный способ решения финансовых проблем, но, поскольку ее реакция не могла не задеть Хьюберта, попросила у него прощения и сказала:

– Мне очевидно одно: этот ваш мистер Гольдхэнгер – пакостный и мерзкий плут!

– Да и я свалял дурака, когда решился приблизиться к нему, – с измученным видом проговорил Хьюберт. – Тогда я, конечно, многого не знал о нем, но все же, как только я увидел его… Впрочем, теперь слишком поздно жаловаться.

– Да, слишком поздно, но, тем не менее, нет никакого смысла предаваться отчаянию! Уверена, тебе вообще нечего бояться, ведь он должен знать, что не может требовать возвращения денег от несовершеннолетнего, и никогда не посмеет предъявить тебе иск.

– Проклятье, Софи, я вынужден вернуть этому малому все деньги, которые должен! Мало того, все обстоит намного хуже. Он потребовал от меня залог, и я дал ему залог!

Последние слова прозвучали так виновато, что самые разные жуткие предположения пронеслись в мозгу у Софи.

– Хьюберт, ты ведь не заложил какую-нибудь семейную реликвию, не правда ли?

– Ей-богу, нет! Я – не настолько плох! – негодующе вскричал он. – Я воспользовался тем, что принадлежало мне, и это нельзя назвать семейной реликвией, уж точно, хотя, если когда-либо все всплывет и узнают, как я лишился… Все так и решат, черт побери! Меня станут обвинять и видеть во мне прямо-таки вора какого-то! Дедушка Стэнтон-Лэйси оставил его лично мне. Бестолковая вещица по нынешним временам, никто сейчас их не носит. Он-то, конечно, носил, и мама утверждает, что вспоминает его только, когда держит в руках эту вещь. Иначе и быть не может, он без этого никогда не выходил, всегда носил на руке. Понимаешь, это кольцо: большой квадратный изумруд и вокруг алмазы. Ты только представь, мне – и надеть такую вещицу! Да тот, кто это кольцо наденет, станет напоминать разбогатевшего лавочника, пытающегося выделиться из толпы хоть чем-нибудь. Мама всегда хранила это кольцо, я и не знал никогда, что дедушка оставил его мне, пока в прошлом году не собрался на маскарад и она не дала его мне надеть. Тогда она и рассказала обо всем. А когда Гольдхэнгер потребовал от меня залог, я ничего лучше не смог придумать, и… Я прекрасно знал, где мама хранила кольцо, и забрал его оттуда. И не говори мне ничего, я вовсе не украл это кольцо, ведь оно всего лишь хранилось у нее, и только. Просто потому, что мне оно было тогда без надобности!

– Да, да, конечно же, я знаю, что ты не стал бы ничего красть! – поспешно заверила юношу Софи.

Он сосредоточенно изучал костяшки своих пальцев.

– Да, не стал бы. Послушай, я не говорю, что мне следовало забирать это кольцо из маминой шкатулки, я всего лишь говорю – оно принадлежало мне.

– Что ж, естественно, тебе не следовало это делать, – сказала Софи. – Боюсь даже представлять, как ее взволнует и рассердит эта история, поэтому мы должны возвратить кольцо на место, и немедленно.

– Как бы мне этого хотелось, но теперь у меня нет никаких шансов! Я не знаю, как поступить! Когда та лошадь проиграла скачки, я едва рассудок не потерял! Но как выбраться из этого, не знаю.

– А я точно знаю – тебе надо во всем честно признаться Чарльзу. Он, скорее всего, устроит тебе настоящую взбучку, но можешь не сомневаться – поможет тебе выбраться из этой передряги.

– Ты его совсем не знаешь! Одной бранью тут не обойтись! Помяни мое слово, он заставит меня уйти из Оксфорда и вытолкнет в армию или еще что-нибудь придумает. Я уж сначала все испробую, прежде чем обращаюсь к нему.

– Отлично, тогда я сама одолжу тебе эти пять сотен фунтов, – возмутилась Софи.

Он вспыхнул.

– Ах, Софи, ты великодушна! Я дьявольски благодарен тебе, но денег, уж точно, от тебя не приму! Нет, нет, прошу тебя, не говори ничего больше. Это не обсуждается! Кроме того, ты не понимаешь… Старый кровопивец заставил меня подписать обязательство, по которому мне надо платить ему по пятнадцать процентов в месяц!

– Боже мой, как ты мог согласиться на такое чудовищное условие!

– А что еще мог я сделать? Мне необходимы были деньги для оплаты долгов, и я знал, идти к «Говарду и Гиббсу» бесполезно, как и к любому другому из них, поскольку они только покажут мне на дверь.

– Хьюберт, я убеждена, он никак не сможет получить ни пенни процентов с тебя! Пойми, по закону он не смог бы вернуть даже сумму основного долга. Только позволь мне дать тебе взаймы пятьсот фунтов, отнеси ему эти деньги и потребуй вернуть тебе то обязательство, которое ты подписал, и твое кольцо! Скажи ему, что, если он не захочет получить только основную сумму, ему же хуже, у него будут неприятности.

– Да, и он настроит весь Оксфорд против меня! Говорю тебе, Софи, он – хитрющий тип и законченный злодей, каких свет не видывал! Он сделает все возможное, но уничтожит меня! На самом деле он вовсе не простой ростовщик, я теперь точно уверен, он из тех, кого называют скупщик, он скупает краденое, понимаешь? Мало того, он откажется вернуть мне кольцо, принесу я ему все деньги или нет, он продаст его, я чувствую это.

Никакие доводы Софи не действовали на Хьюберта. Он явно боялся мистера Гольдхэнгера, вернее, тот навевал на него панический ужас, и, поскольку девушка находила такой страх непостижимым, она могла только предположить, что существует какая-то более темная угроза, нависшая над его головой, о которой он ей не рассказал. Но Софи не стала даже пытаться раскрыть эту тайну, разумно решив для себя, что, какова бы ни была эта тайная угроза, на нее эта угроза впечатления не произведет.

Вместо этого она поинтересовалась, каким же все-таки образом Хьюберт собирается высвободить себя из кабалы, в которую попал, если он не намерен ни обращаться к брату, ни одалживать денег у нее. Ответ прозвучал слишком неопределенно, поскольку Хьюберт, возможно в силу своей молодости и неопытности, не утратил способности лелеять неискоренимую веру в чудеса, которые происходят как раз в самый нужный момент. Он несколько раз повторил, что у него еще есть в запасе целый месяц, прежде чем ему предстоит пойти на какие-нибудь отчаянные меры, и, неохотно соглашаясь, что он может, в конце концов, принудить себя обратиться к брату, откровенно надеялся на какой-то случай, который сделает это обращение ненужным. Попытавшись вернуться к беспечной беззаботности, он попросил Софи не забивать себе голову этой проблемой, и, поскольку чувствовала всю бесполезность продолжения спора, она больше ничего не стала говорить.

Но, оставшись одна, Софи глубоко задумалась. Она долго сидела, сжав рукой подбородок. Первым импульсом было возложить решение вопроса на стряпчего сэра Горация, но этот план пришлось отвергнуть, хотя и с сожалением. Она достаточно хорошо знала мистера Меридина, чтобы предположить, что он воспротивится ее намерению отдать пятьсот фунтов в руки ростовщика. Обратиться за советом к этому опытнейшему человеку означало раскрыть безрассудность Хьюберта, а об этом не могло быть и речи. Она перебирала в памяти всех своих друзей, но прибегнуть к их помощи также не могла, по той же самой причине. Но так как Софи не относилась к числу тех, кто готов отказаться от решения проблемы, с которой довелось столкнуться, ей ни на секунду не приходило в голову предоставить своему юному кузену самому расхлебывать заваренную им же кашу. Ничего иного не оставалось, как самой вступить в противостояние с жутким мистером Гольдхэнгером. К этому решению Софи пришла не без долгих размышлений и тщательного анализа, поскольку, хотя она ни в коей мере не испытывала страха перед мистером Гольдхэнгером, прекрасно знала, что такой поступок, как ее посещение ростовщика, сочтет возмутительным любой воспитанный человек. Но она не могла и предположить, что кто-то, кроме, возможно, Хьюберта, сможет вообще узнать об этом визите.

Не в характере Софи было тратить время впустую, и стоило ей принять для себя решение вмешаться в дела Хьюберта, как все дальнейшие душевные переживания она отмела за ненадобностью. Не в ее правилах было и тратить время на то, чтобы убедить себя в уместности оплатить долги Хьюберта из средств сэра Горация. Точка зрения мисс Стэнтон-Лэйси, которую отец, несомненно, разделил бы, состояла в следующем: одно дело – потратить из его денег пятьсот фунтов на бал, устроенный для того, чтобы войти в лондонское общество, и совсем другое – навязать ему акт великодушия по отношению к племяннику, о самом существовании которого он, по всей вероятности, вряд ли вообще помнил. Поэтому Софи открыла свою шкатулку с драгоценностями и, просмотрев ее содержимое, извлекла оттуда бриллиантовые сережки, которые сэр Гораций купил для нее в «Ренделл и Бридж» всего год назад. Это были исключительно красивые камни, и Софи стоило некоторого труда с ними расстаться; но остальные украшения она унаследовала от матери, и, хотя с этой женщиной ее не связывали никакие воспоминания, ей совестно казалось продавать материнские драгоценности.

На следующий день ей удалось отговориться от поездки с леди Омберсли и Сесилией в магазин шелковых тканей на Стрэнд, и вместо этого одна отправилась к тем самым ювелирам, «Ренделлу и Бриджу». Когда она там появилась, в магазине еще не было покупателей, но появление молодой леди высокого роста и броской внешности, к тому же одетой с превосходной элегантностью, заставило продавца поспешить ей навстречу. Он был отменным специалистом, который гордился тем, что никогда не забывал лиц значительных клиентов. Он сразу же узнал мисс Стэнтон-Лэйси, поставил ей стул своими собственными августейшими руками и попросил сказать, чем бы он мог заинтересовать ее.

Причина ее появления буквально ошеломила его, но он стремительно скрыл свое изумление и сделал смышленому приказчику знак сходить за самим мистером Бриджем. Тот появился тут же, словно из-под земли, и, вежливо поклонившись дочери своего постоянного покупателя, приобретавшего множество дорогих безделушек для самых разных дам сердца, попросил Софи пройти с ним в его личный кабинет, расположенный сразу за торговым залом. Что бы мистер Бридж ни подумал о желании мисс Стэнтон-Лэйси расстаться с сережками, тщательно подобранными лишь год назад, он оставил свое мнение при себе. Вежливо поинтересовавшись делами сэра Горация и узнав, что тот уехал в Бразилию, мистер Бридж сложил дважды два и немедленно принял решение выкупить сережки за значительную сумму, несмотря на свое первоначальное намерение, по освященной веками традиции, всего лишь объяснить клиенту, почему цена бриллиантов упала слишком низко. Он не имел намерения снова продавать эти сережки; он отложит их до возвращения сэра Горация из Бразилии. Сэр Гораций, как ювелир проницательно подозревал, опять купит их, и его, без сомнения, в будущем ждет вознаграждение за умение поступать столь разумно. Сэр Гораций непременно купит много больше дорогих пустячков у ювелиров, которые повели себя столь достойно в отношении его единственной дочери.

Поэтому сделка между мисс Стэнтон-Лэйси и мистером Бриджем состоялась на самых благоприятных для обеих сторон условиях, причем каждая из сторон совершенно удовлетворилась результатом, и мистер Бридж, сама осмотрительность, продержал мисс Стэнтон-Лэйси в своем личном кабинете до тех пор, пока две другие покупательницы не покинули магазин. Он предположил, что сэру Горацию могло бы не понравиться, если станет известно, что его дочь продавала свои украшения. Не моргнув глазом он согласился выплатить Софи пятьсот фунтов банкнотами, выложил, пересчитав, их перед ней на столе и все так же уважительно распрощался с девушкой, проводя ее до дверей своего магазина.

С банкнотами, спрятанными в муфте, Софи стала поджидать извозчика, который мог бы отвезти ее в переулок Бер. Она ни в коем случае не собиралась останавливать первый попавшийся кеб, тем более ее не интересовали шикарные экипажи, степенно проезжавшие мимо. Наконец, она окликнула понравившегося ей кучера. Это был большой средних лет человек с румяным и веселым лицом, которому, как чувствовала Софи, она до определенной степени могла бы довериться. Уверенность Софи окрепла, когда она увидела, как кебмен отреагировал на ее заказ. Заботливо посмотрев на пассажирку, он погладил подбородок и попытался уточнить у нее, не ошиблась ли девушка, называя адрес, поскольку переулок Бер, по его мнению, вовсе не то место, куда обычно предпочитают ездить дамы из общества.

– Неужели это на самом деле трущобы? – уточнила Софи.

– Это вовсе не место для молодой девушки, – повторил возница, уклоняясь от прямого ответа. При этом добавил, что у него самого есть дочери ее возраста.

– Ладно, трущоба там или нет, но я хочу добраться туда, – сказала Софи. – У меня там дело к некоему мистеру Гольдхэнгеру, он, надо сказать, жуткий жулик, а вы кажетесь мне тем самым человеком, которому я могу довериться, не опасаясь, что вы уедете, бросив меня там.

Она взобралась в экипаж; кучер закрыл за ней дверь, поднялся на свое место и, бросив в никуда обещание бросить работу, если когда-либо еще окажется втянутым в нечто подобное, тронул кеб.

Переулок Бер, расположенный на восток от Флит-Маркет, был узким и зловонным, где грязь и всякие отбросы годами гнили между неровными булыжниками. Тень большой тюрьмы, казалось, нависала над целым районом, и даже люди, шагавшие вдоль переулка или праздно стоявшие на порогах, имели какой-то подавленный и унылый вид, не всегда соответствующий их материальному положению. Извозчик спросил у человека в засаленном шарфе, не знает ли тот, где живет мистер Гольдхэнгер, и был направлен к дому, расположенному где-то в центре переулка, причем прохожий явно колебался перед ответом и, по-видимому, совершенно не испытывал желания вступать в разговор с кем бы то ни было.

Выцветший потрепанный экипаж, когда-то принадлежавший джентльмену, привлек мало внимания, но когда он остановился и из него вышла высокая хорошо одетая молодая женщина, придерживавшая на ходу колышущиеся оборки юбки, чтобы не запачкать их о груды мусора, несколько бездельников и два маленьких оборванных мальчугана подошли ближе, чтобы поглазеть на нее. Они отпускали самые разные шуточки ей вслед, к счастью для Софи, на таком жаргоне, о котором она и понятия не имела. Но Софи бывала в стольких испанских и португальских селениях, где на нее так же глазели и так же обсуждали ее появление, что ее вовсе не смутило то внимание, которое она привлекала, и, окинув критическим взглядом собравшихся зевак, Софи подозвала одного из мальчуганов и, улыбнувшись ему, спросила:

– Скажи мне, человек по имени Гольдхэнгер живет здесь?

Мальчишка изумленно поглядел на нее и зевнул, но, когда она протянула ему шиллинг, замер и, вытянув руку, произнес:

– Там, на первом!

Затем схватил монетку и дал деру прежде, чем кто-нибудь из старших сообразил отнять ее у него.

Такая щедрость пробудила остальных, и они стали надвигаться на Софи, но тут кучер привстал со своего места, поднял кнут в вытянутой руке и радушно пригласил всех этих обитателей переулка подойти сначала к нему. Никто не принял его приглашения, и Софи сказала:

– Спасибо, но прошу вас, не затевайте ссоры! Если можно, дождитесь меня, пожалуйста.

– На вашем месте, мисс, – искренне посочувствовал ей кучер, – я бы лучше не совался в подобное место, так-то вот! Вы даже не представляете себе, что может случиться с вами!

– Что ж, если у меня будут проблемы, – бодро ответила Софи, – я громко закричу, и тогда вы сможете прийти мне на помощь. Я не задержу вас надолго, не беспокойтесь.

Затем она перебралась через водосточную канаву и вошла в дом, на который ей показали. Дверь была открыта, и в конце небольшого коридора начиналась лестница, отнюдь не покрытая коврами. Она поднялась по ступенькам и оказалась на небольшой площадке. На площадку выходили две двери, и девушка нетерпеливо постучала в обе.

Никто не отвечал, но у Софи возникло неприятное чувство, будто кто-то за ней наблюдает. Она оглянулась, но никого в поле зрения не было видно, и только когда она снова покрутила головой, безошибочно разглядела, как чей-то глаз изучал ее сквозь крохотное отверстие в одной из досок двери в задней части дома. Глаз тут же исчез, раздался звук ключа, поворачивающегося в замке, дверь медленно открылась, и появился худой, смуглый человек, с длинными засаленными кудрями, крупным носом и хитрющим заискивающим взглядом. Он был одет в порыжевший от времени когда-то черный костюм, и ничто в его облике не говорило о том, что у него есть возможность ссудить кому-то хотя бы пятьсот пенсов. Его полуприкрытые глаза проворно изучали каждую деталь внешности Софи, от ниспадающих перьев на ее шляпе с высокой тульей до аккуратных лайковых ботиночек.

– Доброе утро! – сказала Софи. – Это вы мистер Гольдхэнгер?

Он стоял, немного согнувшись, перед нею, потирая руки.

– А что, сударыня, вам нужно от мистера Гольдхэнгера? – поинтересовался он.

– У меня к нему дело, – ответила Софи. – Поэтому если вы и есть мистер Гольдхэнгер, то будьте любезны, не заставляйте меня так долго стоять в этом грязном коридоре! Не могу взять в толк, почему бы вам хотя бы пол здесь не отмыть от грязи!

Ее поведение в немалой степени ошеломило мистера Гольдхэнгера, а этого с ним не случалось уже очень давно. Он привык принимать у себя самых разных посетителей, всех возрастов, занятий и сословий, от тех, кто тайно проникал в дом под покровом темноты и выкладывал на стол при свете единственной керосиновой лампы свою добычу, до осунувшихся, с измученным взглядом юношей, пытающихся найти избавление от надвигающейся неминуемой расплаты по долгам, но никогда прежде не открывал он двери невозмутимой молодой даме, которая к тому же еще и выговаривала ему за неприбранную прихожую.

– И прекратите смотреть на меня с таким глупейшим видом! – возмутилась Софи. – Вы уже достаточно изучили меня через эту дырку в двери и уж точно давно убедились, что я вовсе не переодетый судебный пристав.

Мистер Гольдхэнгер возмущенно запротестовал. Намек на то, что он вряд ли бы приветствовал посещение представителя закона, казалось, оскорбил его. Однако он отступил назад, чтобы позволить Софи войти в комнату, и пригласил ее присесть на стул у большого стола, занимавшего почти все помещение.

– Что ж, я присяду, но буду признательна вам, если вы сначала протрете стул, – сказала девушка.

Мистер Гольдхэнгер наклонился и стал вытирать стул полой своего длинного сюртука. Тут он услышал скрежет замка за спиной и, резко обернувшись, увидел, как его посетительница уже вытаскивает ключ.

– Вы же не станете возражать против запертой двери, как я полагаю, – объяснила Софи. – Видите ли, у меня нет ни малейшего желания прерывать нашу беседу в связи с появлением кого-то из ваших знакомых. И поскольку еще меньше мне бы хотелось, чтобы за нами шпионили, позвольте мне заткнуть ваш хитроумный глазок в двери своим носовым платком.

С этими словами она запустила руку в безразмерную муфту из лебяжьего пуха и запихнула угол своего носового платка в отверстие в двери.

Мистера Гольдхэнгера охватило странное чувство, словно его мир начал переворачиваться. Многие годы он старался никогда не оказываться в ситуации, когда теряет способность ею управлять. Клиенты его, по большей части, заискивали перед ним и уж точно не запирали за собой дверь и не приказывали ему вытирать пыль с мебели. Он не видел никакой особой необходимости не позволять Софи запирать дверь, поскольку, хотя она и была много его моложе, он, без всякого сомнения, сумел бы вырвать у молодой девушки ключ, если бы возникла такая необходимость. Природное чутье, присущее его нации, заставляло его предпочитать всякий раз, по мере возможности, сохранять предельно учтивые манеры, поэтому он и сейчас заставил себя улыбнуться и поклониться, а затем объяснил, что миледи может поступать, как ей заблагорассудится, и он рад приветствовать ее в своем скромном жилище.

Затем он присел на стул с другой стороны стола и спросил, чем обязан чести видеть ее у себя.

– Я приехала по весьма простому делу, – отвечала Софи. – Мне надо всего лишь получить назад долговую расписку мистера Хьюберта Ривенхолла и кольцо с изумрудом, отданное вам в качестве залога.

– Вот уж действительно простое дело, – сказал мистер Гольдхэнгер, улыбаясь как можно шире, – я в восторге от возможности угодить вам, миледи. Мне нет нужды спрашивать вас, принесли ли вы с собой всю сумму, ведь я уверен, такая деловитая молодая леди…

– Что ж, превосходно! – почтительно прервала его Софи. – Очень многие мужчины воображают, будто если перед ними женщина, то у нее ни за что не хватит деловой хватки, и, естественно, все это ведет к пустой трате времени. Сталкиваюсь я с этим часто, поэтому мне приходится сразу же перейти к сути. Когда вы ссудили пятьсот фунтов мистеру Ривенхоллу, вы ссудили деньги несовершеннолетнему подростку. Полагаю, мне нет нужды объяснить вам, что это для вас означает.

Произнося эти слова, она улыбнулась как можно дружелюбнее, но и мистер Гольдхэнгер улыбнулся ей, отвечая вкрадчивым голосом:

– Приятно убедиться, что перед тобой так хорошо осведомленная молодая леди. Если бы я предъявил иск мистеру Ривенхоллу на возврат своих денег, я не сумел бы ничего вернуть. Но я и подумать не могу, будто мистер Ривенхолл захочет, чтобы я предъявлял ему иск.

– Конечно же, он не захочет, – согласилась Софи. – Мало того, хотя вы поступили крайне нехорошо, вообще дав ему взаймы деньги, будет все-таки несправедливо, если вы не вернете себе хотя бы сумму основного долга.

– Невероятно несправедливо, – сказал мистер Гольдхэнгер. – Так же как несправедливо недополучить и небольшую сумму набежавших процентов, сударыня.

Софи покачала головой.

– Нет, я не стану платить вам ни пенни процентов. Пусть это, возможно, послужит вам уроком на будущее, и впредь вы станете проявлять больше осторожности. У меня с собой пятьсот фунтов в банковских билетах, и, как только вы отдадите мне долговую расписку и кольцо, я тут же верну их вам.

Мистер Гольдхэнгер не смог сдержать короткий смешок, поскольку, хотя и не обладал слишком уж большим чувством юмора, он не мог не развеселиться при мысли, будто уступит свои проценты по требованию какой-то молоденькой девицы.

– Думаю, я предпочел бы оставить при себе и расписку молодого человека, и его кольцо, – отсмеявшись, сказал ростовщик.

– Для меня в вашем предпочтении нет ничего неожиданного, – услышал он в ответ.

– Вам следует учесть, сударыня, я могу сильно навредить мистеру Ривенхоллу. Он ведь из Оксфорда, не так ли? Да, да, и я не думаю, будто им там сильно понравится, если они узнают о вашем с ним небольшом дельце. Или…

– Им это совсем не понравится, – сказала Софи. – Но и для вас это щекотливое дельце, не так ли? Правда, возможно, вам удастся убедить всех, будто вы никакого понятия не имели о возрасте мистера Ривенхолла.

– Какая умная молодая леди! – улыбнулся мистер Гольдхэнгер.

– Нет, не слишком, но у меня предостаточно здравого смысла, который говорит мне, что, если вы отказываетесь отдать мне расписку и кольцо, для меня лучше всего будет сразу же направиться на Боу-стрит[6]и там уже объяснить всю суть дела.

Улыбка сползла с лица мистера Гольдхэнгера. Он наблюдал за ней, прищурив глаза.

– Не думаю, чтобы это было мудро с вашей стороны, – заметил он.

– Вы так считаете? Как знаете, но я-то думаю, именно так мне и следует поступить, ибо у меня есть предположение, что там, на Боу-стрит, с радостью услышат о вас.

Мистер Гольдхэнгер явно разделял ее мнение. Но он был не в силах поверить, будто Софи действительно готова осуществить свою угрозу, поскольку его клиенты предусмотрительно самым тщательным образом избегали огласки. Поэтому он только сказал:

– Думаю, лорд Омберсли предпочел бы заплатить мне мои деньги.

– Осмелюсь с вами согласиться, он бы, конечно, предпочел так и поступить, но я не вижу смысла поддаваться шантажу такого мерзавца, как вы, всего лишь из-за отсутствия элементарной смелости.

Эта беспрецедентная точка зрения начала порождать в мистере Гольдхэнгере неприязнь к его посетительнице.

Женщины, он знал, непредсказуемы. Он наклонился вперед на стуле и попытался объяснять дамочке некоторые из самых неприятных последствий, с которыми может столкнуться мистер Ривенхолл, если откажется заплатить любую часть своего долга. Он умел убеждать, и зловещая перспектива, вырисовывавшаяся из его не очень длинной речи, редко когда не впечатляла его слушателей. Но на этот раз его выступление провалилось.

– Все это чепуха, – оборвала его Софи, – и вам это должно быть известно не хуже меня. Ну, право слово, что может случиться с мистером Ривенхоллом?! Ну, получит он большой нагоняй, ну побудет в немилости у отца какое-то время. А вот чтобы его выгнали из Оксфорда… Вот уж нет, ничего подобного не произойдет. Да они там никогда и не узнают об этом, ведь, как я понимаю, вы не только ссужаете деньги юнцам под немыслимые, грабительские проценты, есть за вами дела и похуже. И стоит мне только попасть на Боу-стрит, десять к одному, они уж умудрятся засадить вас в тюрьму совсем по другому обвинению. Более того, как только судейским станет известно, что вы заключили сделку с несовершеннолетним, вы не сумеете возвратить себе ни пенни. Поэтому, умоляю вас, не говорите мне больше таких нелепых вещей. Я ни капельки не боюсь вас или ваших возможных действий.

– Вы слишком храбры, – осторожно и вкрадчиво заговорил мистер Гольдхэнгер. – И у вас предостаточно здравого смысла, как вы сказали мне. Но у меня тоже есть здравый смысл, сударыня, и я не думаю, будто вы приехали повидаться со мной с согласия ваших родителей. Ни они, ни ваша горничная, ни даже мистер Хьюберт Ривенхолл понятия не имеют, куда вы направились. Возможно, вы действительно направились бы на Боу-стрит и свидетельствовали бы там против меня, не знаю, но возможно, вам никогда и не представится подобная возможность. Ну-ну! Я вовсе не хотел бы показаться грубым в разговоре с такой красивой молодой леди, и, быть может, мы согласимся на небольшой компромисс? Вы отдадите мне пятьсот фунтов, которые принесли с собой, и тот миленький жемчуг, который у вас в ушах, а я отдам вам расписку мистера Ривенхолла, и мы оба останемся довольны друг другом.

Софи рассмеялась.

– Полагаю, вы были бы тогда больше чем просто довольны! – сказала она. – Нет, я верну вам пятьсот фунтов за расписку и кольцо, и ничего больше.

– Но, возможно, ваши любящие родители пожелают дать мне много, много больше, лишь бы вы вернулись к ним живой, сударыня, и невредимой?

С этими словами он привстал со стула, но его несговорчивая непрошеная гостья вместо того, чтобы испугаться, всего лишь вытащила свою правую руку из муфты. В руке у нее оказался небольшой, но очень удобный пистолет.

– Прошу вас, сядьте на место, мистер Гольдхэнгер! – попросила она.

Мистер Гольдхэнгер сел. Он верил, что ни одна женщина не в состоянии оказать решительное сопротивление и еще меньше способна нажать на спусковой крючок, но он уже успел понаблюдать за Софи. Достаточно, чтобы отказаться от попытки подвергнуть свою уверенность испытанию. Он лишь попросил ее не поступать глупо.

– Вам не стоит опасаться, я знаю, как обращаться с оружием, – успокоила его Софи. – Скажу вам откровенно, стреляю я очень метко. Возможно, мне следует объяснить вам, что некоторое время мне довелось жить в Испании, где очень много всяких неприятных типов, ну, например, грабителей. Вот отец и научил меня стрелять. Я, правда, не такой меткий стрелок, как он, но на таком расстоянии я сумею попасть в любую часть вашего тела, в какую только пожелаю.

– Вы пытаетесь напугать меня, – проворчал мистер Гольдхэнгер, – но я не слишком-то боюсь оружия в женских руках и прекрасно знаю, пистолет не заряжен!

– Право слово, стоит вам двинуться с места, как вы тут же сможете удостовериться, заряжен он или нет, – предостерегла Софи. – Ну, если только не будете мертвы, конечно, но и тогда, я полагаю, вы успеете убедиться в этом.

– А что случится потом с вами, миледи? – с трудом выдавив из себя смешок, поинтересовался мистер Гольдхэнгер.

– А что вообще может случиться со мной? Думаю, ничего особенного. Да и представить себе не могу, неужели это так интересно вам, если вас-то все равно уже не будет. Но если это вас так интересует, я расскажу, как объясню случившееся законникам.

Мистер Гольдхэнгер, забыв про свою учтивость, вспылил и раздраженно заметил, что вовсе ничего не желает слышать.

– Вы знаете, – слегка нахмурясь заметила Софи, – я никак не могу избавиться от мысли, что это было бы совсем неплохо, если бы мне все-таки пришлось подстрелить вас. Нет, я не собиралась этого делать, когда приехала сюда, поскольку, естественно, не могу оправдывать убийство, но теперь вижу, какой вы злой и нехороший человек, и у меня из головы не выходит мысль, что, если бы действительно некий храбрец убил бы вас теперь, он избавил бы мир от человека, творящего столько зла на этом свете.

– Уберите прочь эту идиотскую игрушку и поговорим о деле! – взмолился мистер Гольдхэнгер.

– Мне не о чем больше говорить, а с оружием мне намного удобнее. Так вы собираетесь дать мне все, за чем я приехала, или я отправляюсь на Боу-стрит, где расскажу им еще и о том, как вы пытались похитить меня?

– Сударыня, – заскулил мистер Гольдхэнгер, – да я всего лишь бедный человек!

– Вы станете значительно богаче, когда я верну вам ваши пятьсот фунтов, – перебила его причитания Софи.

Он явно обрадовался, поскольку на протяжении нескольких последних минут действительно могло показаться, что ему пришлось бы забыть даже о возвращении этой суммы.

– Ладно, – уже тверже сказал он. – Я не желаю иметь никаких неприятностей, поэтому верну вам расписку. Кольцо же я не смогу отдать, так как его у меня украли.

– В таком случае, – заявила Софи, – я уж непременно отправлюсь прямиком на Боу-стрит. Не сомневаюсь, они там еще меньше смогут поверить в подобные сказки. Если кольцо не при вас, вы, скорее всего, продали его, и это означает дополнительное обвинение. Я только сегодня утром поинтересовалась у весьма и весьма уважаемого ювелира, какие существуют законы в отношении драгоценностей, отданных в залог.

Мистер Гольдхэнгер почувствовал отвращение к этому отнюдь не женскому знанию законов и, бросив на свою посетительницу полный ненависти взгляд, сказал:

– Не продавал я это кольцо!

– Несомненно, как несомненно и то, что никто это кольцо у вас не крал. Скорее всего, оно лежит в одном из ящиков этого стола, вместе с долговой распиской, поскольку зачем бы вам было приобретать такую красивую мебель, если только не хранить в ней ценности. И, может даже, вы держите здесь же пистолет, поэтому лучше я предупрежу вас на случай, если вам взбредет в голову спустить курок быстрее, чем я успею сказать. Так вот, дома я оставила письмо, где сообщаю моим… родителям точный адрес моего визита и цель посещения вас.

– Если бы я имел дочь, похожую на вас, я стыдился бы ее! – в сердцах воскликнул мистер Гольдхэнгер.

– Ерунда! – парировала Софи. – Вы наверняка очень гордились бы мной и научили бы меня, как очищать чужие карманы. Такая дочь, как я, отмыла бы вам пол, выстирала бы вашу рубашку, и ваши дела шли бы гораздо лучше, чем теперь. И умоляю вас, не заставляйте меня долго ждать, поскольку я слишком устала от разговоров с вами. Честно сказать, вы мне чертовски надоели, вы невыносимо скучный тип, я это заметила с самого начала.

Мистера Гольдхэнгера называли злодеем, кровопийцей, мошенником, жуликом, дьяволом, вампиром и бесчисленными другими названиями, но никогда никто не называл его невыносимо скучным типом, и никогда ни одна из его жертв не смотрела на него с таким презрением, смешанным с удивлением. Он с удовольствием бы сжал своими длинными, костлявыми пальцами горло Софи и медленно бы душил ее до тех пор, пока жизнь не покинула девушку. Но Софи держала в руках пистолет, и вместо этого он отпирал ящик стола и искал в нем необходимое дрожащей рукой. Резко швырнув кольцо и клочок бумаги через стол, буркнул:

– Деньги! Теперь отдайте мне мои деньги!

Софи развернула расписку и перечитала ее содержимое; потом положила бумагу и кольцо в муфту, вытащила из этого удобного хранилища пачку банкнот и положила на стол.

– Вот они.

Машинально он начал пересчитывать банкноты. Софи поднялась.

– А теперь, будьте столь любезны, разверните ваш стул спиной к двери!

Мистер Гольдхэнгер зарычал, но выполнил ее требование.

– Вам нечего бояться! Но я был бы рад удостовериться, что вы уходите! – прошипел он через плечо, дрожа от ярости. – Вымогательница!

Софи усмехнулась. Вставив ключ в замок и провернув его, она сказала:

– Что ж, я, право слово, полагаю, что предпочла бы быть побирушкой, нежели этаким пугалом, которое кутается в саван, чтобы заставлять дрожать глупых мальчишек!

– Пугалом? – повторил ошеломленный мистер Гольдхэнгер. – Пугалом?!

Но его непрошеной гостьи уже и след простыл.

Тем же вечером, поднимаясь наверх к себе, Хьюберт столкнулся со своей кузиной, спускавшейся из классной комнаты.

– Хьюберт! Ты-то мне и нужен! Постой, у меня кое-что есть для тебя.

Она зашла в свою комнату и спустя две-три минуты вернулась, с озорным лукавством поглядывая на Хьюберта.

– Закрой глаза и дай мне руку!

– Ну, Софи, это нечто ужасное? – подозрительно поинтересовался он.

– Конечно же нет!

– Хорошо бы, а то у тебя такой вид, словно ты хочешь подшутить надо мной, – сказал он, но покорно закрыл глаза и вытянул вперед руку.

Софи положила кольцо и долговую расписку ему на ладонь и велела открывать глаза. Он выполнил ее требование и испытал такой сильный шок, что даже уронил кольцо.

– Софи!

– Какой же ты неосторожный! – воскликнула девушка. – И не забудь сжечь эту дурацкую бумажку. Я чуть было сама не сделала это, подумала, а вдруг, совсем как ты, выроню ее, но потом решила, что тебе захочется самому во всем удостовериться.

Он наклонился поднять кольцо.

– Но, Софи, как все это попало к тебе?

– Сам мистер Гольдхэнгер отдал, как же иначе.

Он поперхнулся.

– Сам мистер Гольдхэнгер? Нет, ты же не ходила к нему домой?! Не может этого быть!

– Ну да, ходила. Что должно было остановить меня?

– Боже правый! – воскликнул он. Затем схватил ее запястье и резко спросил: – Но почему он отдал тебе? Не хочешь же ты сказать, что заплатила ему все те деньги, которые я задолжал?

– Вот еще, даже не думай! У меня было свободных пятьсот фунтов, и ты когда-нибудь вернешь их мне. Когда-нибудь, мне не к спеху. Нет никакого смысла так переживать, глупый ты мальчишка.

– Софи, я не вынесу! – сдавленным голосом выговорил Хьюберт. – Он ведь ссудил мне деньги из пятнадцати процентов в месяц, и я прекрасно знаю, никогда не вернул бы мою расписку, если бы не получил весь долг сполна, и не подумал бы уступить ни пенни. Софи, скажи мне правду!

– У меня все получилось. Конечно, этому гадкому типу не слишком понравилось мое предложение, и он уступил с неохотой, но ему все же пришлось, так как я сказала ему, что направлюсь на Боу-стрит, если он откажется. Я думаю, ты совершенно верно судишь о нем, Хьюберт. Он, скорее всего, в сговоре со всеми ворами Лондона, поскольку стоило мне погрозить ему, как я сразу же заметила его беспокойство. Само собой разумеется, он совсем не хотел попадать в поле зрения судейских.

– Гольдхэнгер позволил запугать себя до такой степени, что отказался от своей выгоды? Гольдхэнгер? – недоверчиво переспросил Хьюберт.

– Ну, в общем, а что еще оставалось делать мистеру Гольдхэнгеру? Я объяснила ему, что нет смысла считать, будто тебя ждут какие-то ужасные последствия, если все это дело раскроется, как только я попаду на Боу-стрит. Если же выплывет наружу его роль в этом деле, он уж точно никогда не сумеет вернуть себе ни пенни.

– Ты говорила с этим гнусным злодеем! И ты не побоялась, Софи? – недоумевал юноша.

– Нет, нисколечко. – И добавила, словно извиняясь: – Понимаешь, у меня полное отсутствие чувствительности. Сэр Гораций считает это невероятным и одновременно ужасается этому, поскольку это всячески противоречит женской природе. Но, если честно, Гольдхэнгер показался мне смешным. Я намного больше боялась Эль-Моро! Это тот герильо, разбойник, вот уж ужасный негодяй! Однажды ночью он и его люди ворвались в дом, а сэр Гораций уезжал… Но не стоит сейчас об этом! Люди, которые вечно с подробностями пересказывают свои приключения, невероятно утомительны.

– Но, Софи, он мог… С тобой же могло случиться что-нибудь ужасное…

– Могло, но я ведь взяла пистолет, поэтому он очень скоро принял мою точку зрения, – пояснила она.

– Софи, Софи, но мне-то теперь что делать? – воскликнул юноша.

– Ничего, тебе ничего не надо делать. А мне пора идти, иначе я опоздаю на обед. Не забудь сжечь эту бумагу.

Она исчезла в своей комнате, оборвав его запинающуюся речь, полную благодарности и торжественных заявлений, но, поскольку за весь вечер Хьюберт ни разу не смог остаться с ней наедине, больше ему не удавалось благодарить ее. Потом он отправился на дружескую вечеринку, но в тот вечер явно выпадал из компании, и друзья нашли его настроение отнюдь не соответствующим пиршеству. В голове действительно роились гнетущие мысли, и, хотя избавление от долга Гольдхэнгеру сначала переполнило его восторгом, но затем, после того как у него появилось время поразмыслить над последними событиями, пришло чувство неловкости и вины, сначала отодвинутое на задний план. Софи не только пришлось оплатить его долг, но еще и вместо него ездить к Гольдхэнгеру, и уже одно это заставляло его ерзать на стуле. Виски не слишком прояснило и упорядочило его мысли, и, когда появился на Баркли-сквер рано утром, он оказался ни на йоту не ближе к решению свалившейся на него новой проблемы, чем накануне вечером, причем единственной логически последовательной мыслью, свербевшей в его голове, была мысль о необходимости, каким-то еще неведомым ему способом, немедленно вернуть кузине пятьсот фунтов.

Мистер Ривенхолл, возвратившийся из Лестершира на следующий день, появился на Баркли-сквер в несколько неудачный момент. Джейн Сторридж, чью бдительность Софи достаточно опрометчиво не приняла во внимание, не только обнаружила отсутствие бриллиантовых сережек в шкатулке с драгоценностями своей хозяйки, но еще и подняла такой переполох и вызвала столько крика на половине слуг, что миссис Ладсток, домоправительница, почувствовала себя обязанной сообщить леди Омберсли о случившемся. Миссис Ладсток, хотя и не знала еще точно, какие слуги работали в эти дни, готова была под присягой поручиться, что ни одна из подотчетных ей горничных не коснулась сережек мисс Софи, и, кроме того, всякого можно было бы простить за мысли, что горничной при леди, достойной называться этим именем, следует проявлять больше заботы о драгоценностях своей госпожи, чем это, похоже, считает необходимым мисс Сторридж.

С сутью этих замечаний Дэссет также пожелал оказаться солидарным, и столь многозначительным было его красноречивое молчание, что леди Омберсли пришла в неописуемое волнение. Катастрофа вот-вот должна была обрушиться на ее домашний мир. Она послала за Джейн Сторридж, и мистер Ривенхолл появился как раз вовремя, чтобы услышать конец разговора между тремя слугами, столь холодно любезного, сколь и изобилующего завуалированными инсинуациями, приводящими в ужас бедную леди Омберсли. Прежде чем ему представилась возможность потребовать объяснения, вошла сама Софи, в прогулочном костюме, сообщить тетушке, что они с Сесилией собираются пройтись по магазинам, и поинтересоваться, нет ли каких-нибудь поручений к ним по этому случаю. Леди Омберсли с облегчением приветствовала племянницу и сразу же поинтересовалась у Софи, почему она скрыла пропажу сережек.

Софи не вздрогнула, только слегка покраснела и, сохраняя предельное самообладание, ответила:

– Но я не теряла никаких сережек, сударыня. А в чем дело?

– Ох, любовь моя, твоя горничная утверждает, будто из твоей шкатулки пропали бриллиантовые сережки, а у меня в доме ничего подобного никогда не случалось!

Софи наклонилась поцеловать тетушку в щеку.

– Тетя Лиззи, простите меня! Это я во всем виновата. По своей глупости я забыла предупредить Джейн! Никаких потерь, я всего лишь отнесла их к ювелиру почистить и немного поправить. Один из крючков слегка разболтался. Зачем же ты так взволновала ее светлость, Джейн, тебе стоило сначала выяснить все у меня.

– Почистить? – воскликнула мисс Сторридж. – Но зачем, мисс Софи, разве я не относила чистить все ваши украшения к «Ренделлу и Бриджу», когда мы только-только приехали в Лондон.

– Да, но мне показалось в тот вечер, когда у нас был бал, что сережки слишком тусклые, – ответила Софи. – Ну а теперь иди, Джейн, вы и так все замучили ее светлость.

Она не сомневалась, что мистер Ривенхолл внимательно изучает ее лицо, и, украдкой взглянув на кузена, увидела в его глазах очень нехорошее испытующее выражение. Однако он ничего не сказал, поэтому она избавилась от своей горничной, удостоверилась, что у тетушки нет никаких поручений, и ушла, искренне надеясь, что ни тетушка, ни мистер Ривенхолл не заметят длительного отсутствия ее бриллиантовых сережек.

Но на следующий день, только они с леди Омберсли, Сесилией, Селиной и Хьюбертом уселись за легкий завтрак, как в комнату вошел мистер Ривенхолл и вручил ей крохотную коробочку.

– Ваши сережки, кузина, – сказал он. – Думаю, теперь с ними все в порядке.

Впервые в жизни Софи полностью лишилась дара речи. К счастью, Чарльз, казалось, и не ожидал от нее никаких слов, поскольку он равнодушно отвернулся, отрезал себе кусок ветчины и заговорил с матерью, интересуясь, не желает ли та провести какую-нибудь часть наступающего лета в Брайтоне. Леди Омберсли переадресовала этот вопрос Софи. Брайтон не слишком соответствовал ее привычкам и настроению, но регент сделал этот курорт настолько модным и там собирается столько знаменитостей, что, если Софи пожелает съездить туда, она, несомненно, сняла бы там дом на какую-то часть сезона.

Сесилия, у которой имелись собственные причины остаться в Лондоне, вмешалась в разговор:

– Ой, мама, ты же знаешь, тебе всегда нездоровится в Брайтоне! Прошу тебя, давай не поедем туда. Не сомневаюсь, нет ничего глупее вечеров, устраиваемых в Павильоне, а чрезмерная жара и духота в комнатах совершенно выбивает тебя из колеи.

Софи тут же отказалась от всякого желания посещать этот модный курорт, и весь остальной завтрак они потратили на обсуждение соперничавших между собой соблазнов Омберсли, Торпе-Гранде и Скарборо, перемежающееся некоторыми воспоминаниями леди Омберсли о том лете, которое она провела в Рамсгэйте еще до того, как покровительство и пристрастие регента к Брайтону не отбросило этот курорт в тень.

Когда они встали из-за стола, Хьюберт, в течение некоторого времени безрезультатно пытавшийся застать кузину одну, выпалил:

– Ты занята сейчас, Софи? Не хочешь ли немного прогуляться по саду?

– Спасибо! Немного погодя, возможно. Чарльз, можно мне поговорить с вами, когда вам будет удобно?

Он встретил ее прямой пристальный взгляд без улыбки.

– Конечно! Можно сейчас, если желаете.

Леди Омберсли несколько удивилась, Селина воскликнула:

– Тайны! Вы что-то замышляете. Интересно, нам ваш план понравится?

– Ничего столь уж захватывающе таинственного, – весело ответила Софи. – Просто Чарльз выполнил мою просьбу.

И Софи направилась за кузеном через холл в библиотеку. Она никогда не относилась к числу тех, кто любит экивоки, и не успел он прикрыть за собой дверь, как девушка обратилась к нему без всяких предисловий:

– Теперь, будьте так любезны, объясните мне, что все это означает! Откуда вы узнали, что я продала мои сережки, и почему вы выкупили их для меня?

– Я выкупил их, поскольку смог придумать только две причины, почему вам пришлось пойти на этот шаг.

– В самом деле! И каковы же они, кузен Чарльз?

– Хотя мне ни разу не позволили взглянуть на счета для вашего бала, я все же имею кое-какой опыт в этих вопросах и могу, пусть, возможно, и приблизительно, определить общую сумму затрат. Если эти затраты и побудили вас продать сережки, то вам не требуется никаких объяснений с моей стороны. Вы прекрасно знаете, насколько мне с самого начала претила ваша договоренность с родителями.

– Мой дорогой Чарльз, у меня полно всяких расходов, о которых вы вообще ничего не знаете. Это же нелепо, Чарльз, вы ведь понимаете.

– Я не думаю, что у вас есть какие-то расходы, которые ваш отец не готов был бы оплатить.

– Но вы еще не сказали мне, какая вторая причина пришла вам на ум? – спросила она после некоторого молчания.

Он посмотрел на нее из-под нахмуренных бровей.

– Боюсь, вы одолжили деньги Хьюберту.

– Бог мой! Выкиньте это из головы! – воскликнула она со смехом. – Боже правый, зачем это мне?

– Надеюсь, незачем. Этот глупый сосунок ездил в Ньюмаркет с приятелями, которых я рад был бы послать ко всем чертям. И много он там проиграл?

– Если бы и так, он, естественно, скорее рассказал бы об этом вам, нежели мне!

Мистер Ривенхолл подошел к столу и стал рассеянно перебирать и укладывать в стопки какие-то бумаги, лежавшие на поверхности.

– Возможно, он побоялся. – Чарльз посмотрел на Софи. – Но вы не сказали, прав ли я в своих предположениях.

– Я нуждалась в деньгах по причинам, о которых не стану говорить с вами, – ответила она. – Мне стоит напомнить вам, Чарльз, что вы так еще и не ответили на мой другой вопрос. Как вы догадались, что я продала сережки?

– Это не было догадкой. Я просто знал.

– Это невозможно. Не могли же вы прятаться в магазине!

– Нет, я нигде не прятался. Но вчера я заглянул на Брук-стрит по дороге домой и виделся с мисс Уорэкстон… – Он чуть поколебался, снова кинув взгляд на свою кузину. – Вы должны понять, что мисс Уорэкстон посчитала своей обязанностью сообщить мне свои опасения. Она беспокоится, не испытываете ли вы некоторые денежные затруднения. Они с леди Бринклоу зашли в «Ренделл и Бридж» как раз тогда, когда вы продавали свои сережки. Так уж случилось, Бридж не слишком плотно закрыл дверь в свою контору, мисс Уорэкстон узнала ваш голос и не могла не услышать некоторые реплики из вашего разговора с Бриджем.

Рука Софи, лежавшая на спинке стула, крепко сжала полированное дерево, но спустя мгновение снова расслабилась.

– Нет пределов заботливости мисс Уорэкстон. Какую надо испытывать признательность к ней за ее интерес к моим делам. Как я полагаю, только ее необычайная деликатность не позволила ей поговорить со мной, а заставила сразу же обратиться к вам, – произнесла Софи голосом, лишенным всякой эмоциональной окраски.

– Вы должны помнить, я обручен с мисс Уорэкстон, – вспыхнул Чарльз. – В сложившейся ситуации она сочла своей обязанностью упомянуть в разговоре со мной о своих сомнениях. Тем более она ясно осознает, что она не находится в таких близких отношениях с вами, чтобы иметь право требовать от вас объяснений.

– Ну, в общем, хоть это правда, – сказала Софи. – Ни ее, ни вас, мой дражайший кузен, не связывают со мной подобные отношения. И если вы рассчитываете требовать у меня объяснений по поводу моих поступков, позвольте мне довести до вашего сведения, что вы можете убираться к дьяволу!

– Тогда, возможно, даже хорошо, что Юджиния не рискнула заговорить с вами на эту тему. Представьте, как бы шокировало мисс Уорэкстон ваш совет ей непременно проведать дьявола. Вы всегда пользуетесь лексиконом вашего отца, когда кто-то выводит вас из себя, Софи? – улыбнулся он.

– Нет, бывают исключения. Прошу прощения! Но я не смогла стерпеть этого!

– Осмелюсь все же заметить, лично я не стал бы спрашивать у вас никаких объяснений, если бы вы сами не затеяли этот разговор.

– Вам все же не следовало обращать внимание на слова мисс Уорэкстон. Боже правый, в какое положение вы меня теперь поставили, возвратив мне мои сережки!

Не успела она произнести эти слова, как за ее спиной открылась дверь и в комнату вошел Хьюберт. Белый как мел, но полный решимости, он заговорил резко и отрывисто:

– Прошу прощения, но я весь день искал возможности поговорить с тобой, Софи, и… с тобой Чарльз! Вот я и пришел!

Мистер Ривенхолл промолчал в ответ, только кинул на брата мимолетный пронизывающий взгляд, но Софи повернулась и протянула ему руку.

– Да, да, прошу тебя, входи, Хьюберт! – приветствовала она его улыбкой.

Он взял ее руку и как-то судорожно сжал.

– Сесилия рассказала мне всю эту историю с сережками, и про весь сыр-бор из-за них… Софи, скажи, это то, о чем я подумал? Впрочем, конечно же, в любом случае все из-за этого! Лучше бы уж я во всем признался Чарльзу, намного лучше!

Девушка пожала его руку в ответ и отпустила ее.

– Вообще-то, ты же знаешь, Хьюберт, я всегда считала, что ты делаешь ошибку, ничего не рассказывая Чарльзу. Однажды мистер Уичболд сказал мне, что, случись у него какая-то неприятность, он непременно предпочел бы обратиться к Чарльзу, и только к нему. И если уж чужой человек может позволить себе доверять Чарльзу, насколько же резоннее тебе было поступить так же. Я склонна считать, что без меня вам будет гораздо лучше, поэтому я оставлю вас, – спокойно заметила она.

Софи не стала интересоваться впечатлением, которое ее слова произвели на мистера Ривенхолла и, не мешкая, вышла из комнаты.

Но эффект был; мистер Ривенхолл заговорил спокойно и мягко:

– Думаю, я знаю, в чем дело, но говори. Ньюмаркет?

– Намного хуже! Хотя да, я проиграл в Ньюмаркете, но этот проигрыш – самое малое из всей истории! – ответил Хьюберт.

Мистер Ривенхолл кивнул на стул.

– Садись. Итак, расскажи о самом плохом.

Хьюберт не воспользовался приглашением. Мрачные опасения заставили его заговорить воинственным тоном, который никоим образом не отражал его чувств.

– Тебе следует узнать, что в прошлом году я не сообщал тебе обо всех своих долгах!

– Ну и глупо, совсем ты еще юнец! – отметил брат без всякого раздражения.

– Я знаю, но ты же сказал… Уф, ну, в общем, какой смысл говорить об этом сейчас!

– Тебе следовало бы знать, я не всегда думаю так, как говорю, когда сержусь на вас. Однако, если виноват мой ужасный язык, мне очень жаль. Продолжай!

– Я знаю, я должен был сказать тебе, – пробормотал Хьюберт. – И, Бог свидетель, я от всего сердца сожалею об этом. Лучше бы я сказал, вместо того, чтобы… – Тут он прервался, втянул воздух и начал снова: – Я думал, смогу как-нибудь выкрутиться. Только не говори, как это все плохо и неправильно, поскольку я все это знаю! Просто другие ребята…

– Что ж, я не стану говорить тебе, как это плохо. Но скажи же мне, что именно плохо, я до сих пор не знаю, о чем идет речь и остаюсь в полном неведении.

– Я ходил… ну туда, в одно место на Пэлл-Мэлл. И еще в одно в Сент-Джеймсе. Рулетка и еще французская игра в кости! И я проиграл там дьявольски много денег!

– Боже мой! – не удержавшись, горестно воскликнул мистер Ривенхолл. – Неужели нам было этого мало в семье?!

Горечь в его голосе, неожиданно ставшем суровым, заставила Хьюберта вздрогнуть и помрачнеть.

– Я так и знал, что ты придешь в ярость, но не вижу большого греха в этом! Жаль, меня преследует дурное счастье, и мне крупно не повезло, но ведь, в конце концов, все же играют!

В какой-то момент язвительный ответ на это высказывание младшего брата готов был соскочить с языка Чарльза, но он сдержался, только нахмурился, молча отошел к окну и остался стоять там. Спустя некоторое время он внезапно спросил:

– Знаешь ли ты, какой суммой исчисляются карточные долги нашего отца?

Хьюберт был поражен вопросом, поскольку никогда прежде тема карт не затрагивалась в разговорах между ними.

– Нет. То есть я, конечно, знаю, что они, должно быть, весьма и весьма значительны, но я никогда не слышал точную сумму.

Мистер Ривенхолл назвал цифры.

В комнате воцарилась оглушительная тишина. Наконец, Хьюберт нарушил ее:

– Бог мой, Чарльз! Ты не обманываешь меня? Правда?

Мистер Ривенхолл только усмехнулся в ответ.

– Но, Чарльз, ты не оплатил по всем?

– С трудом. Я выплатил некоторую часть, но имущество и поместье все еще до крайности обременено долгами. Нет смысла посвящать тебя во все это. Теперь, когда отец полностью передал управление делами в мои руки, я питаю обоснованную надежду, что сумею справиться и вытащу всех своих подопечных из этого долгового бремени. Но все эти частичные погашения, постоянные переговоры с кредиторами, на которые я трачу свою жизнь, все эти очередные методы и средства, которые мы обдумываем вместе с нашими стряпчими… Поверь, это настоящая каторга!

– Боже мой, я обязан был об этом подумать! Послушай, Чарльз, мне чертовски жаль! И тут еще я со своими долгами!

Мистер Ривенхолл вернулся к столу.

– Да, я понимаю. Но дело не столько в твоих долгах. Хуже, если игра у тебя в крови, совсем как…

– О нет, нет! Тебе нет нужды опасаться этого, меня совсем не волнуют карты, и я могу ручаться тебе, мне не доставляло никакого удовольствия ходить в те треклятые игорные дома.

Он заходил кругами по комнате, брови все больше сдвигались, оставляя глубокую морщину на лбу. Внезапно он резко остановился и воскликнул:

– Ну почему?! Ну почему ты ничего не говорил мне? Черт побери, ведь я уже не ребенок! Ты обязан был сказать мне.

Мистер Ривенхолл посмотрел на него, легкая полуулыбка чуть тронула его губы.

– Да, возможно, ты прав, мне надо было сказать тебе обо всем, – мягко согласился он. – Но чем меньше людей знает об этом, тем лучше. Даже мама не знает всего.

– Мама! Нет, это да, маме и не стоит знать! Я тоже так думаю. Но я-то имел право знать обо всем. А вместо этого мне позволяли продолжать вести себя так, словно… О, в этом весь ты, Чарльз! Взять на себя всю ответственность, взвалить на свои плечи все! Ты всегда уверен, будто никто, кроме тебя, ничегошеньки и сделать-то не может, только ты, один только ты. Да, держу пари, есть десятки способов помочь тебе, и я бы это сделал. Похоже, я должен немедленно покинуть Оксфорд и найти приемлемое место для себя или записаться в армию. Нет, так не пойдет, тебе тогда придется оплатить мой патент, и даже если я не запишусь в конницу или гвардию…

– Без всякого сомнения, ничего подобного делать не надо! – прервал его брат, удивленный и немного растроганный. – Ты только обяжешь меня, если останешься там, где ты есть! Мы все же еще прочно держимся на ногах. Почему же ты, пустоголовый дурачок, не понимаешь, что мне надо только одно: всего лишь видеть, как ты, и Теодор, и девочки не страдаете из-за этого проклятого безумия своего отца. Если ты готов помочь мне, можешь заняться делами поместья, и я буду тебе только благодарен, поскольку Экингтон становится старым. Я не могу избавиться от этого человека, поскольку он был верен нам все это время, и боюсь, это разбило бы его сердце, но пользы от него все меньше. Слишком мало, а довериться молодому Бэдси я пока не рискую. Тебе-то по силам заниматься делами?

– Не знаю, но я буду изо всех сил стараться! – твердо пообещал Хьюберт. – Когда начнутся летние каникулы, ты сможешь научить меня. И помни, Чарльз! Больше не скрывай от меня ничего!

– Нет, не буду, очень хорошо. Но ты-то все еще держишь меня в неведении, ты же знаешь. Когда ты потерял все эти деньги? Не так давно, конечно?

– На Рождество. Уф, уж лучше бы я тогда во всем честно признался. Но я пошел к этому жулику ростовщику и взял у него пятьсот фунтов на полгода. Я думал, мне удастся отыграть все до пенни, и даже больше, в Ньюмаркете. Но эта мерзкая кляча проиграла вчистую!

Он увидел, как изменилось лицо брата.

– Тебе не стоит так смотреть! Клянусь, никогда в жизни я больше не поступлю подобным образом! Конечно, лучше бы я обратился к тебе, но…

– Да, тебе следовало все-таки прийти ко мне, но в том, что ты этого не сделал, гораздо больше моей вины, чем твоей.

– Ох, в общем-то, я даже не знаю, – смущенно сказал Хьюберт. – Полагаю, если бы я лучше знал тебя, сразу обратился бы к тебе. Софи с самого начала говорила мне, чтобы я шел к тебе, и, о боже, если бы я хоть в малейшей степени представлял, как она собирается поступить, я бы опрометью побежал!

– Выходит, ты не просил у нее этих денег?

– Бог мой, нет! Чарльз, ты же не можешь думать, будто я занимал деньги у Софи?

– Нет, я так не думал. Но ведь и не думал, что мы с тобой так плохо знаем друг друга. Ладно, оставим это! Как Софи узнала обо всем, и, если ты не брал у нее денег, почему она продала свои сережки?

– Просто догадалась, что я вконец запутался. Потом заставила меня все рассказать ей, а когда я объявил, что никогда не скажу тебе ни слова, предложила мне деньги. Естественно, я отказался! Но она выведала у меня, где живет Гольдхэнгер, и без всякого предупреждения сама отправилась к нему и вернула мне мою расписку и кольцо. Понимаешь, мне пришлось… я был вынужден заложить ростовщику кольцо дедушки Стэнтона-Лэйси, с изумрудом. Не могу взять в толк, как Софи этого добилась, поскольку она клянется, что не заплатила этому старому дьяволу ни пенни из его процентов. Софи – самая отважная из девчонок! Но уж этого я не смог вынести, ты же понимаешь!

– Софи ездила к ростовщику? – недоверчиво повторил мистер Ривенхолл. – Ерунда! Не может такого быть!

– Уф, она не из тех, кто горазд на вранье, а про старого дьявола она сама мне сказала, – убежденно проговорил Хьюберт.

Чуть позже Софи, читавшая в Желтом салоне, была отвлечена появлением мистера Ривенхолла, который вошел, закрыл за собой дверь и, четко произнося каждое слово, обратился к ней со следующими словами:

– Похоже, я в очень большом долгу перед вами, кузина. Хьюберт во всем мне признался. Я едва знаю, что сказать вам.

– Вовсе вы мне ничего не должны, – ответила Софи. – Вы же вернули мне мои сережки! В самом деле, и говорить больше не о чем. Вы разве не знаете, мисс Уорэкстон сейчас в гостиной, с вашей матерью. И лорд Бромфорд тоже там, вот от них я и прячусь здесь.

– Нам о многом стоит серьезно поговорить, – не обращая внимания на ее слова, продолжал Чарльз. – Ну почему вы ничего не сказали мне!

– Неужели вы серьезно думаете, я могла бы нарушить слово, данное Хьюберту. Убеждена, что нет. Однако вам не стоит считать, будто я поощряла его скрываться от вас. Я искренне советовала ему признаться вам во всей этой истории, в которую он вляпался, но он, похоже, так боялся, что я не смогла бы от него этого добиться. – Она заметила, как застыло его лицо, и добавила: – Полагаю, подобное часто случается между братьями, когда существует столь значительная разница в возрасте. Да и вы, при случае, сами не прочь внушить им всем страх, разве нет?

– Выходит, так оно и есть. Не подумайте, Софи, будто я не испытываю к вам благодарности. Не знаю, каким образом вам удалось догадаться про капкан, в который он сам себя загнал…

– О, это было не так уж сложно! Бедный мальчик выглядел слишком подавленным с тех самых пор, как я приехала в Лондон. Ну а после его возвращения из Ньюмаркета легко было заметить, что какая-то жуткая история приключилась с ним и на ипподроме. Он отказывался доверить мне свои беды, но угроза сообщить вам о моих подозрениях заставила всплыть всю эту глупую историю на поверхность.

Чарльз посмотрел на девушку. Лицо приобрело суровое выражение, глаза горели.

– Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что это мне следовало заметить перемены в настроении Хьюберта.

Он явно был глубоко уязвлен и подавлен.

– Но вам, вероятно, и так хватает о чем думать. Впрочем, мужчины вообще не столь наблюдательны по сравнению с женщинами. Как хорошо, что он нашел в себе силы во всем вам признаться. Не мучьте себя этим. Я совершенно уверена, Хьюберт получил хороший урок и никогда этот урок не забудет.

– Мне кажется, вы правы. Я привык видеть в брате нечто столь же шаткое, как… Ну да ладно, я привык относиться к нему несерьезно, но он сумел вселить в меня надежду, что я ошибался. Но, Софи, я же до сих пор так до конца и не разобрался во всем этом прискорбном деле. Кого вы привлекли, чтобы все уладить?

– Честное слово, никого! – поспешила успокоить Чарльза Софи. – Я со всех сторон все обдумала и, хотя сначала склонялась к мысли посоветоваться с поверенным отца, вскоре поняла, что этого делать не стоит. Мне не к кому было обратиться, если не разглашать роль Хьюберта в этом деле. Поэтому я решила взяться за дело сама.

– Софи, но неужели же вы сами отправились к этому отродью!

– Ну да, туда я и поехала. О, я знаю, это был ужасно опрометчивый и рискованный шаг с моей стороны, но я думала, никто никогда об этом не узнает. И потом, я же не могла не понимать, как сильно бы вам не хотелось, чтобы вся эта история выплыла за пределы семейного круга.

Она видела, что он продолжает смотреть на нее с явным недоверием, и вопросительно вздернула брови.

– Хьюберт достаточно порассказал о Гольдхэнгере, чтобы мне стало ясно, каков этот тип, – заметил он. – Только не говорите мне, будто он охотно выпустил из рук долговую расписку, да еще милостиво отдал вам залог. И все это только против суммы основного долга!

Софи улыбнулась.

– Как же, совсем неохотно! Но только подумайте, в какое невыгодное положение он себя загнал! Он ссудил деньги несовершеннолетнему и мог, согласно закону, совсем не получить денег обратно. Мне кажется, он обрадовался, что хоть основной долг ему вернули. Стоило мне только сказать, что я отправляюсь на Боу-стрит, и я увидела, как он опешил. Дорогой Чарльз, в толк не возьму, почему Хьюберт так сильно боялся подобного существа. Вот уж пугало, им только детишек пугать!

– Это кажется мне чистой фантазией, Софи! Из всего услышанного легко напрашивается вывод, что этот Гольдхэнгер вовсе не обычный ростовщик, а настоящий преступник! И тут же вы убеждаете меня, будто он даже не пытался предпринять никаких усилий, дабы все же вынудить вас вернуть ему все до пенни. – Он внимательно изучал глазами кузину, сдвинув от напряжения брови.

– Ну, он пытался запугать меня, пытался заставить заплатить ему и даже собирался отнять у меня мои сережки с жемчужинами. Но Хьюберт предупредил меня, с каким типом мне придется иметь дело, и я из предосторожности захватила с собой пистолет.

– Что захватили с собой?

– Свой пистолет, – повторила девушка, от удивления она снова подняла брови.

В нем заговорило недоверие, смешанное с негодованием. Какое унижение выслушивать сказки Софи.

– Но это уже полная чушь! Я требую, я прошу вас сказать мне правду! Неужели вы хотите, чтобы я поверил, будто у вас есть оружие! Говорю вам, я не верю ни единому вашему слову!

– Да, не верите?! Тогда ждите меня здесь! Я вернусь буквально через минуту! – стремительно подскочила Софи, глаза ее гневно засверкали.

Она метнулась из комнаты и буквально тут же вернулась с пистолетом в серебряной кобуре в руке.

– Так вы не верите, Чарльз? Не верите? – возмущалась она.

– Боже мой! Вы?..

Чарльз внимательно посмотрел на пистолет, потом протянул руку, словно хотел взять эту игрушку, но Софи отодвинулась.

– Осторожно! Он заряжен! Это не игрушка!

– Дайте мне посмотреть! – нетерпеливо потребовал мистер Ривенхолл.

– Сэр Гораций учил меня всегда соблюдать осторожность и никогда никому не позволять брать в руки мой пистолет, особенно тем, в ком я однозначно не уверена, – вызывающе дерзко возразила Софи. – Я ведь не знаю, умеете ли вы обращаться с этим оружием.

Мистер Ривенхолл с минуту с напряженным изумлением не спускал с девушки глаз. Он вовсе не собирался стрелять. Но долго сдерживаемые эмоции в его груди взяли верх над уравновешенностью. Он бросился к камину и сорвал приглашение, воткнутое за угол позолоченной рамы огромного зеркала, висящего над камином.

– Поднимите эту карточку, станьте вон там и дайте мне этот пистолет! – скомандовал он.

Софи со смехом повиновалась и бесстрашно встала, прижавшись спиной к стене, туда, куда он показал, затем подняла карточку, держа ее пальцами за уголок.

– Только предупреждаю вас, пуля при выстреле чуть забирает влево! – хладнокровно заметила она.

Чарльз побелел от гнева, гнева, который имел очень мало общего с ее пренебрежительным высказыванием по поводу его умения обращаться с пистолетом. Но даже в гневе Чарльз все-таки до некоторой степени мог владеть собой, поскольку, прицелившись, он тут же опустил руку и сказал:

– Нет, не могу! Не из пистолета, который не знаю!

– Какой вы малодушный! – поддразнила его Софи.

Он окинул ее неприязненным взглядом, подошел и выдернул карточку из ее руки. Затем прикрепил ее к стене под углом картины. Софи с большим интересом наблюдала, как он отошел в противоположный конец комнаты, повернулся, вскинул руку и выстрелил. В ограниченном пространстве комнаты выстрел оглушительно разорвал тишину, и пуля, прорвав край карточки, забилась в стену.

– Я же говорила вам, он отбрасывает влево, – напомнила ему Софи, критически разглядывая результат выстрела. – Давайте перезарядим пистолет, я смогу показать вам, на что способна.

Они обменялись взглядами. И тут мистер Ривенхолл внезапно осознал всю чудовищность своего поведения и неожиданно даже для самого себя расхохотался.

– Софи, ты… вы дьявол!

Тут рассмеялась и Софи, а когда спустя две-три минуты напуганная толпа ворвалась в комнату, перед ней предстала картина необузданного веселья.

Леди Омберсли, Сесилия, мисс Уорэкстон, лорд Бромфорд, Хьюберт, один из лакеев и две горничные – все они столпились в дверном проеме, очевидно, в ожидании увидеть кровавые последствия ужасного несчастного случая.

– Я мог убить вас, Софи! – сказал мистер Ривенхолл.

– Вы несправедливы ко мне! Разве я вас просила?! – парировала она. – Дорогая тетушка Лиззи, не смотрите вы так встревоженно! Чарльз всего лишь удостоверился, что с моим пистолетом все в порядке.

К этому времени большинство собравшихся уже разглядели дырку в стене. Леди Омберсли, сжав руку Хьюберта, слабым голосом, но четко произнося каждое слово, выдавила из себя:

– Ты с ума сошел, Чарльз?

Мистер Ривенхолл почувствовал вину за переполох, который он вызвал.

– Должно быть, да, полагаю, вы правы, мама. Однако все это легко исправить. Справедливо заметили, Софи, он действительно заваливает влево. Многое бы отдал, лишь бы взглянуть, как вы из него стреляете. Жаль, я не могу взять вас к Мантону.

– Так это пистолет Софи? – спросил Хьюберт, не скрывая своего интереса. – Клянусь Юпитером, ей-богу, ты великолепна, Софи! Но почему вдруг ты-то стал стрелять здесь, Чарльз? Ты уж точно обезумел!

– Само собой разумеется, произошла досадная случайность, – продекламировал лорд Бромфорд. – Человек здравомыслящий, коим является Ривенхолл, не станет обстреливать пистолет в присутствии дам. Моя дорогая мисс Стэнтон-Лэйси, вам пришлось пережить такой серьезный удар по вашим нервам. Иначе и быть не может. Позвольте мне уговорить вас отдохнуть какое-то время, чтобы прийти в себя.

– Не такое уж я нежное создание! – ответила Софи, оглядев всех смеющимися глазами. – Чарльз подтвердит вам, если он правдив, что я ни пискнула, ни вздрогнула! Сэр Гораций избавил меня от подобных привычек, еще когда я была совсем крохой, внезапно громко хлопая у меня над ухом.

– Нет сомнения, вы – всегдашний пример для нас всех! – едко заметила мисс Уорэкстон. – Можно только позавидовать вашему железному самообладанию. Я, увы, сделана из более слабого материала и должна признаться, меня очень испугал этот необычный звук в доме. Не пойму, о чем вы только думали, Чарльз. Может, раз это в самом деле пистолет мисс Стэнтон-Лэйси, как раз она демонстрировала вам свое мастерство?

– Напротив, мне стыдно, но стрелял я, причем стрелял не слишком метко. Может, мне почистить ваш пистолет, Софи?

Она покачала головой и протянула руку за пистолетом.

– Спасибо, но я предпочитаю и чистить, и заряжать свое оружие самостоятельно.

– Заряжать? – задыхаясь, выговорила леди Омберсли. – Софи, неужели ты намерена зарядить эту ужасную вещь снова? Ты ведь не станешь этого делать?!

Хьюберт расхохотался.

– Я же говорил, она на удивление отважная девочка, Чарльз! Послушай, Софи, ты всегда держишь пистолет заряженным?

– Да, а какая польза в пустом пистолете! Ведь никто не может сказать, когда в нем возникнет нужда. К тому же ты знаешь, это очень тонкая работа. Смею предположить, Чарльз делает все мигом, но я-то так не могу.

Мистер Ривенхолл вернул Софи пистолет.

– Если этим летом мы попадем в Омберсли, нам, вам и мне надо устроить состязание, – сказал он.

Когда их руки встретились и Софи забрала пистолет, его рука сжала ее запястье, и он на мгновение задержал руку.

– Скверный поступок! – сказал Чарльз, приглушая голос. – Я прошу у вас прощения и благодарю вас!

Трудно предположить, что происшествие в доме Омберсли могло понравиться мисс Уорэкстон. После него между мистером Ривенхоллом и его кузиной, казалось, возникло некоторое взаимопонимание, и это ей явно пришлось не по вкусу, поскольку, хотя Юджиния и не была влюблена в своего жениха и, по правде говоря, рассматривала подобные чувства присущими только тем, кто стоял ниже ее на социальной лестнице, она приняла решение выйти за него замуж и, как всякая женщина, вполне могла негодовать, если он уделял хоть малейшее внимание любой другой.

Фортуна не слишком благоволила к мисс Уорэкстон. Еще девочкой, не покидавшей классной комнаты, ее обручили с дворянином безупречного происхождения и значительного состояния, но того унесла в могилу оспа прежде, чем она достигла возраста, когда можно было официально объявлять о помолвке. Несколько достойных господ, вполне приемлемых в качестве женихов, проявляли некоторую степень интереса к Юджинии в ее первые два сезона на ярмарке невест, поскольку она была милой девушкой со значительным приданым; но по необъяснимым причинам ни один из них не дошел до «штрафного касания», как довольно грубо, но метко высказался ее старший брат. Предложение мистера Ривенхолла было сделано в момент, когда она уже начала бояться, как бы ей не остаться в старых девах, и она приняла это предложение с радостью. Мисс Уорэкстон, воспитанная в самых строгих правилах, никогда не питала никаких романтических идей и без всяких колебаний сообщила своему папаше, что твердо намерена благосклонно принять ухаживания мистера Ривенхолла. Лорд Бринклоу, испытывавший глубокую антипатию к лорду Омберсли, несомненно, ни за что не стал бы откликаться на предложение мистера Ривенхолла, если бы по воле провидения в то время не скончался Мэтью Ривенхолл. Но состояние старого набоба не мог игнорировать даже самый большой ханжа среди пэров. Лорд Бринклоу объявил дочери, что соизволяет принять сватовство Чарльза Ривенхолла, а леди Бринклоу, еще более строгий моралист, чем даже ее супруг, ясно указала Юджинии, в чем состоит ее долг и каким образом она может надеяться отдалить Чарльза от его нераскаявшегося семейства. Итак, мисс Уорэкстон, будучи послушной дочерью и способной ученицей, не упускала ни единой возможности указать Чарльзу самым тактичным образом как на отдельные провинности его отца, братьев и сестер, так и на их в целом неуместное поведение.

Ею двигали самые чистые помыслы; она полагала, что неуравновешенность характеров лорда Омберсли и Хьюберта наносили ущерб интересам Чарльза; она искренне презирала леди Омберсли, и так же искренне осуждала чрезмерную чувствительность, заставлявшую Сесилию стремиться к браку с младшим сыном, не имеющим за душой ни гроша. Ей казалось, что отвратить Чарльза от его семьи должно было стать ее первоочередной целью, но порой сбивалась с пути истинного и, поддавшись азарту, увлекалась попытками исправить всю семью Омберсли и спасти всех членов этой семьи от неминуемой пропасти, в которую те скатывались, допуская нарушения правил приличия.

Поскольку их помолвка пришлась на тот самый момент, когда мистер Ривенхолл был возмущен крайней неумеренностью своего отца и ожесточился против него, ее нежное воркование падало на плодотворную почву. По натуре мрачноватое существо, взращенное в духе следования суровым принципам, она могла видеть только самые прискорбные тенденции в желании живого и веселого семейства получать удовольствия. Чарльз, один на один бившийся с гигантскими горами из счетов, начинал склоняться к мысли, что она права. И только с приездом Софи его настроение, казалось, претерпело некоторые изменения. Мисс Уорэкстон не могла обманывать себя недооценкой губительного влияния Софи на характер Чарльза; и так как она не была, несмотря на все полученное ею образование, очень умна, пыталась противодействовать этому влиянию всеми возможными способами, но приводили ее старания лишь к тому, что жених сердился и раздражался. Когда она поинтересовалась, смогла ли Софи дать ему объяснение своего посещения ювелирного магазина «Ренделл и Бридж» и мистер Ривенхолл, отдавая должное кузине, посчитал себя обязанным сообщить невесте какую-то часть правды, злой гений Юджинии вдохновил ее на то, чтобы раскрыть перед Чарльзом полную ненадежность характера Хьюберта, сходство его младшего брата с отцом, а также всю неразумность и неосмотрительность поведения Софи в этом деле, каким бы доброжелательным оно ни казалось на первый взгляд. Но мистер Ривенхолл еще терзался укорами собственной совести, и к тому же, поскольку при всех своих недостатках, он ни в коей мере не относился к числу тех, кто говорит на белое черное, эти комментарии мисс Уорэкстон не нашли никакого отклика в его душе.

– Я виню только себя. Моя несдержанность и мои опрометчивые высказывания заставили Хьюберта опасаться доверять мне свои проблемы. Он предпочитал бороться со своей бедой в одиночку. И это будет служить мне вечным укором. Я должен благодарить кузину Софи, раскрывшую мне глаза. Надеюсь, я сумею добиться большего успеха в будущем. Да, я вовсе не стремился, но вижу теперь, каким бесчувственным я должен был представать перед братом. Я приложу все усилия, дабы бедный малыш Теодор не вырос с уверенностью, что ему следует любой ценой скрывать свои пустячные проступки и грешки от меня.

– Мой дорогой Чарльз, ручаюсь, вами движет лишь излишняя сентиментальность! – попыталась успокоить и урезонить жениха мисс Уорэкстон. – Вы вовсе не обязаны отвечать за поведение ваших братьев.

– Вы не правы, Юджиния. Я на целых шесть лет старшее Хьюберта, и, так как знаю, что моего отца никогда не станут волновать дела любого из нас, мой долг позаботиться о младших. Я без колебания и стеснения говорю вам эти слова, поскольку вы в курсе всех наших обстоятельств.

– Я убеждена, вы всегда следовали своему долгу! На моих глазах вы пытались внести в дом вашего отца более строгие критерии соблюдения правил поведения, больше дисциплины, умения подчиняться, – решительно и без колебаний возразила мисс Уорэкстон. – Поступки Хьюберта, и в этом вам не следует сомневаться, не отвечают вашим намерениям, и потворствовать его поведению, которое я вынуждена считать до крайности возмутительным, было бы абсолютно неуместно. Вмешательство мисс Стэнтон-Лэйси, которое она допустила, конечно же, из лучших ее побуждений, явно под влиянием порыва и вразрез с совестью. Как бы неприятно ей это ни было, нет никаких сомнений, ее долгом было рассказать вам обо всем, и немедленно! Оплачивать долги Хьюберта в этом случае означало лишь поощрять его в склонности к азартным играм. Я предполагаю, что хотя бы минутное размышление должно было убедить вашу кузину в этом, но, увы, при всех ее положительных качествах, боюсь, мисс Стэнтон-Лэйси почти лишена дара мыслить рационально!

Чарльз пристально смотрел на невесту, странное выражение в его глазах ей так и не удалось объяснить себе ни в тот момент, ни после.

– Юджиния, а если бы Хьюберт доверился вам, вы пришли бы ко мне с изложением его истории? – спросил он наконец.

– Несомненно, – ответила она. – Ни минуты не колеблясь.

– Ни минуты не колеблясь! – повторил он за ней. – И даже если бы он доверился вам, полагая, что вы не обманете, не выдадите его?

Она улыбнулась ему.

– Это, дорогой мой Чарльз, жуткая чепуха. Колебаться тогда, когда твой долг настолько ясен?! Нет, у меня на это не хватило бы никакого терпения! Мое беспокойство за будущую карьеру вашего брата должно было бы убедить меня, что у меня нет никакого другого выхода, как только разгласить тайну его проступков вам. Такие губительные тенденции должны искореняться, и поскольку вашего отца, как вы сами сказали, не интересует…

Он перебил ее, даже не извиняясь:

– Подобные чувства могут делать честь вашему благоразумию, но не вашему сердцу, Юджиния! Вы женщина и, возможно, не понимаете, что доверие, оказанное вам, должно быть свято! Я сказал, что мне бы хотелось, чтобы она рассказала мне обо всем, но это неправда! Не могу я желать, чтобы кто-то предавал доверие другого! Боже мой, а как бы поступил я?

Эти порывисто произнесенные слова заставили кровь броситься к щекам Юджинии, и она резко парировала:

– Напрашивается вывод, что мисс Стэнтон-Лэйси понимает это?

– Да, – ответил он, – так и есть. Возможно, это одно из следствий ее воспитания. (У нее превосходное воспитание!) Возможно, она знала, чем завершатся ее действия; возможно, она из великодушия всего лишь стремилась спасти Хьюберта. Не знаю, я не спрашивал ее о мотивах. В результате все кончилось счастливо… гораздо лучше, чем могло бы получиться, если бы она выдала мне брата. В Хьюберте уже слишком много мужского, чтобы прятаться за спину кузины, он признался мне во всем сам.

– Боюсь, что ваше пристрастие заставляет вас кое в чем проявлять слепоту, Чарльз, – с улыбкой запротестовала Юджиния. – Как только вы обнаружили, что мисс Стэнтон-Лэйси продала свои украшения, вы неизбежно оказались на пути к раскрытию всего остального. Если бы я ничего не узнала и не сообщила бы вам об этом обстоятельстве, интересно, признался ли бы Хьюберт тогда?

– Подобные слова совсем не делают вам чести! Не понимаю, почему вы должны быть настолько несправедливы по отношению к Хьюберту или почему вы должны так настойчиво желать, чтобы я плохо думал о нем. Я действительно плохо думал о нем, и оказался не прав! Это моя вина. Я обращался с ним, как если бы Хьюберт по-прежнему оставался ребенком, а я будто его наставник. Мне следовало бы советоваться с ним. Ничего подобного не случилось бы, если бы мы с ним стали друзьями. Хьюберт сказал мне: «Если бы мы лучше знали друг друга…» Вы можете представить, какие чувства охватили меня после этих слов, услышанных от моего брата! – Он усмехнулся. – Вот уж действительно борец за равные права. Сам Джексон не мог бы нокаутировать лучше!

– Боюсь, – произнесла мисс Уорэкстон в своей сладчайшей манере, – если вы хотите пользоваться боксерскими словечками, я никогда не смогу надеяться понять вас, Чарльз. Не сомневаюсь, кузина ваша, с ее превосходной эрудицией, оценила бы такой жаргон.

– Вот уж совсем не удивлюсь этому! – рассердился мистер Ривенхолл.

Тут уж все ее воспитание не смогло остановить Юджинию.

– Вы, похоже, лелеете особенные чувства к мисс Стэнтон-Лэйси!

– Я?! – ошеломленно воскликнул он. – К Софи? Бог ты мой! Я думал, мои чувства к ней всем достаточно ясны. Я бы от души хотел избавиться от нее, но полагаю, мне не следует быть столь предвзятым, чтобы закрывать глаза на ее хорошие качества.

Эта реакция жениха успокоила девушку.

– Нет, конечно же, и я хотела бы не проявлять предвзятости. Какая жалость, что она отвергает ухаживания лорда Бромфорда. Он превосходный человек, понимающий, разумный, такой рассудительный и трезвомыслящий. Таким, как я понимаю, и должен быть мужчина, способный оказать благотворное влияние на любую женщину. – Юджиния увидела, что Чарльз смотрит на нее с удивлением, и добавила: – Я считала вас склонным поощрять его ухаживания?

– Мне совершенно все равно, за кого пойдет Софи! – заметил он. – И хватит о нем! Хотя она никогда не выберет Бромфорда.

– Боюсь, леди Бромфорд думает совсем как вы, – продолжала мисс Уорэкстон. – Они с мамой знакомы, вы ведь знаете, и мы с ней немного побеседовали на эту тему. Превосходная женщина! Она рассказала мне о хрупком здоровье лорда Бромфорда и поведала свои опасения за него. Я не могла не посочувствовать ей. Нельзя не соглашаться с нею, что ваша кузина никогда не станет хорошей женой для Генри Бромфорда.

– Она стала бы ему худшей женой на свете! – проговорил Чарльз сквозь смех. – Бог знает, почему этому человеку суждено было вбить себе в голову, что он влюблен в Софи. Вы можете вообразить, как Сесилия и Хьюберт издеваются над ней по этому поводу. А какие рассказы они составляют из его приключений в Вест-Индии, даже мама не может удержаться от смеха! Вот уж, право, несуразный чудак этот лорд Бромфорд.

– Не могу согласиться с вами. Но даже если бы могла, не готова слушать без боли, как чувства мужчины превращают в объект для насмешек.

Этот выговор возымел определенный эффект. Мистер Ривенхолл вспомнил о встрече где-то по соседству, которая требовала его немедленного отъезда. Никогда прежде не чувствовал он себя так неловко в обществе своей невесты.

И напротив, никогда прежде не проявлял мистер Ривенхолл столько благосклонного внимания к своей кузине, и это счастливое положение дел продолжалось почти целую неделю. Расположение мистера Ривенхолла побудило его пойти навстречу высказанному кузиной желанию увидеть игру знаменитого Кембла. Не делая никакой тайны из того факта, что он находил аффектации великого актера невыносимыми, а его необычное и неправильное произношение разрушающим самые блестящие актерские удачи, он взял ложу в Ковент-Гарден и с мистером Уичболдом сопровождал туда Софи и Сесилию. Софи немного разочаровал актер, о котором она слышала столько хвалебных отзывов, но вечер прошел очень мило и приятно и закончился в ресторане фешенебельной гостиницы «Звезда» на Генриетта-стрит. Там мистер Ривенхолл, подтверждая свое умение быть радушным хозяином, заказал отдельный зал и очень изысканный ужин. Он пребывал в столь добродушном расположении, что даже воздерживался от пренебрежительных замечаний в отношении игры Кембла. Мистер Уичболд был разговорчив и любезен, Сесилия выглядела великолепно, а Софи достаточно оживленно поддерживала беседу, веселую и непринужденную. Когда поздно вечером Сесилия пожелала брату доброй ночи, она заметила, что уже долгие месяцы так хорошо не проводила времени.

– И я тоже, – согласился с сестрой Чарльз. – Не могу понять, почему мы не выходим чаще вместе, Силли. Как ты думаешь, кузина хотела бы увидеть Кина? Думаю, его можно увидеть в новой постановке.

У Сесилии не возникло никаких сомнений по этому поводу, но прежде чем у мистера Ривенхолла появилось время воплотить этот уже наполовину задуманный план в действие, как его опередили, и начавшее было устанавливаться взаимопонимание между ним и Софи заметно пошло на убыль.

Лорд Чарлбери, послушный указаниям своей наставницы, попросил леди Омберсли оказать ему честь и присоединиться к небольшой компании, которую он организовывал для посещения театра.

Мистер Ривенхолл сначала принял все очень положительно, но, когда позже обнаружилось, что мистер Фовнхоуп тоже оказался в числе приглашенных, его самообладанию был нанесен серьезный удар.

Ничто, казалось, не могло превзойти восторгов от того вечера. Даже леди Омберсли, бесспорно встревоженная неожиданным присутствием мистера Фовнхоупа, размякла от объединенного внимания хозяина и своего старого друга, генерала Ретфорда, явно оказавшегося в театре, чтобы составить ей приятное общество. Сама пьеса, «Бертрам», была признана очень сильной, игра Кина вне всяческих похвал. Под конец вечера всех ждал восхитительный ужин. Обо всем этом мистер Ривенхолл узнал большей частью от матери, но частью и от Сесилии, взявшей на себя труд рассказать ему о том, как великолепно они провели время. Она сказала, что и Софи была в великолепном настроении, но постаралась не упоминать, как воодушевление Софи проявлялось в форме флирта с хозяином. Естественно, Сесилия с радостью убедилась, что отвергнутый претендент на ее руку и сердце не лелеял свое разбитое сердце. Почти так же она радовалась, что сама она не гневалась на свою всегда очаровательную кузину за подобное кокетство, выставлявшее Софи в очень непривлекательном свете. Но когда лорд Чарлбери вызвался показать Софи трюк, который разыгрывал его отец, отчаянный повеса, собирая щепотку нюхательного табака с запястья дам, и Софи немедленно предложила свою руку для демонстрации, это для Сесилии было уж слишком!

Сесилия была счастлива отметить, что ее Огастус никогда не стал бы вести себя столь вызывающе. Мистер Фовнхоуп, разумеется, и подумать не мог о подобной дерзости в тот вечер. Разыгранная на сцене театра трагедия подогрела в нем честолюбивые планы написать лирическую драму, и хотя вряд ли было бы возможно отметить какие-то недостатки в его манерах по отношению к собравшимся, у Сесилии закралось подозрение, что мысли ее поэта витали где-то совсем в другом месте.

Каким бы плохим ни был тот вечер в глазах мистера Ривенхолла, худшее оказалось еще впереди. До того как лорд Чарлбери покинул комнату, в которой коротал время, пока болел, в роли наиболее частого кавалера Софи или – как мистер Ривенхолл предпочитал со свирепой колкостью называть его – ее чичисбея[7]выступал сэр Винсент Толгарт. Но лорд Чарлбери, как стали замечать, постепенно вытеснял сэра Винсента. Его светлость встречал Софи на прогулке верхом в парке по утрам; его видели в фаэтоне мисс Уорэкстон в час, когда публика прогуливалась по парку; он занял место подле нее во время двух танцев на балу в ассамблее; он даже отвез ее в своем экипаже на военный парад, а потом сопровождал в Мертон. Лорд Чарлбери не делал никакого секрета из того факта, что он был чрезвычайно доволен этой поездкой, поскольку его чувство юмора донельзя потешила одновременно забавная и томная маркиза.

Он сказал Софи, что был бы счастлив оставаться вдвое дольше в компании этой дамы. Любая женщина, заявил он, сраженная усталостью после приема утренних визитеров, способная закрыть глаза и уснуть под их ошарашенными взглядами, явление совершенно неординарное и достойное культивирования. Софи улыбнулась и согласилась с ним, но в душе ее скреблись кошки. Девушку ждала в Мертоне неприятная неожиданность – она застала сэра Винсента в гостях у маркизы. Нет, он не был там единственным гостем: во время своего краткого пребывания в Лондоне маркиза возобновила знакомство с несколькими господами из тех, кто когда-то с удовольствием пользовался ее гостеприимством еще в Мадриде, но сэр Винсент Толгарт уж слишком явно демонстрировал, что он самый неутомимый и постоянный ее визитер.

Там же они застали и майора Квинтона, и лорда Фрэнсиса Уолви, и мистера Фовнхоупа. Присутствие мистера Фовнхоупа легко объяснялось, так как поэт усердно и серьезно обдумывал написание трагедии о доне Джоне Австрийском, чья краткая, но блистательная карьера казалась Огастусу необычайно подходящей для лирической драмы. Он уже написал несколько трогательных строчек для своего героя, которые тому следовало лихорадочно произнести на смертном одре. Он очень надеялся на маркизу, поскольку ожидал от нее многочисленных деталей испанской жизни и обычаев Испании, неоценимых для него при написании его шедевра. На деле же маркиза знала об обычаях и нравах, царивших в ее родной стране в шестнадцатом столетии, гораздо меньше самого мистера Фовнхоупа, но ей не хотелось разочаровывать красивого молодого человека и отваживать его от посещения ее дома, поэтому Сансия томно улыбнулась ему и пригласила приехать еще раз, когда у нее не будет столько гостей и она сможет полностью уделить внимание ему одному.

Софи, у которой мистер Фовнхоуп не ассоциировался с увлечениями любого другого мужчины, с крайним удивлением обнаружила, что тот прибыл с визитом к маркизе на чистокровной кобыле, да еще на такой, которую и она не прочь была бы заполучить в свою конюшню. Назад в Лондон Огастус ехал позади ее фаэтона и, как отметила Софи, вполне сносно справлялся с этим симпатичным и игривым созданием. Она поделилась с лордом Чарлбери своим соображением, что в его интересах было бы, если бы Сесилия так и не увидела своего поэта верхом.

– Только не подумайте, дорогая Софи, что мне неприятно ваше общество, но куда вся эта затея заведет меня? Вы-то сами хоть знаете, куда? Ведь я до сих пор остаюсь в полном неведении, – вздохнул его светлость.

– Не сомневаюсь, наша затея приведет вас туда, куда вы стремитесь, – серьезно ответила мисс Стэнтон-Лэйси. – Прошу вас, доверьтесь мне! Могу поручиться, Сесилии вовсе не так уж приятно наблюдать, как вы ходите передо мной на задних лапках.

Но Сесилия оказалась не единственной, кому это зрелище не доставляло никакого удовольствия. С большим неудовольствием воспринимал происходящее мистер Ривенхолл. Возможно, он все еще лелеял надежду на брак между Чарлбери и своей сестрой, а лорд Бромфорд, обнаружив себя вне игры, проявлял такую степень враждебности к своему сопернику, что ему почти не удавалось сдерживать себя и общаться с лордом Чарлбери хотя бы с некоторой видимостью обходительности.

– Есть нечто слишком уж противоестественное, – говорил он своей главной стороннице, – когда мужчина, ухаживавший за одной женщиной, вдруг оказывается столь непостоянным и так стремительно переключает свое внимание на другую. Признаюсь, такое поведение выше моего понимания. Не доведись мне, дорогая мисс Уорэкстон, немного знать мир и кое-что о моральной неустойчивости человечества, я бы совсем растерялся. Но я без колебаний признаюсь вам, что всегда недолюбливал Чарлбери. Его поведение не удивляет меня. Я только огорчен и могу добавить, удивлен видеть, что мисс Стэнтон-Лэйси так обманывается.

– Без сомнения, – с удовольствием откликнулась мисс Уорэкстон, – от тех, кто жил на континенте, следует ожидать иного восприятия действительности. Многие вещи эти дамы видят совершенно не в том свете, в котором привыкли воспринимать действительность мы, бедные домоседки. Я полагаю, что кокетство и флирт для многих иностранок обычное времяпрепровождение.

– Дорогая сударыня, – сказал его светлость, – должен заметить, я ни в коем случае не сторонник вояжей для женщин. Мне кажется, для слабого пола вовсе не обязательно путешествовать, это вовсе не важно для них, хотя для мужчин, полагаю я, путешествие должно являться непременной составной частью их образования. Не удивлюсь, если узнаю, что нога Чарлбери никогда не ступала за пределы Британских островов, и это обстоятельство заставляет меня изумляться больше, чем даже увлечение мисс Стэнтон-Лэйси его обществом.

Враждебность лорда Бромфорда не составляла тайны для ее объекта. Однажды, когда они легким галопом скакали по аллеям парка, лорд Чарлбери заметил Софи:

– Если я выйду из этого маскарада целым и невредимым, то посчитаю себя счастливцем! Софи, вы, негодница, верно, желаете моей крови.

Она рассмеялась.

– Бромфорд?

– Он или Чарльз. Надеюсь, на дуэль меня вызовет все же Бромфорд. Осмелюсь заметить, он с двенадцати ярдов не попадет и в стог сена, но Ривенхолл, этот-то, уж я знаю, стрелок отменный.

– Вы и правда так думаете? Чарльз? – Софи повернула голову, чтобы посмотреть на Эверарда.

Он встретился с ней взглядом, его глаза разглядывали девушку с насмешливым любопытством.

– Да, да, госпожа Само Простодушие! Без всяких сомнений, из-за проявленного пренебрежения к его сестре. Скажите мне, вы всегда беретесь подбирать подходящие пары, куда бы ни приехали?

– Нет, – ответила она. – Нет, если только я не убеждена, что так будет лучше для них.

Лорд Чарлбери от души расхохотался и долго еще не мог остановиться. Тут они столкнулись с мистером и мисс Ривенхолл, которые ехали им навстречу.

Софи приветствовала своих родственников с неподдельной радостью, при этом воздержалась от выражения своего удивления от неожиданного желания Сесилии снизойти до прогулки верхом, чего раньше за ней не замечалось. Мисс Стэнтон-Лэйси и лорд Чарлбери повернули коней, чтобы ехать с Ривенхоллами, и Софи не стала возражать, когда, спустя некоторое время, мистер Ривенхолл вынудил ее отстать от их спутников и перейти на спокойный шаг по дорожке.

– Мне нравится ваш гнедой, Чарльз, я им любуюсь, – решилась она начать разговор.

– Что ж, сколько угодно, – нахмурившись, неприветливо ответил мистер Ривенхолл, – только вот оседлать его я вам не позволю!

– Нет, дорогой Чарльз? – Не поворачивая головы, она искоса бросила на него озорной взгляд.

– Софи, если вы только посмеете попытаться оседлать моего Громовержца, я удушу вас и брошу ваше тело в Серпантин! – Властные интонации в голосе мистера Ривенхолла сменились на угрожающие.

Она заливисто расхохоталась, и, как всегда, в ответ на его лице появилась кривая усмешка.

– О нет, Чарльз, неужели вы решитесь на это? Впрочем, не мне вас осуждать! Если когда-либо я увижу вас верхом на Саламанке, я непременно пристрелю вас, и уж сумею сделать поправку, стреляя из своего пистолета, чтобы пуля не забрала влево!

– Вот как? Отлично, дорогая моя кузина, когда мы отправимся в Омберсли, я с большим удовольствием понаблюдаю за вашей меткой стрельбой. Вы обязательно должны продемонстрировать свое умение на моих дуэльных пистолетах. Они не бросают ни влево, ни даже вправо: я довольно привередлив и слишком тщательно выбираю свое оружие.

– Дуэльные пистолеты! – поразилась Софи. – Вот уж никогда не подумала бы ничего такого о вас, Чарльз. И сколько же раз вам приходилось драться на дуэли? Вы всегда убиваете своих обидчиков и противников?

– Редко, – буркнул он в ответ. – Печально, но дуэли теперь не в моде, дорогая Софи. Мне очень жаль, но я вынужден разочаровать вас.

– Вовсе нет, – сказала девушка, покачав головой. – Я вовсе не предвкушала услышать от вас о чем-то подобном и противном. К черту это!

Ее реакция заставила его рассмеяться. Жестом фехтовальщика он вскинул руку как бы в подтверждение попадания.

– Очень хорошо, Софи! Туше-e!

– Вы еще и фехтуете?

– Скверно. А что?

– Да просто этому я никогда не училась!

– Вот так раз! Я думал, сэр Гораций уж точно научил вас обращаться с рапирой.

– Нет, – ответила Софи, поджимая губы. – И он не научил меня боксировать, поэтому и в этом, Чарльз, вы, конечно же, обставили меня.

– Зато вы превосходите меня во всем остальном, – учтиво заметил он. – Особенно в искусстве развлечений!

Она немедленно бросилась в лобовую атаку, чем привела его в немалое замешательство.

– Искусстве развлечений, Чарльз? Надеюсь, вы не хотите сказать обольщения, обвиняя меня в кокетстве и флирте?

– А разве нет? – мрачно парировал он. – Просветите меня тогда, прошу вас, какова природа вашего поведения с Чарлбери.

Она повернулась к нему с самым невинным выражением лица.

– Но, Чарльз, что это значит? Конечно, я не могла ошибиться. Ведь между ним и Сесилией все кончено. Не могло же вам прийти в голову, будто я посчитала бы возможным поощрять знаки внимания лорда Чарлбери, если бы дело не обстояло именно таким образом.

Гнедой пустился было легким галопом, но мистер Ривенхолл осадил его и взбешенно выкрикнул:

– Прекратите свое дурачество! Не пытайтесь заморочить мне голову, Софи! Чарлбери и вы… За кого вы меня принимаете!

– О нет! – душевно заверила его Софи. – Но я сделаю все, чтобы угодить сэру Горацию, и я с превеликим удовольствием предпочту выйти замуж за Чарлбери, нежели за Бромфорда.

– Мне иногда кажется, – сказал мистер Ривенхолл, – что деликатность – достоинство, совершенно незнакомое вам.

– Ну, тогда поведайте же мне об этом достоинстве, – с удивительной сердечностью попросила она.

Он не поддался на эту ее уловку и только заговорил еще резче:

– Мне, наверное, следует предупредить вас. Настойчивое внимание Чарлбери очень быстро сделает вас предметом разговоров в городе. Может, вам и безразлично все это, не знаю, но, поскольку моя мать отвечает за вас, должен признаться, я был бы благодарен вам, если бы вы вели себя немного более благоразумно и осмотрительно.

– Как-то раз вы говорили, что мне следует сделать нечто… если только я хочу доставить вам удовольствие, – глубокомысленно отметила Софи. – Надо сказать, надеюсь, мне этого никогда не захочется, но, как я ни пытаюсь, не могу вспомнить, о чем же вы просили меня.

– Вы твердо решили вызвать во мне неприязнь к вам с самого первого дня нашей встречи. Разве нет? – уколол он ее.

– Нисколько. Это вы невзлюбили меня, а я не подавала вам для этого никакого повода.

Некоторое время он молча ехал подле нее, потом, наконец, сдавленным голосом попытался объясниться:

– Вы ошибаетесь. Я вовсе не невзлюбил вас. Наоборот, часто вы мне нравитесь, и очень. Не думайте, будто я забыл, в каком неоплатном долгу перед вами.

– Вы мне ничего не должны! И сделайте так, чтобы я больше об этом ничего не слышала, пожалуйста, прошу вас. Расскажите мне лучше о Хьюберте. Я слышала, как вы говорили тете, вы получили письмо от него. Он в порядке? – перебила она Чарльза.

– Насколько мне кажется, в совершенном порядке. Он написал мне только потому, что ему нужна книга, которую он забыл. – Неожиданно Чарльз усмехнулся. – И сообщить мне о своем твердом намерении посещать все занятия. Если бы я не знал, как скоро эта решимость иссякнет, я немедленно помчался бы в Оксфорд. Такая добродетельность кончается поисками отдушины в самых отвратительных пороках. Позвольте мне сказать вам одну вещь, Софи. Я не говорил вам этого, нас прервали прежде, чем я сумел что-нибудь сказать, и с тех пор мне ни разу не представилось больше возможности. Отныне я вечный ваш должник, ведь вы показали мне, как я ошибался в своих отношениях с Хьюбертом.

– Это все чепуха, но я могла бы показать вам, если бы вы только позволили мне, как серьезно вы ошибаетесь в своих отношениях с Сесилией.

– Боже праведный! Тут мы вряд ли придем к согласию! – Лицо Чарльза приняло суровое выражение.

Софи не стала с ним спорить и позволила Саламанке перейти на легкий галоп, чтобы догнать лорда Чарлбери и Сесилию.

Она нашла их погруженными в дружелюбную беседу, поскольку неловкость, которую Сесилия почувствовала сначала, обнаружив, что ей пришлось остаться наедине с Эверардом Чарлбери, быстро исчезла под влиянием сердечной непринужденности его обхождения. Ни словом, ни взглядом не напомнил он ей, что лежит между ними, но сразу заговорил о том, что могло составлять ее интерес. Это было приятной неожиданностью для Сесилии, так как разговоры с мистером Фовнхоупом по большей части ограничивались сюжетными рамками и структурой его большой трагедии. Слушать, как поэт спорит сам с собой (поскольку она могла едва ли посчитать себя вовлеченной в обсуждение поэмы) о достоинствах белого стиха как способа передачи драматической истории, было, естественно, особой привилегией, которой любой молодой девушке следовало гордиться. Но нельзя никоим образом отрицать, что беседовать в течение получаса с человеком, который с интересом вникал во все, о чем бы она ни заговорила, было если точно не облегчением, но уж обязательно долгожданным разнообразием для мисс Ривенхолл.

Не напрасно его светлость прожил на свете на десять лет больше, чем его юный соперник. Красивое лицо и обаятельная улыбка мистера Фовнхоупа могли ослепить женский глаз, но мистер Фовнхоуп еще не научился умению внушить девушке ни с чем не сравнимую уверенность, что он видит в ней хрупкое и нежное создание, которое необходимо лелеять и с которым надо постоянно считаться.

Лорд Чарлбери мог быть органически не способен называть Сесилию Нимфой или превозносить цвет ее глаз, на фоне которых меркнут колокольчики, но лорд, безусловно, отыскал бы плащ для нее, если бы внезапно нагрянуло ненастье, перенес бы ее через преграду, пусть даже она преспокойно перешагнула бы эту преграду и без посторонней помощи, и всеми силами постарался бы подтвердить мисс Ривенхолл, что в его глазах она остается ценнейшей драгоценностью и невозможно переборщить в стараниях оберегать и лелеять ее.

Было бы, конечно, слишком утверждать, что Сесилия уже жалела о своем отказе на предложение его светлости, но, когда Софи и Чарльз присоединились к ней, девушка, несомненно, ощутила слабую досаду, что их задушевный разговор вдвоем пришлось прервать.

Позже мисс Ривенхолл, как можно беспристрастнее, попыталась обсудить этот вопрос с Софи, но ей показалось на удивление трудно описывать чувства, которые, как себя убеждала, она испытывала. Нагнувшись над вышивкой, вконец обессиленная этими исследованиями, Сесилия все же решилась спросить у кузины, не сделал ли той предложение лорд Чарлбери за это время.

– Боже мой, нет же, глупышка! Чарлбери не имеет никаких серьезных намерений по отношению ко мне, – рассмеялась Софи.

Сесилия не поднимала глаз.

– Правда? Но мне все-таки кажется, что он демонстрирует вполне определенное расположение к тебе.

– Дорогая моя Сеси, не стану надоедать тебе этим вопросом, но я убеждена, что Чарлбери глубоко-глубоко запрятал свои чувства к тебе. Я не удивлюсь, если ему придется закончить свои дни холостяком.

– Я так не думаю, – сказала Сесилия, отрезая шелковую нитку. – Да и ты тоже, Софи. Он сделает тебе предложение, и надеюсь, ты примешь его. Ведь если ты не влюблена в другого, разве можно представить себе мужчину, которого ты предпочла бы ему.

– Ладно, поживем – увидим! – Это все, что смогла сказать в ответ Софи.

Поскольку идея написания трагедии начинала все сильнее овладевать мистером Фовнхоупом, он, казалось, совсем выкинул из головы план немедленного поиска хорошо оплачиваемой должности. Несколько раз он заходил на Баркли-сквер, совершенно невосприимчивый к нескрываемому пренебрежению со стороны мистера Ривенхолла, приносил в карманах очередные страницы своей пьесы и читал их Сесилии и Софи, и однажды даже леди Омберсли, которая впоследствии жаловалась, что не поняла ни слова из услышанного.

Огастус, как выяснилось, немало времени проводил и в Мертоне, но, когда Софи пыталась расспрашивать его о других гостях Сансии, он так и не мог четко припомнить, кого он там встречал. А вот сэр Винсент, когда прибыл с визитом на Баркли-сквер, не делал никакой тайны из своих весьма частых посещений Мертона. Софи, не привыкшая церемониться, откровенно и довольно резко сказала, что не доверяет ему и будет благодарна, если он не станет забывать о помолвке Сансии с сэром Горацием.

Сэр Винсент ласково засмеялся, взял девушку за подбородок, чуть запрокинул ей голову и довольно долго вглядывался в ее лицо.

– Не доверяете, Софи? – сказал он, одновременно вопросительно и насмешливо. – Ведь я же предлагал вам руку, но вы отказались взять меня в упряжку. Проявите же благоразумие! Вы меня отвергли, поэтому вам уже нельзя ожидать от меня прежней покорности вашим поводьям.

Она вскинула руку и схватила его за запястье.

– Сэр Винсент, вы не должны применять запрещенных приемов против сэра Горация!

– Почему бы нет? – невозмутимо поинтересовался он. – Неужели вы думаете, он не поступил бы точно так же в отношении меня? Да вы просто великолепный образчик наивности!

Софи не смогла ничего ему ответить, поскольку в гостиную вошел мистер Ривенхолл. Вряд ли он сумел бы выбрать более неблагоприятный момент для своего появления, но сэр Винсент, ничуть не смущаясь, опустил руку, отошел от Софи и направился с приветствием к хозяину дома.

Прием сэру Толгарту был оказан самый прохладный, его никак не поощрили продлить визит, и не успел сэр Винсент попрощаться и покинуть их, как мистер Ривенхолл, не особенно подбирая выражения, поделился с кузиной своим откровенным мнением по поводу того, что та потакает фамильярному отношению к себе со стороны этого печально известного повесы и ловеласа. Софи выслушала его с большим интересом, но если Чарльз и надеялся смутить ее, то был разочарован, поскольку в ответ лишь услышал:

– Брюзга из вас превосходный, Чарльз, за словом в карман никогда не лезете! Ну разве можно назвать меня неисправимой кокеткой?

– Да, можно! Ведь вы поощряете каждый знакомый и малознакомый алый мундир наносить визиты в этот дом. Весь город только и говорит, как вы самым наглым образом побуждаете Чарлбери волочиться за вами. Но вам этого мало, вы еще позволяете этому типу Толгарту вести себя с вами так, как если бы вы были служанкой в гостинице.

Она широко открыла глаза.

– Чарльз! Так вот вы какой! Неужели вы треплете служанок за подбородок? Вот уж, право, ничего удивительнее не слышала! С трудом могу представить вас за этим занятием.

– Не заходите слишком далеко, Софи, не испытывайте мое терпение! – пригрозил он. – Если бы вы только знали, как чешутся мои руки и как мне не терпится дать вам оплеуху, вы были бы осторожнее!

– Ну, я уверена, вы никогда этого не сделаете! – ответила она, не скрывая улыбки. – Вы же знаете, сэр Гораций не научил меня вашим боксерским приемам, значит, вы поступите нечестно и неспортивно. Кроме того, почему бы вам не относиться ко всему происходящему с полнейшим равнодушием? Разве вам не наплевать? Ведь я не вхожу в число ваших сестер.

– Слава богу!

– Да уж, в самом деле, видите ли, больно из вас противный получается братец. И прекратите кипятиться! Сэр Винсент – отчаянный повеса и тот еще тип, но он никогда не перейдет со мной грани дозволенного, не причинит мне зла, ручаюсь вам. Он никогда не допустит такого вопиющего нарушения своего кодекса чести, ведь он знал меня еще маленьким ребенком, и он – друг сэра Горация. Должна заметить, Толгарт – престранный субъект! В отношении Сансии, например, и это уже совершенно ясно, он не придерживается столь строгих правил. – Ее бровь поползла вверх. – Я очень боюсь тех действий, которые он может предпринять в этом направлении. И я совсем растерялась. Не получится ли так, что мне придется в конце концов выйти за него замуж?

– Что? – воскликнул мистер Ривенхолл. – Замуж за этого человека? Нет, пока вы под этой крышей!

– Вы правы, но меня преследует мысль, а вдруг я обязана сделать это ради сэра Горация, – объяснила она. – Признаюсь, это было бы слишком большой жертвой, но сэр Гораций, похоже, не сомневается, что я присматриваю за Сансией в его отсутствие, а я представления не имею, как можно воспрепятствовать сэру Винсенту украсть ее симпатию, если только самой не выйти за него. Понимаете, он слишком ловок в искусстве обольщения!

– У меня создается впечатление, точно вы сошли с ума! – разозлился мистер Ривенхолл. – Едва ли иначе вы можете ожидать, что я поверю, будто вы лелеете мысль о браке с этим типом!

– Но, Чарльз, какой же вы непоследовательный! – возмущенно подметила Софи. – Буквально неделю назад вы говорили мне, что чем скорее я выйду замуж и покину ваш дом, тем лучше будет для вас, но стоило мне упомянуть о моем возможном браке с Чарлбери, как вы пришли в ярость, а теперь вы ничего не хотите слышать также и о бедном сэре Винсенте.

Мистер Ривенхолл не сделал никаких попыток ответить на ее выпад. Он лишь одарил кузину сумрачным взглядом, потом, подумав, сказал:

– Только одно могло бы удивить меня – известие о предложении, которое Толгарт сделает вам!

– Что ж, тогда удивляйтесь, – безмятежно изрекла Софи, – он уже много раз пытался сделать мне предложение. Похоже, это уже вошло у него в привычку. Но я понимаю, о чем вы, и вы правы. Толгарт сильно смутится, если я приму его слова за чистую монету. Я могу, конечно, обручиться с ним, а затем пойти на попятную, сразу же, как вернется сэр Гораций, но в этом есть нечто подленькое, разве нет, как вы думаете?

– Очень даже!

– Да, и он настолько умен, что, боюсь, сразу же догадается о моем плане. Можно, как я полагаю, переехать в Мертон, и тогда сэр Винсент окажется в щекотливом положении. Но, боюсь, Сансии это совсем не понравится, – вздохнула девушка.

– И в этом я с ней полностью согласен!

Софи посмотрела на него. И тут под пораженным и испуганным взглядом мистера Ривенхолла глаза его кузины наполнились слезами, затем крупные капли медленно покатились вниз по щекам. Она плакала беззвучно, без всхлипываний, без судорожных глотков, без всякого сопения, только неудержимые горючие слезы лились из глаз и оставляли мокрые следы на щеках.

– Софи! – взмолился мистер Ривенхолл, явно потрясенный подобным зрелищем.

Он невольно сделал шаг в ее сторону, но сдержался и как-то почти бессвязно забормотал:

– Прошу вас, не надо! Я не хотел… Вы же знаете, у меня всегда так! Я говорю больше чем хочу, когда… Ну, Софи, ради бога, не плачьте же вы!

– О, не останавливайте меня! – попросила Софи. – Сэр Гораций говорит, это мое единственное достижение!

– Что! – Мистер Ривенхолл впился в нее взглядом.

– Мало кто способен на это, – заверила его Софи. – Я обнаружила у себя эту способность совершенно случайно, мне тогда едва исполнилось семь лет. Сэр Гораций сказал, мне стоит развивать ее, поскольку со временем мне это очень пригодится.

– Вы… вы… – Мистер Ривенхолл не находил слов. – Прекратите сейчас же!

– Ох, я уже остановилась! – сказала Софи, тщательно вытирая слезы. – Это проходит, если в голове не остается грустных мыслей, ну, например, сейчас, когда вы перестали говорить мне такие злые слова.

– Вот уж не верю, будто вас хоть чуть-чуть затронули мои слова! – резко оборвал ее мистер Ривенхолл. – Вы хотели застать меня врасплох! Какая же вы гнусная, отвратительная, бессовестная… Только не начинайте снова!

– Очень хорошо, но если я настолько неприятна вам, возможно, мне лучше действительно перебраться к Сансии, – довольно рассмеялась Софи.

– Послушайте! – сказал мистер Ривенхолл. – Мой дядя совершенно определенно оставил вас на попечение моей матери, и ничего не изменится до того времени, как он вернется в Англию! Что касается всей этой бессмысленной ерунды по поводу маркизы, скажу вам одно. Вы не можете брать на себя ответственность ни за какие ее поступки или решения.

– Разве есть смысл говорить об отсутствии какой-то там ответственности, если речь идет о тех, кто нам близок, – без всякой рисовки возразила Софи. – Надо приложить максимум усилий и оказаться полезным. И все же ума не приложу, как мне следует поступить в этом случае. Жаль, Сансии нельзя было остановиться в доме сэра Горация!

– В Эштиде? И как это могло повлиять на ситуацию?

– Ну, все же поместье расположено не так близко к городу, – объяснила она.

– Всего шестнадцать или семнадцать миль, как мне кажется!

– Почти вдвое дальше, чем Мертон, но бесполезно говорить об этом теперь. Сэр Гораций утверждает, что поместье и дом в плохом состоянии и крайне непригодны для жизни. Он задумал навести там порядок, как только вернется в Англию. Жаль, если это окажется слишком поздно.

– Почему это должно быть слишком поздно? – спросил мистер Ривенхолл, упрямо не понимая ее. – Полагаю, поместье Лэйси не стоит полностью заброшенным. Разве дядя не оставил там каких-нибудь ответственных слуг?

– Только Клейврингов, ну и, думаю, еще кого-то смотреть за парком и хозяйством. Но вы же прекрасно понимаете, я вовсе не об этом.

– Если вы послушаетесь моего совета, – сказал мистер Ривенхолл, – вы не станете вмешиваться в дела маркизы. – И добавил язвительно: – Или в дела любого другого! И не тратьте понапрасну времени и пожалейте силы, заверяя меня, что вы не собираетесь следовать моему совету, поскольку я и так это уже знаю.

Софи сложила руки на коленях и внимала ему с таким забавным выражением послушания на лице, что он не смог удержаться от улыбки.

Но по мере того, как развивались события того сезона, он улыбался все меньше и реже. Не будучи еще представленной при дворе, Софи не была приглашена на грандиозный праздник, устраиваемый регентом в Карлтоне, но едва ли хоть какое-нибудь другое событие в обществе обходилось без ее благосклонного внимания. По долгу чести мистер Ривенхолл часто сопровождал мать и обеих ее подопечных на все эти вечера, приемы, балы и рауты, но поскольку ему приходилось большую часть времени наблюдать, как его сестра танцует с мистером Фовнхоупом, а кузина возмутительно кокетничает с Чарлбери, едва ли удивительно, что он все чаще упоминал, с каким нетерпением ждет наступления июля, когда все семейство Омберсли благополучно обоснуется в родовом поместье.

Он также выражал надежду, что Софи, наконец, сделает выбор из своих многочисленных поклонников, и в один прекрасный день, возвращаясь домой, он не найдет там визитеров. Мисс Уорэкстон постаралась успокоить жениха тем, что, возможно, сэр Гораций уже скоро вернется в Англию, но поскольку в единственном письме, полученном от этого странного джентльмена, не обнаружилось никаких упоминаний о перспективе его быстрого возвращения из Бразилии, Чарльз не мог окрылить себя этой надеждой.

– Если, – заметила мисс Уорэкстон, потупив глаза в прелестной застенчивости, – и в сентябре ваша кузина, Чарльз, еще останется на попечении дорогой леди Омберсли, полагаю, мне надо просить ее стать одной из подружек невесты. Это следует сделать, хотя бы из учтивости.

– Я полагаю, к тому времени мой дядя, возможно, уже и вернется. Бог знает, на какие проказы она еще окажется способной, чтобы досадить мне… нам… в Омберсли, но, без сомнения, она и там устроит что-нибудь, – согласился он с ней, но только после минутной паузы.

Но когда наступил июль, вопрос о переезде в Омберсли уже не стоял. Мистер Ривенхолл, выполняя старое обещание, отвез всех троих своих младших сестер в амфитеатр Астлей, чтобы отпраздновать день рождения Гертруды, а через неделю после этого веселого праздника пришлось вызывать доктора Бэйли, чтобы он осмотрел Амабель.

Признаки нездоровья начали проявляться у девочки почти сразу же после того выезда, и хотя позже доктор неоднократно заверял мистера Ривенхолла, что невозможно точно сказать, где она могла подхватить болезнь, брат упрямо продолжал винить только себя. Было очевидно, что маленькой девочке очень плохо: непрерывные головные боли не прекращались, температура, к всеобщей тревоге, поднималась до предела с наступлением ночи. Ужасающий призрак сыпного тифа поднял голову, и никакие заверения доктора Бэйли, что симптомы лихорадочного состояния Амабель однозначно свидетельствовали о совершенно иной, значительно менее страшной, умеренной форме напасти, ни настолько заразной, ни настолько опасной, не могли ослабить тревоги леди Омберсли.

Мисс Аддербери, с Селиной и Гертрудой, без промедления отправили в Омберсли; а Хьюберта, гостившего первые несколько недель летних каникул у родственников в Йоркшире, спешно предупредили не рисковать появляться близ Баркли-сквер, пока не минует опасность. Леди Омберсли отослала бы также и Сесилию с Софи, если бы сумела уговорить кого-то из них послушаться ее, но девушки остались непреклонны. Софи приходилось сталкиваться со значительно более опасными и беспощадными проявлениями лихорадки, чем у Амабель, и ей всегда удавалось избегнуть заражения, лишь однажды в жизни она подхватила корь. Сесилия, нежно прижавшись к матери, сказала ей, что только силой ее смогут заставить покинуть дом, и бедняжке леди Омберсли ничего не оставалось, как только в ответ обнять дочь и заплакать.

Собственная душевная слабость не позволяла леди Элизабет стойко переносить болезни ее детей. Как бы сильно она ни желала сама ухаживать за Амабель, не могла выдержать зрелище страданий ребенка. Ее чувствительность брала верх над ее решимостью; уже один взгляд на лихорадочный румянец на щеках Амабель вызвал у нее один из ужаснейших приступов. Сесилии пришлось помочь матери добраться до кровати и послать горничную за доктором Бэйли, который, на счастье, еще не успел покинуть их дом. Леди Омберсли вспоминала трагическую смерть маленькой дочери, пришедшей в этот мир следом за Марией, при сходных обстоятельствах, и с самого начала болезни Амабель оставила надежду на выздоровление младшей дочурки.

К несчастью, и мистер Ривенхолл уехал по делу к своей тетушке в Йоркшир. Чарльза очень недоставало, так как его присутствие всегда имело успокаивающее воздействие на мать в напряженные моменты, да и Амабель, когда ей становилось хуже, сквозь плач звала к себе Чарльза. Поскольку появилась надежда, что мужской голос мог бы успокоить ребенка, послали за лордом Омберсли, который попытался, хотя очень неловко и неуклюже, унять девочку. Он не боялся инфекции, так как доктор убедил его, что взрослый человек очень редко заражается этой болезнью, но, хотя на него сильно подействовал вид маленькой больной дочери, он никогда не уделял много внимания своим детям и теперь явно терпел крах в попытках помочь мечущемуся в жару ребенку. Слезы хлынули у него из глаз, и он вынужден был покинуть комнату.

Доктор Бэйли, внимательно посмотрев на старую нянюшку, покачал головой и прислал на Баркли-сквер сиделку, миссис Пебворт. Миссис Пебворт, грузная женщина, с бесцветными глазами и громадной шляпой, нежно улыбнулась двум молодым девушкам, встречавшим ее на пороге, и хриплым голосом заверила их, что им нечего опасаться, так как милая крошка будет в полной безопасности под ее присмотром. Но спустя двенадцать часов после своего появления она уже осыпала бранными словами захлопнутые за ней двери особняка, будучи вышвырнутой вон по требованию мисс Стэнтон-Лэйси доблестными усилиями бесстрашной Джейн Сторридж. Как Софи впоследствии без обиняков объяснила доктору Бэйли, они могли прекрасно обойтись без сиделки, непрерывно прикладывавшейся к квадратной бутылке и проспавшей всю ночь на кресле у камина, в то время как ее пациентка металась в жару и стонала. Поэтому, когда мистер Ривенхолл, поспешно выехавший из Йоркшира сразу же по получении известий из Лондона, прибыл на Баркли-сквер, он обнаружил там мать, страдающую от нервных приступов, отца, собиравшегося отыскать облегчение в «Уайтсе» или «Уоттерсе», сестру, прилегшую поспать на часок у себя в спальне, и кузину, распоряжавшуюся в комнате больной.

Если беда приходила в дом, леди Омберсли забывала обо всех недостатках мистера Ривенхолла и легко склонялась к мысли видеть в старшем сыне единственную свою поддержку. Ее радость при виде Чарльза, входящего в ее будуар, омрачалась лишь опасением, что он может заразиться тифом. Она полулежала на диване, но тут же села и обвила его руками, восклицая при этом:

– Чарльз! О, мой дорогой сынок, слава богу, ты приехал! Все настолько ужасно, и я знаю, я ее потеряю, совсем как мою бедную малютку Клару!

Этот душевный порыв завершился рыданиями, и некоторое время Чарльз только и мог, что пытаться успокоить мать. Когда она несколько оправилась, он рискнул выпытать у нее, чем болеет Амабель и каковы симптомы болезни девочки.

Ответы матери оказались бессвязными, но она сказала достаточно, чтобы убедить его, что положение девочки безнадежно, и болезнь, вероятно, она подхватила в амфитеатре Астлей. Мистер Ривенхолл был настолько потрясен, что несколько минут не мог выговорить ни слова, только резко поднялся со своего места и отошел к окну.

– Если бы только я не была так отчаянно слаба! Ты знаешь, Чарльз, как мне бы хотелось находиться подле моего ребенка. Но один вид девочки, такой худенькой, истощенной, мечущейся в лихорадке, вызывает у меня невероятно тяжелые приступы, и даже если крошка вообще узнает меня, ей может стать только хуже. Едва ли они позволят мне входить в ее комнату, – объясняла леди Омберсли, вытирая слезы.

– Этого делать и не следует, – машинально ответил он. – Кто ухаживает за ней? Адди здесь?

– О нет, нет, доктор Бэйли посчитал целесообразным отправить остальных детей в Омберсли. Он прислал нам ужасную сиделку (я, впрочем, так и не видела ее, но Сесилия сказала, что эта негодяйка посмела напиться!), и Софи заставила ее уйти. Там старушка няня, ты же знаешь, ей можно доверять. А девочки помогают ей, и доктор Бэйли убедил меня не беспокоиться на этот счет. Он говорит, наша дорогуша Софи, – великолепная сиделка, и болезнь протекает надлежащим образом, но, Чарльз, я не могу убедить себя в спасении Амабель.

Мистер Ривенхолл вернулся к матери и стал успокаивать ее, отметая все ее тревоги, причем с невероятным терпением, которое, казалось, совсем не соответствовало его вспыльчивому и несдержанному характеру. Когда он, наконец, сумел оставить леди Элизабет, он тут же направился наверх, поискать сестру. Сесилия только встала и как раз выходила из своей комнаты, когда он поднялся на площадку. Девушка была бледна и выглядела утомленной, но при виде брата ее лицо засветилось, и она, стараясь не шуметь, шепотом приветствовала его:

– Чарльз! Я знала, мы можем надеяться на твой приезд! Ты уже побывал у мамы? Ей очень и очень тебя не хватало.

– Я только сейчас от нее, Силли. Силли, скажи же мне, Амабель стало плохо сразу же после того проклятого вечера в Астлей?

– Тише! Идем в мою комнату. Амабель сейчас в Голубой гостиной, и здесь нельзя говорить громко. Мы тоже так думали, но доктор Бэйли утверждает, что, скорее всего, нет. Вспомни, остальные же не заболели. Адди только вчера прислала нам записку. – Она осторожно прикрыла дверь своей спальни. – У меня совсем мало времени, мне надо идти к маме.

– Бедная девочка, ты, похоже, смертельно устала!

– Нет, нет, совсем нет! На мою долю выпадает не так уж много дел, порой меня это даже сильно беспокоит, особенно когда я вижу, какую ношу взвалили на свои плечи Софи и эта милая добрейшая женщина, ее горничная! Ведь нянюшка наша уже слишком старенькая, чтобы со всем справляться, ты же понимаешь, да и зрелище бедняжки Амабель действует на нее угнетающе. И кому-то из нас приходится непрерывно находиться с мамой, иначе она доводит себя до этих ее ужасных приступов. Ну, не тебе это объяснять. Но теперь ты вернулся и сможешь освободить меня от этой обязанности.

Она улыбнулась и сжала его руку.

– Никогда не думала, что буду так сильно радоваться чьему-то появлению. Амабель тоже обрадуется, увидев тебя. Она так часто зовет тебя и все время спрашивает, где же ты. Если бы я не знала, что ты приедешь сразу же, как только получишь известие, я, наверное, послала бы за тобой специально. Ты не боишься инфекции?

Он нетерпеливо махнул рукой.

– Ну, я не сомневалась, что тебя это не заботит. Софи сейчас гуляет. Доктор Бэйли настаивает на наших прогулках, по его мнению, нам необходимо выходить на свежий воздух, и мы его слушаемся, ручаюсь тебе. Днем с Амабель сидит нянюшка.

– А мне можно ее повидать? Ей это не повредит? Она не разволнуется?

– Нет, конечно! Думаю, это, наоборот, должно успокоить ее. Если, конечно, она не спит. Ты сейчас к ней пойдешь? Только бедная крошка сильно изменилась.

Она провела его к комнате больной и осторожно вошла внутрь. Амабель была беспокойна и вся горела, она капризничала и отказывалась от всего, но, когда увидела своего любимого брата, ее измученные глаза засветились и слабая улыбка появилась на ее пылающем жаром личике.

Он взял протянутую ему руку и ласково и бодро заговорил с ней. Казалось, девочке стало легче от его голоса. Она не желала отпускать Чарльза, но Сесилия подала ему знак, и он отцепил слабенькие пальчики, сжимавшие его руку, пообещав вернуться как можно скорее, если только Амабель станет вести себя как хорошая девочка и выпьет лекарство, которое няня приготовила для нее.

Вид изможденной больной девочки потряс Чарльза, и он с трудом соглашался с заверениями Сесилии, что, как только лихорадка пройдет, сестренка резко пойдет на поправку. Не мог он и поверить, что старенькой няне удается управляться у постели девочки. Сесилия успокоила его, сказав, что всем ведает Софи.

– Доктор Бэйли говорит, никто не сумел бы справиться с этой работой лучше, и, в самом деле, Чарльз, ты перестанешь в этом сомневаться, если увидишь, как ее слушается Амабель. У Софи столько решимости, такая твердая воля. Бедной няне не по душе заставлять нашу дорогую крошку делать то, чего та не хочет, и потом еще у няни такие старомодные понятия, она не во всем следует советам доктора Бэйли. Но нашей кузине, он говорит, можно доверять, поскольку она безоговорочно исполняет все его предписания. О, ее невозможно оторвать от Амабель. Да и Амабель, если Софи долго отсутствует, начинает нервничать, и все становится из рук вон плохо.

– Мы очень обязаны Софи, – заметил Чарльз. – Но нехорошо, если она постоянно выполняет эту работу. Даже отставив в сторону риск подхватить болезнь, кузина ведь приехала к нам вовсе не сиделкой.

– О да, – смутилась Сесилия. – Это так, нет сомнения, но… Я не знаю почему, как это получилось, но она словно член нашей семьи, никто не смотрит на это иначе.

В ответ он промолчал, и Сесилия ушла, сославшись на необходимость побыть с матерью. Когда позже мистер Ривенхолл встретился с Софи и попытался урезонить ее, она резко оборвала его доводы:

– Я несказанно рада вашему приезду, мой дорогой Чарльз, поскольку нет большей радости для Амабель. И ваша бедная матушка также нуждается в вашем присутствии и поддержке. Но если вы желаете нести весь этот вздор и чепуху, я вскоре сильно пожалею, что вы сейчас не за тысячу миль отсюда.

– Но вам есть чем заняться и без этого, – упорствовал он. – Смею заметить, я обратил внимание на целую дюжину приглашений на каминной доске в Желтом салоне, оставленных вами без внимания. Это неправильно, что вам приходится лишать себя развлечений ради моей маленькой сестры.

Она перевела на него смеющийся взгляд.

– О да, конечно! Какая гадкая несправедливость! Мне пришлось пожертвовать несколькими балами! И как я это переживу, хотелось бы мне знать? Право, как было бы восхитительно заставить тетушку сопровождать меня на званые вечера, когда в доме столько проблем. Ну же, прошу вас, сделайте милость, оставьте эту тему и вместо того, чтобы досаждать мне подобной нелепостью, постарайтесь, и как можно лучше, исправить настроение у тетушки. Вам известно, какая она нервная и как малейшая тревога выводит ее из равновесия. До сих пор на долю бедняжки Сеси падала необходимость успокаивать и увещевать вашу матушку, поскольку от вашего отца – надеюсь, вы не воспримите мои слова как оскорбление – нет ни малейшей пользы в это трудное время.

– Я это знаю, – ответил Чарльз. – И сделаю все, что в моих силах. Могу представить, как сложно было Сесилии. По правде говоря, я был потрясен, увидев, до какой степени она измучена. – Он поколебался, но затем все же сказал, чуть натянуто: – Да и мисс Уорэкстон, возможно, могла бы оказаться полезной. Я не стал бы предлагать, чтобы она заходила в комнату Амабель, но уверен, если бы она иногда сидела с моей матерью, это могло бы принести пользу. Ее способность… – Он прервался, заметив изменившееся выражение лица кузины, и произнес немного даже резко: – Я прекрасно знаю, вы недолюбливаете мисс Уорэкстон, но все же признаете за ней такое достоинство, как рассудительность. А спокойствие и здравый смысл неоценимы в столь затруднительном положении, в каком мы оказались.

– Дорогой мой Чарльз, да не ешьте вы меня глазами! Я отнюдь не сомневаюсь в ваших словах, – ответила Софи. – Попробуйте, может, она и придет сюда.

Больше она ничего не стала говорить, но мистер Ривенхолл уже очень скоро обнаружил, что его невеста, при всех своих искренних симпатиях к его семье, при всем своем сочувствии в обрушившемся на них несчастье, не испытывала никакого желания подвергать себя опасности подхватить инфекцию. Юджиния объяснила ему, нежно сжимая его руку, что ее мама самым решительным образом запретила ей входить в их дом, пока не исчезнет опасность заражения. Это было правдой: сама леди Бринклоу подтвердила мистеру Ривенхоллу эти слова дочери. Узнав, что он имел неосторожность проявить полнейшее неблагоразумие и посетил комнату Амабель, она явно встревожилась и просила его не повторять более таких посещений. Мисс Уорэкстон со своей стороны тоже увещевала жениха:

– Право же, Чарльз, вы поступили неразумно. Более того, какая нужда вам подвергать себя риску. Мужчина у постели больных совершенно не к месту.

– Вы боитесь, что я могу заразиться и заразить вас? – прямо спросил он. – Прошу прощения! Мне не следовало приходить к вам с визитом. Я воздержусь от посещения вашего дома, пока Амабель совсем не поправится.

Леди Бринклоу с явным облегчением приветствовала его решение, но это шло слишком уж вразрез с желанием ее дочери, которая тут же заверила мистера Ривенхолла, что он всегда желанный гость на Брук-стрит. Он поблагодарил ее, но почти тут же ушел.

Впечатление от посещения невесты еще больше испортилось, когда по возвращении на Баркли-сквер Чарльз нашел свою матушку в обществе лорда Чарлбери. Как очень скоро выяснялось, лорд Эверард регулярно посещал их дом, и какими бы ни были мотивы его посещений, мистер Ривенхолл не мог не оценить безразличие к опасности заполучить инфекцию и внимание, проявленное к его семье. Другим регулярным визитером оказался мистер Фовнхоуп, но так как единственная цель Огастуса состояла в лицезрении Сесилии, мистеру Ривенхоллу не составило труда воздержаться от любых проявлений чувств благодарности к поэту за его бесстрашие. Но Сесилия выглядела такой измотанной и встревоженной, что, с редкой для него сдержанностью, Чарльз обуздал свой язвительный язык и не делал вообще никаких замечаний по поводу столь частого присутствия этого молодого человека в их доме.

Если бы Чарльз только знал, что посещения мистера Фовнхоупа доставляли Сесилии совсем мало радости! Шла вторая неделя болезни Амабель, и доктор Бэйли, давая указания своим сиделкам, не тратил впустую времени на отрицание слишком серьезного положения больной девочки. В такой момент Сесилию совершенно не занимали никакие разговоры, и тем более она не питала интереса к обсуждению драмы в стихах.

Как-то она принесла наверх в комнату Амабель необыкновенный виноград, тихонько объяснив Софи, что виноград принес лорд Чарлбери, специально посылавший за ним в поместье. Говорили, что у лорда Чарлбери одни из лучших теплиц по всей стране, есть еще и производство ананасов. Он обещал прислать Амабель самые лучшие, как только они созреют настолько, чтобы их можно было есть.

– Как мило с его стороны, – сказала Софи, ставя блюдо с виноградными гроздьями на стол. – Я не знала о его приходе, подумала, это Огастус.

– Они оба были здесь. Огастус пожелал передать мне стихотворение, которое он написал о больном ребенке, – произнесла Сесилия каким-то непривычным для нее тоном.

– Вот это да! – удивилась Софи. – Я хотела сказать, какая прелесть! Хорошее?

– Не знаю, может быть. Кажется, меня не слишком занимают стихи на подобную тему, – спокойно ответила Сесилия.

Софи ничего не сказала. Не прошло и минуты, как Сесилия добавила:

– И хотя я не смогла ответить на чувства лорда Чарлбери, я не могу не оценить деликатность его поведения и чрезвычайную доброту, проявленную по отношению к нам в нашей беде. Мне бы хотелось, чтобы ты сумела вознаградить его, Софи. Ты почти все время здесь, наверху, и не можешь знать, как много времени он провел с мамой, говоря с нею и играя в трик-трак. Убеждена, он делает это ради нас, освобождая нас хоть на время.

Софи не смогла сдержать улыбку.

– Не меня, Сеси, не меня. Он прекрасно знает, что заботы о тетушке на меня не возложены. Если он и стремился сделать приятное кому-то из нас двоих, тебе придется отнести это его стремление только на свой счет.

– Нет, нет, просто у него такое великодушное сердце. Я не стану приписывать скрытых мотивов его поведению. – Тут она улыбнулась и чуть насмешливо добавила: – Вот если бы и другой твой воздыхатель делал и половину этого.

– Бромфорд? Ты ведь не хочешь сказать, будто он рискнул приблизиться к дому хотя бы на сотню шагов. Впрочем, я бы тебе все равно не поверила.

– Нет, конечно! Я слышала от Чарльза, что Бромфорд избегает даже его, как если бы Чарльз также был заразен. Чарльз посмеялся над этим, но о Юджинии он даже не упоминает.

Движение на кровати положило конец их беседе, да и потом кузины больше не касались этой темы. Болезнь Амабель, по мере приближения кризиса, отодвигала все другие мысли прочь. В течение нескольких дней самые страшные опасения брали верх над умами тех, кто непрерывно видел страдалицу, а старая нянюшка, упрямо отказываясь верить в новомодные болезни, вызвала у леди Омберсли один из худших ее приступов, сообщив ей по секрету, что уже по самым первым признакам она признала тиф. Понадобились объединенные усилия сына, дочери и врача, чтобы разуверить леди Омберсли в этом ужасном предположении; в то время как его светлость, которому она поведала свои опасения, искал облегчения тем единственным способом, который казался ему возможным, и мало того, что его светлость пришлось забирать домой из клуба, но, как следствие, подагра дала о себе знать самым серьезным образом, он оказался не способен вообще покидать свою комнату в течение нескольких дней.

Однако Амабель пережила кризис. Лихорадка начала спадать, и хотя ее разрушительные действия сильно истощили девочку, сделали вялой, доктор Бэйли все же мог уже поручиться матери, что, при условии, если не случится повторный всплеск болезни, он теперь питает небезосновательную надежду на полное выздоровление своей маленькой пациентки. Он не скупился на похвалы Софи, отдавая должное ее заслугам в улучшении состояния девочки; в ответ на это леди Омберсли, проливая слезы, поведала ему, как она дрожит при одной мысли о том, что им пришлось бы справляться с обрушившейся на них бедой без ее дорогой племянницы.

– Не могу не согласиться с вами, сударыня, мисс Стэнтон-Лэйси очень искусная молодая леди, впрочем, как и мисс Ривенхолл, – одобрительно заметил доктор. – Пока они с мисс Амабель, вы можете ни о чем не волноваться, сударыня.

Мистер Фовнхоуп, о приходе которого швейцар сообщил пять минут спустя, оказался первым, кому сообщили приятные новости, и он немедленно набросал несколько душещипательных строчек в ознаменование избавления Амабель от опасности. Леди Омберсли сочла их особенно трогательными и просила его записать их для нее; но так как эти строчки посвящались скорее Сесилии (в них описывалась трогательная картинка прелестной сиделки, склонившейся над постелью больной), чем страданиям Амабель, его старания потерпели неудачу, отнюдь не произведя впечатления на ту, кому они предназначались.

С гораздо большей благодарностью Сесилия приняла изысканный букет, принесенный лордом Чарлбери для ее маленькой сестры. Она вышла поблагодарить его. Эверард не докучал ей, не просил остаться в его обществе.

– Право же, я все понимаю. Я не надеялся даже, что вы будете столь щедры и уделите мне эту минуту вашего времени. Но вы не могли не спуститься вниз, в этом вся ваша душа. Если бы только я мог быть уверен, что своей навязчивостью не прервал ваш с таким трудом выкроенный отдых, – в ответ на ее извинения, сказал Эверард Чарлбери.

– Нет, нет, не беспокойтесь, – с трудом овладев голосом, выговорила Сесилия. – Я сидела в комнате у сестры, и, когда принесли ваши цветы, не могла не прибежать сюда и не передать вам ее восторг. Какой же вы хороший, какой вы добрый! Простите меня! Я не могу оставаться дольше.

Была надежда, что, когда больная начнет поправляться, постоянное присутствие ее сестры или кузины перестанет быть столь острой необходимостью, но очень скоро все убедились, что девочка оказалась еще слишком слаба, чтобы сохранять терпение, и становилась беспокойной, если ее слишком надолго оставляли на попечение нянюшки или Джейн Сторридж. Однажды вскоре после полуночи мистер Ривенхолл осторожно вошел в комнату больной и, к своему удивлению, обнаружил там не нянюшку, а Софи, устроившуюся подле камина, в котором поддерживалось ровное неяркое пламя.

Девушка шила, приблизив работу к подсвечнику, но подняла голову на звук открываемой двери и улыбнулась, приложив палец к губам. Ширма отгораживала кровать, чтобы свечи не мешали больной, поэтому мистер Ривенхолл мог лишь смутно слышать дыхание сестры. Девочка, похоже, спала. Он беззвучно закрыл дверь и шагнул к камину, прошептав:

– Но я понял, ночью няня должна была сидеть с нею. Как же так? Вам не следует быть здесь, Софи.

Она поглядела на часы на каминной доске и начала складывать работу. Кивнув на полуоткрытую дверь в гардеробную, ответила, понижая голос:

– Няня спит там, на диване. Бедняжка, она совсем вымоталась! Амабель никак нельзя было угомонить сегодня вечером, да и весь день. Не тревожьтесь! Это превосходный признак, когда пациент становится требовательным и с ним трудно справляться. Но Амабель настолько привыкла командовать няней, что совсем ее не слушается, когда это уже необходимо. Садитесь, я сейчас согрею немного молока для Амабель, и, если хотите, возьмите на себя уговоры, когда она проснется.

– Вы, должно быть, страшно устали, – заметил Чарльз.

– Вовсе нет, нисколько, я спала после обеда. – Она возвратилась, поставив маленький ковшик на подставку в камине. – Я совсем как герцог, могу спать в любое время. Бедняжке Сеси никак не удается уснуть днем, поэтому мы решили, что ей не следует даже пытаться сидеть здесь ночью.

– Хотите сказать, это вы так решили, – поправил он.

Софи только улыбнулась в ответ и покачала головой. Чарльз больше ничего не сказал и молча сидел, наблюдая, как она, стоя на коленях у камина, внимательно следила за молоком, медленно греющимся на огне. Несколько минут спустя зашевелилась Амабель. Не успел раздаться ее слабый жалобный зов «Софи!», как девушка уже поднялась и подошла к кровати. Амабель вспотела, ее мучила жажда, все раздражало ее, и она никак не желала поверить, что кто-то сможет ей чем-нибудь помочь. Софи попыталась поднять девочку, взбить подушки и перевернуть их, но Амабель горько заплакала. Она попросила Софи вытереть ей лоб, но тут же стала жаловаться, что лавандовая вода щиплет глаза.

– Тише, ты напугаешь своего гостя, если будешь плакать и кричать, – предостерегла Софи, приглаживая спутанные локоны. – Знаешь, ведь у тебя гость, он пришел повидать тебя.

– Чарльз? – спросила Амабель, позабыв на мгновение о своих горестях.

– Да, Чарльз, поэтому тебе надо позволить мне немного привести тебя в порядок и поправить простыни. Вот так! Теперь, Чарльз, мисс Ривенхолл с удовольствием примет вас.

Она убрала ширму, чтобы свечи осветили кровать, и кивком пригласила Чарльза присесть подле сестры. Он сел, взял ее худенькую, как у цыпленка, руку и весело заговорил с девочкой, забавляя ее рассказами до тех пор, пока Софи не принесла чашку с молоком. При виде молока Амабель тут же закапризничала. Ей ничего не надо, ей только хуже станет от этого молока; ну почему бы Софи не оставить ее в покое.

– Надеюсь, ты не станешь обижать меня, отказываясь от молока, ведь я пришел специально, чтобы подержать тебе чашку, – вступил в разговор Чарльз, принимая молоко от кузины. – Ой, какая чашка, с розами! Ну и откуда же она? Я уверен, такой не видел у тебя раньше.

– Это Сесилия подарила мне, – ответила Амабель. – Но никакого молока я не желаю. Сейчас полночь, разве люди пьют молоко ночью!

– Думаю, Чарльз придет в восхищение от настоящих роз, – сказала Софи, присаживаясь на край кровати и приподнимая Амабель, чтобы та оперлась на ее плечо. – Мы очень завидуем ей, Чарльз, Сеси и я. У Амабель появился такой замечательный поклонник, что куда нам до нее, мы отброшены в тень. Только посмотрите на букет, который он преподнес ей.

– Чарлбери! – угадал он с улыбкой.

– Да, Чарльз, но мне твой букетик нравится больше, – призналась Амабель.

– Ну конечно, – сказала Софи. – Поэтому сделай глоточек, ведь он пришел напоить тебя молоком. Мне следует сказать тебе, что чувства мужчин слишком легко ранимы, моя дорогая, их легко обидеть.

– Правда, правда, – поддакнул Чарльз. – Я подумаю, что ты больше расположена к Чарлбери, чем ко мне, и, скорее всего, это вызовет у меня приступ меланхолии.

Его шутка заставила девочку слабо засмеяться, и так, перемежая уговоры со всякой чепухой, они все же убедили Амабель выпить почти всю чашку. Софи снова осторожно уложила девочку, но та не отпускала их обоих, и Чарльзу с Софи пришлось остаться подле нее.

– Ладно, но ты будешь молчать, – согласилась Софи. – Расскажу тебе еще об одном моем приключении, и, если ты станешь прерывать меня, я потеряю нить рассказа.

– Ой, да, расскажи мне о том, как ты потерялась в Пиренеях! – полусонно попросила Амабель.

Софи так и сделала, понижая голос по мере того, как глаза девочки начинали смыкаться. Мистер Ривенхолл, не шевелясь и затаив дыхание, сидел с другой стороны кровати, глядя на сестру. И вот уже глубокое дыхание Амабель подсказало, что девочка крепко заснула. Голос Софи умолк; она подняла глаза и встретилась взглядом с мистером Ривенхоллом. Он внимательно изучал девушку, так, как если бы какая-то новая мысль внезапно осенила его.

Она не отвела взгляда, только удивилась немного. Он резко поднялся, протянул было ей руку, но тут же опустил и, развернувшись, стремительно вышел из комнаты.

Весь следующий день Софи не сталкивалась со своим кузеном. Мистер Ривенхолл посетил Амабель в тот момент, когда точно знал, что Софи отдыхала, и не присутствовал на обеде. Леди Омберсли опасалась, не вызвало ли что-нибудь в доме раздражение ее старшего сына, поскольку, хотя Чарльз по-прежнему проявлял в отношении матери неизменное спокойствие и терпение и никоим образом не перестал проявлять заботу о ней, сам он ходил мрачнее тучи и отвечал на многие из ее замечаний больше наугад.

Он согласился, однако, подвергнуть себя пытке и сыграть с ней на пару в криббидж, а когда игра была прервана появлением мистера Фовнхоупа, принесшего экземпляр своего стихотворения для леди Омберсли и букет из мускусных роз для Сесилии, сумел проявить предельную сдержанность и поприветствовал гостя, если не с энтузиазмом, то, по крайней мере, любезно.

Мистер Фовнхоуп, за предыдущий день написавший приблизительно еще тридцать строчек своей трагедии, которыми он не сказать чтобы остался чересчур недоволен, пребывал в благожелательном расположении духа, проявлял почтительность, был обходительным и не только не преследовал неуловимый эпитет, но и не размышлял над злополучными строчками. Все сказанное им оказывалось к месту, а когда все вопросы о состоянии больной крошки были заданы, поддерживал беседу на самые разные темы, совсем как любой разумный человек. Настолько, что мистер Ривенхолл легко заставил себя проявить любезность и только раз покинул комнату, когда леди Омберсли попросила поэта прочитать ей вслух его стихотворение, написанное на избавление Амабель от опасности. Даже эта отвратительная аффектация не смогла полностью рассеять нарождающееся чувство, с которым он стал относиться к мистеру Фовнхоупу, чьи неизменные посещения их дома побудили его улучшить мнение о поэте, даже больше, чем тот того заслуживал. Сесилия могла бы объяснить мистеру Ривенхоллу, что отвага мистера Фовнхоупа возникала больше от непомерного невежественного игнорирования риска подхватить инфекцию, чем от любого преднамеренного героизма; но так как она не привыкла обсуждать своего возлюбленного с братом, Чарльз продолжал пребывать в блаженном неведении, будучи сам слишком практичным человеком, чтобы постичь плотность покрывала, в которое поэт умел обернуть себя, укрываясь под ним от окружавшей его действительности.

Чарльз больше никогда не заходил в комнату больной в то время, когда мог предполагать застать там свою кузину, а если они встречались за обеденным столом, вел себя по отношению к ней довольно резко, и его манеры чаще граничили с грубостью. Сесилия, зная, как сильно брат считал себя обязанным Софи, удивлялась этому и не раз пыталась выпытать у кузины, не ссорились ли они. Но Софи только качала головой и озорно поглядывала на Сесилию.

Амабель выздоравливала, хотя и очень медленно (болезнь несколько раз снова атаковала ее), со всеми абсолютно алогичными приступами нервозности, характерными для выздоравливающих. Целый день, например, ее не удавалось угомонить только потому, что она требовала, чтобы ей принесли Жако.

Только веские доводы Софи убедили мистера Ривенхолла не посылать немедленно в Омберсли за неожиданно понадобившейся девочке обезьянкой, так уж он беспокоился, чтобы ничто не помешало скорейшему выздоровлению его маленькой сестренки. Но Тина, до того момента тоже лишенная, к ее большому негодованию, общества своей хозяйки в комнате больной, оказалась превосходной заменой Жако и с невероятно довольным видом сворачивалась клубком на стеганом одеяле под ласковой ручкой Амабель.

В начале четвертой недели болезни доктор Бэйли начал поговаривать об уместности переезда его пациентки в поместье. Но тут он столкнулся с неожиданной и упорной оппозицией в лице леди Омберсли. Доктор однажды неосторожно упомянул в разговоре с ней возможность рецидива болезни, и мысль эта настолько сильно овладела ее светлостью, что никакие убеждения не могли заставить ее дать согласие на отъезд Амабель туда, где она оказывалась вне его опытной заботы. Она также настаивала на неразумности возвращения Амабель к обществу сестер и шумного братца, который скоро ожидался в Омберсли, где ему предстояло провести оставшуюся часть летних каникул. Маленькая девочка все еще не переборола слабость, оставалась равнодушной к играм и беготне, вздрагивала от внезапных звуков. Амабель будет решительно лучше остаться в Лондоне, под присмотром доктора Бэйли и любящей заботой матери. Теперь, когда опасность осталась в прошлом, материнский инстинкт леди Омберсли мог найти себе применение. Она, и только она должна нести ответственность за выздоровление своей самой младшей дочурки. Так или иначе все было улажено, поскольку переезд на диван в будуар матери, степенные прогулки в ее карете как раз соответствовали теперешнему состоянию Амабель, да и Сесилия с Софи не проявили никакого желания покидать Лондон.

В Лондоне осталось лишь самое малочисленное общество. Погода стояла не жаркая, и было не слишком душно, чтобы сделать пребывание в городе совсем уж неприятным. Месяц выдался сырой и прохладный, и даже самые большие модницы лишь в немногие дни рисковали выбираться без мантильи или шали.

Кроме семьи Омберсли, кое-кто еще предпочел оставаться в городе до августа. Лорда Чарлбери все еще можно было найти на Маунт-стрит; мистера Фовнхоупа в его апартаментах близ Сент-Джеймса; лорд Бромфорд, оставшись глух к просьбам матери, также отказался ехать в Кент; да и семейство Бринклоу подыскало несколько превосходных предлогов для своего пребывания на Брук-стрит. Как только опасность инфекции миновала, мисс Уорэкстон снова стали видеть на Баркли-сквер, внимательной и любезной с каждым, на удивление ласковой с леди Омберсли и Амабель и преисполненной свадебными планами. Мистер Ривенхолл постоянно изыскивал неотложные дела, требующие его личного присутствия и внимания в его собственном поместье; и если мисс Уорэкстон желала думать, что частые отлучки Чарльза из города объясняются его желанием привести в порядок дом перед ее приездом, она была совершенно вольна в своих мыслях.

Сесилия не могла похвастаться столь крепким здоровьем, как ее кузина, поэтому не так быстро приходила в себя и оправлялась теперь после трудов и тревог добровольного заточения, длившегося четыре недели. Она очень ослабла за это время и немного поблекла. К тому же девушка все больше задумчиво молчала, и этот факт не остался незамеченным ее братом. Как-то мистер Ривенхолл спросил ее об этом, но, когда она уклонилась от прямого ответа и попыталась уйти из комнаты, задержал ее, окликнув по имени:

– Не уходи, Силли!

Она остановилась, вопросительно посмотрев на Чарльза. Помолчав, он отрывисто спросил:

– Ты правда несчастна?

Сесилия не смогла справиться с собой, щеки ее вспыхнули, губы задрожали. Она отрицательно взмахнула рукой и отвернулась, поскольку не в силах была скрыть сумятицу, бушующую в ее сердце.

Неожиданно для Сесилии, брат взял ее руку и, сильно сжав, смущенно, каким-то размякшим голосом выговорил:

– Я никогда не желал сделать тебя несчастной. Я не думал… Ты такая хорошая девочка, Силли! Я полагаю, если твой поэт найдет себе какое-нибудь сносное занятие, я перестану возражать и позволю тебе идти своим путем.

Изумление заставило ее обомлеть и застыть, только ошеломленный взгляд блуждал по лицу Чарльза. Она не отнимала руку, пока он не отпустил ее и не отвернулся. Казалось, ему трудно было вынести пристальный взгляд ее широко раскрытых глаз.

– Ты считала меня жестоким, бесчувственным! Без сомнения, я, наверное, таким тебе и виделся, но я никогда не желал тебе ничего, кроме счастья. Я не могу радоваться твоему выбору, но ты приняла решение, и пусть покарает меня Бог, если я приложу хоть малейшее усилие, чтобы разлучить тебя с тем, кого ты искренне любишь, или заставлю тебя выйти замуж за человека, который тебе совсем не нравится.

– Чарльз… – едва слышно выговорила Сесилия.

– Я пришел к выводу, что подобный союз может принести одно лишь страдание. Менее всего я хотел бы обрекать тебя на жизнь, полную сожалений. Я поговорю с отцом. Тебя сердило мое влияние на него, но на сей раз я воспользуюсь своим влиянием ради тебя, – не оборачиваясь, добавил мистер Ривенхолл, с трудом подбирая слова.

В любой другой момент его слова, вероятно, побудили бы Сесилию задуматься о заключенном в них тайном смысле, но потрясение, похоже, лишило ее всякой способности думать. Она не находила слов, и ценой невероятных усилий удерживалась от рыданий.

– Каким же людоедом я должен был представать перед тобой, если ты никак не можешь перевести дыхание, Силли. Не смотри на меня с таким недоверием. Ты выйдешь замуж за своего поэта, вот тебе моя рука, – сказал он, снова повернувшись к ней и уже улыбаясь.

Девушка машинально протянула ему руку, сумела выговорить только одно «Спасибо!» и выбежала из комнаты, не в силах справиться со своими эмоциями.

Она искала уединения в своей спальне, ее мысли пребывали в таком беспорядке, что прошло очень много времени, прежде чем ее волнение чуть-чуть стихло.

Никогда еще оппозиция не сдавалась в самый неподходящий момент; никогда еще победа не оказывалась столь лишенной всякого смысла. За прошедшие несколько недель чувства Сесилии явно претерпели изменение, хотя она еще и не отдавала себе в этом отчета. Теперь, когда брат согласился позволить ей выйти замуж за того, кого она себе выбрала, девушка обнаружила, что ее чувства к Огастусу были не больше чем безрассудным увлечением, как их всегда правильно определял Чарльз. Противоборство стимулировало это увлечение, приведя ее к фатальной ошибке, когда она почти всенародно объявила о своей не допускающей возражений решимости либо выйти замуж за Огастуса, либо вообще отказаться от замужества. Лорд Чарлбери, во всем превосходящий Огастуса, смирился с ее отказом и перенес свое внимание на другую; и, если Сесилия все же лелеяла тайную надежду снова завоевать привязанность Эверарда, эту надежду отныне приходилось оставить навсегда. Довериться Чарльзу и признаваться, насколько брат был прав с самого начала, а она, наоборот, самым печальным образом ошибалась, она не могла. Слишком уж далеко зашла Сесилия в своем упрямстве, и ей ничего теперь не оставалось делать, как смириться с той судьбой, на которую она сама обрекла себя, и, чтобы потешить свою гордость, явить улыбающееся лицо всему миру.

Сначала она показала это улыбающееся лицо Софи, решительно предложив той поздравить ее со свалившимся на нее счастьем. Софи была ошеломлена.

– Боже правый! – изумленно воскликнула Софи. – Чарльз поддержит эту партию?

– Он не желает моего несчастья. Он никогда не желал этого. Теперь, когда брат убежден, что мои намерения серьезны, он не станет чинить мне препятствий. Он и в самом деле был настолько добр, чтобы пообещать поговорить с папой за меня. Этот разговор должен решить все, ведь папа всегда поступает так, как того желает Чарльз.

Она заметила, как пристально изучает ее кузина, и заторопилась:

– Я никогда не видела в Чарльзе столько сердечности! Он говорил о страданиях, к которым приводит брак без симпатии и любви. Он сказал, что нельзя, чтобы я прожила жизнь, полную сожаления. Ох, Софи, неужели ему больше не нравится Юджиния? Невольно ведь возникает подобное подозрение.

– Батюшки, да она ему никогда и не нравилась! – презрительно фыркнула Софи. – И уж коли он только-только обнаружил это, зачем же тогда…

Она замолчала, метнула быстрый взгляд на Сесилию и поняла намного больше, чем того желала ее кузина.

– Что ж! Вот уж действительно день чудес! – сказала она. – Несомненно, я поздравляю тебя от всего сердца, дорогая моя Сеси! И когда будет объявлена ваша помолвка?

– Ой, только не раньше, чем Огастус займется… каким-нибудь достойным делом! – объяснила Сесилия. – Но этого не так долго придется ждать, я убеждена! Или, может, его драма будет иметь успех.

Софи не моргнув глазом согласилась с подобной радужной перспективой и с притворным интересом стала слушать, как Сесилия строила самые разные планы на будущее. То, что все эти планы излагались с несколько меланхоличным выражением лица, Софи позволила себе оставить без комментариев и только повторяла свои поздравления и пожелания всяческого благополучия и счастья. Но за всем этим притворным прекраснодушием скрывалась лихорадочная работа мозга. Она отчетливо поняла, в какую ловушку загнала себя Сесилия, но ни на секунду не подумала попусту тратить свои силы на бесплодные увещевания. На сей раз требовались решительные действия, а вовсе не пустые уговоры. Ни от одной девушки, заключившей помолвку против воли своих родителей, нельзя ожидать, чтобы она пошла на попятную и отказалась от своего намерения в тот самый момент, когда она, наконец, получает согласие, которого так решительно добивалась. С каким же удовольствием Софи наподдавала бы мистеру Ривенхоллу, устроив ему и удар в правое ухо, и удар в левое ухо. Оставаться непреклонным, когда его противодействие лишь усиливало решимость сестры, было уже достаточно плохо; но отказаться от сопротивления в тот самый момент, когда Чарлбери столь значительно продвинулся и почти вытеснил поэта из ее сердца, явилось проявлением такого сумасбродства, что окончательно вывело Софи из терпения. Благодаря Альфреду Уорэкстону, этому неисправимому сплетнику, тайное обручение Сесилии и мистера Фовнхоупа получило широкую огласку. Да и, кроме того, сама мисс Ривенхолл приложила определенные усилия, чтобы продемонстрировать обществу свое совершенно определенное намерение выйти замуж за Огастуса Фовнхоупа. Потребовалась бы слишком уж большая решимость, чтобы заставить столь мягкосердечную девушку пойти наперекор всем условностям. Если мистер Ривенхолл согласился на этот брак, Софи не могла надеяться, что официальное объявление станут надолго откладывать, ну а как только оно появится в «Лондон газетт», уже ничто, как она понимала, не заставит Сесилию заклеймить себя позором обманщицы.

Вряд ли можно было бы ожидать от Сесилии, что она сумеет заставить себя отказаться от помолвки и до официального объявления, поскольку она, по-видимому, испытывала непреклонную веру в незыблемую силу привязанности мистера Фовнхоупа (веру, которую ее более проницательная кузина не могла разделять), и чуткое сердце девушки сжималось от мысли, какую невыносимую боль она причинит тому, кто был столь преданным ее воздыхателем.

Что касается экстраординарного перевоплощения мистера Ривенхолла, оно, скорее всего, не таило в себе столь уж непостижимой загадки. По крайней мере, для Софи, если не для его сестры; но хотя чувства, которые привели его к этому решению, не могли не доставлять ей удовольствие, Софи не способна была обманывать себя мыслью, будто Чарльз вознамерился разорвать свою помолвку с мисс Уорэкстон. Этого нельзя было ожидать от Чарльза, как бы пренебрежительно он ни относился к соблюдению правил приличий, ведь ни один достойного воспитания мужчина не мог нанести подобное оскорбление девушке. При этом Софи также не могла предположить, что мисс Уорэкстон, несомненно знающая о равнодушии жениха к своей персоне, сама положит конец союзу, который предполагал столь малую перспективу будущего счастья для каждой из сторон. Мисс Уорэкстон только и говорила, что о приближающейся церемонии, и никто не стал бы сомневаться, насколько брак с человеком, с которым Юджиния едва ли имела сходное мнение хотя бы по одному вопросу, был все-таки предпочтительнее для нее, чем положение старой девы.

Софи, обхватив подбородок руками, сидела и ткала свою паутину, вовсе не обескураженная ситуацией, которая, конечно же, укротила бы менее непреклонную натуру. Те, кто знали мисс Стэнтон-Лэйси лучше, мгновенно насторожились бы, понимая, что ее решение, однажды принятое, уже не изменят никакие соображения уместности и ничто не в силах удержать ее от осуществления планов, которые могли бы оказаться столь же возмутительными и предосудительными, сколь и оригинальными.

«Ошеломить – значит победить» – это высказывание, произнесенное каким-то генералом в ее присутствии, пришло ей на ум.

Она обдумала его и признала правильным. Если не застать Чарльза или Сесилию врасплох, ничто не заставит их свернуть с выбранной ими дорожки подчинения условностям. Выходило, их следовало вынудить испытать внезапный шок, причем в полной мере.

Непосредственным результатом всех ее размышлений стала беседа с лордом Омберсли, которого она перехватила по его возвращении на Баркли-сквер со скачек, где он провел весь день.

Его светлость, решительно направлявшийся в свой кабинет, это свое уединенное убежище, почуял опасность и поторопился сообщить племяннице, что он спешит, поскольку его ждут к обеду, куда ему требуется непременно попасть в пределах часа.

– Ничего страшного, – сказала Софи. – Вы виделись сегодня с Чарльзом, сэр?

– Конечно, я видел сегодня Чарльза! – проявил нервозность его светлость. – Еще утром!

– И больше нет? Он не говорил с вами о Сесилии?

– Нет, он ни о чем со мной не говорил. И скажу тебе, Софи! Я больше ничего не хочу слышать о делах Сесилии! Мое решение окончательно: я не желаю ее замужества с этим малым, с этим поэтом!

– Дорогой сэр, – обрадовалась Софи, горячо сжимая его руку, – не поддавайтесь на уговоры, не сходите с места. Я вынуждена сообщить вам ужасную новость. Чарльз собирается уговорить вас дать согласие на помолвку. Но вы должны стоять на своем.

– Как это?! – вскричал лорд Омберсли. – Ты в своем уме, Софи? Чарльз и слышать не хочет об этом, и на сей раз он прав! Какая муха укусила эту несмышленую глупую курицу, когда она отказала такому превосходному человеку, каких поискать еще надо. Никогда еще я так не сердился! Отмахнуться от Чарлбери, со всем его состоянием, свистулька она, вот и все!

Племянница решительно потянула его к дивану и заставила сесть рядом с ней.

– Дорогой дядя Бернард, если вы в точности выполните все, о чем я вас попрошу, ручаюсь вам, она выйдет замуж за Чарлбери, – заверила девушка. – Но вы должны клятвенно обещать мне не позволить Чарльзу преодолеть ваше сопротивление и переубедить вас.

– Но, Софи, говорю же тебе…

– Чарльз только сейчас сказал Сесилии, что он больше не будет отказывать ей в своем согласии.

– Бог мой, он тоже лишился рассудка? Ты, должно быть, ошибаешься, девочка.

– Честное слово, нет! Это глупейший его поступок, и очень может быть, все пойдет крахом. Остается только положиться на вас. Не отступайте от своего решения. Дорогой дядюшка, даже не пытайтесь разобраться, почему вдруг Чарльз заварил всю эту кашу. Просто послушайтесь меня. Когда Чарльз заговорит с вами на эту тему, вам следует отказываться от одобрения брака Сеси и Огастуса Фовнхоупа. А еще лучше, если вы станете настаивать на том, что не изменили своего мнения, и намерены выдать Сесилию замуж только за Чарлбери!

Лорд Омберсли, слегка сбитый с толку, предпринял слабую попытку урезонить племянницу:

– И многого я этим добьюсь, когда Чарлбери отказался от своего предложения!

– Вот уж совсем это не важно. Чарлбери по-прежнему жаждет жениться на Сесилии, и оставляю на ваше усмотрение, сказать ей об этом или нет. Она станет возражать, что намерена выйти замуж за этого несносного и надоедливого Огастуса, поскольку это ее долг. Вы можете бушевать столько, сколько вам угодно. Совсем так, как тогда, когда она впервые поведала вам о своем решении. Но самое главное, уважаемый сударь, вы должны оставаться непреклонным! Все остальное я беру на себя.

Он подозрительно посмотрел на девушку.

– Ну и ну, Софи, так дело не пойдет. Ведь это ты помогла ей оказаться в объятиях этого проклятого рифмоплета! Чарльз сам мне говорил об этом!

– Да, я, и только посмотрите, с какими роскошными результатами! У нее пропало всякое желание выходить за него замуж, и она сумела, наконец, оценить превосходные качества Чарлбери. Если бы Чарльз сейчас не вмешался, все бы пришло к желаемому вами результату.

– Ничего не понимаю! – возмутился его светлость.

– Ничего странного, почти весь этот процесс шел во время болезни малютки Амабель.

– Но тогда, – упорствовал дядя, усердно пытаясь уловить нить сказанного, – если она теперь не прочь выслушать Чарлбери, почему же, черт возьми, он снова не сделает ей предложения?

– Осмелюсь утверждать, он бы и сделал, если бы я ему позволила. Но ничего путного из этого бы не вышло. Вы только подумайте, сэр, в какую ловушку загнала себя бедняжка Сеси! Она держала при себе Огастуса в роли преданного воздыхателя многие месяцы и поклялась, что выйдет только за него или не выйдет замуж вообще. Стоит только вам дать свое согласие на этот союз, и она мгновенно почувствует себя обязанной выйти за него замуж. Любой ценой надо предотвратить официальное объявление о помолвке. Это в ваших силах, и я умоляю вас, не соглашайтесь. Не слушайте Чарльза, как бы он вас ни уговаривал. – Ее выразительные глаза улыбались ему. – Как и прежде, оставайтесь непреклонны и по-прежнему гневайтесь на Сесилию! Лучшего и не придумаешь!

Он потрепал племянницу по щеке.

– Вот проказница! Но раз Чарльз изменил свое мнение… Видишь ли, спорщик из меня абсолютно никакой!

– Тогда не спорьте с ним. Вам и надо-то только прийти в неистовую ярость, а уж на это, вы, как я знаю, очень даже способны.

Он хихикнул, выслушав этот сомнительный комплимент.

– Да, но если они не оставят меня в покое…

– Дорогой дядюшка, вы тогда поищите спасения в «Уайтсе»! Предоставьте мне позаботиться обо всем остальном. Если вы справитесь со своей ролью, уж со своей, обещаю, я справлюсь. Да, вот еще!.. Ни при каких обстоятельствах вы не должны упоминать о нашем с вами разговоре. Обещайте!

– Хорошо, хорошо! Скажу я тебе честно, Софи! По мне, что молодой Фовнхоуп, что то прокисшее создание, которое Чарльзу так уж непременно вздумалось привести к нам!

– Вот уж точно, – хладнокровно заметила Софи. – Толку из этого не выйдет никогда! Я поняла это сразу же, когда приехала в Лондон, но тешу себя достаточно обоснованной надеждой на выход из этого затруднительного положения. Только сделайте свое дело, а там уж все утрясется.

– Софи! – не сдержал восклицания дядя. – Черт возьми, тут-то ты что задумала?

Но она только рассмеялась и юркнула из комнаты.

Результат этой беседы всколыхнул и поразил всех в доме. На этот раз мистер Ривенхолл не сумел заставить отца покориться своему желанию. Все его доводы о серьезных чувствах сестры падали мимо цели. Заступничество перед лордом Омберсли за Сесилию не принесло никакого результата, кроме вспышки гнева, обрушившейся на самого Чарльза. Прекрасно осознавая, что наследник легко переспорит его, и больше всего опасаясь вступать в борьбу против воли, значительно превосходящей его собственную, лорд Омберсли почти не давал сыну возможности открыть рот. Лорд Омберсли шумел, что какую бы власть он ни предоставил Чарльзу по управлению поместьями, он все еще не снимал с себя отцовских обязанностей по отношению к дочери. И добавлял, что всегда рассматривал Сесилию больше чем наполовину обещанной Чарлбери и не станет соглашаться на ее брак с кем-то другим.

– К сожалению, сэр, – холодно отрезал Чарльз, – Чарлбери больше не волнует моя сестра. Его глаза смотрят совсем в ином направлении.

– Фу-ты! Ерунда! Этот малый все время околачивается здесь!

– Именно так, сэр! Поощряемый моей кузиной!

– Ни слову из этого не верю! – упорствовал его светлость. – Софи он не достанется.

Чарльз только усмехнулся.

– Но если он даже и посватается за Софи, я все равно не разрешу Сесилии выходить замуж за этого ее никчемного мямлю, так и можешь ей передать!

Мистер Ривенхолл все передал сестре, но поскольку в утешение добавил, что почти не сомневается, что сумеет переубедить отца, он не удивился тому спокойствию, с которым Сесилия приняла это известие. Даже тирада лорда Омберсли, которой он разразился за обеденным столом, не слишком расстроила девушку, хотя обычно она с трудом переносила гневный тон отца и на этот раз тоже не могла сдержать легкую дрожь, даже чуть-чуть зарделась. Как ни странно, меньше всего отреагировал на родительский диктат сам мистер Фовнхоуп.

Когда ему сообщили, что по-прежнему невозможно помещать объявление о помолвке в газетах, он мигнул и рассеянно заметил:

– А мы собирались это сделать? И ты говорила мне об этом? Наверное, я не придал значения. Меня сейчас сильно волнует Лепанто, ты же знаешь. Бессмысленно отрицать, что батальные сцены никогда не удаются в театре, но как мне избежать их? Этой ночью я написал лучшую часть, но так и не приблизился к решению проблемы.

– Я вынуждена сообщить тебе, Огастус, вряд ли мы вообще сможем пожениться в этом году, – перебила его Сесилия.

– Да, вряд ли! – согласился он. – Думаю, мне не следует помышлять о браке, пока я не завершу пьесу.

– Но мы должны помнить, Чарльз поставил нам условие. Тебе следует подыскать себе какое-то серьезное занятие, прежде чем объявлять о помолвке.

– Вот и прекрасно, значит, все отлично складывается, – согласился мистер Фовнхоуп. – Вопрос только в том, насколько уместно использовать приемы греческих драматургов, чтобы преодолеть возникшую трудность.

– Огастус! – В голосе Сесилии слышалось отчаяние. – Неужели твоя пьеса значит для тебя больше, чем я?

Он удивленно посмотрел на Сесилию, почувствовал, что она говорит серьезно, тут же схватил и поцеловал ее руку и улыбнулся ей:

– Какая нелепая мысль, мой очаровательный ангел! Неужели что-нибудь или кто-нибудь могут значить для меня больше, чем моя святая Сесилия? Я пишу эту пьесу только ради тебя. Как тебе нравится идея ввести хор в греческом стиле?

Лорд Чарлбери, обнаружив, что его соперник продолжает посещать Баркли-сквер, даже без всякого прежнего оправдания волнением, вызванным состоянием здоровья Амабель, испугался и потребовал объяснений у своей наставницы. Его светлость вез Софи в Мертон в своем холостяцком экипаже, и, когда она правдиво рассказала ему обо всех событиях в доме, он надолго замолчал. Так они ехали молча, при этом лорд Чарлбери не спускал глаз с дороги.

– Понятно. И когда я могу ожидать увидеть объявление? – наконец, сделав над собой заметное усилие, выдавил он из себя.

– Никогда, – ответила Софи. – Да не терзайтесь вы так, мой дорогой Чарлбери! Ручаюсь вам, в этом нет никакой нужды. Бедняжка Сеси за это время уже поняла, как она ошибалась в собственном сердце.

Услышав это, он резко повернул голову.

– Это правда? Софи, не шутите со мной! Признаюсь, я думал… я надеялся… Тогда я попытаю счастья еще раз, пока не станет слишком поздно!

– Чарлбери, для разумного человека, вы говорите глупейшие вещи! Бог мой, и каков, вы полагаете, должен быть ее ответ в столь запутанной ситуации?

– Но… если Сесилия больше не любит Фовнхоупа, если она, возможно, даже сожалеет, что отвергла мое предложение…

– Все так и есть, но это как раз тот случай, когда все вроде бы слишком просто, пока не начинаешь вникать глубже. Вы только задумайтесь! Если бы все складывалось по-другому (вы – бедный поэт, Огастус – человек состоятельный), может, ей легче было бы выслушать вас. Но все обстоит так, а не иначе! Вот ее поэт, и, как объявила Сесилия, она обещала ему свою руку и сердце, несмотря на сопротивление всей семьи… И вы ведь не можете не признать, что Огастус проявлял необыкновенную преданность по отношению к ней!

– Если он думает хоть о чем-то, кроме своих дрянных показушных стишков, я буду только удивлен!

– Да, вы правы, конечно, только едва ли ожидаете, будто моя кузина поверит этому! Он приклеился к ней и не обращает внимания ни на одну другую женщину, причем еще до того, как я приехала в Англию, а это, как вы знаете, даже в глазах общества воспринимается как необычайная преданность. Вы же, мой бедный Чарлбери, отягощены знатным положением, да еще состоянием! Это для нее пока непреодолимая преграда! Какой бессердечной должна казаться себе Сесилия, если отвергнет своего поэта и выйдет замуж за вас. Вы можете не сомневаться, эти обстоятельства гнетут ее. У нее чуткая и нежная душа. Она не станет без серьезного основания причинять боль тому, кто (согласитесь, она искренне в это верит) любит ее всем сердцем. Нам остается одно: мы должны предоставить ей серьезное основание для подобного решения.

Лорд Эверард успел слишком хорошо узнать Софи за это время, чтобы почувствовать немалое беспокойство.

– Ради всего святого, Софи, теперь-то что вы затеваете?

– Всего лишь хочу заставить Сесилию почувствовать, что это вы достойны сострадания, а вовсе не Огастус! Ничего больше!

Беспокойство его сменилось самым нехорошим предчувствием.

– Бог мой! Каким же образом?

– Осмелюсь предположить, лучше вам этого пока не знать, Чарлбери! – засмеялась девушка.

– Но, Софи, послушайте!

– Нет, зачем? В том-то и дело, вы же не говорите ничего путного, и, кроме того, мы уже прибыли на место, и у нас нет времени на обсуждение. Если на то пошло, вам, сэр, представьте себе, остается только по-прежнему довериться мне.

Экипаж уже подкатил к повороту к дому маркизы.

– Видит бог, я никогда не доверял вам и не стану этого делать впредь! – возразил лорд Эверард.

Они нашли маркизу одну и, как ни странно, бодрствующей. Она с нежностью приветствовала Софи, хотя в ее поведении заметна была некоторая скованность, и вскоре Сансия призналась, что всего два дня, как вернулась из Брайтона, где пробыла целых две недели.

– В Брайтоне! – воскликнула Софи. – Вы не говорили мне ничего об этом, Сансия! Бог мой, с чего это вы отправились туда столь внезапно?

– Но, Софи, милая, как же мне удалось бы поведать вам о своем намерении, если вы затворили себя у постели больной и больше не навещаете меня? – с обидой накинулась на нее маркиза. – А оставаться одной, все время на одном месте?.. Какая глупость!

– Совершенно верно, но вы-то имели намерение жить уединенно, настоящей затворницей вплоть до возвращения сэра Горация. Возможно, у вас есть какие-то новости от него…

– Нет, уверяю! Ни словечка!

– Ох! Ну, в общем, он удачно выполнил все свои дела и, как я предполагаю, теперь уже сможет вернуться к нам в любой момент, – слегка смутившись, сказала Софи. – Ведь маловероятно, что в это время года их задержат погодные условия. А герцог Йоркский там со своим братом?

– Бог мой, Софи, откуда мне знать? Они так похожи друг на друга, эти принцы крови. Огромные и толстенные! Я не отличаю одного от другого, – широко раскрыла маркиза полусонные глаза.

Софи пришлось удовлетвориться этим ответом. Ее провожатый на обратном пути полюбопытствовал:

– Почему вы так расстроились, Софи? Разве не может маркиза поддаться настроению всего общества, рвущегося в Брайтон?

– Может, конечно, только если бы туда же не направился и сэр Винсент Толгарт. А этого я как раз и боюсь. Никогда не видела ее такой оживленной! – вздохнула девушка.

– Да, полнейшее и ужасное разочарование! В тот первый раз маркиза завоевала мое сердце, когда я увидел, как она заснула прямо у меня на глазах!

Софи засмеялась и больше не проронила ни слова, погрузившись в легкую задумчивость вплоть до Баркли-сквер, где ее возвращения ожидал мистер Ривенхолл в очень плохом настроении. Его хмурый вопрос о том, где она пропадала, тотчас же оживил Софи, и девушка, не колеблясь, объяснила ему, куда она ездила.

– Надеюсь, не одна!

– Ни в коем случае, меня отвез туда Чарлбери.

– Понятно! Сначала о вас с Толгартом сплетничает весь город, теперь очередь Чарлбери! Блестяще!

– Я совершенно не понимаю вас, – пожаловалась Софи, сама невинность, пытающаяся разобраться, в чем ее обвиняют. – Я думала, вы не одобряли сэра Винсента только из-за его славы ветреника и ловеласа. Но не станете же вы подозревать Чарлбери в подобных выкрутасах. Ведь вы даже одно время очень хотели выдать за него свою сестру.

– Еще больше я хочу, чтобы моя кузина не приобрела себе репутацию легкомысленной особы!

– Но почему? – удивилась Софи, встретившись с ним взглядом.

Он ничего не ответил, и, выждав паузу, она решилась все же уточнить:

– Какое право имеете вы, Чарльз, возражать против каких бы то ни было моих поступков?

– Если ваш собственный хороший вкус…

– Какое право, Чарльз?

– Никакого! – сказал он. – Поступайте, как вам нравится! Это не может иметь для меня никакого значения! Вы слишком легко завоевали лорда Эверарда! Я не считал его столь ветреным и непостоянным. Берегитесь, как бы вам не потерять одного из поклонников из-за своего кокетства, поскольку, я полагаю, именно это вас и ждет!

– Бромфорд? Ой, как это будет ужасно! Вы правы, что предостерегли меня! Чарлбери пребывает в страхе, как бы тот не вызвал его на поединок.

– Мне следовало бы догадаться, что в вас я встречу одно только легкомыслие!

– Если вы будете брюзжать и нападать на меня с подобными нелепостями. Я не всегда столь легкомысленна.

– Софи! – Он сделал стремительный шаг к ней, протягивая руку, но почти тут же вернулся на прежнее место. – Лучше бы вы никогда не приезжали к нам! – сказал он и, отвернувшись, облокотился на камин и остановил взгляд на пустой решетке.

– Это жестоко, Чарльз.

Он не отвечал.

– Ладно вам, смею надеяться, вы скоро избавитесь от меня. Нет сомнений, сэр Гораций теперь уже появится в любой момент. Вот тогда и порадуетесь!

– Я должен радоваться.

Эти слова были произнесены почти неслышно. Чарльз не поднял голову и не сделал никакого движения, чтобы остановить Софи, когда она покидала комнату.

Обмен любезностями происходил в библиотеке. Софи вышла в холл, как раз в тот момент, когда Дэссет открыл парадную дверь, чтобы впустить мистера Уичболда, в ладно скроенном прогулочном костюме с бесчисленными пелеринами, в светлых высоких ботфортах и с чудовищной бутоньеркой в петлице. Он собирался было поставить свою высокую касторовую шляпу на мраморный столик, но при виде Софи взмахнул ею и отвесил девушке картинный поклон.

– Мисс Стэнтон-Лэйси! Сударыня, я ваш покорный слуга!

Она удивилась, увидев его, так как Киприана не было в городе уже несколько недель.

– Это восхитительно! А я и не знала, что вы в Лондоне! Здравствуйте! – сказала Софи, подавая ему руку.

– Только сегодня приехал, сударыня. Узнал о ваших тревогах от Чарлбери, никогда в жизни не испытывал такого потрясения! И вот я здесь, чтобы проведать вас.

– Это так на вас похоже! Спасибо, с девочкой уже почти все в порядке, хотя она ужасно похудела, бедная милая крошка, и все еще очень слаба! Вы-то мне и нужны! Вы в экипаже? Вам обязательно немедленно видеть моего кузена или вы можете сделать со мной круг по парку?

Мистер Уичболд приехал на своем фаэтоне, и его ответ на ее вопрос был однозначным. С самой изысканной галантностью он с поклоном открыл ей дверь, предупредив, однако, что в это время года ей не суждено встретить в парке никого, кроме простых горожан.

– А что, сэр, вы пожелаете, чтобы я передал мистеру Ривенхоллу? – поинтересовался Дэссет, неодобрительно уставив свой взор на некую точку где-то над левым плечом мистера Уичболда.

– Ну, скажите ему, я заезжал, но, к сожалению, не застал его дома, – ответил мистер Уичболд с беспечностью, которую дворецкий счел оскорбительной.

– Выезжаете ли вы на своем фаэтоне, сударыня? – поинтересовался мистер Уичболд, помогая ей сесть в экипаж. – Как поживают гнедые?

– Отлично. Я не трогала их сегодня, так как ездила в Мертон с Чарлбери.

– Ох… ах! – Он многозначительно закашлялся и отвел взгляд в сторону.

– Да-да, превращая себя в тему для разговоров по всему Лондону! – весело добавила Софи. – Кто передал вам эту сплетню? Мой заклятый враг?

Он мрачно кивнул, трогая лошадей.

– Неожиданно наткнулся на нее на Бонд-стрит, по пути сюда. Пришлось остановиться. Она сняла траур!

– И намерена заарканить Чарльза уже в следующем месяце! – сказала Софи, поскольку, усвоив свободную манеру общения, свойственную мистеру Уичболду, никогда не церемонилась и не подбирала слов в разговоре с ним.

– Ну, я же вам говорил, – заметил он с каким-то мрачным удовлетворением.

– Да, говорили, и я ответила тогда, что мне может понадобиться ваша добрая услуга. Вы надолго в Лондон или опять сразу же уедете?

– Уеду я на следующей неделе. Но, как бы вы ни старались, сударыня, ничего не исправить! Жаль, но это так.

– Еще посмотрим. Как вы думаете, если вам однажды придется сообщить Чарльзу, будто вы видели меня убегающей вместе с Чарлбери в дорожной карете, запряженной четверкой, как на это отреагирует ваш друг?

– Я схлопочу прямой в голову, – отвечал мистер Уичболд без колебания. – Или пощечину. Мало того, я бы на него не обиделся!

– Ой! Надо же, кажется, я бы этого не хотела, – смутилась Софи. – Ну а если это была бы правда?

– Не поверил бы он мне. Какая нужда вам убегать с Чарлбери? Да и лорд Эверард не из тех, кто бывает замешан в подобной дури.

– Понятно, но можно же и исхитриться. Ведь не полезет же Чарльз на вас с кулаками, если вы всего лишь поинтересуетесь у него, почему я уезжаю из города в сопровождении Чарлбери. Разве нет?

Немного поразмыслив, мистер Уичболд признал допустимым, что он мог бы и не схлопотать прямой в голову, если поставить вопрос подобным образом.

– Так вы согласны? – решила уточнить Софи. – Если мне придется послать вам записку, уверены ли вы, что сумеете дать об этом знать Чарльзу? Он всегда заходит в «Уайтс» днем?

– Ну, в общем, как правило, его можно найти там, но я не сказал бы «всегда», – осторожно ответил мистер Уичболд. – Подождите, а как же я смогу увидеть ваш отъезд?

– Сможете, если возьмете на себя труд прогуляться до Баркли-сквер! – возразила девушка. – Как только вы получите записку от меня, то поймете, так оно и случилось, и можете с чистой совестью сообщить обо всем Чарльзу. А я позабочусь, чтобы он узнал эту новость, как только появится дома, но иногда он не приходит обедать, и если так, все рухнет! Ну не все! Не все, возможно, но мне всегда казалось лучше, если недурной план позволяет убить двух зайцев всякий раз, когда это может получиться!

Мистер Уичболд снова погрузился в глубокое размышление. Прокрутив в голове все значения слов, сказанных Софи, он внезапно произнес:

– Знаете, о чем я думаю?

– Нет, скажите мне!

– Поймите, у меня нет никакого желания подставлять кому-то ножку. Вообще-то не такой уж он мне и близкий друг, этот Чарлбери. Отличный малый, я верю, но как-то так случилось, мы не часто встречаемся.

– Но, тогда о чем же вы? – не выдержала Софи, нетерпеливо стараясь понять все эти его пространные отвлечения от темы.

– Представьте только, Чарльз, очень даже вероятно, вызовет его на дуэль, – сказал мистер Уичболд. – Непременно подумайте об этом! Дьявольски отменный стрелок наш Чарльз! Простите, но эта мысль пришла мне в голову, – добавил он извиняющимся тоном.

– Вы правы, и я очень признательна за ваше напоминание о такой возможности! – горячо поблагодарила его Софи. – Ни за что на свете не стала бы подвергать Чарлбери опасности! Но в этом нет и необходимости, вы же понимаете.

– Ах, ну и ладно, – умиротворенно произнес мистер Уичболд. – Осмелюсь заметить, ничего страшного он не сделает, разве что отколошматит его, и только! Пустит ему немного кровь, я так думаю!

– Подерется на кулаках? О нет! Конечно же, он не станет!

– Еще как станет, – уверенно возразил мистер Уичболд. – Когда в прошлый раз я видел Чарльза (не стану сомневаться, вам лучше это знать), он был так зол на Чарлбери! Он признался, что, если не подерется с ним в ближайшее время, сам себе будет удивляться. Чарльз дьявол, а не человек в драке! Не знаю, каков боксер из Чарлбери, но должен предположить, вряд ли он под стать Чарльзу, хотя… – Неожиданно воспламенившись, он добавил: – Великолепный боец, для любителя, больше таких не встречал в моей жизни! Превосходное знание техники и твердая стойка, никогда не мельтешит, не суетится! Никаких пустых взмахов и очень редко ошибается в расчете! – Тут внезапно мистер Уичболд опомнился, в некотором замешательстве прервал свои восторги и извинился.

– Ничего, не берите в голову! – успокоила его Софи, сморщив брови. – Мне надо обдумать и эту опасность, поскольку, право, это не дело. Если я разозлю Чарльза, а, признаюсь, именно это мне и нужно…

– Ничего сложного, – вставил мистер Уичболд ободряюще. – Очень взрывной характер! И всегда таким был!

Она кивнула.

– Он будет только рад найти повод поколотить кого-нибудь, в этом нет сомнений. Впрочем, есть способ избавить от этой напасти Чарлбери. – Она втянула воздух. – Главное – решимость, и все! Никогда нельзя уклоняться от выполнения неприятных задач, если в конце концов можно добиться заветной цели. Мистер Уичболд, я очень признательна вам! Теперь я знаю, как мне быть, и не очень-то удивлюсь, если, к всеобщему восхищению, сумею добыть двух зайцев сразу!

Мисс Уорэкстон, узнав о согласии мистера Ривенхолла на брак его сестры с мистером Фовнхоупом, была так искренне потрясена, что не сумела воздержаться от попытки урезонить своего жениха. С присущим ей здравомыслием она указала на пагубные последствия подобной партии и умоляла его еще раз все хорошенько обдумать, прежде чем он продолжит поощрять Сесилию в ее безумии. Чарльз молча слушал ее, но, когда Юджиния исчерпала все аргументы, сказал, отчетливо выговаривая каждое слово:

– Я дал слово. Я не могу не согласиться со многим из сказанного вами. Мне не нравится этот союз, но я не стану вмешиваться и принуждать сестру к замужеству, которого она не желает. Я надеялся, что она очень скоро справится с тем, что воспринималось мною всего лишь как безумное увлечение. Этого не случилось. Я вынужден признать. Дело не в воображении, чувство затронуло и ее сердце.

Юджиния подняла брови, на лице появлялось выражение полупрезрительного отвращения.

– Дорогой мой Чарльз! Как это совсем на вас не похоже! Осмеливаюсь даже заметить, что мне не нужно далеко ходить в поисках влияния, побуждающего вас произносить подобные речи, но признаюсь, я едва ли могла ожидать, что вы станете повторять мнение, столь не присущее вашему характеру и, я должна добавить, вашему воспитанию.

– Неужели! Вам придется обстоятельнее объяснить мне смысл ваших слов, если вы хотите, чтобы я понял вас, Юджиния, поскольку совсем растерялся и не в силах разобраться в сказанном вами!

– Конечно, вы меня понимаете! Мы так часто беседовали с вами по тому вопросу, – мягко укорила она Чарльза. – Разве мы с вами не приходили к единому мнению, что совершенно неправильно и неприлично, когда дочь принимает решение наперекор воле родителей?

– В целом, да.

– И в частности тоже, Чарльз, когда речь идет о замужестве. Родителям девушки решать, какой союз предпочтительнее для нее. Неприлично и недопустимо, чтобы девушка влюблялась, как это принято называть у простолюдинов. Без сомнения, среди людей без родословной, дурно воспитанных это вполне обычная практика, но я склонна считать, что мужчина из приличной семьи, получивший достойное воспитание, занимающий определенное положение в обществе, предпочел бы видеть больше строгости и сдержанности в той, на ком он женится. Язык, который вы переняли, – простите мне, дорогой Чарльз! – несомненно, больше подходит для театральной сцены, чем для гостиной вашей матери!

– Да?! Скажите мне, Юджиния! Если бы я предложил вам руку, не испросив предварительно разрешения вашего отца, откликнулись бы вы на мое предложение?

– Нам не следует размышлять над нелепыми предположениями! Вы, как никто другой, не поступили бы так, – улыбнулась мисс Уорэкстон.

– Ну а если бы я так сделал?

– Естественно, нет, – спокойно ответила она.

– Премного вам благодарен! – произнес он насмешливо.

– Вам следует быть благодарным. Едва ли вам стоило бы желать, чтобы будущая леди Омберсли оказалась женщиной несдержанной, лишенной самообладания, отказывающейся исполнять дочерний долг!

– Я начинаю понимать вас, – сказал мистер Ривенхолл, и его взгляд стал жестким и строгим.

– Не сомневаюсь, поскольку вам присущ здравый смысл. Вряд ли мне надо говорить, что я вовсе не сторонница браков, где нет никакого взаимного уважения. Вряд ли такой союз сможет удачно существовать. Конечно, если Сесилия испытывает к Чарлбери отвращение, неразумно и неправильно заставлять ее выходить за него замуж.

– Вы великодушны!

– Надеюсь, – серьезно согласилась она. – Я желала бы проявлять только великодушие в отношении ваших сестер, всей вашей семьи. Их благополучие должно стать одной из моих главных целей, и, ручаюсь вам, я намерена заботиться об их благополучии.

– Благодарю вас, – отреагировал он бесцветным голосом.

Она повернула браслет на запястье.

– Знаю, вы склонны проявлять снисходительность в отношении мисс Стэнтон-Лэйси, но я думаю, вы все же признаете, ее влияние в вашем доме не всегда положительно, и это проявляется во многом. Рискую даже думать, что без ее поддержки Сесилия не вела бы себя так, как сейчас позволяет себе.

– Вот уж не знаю. И вы не стали бы говорить, будто ее появление у нас навредило нашему дому, если бы видели, как она выхаживала малютку Амабель, поддерживая и маму, и Сесилию в те трудные дни! Мне никогда ничего этого не забыть.

– Никто и не может желать от вас неблагодарности, я уверена. Все, без исключения, только восторгаются поведением мисс Стэнтон-Лэйси в те критические дни.

– Я также в долгу перед ней за то, что у меня теперь сложились вполне доверительные отношения с Хьюбертом. И опять же она тогда сильно помогла нам обоим.

– Ну, по этому поводу мы с вами всегда придерживались разного мнения, не так ли? – любезно заметила она. – Но у меня нет никакого желания спорить с вами. Я только надеюсь, у Хьюберта все по-прежнему в порядке.

– Да, у него все хорошо. Я мог бы сказать даже – слишком хорошо, поскольку этот смешной парень ни много ни мало счел для себя делом чести восполнить некоторые из пропущенных им занятий за время этих каникул. Безнадежно с головой погрузился в чтение! – Он неожиданно засмеялся. – Если он не впадет в меланхолию из-за всей этой добродетели, мне следует непременно приготовиться в скором времени услышать, как он попал в какую-нибудь ужасную переделку!

– Боюсь, вы правы, – с суровой серьезностью согласилась его собеседница. – Неустойчивость и отсутствие целеустремленности в вашем брате должны непрерывно беспокоить вас.

Мистер Ривенхолл пристально и недоверчиво посмотрел на Юджинию, но тут в комнату вошел Дэссет в сопровождении лорда Бромфорда. Чарльз сразу же двинулся новому гостю навстречу, чтобы обменяться с ним рукопожатиями, приветствуя его значительно дружелюбнее, нежели обычно.

– Боюсь, вам не повезло. Моя кузина отправилась покататься.

– Меня уже предупредили у входа. Здравствуйте, сударыня! Но я счел уместным подняться наверх и поздравить вас со счастливым выздоровлением вашей сестры, – ответил его светлость. – Мне самому пришлось обратиться к нашему милому Бэйли (превосходный человек!), и теперь он заверил меня под свое честное слово, что всякая опасность инфекции миновала.

Догадавшись по презрительной усмешке, что мистер Ривенхолл намерен произнести нечто едкое в ответ, мисс Уорэкстон довольно оперативно вмешалась в их беседу:

– Вы были нездоровы, дорогой лорд Бромфорд? Как грустно слышать! Смею надеяться, ничего серьезного?

– Бэйли считает именно так. Он полагает, что выдался необыкновенно болезненный сезон, стояла такая ненастная погода, вы же знаете, очень способствовавшая обострениям болезней горла, которым лично я особенно подвержен. Моя матушка пришла, вы можете себе это представить, в сильное волнение, поскольку я не отличаюсь крепким здоровьем. И я вынужден был не покидать свою комнату больше недели.

Мистер Ривенхолл, прижавшись широкими плечами к каминной полке, засунул руки глубже в карманы и всем своим видом демонстрировал готовность позабавиться от души. Лорд Бромфорд не обратил на это никакого внимания, но мисс Уорэкстон опознала угрожающие признаки, и ее охватили мучительные предчувствия. Она еще раз поспешила продолжить разговор:

– Полагаю, воспаления горла были очень распространены в этом сезоне. Леди Бромфорд беспокоилась не случайно. Но за вами хорошо ухаживали, я не сомневаюсь!

– Да, – согласился он. – На это мне жаловаться не приходилось, но… Короче говоря, даже мама признавалась себе, насколько была тронута преданностью мисс Стэнтон-Лэйси своей маленькой кузине. – Он поклонился мистеру Ривенхоллу, который в ответ на эту любезность учтиво кивнул, немного испортив эффект до странности мрачной усмешкой. – В моей памяти всплыли несколько поэтических строчек в связи с этим.

Мисс Уорэкстон, достаточно наслушавшаяся о безупречном поведении Софи у постели больной, могла только с благодарностью приветствовать замечание мистера Ривенхолла:

– О да, мы все их хорошо знаем!

Лорд Бромфорд, начавший было декламировать, несколько опешил, но тут же оправился и объявил:

– Рискую отметить, что любые сомнения, возникавшие у многих в отношении истинной женственности характера мисс Стэнтон-Лэйси, должны быть рассеяны в прах.

В этот момент вновь появился Дэссет, чтобы объявить о карете леди Бринклоу, подъехавшей к дому. Мисс Уорэкстон, заезжавшей в дом на Баркли-сквер только на то время, пока ее родительница ездила по делам на Бонд-стрит, пришлось попрощаться. Лорд Бромфорд заметил, что, поскольку ни леди Омберсли, ни ее племянницы не было дома, он не будет больше злоупотреблять ничьим вниманием, и уже спустя несколько минут мистер Ривенхолл мог вволю с удовольствием посмеяться. Лорду Бромфорду, пользовавшемуся особым расположением леди Бринклоу, предложили место в ландо и небольшую развлекательную прогулку до Брук-стрит, за время которой он дал полный отчет о симптомах своего недавнего недомогания.

Мистер Ривенхолл, несмотря на твердое намерение держать кузину на расстоянии вытянутой руки, не смог воспротивиться искушению и не пересказать ей этот эпизод. Как он и предполагал, Софи с удовольствием выслушала его, но резко оборвала его веселье нечаянным восклицанием:

– Как хорошо они с мисс Уорэкстон подошли бы друг другу! Как же я не подумала об этом прежде?!

– Возможно, – холодно заметил мистер Ривенхолл, – вы все-таки всегда помнили, что мисс Уорэкстон уже обручена со мной!

– Не думаю, что из-за этого, – заметила Софи. Она удивленно подняла бровь. – Вы оскорблены, Чарльз?

– Да!

– Ох, Чарльз, удивляюсь я вам! – сказала она с неудержимым бульканьем. – Какой же вы скрытный и лживый!

Поскольку, произнеся эти слова, она предприняла стратегическое отступление, ему оставалось только впиться взглядом в безучастную дверь.

После этой сцены мистер Ривенхолл решительно объявил матери, что поведение Софи перешло от плохого к худшему. Но полная мера ее невыносимости не раскрывалась перед ним еще целых два дня.

Приказав конюху запрячь недавно приобретенного молодого жеребца в тильбюри, он неожиданно для себя узнал, что мисс Стэнтон-Лэйси уже уехала на этом экипаже всего за полчаса до его появления.

– Поехала на моем тильбюри? – переспросил он, и в его голосе появились раздраженные нотки. – С какой лошадью?

Конюх явно испугался столь требовательного тона хозяина.

– С тем, молодым, сэр!

– Вы впрягли молодого жеребца для мисс Стэнтон-Лэйси и она поехала одна? – Мистер Ривенхолл говорил медленно, отчетливо произнося каждое слово, чем почти лишил слугу дара речи.

– Мисс сказала… мисс не сомневалась… вы не станете возражать, сэр! – запинаясь, стал оправдываться этот горемыка, поняв, какую допустил ошибку. – Я ведь пару раз видел, как она правила вашими серыми, сэр, да и в этот раз вы не делали никаких запретов. А она так спокойно и уверенно говорила. Я полагал, вы ей разрешили, сэр, и не мог подумать иначе!

Мистер Ривенхолл несколькими едкими словами разрушил все иллюзии, которые мог еще питать юноша, добавив свое особое мнение, которое, если излагать его вкратце, отвергало любые претензии конюха, если тот и мог бы еще их лелеять, на способность думать вообще. Юноша, не осмеливаясь рискнуть и попытаться представить новые объяснения, обреченно молчал, ожидая, когда его вышвырнут вон.

Но ничего подобного не последовало. Каким бы строгим хозяином ни был мистер Ривенхолл, он всегда оставался справедливым и даже в гневе сумел проявить объективность, имея полное представление о средствах, которые его бессовестная кузина могла использовать для достижения своей цели. Он взял себя в руки и резко спросил:

– Куда она поехала? В Ричмонд? Отвечайте же!

Видя, что провинившийся конюх не в силах собраться с мыслями, другой, личный конюх лорда Омберсли, вмешался в их разговор, почтительно обращаясь к сыну своего хозяина:

– Ой, нет, сэр! Нет, конечно! Это миледи и мисс Сесилия с час назад отправились в четырехместной коляске в Ричмонд. И мисс Амабель с собой взяли, сэр.

Мистер Ривенхолл, знавший о запланированном посещении родственницы, живущей в Ричмонде, сдвинул брови и посмотрел на конюха. Конечно же, договаривались и о том, что Софи будет сопровождать тетю и кузин, и теперь он в недоумении пытался представить, какие мотивы могли заставить эту негодную девчонку передумать ехать с ними. Но это было самой незначительной из проблем. Молодой гнедой жеребец, которым Софи, по своему безрассудству, собралась править, был существом своевольным, отнюдь не привычным к городскому движению и, конечно же, совсем непригодным, чтобы слушаться рук молоденькой девушки. Мистер Ривенхолл справлялся с ним, но даже такой замечательный ездок, как мистер Уичболд, образно отметил, что жеребец этот оказался сущим наказанием. Мистер Ривенхолл, перебрав в памяти некоторые из самых безобидных трюков гнедого, почувствовал, как холодеет от неприятного предчувствия. Именно страх заставил его рассвирепеть. Да, сначала он рассердился, как сердился всякий раз, когда без разрешения брали его лошадей, но ничего не могло сравниться с неимоверной яростью, охватившей его теперь. Софи вела себя непростительно (в тот момент у него не возникло желания обдумывать то, что ее поведение странным образом не соответствовало ее привычкам) и могла уже сейчас лежать где-нибудь на мостовой со сломанной шеей.

– Седлай Громовержца и вороную упряжную! – скомандовал он неожиданно. – Быстро!

Оба конюха помчались выполнять приказание, обмениваясь взглядами, которые говорили больше, чем объемистые тома романов. Никто, даже конюхи с постоялых дворов, привыкшие менять лошадей в почтовых каретах за пятьдесят секунд, не мог бы работать быстрее; и пока конюшенные провожали взглядом хозяина, изумляясь столь непривычному развитию событий, мистер Ривенхолл, сопровождаемый на безопасном расстоянии своим конюхом, на большой скорости направлялся в Гайд-парк.

Чарльз все рассудил правильно, но, возможно, ему просто не повезло, что он должен был приблизиться к своей кузине в тот момент, когда молодой гнедой, сначала попытавшись стать на дыбы между оглоблями при виде маленького мальчика, запускавшего бумажного змея, затем сделал энергичную попытку пнуть половицы тильбюри. Мистер Ривенхолл, который почти поверил себе, что смог бы простить Софи все, если только найдет кузину целой и невредимой, понял, как он ошибся. Бледный от ярости, он спешился, перекинул уздечку через голову Громовержца, кинул ее в руки груму, коротко приказав отвести коня домой, рывком запрыгнул в экипаж и схватил поводья. Несколько минут он полностью был занят конем, и у Софи хватило времени насладиться его мастерством. Мисс Стэнтон-Лэйси не считала, что сама она справлялась с конем так уж из рук вон плохо, поскольку, как бы он того ни желал, гнедой не понес ее, но она не могла претендовать на мастерство мистера Ривенхолла, с которым тот укротил бесстрашного и неутомимого жеребца. Смягчать гнев мистера Ривенхолла никак не входило в ее планы, но против своей воли она воскликнула:

– Ах, какой же вы отменный мастер! До сегодняшнего дня я могла это только предполагать!

– Вовсе не нуждаюсь в ваших похвалах! – вспыхнул мистер Ривенхолл, лицо и голос его занятно разнились с твердой и спокойной хваткой рук. – Как вы посмели?! Как вы посмели?! Вы бы только получили по заслугам, если бы сломали себе шею! То, что вы не переломали колени моей лошади, я должен считать чудом!

– Уф-уф! – Софи решительно возмещала предыдущий промах, подкидывая этот многообещающий хворост в тлеющий огонь.

Результат оправдал ее ожидания. Возвращение на Баркли-сквер не заняло много времени, но мистер Ривенхолл вложил в каждую минуту, проведенную ими вместе, всю накопившуюся за прошедшие две недели ярость.

Он разругал в пух и прах характер своей кузины; осудил ее поведение, ее мораль и ее воспитание; обозначил свое страстное желание, чтобы ему дали волю вымуштровать ее, преподать ей урок, и, тут же, на одном дыхании, пожалел несчастного, который проявит достаточно глупости и женится на ней; и выразил пылкую надежду на наступление того дня, когда он сможет освободиться от ее невыносимого присутствия в его доме.

Сомнительно, сумела бы мисс Стэнтон-Лэйси оказать сопротивление потоку этого красноречия. Но на сей раз она не предпринимала никаких попыток для этого, только сидела подле своего обвинителя, сложив руки и потупив взгляд. Софи не сомневалась, что, увидев ее целой и невредимой, Чарльз по какой-то совершенно необъяснимой причине рассвирепел еще больше, доведя себя буквально до белого каления. За время ее немыслимой прогулки случались моменты, когда она сомневалась, хватит ли у нее умения сохранить в целости себя или коня до завершения этой авантюры. Никогда еще Софи так не радовалась встрече с кузеном; и одного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы понять, до какой степени он беспокоился за ее жизнь, так как даже от самого искусного конюха нельзя было ожидать, что тот сумеет сразу же почувствовать нрав этого нового коня из его конюшни. Чарльз Ривенхолл мог говорить все, что ему заблагорассудится, ее он обмануть не мог.

Наконец он остановился у дома на Баркли-сквер и резко буркнул, что она сумеет выбраться из коляски и без посторонней помощи. Софи покорно повиновалась, и мистер Ривенхолл уехал, не задержавшись даже, чтобы удостовериться, зашла ли его кузина в дом.

Все это происходило вскоре после полудня. Мистер Ривенхолл не возвращался домой, и как только его абсолютно недисциплинированная кузина убедилась, что ей отнюдь не грозит его внезапное появление, она сначала позвала лакея и послала его с поручением на ближайший извозчичий двор, а затем села писать несколько писем, тщательно подбирая слова. К двум часам Джон Поттон, озадаченный, но так ничего и не заподозривший, мчался в Мертон с одним из этих писем в кармане. Если бы ему доверили содержание этого послания, возможно, он не спешил бы так усердно из Лондона.

«Дорогая Сансия, – писала Софи. – Я оказалась в ужасно щекотливой ситуации и самым настоятельным образом прошу вас присоединиться ко мне в Лэйси-Мэйнор, и немедленно. Не подведите меня, или мне конец! Эштид находится всего в десяти милях от Мертона, поэтому вам нечего бояться утомительной дороги. Я покину Лондон в пределах этого часа и рассчитываю с этого момента только на вас. Всегда преданная вам, Софи».

По возвращении лакей, выполнявший ее поручение, с удовольствием получил полгинеи за свои труды и снова отправился в путь, доставлять для нее два запечатанных конверта. Один он оставил для мистера Уичболда в снятой тем квартире, чтобы доставить другой, ему пришлось сначала добраться до дома лорда Чарлбери, затем в тир Мэнтон-Гэлери, а оттуда в клуб на Брук-стрит, где он, наконец, обнаружил адресата.

Лорд Чарлбери, вызванный в холл, чтобы лично получить письмо, с большой степенью удивления прочел его, но, щедро оплатив посыльному, попросил его передать на словах мисс Стэнтон-Лэйси, что он полностью в ее распоряжении.

Тем временем мисс Стэнтон-Лэйси, которая глубокомысленно дала слишком бдительной Джейн Сторридж выходной, поручила другой горничной, не скрывавшей своего удивления, упаковывать ночную рубашку в дорожную сумку и села, чтобы написать еще два письма. Софи все еще занималась письмами, когда лорда Чарлбери позвали в салон.

– Я знала, что могу рассчитывать на вас! Спасибо! Только позвольте мне закончить это послание, – сказала она, оторвавшись от письма и улыбаясь.

Лорд Эверард дождался, пока за Дэссетом закроется дверь, и потребовал объяснения.

– Черт возьми, что-то неладно, Софи? Почему вам надо ехать в Эштид?

– Там мой дом, дом сэра Горация!

– Действительно! Я не знал, но так внезапно! Ваша тетя… ваша кузина?..

– Не засыпайте меня вопросами! – попросила она. – Объясню вам все по дороге, если вы будете столь любезны и согласитесь сопровождать меня. Это недалеко, можно добраться за один перегон, не сомневайтесь.

– Естественно, я поеду с вами, – тут же согласился он. – А Ривенхолла нет дома?

– Я не могу просить его сопровождать меня. Прошу вас, позвольте мне закончить это письмо Сесилии!

Лорд Эверард извинился и отошел к креслу у окна. Умение держать себя в руках не позволило ему давить на девушку и требовать объяснений. Софи явно что-то скрывала от него, и он был этим очень озадачен. Озорной огонек почти исчез из глаз этой плутовки; она, казалось, погрузилась в необычно серьезное настроение. Обстоятельство это застигло врасплох лорда Чарлбери и сделало беззащитным. Теперь он волновался только о том, как лучше помочь девушке.

Послание Сесилии было скоро закончено и запечатано сургучной печатью. Когда Софи встала из-за письменного стола, лорд Чарлбери все же рискнул спросить, желает ли она, чтобы он отвез ее в Эштид в своем экипаже.

– Нет, нет, я наняла почтовую карету! Скорее всего, она вот-вот прибудет сюда. Надеюсь, вы не в экипаже?

– Да, я пришел пешком с Брук-стрит. Вы собираетесь пожить в поместье?

– Толком не знаю. Подождете, пока я надену шляпу и плащ?

Он согласился, Софи ушла и почти тотчас же вернулась с Тиной, прыгавшей вокруг нее в ожидании прогулки. Наемный экипаж уже ждал у дверей, и Дэссет, ничуть не менее озадаченный, чем лорд Чарлбери, послал лакея привязать дорожную сумку мисс Стэнтон-Лэйси.

Софи отдала Дэссету оба письма, дав указание передать их мистеру и мисс Ривенхолл сразу же по их возвращении домой. И уже спустя пять минут она сидела подле Чарлбери в почтовой карете и выражала надежду, что угрожающий ливень так и останется всего лишь угрозой до тех пор, пока они не достигнут поместья Лэйси. Тина запрыгнула к ней на колени, и Софи рассказала его светлости, как в Грин-парке они наткнулись на пса той же породы, который не делал никакого секрета из своего восхищения Тиной.

Кокетство Тины следовало обсудить должным образом; затем перешли к забавному рассказу о ревности спаниеля мистера Ривенхолла, привезенного им из поместья на несколько дней; и таким образом мало-помалу лорд Чарлбери оказался втянутым в обсуждение охоты на фазанов, лис и самых разных охотничьих интересов. Это все продолжалось до того момента, как они миновали Кеннингтонскую дорожную заставу. К тому времени его светлость, чье первое изумление уже прошло, был настороже. Как ему показалось, бедовая озорница снова проснулась в Софи, о чем говорило вернувшееся привычное для него выражение ее глаз. По пути он из вежливости позволил ей обратить его внимание на любопытную колокольню круглой формы, увенчанную квадратным деревянным сооружением, с низким шпилем, обшитым гонтом; но, когда Софи снова откинулась назад в своем углу кареты, он спросил, внимательно всматриваясь в ее лицо:

– Софи, мы с вами, случайно, не убегаем без обручения?

В ответ раздался ее заливистый смех.

– Нет, нет, все совсем не так плохо! Мне следует вам все рассказать?

– Я прекрасно понимаю, что у вас есть некий жуткий план, который вы сейчас и воплощаете в жизнь! Давайте уж выкладывайте мне все сразу и начистоту!

Она искоса посмотрела на своего спутника, и теперь у него уже не осталось сомнений. В глазах девушки опять сидел бесенок.

– В общем, если говорить правду, Чарлбери, я просто взяла и похитила вас.

После ошеломленного молчания он начал смеяться. В этом она с готовностью присоединилась к нему, но, когда лорд Чарлбери оправился от первого впечатления, он все же решил уточнить детали, невзирая на всю нелепость услышанного.

– Мне следовало бы догадаться, что меня втягивают в очередную дикую историю, когда я заметил отсутствие подле вас вашего преданного Поттона! Ну и каков ваш замысел, Софи? Почему я похищен? С какой целью?

– Что тут дикого? Я должна быть очень сильно скомпрометирована, чтобы вам оставалось только жениться на мне, – ответила Софи как ни в чем не бывало, словно констатировала вполне очевидный факт.

Сие бодрое объяснение произвело немедленный эффект. Он вздрогнул, резко выпрямился в струнку и не сдержал восклицания:

– Софи!

– Да не пугайтесь вы так! Я послала Джона Поттона с письмом к Сансии с просьбой немедленно приехать в Лэйси-Мэйнор, – улыбнулась Софи.

– Боже правый, неужели вы ставите свои планы в зависимость от действий маркизы в ответ на вашу просьбу?!

– О да, конечно! Понимаете, у Сансии добрейшее сердце, она никогда не подведет меня, если я особенно нуждаюсь именно в ее помощи.

Лорд Чарлбери вздохнул спокойнее, устроился поудобнее на подушках, но все же не преминул заметить:

– Никак не могу понять, ради чего! Теряюсь в догадках. И зачем вы все это затеяли?

– Зачем? Ну разве не понятно? Я оставила письмо для Сесилии, где сообщаю ей, что собираюсь пожертвовать собой…

– Премного благодарен! – вставил его светлость.

– …и вами, – безмятежно продолжала Софи, не замечая его язвительного замечания, – с тем, чтобы, наконец, лишить аргументов моего дядю. Вы же знаете, я вам говорила, как убедила его объявить бедняжке Сеси свое неизменное решение: она должна выйти замуж только за вас! Если я правильно разбираюсь в характере Сеси, эта потрясающая новость заставит ее поспешить в Эштид, спасать нас обоих. Если, мой дорогой Чарлбери, вы и тогда не сумеете помочь себе, воспользовавшись возможностью, которая вам представится, я умываю руки. Мне вам уже ничем не помочь!

– Сдается мне, лучше бы вы умыли руки много раньше! – последовал его неблагодарный ответ. – Возмутительное легкомыслие, Софи, вопиющее! Ну а если ни Сесилия, ни маркиза не появятся в Лэйси? Позвольте мне заметить, на свете не существует причин, которые могли бы заставить меня скомпрометировать вас!

– Само собой разумеется! Мне это тоже совсем не по душе. Если все пойдет не так, как я задумала, вам придется провести ночь в Литерхеде. Это не слишком далеко от Лэйси-Мэйнор, и я полагаю, вы сумеете терпимо устроиться в «Лебеде», там есть такая гостиница. Или вы могли бы взять карету и уехать назад в Лондон. Но уж Сансия-то не подведет меня точно.

– Вы объяснили Сесилии, что обманом похитили меня? – потребовал он ответа.

Она кивнула, и он не сдержался от возмущения:

– Похоже, я смог бы убить вас! Так провести меня! А я-то принял все за чистую монету! И какую же роль вы отвели мне в этой своей умопомрачительной затее? Шута горохового!

– Сесилия так не подумает. Вспомните, что я сказала вам на днях. Она должна проникнуться жалостью к вам, а не к Огастусу. Кроме того, и меня не переубедить в этом, милая глупышка будет сгорать от мучительной ревности. Только представьте себе это! Я совсем зашла было в тупик, но тут вспомнила, как однажды услышала фразу, произнесенную одним выдающимся полководцем: «Ошеломить – значит победить!» Невероятно удачное стечение обстоятельств.

– Так уж все сложилось, не правда ли? – не удержался он от сарказма. – Мне пришла в голову отличная идея, пожалуй, я выйду на следующей же заставе.

– Вы разрушите весь мой план, если поступите так.

– Но это отвратительно, Софи!

– Да, но только если бы не благородное побуждение!

Он ничего не ответил, и она тоже замолчала. Несколько минут прошло в полном молчании.

– Давайте уж лучше выкладывайте мне все. У меня нет никакого сомнения, до моего сведения вы довели только часть задуманного. И какая роль во всей этой истории отведена Чарльзу Ривенхоллу? – заговорил, наконец, лорд Эверард, обдумав все происходящее.

Она обняла Тину.

– Увы! Я жутко поссорилась с Чарльзом, и теперь мне приходится искать убежище в Лэйси-Мэйнор, – скорбным голосом произнесла она.

– И очевидно, оставили ему письмо, в котором написали об этом!

– Само собой разумеется!

– Веселенькую встречу для себя я предвижу! – ехидно прокомментировал он.

– В этом-то и состояло самое трудное! – не стала спорить девушка. – Но я думаю, я сумею справиться и с этим. Обещаю, Чарлбери, вы должны выйти из этой передряги целым и невредимым… ну ладно, может, и не совсем целым и не совсем невредимым, но все-таки почти совсем целым и почти совсем невредимым!

– Вы и представить себе не можете, как меня успокоили! Мне ни в коей мере не сравниться с Ривенхоллом ни в стрельбе из пистолета, ни в кулачном бою, но, осмелюсь заметить, поверьте, я не такой уж большой трус, чтобы бояться встречи с ним.

– Я верю, но Чарльзу совсем некстати было бы нокаутировать вас. Я правильно выразилась?

– Совершенно правильно!

– Или всадить в вас пулю, – закончила она с присущей ей непоколебимой прямотой.

Чарлбери не удержался и прыснул от хохота.

– Да, похоже, как я вижу, Ривенхолл более достоин сожаления, нежели я! А с какой целью вы поссорились с ним?

– Мне нужен был предлог для спешного бегства с Баркли-сквер! Вы только представьте! Я не придумала ничего лучше, чем запрячь на прогулку того молодого гнедого, купленного им совсем недавно. Красивый жеребец! Такой бесстрашный! Но совершенно непривычный к лондонскому движению и слишком уж силен. Женщине его не удержать!

– Я видел этого жеребца. Неужели вы это серьезно, Софи? Вы хотите сказать, что запрягли его в коляску для прогулки?

– Ну да… ужасно, вы согласны? Уверяю вас, меня по-настоящему мучили угрызения совести. Однако ничего страшного не случилось. Жеребец не понес, и Чарльз пришел мне на помощь прежде, чем у меня начались серьезные проблемы. Но чего мой кузен только не наговорил мне! Никогда раньше не видела его в такой ярости. Мне не вспомнить и половину тех оскорблений, которые он обрушивал на мою голову. Ну да ладно, зато у меня появился повод, а я в нем нуждалась, удрать от него подальше.

Лорд Чарлбери прикрыл глаза. Возникла мучительная пауза.

– Без сомнения, предварительно информировав его, что вы нашли защиту у меня?

– Нет, в этом не было нужды. Об этом ему расскажет Сеси!

– Разумеется! Как удачно складываются обстоятельства! Надеюсь, вы хоть красивый венок принесете на мои похороны?

– Непременно! При естественном ходе вещей вы, вероятно, умрете раньше меня.

– Если я выживу в этой авантюре, никаких вопросов не останется. Ваша судьба ясно предначертана – вы будете убиты. Понять не могу, как это случилось, что вас до сих пор никто не убил.

– Как странно! И Чарльз как-то сказал мне это или что-то в этом роде.

– Ничего странного не вижу. Любому разумному человеку должно прийти на ум нечто подобное после общения с вами.

Она засмеялась, но все же сказала:

– Нет, вы несправедливы! Я же никогда никому не причиняла ни малейшей боли. Может быть, в отношении Чарльза мой трюк и не сработает, но в вашем случае я убеждена, все должно получиться. К всеобщему удовольствию. Бедняжка Сеси! Только подумайте, каково ей выходить замуж за Огастуса и обречь себя всю оставшуюся жизнь слушать его вирши.

Анализ этого аспекта дела возымел на лорда Чарлбери столь сильное и убедительное действие, что он сдался и погрузился в молчание. Он не возобновил никаких попыток увещевать Софи, и на следующей заставе ничего не предпринял, похоже смирившись со своей судьбой.

Дом в поместье Лэйси-Мэйнор, расположенный несколько в стороне от главной дороги, представлял собой особняк, возведенный в эпоху Елизаветы, существенно перестраиваемый последующими поколениями, но все еще сохранивший былую красоту. К дому вела аллея, обсаженная деревьями благородных пород и когда-то пересекавшая ухоженный парк. За парком этим из-за постоянного отсутствия и явного небрежения такого хозяина, как сэр Гораций, в последние годы почти не ухаживали, отчего разросшийся кустарник мало чем отличался от естественных зарослей, а необрезанные кусты роз росли как придется на давно не полотых цветочных клумбах. День был пасмурный, но редкие лучи солнца, проникавшие сквозь просветы в низких облаках, освещали давно не мытые стекла окон дома. Тонкий дымок, струившийся из одной трубы, казался единственным ощутимым признаком того, что дом все еще обитаем. Софи вышла из кареты и стала внимательно оглядываться, пока Чарлбери изо всех сил дергал за металлический шнурок колокольчика у парадной двери.

– Все здесь, похоже, в отвратительном беспорядке! – заметила девушка. – Следует попенять сэру Горацию, это не дело! Нельзя настолько пренебрегать домом. Здесь работы хватит для целой армии садовников. Понимаете, он никогда не любил это место. Иногда мне приходило в голову, не из-за того ли, что моя мама умерла именно здесь.

Лорд Чарлбери пробормотал нечто сочувственное, но Софи жизнерадостно продолжала:

– Хотя могу взять на себя смелость утверждать, что причиной всему его потрясающая лень. Дерните звонок еще раз, Чарлбери.

Спустя довольно долгое время они услышали звук шагов внутри дома, последовавший за этим скрип отодвигающегося засова и звон цепи, снятой с двери.

– Мир, Софи! – заявил Чарлбери. – Разве мог я надеяться когда-нибудь оказаться на страницах романа. А ждет ли нас паутина и скелет под лестницей?

– Боюсь, нет, но только подумайте, как было бы восхитительно! – радостно подхватила шутку Софи, но не успела договорить, поскольку в этот момент дверь приоткрылась и в проеме появилось удивленное лицо.

– День добрый, Клэйвринг! Да, это действительно я, вот, приехала домой повидаться с тобой и Матильдой. Как вы тут поживаете?

Слуга, худощавый мужчина с поседевшими висками и согнутой спиной, какое-то время рассматривал ее, потом буквально открыл рот от удивления:

– Мисс Софи! Боже, барышня, если б нам знать-то о вашем прибытии! Так заволновался, когда звонок-то услышал. Сюда, Мэтти! Слышь, Мэтти! Это мисс Софи!

На заднем плане, на контрасте с его худобой, появилась женщина невероятных размеров и, ахая и охая, пыталась на ходу развязать завязки замасленного передника. В необыкновенном волнении миссис Клэйвринг приглашала молодую хозяйку войти в дом, по ходу извиняясь за беспорядок. Их совсем никто не предупредил о ее появлении, господин сказал, что пришлет нарочного, когда вернется из дальних стран, она даже сомневается, есть ли хоть щепотка чая в доме, знать бы ей о желании барышни посетить их, она распорядилась бы дымоходы прочистить, прибрать лучшую комнату и чехлы повсюду снять.

Софи успокоила ее, объяснив, что она никак не ожидала найти дом в полном порядке, и вошла в холл. Это было огромное помещение, облицованное панелями, с низким потолком, в одном конце которого начиналась красивая дубовая лестница с широкими пологими ступенями, ведущая на верхние этажи дома. Все стулья и кресла были накрыты полотном, на раздвижном столе, установленном в центре комнаты, лежал слой пыли. В нос ударил неприятный запах сырости и затхлости. Большое мокрое пятно на одной стене делало это явление легко понятным.

– Мы должны открыть все окна и зажечь камины! – оживилась Софи. – А маркиза, госпожа испанка, еще не приезжала?

Ее заверили, что никаких испанок в поместье не видели, в связи с чем Клэйвринги, казалось, посчитали себя очень удачливыми.

– Отлично! – сказала Софи. – Она вот-вот приедет, и нам следует постараться сделать все здесь хоть чуть-чуть уютнее до того, как мы впустим маркизу в дом. Принеси немного дров и лучин растопить этот камин, Клэйвринг, а ты, Мэтти, не снимешь ли чехлы. Если в доме совсем нет чая, уверена, эль-то найдется. Будь любезна, принеси немного для лорда Чарлбери. Чарлбери, прошу прощения, но я вынуждена была пригласить вас в этот совсем беспризорный дом. Постой, Клэйвринг! А конюшни в порядке? Мне не хочется отправлять назад карету, лошадей надо покормить, а форейторам дать чем-нибудь подкрепиться.

Лорд Чарлбери уже откинул все сомнения и явно забавлялся комичностью ситуации, в которой оказался столь неожиданным для себя образом.

– Позвольте мне заняться этим. Если Клэйвринг покажет мне дорогу к вашим конюшням…

– О да, прошу вас! – не дав ему договорить, поблагодарила Софи. – Я должна проверить, какие комнаты более всего пригодны, а пока мы не разожгли камин, здесь слишком уж неуютно для вас.

Его светлости не составило труда правильно понять ее слова, и он поспешил удалиться, чтобы не мешать никому своим присутствием. Клэйвринг повел форейторов в конюшню (на счастье, крыша там была еще крепкая), где всем заправлял пожилой конюх, доживавший там свой век. Слезящиеся старческие глаза заметно оживились при виде лошадей, пусть и таких невзрачных. Дородная невысокая коренастая лошадь и пара рабочих лошадок с фермы были теми немногими обитателями просторной конюшни, за которыми ухаживал старик, но он клятвенно заверил его светлость, что лошадям и свежей подстилки, и корму предостаточно, и сухие стойла им найдутся, а форейторов он попотчует у себя в доме, примыкавшем к конюшне.

Лорд Чарлбери позволил себе немного прогуляться по парку, пока тяжелые капли дождя не заставили его повернуть назад к дому. Там он нашел, что чехлы со стульев в холле убраны, пыль вытерта, в огромном камине зажжен огонь.

– Не слишком сейчас и холодно, – сказала Софи, – но все-таки так будет веселее.

Его светлость, с сомнением проследив взглядом за струйками дыма, тянувшимися от камина в комнату, достаточно смиренно согласился с этим мнением и даже несколько картинно стал греть руки над крохотными голубоватыми языками пламени, прорывавшимися среди углей. Более сильный порыв дыма заставил его закашляться и отступить. Софи, стоя на коленях, попыталась перемешать черную массу, чтобы обеспечить приток воздуха.

– По-моему, в дымоходе явно гнездо скворца, – невозмутимо заметила девушка. – Матильда, правда, утверждает, будто камины всегда дымят какое-то время, пока не просохнут и не согреются дымоходы. Ладно, мы еще успеем в этом убедиться. Я нашла немного чая в одном из буфетов в кладовой, и Матильда сейчас нам его приготовит. Она и представления не имела, где его искать. Интересно, как долго он пролежал в буфете?

– Действительно, интересно, – откликнулся его светлость, мысленно уносясь к давно забытым временам старинной усадьбы.

– К счастью, чай не портится от долгого хранения, – сказала Софи. – А может, портится?

– Понятия не имею, но мы и в этом еще успеем убедиться, – услышала она в ответ.

Чарлбери прогуливался по залу, осматривая картины и убранство.

– Какой позор держать такое место в запустении и позволять ему разрушаться! – сердился он. – Какой очаровательный дрезденский фарфор, а в этого арлекина я просто влюбился. Интересно, почему вашему отцу, пока он служил за границей, не приходило в голову сдавать дом каким-нибудь приличным людям. Неужели лучше вот так позволять всему тут гнить или превращаться в труху.

– Ну, многие годы он пускал сюда жить мою тетушку Клару! – воскликнула Софи. – Слишком эксцентричная была особа, держала уйму кошек, и умерла два года назад.

– Не думаю, чтобы она очень хорошо заботилась о доме, – сказал Чарлбери, надевая пенсне и рассматривая пейзаж в тяжелой позолоченной раме.

– Нет, боюсь, она вообще ни о чем не заботилась. Не беда! Сэр Гораций скоро тут все наладит. Ну а пока Матильда должна привести в порядок малую гостиную, где мы сможем уютно посидеть сегодня. – Софи слегка нахмурилась и призналась: – Единственное, что меня немного беспокоит, – это обед. Сдается мне, Матильда имеет весьма смутное понятие о кулинарии, а я, вынуждена признаться, вообще ничего не смыслю в приготовлении пищи. Вы можете сказать, какие пустяки, но…

– Нет, – решительно перебил девушку его светлость. – Я не стану говорить ничего подобного. Мы и обедаем здесь? Это необходимо?

– О да, я уверена, нам надо на это настроиться, – последовал ответ. – Я не представляю, когда нам следует ожидать Сесилию, но едва ли можно предположить, чтобы она добралась до нас раньше семи часов, поскольку они с тетей с утра уехали в Ричмонд и, скорее всего, настроены провести там почти весь день. Вы интересуетесь картинами? Показать вам Длинную галерею? Там самые лучшие, как мне кажется.

– Благодарю вас, с удовольствием посмотрю. Вы полагаете, Ривенхолл будет сопровождать сестру?

– Ну, я так задумала. В конце концов, едва ли она поедет одна, и наверняка в столь щекотливом деле ей проще всего обратиться именно к нему. Все может статься, конечно, но будьте уверены, если Чарльз не приедет вместе с Сеси, он поспешит вслед за ней. Пойдемте в галерею, пока нам готовят чай.

Она пошла вперед к лестнице, остановившись по пути у кресла, чтобы взять оттуда свой довольно вместительный дорожный ридикюль. Галерея, опоясывавшая северную сторону дома, была погружена в могильную тьму, тяжелые гардины закрывали несколько высоких окон. Софи начала открывать их, по пути давая пояснения:

– Здесь два Ван Дейка и, как считают, кое-что Голбейна, хотя сэр Гораций сомневается. А это – портрет моей матери, написанный Хопнером. Я совсем не помню ее, но сэру Горацию портрет никогда не нравился. Он говорит, художник сделал ее жеманной, а жеманницей она никогда не была.

– Вы не слишком похожи на нее, – отметил Чарлбери, глядя на портрет.

– Ой, да куда мне! Ее считали восхитительной, настоящей красавицей! – сказала Софи.

Он улыбнулся, но ничего не сказал. Они перешли к следующей картине, и так обошли всю галерею, когда Софи предположила, что Матильда уже приготовила им чай. Она посчитала необходимым опять закрыть шторы, поэтому Чарлбери направился к окнам. Он успел закрыть два окна и собрался уже закрыть третье, как Софи, откуда-то из-за спины, остановила его:

– Подождите минутку. Вы можете разглядеть беседку с того места, где стоите?

Лорд Эверард замер, как стоял, с поднятой рукой на фоне окна.

– Я могу разглядеть какое-то строение сквозь деревья, может, это и есть…

Но он не успел договорить. Раздался резкий звук выстрела, и он отпрыгнул в сторону, сжимая предплечье, которое словно обожгло раскаленной кочергой. Мгновение он вообще ничего не понимал, потом сообразил, что на рукаве остался пороховой след, сам рукав продырявлен, из дыры сочится кровь, а Софи прячет изящный небольшой пистолет.

Девушка немного побледнела, но ободряюще улыбнулась и подошла к нему.

– Умоляю, простите меня! Скверное это дело, но я подумала, будет, похоже, еще хуже, если я предупрежу вас.

– Софи, вы сошли с ума? – взбешенно спросил он, доставая носовой платок, чтобы перевязать руку. – Какого дьявола, что это вам взбрело в голову играться с пистолетом?

– Пойдемте в какую-нибудь спальню, и позвольте мне перевязать вас. Я все приготовила заранее. Я боялась, что вы сильно разозлитесь, ведь это так оскорбительно. Мне понадобилась вся моя решимость, чтобы пойти на это.

С этими словами она осторожно повела его к двери.

– Но с чего это вы? Ради бога, чем я провинился перед вами, если у вас возникла потребность продырявить меня?

– Даже не думайте, ничем! В эту дверь, пожалуйста, и снимите с себя сюртук. Больше всего я боялась, как бы вы не пошевелились и не сбили мне цель, иначе я бы раздробила кость. Как вы думаете, рука не повреждена, ведь правда?

– Ничего вы не повредили! Не больше, чем царапина, но никак не возьму в толк, почему…

Она помогла ему снять сюртук и закатать рукав рубашки.

– Уф, только небольшая ранка в мягкой ткани, слава богу, как я рада!

– А я как рад, – мрачно заметил его светлость. – Могу считать себя счастливцем, ведь вы могли меня убить, как я полагаю!

Тут Софи хмыкнула.

– Какая ерунда! С такого-то расстояния? Однако можно считать, сэр Гораций гордился бы мной, ведь я целилась не в закрепленную мишень, а рука все равно осталась твердой. Не слишком было бы замечательно, согласитесь, если бы рука у меня задрожала. Присядьте, мне надо обмыть рану.

Он повиновался, держа руку над чашей с водой, которую она столь предусмотрительно приготовила. Лорд Эверард отличался особым чувством юмора, и теперь, когда первый шок прошел, он осознал всю комичность своего положения. Губы его дрожали от еле сдерживаемого хохота.

– Вот уж действительно! – сказал он ей в отместку. – Можно без труда вообразить безмерную радость папаши, получившего известие о подобном подвиге милой дочурки! Решимость – слабое слово, вряд ли оно подходит, Софи! А разве нас не ждет еще падение в обморок при виде крови?

– Бог мой, вот уж нет! Я же не сентиментальная кисейная барышня и не кривляка какая-нибудь, вы же знаете. – Оторвавшись на миг от своего дела, она метнула в него взглядом.

Тут он не выдержал и, запрокинув голову, разразился раскатистым хохотом.

– Вот уж точно! Сентиментальностью вы не страдаете, – сквозь смех проговорил он, когда вообще смог произнести хоть слово. – И впрямь, Великолепная Софи!

– Лучше бы вы не шевелились! – строго произнесла девушка, промокая рану мягкой тканью. – Смотрите, рана уже почти не кровоточит теперь. Я присыплю ее порошком из базилика и перевяжу, чтобы вам было удобно.

– Мне ни капельки не удобно, и мне кажется, у меня вот-вот начнется лихорадка. Зачем вам это понадобилось, Софи?

– В общем, – начала она объяснять с полной серьезностью, – мистер Уичболд убедил меня, вся моя авантюра обернется тем, что Чарльз либо вызовет вас на дуэль, либо отдубасит кулаками, а мне совсем не хотелось подобной участи для вас, сэр.

Ее слова опять возымели странное действие – лорд Чарлбери от души расхохотался. Схватив ее за запястье здоровой рукой, он воскликнул:

– Это правда? Ей-богу, у меня возникло большое желание наподдать вам! Неужели вы, не кисейная барышня, воображаете, будто я боюсь Чарльза Ривенхолла?

– Нет, и не думала вовсе, но только прикиньте, какой был бы ужас, если бы Чарльз вдруг взял и убил вас, и все из-за меня.

– Полная чепуха! – рассердился он не на шутку. – И если бы кто-то из нас настолько спятил, чтобы довести дело до этого, ручаюсь, мы не…

– Да, да, не допустили бы, я чувствую, вы правы, но все-таки, а вдруг все же был прав мистер Уичболд, когда думал так о Чарльзе, вдруг Чарльз и правда применил бы прямой в голову?

– Вполне возможно, но, хоть мне и не сравниться с достопочтенным мистером Ривенхоллом, все же удалось бы совсем неплохо за себя постоять.

Софи приложила корпию к ране.

– Ничего путного могло бы не выйти, – возразила она. – Представьте только: вы одолели Чарльза, Сеси это вряд ли понравилось к тому же. А если вы воображаете, мой дорогой Чарлбери, будто синяк под глазом и кровоточащий нос поможет вашим отношениям с нею, то, видно, большой глупец.

– Как же! Ведь я-то думал, – не удержался его светлость от сарказма, – весь смысл вашего плана состоял в том, чтобы заставить Сесилию испытать ко мне жалость.

– Абсолютно верно! Это обстоятельство и придало мне решимости выстрелить в вас! – торжествующе выпалила Софи.

Снова ему не хватило сил сдержать хохот. Но уже в следующую минуту он раздраженно указывал ей, что из-за накрученной ею толстой повязки он теперь не сможет натянуть рукав.

– Но рукав и так безнадежно испорчен, поэтому ничего страшного. Застегните сюртук на груди, и я смастерю вам перевязь для руки. Безусловно, задета только мягкая ткань, но рана снова начнет кровоточить, если вы не будете держать руку на перевязи. Пойдемте вниз и посмотрим, не приготовила ли все же Матильда чай для нас.

Миссис Клэйвринг, взволнованная приездом барышни, не только приготовила чай, она еще послала мальчишку садовника в деревню позвать ей на помощь старшую племянницу и с гордостью представила мисс Стэнтон-Лэйси крепкую, краснощекую девушку по имени Клементина. Софи, предчувствуя, что поместью Лэйси предстоит этой ночью кое-кого приютить, велела Клементине собрать одеяла и постельное белье и развесить их для просушки перед кухонной печкой. Миссис Клэйвринг все еще хлопотала над тем, чтобы сделать пригодной для обитания малую гостиную, но она поставила им чайный поднос в зале, где огонь в камине уже разгорелся. Струйки дыма по-прежнему время от времени потягивались в комнату, но лорд Чарлбери, вынужденный погрузиться в глубокое кресло, устроив руку на подушку, которую специально принесли для его раненой руки, счел слишком большой неблагодарностью указывать миссис Клэйвринг на этот вопиющий факт. Чай, который, похоже, потерял немного своего аромата за время длительного пребывания в буфете кладовой, сопровождался несколькими сэндвичами и большим со сливовой начинкой пирогом, на который Софи жадно набросилась. Снаружи шел сильный дождь, от свинцовых туч небо потемнело окончательно, и в комнатах с невысоким потолком стало совсем темно. Тщательные поиски каких-нибудь других свечей, кроме сальных, не дали результатов, но миссис Клэйвринг вскоре принесла в холл лампу, закрыла портьеры, и стало намного уютнее, как заметила Софи лорду Чарлбери.

Спустя совсем недолгое время до их слуха донеслись звуки подъехавшего экипажа. Софи сразу же подпрыгнула.

– Сансия! – воскликнула она и одарила лорда радостной улыбкой. – Теперь вы можете чувствовать себя спокойно.

Девушка подхватила со стола лампу, подошла к двери, открыла ее настежь и осталась на пороге с лампой в высоко поднятой руке, чтобы свет ее освещал как можно большее пространство. Сквозь струи дождя она едва различила большую четырехместную карету маркизы у подъезда, потом увидела, как сэр Винсент Толгарт выпрыгнул из кареты и обернулся помочь маркизе. В следующее мгновение из кареты выбрался мистер Фовнхоуп, но так и остался стоять на месте, словно прикованный, не спуская глаз с фигуры девушки в дверном проеме, совершенно не обращая внимания на дождь, льющийся на его непокрытую голову.

– Ох, Софи, как же так? – причитала маркиза, спрятавшись от дождя под козырьком подъезда. – Этот дождь! Мой обед! Вот беда с тобой!

Софи, не обращая внимания на ее стенания, с неистовой свирепостью повернулась к сэру Винсенту:

– Ну и что, черт побери, это означает? Почему вдруг вы сопровождаете Сансию и какого дьявола взяли с собой Огастуса Фовнхоупа?

– Дорогая, позвольте мне зайти в дом, здесь слишком мокро! Неужели ваш собственный опыт общения с Фовнхоупом не научил вас, что никто никогда не берет его с собой, он сам едет. Он как раз читал Сансии первые два акта своей трагедии, когда прибыл ваш посыльный. Так и продолжал бы читать свое творение всю поездку, если бы совсем не потемнело, – попытался объясниться сэр Толгарт, сотрясаясь от добродушного смеха. Тут он прервался и крикнул Огастусу: – Идите в дом, задумчивый вы наш поэт! Вы же вымокнете до нитки, если простоите там чуть дольше!

Мистер Фовнхоуп вздрогнул и пошел к дому.

– Ну ладно! – сказала Софи, взяв себя в руки. – Полагаю, его следует впустить, но это очень и очень некстати!

– Так это вы! – воскликнул мистер Фовнхоуп, не спуская с нее мечтательного взора. – На мгновение, увидев вас там, с лампой, поднятой над головой, я подумал, не богиню ли я созерцаю! Богиню или весталку!

– Отлично, но на вашем месте, – вернул его на землю сэр Винсент, – я бы ушел из-под дождя, пока вы определяетесь, к какому разряду можно отнести Софи.

Ближе к четырем леди Омберсли и ее дочери, неспешно возвращавшиеся домой из Ричмонда, достигли Баркли-сквер, где их поджидала мисс Уорэкстон. После нежных объятий с леди Омберсли, она объяснила, что рискнула остаться и подождать ее, так как принесла будущей свекрови записку от своей матушки. Леди Омберсли немного беспокоило состояние Амабель. Девочка выглядела утомленной и по пути домой жаловалась на небольшую головную боль.

– Поблагодарите вашу маму, моя дорогая, – рассеянно ответила Юджинии леди Элизабет и повернулась к младшей дочери: – Амабель, пойдем в мой будуар, я смочу твой лоб уксусом. Тебе тут же станет лучше, любимая.

– Бедная малютка! – посочувствовала мисс Уорэкстон. – Печально, но она все еще выглядит такой слабенькой. Видите ли, сударыня, мы уже сняли траур, и мама пожелала провести прием в честь приближающегося события (очень немноголюдный, поскольку почти все влиятельные люди сейчас не в городе!), но она ни за что на свете не хотела бы случайно назначить день, который не подойдет вам. И в моем лице вы видите перед собой ее посыльного.

– Как мило с ее стороны, – пробормотала ее светлость. – Мы будем очень счастливы… нам подойдет любой день, который ваша мать найдет для себя приемлемым, у нас совсем немного приглашений сейчас. Извините меня, мне надо идти. Амабель все же не совсем хорошо себя чувствует, как вы видите. Сесилия обо всем с вами договорится. Передайте все, что следует, вашей матушке. Пойдем, родная! – С этими словами она повела младшую дочурку к лестнице, совсем не придав значения тому, что Сесилия, которой Дэссет тихо вручил письмо Софи, не услышала ни единого слова из сказанного.

Под внимательным и заинтересованным взглядом дворецкого Сесилия прочла письмо в полнейшем изумлении, по ходу чтения бледнея и приходя в заметное волнение. Дочитав письмо до конца, она подняла голову и сделала шаг вперед. Ее губы разжались, похоже, она хотела позвать мать. Мгновение спустя девушка пришла в себя и попыталась успокоиться. Но руки, складывавшие письмо Софи, предательски дрожали, и весь ее вид говорил сам за себя. Письмо явно основательно поразило ее. Мисс Уорэкстон заметила это.

– Боюсь, вам не совсем хорошо. Плохие новости? – участливо поинтересовалась она, подходя ближе.

Дэссет, который еще раньше, испытывая зуд от любопытства, так и порывался, но не посмел сломать сургучную печать на письме Софи, кашлянул и спросил с нарочитым равнодушием:

– Мисс Стэнтон-Лэйси вернется в Лондон к вечеру, мисс? Ее горничная очень уж сильно разнервничалась, что ее не предупредили об отъезде госпожи из города.

Сесилия, с трудом вникая в смысл услышанного, удивленно посмотрела на дворецкого, но собралась и взяла себя в руки настолько, насколько это позволило ей овладеть голосом и ответить:

– Да, думаю, да. О да, конечно она вернется сегодня вечером!

Если этот ответ и не сумел удовлетворить любопытство Дэссета, он, по крайней мере, заставил мисс Уорэкстон навострить уши. Взяв Сесилию под руку, Юджиния повела ее к библиотеке, при этом проворковала с характерными переливами, как всегда придававшими выразительность ее голосу:

– Поездка утомила вас. Будьте столь любезны, Дэссет, принесите стакан воды в библиотеку и немного нюхательной соли. Мисс Ривенхолл чувствует некоторую слабость.

Сесилия, не отличавшаяся крепким телосложением, действительно чувствовала слабость и с благодарностью дала себя уговорить прилечь на диван в библиотеке. Мисс Уорэкстон ловко сняла с нее шляпку и начала массировать ей руки, мимоходом осторожно вынимая письмо, которое Сесилия сжимала слабеющими пальцами. Дэссет скоро вошел со всем необходимым, мисс Уорэкстон забрала у него соль и воду, холодно поблагодарила и так же холодно и спокойно велела удалиться.

Недолгая слабость уже проходила, и Сесилия смогла подняться и сесть, отпить глоточек воды и немного подкрепить свои силы, сделав несколько вдохов из флакончика с нюхательной солью. Мисс Уорэкстон за это время, не испытывая ни малейшего смущения, открыла письмо Софи и ознакомилась с его содержанием.

– Боже правый! – воскликнула мисс Уорэкстон, не в силах сохранять привычное для нее спокойствие. – Неужели это возможно? Каким бы ужасным ни находила я поведение мисс Стэнтон-Лэйси, и предположить бы не могла, что она может зайти так далеко! Несчастная девочка! И ни слова раскаяния! Ни намека на стыд! Моя бедная Сесилия, я не удивляюсь теперь, почему вам стало так плохо. Как горько вы разочарованы в ней.

– О чем это вы? – подскочив с дивана, закричала Сесилия. – Юджиния, вы не имели никакого права читать это! Будьте так любезны, отдайте сейчас же письмо и не смейте никогда упоминать о прочитанном ни одной живой душе!

Мисс Уорэкстон тут же вернула письмо.

– Я подумала, вы предпочли бы, чтобы я сама разобралась в причине столь сильного вашего расстройства, нежели позвала бы к вам леди Омберсли. Ну а что до упоминания содержания этого письма, новость сия станет известна всему Лондону уже завтра. Не могу припомнить, когда я была так сильно потрясена, – не преминула заметить она.

– Всему Лондону! Нет, этого нельзя допустить! – пылко произнесла Сесилия. – Софи и Чарлбери! Этого не может, не должно быть! Я немедленно отправляюсь в Эштид. Как она могла решиться на подобное? Зачем же она? Это все ее великодушие, ее желание помочь мне, но как же она отважилась уехать с Чарлбери? – Девушка снова попыталась перечитать письмо, но, вздрогнув, смяла его в руке. – Ссора с Чарльзом! Ох, но почему! Разве не понятно? Он вовсе не думает так, как говорит, когда сердится! Она же знает это! Он поедет со мной и вернет ее домой! Где же он? Кого-то надо немедленно послать в «Уайтс»!

Мисс Уорэкстон, все это время о чем-то размышлявшая, остановила ее, удержав за руку.

– Прошу вас, успокойтесь, Сесилия! Подумайте немного! Если ваша несчастная кузина самым ужасным образом поссорилась с Чарльзом, скорее всего, его приезд с вами принесет больше вреда, нежели пользы. Однако вы правы, и я тоже считаю невозможным позволить событиям развиваться в этом направлении. Отвратительный скандал, которым все это закончится, никто из нас не вправе допустить. Больше всего меня волнует, как все это отразится на дражайшей леди Омберсли. Эту несчастную надо спасти от самой себя.

– И Чарлбери! – вставила Сесилия, ломая руки. – Это все мое глупое безрассудство! Я должна ехать немедленно!

– Так и будет, и я поеду с вами, – благородно предложила свою помощь мисс Уорэкстон. – Дайте мне только немного времени, пока я прикажу подготовить карету вашего отца и напишу записку для моей мамы. Пошлю кого-нибудь из слуг отнести записку на Брук-стрит. Я напишу матушке только, что меня уговорили провести вечер с вами, и она не найдет в этом ничего удивительного.

– Вы! – воскликнула Сесилия, посмотрев на нее. – Ой, нет, нет! Я хочу сказать, я вам чрезмерно благодарна, дорогая Юджиния, но я бы предпочла ехать без вас!

– Но едва ли вы можете ехать одна, – напомнила ей мисс Уорэкстон.

– Горничная Софи поедет со мной. И молю вас, ни слова об этом!

– Дорогая моя Сесилия, неужели вы рискнете довериться в этом деле прислуге? Ну, тогда уж сразу сообщите об этом и городскому глашатаю. Если вы против моего общества, думаю, придется мне посчитать себя обязанной обо всем сообщить леди Омберсли. Я вижу свой долг в том, чтобы ехать с вами, и я убеждена, Чарльз одобрил бы мое решение и даже просил бы меня об этом. Мое пребывание в Лэйси-Мэйнор должно к тому же помочь соблюсти приличия в этом деле, поскольку, как вы знаете, помолвка придает мне несколько иной статус, и мне позволительно сопровождать вас.

– Ох, я, право, не знаю, что и сказать. Как бы я желала, чтобы письмо Софи не попалось вам на глаза.

– А я думаю, нет ничего лучше для нас, что оно все же попалось мне на глаза, – ответила мисс Уорэкстон с улыбкой. – Вам вряд ли по силам, дорогая Сесилия, самой уладить это деликатное дело, поскольку, позвольте заметить, вам просто не хватит самообладания. Ну же, как мы поступим? Ехать мне с вами, или вы предпочитаете, чтобы я изложила суть дела вашей матушке?

– Ладно, едем! – сказала Сесилия, едва сдерживая раздражение. – Хотя я никак не возьму в толк, зачем это вам, ведь мне ли не знать, что вы не выносите Софи.

– Какие бы чувства я ни испытывала к вашей кузине, – произнесла мисс Уорэкстон, с самым благообразным выражением лица, – верю, я никогда не смогу забыть мой христианский долг.

Кровь прилила к щекам Сесилии. Она всегда отличалась кротостью и мягким характером, но столь явное ханжество разозлило даже ее.

– Что ж, осмелюсь лишь добавить, что Софи как-нибудь исхитрится выставить вас в глупом свете, у нее это всегда получается, и это пойдет вам на пользу, Юджиния, чтобы вы не вмешивались впредь не в свои дела! – не удержалась Сесилия от язвительного замечания.

Но мисс Уорэкстон, не сомневавшаяся в том, что настал час ее триумфа, всего лишь сердито усмехнулась и порекомендовала своей собеседнице подумать над тем, как лучше объяснить все леди Омберсли.

Сесилия с достоинством ответила, что прекрасно знает, как найти нужные объяснения для матери, и направилась из комнаты. Но именно в этот момент дверь распахнулась, и снова появился Дэссет, на сей раз сообщить ей о приходе лорда Бромфорда, который просил оказать ему любезность и поговорить с ним.

– Вам следовало объяснить ему, я не принимаю сейчас! – возмутилась Сесилия. – Мне не до лорда Бромфорда!

– Вы правы, мисс, – сказал Дэссет. – Но его светлость, похоже, твердо намерен повидаться с вами или с ее светлостью, мисс, а ее светлость сейчас с мисс Амабель и не желает, чтобы ей мешали. – Он неодобрительно покашлял. – Возможно, мне следует упомянуть, его светлость, зная об отъезде мисс Софи из Лондона, настойчив в своем желании узнать, куда она направилась.

– И кто сказал ему об отъезде мисс Софи из города? – резко спросила Сесилия.

– Только не я, мисс. Но, не получив от вас никаких указаний утверждать обратное, я не счел нужным отрицать этот факт, особенно коли уж его светлость сам унизился до расспросов. Так уж он желает знать, правда ли это.

Сесилия бросила беспомощный взгляд на мисс Уорэкстон, которая, как по команде, взяла дело в свои умелые руки.

– Проси же его светлость зайти и проведи его в эту комнату! – велела она дворецкому.

Дэссет поклонился и ушел.

– Юджиния! Осторожнее, что вы задумали? Как вы объясните ему происходящее?

– Во многом мои объяснения будут зависеть от обстоятельств. Мы не знаем, насколько лорд Бромфорд информирован, и не должны забывать, что он столько же заинтересован в судьбе вашей кузины, сколько и любая из нас, – важно урезонила Сесилию мисс Уорэкстон.

– Ничего подобного! – возмутилась Сесилия. – Софи никогда не выйдет за него!

– Она, конечно же, показала себя не слишком достойной преданности такого человека. Однако, как бы эта несчастная своим поведением не добилась того, чтобы ей пришлось с благодарностью выходить замуж за любого достойного мужчину, который решится посвататься за нее.

Поскольку как раз в тот момент ввели лорда Бромфорда, Сесилия была избавлена от необходимости отвечать на злобную тираду своей будущей родственницы.

Его светлость выглядел невероятно встревоженным, но никакая тревога не могла заставить лорда Генри Бромфорда умерить свое умение приветствовать дам по всей установленной форме. Все поклоны были отвешены, все приветственные слова произнесены, все с тщательным соответствием правилам, и при этом он не забыл любезно осведомиться о состоянии здоровья Амабель. Затем он попросил прощения у мисс Ривенхолл за свою настойчивую просьбу дать ему аудиенцию и лишь после всего этого многословного пустословия перешел к сути своего посещения. Он видел мисс Стэнтон-Лэйси, когда та проезжала по Пикадилли в наемной карете, запряженной четверкой лошадей, рядом с ней сидел лорд Чарлбери, а сзади был упакован ее багаж.

– Мою кузину неожиданно вызвали из города, – сказала Сесилия как можно спокойнее, стараясь не выдать своего недовольства.

– И она взяла с собой этого типа в качестве сопровождающего! – воскликнул лорд Бромфорд, явно шокированный и ее тоном, и ее ответом. – Кроме того, и это обстоятельство заставляет все случившееся казаться еще более из ряда вон выходящим, именно со мной она договаривалась поехать кататься сегодня днем!

– Софи забыла, – сказала Сесилия. – Она будет очень сожалеть! Вы должны простить ее.

Минуту-две его светлость пристально разглядывал Сесилию, и что-то в ее лице заставило его повернуться к другой девушке.

– Мисс Уорэкстон, взываю к вам! – с неподдельным волнением произнес он. – Бесполезно убеждать меня, будто мисс Стэнтон-Лэйси не тайно покинула Лондон. Иначе как мог Ривенхолл позволить ей уехать подобным образом? Простите, но внимание Чарлбери к ней – проявляемое им, согласитесь, вне всяких границ приличия! – вызвало самые ужасные подозрения в моей душе. От вас не могло укрыться, какой интерес сам я питаю к мисс Стэнтон-Лэйси! Я льстил себя надеждой, что сразу же по возвращении сэра Горация Стэнтон-Лэйси в Англию… Но этот внезапный отъезд… И дорожные сумки, привязанные позади наемной кареты, тоже!

Он умолк, явно не в силах продолжать.

Мисс Уорэкстон постаралась успокоить беднягу и немного сгладить ситуацию:

– Мисс Стэнтон-Лэйси, как вы знаете, всегда отличается самым нелепым пренебрежением к правилам и условностям. Она отправилась в свой дом в Эштиде, но я уверена, уговоры мисс Ривенхолл и меня лично должны подействовать на нее, и она вернется в Лондон вместе с нами сегодня же вечером. Мы собираемся ехать в Эштид, и немедленно.

Похоже, он был потрясен ее ответом до самой глубины души:

– В этом вся вы! Полагаю, я понял вас! За прошедшие недели я узнал в этом малом настоящего распутника! Будьте уверены, это он втянул ее! Ривенхолл с вами?

– Мы едем вдвоем, – отвечала мисс Уорэкстон. – Вы угадали правду и непременно согласитесь со мной, что сейчас наши старания должны быть направлены на недопущение расползания слухов об этом происшествии.

– Да, действительно, – с готовностью согласился он. – Но и подумать нельзя, чтобы две изысканного воспитания девушки отправились исполнять подобную миссию без твердой поддержки мужчины. Думаю, мне следует сопровождать вас. Именно так я и должен поступить. Я призову этого Чарлбери к ответу. Его поведение в этом деле подтвердило мне его порочную сущность. Он грубо обманул мисс Стэнтон-Лэйси и должен ответить передо мной!

Возмущенный протест чуть было не сорвался с губ Сесилии, но мисс Уорэкстон стремительно перехватила инициативу:

– Сударь, ваши чувства делают вам честь, и я, со своей стороны, должна сказать, что буду благодарна вам, если вы соблаговолите сопровождать нас. Только крайняя необходимость заставляла меня предпринять подобную миссию без поддержки благородного джентльмена.

– Я немедленно велю оседлать моего коня! – объявил он решительным тоном, не терпящим возражений. – И могу заверить вас, только чудо помешает мне не бросить вызов Чарлбери! Вообще-то я не признаю этой варварской традиции дуэлей, но обстоятельства, как вы понимаете, меняют дело, и подобное вопиющее поведение не должно остаться безнаказанным. Сию минуту я ухожу и присоединюсь к вам в наикратчайшие сроки.

Он задержался только затем, чтобы схватить обеих девушек за руки, и поспешил прочь. Сесилия, чуть не плача от досады, начала бранить мисс Уорэкстон, но Юджиния, не утратив ни капли самообладания, ответила:

– К несчастью, пришлось позволить ему узнать о тайном бегстве мисс Стэнтон-Лэйси, но ведь было бы хуже, если бы в глубине души он остался при своих подозрениях. Признаюсь, присутствие здравомыслящего мужчины рядом с нами ободрит меня, и если, моя милая Сесилия, лорд Бромфорд, как истинный рыцарь, решится снова предложить руку вашей кузине, мы получим решение всех наших проблем, хотя, и я вынуждена это добавить, вашу кузину тогда ждет много лучший жребий, чем она того заслуживает.

– Невыносимо надоедливый тип! – воскликнула Сесилия.

– Я знаю, достоинства лорда Бромфорда постоянно недооценивают в этом доме. Я же, со своей стороны, нахожу его умнейшим человеком, который относится к серьезным вещам так, как должно относиться, и владеет интересной информацией, которой щедро делится с теми, кто лишен легкомыслия и способен уделить ему внимание.

Не в силах сдерживать переполнявшие ее чувства, Сесилия выбежала из комнаты, почти склоняясь к мысли довериться матери и полностью посвятить ее в суть происходящего.

Но леди Омберсли, обнаружив, что пульс Амабель был слишком частым, чересчур глубоко погрузилась в заботы о маленькой страдалице, чтобы уделить хотя бы немного внимания кому-либо или чему-либо еще. Зная, как слабы нервы у ее матушки, Сесилия воздержалась от признаний, не желая добавлять той переживаний. Она поведала матери лишь то, что известие из Лэйси-Мэйнор заставило Софи поспешно уехать, но так как сама Сесилия посчитала неправильным, чтобы ее кузина оставалась одна в пустынном доме, она тоже отправляется туда, и там либо составит ей компанию, либо убедит вернуться в Лондон. Поскольку леди Омберсли все-таки продемонстрировала некоторое удивление, дочь поведала ей о ссоре, произошедшей между Софи и Чарльзом. Ссора эта обеспокоила леди Омберсли, но отнюдь не вызвала удивления. Слишком хорошо леди Элизабет знала резкий и невоздержанный язык своего старшего сына. Если бы не нездоровье Амабель, леди Омберсли сама бы бросилась вдогонку за Софи. Ей не хотелось бы отправлять дочь одну, но, узнав о твердом намерении мисс Уорэкстон отправиться вместе с Сесилией, она нашла в себе силы успокоиться и дала разрешение на эту поездку.

Тем временем мисс Уорэкстон, деловито набросав записку домой, не смогла воспротивиться искушению и написала послание своему жениху. Теперь, наконец, Чарльзу придется признать всю моральную низость кузины и великодушие невесты! Она передала оба послания Дэссету, дав строжайшие указания позаботиться об их немедленной доставке адресатам; и могла теперь забраться в дорожный фаэтон Омберсли, испытывая полнейшее удовлетворение от обуревавшего ее чувства выполненного долга. Даже несдержанность Сесилии не в силах была уменьшить ее удовлетворение собой.

Никогда раньше ничто так не выводило Сесилию из себя!

Она отвечала на морализирование своей спутницы односложно и даже проявила полное бесчувствие, когда пошел дождь, категорически отказываясь пододвинуться и дать место лорду Бромфорду, горестно мокнущему под дождем позади экипажа, с поднятым воротником и самым несчастным выражением лица. Мисс Уорэкстон объяснила ей, что правила хорошего тона требуют оставить лошадь его светлости на попечение одного из верховых, сопровождавших их, а самого его светлость пригласить следовать дальше в карете; но Сесилия лишь позволила себе заметить, что она желала бы, чтобы этот отвратительный тип схватил воспаление легких и умер, оставив их всех в покое.

Не прошло и часа, как Дэссет чуть было не лишился самообладания и не пришел в замешательство настолько, насколько это возможно для человека столь опытного и к тому же обладавшего столь высоким чувством собственного достоинства, когда у дома на Баркли-сквер остановилась еще одна карета. Это тоже была наемная карета, запряженная четырьмя взмокшими от пота лошадьми, облепленная грязью до самой оси. Множество дорожных сундуков и сумок было закреплено и позади кареты, и на крыше. Сначала из кареты выпрыгнул весьма скромно одетый человек и, вбежав по ступенькам особняка, стал неистово дергать звонок. Когда лакей открыл дверь и Дэссет приготовился впустить гостей на порог, намного более внушительного вида мужчина лениво спустился из фаэтона. Бросив пару гиней форейторам и обменявшись с ними шутками, он стал неторопливо преодолевать ступеньки, ведущие к парадной двери.

Дэссет, впоследствии описывая свое состояние домоправительнице, говорил, что он был в известной степени сбит с толку. Тогда же ему удалось с трудом и большими запинками выговорить:

– До… добрый в-вечер, сэр! Мы… мы вовсе не ожидали вашего п-приезда, сэр!

– Да и я не ожидал, – усмехнулся сэр Гораций, снимая перчатки. – Дьявольское путешествие! Два месяца в море, день в день! Скажите вашим людям проследить за тем, чтобы все мое барахло занесли в дом. Здорова ли ее светлость?

Дэссет, помогавший ему выбраться из плаща с капюшоном, заметил, что ее светлость здорова настолько, насколько можно ожидать от нее.

– Это хорошо, – сказал сэр Гораций, подходя к большому зеркалу и одним-двумя умелыми движениями поправляя шейный платок. – А как моя дочь?

– Я… я… полагаю, мисс Софи на здоровье не жалуется, сэр!

– Да, она никогда на него не жалуется. Где она?

– Сожалею, но вынужден сообщить вам, сэр, мисс Софи уехала из города, – ответил Дэссет, который с превеликим удовольствием обсудил бы тайну исчезновения Софи с кем-либо другим.

– Да? Ладно, пойду повидаюсь с ее светлостью, – произнес сэр Гораций, демонстрируя, по мнению дворецкого, неестественное отсутствие всякого интереса к местонахождению своего единственного ребенка.

Дэссет отвел его в гостиную и оставил там, а сам отправился на поиски горничной ее светлости. Поскольку Амабель уже уснула, леди Омберсли не слишком долго заставила себя ждать. Через несколько минут она торопливо вошла в гостиную и чуть не бросилась на мужественную грудь братца.

– Ох, мой дорогой Гораций! – воскликнула она. – Как же я рада видеть тебя! Грустно только, что… Но ты благополучно вернулся, и это главное!

– Ну же, нет никакой нужды мять мой галстук, только из-за этого, Лиззи! – заметил ее более сдержанный в чувствах родственник, высвобождая себя из объятий сестры. – Насколько мне известно, я ни разу не подвергался никакой опасности. А ты немного похудела. Честное слово, ты выглядишь очень утомленной и слабой. Какие-то проблемы? Если дело в желудке, я когда-то знал человека, чувствовавшего в десять раз хуже тебя, который вылечил себя магнетизмом и теплым пивом. Это факт!

Леди Омберсли поспешила заверить брата, что, если она и выглядела изможденной, то только из-за волнений; и начала сразу же рассказывать ему о болезни Амабель, подробно и с нежностью остановившись на великодушии и умении, проявленных Софи в тот мучительный для всех период.

– О да, сиделка из Софи превосходная! – согласился он. – Как вы тут с ней поладили? И где она?

Этот вопрос взволновал леди Омберсли точно так же, как до этого Дэссета. Она пробормотала что-то о том, как расстроится Софи. Если бы только девочка могла предположить, что ее папа уже на пути к Лондону, она, конечно же, не уехала бы.

– Да, да, Дэссет сказал, что она не в Лондоне, – ответил сэр Гораций, вытягивая свое большое тело в мягком кресле и перекидывая одну ногу на другую. – Никак не ожидал вообще обнаружить кого-то из вас здесь в такое время, но, несомненно, если кто-то из детей болен, это все объясняет. И куда же направилась Софи?

– Я думаю… я была занята с Амабель, когда Сесилия сказала мне, но, кажется, она говорила, будто наша милая Софи отправилась в Лэйси-Мэйнор.

Это, похоже, несколько озадачило любящего отца.

– Какого дьявола она там забыла? Совершенно непригодное место для жизни! Только не говори мне, будто Софи приводит его в порядок, ведь я ни в коем случае не уверен… Впрочем, это уже не важно!

– Нет, нет, я не думаю ничего такого! По крайней мере… О, Гораций, я не знаю, что ты мне скажешь на это, но я очень боюсь, не убежала ли Софи от нас из-за какого-то сегодняшнего недоразумения.

– Вот уж ты не должна придумывать ничего подобного, – спокойно возразил сестре сэр Гораций. – Не в характере моей малютки Софи разыгрывать тут перед тобой Челтнемскую трагедию. И о чем, собственно, ты?

– Я ничего, должным образом, не взяла в толк. Но Сесилия, похоже, считает, что они, то есть Софи и Чарльз, вконец рассорились! Несомненно, я прекрасно знаю, какой у него ужасный характер, но я убеждена, не может он по-настоящему… Да и Софи никогда прежде не придавала ни малейшего значения, когда он… Поскольку это вовсе не первый раз, когда они ссорятся.

– Да не волнуйся ты так, Лиззи, – посоветовал ей сэр Гораций, уже с трудом сохраняя безмятежность при виде разволновавшейся сестры. – Поссорилась с Чарльзом, да? Ну что ж, она могла. Осмелюсь заметить, ему это только на пользу пойдет. Ну а как там сам Омберсли?

– Действительно, Гораций! – вознегодовала сестра. – Можно подумать, у тебя нет и тени привязанности к дорогой Софи!

– Вот тут-то ты, старушка, и не права, поскольку я дьявольски к ней привязан, – парировал сэр Гораций. – Но это вовсе не означает, будто я стану с ума сходить по поводу всяких ее выходок. Да и не сомневаюсь, она бы меня не поблагодарила за это. Поверь моему слову – эта негодная озорница опять задумала какую-то проказу!

Так как в этот момент вошел Дэссет и принес путешественнику освежающий напиток, им пришлось прерваться. Когда дворецкий вышел, леди Омберсли вернулась к разговору:

– По крайней мере, я могу поручиться, что ты сможешь увидеть Софи уже сегодня вечером, поскольку Сесилия с мисс Уорэкстон поехали, чтобы вернуть ее.

– А кто такая мисс Уорэкстон? – поинтересовался сэр Гораций, потягивая мадеру.

– Гораций, если бы ты когда-либо слушал хоть слово из сказанного тебе, ты бы знал это. Мисс Уорэкстон – та девушка, на которой собирается жениться Чарльз.

– Ну так бы и говорила, – пробурчал сэр Гораций, потягивая вино. – Нельзя же ждать от меня, чтобы я держал в голове столько имен. Хотя теперь я припоминаю, эта та девица, о которой ты говорила, что она несносна.

– Никогда не говорила ничего подобного! – возразила леди Омберсли. – Безусловно, мне она не слишком нравится, но это как раз ты заявил, что по общему мнению она кажется невозможной.

– Если я сказал это, можешь мне поверить, я был прав. Очень приличное вино эта мадера. Теперь я еще вспомнил, ты говорила мне, что Сесилию тоже собирались выдать замуж за Чарлбери, не так ли?

Леди Омберсли вздохнула.

– Увы, ничего не получилось! Сесилию не удалось убедить принять его предложение. А теперь Чарльз перестал так неистово возражать против Огастуса Фовнхоупа, и, хотя Омберсли утверждает, будто он никогда не одобрит этот брак, смею тебя заверить, Бернард все же согласится. Да, тебе надо знать новости. Этот лорд Чарлбери теперь оказывает Софи очень много внимания, особенного внимания, понимаешь.

– Вот так так!

Их беседа опять прервалась, на этот раз звуком нетерпеливых шагов по лестнице, сопровождаемых, минуту спустя, поспешным появлением в комнате мистера Ривенхолла. Тот, как был в костюме для верховой езды, не позаботившись даже о том, чтобы раздеться, помчался наверх в поисках матери. В руке он держал распечатанное письмо.

Мистер Ривенхолл побелел от гнева, переполнявшего его.

После того как Чарльз поставил в конюшню гнедого, он сначала направился на Бонд-стрит, где выплеснул часть своей ярости на ринге, и потом еще долго приходил в себя в «Уайтсе», целый час играя в бильярд и борясь с желанием вернуться на Баркли-сквер, чтобы поведать своей гораздой на необузданные выходки кузине, что он не думал ничего такого, о чем успел ей наговорить в порыве бешенства. И вот именно в тот момент, когда покидал бильярдную, он столкнулся со своим другом мистером Уичболдом. Мистер Уичболд, покорно следуя указаниям Софи, поинтересовался, куда это уехала мисс Стэнтон-Лэйси, и, получив в ответ отрывистое: «Никуда, насколько я знаю», сказал, не без внутреннего трепета, вызванного тайными угрызениями совести:

– Но она уехала, дружище! Я видел ее в наемном экипаже, запряженном четверкой. Больше того, рядом сидел Чарлбери.

Мистер Ривенхолл пристально посмотрел на друга:

– Уехала в наемной карете? Ты, верно, ошибся!

– Но не мог я ошибиться! – упорствовал мистер Уичболд, мужественно следуя своей роли.

– Тогда тебя провели. Моя кузина – дома! – Поскольку его друг, казалось, проявил склонность к дальнейшему разговору на эту тему, он добавил сердито: – Больше того, Киприан, я буду благодарен тебе, если ты не станешь разносить эти сказки по всему Лондону.

– Нет, нет, я вовсе не помышлял об этом! – поторопился заверить мистера Ривенхолла мистер Уичболд.

И Чарльз Ривенхолл отправился сыграть партию в роббер или вист. Все столы были уже составлены, и, хотя он ждал места, внимательно наблюдая за играющими и не спуская глаз с карт, мысли его все же то и дело упорно и тревожно возвращались к нелепому рассказу мистера Уичболда. Как раз тогда ему и принесли послание от мисс Уорэкстон. Ознакомление с этим посланием привело к тому, что он потерял всякое желание играть в вист и помчался на Баркли-сквер, не произнеся ни единого слова извинения тем, кто пригласил его составить им компанию в следующем роббере. Он ворвался в дом, где обнаружил на столике в холле письмо Софи, адресованное ему лично, прочел его и, не теряя ни минуты, перепрыгивая через две ступеньки, взлетел по лестнице в поисках леди Омберсли.

– Может, матушка, хоть вы окажетесь способны объяснить мне… – начал он разъяренным голосом, но тут же замолчал, сообразив, что она не одна. – Прошу прощения! Я не знал… – Тут он снова прервал себя, поскольку сэр Гораций надел пенсне, чтобы лучше разглядеть вошедшего.

– А! Так это вы, сэр? За-ме-ча-тельно! – сказал он, и в его голосе теперь послышались зловещие нотки. – Вы не могли выбрать лучшего момента для своего появления здесь!

– Чарльз! Прошу тебя! – рискнула слабо запротестовать леди Омберсли, которую до предела потрясло столь непочтительное обращение к ее старшему брату.

Но сын не обратил на эту слабую попытку никакого внимания и решительно шагнул в комнату.

– Вам, без сомнения, придется по душе весть, сэр, что ваша драгоценная дочь убежала с Эверардом Чарлбери! – громогласно объявил он.

– Убежала? – удивился сэр Гораций. – Любопытно, и зачем это ей понадобилось? У меня нет никаких возражений на этот счет. Чарлбери! Хорошее семейство, изрядная собственность!

– Она сделала это, – продолжал мистер Ривенхолл, – ради единственной цели – привести меня в бешенство! А что касается ее брака с Чарлбери, она за него не пойдет!

– Уф, не пойдет за него замуж? – переспросил сэр Гораций, поправляя пенсне, дабы сфокусировать свой взгляд на лице племянника. – И кто говорит это?

– Я говорю! – огрызнулся мистер Ривенхолл. – Более того, она не имеет ни малейшего желания выходить за него замуж! Если вы не знаете вашу дочь, то ее знаю я!

Леди Омберсли, слушавшая этот диалог в безмолвном ужасе, неожиданно нашла в себе достаточно сил и слабым голосом проговорила:

– Нет, нет, она не убежала с Чарлбери! Ты ошибаешься! Увы, Чарльз, боюсь, это все из-за тебя! Ты, наверное, вел себя ужасно дурно с бедняжкой Софи.

– Уф, ужасно дурно, сударыня! Я действительно проявил к ней жестокость и позволил себе возмутиться тем, что она посмела без спросу взять из конюшни моего нового гнедого и, ни словом не обмолвившись мне, приказала запрячь его и рискнула отправиться кататься в парке! И вовсе не ее заслуга, что она не лежит сейчас со сломанной шеей где-нибудь в канаве!

– Ну и ну! Как нехорошо с ее стороны, – беспристрастно отметил сэр Гораций. – По правде говоря, я удивлен этому. Странно слышать о столь неподобающем ее поступке, ведь это нисколько на нее не похоже. И какой бес в нее вселился, если она позволила себе подобное?

– Причиной тому является, всего-навсего, ее ужасная, дьявольская жажда поссориться со мной! – с горечью признался мистер Ривенхолл. – Я только теперь осознал это достаточно ясно, и если она не проявит осторожность, то обнаружит, насколько преуспела, много лучше чем рассчитывала!

– Боюсь, мой мальчик, – сказал его дядя, не пряча неудержимый озорной огонек в глазах, – не слишком-то вы любите мою малютку Софи!

– Ваша малютка Софи, сэр, не давала мне – нам! – ни минуты покоя, ни минуты спокойной жизни с того самого момента, как появилась в этом доме! – резко перебил его мистер Ривенхолл.

– Чарльз, ты не должен говорить так! – воскликнула его мать, вспыхивая. – Это несправедливо! Как можешь ты, вспомни о ее доброте, ее преданности! – Она не совладала с голосом и начала искать носовой платок.

Мистер Ривенхолл покраснел.

– Я ничего не забыл, сударыня. Но этот поступок…

– Я не могу понять, откуда у тебя эти мысли. Ты несправедлив! Софи уехала только из-за твоего несдержанного языка, из-за того, что ты ей наговорил, и все твои домыслы о ней и Чарлбери…

– Я знаю, он с нею! – перебил мать Чарльз. – Если бы я и нуждался в доказательствах, вот они, в той записке, которую она столь любезно оставила мне! Она не делает никакой тайны из этого!

– В таком случае, – сказал сэр Гораций, снова наполняя свой бокал, – Софи, без всякого сомнения, замыслила какое-то озорство. Попробуйте эту мадеру, мой мальчик, надо сказать, ваш отец превосходный ценитель вин.

– Но, Чарльз, это ужасно! – задохнулась от переполнившего ее волнения леди Омберсли. – Слава богу, я не запретила Сесилии поехать за ней! Только подумайте, какой скандал! Ох, Гораций, прошу тебя, поверь мне, я ничего не подозревала!

– Бог ты мой, я и не помышляю обвинять тебя, Элизабет. Я же велел тебе не волноваться из-за нее. Она прекрасно может позаботиться о себе, всегда могла.

– Я серьезно говорю тебе, Гораций, ты переходишь все границы! Тебе нет дела до того, как твоя дочь буквально прямиком двигается к своей погубленной репутации?

– Погубленной репутации! – с высокомерным презрением отреагировал мистер Ривенхолл. – Сударыня, неужели вы действительно поверили в эту сказку? Мама, вы прожили с моей кузиной под одной крышей целых шесть месяцев и не сумели раскусить ее? Если эта испанка сейчас тоже не в Лэйси-Мэйнор, можете смело называть меня тупым болваном!

– Ох, Чарльз, молюсь, чтобы ты оказался прав!

Сэр Гораций начал протирать свое пенсне с удвоенным старанием.

– Сансия? Я собирался тебе все рассказать о ней, Лиззи. Она все еще живет в Мертоне?

– Где же ей еще жить, Гораций?

– Я только поинтересовался, – сказал он, изучая результат своих трудов. – Надеюсь, Софи, возможно, рассказала тебе о моих намерениях в этом направлении.

– Разумеется, рассказала, и я даже ездила к ней с визитом, поскольку, полагаю, тебе бы этого хотелось. Но я должна заметить, мой дорогой Гораций, мне сложно понять, какая муха тебя укусила, когда ты делал ей предложение.

– В том-то и беда, – ответил он. – Бывают увлечения, Лиззи! Да ведь и нельзя отрицать, она дьявольски красивая женщина. По правде говоря, не удивился бы, услышав, что кто-то еще приударил здесь за ней. Жаль, я поселил ее в Мертоне. Такие-то дела! Совершаешь такие поступки под влиянием момента и только потом, когда появляется время подумать… Однако мне не стоит жаловаться.

– В Бразилии множество красоток, сэр? – язвительно поинтересовался племянник.

– Не стоит дерзить мне, мой мальчик, – добродушно заметил сэр Гораций. – В сущности, я до сих пор сомневаюсь, считать ли мне себя человеком, которому предстоит жениться.

– Ну, если это принесет вам утешение, – ответил мистер Ривенхолл, – скажу, что кузина моя делала все возможное, лишь бы держать Толгарта подальше от маркизы!

– Вот еще, какого дьявола Софи влезла не в свое дело! – возмутился сэр Гораций, пробудившись от своего прекраснодушия. – Толгарт, ишь ты! Не знал, что он в Англии! Бывает, бывает! Вот уж большой волокита этот Винсент, и больше того, держу пари, он положил глаз на богатство Сансии.

Тут леди Омберсли, крайне возмущенная, прервала его, оскорбленная в лучших чувствах:

– Похоже, ты всякий стыд потерял, братец! И какое все это имеет отношение к бегству бедняжки Софи? Вы тут сидите, как если бы не имели никакого отношения к ней, а она все это время пытается погубить свою репутацию! А ты можешь утверждать, что тебе угодно, Чарльз, но если она и правда уехала с Чарлбери, ужаснее ничего не придумать, и ее следует немедленно вернуть!

– Ее и вернут! – заметил мистер Ривенхолл. – Разве вы можете сомневаться в этом, если сами послали Сесилию и Юджинию, совсем как в сентиментальных романах, спасать заблудшую овечку, сударыня?

– Ничего подобного я не делала! Я же вообще ничего об этом не знала, но, естественно, я не позволила бы твоей сестре ехать одной, поэтому, когда она сказала мне, что Юджиния проявила любезность и предложила сопровождать ее, как я могла не испытывать к ней благодарность? – Она сделала паузу, пораженная необъяснимым обстоятельством. – Но откуда ты-то узнал об их отъезде, Чарльз? Если Дэссет настолько забылся, чтобы сплетничать…

– Ничего подобного! Своей осведомленностью я обязан самой Юджинии, и только ей! И я должен взять на себя смелость сказать вам, сударыня, что, если бы вы с моей сестрой не трубили обо всем этом, я был бы вам искренне благодарен, поскольку вы избавили бы меня от чертовски дерзкого письма Юджинии! Кто, черт возьми, тянул вас за язык, когда вы доверились ей? Какая муха вас укусила, никак не могу перестать поражаться! Бог ты мой, разве вы не знаете, она же по всему городу растрезвонит, как возмутительно повела себя моя кузина?

– Но я-то при чем! – почти взмолилась мать. – Чарльз, я этого не делала!

– Но кто-то из вас должен был это сделать! – нетерпеливо оборвал ее мистер Ривенхолл и повернулся к дяде: – Ну, ладно, сэр! Как вы, останетесь здесь, нахваливать винные вкусы моего отца или соблаговолите сопровождать меня в Эштид?

– Вас в Эштид в этот час, когда я и так ехал целых два дня? – поразился сэр Гораций. – Ну же, мой мальчик, имейте хоть немного здравого смысла! Разве это столь необходимо?

– Полагаю, ваши родительские чувства, сэр, должны дать вам ответ! Если они вам ничего не подсказывают, пусть будет, как будет! Я уезжаю немедленно!

– А что вы намерены сделать, когда доберетесь до Лэйси-Мэйнор? – поинтересовался сэр Гораций, удивленно разглядывая племянника.

– Сверну Софи шею! – свирепо выдохнул мистер Ривенхолл.

– Ну, тогда вы вовсе не нуждаетесь в моей помощи, мой дорогой мальчик! – сказал сэр Гораций, как можно удобнее устраиваясь в кресле.

Итак, компания, сопровождавшая маркизу из Мертона, благополучно прибыла в Лэйси-Мэйнор. Первые несколько минут маркиза возмущалась всем, чем только было можно возмущаться. Сквозняк, вызванный открыванием парадной двери, снова привел к тому, что из камина в зал вырвалось облако едкого дыма, да, собственно, и никакие суматошные хлопоты миссис Клэйвринг не могли придать жилищу менее запущенный вид. Миссис Клэйвринг, на которую огромное впечатление произвел роскошный наряд маркизы, все кланялась ей. Маркиза же, совершенно не впечатлившаяся видом миссис Клэйвринг, ворчала:

– Матерь Божья, как некстати, что я не взяла с собой Гастона, а если бы и повара тоже захватила, было бы и того лучше. Ну и зачем ты заставила меня приехать к тебе в этот дом, Софи? Зачем ты вызвала меня так неожиданно, да еще в такой проливной дождь? Твое поведение отвратительно!

Софи без промедления поведала маркизе, что ее пришлось срочно вызвать, чтобы она сыграла роль дуэньи. Подобное объяснение нашло мгновенный отклик в сердце той, в чьих жилах текла наичистейшая кастильская кровь. Настолько удовлетворена была маркиза де Вильясаньяс этим объяснением, что даже не удосужилась поинтересоваться, как Софи умудрилась загнать себя в ситуацию, требующую присутствия любой другой дуэньи вместо своей родной тетушки, но лишь одобрила действия Софи и перестала сетовать на усталость. После этого она заметила присутствие Чарлбери и даже, напрягая память, сумела вспомнить его имя.

– Приветствую вас! Вы ранены? – спросил сэр Винсент, кивая на руку лорда Эверарда, покоящуюся на перевязи. – Как это вас угораздило?

– Ничего страшного! – ответила за Чарлбери Софи. – А почему вы здесь, сэр Винсент?

– Это, моя дорогая, – ответил он, и в глазах его замерцал лукавый огонек, – история длинная и деликатная. Я мог бы, вы знаете, задать вам тот же самый вопрос. Но не буду, естественно, этого делать, поскольку объяснения, может статься, окажутся утомительными, а меня в данный момент больше занимает куда более важная тема, а именно наш обед. Боюсь, вы, возможно, не рассчитывали на столь многочисленное общество?

– Да, я не ожидала, что вы нагрянете в таком количестве, и бог его знает, найдем ли мы тут чем вообще сможем утолить голод, – призналась Софи. – Полагаю, мне, вероятно, следует пойти на кухню и посмотреть, нет ли чего в кладовой. К тому же должна предупредить вас, скорее всего, к нам в обед присоединится моя кузина Сесилия. И больше чем вероятно, кузен Чарльз также!

– Ах, мисс Софи, ну почему только вы не предупредили нас! – горестно воскликнула миссис Клэйвринг. – Уверена, я не соображу, как мне исхитриться сделать обед на столько человек, да еще таких господ, как вы, мисс, поскольку я к этому не приучена, да и нет в доме ничего готового, кроме свиной щеки, которой Клэйвринг собирался поужинать.

– Нет никаких сомнений, – сказала маркиза, снимая огромную шляпу с пышных локонов и кладя ее на стул, – что эта служанка на кухне не знает ничего, поэтому уж придется мне постараться немного. Это плохо, но безгранично хуже, если мы останемся голодными. И тебе придется это запомнить, Софи, сохранить ко мне благодарность и не ссориться со мной. Поскольку я должна сообщить тебе, что, по-моему, мне все же не подойдет замужество с сэром Горацием, уж очень он беспокоен. И Бразилию я не полюблю, но с удовольствием поживу в Англии, только вот английского повара у меня точно не будет. Итак, я вышла замуж за сэра Винсента, и теперь я не маркиза де Вильясаньяс, а леди Толгарт, и это имя теперь мое, хотя и не в силах произносить его как должно, но это и не важно! Нужно привыкнуть.

Эта речь произвела ошеломляющее впечатление на присутствующих, и в комнате на несколько минут воцарилась тишина. Сэр Винсент достал табакерку, вытащил оттуда щепотку своей любимой табачной смеси и изящным движением вдохнул ее. Именно он и нарушил тишину.

– Итак, тайна раскрыта! – отметил он. – Не смотрите с таким ужасом, Софи! Помните, наша дорогая Сансия собирается приготовить нам обед.

– Какой на удивление красивый дом! – внезапно подал голос мистер Фовнхоуп, совсем не вникавший в суть происходящего и не слушавший их разговор. – Пойду осмотрю его весь.

С этими словами он взял со стола лампу и понес ее по направлению к одной из дверей, выходящих в холл.

– Вы обязательно должны это сделать, мой дорогой молодой друг, но будьте добры, возьмите лучше свечу, – добродушно посоветовал поэту сэр Винсент, отбирая лампу и возвращая ее на место.

– Сэр Винсент, – сказала Софи с кровожадным блеском в глазах, – будь я мужчиной, вам пришлось бы поплатиться за это предательство!

– Дорогая Софи, среди моих знакомых вы стреляете лучше, чем девять из десяти мужчин, поэтому, если бы кто-нибудь из нас предусмотрительно захватил с собой пару дуэльных пистолетов…

– Никто, – решительно оборвала его маркиза, – не станет стрелять из пистолетов, поскольку именно это я больше всего не перевариваю, и, кроме того, намного важнее сейчас заняться приготовлением обеда.

– Полагаю, – с сожалением произнесла Софи, – это правда. Человек должен есть! Но теперь-то я понимаю, насколько прав был мой кузен Чарльз, предупреждая меня не иметь с вами никаких дел, сэр Винсент. Не думала я, что вы нанесете сэру Горацию удар из-за угла.

– В любви и на войне все средства хороши, дорогая Софи! – напыщенно парировал он.

Она вынуждена была прикусить язык, чтобы не сказать ему то, что так и вертелось у нее на языке. Он понимающе улыбнулся, пододвинувшись к ней, взял за руку и произнес, понижая голос:

– Ну, подумайте хорошенько! Моя нужда гораздо больше, чем у сэра Горация! Как мог я устоять перед соблазном?

– Любовь, которая ни одного возлюбленного не пощадила от любви, – мечтательно заметил мистер Фовнхоуп, чьи странствия по залу переместили его в пределах слышимости.

– Точно так, мой поэт! – сердечно поблагодарил его сэр Винсент.

– Нет ничего глупее шуметь по поводу того, чего уже не исправить, поэтому прекратим разговор на эту тему, – заметила Софи. – Кроме того, есть дела поважнее, и мне стоит на них сосредоточиться!

– Есть, конечно, – согласилась маркиза. – По словам этой женщины, здесь полно кур, поэтому Винсент должен немедленно зарезать нам парочку на обед, а уж тогда я начну колдовать над одним из способов их приготовления.

С этими словами она удалилась в сопровождении миссис Клэйвринг на кухню, ее королевский шлейф из тончайшего муслина заструился сзади по полу, поднимая за собой клубы пыли. Софи и сэр Винсент последовали за ней; а так как мистер Фовнхоуп к тому времени уже обнаружил библиотеку и отправился изучать коллекцию книг при свете своей масляной свечи, лорд Чарлбери остался совсем один. К нему вскоре снова присоединился сэр Винсент, который возвратился в зал, неся запыленную бутылку и несколько стаканов.

– Херес, – сказал он, расставляя стаканы. – Если куриная резня – моя судьба, мне следует подкрепить силы. Но я полагаю, переложу эту миссию на слугу. Пусть он вершит сие дело. Как вы умудрились повредить руку?

– Софи продырявила ее пулей, – ответил его светлость.

– В самом деле? Вот уж правда бесстрашная женщина! Полагаю, она имела на то основания?

– Если и имела, то не те, о которых вы, вероятно, подумали, сочтя их ей оправданием, – недовольно пробурчал Чарлбери.

– Никогда не позволяю себе делать банальные предположения, – заметил сэр Винсент, тщательно вытирая горлышко бутылки и начиная разливать вино. – И уж совсем отказываюсь от них, когда дело касается поступков Великолепной Софи. Вот, пожалуйста, попробуйте! Бог знает, сколько оно пролежало в погребе! Полагаю, мы пьем не за ваше тайное бегство?

– Боже правый, нет! – воскликнул Чарлбери, буквально побелев от этого предположения. – Я предан Софи – всецело и неизменно предан ей! – но да хранит меня небо от женитьбы на этой девице!

– Если не небо, как я полагаю, Ривенхолл уж точно, – заметил сэр Винсент. – Это вино вполне сносно. Не опустошите бутылку прежде, чем я вернусь, и не тратьте вино попусту на этого поэта.

Сэр Толгарт снова удалился, возможно, проинспектировать, как идет экзекуция в курятнике, а лорд Чарлбери, мысленно поблагодарив Софи за свою раненую руку, налил себе еще хереса. Спустя некоторое время из библиотеки появился мистер Фовнхоуп, со старинным фолиантом в руке. Он с благоговением продемонстрировал книгу его светлости со словами:

– «Красота Анжелики», поэма Лопе де Вега! Никто не знает, где можно набрести на сокровище. Я должен показать эту книгу маркизе. Чей это зачарованный замок?

– Сэра Горация Стэнтон-Лэйси, – ответил Чарлбери в некотором замешательстве.

– Должно быть, меня сюда вело само провидение. Не могу даже вообразить, почему я оказался здесь, но теперь это не имеет значения. Когда я увидел Софи в дверном проеме, с лампой, высоко поднятой над головой, пелена спала с моих глаз и все сомнения отпали. Меня где-то ждут к ужину, но это не важно.

– Вы могли бы еще вернуться верхом в город и ответить на приглашение, – предложил его светлость.

– Нет, – ничуть не смущаясь, ответил мистер Фовнхоуп. – Я предпочитаю остаться здесь. Здесь есть еще «Галатея», правда не в подлиннике.

С этими словами он уселся за стол, открыл книгу и внимательно изучал ее до тех пор, пока занятие это не прервало появление Софи, которая держала под мышкой связку свечей, а в руках бережно несла неглубокий деревянный ящик.

Около нее, вся олицетворение смеси любопытства и ревности, суетилась ее маленькая борзая, время от времени подпрыгивая и пытаясь дотянуться мордочкой до ящика.

Мистер Фовнхоуп тут же подскочил на ноги и протянул руки, чтобы взять у нее ящик.

– Отдайте сейчас же! Сосуд вы могли бы нести, но не этот мерзкий ящик!

– А чайник в роли этого сосуда вас не устроит? Впрочем, его все равно принесу не я, а миссис Клэйвринг, но сейчас еще не время для чайного подноса, вы же понимаете. Мы еще даже не обедали! – вернула поэта на землю девушка. – Осторожно! Бедные малютки, у них нет матери!

– Софи, что это? – удивился Чарлбери, сообразив, чем или вернее кем наполнен ящик в ее руках. – Вы, полагаю, не собираетесь пустить на готовку этих только-только вылупившихся утят?

– Боже упаси, нет! Это миссис Клэйвринг доращивает их в теплой кухне, но Сансия ворчит, что они путаются у нее под ногами. Поставьте ящик вон в тот угол, Огастус, Тина их не тронет.

Мистер Фовнхоуп повиновался, и утята тут же все разом отчаянно запищали и стали карабкаться прочь из ящика, один из них, самый смелый, преодолел барьер и отправился исследовать окрестности. Софи поймала его, да так и держала, сложив руки пригоршней, в то время как Тина, переполненная возмущением, прыгнула на кресло и устроилась в нем, демонстративно отвернув голову. Улыбка осветила лицо мистера Фовнхоупа, и он продекламировал очередное двустишие.

– Думаю, если мы чем-нибудь прикроем ящик, они не разбегутся, – решила Софи. – Дорожный плащ Чарлбери великолепно подойдет. Вы ведь не возражаете, Чарлбери?

– Возражаю, Софи, еще как возражаю! – проявил твердость лорд Эверард, отодвигая свой плащ подальше от нее.

– Ладно, тогда…

Но тут девушка замерла, поскольку Тина подняла голову, навострила уши и резко залаяла. Послышался стук копыт и прочие звуки, свидетельствующие о приближении кареты. Софи поспешно повернулась к мистеру Фовнхоупу:

– Огастус, прошу вас, отправляйтесь на кухню и упросите миссис Клэйвринг дать вам какую-нибудь тряпку или одеяло, или еще что-нибудь в этом роде. Но не спешите возвращаться, поскольку мне кажется, Сансия хотела попросить вас ощипать кур.

– Разве маркиза на кухне? – удивился мистер Фовнхоуп. – Зачем она там? Я бы хотел показать ей книгу, которую нашел в библиотеке!

Софи взяла со стола книгу и отдала ему.

– О да, прошу вас, покажите ей эту книгу! Сансия придет в неописуемый восторг! И не обращайте внимания, если услышите звонок, я сама открою.

С этим напутствием она буквально подтолкнула поэта к двери, ведущей в заднюю часть дома, и, убедившись, что мистер Фовнхоуп благополучно миновал дверной проем, захлопнула за ним дверь и заговорщически прошептала:

– Это Сесилия! Позаботьтесь об утятах!

Дав это указание, она широко распахнула огромные створки парадной двери, все еще держа в ладонях утенка. Дождь уже прекратился, и лунный свет прорывался сквозь разрывы в облаках. Едва успела Софи появиться на пороге, как кузина бросилась ей на шею.

– Софи! О, моя дорогая Софи… Как это все ужасно! Зачем же ты? Как ты могла подумать, что я соглашусь… Ах, Софи, Софи, как ты могла?

– Сеси, прошу тебя, осторожнее! Бедный утеночек! Бог ты мой! Да это мисс Уорэкстон!

– Да, мисс Стэнтон-Лэйси! – выпалила мисс Уорэкстон, присоединяясь к ним под козырьком парадного подъезда. – Вы, как я полагаю, вовсе не ожидали увидеть меня!

– Нет, не ожидала, и вы будете очень некстати! – открыто призналась Софи. – Входи же, Сеси!

Тут она незаметно легонько подтолкнула кузину через порог. Чарлбери, с левой рукой, покоящейся на перевязи, покинул свое место у камина и направился навстречу Сесилии. Девушка от испуга застыла и даже уронила на пол сумочку и пуховую муфту.

– Ох… – еле слышно пробормотала она. – Вы ранены! О, Чарлбери!

Она двинулась к нему, раскинув руки, и его светлость, отличившись большим присутствием духа, поспешно вытащил руку из перевязи и встретил ее крепким объятием.

– Нет, нет, дражайшая Сесилия! Всего лишь простая царапина! – заверил он ее.

Такой героизм вызвал у Сесилии слезы.

– Это все по моей вине! Это все мое несчастное безумие! Никогда не смогу простить себе! Чарлбери, только скажите, что вы прощаете меня!

– Никогда! Ну как можно было надеть шляпу, которая мешает мне поцеловать вас! – воскликнул он, содрогаясь от хохота.

Сесилия подняла голову, улыбнулась сквозь слезы, и он умудрился поцеловать ее, несмотря на шляпу. Софи, предусмотрительно блокируя вход, наблюдала эту сцену с торжествующим выражением лица, как человек, удовлетворенный результатами своего труда.

– Соблаговолите ли вы все-таки оказать нам любезность и впустить нас? – раздался ледяной голос мисс Уорэкстон.

– Нам… нас?.. – удивилась Софи и поспешно оглянулась. Позади мисс Уорэкстон она разглядела дородного мужчину, насквозь промокшего, в такой же промокшей касторовой шляпе, от воды даже потерявшей форму, и, недоверчиво вглядевшись, через мгновение воскликнула: – Боже милосердный! Лорд Бромфорд? Какого дьявола? И что это все значит?

Сесилия, чья шляпка уже нашла место на полу подле муфты и сумочки, подняв голову с широкого плеча, на котором покоилась, попыталась оправдаться:

– Ой, Софи, прошу тебя, не сердись на меня! Честное слово, я не виновата! Чарлбери, а как это с вами случилось? Как вы повредили руку?

Его светлость, все еще прижимая ее к груди, тоскливо посмотрел на Софи. Та незамедлительно пришла ему на выручку.

– Повреждены всего лишь мягкие ткани, дорогая Сеси! Какие-то люди, может, разбойники с большой дороги – да, как раз разбойники! Настоящий шквал выстрелов, понимаешь, и бедный Чарлбери, к несчастью, подхватил одну из пуль рукой! Но их заставили отступить, и у нас больше не было потерь. Чарлбери вел себя с самым необычайным хладнокровием, представь себе, оставался совершенно спокоен и великолепно противостоял этим мошенникам!

– Ох, Чарлбери! – вздохнула Сесилия, потрясенная рассказом о бесстрашном поведении его светлости.

Лорд Чарлбери ласково погладил Сесилию по плечу, но не смог удержаться и полюбопытствовал:

– И сколько же тех отчаянных головорезов я победил, Софи?

– Этого, – пробормотала Софи, метнув в него взгляд из-под нахмуренных бровей, – мы никогда не узнаем!

Тут раздался ледяной голос мисс Уорэкстон. Какое бы удовлетворение ни принесли ей перемены в отношении Сесилии к лорду Чарлбери, ничто не могло заставить ее терпеть нарушение правил приличия, и она не в силах была вынести зрелища Сесилии в объятиях его светлости.

– Моя дорогая Сесилия, прошу вас, опомнитесь! – сказала она, покраснев и отводя взор.

– Не знаю теперь, как же мне быть, – печально проговорил лорд Бромфорд. – Я ехал с одной целью – вызвать этого типа на дуэль, но подхватил простуду!

– Если речь обо мне, – сказал Чарлбери, – то простуда вскоре вполне может показаться вам наименьшей из бед, постигших вас. Не наступите на утят!

– О да, действительно! – проговорила Софи, стремительно подхватив утенка, чудом избежавшего смерти под ногой Бромфорда. – Какой же вы нескладный и неуклюжий! Прошу вас, обращайте внимание, куда вы наступаете!

– Не удивлюсь, если у меня уже началась лихорадка, – отметил Бромфорд, тревожно разглядывая утят. – Мисс Уорэкстон, эти птицы! Никто же не держит птиц в доме! Не понимаю, почему они бегают по всему полу. Вот еще один! Мне это как-то не нравится. Это совсем не то, к чему я привык.

– Надеюсь, дорогой лорд Бромфорд, ни вы, ни я не можем причислить к привычному для нас ничего из происходящего сегодня, – назидательно ответила ему мисс Уорэкстон. – Позвольте мне просить вас снять с себя этот плащ. Поверьте, это вовсе не из-за меня вы вынуждены были ехать под таким ливнем. Если вы нанесли своему здоровью хоть малейший урон, я никогда не смогу простить себе, что согласилась принять ваше предложение сопровождать нас. Ваша обувь насквозь мокрая. Ничего нет губительнее, чем замерзшие ноги. Мисс Стэнтон-Лэйси, не доставим ли мы вам излишних хлопот, если попросим послать за слугой? Я полагаю, здесь есть слуга, чтобы он позаботился о лорде Бромфорде?

– Слуга-то есть, но это действительно хлопотно, поскольку он отправился резать кур, – ответила Софи. – Сеси, помоги мне собрать утят и поместить их в ящик. Если мы положим сверху на них твою муфту, они, скорее всего, примут ее за утку и, успокоившись, притихнут.

Сесилия, не найдя изъяна в этом плане, сразу приступила к его выполнению. Мисс Уорэкстон, уговорив лорда Бромфорда сесть в глубокое кресло у камина, повернулась к Софи:

– Ваша несерьезность и легкомыслие вам не помогут, мисс Стэнтон-Лэйси! Даже вы понимаете, насколько ваше поведение требует некоторого объяснения! Осознаете ли вы те ужасные последствия, которые, вероятнее всего, вызвала бы эта… эта ваша шальная выходка, если бы мы с вашей кузиной не прибыли сюда спасти вашу репутацию, к которой вы, похоже, относитесь слишком легко и не серьезно!

Лорд Бромфорд чихнул.

– Уф, замолчите, Юджиния! – попросила Сесилия. – Как вы можете говорить такие вещи? Все хорошо, что хорошо кончается!

– Вы, должно быть, совсем потеряли всякое представление о женской стыдливости и деликатности, Сесилия, ежели можете называть «хорошим» столь дерзкое и вызывающе наглое поведение вашей кузины после того, как она своим поступком умудрилась испортить себе репутацию и потерять доброе имя!

Дверь, ведущая из задней половины дома, отворилась, и в холл вошла маркиза, в холщовом переднике, повязанном вокруг талии, и с большим ковшом в руке.

– Яйца! Мне немедленно нужны яйца! – заявила она. – И Лопе де Вега мне не надо, пусть вообще-то он прекрасный поэт, но не на кухне же! Кому-то надо сходить в курятник и попросить Винсента принести мне яйца. А это что за люди?

Можно было бы предположить, что появление на сцене маркизы вызовет в христианской душе мисс Уорэкстон облегчение, но ничего подобного не отразилось на ее лице, напротив, на нем застыла маска огорчения, казавшегося в этой ситуации до смешного нелепым. Юджиния не могла вымолвить ни слова и даже не сумела взять себя в руки, хотя бы настолько, чтобы поприветствовать маркизу де Вильясаньяс.

Лорд Бромфорд, всегда предельно щепетильный в соблюдении условностей и приличий, встал с кресла и поклонился. Софи представила его, и он попросил прощения за то, что подхватил простуду, которая, как он боялся, могла оказаться слишком опасной. Маркиза замахала на него ковшом:

– Если у вас простуда и насморк, не приближайтесь ко мне! Теперь я вижу, это мисс Ривенхолл, чья красота чисто английская; и та, другая, также в английском духе, только не такая красивая. Я не думаю, что двух кур будет достаточно, пусть мужчине с насморком подадут свиную щеку. Но яйца мне все равно нужны!

Предъявив этот ультиматум, маркиза удалилась, не придав ни малейшего значения взволнованным протестам лорда Бромфорда, убеждавшего ее, что для него любая разновидность свинины могла стать ядом и что он сумеет проглотить лишь жидкую овсянку. Он, видимо, почувствовал, что мисс Уорэкстон оставалась единственной среди присутствующих, способной испытывать к нему сочувствие, поскольку при этом жалобно смотрел только на нее. Юджиния поспешила успокоить его светлость, уверяя его, что никто и не станет заставлять его есть свиные щеки.

– Если бы было возможно поместить вас куда-нибудь подальше от этого сквозняка! – сказала она, бросая злобный взгляд на Софи. – Если бы я знала, куда попаду! Это место – нечто среднее между птичником и Бедламом, никогда бы не поехала сюда из Лондона!

– Что ж, должна отметить, лучше бы вам подумать об этом заранее, – съязвила Софи. – Нам всем было бы значительно лучше, если бы вы с лордом Бромфордом не лезли в чужие дела, а теперь, выходит, нам еще придется варить ему овсянку и ставить ножные ванны с горчицей!

– Ножная горчичная ванна, – вожделенно произнес лорд Бромфорд, – это самое необходимое! Я не говорю, будто это совсем избавит меня от простуды, никогда не следует слишком высоко замахиваться в наших надеждах. Но если мы сумеем предотвратить риск заболеть воспалением легких, это будет великолепно. Благодарю вас! Я очень признателен вам!

– Боже правый, нелепое вы создание, я вовсе не собиралась делать этого! – воскликнула Софи и расхохоталась.

– О да! – вмешалась мисс Уорэкстон. – Можно без труда предположить, что у вас нет и крупицы женского сострадания, мисс Стэнтон-Лэйси. Не тревожтесь, лорд Бромфорд. Если любые усилия с моей стороны смогут спасти вас от болезни, я не стану щадить себя.

Он многозначительно пожал ее руку и позволил осторожно и мягко усадить себя обратно в кресло.

– Между тем, – сказал лорд Чарлбери, – мы совсем упустили из виду – маркизе необходимы яйца! Лучше уж я попытаюсь отыскать Толгарта и курятник.

– Да. И пожалуйста, Чарлбери, отнесите свечу в малую гостиную, и давайте посмотрим, будет ли там достаточно тепло для лорда Бромфорда, – задумчиво проговорила Софи.

Эверард направился за ней, и не успели они выйти за дверь, как она сжала его запястье и торопливо зашептала:

– Забудьте про яйца! Идите в конюшни и скажите слугам Омберсли, пускай снова запрягают лошадей. Вы сможете сменить их в гостинице в деревне или, если не там, в Эпсоне. Забирайте Сесилию и уезжайте в Лондон! Только подумайте, как неловко ей будет сейчас встретиться с Огастусом. Слишком уж ей это не понравится. Столько людей набилось сюда, в этот дом, получилась какая-то несуразная нелепость, я на это совершенно не рассчитывала!

Он нахмурился, пытаясь найти скрытый смысл ее слов.

– Если я это сделаю, вы поедете с нами?

– Зачем, чтобы сидеть втиснутой между вами? Нет уж, благодарю!

– Но я не могу оставить вас здесь!

– Ерунда! И мне еще совсем не хочется ехать в Лондон!

Чарлбери поставил подсвечник на пол, взял ее за руки и крепко пожал их.

– Софи, я перед вами в неоплатном долгу, спасибо вам, моя дорогая! Вы можете всецело распоряжаться мной. Следует ли мне избавить вас от мисс Уорэкстон?

– Нет, не стоит, у меня созрел превосходный план. Пусть остается и нянчит Бромфорда, и очень даже вероятно, они составят отличную пару!

– Ах, Софи, Софи! – У него от смеха затряслись плечи.

– Нет, только не смейтесь! Не могу же я не помочь бедной девушке. Позволить ей выйти замуж за Чарльза и сделать несчастными всех обитателей дома Омберсли невозможно, а вот с Бромфордом они поладили бы бесподобно, я в этом убеждена. Ладно, довольно разговоров, отправляйтесь немедленно в конюшню. Сеси я предупрежу.

Произнеся последние слова, она вытолкнула Чарлбери обратно в холл и, как только он вышел из дома, вернулась к группе, расположившейся у камина.

– Лорд Бромфорд, в гостиной вполне приемлемо, и, если желаете, можно немного посидеть там, пока вам не приготовят одну из спален, а Клэйвринга, который поможет вам снять обувь, я пришлю прямо туда. Мисс Уорэкстон, не проводите ли вы лорда Бромфорда в гостиную? Позаботьтесь, пожалуйста, чтобы он устроился, как ему удобнее.

– Надеюсь, камин там дымит не так ужасно! – ехидно заметила мисс Уорэкстон. – Ничего не может быть хуже дымного камина! Лорд Бромфорд уже дважды кашлял!

– Какой ужас! Вам следует немедленно увести его отсюда.

Его светлость, несчастный, весь съежившийся, дрожащий и чихающий, все же поблагодарил Софи слабым голосом, с любезной помощью мисс Уорэкстон поднялся с кресла и, поддерживаемый ею, направился в малую гостиную. Но не успели они выйти, как в зал вышел мистер Фовнхоуп.

– Отвратительное занятие потрошить кур! На это даже смотреть невозможно! Маркизе нужны яйца, – сурово заявил он.

Сесилия вздрогнула, побледнела и воскликнула:

– Огастус!

– Сесилия! – удивленно посмотрел на нее мистер Фовнхоуп. – Тебя ведь здесь не было, или я ошибаюсь?

– Да, не было, – ответила она, становясь пунцовой до самых кончиков ушей. – О нет! Я… я приехала с мисс Уорэкстон!

– Ах вот как, – сказал он с облегчением, – то-то я не помню, чтобы видел тебя.

Тут она заговорила решительно, но с некоторым волнением:

– Огастус, я не стану играть с тобой в прятки! Я должна сказать! Я вижу, какую огромную ошибку допустила. Я не могу выйти за тебя замуж!

– Благородная, благородная девочка! – Мистер Фовнхоуп был тронут. – Тебе делает честь твоя искренность и откровенность, и я должен почитать за счастье, что мне было позволено обожать тебя и поклоняться тебе. Эта любовь сделала меня чище и сильнее. Ты вдохновляла меня на поэтические строки, за которые мир, может, когда-нибудь поблагодарит тебя, как благодарю я! Но семейное счастье не для меня. Я должен отбросить все мысли о браке. И я действительно отбрасываю эти мысли! Ты должна выйти замуж за Чарлбери, но позволь все же посвятить мою пьесу тебе!

– С-спасибо… – захваченная врасплох, запинаясь, нерешительно проговорила Сесилия.

– Вот и хорошо, она выйдет замуж за Чарлбери, – бодро отчеканила Софи. – А теперь, когда все это улажено, Огастус, молю вас, сходите и найдите яйца для Сансии.

– Я ничего не понимаю в яйцах, – ответил на это поэт. – Я извлек Толгарта из подвала, и он отправился на их поиски. А я пойду запишу строчки, которые только что сложились у меня в голове. Вы ведь не станете возражать, если я назову их «Софии с лампой в руке»?

– Нисколько, – добродушно согласилась Софи. – Возьмите эту свечу и идите в библиотеку. Попросить Клэйвринга зажечь там камин для вас?

– Это не имеет никакого значения, спасибо, – рассеянно поблагодарил он, взял подсвечник из ее рук и побрел в сторону библиотеки.

Только он закрыл дверь за собой, как Сесилия, в некотором замешательстве, повернулась к Софи:

– Он понял меня? Почему ты не сказала, что он здесь, Софи? Я не знаю, как смотреть ему в глаза!

– Успокойся, тебе и не придется этого делать, дорогая моя, Сеси. Чарлбери пошел готовить фаэтон, вы с ним должны немедленно возвратиться на Баркли-сквер. Только подумай, как там беспокоится тетушка!

Сесилия дрожала, похоже, она снова оказалась во власти сомнений. Ее все еще била дрожь, когда лорд Чарлбери вернулся в дом и весело сообщил кузинам, что фаэтон будет у дверей через пять минут. Софи поспешила аккуратно надеть шляпу на солнечные локоны кузины. Так, окруженная двойной заботой Софи и лорда Чарлбери, Сесилия уже не могла сопротивляться. Ее вывели из дома и усадили в фаэтон. Его светлость задержался только, чтобы заключить свою благодетельницу в сердечные объятия, и запрыгнул в экипаж вслед за Сесилией. Ступеньки убрали, дверки за счастливой парочкой захлопнулись, и экипаж тронулся. Софи, махнув им в последний раз на прощание с парадной лестницы, вошла в дом, где ее поджидала мисс Уорэкстон. Она с леденящей душу холодностью изложила мисс Стэнтон-Лэйси свою просьбу. Юджиния, предчувствуя ее слова, что никакой помощи от маркизы ей дожидаться нет смысла, желала, чтобы ее отвели на кухню, где она сама намеревалась приготовить поссет, используемый в ее семье многими поколениями как средство от простудных заболеваний. На кухне она, преодолев протесты маркизы, потребовала, чтобы Клэйвринги поставили кипятить воду для горчичной ванны для лорда Бромфорда.

Несчастные Клэйвринги больше получаса бегали вниз и вверх по черной лестнице с углем, одеялами и бидонами с горячей водой, после чего заботливо проводили лорда Бромфорда наверх в лучшую гостевую спальню, разули, раздели, с помощью уговоров завернули в халат, который предусмотрительный сэр Винсент перед отъездом сложил в свой чемодан, и усадили в кресло у камина. Протесты сэра Винсента, возмущенного тем, что у него конфисковали не только халат, но также и ночную сорочку и ночной колпак, Софи удалось заглушить заявлением, что сама она уступает мисс Уорэкстон свою дорожную сумку со всем необходимым для ночлега, упакованным в нее.

– Только вспомните, как некрасиво вы поступили совсем недавно, сэр Винсент. Неужели и теперь вы поступите столь гнусно! Неужели откажетесь оказать мне столь незначительную услугу! – резко завершила свои уговоры Софи.

Брови ее собеседника взметнулись.

– А вы, Софи? Вы разве не останетесь здесь на ночь? – Он засмеялся, когда она задумалась над ответом. – В прошлые века вас, право слово, сожгли бы на костре! Отлично, я подыграю вам!

Где-то спустя еще полчаса после того, как стихла суматоха вокруг лорда Бромфорда, Софи сидела в холле за столом, который она передвинула поближе к камину, и возводила карточные домики из старых потертых карт, обнаруженных ею в малой гостиной. Она услышала звуки, которые давно ждала, но никак не отреагировала на требовательный звонок у двери. Встревоженный Клэйвринг вышел из задней половины дома и открыл дверь. Резкий голос мистера Ривенхолла обрадовал Софи.

– Поместье Лэйси? Отлично! Будьте так любезны, покажите моему кучеру конюшню! Я сам сообщу о своем приезде!

Мистер Ривенхолл закрыл за пожилым слугой двери дома и вошел в холл, отряхивая капли дождя со шляпы. Его взгляд наткнулся на Софи, поглощенную архитектурным творчеством, и он приветствовал кузину самым дружелюбным образом.

– Добрый вечер, Софи! Боюсь, вы уже совсем отчаялись меня дождаться, но, видите ли, всю дорогу шел дождь, и лунный свет совсем не пробивался сквозь тучи!

В этот момент Тина, все это время в восторге прыгавшая вокруг него, начала лаять, поэтому, прежде чем снова заговорить, ему пришлось наклониться и поприветствовать собаку.

– Чарльз, как вы добры! Вы приехали спасти меня от последствий моей неосмотрительности? – поинтересовалась Софи, изящным движением укрепив карту.

– Нет, чтобы свернуть вам шею!

Она удивленно взглянула на своего кузена.

– Чарльз! Разве вы не знаете, я испортила себе репутацию?

Он снял с себя плащ, встряхнул его и перекинул через спинку стула.

– Неужели?! В таком случае я очень просчитался, поскольку готов был поклясться, что непременно найду здесь маркизу!

Глаза девушки заискрились смехом.

– Ну какой же вы противный! И как это только вы догадались?

– Слишком уж хорошо узнал вас. А где моя сестра?

Софи возобновила свое занятие.

– О, Сесилия отправилась назад в Лондон с Чарлбери! Думаю, вы должны были встретить их фаэтон по пути сюда.

– Очень даже может быть. Но я совсем не интересовался гербами случайных встречных. Мисс Уорэкстон уехала с ними?

Тут Софи оторвалась от своих домиков.

– Так, а откуда вам известно, что мисс Уорэкстон приезжала с Сесилией? – поинтересовалась она.

– Юджиния сочла своим долгом послать мне в «Уайтс» записку, в которой сообщала о своем намерении ехать, – помрачнел он. – Так она все еще здесь?

– В общем-то, да, но, как я предполагаю, она сейчас очень занята, – сказала Софи, наклоняясь, чтобы подобрать одного из утят, который, выспавшись под муфтой Сесилии, снова выбрался из ящика и попытался устроиться в оборках ее платья.

– Подержите его, дорогой Чарльз, пока я налью вам хереса!

Мистер Ривенхолл, машинально протянул руку и обнаружил у себя на ладони пушистый желтый комочек. Не было смысла интересоваться, зачем ему дали подержать утенка, поэтому он уселся на край стола, поглаживая нежное создание одним пальцем и наблюдая за действиями своей кузины.

– Это, конечно, объясняет, – безмятежно проговорила Софи, – почему вы сюда приехали.

– Ничего подобного, и вам ли этого не знать! – возразил мистер Ривенхолл.

– Как же вы вымокли! – заметила Софи, разворачивая его дорожный плащ перед камином. – Надеюсь, вы все же не простудились!

– Да не простудился я! – Он начинал раздражаться. – Кроме того, дождь не идет уже полчаса!

Девушка протянула мистеру Ривенхоллу стакан хереса.

– Как вы меня успокоили! А вот бедный лорд Бромфорд подхватил ужасную простуду! Знаете, он хотел вызвать Чарлбери на дуэль, но, когда добрался сюда, мог уже только чихать.

– Бромфорд? – воскликнул Чарльз. – Вы хотите сказать, что он здесь?

– Ну да, в самом деле. Это мисс Уорэкстон привезла с собой его светлость. Мне кажется, она надеялась, что он сделает мне предложение и тем спасет мою репутацию, но беднягу так подкосила простуда и насморк, к тому же он так боится, как бы простуда не перекинулась на его легкие. Все эти волнения совсем выбили лорда Бромфорда из колеи, да и чему же тут удивляться.

– Софи, вы опять пытаетесь одурачить меня всем этим вздором? – не то возмущенно, не то подозрительно спросил мистер Ривенхолл. – Даже Юджиния не притащила бы этого болвана по вашу голову!

– Мисс Уорэкстон вовсе не считает его болваном. Она говорит, что он обладает здравым смыслом и…

– Благодарю вас! Увольте, наслышан! – прервал Чарльз кузину. – Ну же, возьмите это существо! Где Юджиния?

Софи приняла у него утенка и вернула беглеца назад в ящик.

– Так, если мисс Уорэкстон уже приготовила свое варево и ушла с кухни, я полагаю, вы можете найти ее с Бромфордом в лучшей гостевой спальне…

– Что?

– …где она убеждает его светлость проглотить ложечку жидкой овсянки, – объяснила Софи, в этот момент олицетворяя собой саму невинность. – Наверху, вторая дверь от лестницы, дорогой Чарльз!

Мистер Ривенхолл залпом выпил вино, поставил стакан на стол, грозно предупредил кузину, что разберется с нею чуть позже, и зашагал большими шагами к лестнице, в сопровождении Тины, весело резвившейся у его ног, очевидно в предвкушении какого-то нового и необычного развлечения. Софи отправилась на кухню предупредить возбужденную приготовлением обеда маркизу о прибытии нового гостя, взамен недавно отбывших восвояси двух других.

Тем временем мистер Ривенхолл уже преодолел подъем по лестнице и без всяких церемоний рывком открыл дверь той самой, по словам Софи, лучшей из гостевых спальных комнат. Перед его изумленным и оскорбленным взглядом предстала вполне идиллическая, почти семейная сцена.

Под прикрытием ширмы, развернутой так, чтобы его светлости не надуло из окна, в кресле, придвинутом к ярко горящему камину, сидел лорд Бромфорд с ногами, погруженными в тазик с разведенной в воде горчицей. Из тазика шел пар. Поверх халата, отобранного у сэра Винсента, на плечи был накинут плед, в руках его светлость держал миску с жидкой овсянкой и ложку. А вокруг него заботливо хлопотала мисс Уорэкстон, стараясь то подбавить водички в тазик из чайника, булькавшего на каминной полке, то заменить миску с кашей на поссет собственного приготовления.

– Честное слово, вот это да! – Голос мистера Ривенхолла прозвучал словно взрыв.

– Сквозняк! – запротестовал лорд Бромфорд. – Мисс Уорэкстон! Мне дует в голову!

– Прошу вас, закройте дверь, Чарльз! – решительно потребовала мисс Уорэкстон. – Как вы не понимаете? Его светлости лорду Бромфорду крайне нездоровится!

– Нездоровится, говорите! – возмутился мистер Ривенхолл, продвигаясь внутрь комнаты. – Может, дорогая моя Юджиния, вы соблаговолите объяснить мне, что, черт возьми, вы всем этим хотите сказать?

– По милости вашей сестрицы, из-за ее жестокосердия, проявившегося в том, что она отвергла мое предложение подвинуться и предложить лорду Бромфорду место в фаэтоне, он ужасно простудился, и теперь мне остается только молить небо, как бы эта простуда не сказалась на общем состоянии его здоровья! – вся зардевшись от негодования, ответила, ничуть не смутившись, мисс Уорэкстон.

– Я никогда не замечал у Сесилии столько здравого смысла! Если бы ей еще хватило его, чтобы не пускаться с вами в эту экспедицию, столь же бесполезную, сколь и назойливую, но характерную для вашей способности вмешиваться не в свои дела, я был бы ей благодарен еще больше! На этот раз вы основательно влипли в глупейшую историю, Юджиния! Хорошо бы это послужило вам уроком, чтобы в будущем вы не совали свой нос туда, куда не следует!

Те, кто был лучше знаком со способностью мистера Ривенхолла облекать свои мысли в доступные формы, воспринял бы эту речь лишь в качестве весьма умеренно-укоризненного порицания. Мисс же Уорэкстон, в чьем присутствии он до того момента особенно щепетильно и придирчиво сдерживал свой язык, едва могла поверить своим ушам.

– Чарльз! – опешив, только и смогла произнести Юджиния.

– Неужели вы вообразили себе, будто сумеете заставить меня подумать плохо о Софи вашим глупым, нелепым и полным злорадства посланием? – продолжал он возмущаться. – Вы с самого начала пытались настроить меня против нее, но сегодня, моя милая, вы уже сами себя перехитрили! Как посмели вы писать мне в подобном тоне! Как могли вы проявить такую возмутительную тупость и предположить, будто Софи когда-либо станет нуждаться в вашей поддержке, чтобы суметь не уронить себя в грязь в глазах общества, или будто я поверю хоть единому слову клеветы против нее?

– Сэр! – подал голос лорд Бромфорд с удивительным достоинством, чего трудно было бы ожидать от мужчины, сидевшего, погрузив обе ноги в тазик с горчичной ванной. – Вам придется ответить за свои слова!

– Я к вашим услугам! Когда и где вам будет угодно! – ответил мистер Ривенхолл с пугающей быстротой.

– Умоляю вас, не слушайте его, лорд Бромфорд! – придя в неописуемое волнение, воскликнула мисс Уорэкстон. – Он вне себя! Если ваша дуэль состоится из-за меня, я не смогу этого вынести! Прошу вас, успокойтесь! Боюсь, ваш пульс участился, и как мне тогда смотреть в глаза дорогой леди Бромфорд?

Лорд Бромфорд сжал ее руку и проникновенно произнес:

– Какое доброе, какое великодушное, какое необыкновенное создание! Со всеми своими разносторонними знаниями, будучи необычайно образованны, вы смогли сохранить в себе все качества, свойственные женщинам! Я не могу не вспомнить строчки поэта…

– Осторожнее, – хмурясь, мрачно перебил его мистер Ривенхолл. – Однажды поэтические строчки уже приходили вам на ум в связи с моей кузиной, и не стоит повторяться!

– Сэр, – лорд Бромфорд впился в него взглядом, – я собирался сказать, что мисс Уорэкстон показала себя поистине…

– Ангелом милосердия! Так я и думал! Попробуйте какого-нибудь другого поэта!

– Я должна просить вас, сэр, – ледяным голосом проговорила мисс Уорэкстон, – немедленно покинуть комнату… и забрать с собой эту мерзкую собачонку мисс Стэнтон-Лэйси! Я могу только радоваться, что мои глаза раскрылись на ваш подлинный характер прежде, чем стало бы слишком поздно. Вы очень обяжете меня, если опубликуете объявление о разрыве нашей помолвки.

– Незамедлительно исполню ваше пожелание, – вежливо поклонился мистер Ривенхолл. – Примите мои глубокие сожаления и мои искренние пожелания вашего будущего счастья, сударыня!

– Благодарю вас! И если я не могу поздравить вас по поводу обручения, которое, без сомнения, не замедлит последовать, то, по крайней мере, могу пожелать вам не оказаться печально разочарованным в характере той особы, на которой вы вознамерились жениться!

Пока мисс Уорэкстон выпалила эту тираду, она успела вся покрыться пятнами.

– Нет, не думаю, что я смогу разочароваться, – сказал мистер Ривенхолл, и на губах его неожиданно промелькнула печальная усмешка. – Она способна поразить, довести до белого каления, ошеломить, возможно, но только не разочаровать! Пойдем, Тина!

Спустившись снова в холл, он нашел Софи, которая примостилась на полу подле ящика с утятами и пыталась не дать им разбежаться. Не поднимая глаз, она сказала:

– Сэр Винсент отыскал несколько бутылок превосходного бургундского в подвале, и Сансия убеждена, что нам все же не придется есть свиные щеки.

– Толгарт? – воскликнул мистер Ривенхолл, ощетинившись. – Какого дьявола его-то сюда принесло?

– Он приехал с Сансией. Такой удар для меня, Чарльз, и как я посмотрю в глаза сэру Горацию, и не знаю! Толгарт женился на Сансии! Как теперь быть, что делать, ума не приложу!

– Совсем ничего не делать. Ваш отец будет в восторге! Я забыл сообщить вам, дорогая моя кузина, он прибыл в Лондон прямо перед моим отъездом сюда и сейчас, наверное, на Баркли-сквер ждет вашего возвращения. Его, похоже, ничуть не тронули ваши переживания по этому поводу, и он не слишком одобрил ваши старания спасти маркизу от Толгарта.

– Сэр Гораций в Лондоне? – воскликнула Софи, и лицо ее засветилось. – О, Чарльз, а я все еще тут и не могу встретиться с ним! Почему же вы сразу мне ничего не сказали?

– У меня и без того забот хватало. Вставайте!

Она позволила ему помочь ей встать на ноги, но при этом поинтересовалась:

– Чарльз, так вы уже свободны?

– Да, – ответил он. – Мисс Уорэкстон разорвала нашу помолвку.

– А Сеси – свою с Огастусом, и теперь я могу…

– Софи, я даже не пытаюсь притворяться, будто понимаю, что заставило сестру поступить так, еще меньше я понимаю, почему вы держите этот выводок утят в доме, но ни одна из этих проблем в настоящее время не особенно занимает меня! У меня есть намного более важная тема для разговора с вами!

– Конечно! – сказала Софи. – Ваш новый конь! Да, да, Чарльз, мне, в самом деле, очень и очень жаль было так сильно расстраивать вас!

– Нет! – Мистер Ривенхолл схватил ее за плечи и встряхнул. – Вы же знаете… Софи, вы знаете, я не хотел… Вы же убежали из Лондона не из-за этого?

– Но, Чарльз, естественно, нет! Мне всего лишь требовалось хоть какое-то оправдание! Поймите же!

– Дьявольщина! – воскликнул мистер Ривенхолл и так крепко обнял девушку, что она стала вырываться, а Тина даже засуетилась вокруг них, взволнованно залаяв. – Тихо! – скомандовал ей Чарльз. Он обхватил шею Софи, приподнимая ее подбородок. – Вы пойдете за меня замуж, ужасная, отвратительная девчонка?

– Да, но учтите, только чтобы спасти свою шею, которую вы собираетесь свернуть! – ответила Софи.

Звук открывающейся двери заставил Чарльза опустить руки и стремительно оглянуться. В холл вошел мистер Фовнхоуп, с отсутствующим видом держа в руке лист бумаги.

– Там совсем нет чернил, – пожаловался он, – и я сломал карандаш. Я отказался от идеи называть вас весталкой, было нечто неуклюжее в том звучании. Теперь первая строчка звучит иначе – «Богиня, чьи нежные, но крепкие руки держали…», но мне нужно найти чернила!

С этими словами, не обращая никакого внимания на мистера Ривенхолла, он пересек холл и направился к двери, ведущей в заднее помещение, и исчез за ней.

Мистер Ривенхолл с явным ужасом посмотрел на Софи.

– Боже ты мой! – сказал он. – Вы могли бы предупредить меня, что он здесь! И что за вздор нес тут Огастус?

– Скажу вам по секрету, – объяснила Софи, – он теперь считает себя влюбленным в меня, Чарльз. Ему нравится, как я держу лампу, и он говорит, будто хотел бы видеть меня с сосудом.

– Что ж, уж с сосудом он вас не увидит! – возмутился мистер Ривенхолл. Он окинул взглядом холл, увидел мантилью, лежащую на стуле, и схватил ее. – Надевайте! Где ваша шляпа?

– Но, Чарльз, мы не сможем оставить бедную Сансию со всеми этими ужасными людьми в доме! Это слишком неблагородно!

– Нет, мы сможем! Неужели вы воображаете, будто я собираюсь сесть обедать с Юджинией и этим проклятым поэтом? Эта муфта ваша? А утят надо брать с собой?

– Нет, муфта Сесилии, а теперь они снова разбредутся по всему полу! Какая досада, Чарльз!

– Здравствуйте, Ривенхолл! – приветствовал его сэр Винсент, вошедший в зал с парой бутылок. – Софи, в этом доме есть хоть капля чернил? Поэт рыскает по кладовой, и этим сильно расстраивает мою бедную Сансию.

– Толгарт, – сказал мистер Ривенхолл, решительно схватив Софи за запястье, – я прошу вас, позаботьтесь об этих проклятых утятах, и желаю вам приятно провести вечер! Сэр Гораций приехал в Лондон, и мне необходимо немедленно отвезти его дочь к нему!

– Ривенхолл, – степенно ответил сэр Винсент, – я отлично понимаю вас и рукоплещу вашему присутствию духа. Позвольте мне поздравить вас! Я передам ваши извинения моей жене. Позвольте мне посоветовать вам: не теряйте времени и поскорее уезжайте! Поэт вот-вот вернется!

– Сэр Винсент! – воскликнула Софи, которую Чарльз настойчиво тянул к двери. – Передайте мою дорожную сумку мисс Уорэкстон и уговорите ее воспользоваться всем, что ей понадобится! Чарльз, это безумие! Вы приехали в своем открытом экипаже? А если снова пойдет дождь? Я вся промокну!

– В таком случае вы получите по заслугам! – Таков был ответ ее отнюдь не блиставшего галантностью кузена.

– Чарльз! – возмутилась потрясенная Софи. – И вы еще утверждаете, что любите меня!

Мистер Ривенхолл закрыл за собой дверь и, резко повернув к себе девушку, обнял ее и поцеловал.

– Да я и не люблю. Просто терпеть не могу! – свирепо прорычал он.

Очарованная этим признанием в любви, мисс Стэнтон-Лэйси пылко откликнулась на его объятия и покорно разрешила отвести себя в сторону конюшен.

Принни – прозвище английского принца-регента.

Мы не хотим, чтобы законы Англии были изменены (лат.).

Как поживаете? (исп.).

В переводе Феникс Испании – титул, которым наделил народ страны глубоко почитаемого драматурга и поэта Лопе де Вега.

Фокс Чарльз Джеймс (1749–1806) – английский политический деятель партии вигов, убежденный оппонент короля Георга III.

На Боу-стрит в Лондоне находился главный уголовный полицейский суд.

Чичисбей – в Италии постоянный спутник состоятельной замужней женщины, сопровождавший ее на прогулках и увеселениях, в основном в XVIII в.