Ольга Орлова

Художник Л. Пипченко

©АО «Издательство «Просвещение», 2024

©Художественное оформление. АО «Издательство «Просвещение», 2024

Все права защищены

— Даша, поезжай к бабушке, хватит дома сидеть! Надо ей лекарства передать, да и ты позагораешь, покупаешься.

Мама ходила с пульверизатором по дому. Шутя, брызнула и на меня.

— Ай, мам!

Я подскочила, побежала в ванную и вылетела оттуда тоже с пульверизатором в руках.

— Вот тебе!

— Ай! — вскрикнула теперь мама.

После недолгой водной баталии, когда с носов уже капало, решили, что поехать к бабушке можно и сегодня. На автобусе до Весьегонска каких-то пять часов езды.

Много вещей мне не надо. Я переоделась, быстро закинула в сиреневый рюкзак зубную щётку, купальник и смартфон с наушниками. Подмигнула старенькому жёлтому зайцу с разноцветными ушами, что всегда прицеплен к рюкзаку:

— Ну что, в путь?

Хотела взять книгу из школьного списка, но потом вспомнила, что у бабушки в городе есть отличная библиотека, куда я хожу с детства. Библиотекари меня знают и всегда предлагают что-нибудь интересное помимо программы. Каждое лето я открываю для себя новых писателей: Андрея Жвалевского и Евгению Пастернак, Анну Никольскую, Юлию Лавряшину. А страшного «Убыра» Шамиля Идиатуллина аж три раза перечитывала! Так что книги возьму в библиотеке, заодно узнаю, что новенького за год появилось. А то во время учёбы только и успеваю по программе читать, на дополнительные по английскому ходить, в бассейн да в музыкалку.

А ведь это — последнее лето, когда можно нормально отдохнуть от учёбы. На следующий год всё — экзамены.

«Нет, не буду про это думать! Впереди — весьегонские каникулы!»

— Ой, тональник забыла!

Я кинулась в ванную комнату, схватила тюбик и мельком глянула в зеркало — острые скулы, длинные, чуть вьющиеся каштановые волосы, забранные в высокий хвост, серо-голубые глаза. Ничего так. Вот только эти веснушки, как букашки, каждую весну по лицу разбегаются… Где там моя джинсовая кепка с большим козырьком? Так-то лучше — козырёк пол-лица закрывает.

Мама позвонила бабушке, чтобы та ждала меня. Я успела на вечерний рейс. Выехала под звуки любимых Green Day в наушниках.

Ровный ход автобуса укачивал, и я закрыла глаза. Кажется, даже задремала ненадолго. Дорога стелилась узкой лентой. Иногда автобус останавливался, в него заходили новые пассажиры. Дачников сегодня немного — будний день.

В Бежецке на вокзале стоянка подольше. Я вышла на улицу, чтобы размять ноги. Теперь уж до Весьегонска рукой подать. Засмотрелась на воркующих голубей и чуть не осталась на станции. Автобус закрыл двери и поехал! Пришлось за ним бежать, руками махать. Уф! Вечно со мной что-нибудь случается. Мама говорит, что у меня «шило в попе».

Дорога стала не такой ровной. Автобус катился по горкам и пригоркам, заходил в крутые повороты, объезжал выбоины в ещё не отремонтированном после зимы асфальте.

Солнце чуть опустилось и мелькало между нагретыми за день сосновыми стволами. И тут я поняла, что за год соскучилась по лесу. Хотя, честно говоря, я его не очень люблю из-за комаров и паутины, которая липнет к лицу. А однажды в лесу я чуть не провалилась в болото! Зато грибы собирать люблю. Я глубоко вздохнула, и мне показалось, будто запахло смолой и хвоей.

За окном разлился нежный сиренево-розовый свет, но темнота всё не наступала. В июне на севере белые ночи. Я сделала несколько снимков заката на телефон, порисовала в скетчбуке и продолжила слушать музыку.

Выбираясь из автобуса, нечаянно задела кого-то рюкзаком. Быстро обернулась и увидела высокого темноволосого парня с внимательным взглядом. Загорелые руки выглядывали из-под рубашки цвета хаки с закатанными по локоть рукавами. Он держал корзину, накрытую светлой тканью. За плечами — большой рюкзак.

— Извини! — сказали мы одновременно и улыбнулись друг другу.

От станции до бабушки рукой подать. Я шагала по щербатым шпалам заброшенной железной дороги, вбирая вечерние запахи разогретой земли и металла. И вскоре обнимала бабушку и тискала рыжего кота.

Спать легли поздно — долго разговаривали. Я рассказывала про школьные дела, про подругу Симу, которая улетела с родителями отдыхать на море. Потом бабушка напоила меня молоком от соседской козы Дуньки, и мои глаза стали слипаться. Даже не помню, как до кровати добралась.

Снился мне лес, будто качалась я на верхушках столетних сосен, перепрыгивая с одной на другую, как белка. А внизу расстилались поляны из белоснежных ландышей, летали бабочки с сиреневыми крылышками. Вид портила только сломанная берёза, что раскорячилась посреди большой поляны и стояла, будто большой шалаш. Интересно, что там внутри? Может, кто-нибудь прячется?

— Сань, ну хватит уже мечтать! Ты чего сегодня такой задумчивый? Пойдём, дрова перенесём в сарай.

— Да, конечно, дед!

Я встряхнул головой, отгоняя мысли о девчонке в джинсовой кепке, и пошёл помогать деду.

Мы живём с ним на берегу большой реки в маленьком городке. Вроде бы город, ага, но всё здесь как-то по-деревенски. Даже газа нет. Поэтому дом отапливаем берёзовыми дровами. Мне нравится. Сядешь зимой перед стеклянной дверцей, смотришь на рыжее пламя, что лижет поленья, будто дракон. От потрескивания уютно становится. А у неё, кстати, веснушки рыжие, а волосы тёмные, каштановые. Да что это я опять про неё?! Никак из головы не выходит!

Когда перетаскали с дедом оставшиеся дрова, которые привёз грузовик на прошлой неделе, я глянул на часы и понял, что пришло время для скайпа. У нас девять часов вечера, у родителей шесть утра. Это я с ними так общаюсь — через день на связи по скайпу. Они у меня археологи, на Камчатке собирают артефакты о переселении народов на север. А ведь могли бы и здесь собирать. История у Весьегонска — ого-го какая! Аж от ледникового периода начинается. Потом финно-угорские племена тут селились по берегам реки. Затем новгородцы пришли, земли, как говорят, ославянили. Монголо-татары по лесам рыскали. У нас даже названия деревень сохранились старинные: Баскаки там, Косодавль, Батеевка, Пленишник или вот — Орда. После монголо-татар курганы остались. Находки оттуда даже в музеи крупных городов отправляли — в Москву, Санкт-Петербург.

А ещё наш город затопленный. Не совсем, конечно, иначе бы мы здесь не жили. В прошлом веке затопили, когда гидроэлектростанцию строили. Чтобы пароходы могли спокойно проходить, здания и храмы взорвали. Дома разобрали и по брёвнышку на телегах лошадьми на высокое место перевезли, туда, где мы сейчас и живём.

Осенью, когда водохранилище воду скидывает, берег старого города обнажается, и там находят предметы разные: пуговицы, подвески, кресты и монеты старинные. Вот и мы с дедом на раскопки ходим. Ну, да это отдельная история, как-нибудь расскажу.

— Мам, привет! — на экране появилась мамина кудрявая голова, за ней папина, с высоким лбом. — Пап, салют!

— Привет, сыночек.

Они уселись рядом и стали двухголовыми родителями.

— Как раскопки? — я всегда успевал их спросить что-нибудь первым.

— Да ничего, продвигаются потихоньку. Как вы? Как дед себя чувствует?

— Всё нормально, дрова сегодня таскали.

— Ой, да не надо бы ему, — забеспокоилась мама.

— Мы потихоньку. Я на тележке возил, а он в поленницу укладывал, — успокоил я её.

— А, ну хорошо тогда. Где он сейчас-то?

— Отдыхает. Привет вам передавал, — ритуал соблюдён.

Дед не одобряет, что родители надолго уезжают, меня оставляют, поэтому не часто присоединяется к нашим виртуальным сеансам. Но я понимаю родителей. Вот вырасту, тоже стану каким-нибудь геологом-археологом, и сам буду везде ездить. Но пока мне надо за дедом присматривать, у него, бывает, сердце шалит. А я уже почти взрослый, восьмой класс окончил. Да мне и самому с дедом интересно, он столько всего знает! А как рассказывать начнёт, я рот от удивления открываю. И не только я.

Дед у меня — краевед. Он и в местной библиотеке выступает, и в газете печатается, и даже книжки издаёт со своими рассказами. Когда дед говорит, тихо становится — слышно, как муха пролетает. Я раньше дедовы истории запоминал, мог на уроках ввернуть что-нибудь, к слову. Заметил, что и меня начали слушать внимательно. В этом году по истории у меня «отлично» вышло. Теперь я серьёзно увлёкся артефактами. Мне даже с одноклассниками неинтересно стало общаться, у них какая-то ерунда на уме — музыка, девчонки. Да, девчонка. Интересно, надолго она к нам приехала? Что-то я раньше её здесь не видел.

Мы ещё немного поболтали с родителями. Они сказали, что недели две связи не будет, они куда-то удаляются с раскопками. Просили беречь себя и деда, пожелали хорошенько отдохнуть за лето. Мне почему-то так захотелось их обнять — прямо вот вместе эти две родные головы. Я и обнял — ноутбук.

— Далеко не плавай, — добавил папа на прощанье.

Мог бы и не говорить.

— Спокойной ночи! Ой, то есть хорошего дня вам. Вы тоже осторожнее там.

— Дед, а краеведческие чтения сегодня?

Солнце прокралось через занавески и щекотало нос.

— Сегодня.

Он копошился у шкафа, доставая рубашку и праздничные брюки. На улице жарко, но дед всегда одевается как на парад, когда идёт в библиотеку. Там полгорода собирается на краеведческие чтения. Не только местные, но и приезжие приходят, а летом их в два раза больше становится. У кого-то здесь малая родина, кто-то на отдых приехал, детей привезли на каникулы.

Библиотека у нас — любопытное местечко. Двухэтажное старинное здание, шириной в десять окон, в центре города, выкрашенное в небесный цвет. Ступеньки на крыльце в виде корешков книг с именами известных авторов: Михаила Булгакова, Марины Цветаевой и других. Среди них и местный краевед Геннадий Ларин. Его называют Нестором весьегонской истории — столько он собрал и записал сведений. Дом перевезли из старого города, раньше он принадлежал купцу Кочегарову. Семья жила на втором этаже, а на первом располагалась книжная лавка. Получается, дом лет двести с книгами связан! Круто, конечно.

Каждый год к летним краеведческим чтениям здесь обновляется парадная деревянная лестница. После покраски в шоколадный цвет ступени и высокие резные перила блестят, как леденец. Так и хочется по ним скатиться, как с горки. Директор библиотеки — хрупкая женщина, сама взбирается на крышу и чинит её.

Единственное, все переживают, чтобы Домовой не помешал чтения провести. Историю про уборщицу Александру и библиотекаря дядю Юру здесь любят рассказывать.

Говорят, однажды зимой дядя Юра зачитался в стеллажах, а работники ушли домой и его нечаянно закрыли. Он и остался ночевать в библиотеке — не в окно же выпрыгивать! Утром пришла уборщица — печку топить. Только дверь открыла, слышит, а там шаги. Она дрова бросила на пол, библиотеку снова закрыла и принялась остальных ждать. «Девки, — говорит, — там домовой ходит». Этот случай сотрудники до сих пор вспоминают со смехом, хотя уже столько лет прошло.

Но хотя дядя Юра здесь давно не работает, бывает, особенно по вечерам, слышны чьи-то шаркающие шаги. Поэтому библиотекари оставляют на всякий случай тарелку с угощением — баранками, конфетами, печеньем. Чтобы Домовой не сердился, светом не баловался, книги с полок не сбрасывал. Говорят, и такое бывает.

Дед, конечно, усмехается в усы, когда эту историю рассказывает. Но я думаю, что кроме нашего мира есть и другие — параллельные. Мало ли кто там обитает. Иначе почему столько веков люди во всё это верят?

Я потянулся и тоже начал собираться. Хоть там и будет много народа, а я толпу не очень люблю, но деда пойду поддержать, послушать.

— Дед, а о чём ты сегодня рассказывать будешь? — поинтересовался я, разливая нам чай с чабрецом из пузатого белого чайника с трещинкой на крышке, с нарисованными по бокам красными ягодами и узкими зелёными листочками.

— Про Матрёну, — коротко ответил дед и откусил бутерброд с сыром.

Ладно, не буду приставать, в библиотеке послушаю. А вдруг и девчонка та придёт? Хотя вряд ли она про краеведческие знает. Но к кому-то же она приехала? Может, расскажут ей? Эх, какая заноза! Ведь один раз только видел, рядом посидел, и теперь никак забыть не могу веснушки из-под кепки джинсовой, вьющиеся каштановые волосы, жёлтого зайца с разноцветными ушами.

Я в тот день в Бежецк ездил, напечатанные книги краеведов забирать из издательства да крольчат отвозить дедушкиному другу. А она чуть от автобуса не отстала, бежала, руками размахивала. Хорошо, что я водителю крикнул, а то мог и не заметить.

Она через проход от меня сидела в наушниках: то глаза закроет, то в окно посмотрит, то улыбнётся, будто вспомнит что-то. А потом скетчбук достала и карандашом рисовать быстро стала: сосны и солнце, что бежит между ними. Здорово у неё получалось! Мне вроде и неловко было заглядывать, но как магнитом тянуло.

— Дашунь, вставай уже! Всё утро проспишь, — раздался над ухом тихий бабушкин голос. — Я тебе завтрак на столе оставила. У нас сегодня краеведческие чтения. Я в библиотеку.

— Ой, бабуля, доброе утро! Мне тоже надо в библиотеку — за книгами. Вчера как-то день пролетел, и про книги забыла.

— Ну, вот и хорошо. Завтракай и приходи.

— Договорились!

Я радостно потянулась. Уровень счастья почему-то зашкаливал. «Как же хорошо никуда не спешить, всё делать медленно, в кайф!»

Но валяться больше не хотелось. Покрутив педали воображаемого велосипеда, я вскочила и выглянула в окно, отодвинув лёгкую занавеску и распахнув створки пошире. Во дворе копошились куры, откапывая в земле червяков, и важно расхаживал горластый, пёстрый петух. На небе — ни облачка. «Сначала в библиотеку, а потом на речку — купаться», — решила я.

Быстро проглотила фирменные бабушкины сырники, запила молоком, натянула купальник, шорты и любимую майку: на белой ткани — корабль с красными парусами. Схватила полотенце и бегом в сарайку.

Где там мой двухколёсный друг?

— О, даже колёса подкачивать не надо!

Я запрыгнула на велосипед. Колёса зашуршали по асфальтовой дорожке, весело набирая ход.

— Кручу, кручу, кручу педали, кручу! — вспомнилась детская песенка из мультфильма про кота Леопольда.

Мимо промелькнули железнодорожный переезд, магазин, пекарня, почта. А вот и библиотека.

Ого, как много народу собралось! Ой, а вот и парень из автобуса. Стоит, прислонившись к дверному косяку, внимательно слушает. Интересно, кто там выступает?

Я протиснулась в зал. Увидела бабулю в первом ряду, в зелёном костюме и с помадой на губах цвета пыльной розы. Сидит, улыбается — красавица моя! Махнула ей, а она приложила палец к губам. Ладно, послушаю немного.

Выступает крепкий дедуля. Пытливые глаза умом светятся и словно улыбаются. На экране меняются чёрно-белые изображения старого города: высокий берег реки, баржи, булыжная мостовая, пятиглавый белоснежный собор, старинные фонари, парк, по которому прогуливаются дамы в тёмных платьях до земли, домики, что стоят, плотно прижавшись друг к другу.

— Дело было осенью. Подались мы с Мишкой тогда на Реню: плотвы, подлещиков половить. После войны голодно было, да и нам лет по четырнадцать — есть всё время охота. Думали — поймаем, разведём костерок, приспособим рыбину над огнём, а как зарумянится — съедим, обжигаясь и похрустывая плавниками. Но в этот раз не ловилось ничего, хоть тресни! Мы уж и на червя плевали, и заговоры придумывали, всё зря.

Пошли обратно, как говорится, несолоно хлебавши. На высоком песчаном берегу — сосны в ряд стоят. С осинок жёлтые листья, словно золотые монетки, разлетаются. Между деревьями брусничник вечнозелёным ковром лежит. Ягод на нём красных ещё много. Решили их хотя бы поесть. Пока бруснику собирали, вышли к времянкам — наспех сколоченным домикам. Жители там уж поразъехались. Тихо кругом. Только туман над рекой ползёт.

— Жень, давай залезем, посмотрим, что там! Всё равно никого нет, — предложил Мишка.

Голод погнал нас через невысокий, кое-как сколоченный заборчик из шершавых досок.

Окна в домиках низкие. Перебравшись, мы сложили руки козырьком и попытались рассмотреть через щёлочки занавесок, что там внутри. Толком ничего не увидели. На двери маленький, ненадёжный замок. Такой камнем сбить — нечего делать. Но поблизости ни одного камня нет, лишь ветки и шишки. Да и хорошо! Вскрывать чужой дом — это уже чересчур. Другое дело, если бы он был открыт.

Ничем не разжившись, полезли мы обратно через забор.

И тут непонятно откуда — старушка в белом платке. Из-под него — седая прядь выбивается. А глаза голубые, как незабудки, и грустные.

Она ни слова не сказала, просто стояла и смотрела. И тут я почувствовал, как краска заливает мои лицо, шею. А старушка вдруг махнула нам рукой и пропала, как сквозь землю провалилась. Подошли мы поближе, смотрим, а там — вход в землянку. Мы решились и зашли. Так с Матрёной Арсеньевной Раковой, или просто с Матрёной, как её все звали, и познакомились. Напоила она нас тогда пахучим берёзовым чаем, накормила жареными грибами с картошкой. Велела заходить, навещать.

После этого случая мы с Мишкой больше никогда не лазили в чужие дома. А у Матрёны частенько бывали — и летом, и зимой. Она про лес и про реку столько знала! И нам рассказала, многому научила. Например, как щук ловить прямо на леску, без удочки.

Кажется, всё это было недавно, а на самом деле — жизнь пронеслась. Но тот случай остался со мной навсегда, так и стоит перед глазами она — Матрёна Ракова. И каждый свой поступок измеряю её незабудковыми глазами.

Тут все зааплодировали, и я поняла, что заслушалась и забыла, зачем пришла. Повернулась, чтобы пойти за книгами, и встретилась с внимательным серым взглядом. Краска кинулась к щекам, а я — на абонемент.

— Сань, ты домой?

Мы с дедом вышли после его выступления на крыльцо библиотеки, вдохнуть свежего воздуха. Духота разлилась густой сметаной, аж рубашка к спине прилипла.

— Нет, съезжу, пожалуй, окунусь.

— Ну давай, только осторожно.

— Дед, да ладно тебе. Столько лет прошло. Я ж не маленький.

Не люблю, когда он затрагивает эту тему.

Дед потёр широкой ладонью лоб в капельках пота, взъерошил свою седую шевелюру. Посмотрел, словно извиняясь, ласково и похлопал меня по плечу.

— А ты классно сегодня выступил! — решил я сменить тему.

— Правда? Тебе понравилось?

— Всем понравилось! Симпатичная старушка в зелёном костюме вон как тебе аплодировала.

— Да ладно! — засмущался дед. — Езжай давай!

Я запрыгнул на велосипед. У нас в городе все на велосипедах: и малыши, и бабульки.

Сегодня жарко. Хорошо, что есть Молога — сядешь в тени берёз на высоком берегу, там ветерок охлаждает. Нырнёшь — вода любую усталость снимет. Правда, после того случая я только у берега плаваю, а то и просто окунаюсь. Страх чуть что, поднимает голову: тошнота подступает, в глазах темнеет.

С берега слышался убойный рэп. Компания малолетних пацанов врубила звук колонки на всю катушку. Я хотел пройти дальше, но тут увидел её. Она сидела на ярко-голубом полотенце, на траве, как раз неподалёку от ребят, и смотрела на воду. Я прислонил велосипед к пёстрому стволу берёзы.

И вдруг мальчишки, выпив газировку, стали бросать банки в воду — кто дальше закинет.

— Эй! Теперь встали и банки достали.

Несколько голов повернулись ко мне. Она тоже обернулась.

Решил не отступать, хоть и не намного старше их:

— Пацаны, мусорки тут для кого поставили? — сказал чуть мягче.

Ещё несколько секунд меня рассматривали, потом, видимо, поняв, что я сильнее, двое встали и побрели к воде. Достали банки и, ссутулившись, словно от непомерной ноши, потащили их к мусорному бачку.

Я подошёл к компании.

— Вы знаете, что оставите после себя?

Смотрят с недоумением. Самый высокий ответил с некоторым вызовом в голосе:

— В смысле?

— Вот здесь, где сейчас река течёт, когда-то жили люди. Потом построили водохранилище, и всё залила вода. Теперь, когда её спускают, на дне находят старинные монеты, куски глиняной посуды, предметы из бересты. А после нас что найдут — жестяные банки и пластиковые бутылки?

Краем глаза замечаю, что и она слушает.

— Да чего ты к нам пристал? Мы больше не будем! — воскликнул мальчишка в жёлтой футболке с надписью Football.

— Слушайте, у меня монеты есть — старинные, — решаю сменить тему.

— Чё, правда? Не врёшь?

— Мы с дедом сами собирали, в старом городе.

— Да ладно? — протягивает заинтересованно худой парнишка в оранжевых шортах.

— Хотите, завтра покажу?

— Давай! — заблестели их глаза.

— Тогда завтра встречаемся здесь в это же время! — улыбаюсь и протягиваю мальчишкам руку в знак примирения.

По очереди подходят и пожимают руку.

— А сейчас — айда купаться!

Все с гиканьем бросаются в воду, поднимая фонтаны брызг. Она одевается, идёт к велосипеду. Делаю шаг вслед за ней.

— Уже уходишь? Меня Саша зовут.

Оборачивается с улыбкой:

— Привет! А я Даша. Здорово ты с ними, — кивает на мальчишек в воде.

В груди становится тепло и как-то тесно.

— А про монеты ты серьёзно? Я бы тоже посмотрела.

— Конечно серьёзно. Приходи завтра!

Машет рукой с велосипеда.

— Если дождя не будет.

— Фух! — с размаху плюхаюсь в траву.

Может, и хорошо, что она сейчас уехала. Не увидит. Сижу ещё несколько минут, потом залетаю в воду, только окунаюсь — и на берег. Дно здесь надёжное, песчаное, безопасное, проверенное.

— Дед, я на речку!

— Что-то ты зачастил туда, — дед прищурился.

— У меня там дело, я тебе потом объясню.

— А, ну если дело, тогда конечно, — потупился дед, пряча улыбку в усы.

Я не удержался, подошёл и обнял его. Мировой у меня всё-таки дед Женя.

— Ладно, ладно, иди — дела ждать не будут.

Погода не подкачала. Было всё так же знойно и парко, правда, на горизонте начали собираться ворчливые тёмные тучи. Вода прогрелась, как в конце лета. Сегодня выходной день, народу на берегу прибавилось. А мальчишек не было. Но тут я увидел, что Даша выходит из воды. Сердце стукнуло, и я застыл как замороженный. Пока думал, что предпринять, она подхватила голубое полотенце и сама подошла:

— Привет! Ну и парилка сегодня. Купаться пойдёшь?

— Нет, я попозже. Привет.

Оцепенение отпустило, и я, наконец, смог улыбнуться.

— Не видела вчерашних ребят?

Даша отрицательно покачала головой.

— Эх! Не заинтересовал, — с досады я хлопнул ладонью по велосипедному сиденью.

— А мне интересно! Ты же и мне обещал показать, — она чуть наклонила голову, и мокрый завиток упал ей на плечо.

— Да, конечно.

Я прислонил велосипед к берёзе и достал из рюкзака небольшую жестяную коробку рябинового цвета с потёртыми буквами. Подошёл к Даше и сел на траву, нагретую солнцем. Даша примостилась рядом, обернувшись полотенцем. Её тёмные волосы завились от воды и блестели на солнце.

— Эй, нас подождите! — раздались позади нас голоса. — Так нечестно!

Мальчишки выскочили, как из-под земли, и расселись вокруг. Даша придвинулась чуть ближе, и у меня перехватило дыхание.

— «Монпансье. Фабрика Бабаева», — прочитала Даша полустёртую надпись на коробке.

— Точно, только конфет здесь давно уже нет, — выдохнул я. — Вот, смотрите, тут наши с дедом сокровища.

Я открыл коробку и один за другим стал доставать предметы — находки с моложского дна: резной кран от самовара, кусок металлической ложки, погнутое кольцо с печатью, медную подвеску с выпавшим камнем, гимназическую пряжку от ремня с выдавленными буквами ГУ.

— А это что — пуговицы, что ли?

— Да. Раньше ведь пластмассы не было. Пуговицы тоже из меди отливали.

Ребята с интересом рассматривают, осторожно передают друг другу старинные вещицы. Когда всё достали, на дне коробки остались монеты разных размеров — одни блестящие, другие тёмные.

Протягиваю лупу:

— Держите! Смотрите по очереди.

Достаю четыре маленьких и узких металлических кусочка, держу их на ладони.

— Что это? — мальчишки вытягивают шеи.

— Серебряные монеты времён Бориса Годунова и Ивана Грозного. Чешуйки называются.

— Странные какие-то монеты, — покачал головой вихрастый светлоголовый парнишка, складывая губы трубочкой. — Можно?

Киваю ему, и он осторожно берёт двумя пальцами поблёскивающий кусочек серебра.

— Смотри, с одной стороны — надпись на старославянском языке, с другой — всадник на коне скачет.

Все склоняют головы, торопят друг друга, чтобы тоже получить лупу.

— Ух ты!

— Круто!

Рассказываю:

— По положению всадника можно определить год чеканки монеты. Их выпускали несколько веков, с середины четырнадцатого до начала восемнадцатого. И делали из «кол басы».

Все замирают. Несколько пар глаз недоумённо смотрят. Кто-то недоверчиво улыбается.

Хохочу!

— Ну, так назывался процесс изготовления монет. Сначала серебро собирали в толстую проволоку, а потом рубили её на маленькие кусочки, словно колбасу резали. А дальше эти кусочки расплющивали и чеканили монеты — ставили на них оттиск с надписью и рисунком. Такие монеты печатали в Москве, Новгороде, Пскове, Твери.

— В Твери тоже? Здорово! — отзывается Даша.

До неё только дошла очередь, и теперь она разглядывает через лупу всадника на коне.

— А чешуйками назвали, потому что на рыбью чешую похожи?

— Точно!

— А мне вот интересно, как все эти монеты сохранились? — задумывается загорелый почти до черноты мальчик.

— В земле. Она всё хранит. Деньги эти, чешуйки, хоть и маленькие, но из серебра, служили долго. Главное было — не потерять. Их держали в специальных полотняных мешочках, которые крепили к поясу. Я поэтому вчера и сказал вам про банки. Иначе что мы оставим после себя?

— Да поняли мы, поняли, — отвечает за всех тот, кто постарше. — Не будем больше.

— Лёгкая какая, — замечает вихрастый мальчишка, всё ещё разглядывая монетку.

— Всего один грамм, — подтверждаю я.

Убираю серебряные чешуйки в коробку и достаю круглые монеты, уже больше похожие на настоящие деньги, только намного крупнее современных.

Ребята ещё долго разглядывают тяжёлые медные копейки, полкопейки и четверть копейки, я перечисляю российских царей, императоров, в чьё правление эти деньги были в ходу: Павел I, Елизавета Петровна, Александр II, Николай I и Николай II.

— Откуда ты столько всего знаешь? — улыбается Даша.

— От деда. Он у меня краевед. Я и сам не заметил, как влюбился в эту старину.

— Влюбился? — восклицает самый младший из ребят, и глаза его озорно сверкают.

Тот, что постарше, тут же отвесил ему, шутя, подзатыльник. Все засмеялись.

— Трудно не влюбиться в это место.

Я показал на реку.

— Здесь столько всего происходило. Представляете, в огромном городском саду можно было прогуливаться по булыжной мостовой. Ночью горели керосиновые фонари, и фонарщик вручную тушил их утром. На высоком берегу два раза в год проходили миллионные ярмарки. Купцы съезжались со всех областей.

— Ого! Прямо здесь?

— Нет, в старом городе.

— Где Соколова гора?

— Чуть дальше. Там, где теперь вода. Там мы и монеты отыскали, когда водохранилище воду скидывало. А ты на Рене была? — повернулся я к Даше.

— Конечно! Я туда за грибами и земляникой езжу.

— А где Матрёна жила, знаешь?

— Матрёна? Это про которую сегодня в библиотеке рассказывали? Нет, не знаю.

— Да. Это как раз мой дед Женя и рассказывал. Про это место все рыбаки знают.

— Но я не рыбак, — засмеялась Даша, откинув голову, и я увидел ямочку на её щеке. — Я ведь только летом сюда приезжаю, к бабушке. Больше люблю купаться и книжки читать. А в лес нечасто хожу.

— Понятно. А то бы я показал то место.

— Может быть, как-нибудь, — улыбнулась Даша. — Только сейчас жарко для леса.

Она взмахнула высоко забранным хвостом и побежала купаться.

Кто-то из мальчишек рванул вслед за Дашей. Другие остались со мной, рассматривать монеты.

«Эх, поплыть бы сейчас рядом с ней!»

— Ну вот, зарядил. Всё небо затянуло.

Я посмотрела в окно, покрутила головой в разные стороны — просвета нет.

Тучи то погромыхивали, будто кто-то наверху железные тазы переставлял, то проплывали мимо тяжёлой пеленой, свешивая до земли водяные щупальца. Не закончился дождь и на следующий день. Так бывает возле большой воды — пришла непогода и крутится, влагу в тучи, как губка, набирает, чтобы дальше отправиться. Целую неделю поливать может.

Я никак не могла сосредоточиться на чём-то одном: то принималась за чтение, то смотрела в окно, следя, как по оконному стеклу бусинами стекают прозрачные капли. Когда сидеть становилось невмоготу, помогала бабушке в домашних делах: перетряхивала вязаные коврики на веранде, протирала деревянную обувницу, даже блины пекла.

Вечером брала огромный коричневый зонт, влезала в жёлтые резиновые сапоги и шла гулять с Пыхом — бабушкиной собакой. Когда он был щенком, папа отбил его у мальчишек. Те засунули его в мешок и подбрасывали вверх. Как они сказали: «В космос запускали». Щенок жалобно скулил и после освобождения ещё долго обиженно пыхтел и сопел. Поэтому Пыхом и назвали.

Дождь шуршал по зонту и стекал стремительными ручейками вниз. Мне казалось, что я похожа на большой гриб боровик с коричневой шляпкой. Кстати, о грибах! После такого дождя наверняка должны пойти первые грибы. Как они там называются? Пальцы привычно вбили запрос в телефоне. Ага, колосовики. Дождь кончится, и можно будет съездить на разведку, походить по краю дорожки. Главное, средство от комаров не забыть взять.

Придя домой, снова садилась за книги. Но мысли скакали. «Интересно, что он сейчас делает? Может быть, пьёт чай со своим дедом? Или тоже читает книгу? Монеты разглядывает, склонившись возле лампы? Эх, даже не спросила, где он живёт!»

Вечером села рядом с бабушкой у печки. Ловкими руками, коричневыми от солнца, с чуть выступающими венами, она перебирала гречку. Раскладывая её на кухонной клеёнке с жёлтыми подсолнухами, откладывала крупинки, которые были в жёсткой скорлупке, остальные ссыпала в жестяной ковшик.

— Бабуль, расскажи что-нибудь.

— Про что ж рассказать-то?

— Ну, про то, как вы в школе, например, учились.

— Да учились, как все. А однажды, знаешь, школа-то у нас сгорела.

— Как сгорела? Целиком?

— Ну да. Она ж деревянная была. Лето в тот год жаркое и сухое выдалось. Мальчишки неподалёку траву подожгли. А ветра-то у нас здесь сама знаешь какие бывают — дунуло, и в миг до школы огонь докатился.

— Представляю, что им было за это — мальчишкам.

— Досталось знатно, верно. Ну, у нас директор хороший был, не стал бучу поднимать. Собрал всех: и учеников, и учителей. Так и так, говорит: скоро учебный год. Если всем миром не навалимся, вовремя не начнём учиться.

— И что, успели?

— Успели: и днём и ночью работали. Сложили школу лучше прежней — из кирпича. В те времена здесь ведь и свой кирпичный завод был.

— Ух ты! Не знала.

— А как же. Здесь много чего было: масло, сыр изготавливали, консервы делали, люди на лесопилке работали, на льняной станции…

— Бабуль, а в школе у тебя любимый предмет какой был?

Бабушка улыбнулась, положила руки на колени.

— Я географию любила и астрономию. У нас по ним один преподаватель был. Он нас и в походы водил. Астрономии знаешь как учил? Выведет на улицу зимой — темнело-то рано, а мы во вторую смену учились — и говорит: «А теперь по сугробам!» Мы на снег ложились, а он показывал, где какая звезда, да созвездие, да Млечный Путь. Фонарей-то мало было в ту пору, звёзды хорошо видать.

— Ничего себе, вот это уроки! Класс! А у нас теперь и астрономии нет, — вздохнула я.

— Да теперь много чего нет, другое появилось. Вон, в ваших компьютерах и телефонах обо всём узнать можно…

— А я бы лучше поизучала звёзды прямо в небе!

На третьи сутки дождь устал и затих. В воздухе остался висеть белёсый туман.

«Всё, завтра в лес!» — решительно подумала я и завела будильник на шесть утра.

— Бабуля, доброе утро! Я в лес! — окликнула я бабушку, которая уже суетилась в сарайке, что-то бормоча вместе с курами.

— Хорошо! Долго не задерживайся. К обеду приезжай.

— Как получится.

Я звонко чмокнула бабушку в щёку и пошла к велосипеду.

Солнце робко выглянуло из-за горизонта и не спеша разлило нежный свет. Я крутила педали по направлению к знакомым лесным полянкам. Когда я была маленькая, мама возила меня сюда на багажнике велосипеда, и мы с ней пели песни: «Если с другом вышел в путь…» или «Впереди — крутой поворот…».

Незаметно для себя, я начала петь. Корзина на ручке мерно покачивалась в такт движению, а жёлтый заяц за спиной на рюкзаке. Вскоре я свернула с шоссе на лесную тропинку. Повсюду сверкали лужи, промокший лес звенел, с веток капало. В грязи я увидела след — кто-то здесь уже проехал на велосипеде.

Я завезла велосипед в ельник, натянула прозрачный дождевик и двинулась вдоль дорожки, вглядываясь в траву. Не успела пройти несколько шагов, как увидела, что на пне сидит человек. Остановилась в нерешительности — пойти назад, обойти стороной? И тут он оглянулся. Саша!

— О, привет, — Саша встал мне навстречу.

— Привет! Ты тоже решил на разведку сходить? — улыбнулась я.

— Я решил, что здесь тебя проще найти, чем в городе, — засмеялся Саша.

— А, ну да, в лесу, конечно, проще найтись! — я не выдержала и тоже расхохоталась.

Наш смех эхом покатился по дорожкам, взлетел по стволам сосен и вспугнул сороку. Не торопясь, мы обошли несколько полянок. На одной нашли семейки проклюнувшихся лисичек — маленьких, как гвоздики.

— О, это ж самая вкуснятина, — сказала я, и мы принялись ковырять их и складывать в мою корзину.

— Ага, особенно со сметаной. Дед знатно умеет их жарить.

— И моя бабушка тоже. И я умею.

— Можно устроить соревнование на лучшее блюдо с лисичками, — Саша прищурился, и мы вновь захохотали.

— А что? Приходите к нам в гости с дедушкой, — неожиданно вырвалось у меня.

— С удовольствием, — тут же отозвался Саша.

От его взгляда у меня перехватило дыхание. Я быстро отвернулась и продолжила собирать грибы.

За разговорами мы не замечали, как заходили всё дальше в лес, перепрыгивая через ручьи, перелезая через поваленные ветром деревья.

— Тут в лесу можно жить. Раньше здесь, на берегу реки, люди выкапывали землянки, огороды разбивали, даже коров держали, — рассказывал на ходу Саша.

— Прямо под землёй жили?

— Ну да. Яму копали и досками по бокам обкладывали. Внутри печку складывали, труба наружу торчала. Тепло было. Вдоль стен широкие лавки стояли: ночью на них спали, днём сидели. А у некоторых в землянках и кровати были. Дед рассказывал, что землянки эти сплавщики леса рыли после войны.

— Сплавщики?

— Ага. Сосны здесь хорошие, прямые. Лес рубили и по реке сплавляли. Удобно. Раньше техники мало было, вот реку и использовали для помощи. Правда, Реня извилистая. Люди застрявшие брёвна и подталкивали. Баба Матрёна прожила в землянке двадцать лет. Даже остановка автобусная называлась «Матрёна», а рыбаки и сейчас зовут это место «Матрёниной поляной».

— Двадцать лет? Старушка? Я, конечно, люблю фантастические истории, но не до такой степени. Что, и зимой она одна в лесу куковала? У неё нормального дома не было?

— Да она редко одна оставалась. В любое время года у неё находили приют рыбаки, охотники. Останавливались погреться. Матрёна их молоком угощала, грибами, рыбой, берёзовым чаем.

— Берёзовым — это из чаги?

— Кажется, да. И дом у Матрёны в Весьегонске был, только когда муж после войны пришёл, больной туберкулёзом, они побоялись внуков заразить, вот и перебрались из города в лес, на свежий воздух. В сосновом бору он ведь целебный. Муж Матрёны устроился сторожем на сплавной участок работать, а когда умер, Матрёна так и осталась в лесу. Жила своим хозяйством. Рыбу ловила лучше всех, грибы собирала, ягоды. Даже огород разбила и корову завела. Рыбаки ей помогали, привозили продукты. Говорят, хлеба у неё только не было… А в землянку до двадцати человек набивалось — всем места хватало! И хлеб ей привозили. Ещё конфеты любила — подушечки карамельные. Знаешь, такие, с повидлом внутри.

Знаю-знаю, моя бабушка тоже такие любит. Фух, комары заели, даже спрей не помогает! Тебя кусают? Может, назад уже пойдём?

Я отмахивалась от насекомых сорванным по дороге папоротником.

Комары народились после дождя и теперь жадно кидались на нас. Вдруг впереди раздался треск и уханье. Мы замерли.

— Что это? Сова?

— Пойдём посмотрим, — Саша взял меня за руку и забрал потяжелевшую корзину.

Может, не стоит? — засомневалась я. Мы прошли шагов двадцать и увидели огромную берёзу, развалившуюся пополам. Я встала как вкопанная — это же из сна!

— Возможно, в неё молния попала, а порыв ветра сейчас сломал, — предположил Саша, всё ещё крепко держа меня за руку.

Верхушка берёзы воткнулась в землю, из веток получился шалаш. Остатки ствола уставились острым обрубком в небо. Кругом было тихо и как-то тревожно. Желание выбраться усилилось.

— Мне это не нравится. Пошли назад.

Мы повернули в обратную сторону. Но через какое-то время заметили, что вновь оказались возле сломанной берёзы.

— Так. Мы ведь здесь уже были, — Саша выглядел удивлённым. — Сейчас сверимся по навигатору.

Он достал мобильный телефон и…

— Связи нет… Но нам туда, это точно.

Прошли ещё шагов сто пятьдесят и вновь вышли к берёзе.

— Как это? — воскликнули одновременно.

Я почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок, хотя лицо горело.

— Слушай, я, конечно, не верю в эти бредни, но бабушка рассказывала, что если в лесу ходишь по кругу, значит, тебя Леший водит.

— Леший? — Саша посмотрел с явным недоумением, как будто не ожидал от меня такое услышать.

— Ну да, — собрала я остатки самообладания. — Бабушка рассказывала, что когда они детьми в лес ходили, то сначала задабривали Лешего — на пеньке сладенькое оставляли: сахарок, орешки. Потом уже шли дальше — грибы, ягоды собирать. Иначе могли и не выбраться из леса. А мы ничего не оставили. Или ты можешь другое объяснение дать всему этому?

Я указала рукой на берёзу.

Саша потёр переносицу.

— Так, ладно. Предположим. И что там надо было делать, чтобы выпутаться из лабиринта… Лешего?

— Кажется, вывернуть одежду наизнанку и идти задом наперёд. Но при чём здесь это, Саш? Я вообще-то пошутила.

— Ты-то да, — Саша реально снял куртку и стал выворачивать её наизнанку.

— Ты чего?

— Давай попробуем.

— Ну, ладно.

Я скинула дождевик, сложила его, сунула в корзину, а куртку вывернула. Вдалеке послышался голос кукушки.

— О, ещё кто-то живой, кроме нас, — пробормотал Саша. — Ну что, идём?

Мы повернулись лицом к сломанной берёзе, взялись за руки и пошли спиной вперёд. Продвигались медленно, постоянно оглядываясь, чтобы не запнуться о корни деревьев, не оступиться в яму.

— Давай я буду смотреть назад, а ты не выпускай берёзу из вида, — предложил Саша.

— Хорошо.

Мы шли, но берёза не отдалялась. Мы словно топтались на одном месте, как на беговой дорожке в замедленной съёмке.

— Что происходит? Мы не двигаемся! — закричала я.

Саша замер, и корзинка шлёпнулась на сырую землю.

Я прижала ладони к раскрасневшимся щекам. И тут в стороне раздался стук, словно кто-то рубил дрова. Посмотрели друг на друга. Саша поднял корзину.

— Там кто-то есть. Пойдём, попросим помощи, — он снова взял меня за руку. От его прикосновения стало спокойнее, и мы пошли через папоротниковые заросли. Из-под ног выпрыгивали лягушки, и мне хотелось визжать, но голос застрял где-то глубоко внутри. Может быть, я оказалась в своём сне? Но Саши там не было.

Я крепче сжала его руку.

— Стой! — я обернулся к Даше и прижал палец к губам.

Мы застыли на краю огромной поляны. На другом её конце находились два человека. Один был очень высокий. Его длинные, чёрные как смоль волосы забраны в хвост. Он рубил сучья с упавшей берёзы: «Тюк-тюк, тюк-тюк». Размеренно и легко, словно это были не ветви, а спички. Щепки от топора летели во все стороны.

Второй, поменьше ростом, стоял в центре поляны. Там что-то тлело, валил дым. Глаза у нас защипало. Надо было что-то делать, а не стоять здесь. Я потянул Дашу за руку.

Обходя пышущую жаром поляну, мы приблизились к здоровяку-лесорубу, всё ещё сохраняя безопасное расстояние, чтобы в случае чего успеть убежать.

— Здравствуйте! — крикнул я, но он даже не обернулся, продолжая рубить сучки.

Мы продвинулись вперёд ещё на несколько шагов.

— Здравствуйте! — закричали уже хором.

Ноль внимания.

Мы подошли совсем близко — можно было дотронуться рукой до некогда светлой, а теперь посеревшей от сажи рубахи мужчины, надетой навыпуск над холщовыми штанами и подпоясанной плетёной верёвкой. Вблизи он казался ещё огромнее.

«Как медведь», — пронеслось в голове.

И тут лесоруб медленно обернулся и уставился на нас так, будто увидел неведомых пришельцев. На лбу у него блестели капельки пота. Волосы поддерживала тонкая полоска, сделанная из бересты.

— Здорово! — так же медленно сказал лесоруб и не спеша воткнул топор в белоснежный берёзовый ствол.

Мне показалось, что он делает всё как в замедленной съёмке. И мы тоже замерли, слова застряли внутри. Я почувствовал, что Дашина рука в моей руке стала ледяной.

— Ой, а кто это тут у нас? Какие ребятушки необычайные, — незаметно рядом с нами оказался тот, кто был посередине поляны. — Ну-ну, отомрите, ёлки зелёные! Рассказывайте, по какому делу тут ходите? Да садитесь вот, на брёвнышко, чай, притомились с дороги. И ты, Степан, посиди уж, отдохни — всех дел зараз не переделаешь.

Человек хлопотал и метался, словно встретил давних друзей и теперь гостеприимно их встречал. Но так суетился, что уловить его взгляд не получалось. Лицо у него густо обросло щетиной, неухоженная борода торчала как пакля во все стороны. В ней застряли травинки и пепел. На голове почему-то меховая шапка-ушанка, хотя вроде бы лето. Из-под неё торчат спутанные волосы. Одежда — словно лохмотья из-под мешковины.

Высокий лесоруб по имени Степан после слов товарища опустился на пень. Его лицо оказалось на уровне наших глаз, но смотрел он будто сквозь нас. Медленно он достал из-за пояса холщовый мешочек, кусок бумаги и начал его скручивать, набивая табаком или махоркой.

Я встряхнулся, скидывая оцепенение. Даша отпустила мою руку и пошевелила затёкшими плечами. Её лицо, недавно румяное от волнения, было бледным. Но запахи и звуки вернулись: потянуло дымом, в центре поляны затрещали дрова, проснулась кукушка. Было ощущение, словно мы проснулись.

— Здравствуйте! — ещё раз зачем-то сказал я и закашлялся.

— Ну-ну, ну-ну, ёлки зелёные, — опять засуетился косматый — так его хотелось называть. — Сказывай, сказывай, не торопись. Время-то, оно ждёт-пождёт.

— Понимаете, мы заблудились. Ходим-ходим, а возвращаемся в одно и то же место…

— Это там, где берёзу-то ветром подломило? — спросил косматый, подняв голову к небу, словно принюхиваясь.

— Да, — изумлённо протянула Даша. — А вы откуда?..

— Леший, значит, проснулся, — спокойно произнёс сидевший на пне лесоруб и запыхтел самокруткой, пуская кольца дыма.

Мы с Дашей переглянулись.

— А вы чего стоите-то, ёлки зелёные? В ногах правды нет. Места всем хватит. Видите, Степан-то разговорился. Сейчас какую байку, может, расскажет, — косматый приглашающим жестом показал нам на толстое бревно рядом с ними.

— В лесу-то всякое случается, — проговорил лесоруб медленно, будто пробуя слова на вкус. — Иногда и древние силы просыпаются. Давным-давно неподалёку от здешних мест случилась страшная битва. Воинов тогда полегла тьма-тьмущая у реки Сить. Не слыхали?

— Что-то мне дедушка рассказывал. Кажется, это было, когда монгольское войско напало на Русь?

Степан кивнул, не глядя на нас.

— Сказывают, будто те, кого не порубили на поле, укрылись в деревянной церкви, на холме, у реки Мологи. Все там: воины раненые, старики, дети малые — обнялись и давай молитвы петь. Но нашли их кочевники, налетели вороньём чёрным, факелы запалили и понеслись всё живое огнём выжигать. Только глядь, а церковь-то с людом прямёхонько под землю уходит. Будто земля русская укрыть свой люд надумала.

Испужались ироды, бросились кто куда. Но никто не спасся, всех Леший в болото завёл, там и нашли они конец свой. С тех пор в самые тёмные ночи над горой, что Кряковой зовётся, видно свечение, исходящее из-под земли.

Степан замолчал, будто устал говорить, и склонил голову. Косматый тоже словно уснул.

Мы сидели и молчали. Только дрова шипели, да иногда подавала голос кукушка.

— С тех пор Леший просыпается раз в сто лет, — медленно произнёс лесоруб, — и начинает крутить того, кто окажется в здешних местах. Но особого вреда не приносит, в болото не заводит.

— Ох, ох, ёлки зелёные, ну что ты мальцов пугаешь? — подскочил косматый. — Ну день поводит по кругу, два, может, неделю, потом успокоится и опять на сто лет спать уляжется.

И тут Даша не выдержала. Она вскочила и забегала вперёд-назад.

— Но мы не можем здесь столько оставаться! Наши родители, бабушка, дедушка… Да они с ума сойдут! Искать нас станут…

Она остановилась и умоляюще посмотрела на мужиков, потом на меня, как будто я был с ними заодно.

— Вы не могли бы помочь нам выбраться из владений уважаемого Лешего?

Даша сделала шаг к Степану и прижала руки к груди.

— Уважаемого Лешего! — расхохотался вдруг косматый так громко, что даже кукушка замолчала. — Не помню, чтобы его так кто-то называл.

Время остановилось. Нам пришлось ждать, пока он отсмеётся, вытирая слёзы.

— Слухайте, мальцы, дома-то вашего сейчас нету — тю-тю, — заявил вдруг косматый. — Вернее, он есть, но не здесь, а в другом времени. Чтобы попасть обратно, ваше время должно наступить. А через сколько это случится, кто ж знает. Так что вы не торопитесь, оглядитесь, погуляйте, цветочки понюхайте, птичек послушайте…

Он словно пытался нас заговорить.

— А бабушка, а дедушка? — Даша продолжала гнуть своё.

Косматый махнул длинным рукавом, и над нами шум раздался, словно стая ворон взлетела, с карканьем и хлопаньем крыльев.

— Да за них не беспокойтесь. Для них время течёт как обычно. Они и не заметят, что вас не было.

— Вот так сходили за грибами! — вырвалось у меня.

Я посмотрел на Дашу, но увидел, что она сидит с открытым ртом и стеклянными глазами.

— Эй, Даш, Даша! — принялся я её тормошить. Но она только кивнула в сторону бревна, где сидели косматый и лесоруб.

— Извините, а откуда вы всё это знаете? — вдруг дошло до меня, и я повернулся к ним.

Но на бревне сидел только Степан и пыхтел самокруткой.

— А где?.. А тот куда делся?

Даша подавленно молчала. Потом наклонилась ко мне и прошептала:

— Просто взял и исчез.

— Что?

— Я видела — он растаял в воздухе.

Она, не отрываясь, смотрела на то место, где только что сидел косматый. Я взял её за руку и слегка сжал.

— Мы выберемся.

Есть у меня свойство — в критической ситуации становиться спокойным. Не знаю, почему так случается.

Даша наконец перевела взгляд на меня.

— Как? Мне страшно… — Она выглядела растерянной и подавленной.

Пока мы переговаривались, лесоруб поднялся и вновь принялся за дрова.

— Нам нужно во всём разобраться. Уверен — выход есть, — я взял её руки в свои и подышал, пытаясь согреть. Несмотря на близость костра, они были холодные.

Тут из середины поляны выстрелили огненные искры. Будто жар земли старался вырваться наружу.

— Подожди! — попросил я Дашу.

И подошёл к лесорубу.

— Скажите, а зачем вы жжёте столько дров впустую?

Тот замер с топором в руке.

— Как впустую? Я делаю угольную яму. Она нужна для работы кузницы.

— Кузницы?

— Да. Ещё со времён царя-батюшки Петра в наших краях повелось ядра для пушек отливать. Вот и мы уж по старинке.

Даша встала рядом.

— Так что же, из угля железо получается? Или как?

— Да, точно так! Это ж проще простого, — Степан махнул рукой. — Сначала я жгу берёзу, потом уголья засыпаю болотной рудой — её в нашенских болотах полно. Яму с берёзовыми дровами укрываю травой и землёй, чтобы она не горела, а тлела. Тогда — у-у-у, жар такой — не подойти. Чуете?

— Чуем, — незаметно и мы перешли на странную речь лесоруба. — А дальше что?

— Что-что? Дальше всё: берёза истлеет, получится дёготь, он потечёт вместе с расплавленной рудой по канавкам от ямы и получится железо для кузнецов. Меня все потому и зовут — углежог. Не слыхали, что ли?

Мы замотали головами.

— Дяденька-углежог, а что ж нам-то делать? С вами хорошо, но мы уже проголодались. Как бы нам посмотреть, что тут да как, пока Леший спать не ляжет?

Даша начала причитать, а я с изумлением смотрел на неё — как быстро она сумела взять себя в руки. И точно — надо время не терять, а успеть осмотреться вокруг, мы же в прошлом!

Тут углежог вытащил из кармана маленькую подкову. Он протянул её на ладони и, медленно растягивая слова, словно они были не его, заговорил:

— Есть у меня одна вещица… Если повернуть подкову рожками от себя — перенесётесь в другое место, здесь же, в этих краях. Три раза можно её использовать. Взамен вы должны дать мне что-нибудь своё. Мне показалось, Даша сейчас захохочет. Она зажала себе рот ладошкой.

— Ты чего?

— Ничего, ничего, — замахала она на меня руками, повернулась и пошла.

— Сказка, сказка какая-то, — услышал я её бормотание. «Сказка не сказка, а делать что-то надо», — мелькнуло у меня в голове.

И я принял решение.

— Вот, возьмите.

Сдёрнул с головы кепку болотного цвета и протянул углежогу.

— Она защитит вас от дождя и солнца.

Степан недоверчиво повертел её в руках, потом водрузил на голову. Удивительно, но кепка пришлась ему впору. Он улыбнулся и отдал мне подкову.

— Да, действует она три раза. Потом к хозяину возвращается. Так что хорошенько подумайте, прежде чем переместиться захотите.

— К хозяину? А кто хозяин, вы? — зашевелились во мне подозрения.

Степан пожал плечами и взялся за топор.

Всё. Мне работать надобно.

Это сон? Это сон?

Я отдалялась от поляны и щипала себя за руку так, что она покраснела и пошла пятнами.

— Даша! Даш! Постой!

Запыхавшийся Саша подбежал с корзинкой.

— Даш, ну куда ты? И так ничего не понятно. Если ещё и ты потеряешься…

— Я потеряюсь? Да мы с тобой и так уже потерянные.

Я почувствовала, что закипаю, но Саша-то здесь ни при чём. Не он же всё это подстроил.

— Треш какой-то, — только и сказала я вслух и обхватила себя за плечи.

— Давай попробуем повернуть подкову, а? Мы же ничего не теряем. Хуже не будет.

— Откуда ты знаешь?

— Ну, мне так кажется. Я чувствую…

— А я ничего не чувствую. Как замороженная селёдка.

— Иди сюда.

Саша притянул меня и обнял. Крепко-крепко. Я уткнулась в его шерстяной свитер, пропахший дымом. Носу стало щекотно.

— Апчхи! — не удержалась я и чихнула на весь лес.

Мы рассмеялись.

— Так лучше?

— Лучше, — я поняла, что улыбаюсь во весь рот.

— Становись рядом и берись за подкову. Как он сказал? Крутить от себя.

— Ха! Ну давай попробуем…

Мы ухватились за подкову с двух сторон и начали медленно поворачивать. Другой рукой Саша держал меня за плечи, а я крепко вцепилась в корзинку, словно она была связующим звеном меня с домом.

Мы так пристально смотрели на подкову, что, когда повернули её и подняли глаза, поняли, что лес изменился. Вместо дымной поляны и мокрых деревьев перед нами высились густые кусты. Из-за них слышалось журчание ручья. Вокруг щебетали птицы, как будто только что проснулись, солнечные лучи уверенно пробивались сквозь кроны деревьев. Мне снова захотелось ущипнуть себя.

— Мы что, попали в другой день? Мы не спим?

— Не знаю, но думаю, что не спим. Но даже если мы в одном сне, это неплохо, — Саша прищурился и улыбнулся.

Я почувствовала, что кровь прилила к щекам. Почему-то захотелось подпрыгнуть высоко-высоко. А Саша уже занялся делами: спрятал подкову в карман, забрал у меня корзину и протянул руку. Мы раздвинули ветви и шагнули вперёд.

Сразу за кустарником текла небольшая лесная речка. Видимо, дождей здесь давно не было, и она почти высохла. Прозрачный поток быстро нёс воду по песчаному дну. Мы кинулись к ручью, пригоршнями стали зачерпывать и пить воду. От холода свело зубы, но казалось, что вкусней воды я ещё не пила.

— Ух! — вздохнула я, напившись, и подняла голову. Да так и застыла. На противоположной стороне ручья виднелось что-то огромное и тёмное.

Саша посмотрел на меня и медленно развернулся туда, куда я смотрела. Мы замерли, опасаясь, что большое пятно зашевелится, но ничего не происходило. Птицы всё так же беззаботно пересвистывались.

— Пойдём посмотрим, что там? — наконец спросил Саша.

Мы перепрыгнули через речушку и стали подниматься на высокий берег.

Это оказался камень. Огромный, как стол великана. Он доходил мне до подбородка. Интересно, откуда он здесь? Снизу валун немного порос мхом, а дальше весь был гладкий, словно отполированный.

Я провела рукой по камню. Он оказался тёплым.

— Там что-то есть. Подсади, — попросила я Сашу.

Упёрлась одной ногой в камень, другую закинула наверх.

Саша помог мне забраться.

В камне я увидела небольшое углубление — ямка, похожая на след ноги. В ней собралась вода.

Я склонилась над водой и слегка подула. По ней побежала рябь, и небо, что отражалось в ямке, слегка покачнулось. Я зачерпнула ладонью воду и зачем-то понюхала. Саша тоже вскарабкался наверх:

— Главное, не пей, а то козлёночком станешь, — неожиданно сказал он.

И мы рассмеялись. Как-то Саша всегда говорит такое, что мне становится весело. Неподалёку отозвались птицы. Напряжение отпустило. Саша наклонился и стал пристально рассматривать ямку.

— Ты чего, Саш, так смотришь?

— Очень интересный камень, и ямка в форме следа тоже. Я читал, что такие камни-монолиты относятся к ледниковому периоду. Следы на них высекали первобытные люди. Это были метки, указывающие направление пути племени.

Он говорил и водил рукой по камню, словно считывал историю.

— И вот что ещё любопытно — камень тёплый, нагретый солнцем, а вода ледяная. Почему она не нагревается? И почему её количество не уменьшается? Она что, не дождевая?

И вообще, как она сюда попадает — снизу, что ли, поднимается? Смотри, тут от неё трещина идёт к земле. Но так не бывает. Вода всегда стекает вниз!

Саша сыпал вопросами и, похоже, не ждал ответов. Он словно рассуждал вслух.

— Э-эй! — я попыталась прервать поток его мыслей. — Ты что, думаешь, если мы разгадаем загадку камня, то вернёмся домой? А вообще он мне нравится. На нём даже жить можно!

Я выпрямилась в полный рост, потянулась, да так и замерла с вытянутыми руками.

— Смотри.

Саша взглянул в ту сторону, куда я показала. За деревьями на солнце блеснули медовые маковки. И в ту же секунду над землёй пронёсся колокольный звон — громкий, уверенный. Удар, ещё один, потом перезвон колокола поменьше.

— Ого! Пойдём туда? — спросил Саша.

Он спрыгнул первым и поднял руки, чтобы подхватить меня, но я заторопилась и неловко соскочила сама.

— Ай!

И рухнула на землю.

— Ты чего, Даша?

— Нога, — я сморщилась от боли и принялась быстро растирать её.

— Давай, попробуй встать.

— Сейчас, подожди.

Я ухватилась за протянутую Сашину руку и встала.

— Стоишь?

— Стою.

— Идти сможешь?

Сделала шаг.

— Кажется, да. Наверное, просто подвернула.

— Просто подвернула, — немного сердито отозвался Саша. — А если бы… Торопыга.

— Кто, я? — возмутилась я, потом осеклась. — Вообще-то да. Мама меня ещё не так называет.

— А как?

— Не скажу.

Я повернулась и погладила камень рукой. От него исходило спокойствие и сила.

— Спасибо тебе, Камень, что дорогу указал.

Камень ответил теплом.

— Пойдём.

Мы двинулись вперёд, в надежде встретить людей и отдых. Перебрались через ручей и стали подниматься в гору. По дороге нам попадались глубокие ямы, заполненные водой. Откуда тут такие? Кто их вырыл?

Вскоре нашлись и ответы на вопросы.

— Там кто-то есть, смотри, Даш!

Возле одной ямы копошились три женщины с покрытыми головами в тёмных монашеских одеждах.

— Ого! Клад ищут?

— Подойдём поближе.

Мы потихоньку стали приближаться. С одной стороны, хотелось бежать и просить о помощи, с другой — интересно было узнать, чем они заняты, оставаясь незамеченными.

Черпаками на длинных деревянных ручках женщины выгребали из ям светло-коричневую глину и перекладывали её в деревянные короба, а ямы заливали водой.

Впереди виднелись красные стены монастыря.

— Они что, кирпичи делают? Сами строят? — шепнула Даша.

— Не знаю. Давай спросим.

Мы подошли поближе, но женщины не обратили на нас внимания, продолжая заниматься делом.

Я кашлянул, чтобы привлечь их внимание и не напугать:

— Здравствуйте!

Никакой реакции.

— Мы что, призраки? — повернулся я к Даше. — Или они не слышат?

— Не знаю, — Даша развела руками.

В это время одна монашка подняла голову, посмотрела сквозь нас, вздохнула и перекрестилась. За ней другие.

— Похоже, мы невидимки, — подтвердила мою догадку Даша.

Я провёл рукой перед глазами монашенки. Ничего не произошло.

— Вот это да! Только неизвестно, хорошо это или плохо. И что, мы теперь навсегда призраки или на время, пока из леса не выберемся? И почему, кстати, нас видел углежог, или мы благодаря подкове стали такими?

— Я не знаю и ничего не понимаю, — голос Даши задрожал.

— Даш, подожди, не расстраивайся. Мы что-нибудь придумаем. Может быть, так нужно для нашей безопасности или для того, чтобы мы не могли вмешаться в прошлое? Давай посмотрим, что здесь и как, потом повернём подкову. Зайдём за стены?

Даша глубоко вздохнула, как пловец перед прыжком с вышки, и кивнула.

Пройдя через резные ворота, остановились в изумлении. Показалось, что мы очутились внутри книги, в яркой иллюстрации к сказке.

Перед нами возвышался златоглавый собор из красного кирпича с широкими ступенями из серого гранита. Вокруг — цветы и деревья. Повсюду порхают лесные птицы: горлицы, снегири, синицы. Солнце играет на разноцветных витражных стёклах.

Мы осторожно поднялись по ступеням и потянули на себя крепкую дубовую дверь. Она открылась без скрипа. Внутри оказалось тихо и прохладно. Сразу за дверью находились высокие печи, отделанные голубой плиткой с изразцами.

На стенах — иконы с изображениями святых в человеческий рост. Возле них тихонько горят лампадки. Пол выложен цветной керамической плиткой. Вдоль стен — крашеные скамейки. Одинокая старушка что-то шепчет в углу. Прислушалась к чему-то, а потом вновь принялась бормотать.

Мы немного постояли в прохладной тишине, всматриваясь в лики святых, пламя свечей. Хотелось тут остаться подольше — в тишине и покое, но надо было продолжать путь.

Яркий солнечный свет ослепил. Спустившись по каменным ступеням, мы пошли по дорожке, ведущей в глубину монастырского двора.

Липовая аллея сменила берёзовую: даже днём здесь пели соловьи.

— Ух ты! — Даша увидела вдалеке деревянную мельницу, крылья которой не спеша крутил ветер.

— Бежим! — крикнула она.

— Стой! — я схватил её за руку.

— Что такое?

— Слышишь?

Даша замерла. Впереди, над полем, голубым от цветов льна, стоял ровный гул. В стороне виднелись небольшие деревянные домики. Ульи!

— Тебя никогда пчёлы не кусали? — я почувствовал лёгкое головокружение.

— Нет.

— Повезло.

— А тебя что, кусали?

— Было дело. Приятного мало. А если аллергия на яд, может и до больницы дойти. Так что рисковать сейчас нельзя. Пойдём обратно.

— Жалко, — вздохнула Даша. — Я мельницы только на картинках видела. Хотела вблизи рассмотреть.

Мы свернули вправо, обошли аллеи стороной и заметили ухоженные огороды. На ровных грядках торчала зелёная ботва.

— Может, отдохнём в тенёчке? — попросила Даша.

Мы устроились под берёзой, прислонившись к её шершавому стволу. Земля была такая тёплая, что захотелось прилечь. Надо мной салатовой дымкой покачивались тонкие ветки берёзы, через них голубыми брызгами просвечивало небо. Мне показалось, что я стал маленьким, и мама где-то рядом собирает солнечные одуванчики, чтобы сплести венок. Потом, надев его себе на голову, смеётся и бежит по изумрудному лугу.

— Саш, я хотела спросить…

Я тряхнул головой. Кажется, начал засыпать.

— Спрашивай, конечно! — перевернулся на бок, чтобы лучше видеть Дашу, её растрепавшиеся каштановые волосы, милые веснушки и ярко-синие глаза.

— А почему ты не плаваешь? Не умеешь?

Всё-таки заметила. Я снова лёг на спину. Начал говорить с закрытыми глазами.

— Плаваю я с детства. Однажды мы с друзьями пошли купаться в деревне и ныряли с мостика. Вдалеке показался катер — ему надо было проехать под мостом. Мы подумали, что успеем ещё раз нырнуть, и нырнули. То ли катер ехал слишком близко, то ли я замешкался…

Я остановился, чтобы перевести дыхание. Я словно заново проживал тот день:

— …В общем, когда вынырнул, меня накрыло волной. Очнулся уже на берегу. Повезло, что мимо проходил мужчина из деревни и всё это видел. Он нырнул за мной, помог вытащить на берег и откачал. С тех пор я плаваю возле берега.

Я открыл глаза и увидел близко-близко Дашино лицо и широко распахнутые глаза. Я поправил прядку, выбившуюся у неё из хвоста.

— Знаешь, я никому не рассказывал…

— Прости. Я с детства хожу в бассейн и не представляю, каково это. Наверное, очень страшно?

— Неприятно точно. Знаешь, я ведь тоже был хорошим пловцом, но в тот раз показалось, будто меня кто-то ухватил за ногу и не пускал. Может, за коряжину зацепился, не знаю. Но воздуха становилось всё меньше и меньше, и я сдался тогда.

Даша внимательно смотрела на меня.

— Слушай, может, стоит всё это отпустить?

— Что?

— Ну, прошлое. Ты цепляешься за него, и оно тебя держит, не отпускает, как коряга.

— А, точно! Так держит, что мы даже в нём оказались. Но почему-то вместе. Тебя тоже что-то держит в прошлом? — мне хотелось пошутить, но Даша своими словами задела меня, и фраза выскочила ершистая.

Даша сорвала травинку и сунула в рот. Сверкнула глазами из-под кепки.

— Я боюсь, вернее, не люблю комаров и пауков, и лес меня пугает. Я не знаю, почему пришла туда. Твои рассказы про Матрёну и её поляну, этот многодневный дождь… Словно всё это меня завлекло, заворожило.

Она говорила медленно, а потом вдруг выпалила скороговоркой:

— А ещё я боюсь, что солнце перестанет всходить, реки потекут вспять и снова появятся динозавры.

— Вот ты фантазёрка!

Ей удалось перевести разговор в шутку, и мы рассмеялись.

— Ладно, нам надо идти. Надо как-то выбираться из этого прошлого.

Я встал и подал ей руку. К выходу из монастыря шли рядышком. Разговор словно сблизил нас.

Оказалось, что мы сделали круг и вышли к собору с другой стороны. Повсюду здесь стояли крепкие бревенчатые постройки. Между брёвнами виднелся мох. Мы заглянули в окна длинного двухэтажного здания: простая деревянная мебель — стол, стул, узкие кровати. На каждой — красивые покрывала, сшитые из разноцветных лоскутков.

— У нас дома тоже такое покрывало есть — бабушка сама шила, — сказала Даша.

— Ты знаешь, а мне кажется, что в городе есть дом, похожий на этот. Он старый, тёмный, но всё ещё крепкий, и люди там живут.

— Хочешь сказать, его в город отсюда перевезли? Или такой же построили?

— Не знаю. Покажу его тебе, когда вернёмся.

Даша кивнула. И добавила, помрачнев:

— Если вернёмся.

Я повернулся и дотронулся до кончика её носа.

— Выше нос, путешественница во времени!

Даша возмутилась и хотела схватить меня за нос, но я увернулся. Шутя, мы передвигались по двору короткими перебежками.

Тут и там попадались монашки. Каждая была занята делом. Кто-то нёс корзины с провизией на кухню, кто-то стирал бельё в деревянном корыте. Но никто не видел нас.

Забежав в одно помещение, мы оказались на кухне. Здесь вовсю кипела работа. В русской печке ярко горел огонь. Монашки в несколько рук готовили обед и тихо переговаривались, ласково обращаясь друг к другу: Олюшка, Ленушка, Катенька.

В животе заурчало, и мы не удержались — угостились чищеной хрустящей морковкой, а потом заметили на столе, под полотняным полотенцем, краюху свежеиспечённого хлеба. Отломили по кусочку — корочка хрустела, а внутри он оказался мягкий, как пух. От наслаждения хотелось закрыть глаза и мурчать.

— Слушай, я прям чувствую, как силы прибывают, — с набитым ртом произнесла Даша. — Может, возьмём с собой хлебушка? Неизвестно, сколько ещё нам путешествовать придётся и когда поедим в другой раз.

— Давай! Только хорошо бы что-то оставить взамен.

— А может, корзинку с лисичками, чтобы грибы не пропали? Что мы её с собой таскаем?

— Думаешь, монашки её увидят?

— Посмотрим.

Мы завернули хлеб в полотенце и положили его Даше в рюкзак.

Потом подошли к монашкам, занятым чисткой картофеля, и поставили корзину прямо перед их носом. И как только я убрал от корзины руку, одна из монашек воскликнула:

— Сёстры, смотрите, корзина с грибами. Только что её тут не было.

Они оглянулись и перекрестились.

— Спасибо Всевышнему.

Мы потихоньку вышли из жаркой кухни.

За монастырскими стенами раскинулся клеверный луг. Здесь паслись кони и козы. Под тенью берёзы сидели две монашки, отмахиваясь ветками от мух.

— Это тоже всё их? — удивилась Даша. — Какое большое хозяйство.

— Да, похоже, они всё умеют!

Мы подошли к лошадям. Те сначала пофыркали и повели ушами, но потом успокоились и продолжили жевать зелёную сочную траву.

— Эх, жарко, искупаться бы, — куртки давно были сняты, солнце припекало не на шутку. — Жаль, негде.

— Может, повернём подкову? У нас есть ещё две попытки. А тут мы вроде всё посмотрели, — предложила Даша.

Мы взялись за железную подкову с двух сторон и стали медленно крутить её от себя. Какая-то мысль мелькнула в голове, но зацепиться за неё я не успел.

— Ничего себе! Как по заказу, — воскликнула я.

Мы оказались на берегу реки. Здесь всё было в движении — сновали лодки, весело перекликались гудками небольшие теплоходы, неспешно подходили длинные баржи, нагруженные брёвнами и корой. Мужики на берегу разгружали мешки и тащили на берег. Деревянная набережная была укреплена у воды камнями и металлической сеткой. Видимо, весной, во время разлива, её подмывало. Чуть выше виднелся величественный белый храм с пятью куполами. Рядом — высокая колокольня с часами.

— Где это мы?

— Кажется, в Весьегонске, — медленно произнёс Саша. — Только в старом. Я эту набережную и пятикупольный храм на старых открытках в Интернете видел.

Мы прошлись по булыжной мостовой, вертя головами во все стороны. Округлые гладкие камни под ногами плотно прилегали друг к другу. Проезжающие мимо подводы, запряжённые лошадьми, погромыхивали. Чтобы не попасть под колёса, мы перебрались на деревянный тротуар.

Дома стояли, тесно прижавшись друг к другу. Почти все они были деревянные, украшенные резными наличниками. Но попадались и каменные постройки. Правда, гораздо реже. На углу улицы красовался особняк с башенками-теремами по углам на крыше. Солнце играло в разноцветных стёклышках, вставленных в небольшие окна башенок.

Людей вокруг становилось всё больше, и двигались они в одну сторону. Одни одеты побогаче, другие очень просто, если не сказать бедно: холщовые штаны и рубаха навыпуск. Женщины в длинных юбках и с покрытыми головами.

Мы прошли мимо тенистого сада. Там росли дубы и берёзы, и было очень тихо. Дамы в шляпках прогуливались, приподнимая подолы платьев, отделанных кружевом, чтобы не испачкать. Мужчины в светлых костюмах, встречаясь с дамами, снимали шляпы. Захотелось нырнуть под тень деревьев и спрятаться, как в детстве, когда играешь в прятки. Но мы прошли дальше.

Большая часть простых людей куда-то спешила, не обращая внимания на остальных, лишь обмениваясь приветствиями.

— Похоже, что собирается ярмарка, — заявил Саша. — Дед рассказывал, что раньше Весьегонск был очень богатым городом из-за этих ярмарок. Их называли миллионными, за огромные доходы. По реке из дальних и ближних городов сюда везли чай, специи, ткани. Отсюда забирали рыбу и пушнину, лён, мёд, глиняную посуду, железные и плетёные изделия. Эти ярмарки проходили два раза в год — зимой и летом. У них даже названия были, но я не помню точно, как они назывались. Кажется, летом Петровская, а зимой Крещенская.

Мы медленно протискивались через ряды торговцев. На дощатых прилавках возвышались горы рыбы, пушнины, гончарных изделий. Тут же — изделия из бересты: плошки, лапти, туески́, корзины.

Рядом белели молочные ряды с рассыпчатым творогом, жёлтым маслом на развес. Там, где шла торговля мёдом, вились мухи и жужжали осы.

— Сколько здесь всего!

Вскоре мы оказались рядом с кузницей. Высокий и поджарый кузнец в холщовых штанах, подпоясанных верёвкой, стоял в кожаном фартуке, надетом прямо на голое тело. Он раздувал мехи, готовый выковать из металла всё, что потребуется покупателям. Здесь уже образовалась толпа зевак и очередь. Кто-то пришёл с косой, кто-то с бороной, чтобы их подправить, а кто-то с лошадью, которую нужно было подковать.

Мы долго смотрели, как кузнец выхватывает раскалённое железо огромными щипцами и отбивает его молотом на наковальне, высекая сотни искр. Но когда жара стала невыносима, выбрались из толчеи и спустились к реке, туда, где над самой водой склонилась ива, дававшая тень.

— Ого! Смотри, какой каменюка. Поменьше, конечно, того, что в лесу, но тоже ничего.

— А что это на нём написано?

— МПС.

— Интересно, что сие означает? — Саша опять перешёл на старинный сленг.

Мы начали придумывать, что бы это могло быть: машинное производство сеялок, маленькая паровая станция, мукомольный пункт сменный, маяк первой сложности…

— Что? Какой маяк? Камень, что ли, маяк? — рассмеялась я.

— О, придумал! Надо сфотографировать, а потом у деда разузнать, что это означает[1].

Саша достал телефон.

— Ну конечно, разрядился.

Я тоже проверила мобильник — тёмный экран.

— Что ж, придётся запоминать глазами.

— Тогда смотрим в четыре глаза!

— Саш, а куда этот красивый храм в наше время делся? — я кивнула в сторону белоснежного собора.

— Его взорвали перед тем, как город затопили. Когда вернёмся домой, — он осторожно посмотрел на меня, — и водохранилище скинет воду, я тебе покажу кирпичную дорогу, что осталась от храма. Там всё ещё лежат тяжёлые каменные тумбы. Время и вода оказались не властны над ними. Собор назывался Богоявленским.

— Красивое название. И Весьегонск мне нравится, как звучит. Весь-е-гонск. Похоже на шёпот ветра в камышах.

— Или на покачнувшуюся ветку сосны на берегу, — подхватил Саша.

— Или на взмах соколиного крыла…

— Собственно, раньше его называли не Весьегонск, а Весь Ёгонская. Это было поселение.

— Да? А что означает название?

— Считается, что раньше здесь, по берегам рек, селились финно-угорские племена под названием «весь». А река у них означала «ога» или «йога». Как-то так.

— Получается, что племя весь живёт на реке?

— Точно! При Екатерине II двойное название объединилось в одно — Весьегонск. Она и статус города дала в 1776 году. Таблички-то видела при въезде?

— Ага.

— А вон там, — Саша махнул рукой вверх от реки, — похоже, как раз Соколова гора, которая сохранилась до нашего времени. Говорят, в старину здесь царь Иван Грозный охотился на уток и лебедей с помощью соколов. Охота называлась соколиной, потому и гору так прозвали.

— А, это тот самый царь, при котором серебряные монетки — чешуйки — делали?

Саша кивнул.

— На противоположном берегу от Весьегонска деревня Глинское есть. Слышала?

— Да.

— У Ивана Грозного мать звали Еленой Глинской. Говорят, царю так нравились здешние места, что он деревню в её честь и назвал.

— Ничего себе! Да ты ходячая энциклопедия, Саш! — не удержалась я.

— Да нет, — он, кажется, смутился, — это дед мой всё знает. Просто, когда он рассказывает, я запоминаю.

— Ты на исторический хочешь поступать?

— Не знаю. Пока думаю ещё. Может, на археологический. А ты?

— А я в художку хочу попробовать. Или, может, писателем буду, ещё не решила.

— Ого, писателем? Круто! А рисуешь ты классно.

— А ты откуда знаешь?

— В автобусе видел.

— Знаешь что, когда мы вернёмся, а мы ведь вернёмся?.. Я напишу о наших с тобой приключениях. И рисунки сама сделаю. Вот. Точно, будет бестселлер.

Я говорила и смотрела на блестящую от солнца реку, чтобы не думать о бабушке, о доме. Река тянула меня к себе.

— Пойдём, умоемся хотя бы! А то я уже, наверное, как Золушка, — я разулась, закатала джинсы и шагнула к воде.

Подожди, Даш, тут что-то есть.

Саша выковырял из-под валуна кругляшку, всю в земле. Подошёл к воде и стал осторожно отмывать.

— Даша! — воскликнул он.

Ты представляешь, это же дирхем! Арабская серебряная монета!

Подскочил ко мне, подхватил и закружил.

— Дашка, знаешь, как дед обрадуется? Это ж настоящее сокровище! У нас такой нет в коллекции. Она очень древняя.

— Круто!

Саша задержался, чтобы полюбоваться на монету.

Ветер покачивал длинные ветки ивы, и они отражались в воде. Я тоже взглянула на себя — огромные глаза на слегка вытянутом лице, кажется, стали ещё больше. А веснушек вроде бы поубавилось. На щеке пятно. Наверное, от сажи. Вот чумазая!

Сделав несколько шагов в глубину, наклонилась, чтобы зачерпнуть чистую воду и умыться, и в это мгновение из реки вылетела крючковатая коряга и уцепилась за моё запястье.

Я замерла от неожиданности, потом встряхнула рукой, но коряга не отцеплялась. И тут я увидела, что из глубины на меня смотрит расплывчатое пучеглазое лицо с большим ртом, растянутым в жабьей улыбке.

Я онемела, а коряга тихо и медленно затаскивала меня в реку. Несколько шагов, и я уже по пояс в воде.

— Даша! — раздался сзади резкий окрик, и наваждение вмиг слетело. Я завизжала. В это время Саша оказался около меня и пытался отцепить корягу от моей руки. Но коряга вцепилась мёртвой хваткой.

Мы уже были по грудь в воде. Вокруг нас всё пузырилось.

— Там, там, — только и смогла я выговорить, показывая в глубину, и зажмурила глаза от страха.

Саша что-то швырнул в воду и закричал:

— Получай!

В глубине чавкнуло, булькнуло, и коряга, медленно отцепившись от руки, ушла под воду.

Мы выскочили на берег и отбежали подальше.

— Эт-то кто? Эт-то что? — у меня зуб на зуб не попадал.

— Не знаю. Водяной, может? Я после Лешего уже ничему не удивлюсь.

Меня трясло как в лихорадке, крупной дрожью. Зубы стучали, ударяясь друг о друга, словно я оказалась на сорокаградусном морозе. Саша притянул меня к себе и обнял. Мы отошли подальше от реки и простояли так какое-то время.

Вскоре я смогла говорить нормально:

— Спасибо тебе, что не побоялся в воду лезть из-за меня.

— Да я и не думал, — протянул он.

Кажется, до него только дошло, что случилось.

Я всё ещё потирала руку. Казалось, что её до сих пор обвивает страшная коряга.

— Слушай, получается, он нас видел? А люди не замечают! — осенило меня.

— Так то люди, а это неведомые силы природы. Наверное, они могут находиться в любом времени. Посмотри, а ведь здесь русло Мологи, — Саша показал рукой. — Вон там заливные луга. Сейчас здесь пасутся стада коров, и в Весьегонске делают такое вкусное масло и сыр, что даже за границу отправляют. У нас это масло теперь вологодским называют.

— Да, мне бабушка рассказывала, — кажется, Саша пытался отвлечь меня от пережитого потрясения.

— А весной Молога разливается и люди на плотах от дома к дому добираются. Я это тоже на старых фотографиях видел.

— Так значит, моего дома здесь нет? — спросила я.

— Ни моего, ни твоего нет. Наши дома в новой части города находятся, который отстроили после затопления. А мы сейчас в старом, там, где в наше время только волны Мологи плещутся.

— А Реня где?

— Реня как впадала в Мологу, так и впадает. Вон там, — и Саша указал в сторону леса.

— Мне очень нравится Реня, — чуть спокойнее проговорила я. — Красивая речка, и берега у неё высокие, песчаные. Слушай, Саш, мы вот подкову от себя поворачиваем и всё глубже в историю уходим. А что, если нам её на себя повернуть? Может быть, тогда мы ближе к своему времени окажемся? Давай рискнём. У нас последняя попытка осталась.

— Нет.

— Что нет?

— Подковы нет. Я её в воду кинул.

— Что?

Я стала похожа на рыбу, выброшенную на берег, — открывала и закрывала беззвучно рот. Саша тоже выглядел растерянным и ошарашенным.

— Это было единственное, что я мог кинуть в него.

Мы помолчали, переваривая случившееся.

— Знаешь, я думаю, — сказал он через некоторое время, чуть сжав мои пальцы, — раз волшебство закончилось, мы должны попробовать что-то сделать сами.

— Для начала надо высушить одежду, — включилась и я в реальность.

Просидев у реки ещё пару часов, пока наша одежда сушилась на длинных ивовых ветвях, мы двинулись к лесу, в сторону Рени — туда, откуда началось наше путешествие в прошлое.

— Смотри, похоже на землянку, — я показал Даше на странную постройку на крутом песчаном берегу. Из песка торчали грубые доски, создавая узкий коридор.

— Землянка, землянка, — послышалось шуршание за нашими спинами.

Мы резко обернулись и увидели косматого.

— Дяденька, как хорошо, что мы вас встретили, — затараторила Даша. — Понимаете, Степан дал нам подкову, а мы её потеряли, вернее утопили, вернее…

— Утопили? Подкову? Ай-ай-ай, ёлки зелёные, как же вы так неосторожно поступили? — он вроде бы говорил спокойно, но в голосе слышалась угроза.

Косматый начал ходить вокруг нас.

— Неужели, милые детки, не догадались, кто я? Придётся вам, верно, остаться в этом времени навсегда. Нехорошо чужие вещи терять! Быть вам здесь, пока подкову не вернёте, хоть бы и навсегда, ха-ха-ха!

С каждым словом голос его становился всё громче, пока не грохотнул громом среди ясного неба, да так, что мы зажали уши. А когда открыли их — вокруг звенела тишина. И никого не было. Но недолго…

Раздались голоса со стороны реки. Кто-то поднимался из-под крутого берега. Это оказались рыбаки с удочками. И тут, откуда ни возьмись, перед нами появилась старушка в белом платочке, с глазами цвета незабудки. Небольшого роста, с круглым, добрым лицом. Она стояла и просто смотрела. И вдруг тоже исчезла.

Мы непонимающе замотали головами. Можно было поговорить с рыбаками, расспросить их о времени, но что-то толкнуло нас следом за старушкой, и мы шагнули за ней в землянку.

Пока глаза после света привыкали к полумраку, платочек оказался уже в глубине помещения. Мы с Дашей осторожно двинулись следом.

Землянка была бесконечной, словно тоннель, — тянулась и тянулась, как во сне. Наконец, мы приблизились к небольшой светлой печке. От неё пахнуло жаром. Тут же были развешаны какие-то пучки с травами, полотняные мешочки. Мы уткнулись в длинный деревянный стол. Дальше ходу не было.

Из плошки на столе исходил слабый мерцающий свет. «Видимо, жир плавится», — мелькнуло в голове.

Старушка в белом платке сидела за столом. Она сделала ладонью приглашающий жест.

Как только мы опустились на гладко выструганную лавку, перед нами оказались две тарелки с творогом и душистыми ягодами. Земляника! А старушка уже разливала из глиняного кувшина в железные кружки тёмную жидкость.

— Хлеба нет, — сказала старушка неожиданно тонким, детским голоском. — Ко мне все со своим приходят. Ешьте.

— Чай из берёзовой чаги, — отметила она, заметив, что Даша принюхивается.

— Ой, спасибо вам! А у нас есть хлеб. Вот, возьмите, пожалуйста. — Даша порылась в рюкзаке и достала остатки краюхи. — Монастырский.

— Монастырский? — старушка потянулась к хлебу. — Они умеют печь. Вот спасибо!

Отломила крошечку:

— М-м, соскучилась по такому хлебцу.

Мы пили наполненный лесными травами терпкий чай и смотрели во все глаза на хозяйку землянки. Приветливое, улыбчивое лицо, крупный нос картошкой, непослушная волнистая прядь, что выбивается из-под косынки.

— Простите, вас не Матрёной зовут? — осенило меня.

— А как же, Матрёной Раковой и кличут.

В это время голова Даши стала клониться и легла мне на плечо. От тепла землянки и горячего чая она уснула.

— Давай, малец, перенесём-ка твою подругу на лавку. Пущай отдохнёт.

Мы устроили Дашу на лоскутное одеяло, что было наброшено на лавку, поближе к печке, и вернулись за стол.

— Ну, теперь сказывай: кто вы да откуда? По одёже вижу — не нашенские, — пытливо вглядываясь мне в лицо, заметила Матрёна.

— Матрёна Арсеньевна, мы из будущего. Понимаете… — я говорил, и мне было всё равно, поверит мне старушка или нет.

Чувствовал, что надо выговориться. Ведь когда говоришь, словно прокручиваешь в голове ситуацию. И тогда может найтись решение. А может и не найтись. В общем, говорил я и говорил, пока не устал. Выдохся, как воздушный шарик, и затих, склонив голову.

— Хороший у тебя дед, как я погляжу, — отозвалась Матрёна, которая молчала во время всего рассказа, — раз ты и отчество моё знаешь. Ложись-ка тоже, малец, отдохни, а утром видно будет, что с вами делать. Знаешь ведь, как говорят: утро вечера мудренее.

— Так только в сказках говорят, — последнее, что я успел произнести, прежде чем голова моя упала на руки, сложенные на столе.

Проснулась я от тихих голосов. Открыла глаза и резко села. Подо мной деревянная лавка. На столе, в плошке, мерцает огонёк. Одежда высохла.

— Проснулась, красавица?

Рядом стояла хозяйка землянки — маленькая и лёгкая, как лесная птичка, которая незаметно появляется рядом.

«Это же про неё мне Саша рассказывал!» — поняла я.

— Привет! — тут же возник из темноты и Саша. — А я рыбу поймал. Смотри. Меня баба Матрёна научила одной леской ловить, без удочки!

В руках у него поблёскивала серебряной чешуёй крупная рыбина.

— Пойдём наверх, уху будем варить. Бабушка Матрёна котелок дала. Пока ты спала, я дрова помог заготовить.

Мне показалось, что Саша ничему здесь не удивляется. Будто чувствовал себя как дома.

Мы прошли к выходу. В землянке отдыхало ещё несколько человек. Похоже, рыбаки.

— Слушай, Саш, — от неожиданной догадки я схватила Сашу за руку, — а почему это нас раньше никто не видел и не слышал, а теперь мы видимые?

— Думаю потому, что с подковой исчезло и волшебство. Теперь мы здесь по-настоящему.

— По-настоящему?

— Да, и дальнейшее зависит только от нас самих. Вчера, когда ты уснула, я всё рассказал Матрёне и попросил её помочь нам.

— И что она?

— Пока не знаю. Сказала, утро вечера мудренее. Я проснулся-то рано, ещё темно было, потому что уснул сидя за столом — всё тело затекло. Зато успел на рыбалку сходить.

Саша говорил, а мне было так уютно, что я даже уже почти не беспокоилась о доме, словно сон-трава меня баюкала. «Стоп! Какая ещё сон-трава?»

— Саш, а мы вчера так вырубились… Неожиданно. Ты уверен, что нам ничего в чай не подложили, ну, снотворного?

— Да ладно! Мы просто устали от жары и приключений — вон сколько за день всего произошло.

Саша ласково поправил мои непослушные волосы.

«Да, наверное, видок у меня сейчас, как у Лешего», — пришло в голову.

— Ты знаешь, что-то я теперь никому не доверяю. Вдруг Матрёна — это тоже Леший?

Тут мы вышли из землянки и зажмурились от яркого света.

— Вот мы это и проверим.

— Да? А как? — я аж подпрыгнула.

Матрёна оказалась тут как тут.

— Вот что, ребятушки, придётся вам за подковой-то для Лешего вернуться к Мологе. Раз он сказал, что без неё не отпустит вас, значит, так и будет.

— Вы думаете, мы сможем найти её? В воде? — Сашин голос дрогнул.

— Не боись, — тихо сказала Матрёна. — С ней ты сможешь.

И кивнула на меня.

— А с тобой, девица, мы сейчас в лес пойдём, надо кой-какие травки собрать, а я глазами слаба стала. Так что поможешь.

Матрёна протянула мне небольшую корзинку, сплетённую их тонких прутьев.

Я обернулась к Саше в растерянности.

— А можно я с вами тоже пойду? — спросил он.

— Нет, милок, ты пока с рыбой занимайся. Она ждать не будет. Протухнуть может — вон жара какая.

Саша шагнул ко мне:

— Ты можешь не ходить. Выбор есть всегда.

Я помедлила секунду.

— Пойду.

И прижалась к нему. Потом быстро отстранилась и догнала Матрёну. Она уверенно шла вглубь леса: здесь он был светлый и чистый — никаких зарослей. Даже комаров не было — удивительно!

— Разлетелись!

— Что?

— От жары, говорю, попрятались комары.

— А вы что?..

— Да ты так громко думаешь, — улыбнулась старушка и дотронулась до меня тёплой рукой, прямо как моя бабушка. Слёзы навернулись на глаза.

— Спасибо, что вы нам помогаете, и простите, что я засомневалась.

— А вот это ты хорошо делаешь. Сомневаться всегда нужно. Но у нас есть то, что всегда подскажет, правильно мы поступаем или нет.

— И что же это?

Матрёна ничего не ответила, только приложила руку к левой стороне груди.

Долго или нет ходили мы по лесу, не знаю. Мне было легко и спокойно, словно я тоже стала маленькой птичкой рядом с Матрёной. Она мне про столько трав и растений рассказала! Чтобы лучше запомнить, я на скорую руку рисовала их в скетчбуке и тут же подписывала — какая трава от чего лечит.

— Ну, теперь пора и возвращаться, — сказала Матрёна.

— Куда?

— Как куда, в землянку! Ты что, девица, забыла, что у вас дело есть?

— Нет, конечно, не забыла. Просто я подумала… Ну да, без подковы же нам не вернуться?

— Не вернуться, — донёсся до меня то ли шелест, то ли вздох.

— Пойдём, — решительно произнесла старушка, и мы зашагали в обратную сторону с корзинкой, наполненной травами.

Саша сидел на обрыве высокого берега, неподалёку от землянки. Увидев нас, тут же вскочил и бросился навстречу.

— Как же вы долго!

— Долго? — удивилась я и только сейчас заметила, что солнце уже низко висит над лесом.

— Время, оно ж какое? — вдруг сказала Матрёна. — Оно вроде бы есть, и в то же время его нет. Вот вы взяли да и перенеслись в прошлое. Далёкое может быть ближе, чем настоящее. А ежели ты добр, то, может, и тебя помянут добрым словом потом, в будущем.

Она забрала у меня корзинку и скрылась в землянке. Саша повёл меня к чёрному котелку, висевшему на палке над ещё красными углями, и стал угощать ухой. Она показалась мне самой сладкой едой, которую я когда-либо ела. От наваристого бульона слипались губы. Мы причмокивали и улыбались. В кустах дзинькали синички.

Рыбаки тоже расположились рядом. В их котелке закипала каша. Кто-то сидел на пеньках, кто-то лежал прямо на согретой за день песчаной земле, усыпанной пожелтевшими хвойными иголками. По разговорам я поняла, что они ещё пойдут на рыбалку — на вечернюю зорьку: «Тогда окунь хорошо клюёт, да лещ проворачивается».

Когда на мгновение все замолчали, с реки послышался всплеск, будто там рыба играла, била сильным хвостом по воде, гоняясь за мальком. Такая мирная картина вокруг меня. Как будто и правда нет никакого времени, словно мы не в прошлом веке, а просто пришли в гости к лесным жителям.

Вскоре вышла и Матрёна в белом платке и фартуке — маленькая хозяйка Рени. Присела на пенёк, оттёрла капли пота со лба, перекинулась шутками с рыбаками, отведала нашей ухи.

Солнце быстро скатилось за лес.

Спустя какое-то время Матрёна тихо сказала:

— Пора.

И позвала за собой в землянку.

Вокруг печки витал пар. Всё виделось как в тумане. В нос ударил крепкий пряный аромат трав. Матрёна ещё что-то шептала, переливала и перекладывала из одного чугуна в другой, орудуя поварёшкой на короткой ручке.

— Бабушка, а что нам дальше-то делать? — звонко спросила Даша.

— Тс-с, потерпите ещё немного, — Матрёна обернулась к нам, прижав палец к губам.

Мы послушно сели на лавку. После дня в сосновом лесу и сытной ухи хотелось лечь и забыться под шуршание и шёпот…

— Эй, ты чего, — в бок воткнулся острый локоть, — засыпаешь, что ли? Нагулялся на свежем воздухе?

Даша хихикнула.

Я тряхнул головой, отгоняя дрёму. Подошла Матрёна.

— Вот что, милые, спать не время. Слушайте внимательно, что я скажу, и отправляйтесь в город, к реке.

— Туда, где подкову потеряли? — схватила мысль Даша.

— Туда, — кивнула Матрёна.

— Этот отвар выпейте на дорожку. Он придаст вам сил и храбрости.

Я почувствовал, как по спине противными гусеницами поползли холодные мурашки.

— А этот, — Матрёна потрясла перед нашим носом небольшой стеклянной бутылкой с мутной зеленоватой жидкостью, — дам вам с собой. Угостите им Водяного.

Она улыбнулась.

— Водяного? Вы что, серьёзно отправляете нас к Водяному? В ночи? И он реально есть? — по Даше было непонятно, радуется она или ужасается.

— Конечно есть. А вы как думали? Сказки кончились, — серьёзно ответила Матрёна.

Даша схватила меня за руку и крепко сжала. Думаю, всё-таки она восприняла это как забавное приключение.

— Вот вам корзинка. На дне шишки…

— Шишки. А зачем они нам? — Даша всё больше веселилась.

— Как придёте на берег, начинайте кидать их в воду. Водяной вас услышит и приплывёт, — продолжала Матрёна. — Раньше это была их любимая с Лешим забава — шишками кидаться. А потом они ими самовар растапливали и чаи гоняли. Да что-то давно я не слышала, чтобы Леший с Водяным чаёвничали. Говорят, рассорились. Так вот, подумает Водяной, что Леший пришёл, выплывет, ну, тут уж вы не подкачайте, умасливайте его речами, просите подкову назад.

— И это всё? — мне казалось, Матрёна чего-то недоговаривает.

— Не всё. Возможно, придётся вам к Водяному в гости идти, чай пить.

— Что это значит? Как это? — паника явилась во всей красе: в руки впились ледяные иголки, выдохнуть после вдоха не получалось, уши словно заложило ватой.

Дашина ладонь вернула меня в землянку, но Матрёнины слова всё ещё доносились словно издалека:

— Главное, не забудьте Водяному моего гостинца дать. Ну, ступайте, ступайте с богом.

Я поднялся и пошёл вперёд, как во сне. Над лесом уже разливалась яркая, чуть красноватая полная луна. Она ясно освещала путь. Оглянувшись, заметил, как Матрёна подняла руку, перекрещивая нас на дорожку.

Какое-то время шли в тишине, только хвоя шуршала под ногами, да иногда хрустела попадавшаяся ветка.

— Боишься? — вдруг спросила чуть хрипловатым голосом Даша.

Я промолчал. Что сказать? «Конечно, боюсь» прозвучало бы совсем не мужественно. Но ведь я и вправду боюсь. Наверное, у каждого есть что-то, чего он боится, независимо от того, парень ты или девчонка. Даша говорила, что пауков боится, но я особо не заметил этого в лесу. Наверное, по сравнению с тем, что с нами произошло, пауки были ерундой. А вот вода… А вдруг это мой шанс преодолеть давнишний страх? Окунуться в него и выплыть!

— Что бы ни случилось, я буду рядом, — ответил я и взял её за руку.

Она пожала мою в знак благодарности.

— Я тоже.

Вскоре лес закончился, и мы спустились к реке. На ней виднелись огоньки от барж. Ярмарка разъехалась. При лунном свете каждый предмет виделся чётко и явно, лишь река оставалась тёмной.

Дойдя до кромки воды, Даша спросила:

— Ну что, будем шишки кидать?

Я кивнул.

— Раз, два, три, четыре, пять…

После пятой шишки по водной глади пошла рябь, потом на берег выплеснулась волна, и тут из глубины вынырнуло что-то большое и тёмное.

Водяной лежал наполовину в воде, наполовину на берегу. С круглого лица на нас смотрели выпученные глаза, блестевшие от лунного света. Водяной повертел головой вправо, влево, потом шлёпнул сомовьими губами:

— Кто вы?

— Э-э-э, здравствуйте, уважаемый Водяной, — затараторила сорокой Даша.

«Как же хорошо, что девчонки могут болтать в любой ситуации!» — подумал я.

— Мы тут у вас вчера днём проходили и нужную вещицу уронили. Может, вы её видели?

— Вещицу? Что за вещица? Я люблю вещицы, — он сжал и разжал кулаки, загребая мокрый песок и подползая к нам.

— Подковка такая маленькая, кругленькая…

Даша присела на корточки и начала изображать подкову руками.

— Кажется, есть такая. Но я свои вещицы не отдаю — что упало, то пропало.

— На самом деле, она не совсем упала, — от возмущения у меня прорезался голос. Но Даша тут же вскочила и толкнула меня в бок.

— Миленький Водяной, а если мы обменяем на что-нибудь вашу подкову, а?

— А что у вас есть? — глаза Водяного ещё больше выпучились от любопытства.

— У нас есть ещё пять шишек для самовара, — не задумываясь, ответила Даша. — Можно растопить его и вкусный чай попить.

Водяной плеснул хвостом по воде так, что брызги долетели до нас. Видно, волновался. Но молчал.

— Ещё у нас есть вкусный отвар на лесных травах, — уже не так уверенно сказала Даша. Она достала бутылочку и поводила ею в воздухе.

Водяной поморщился:

— У меня своей травы на дне хватает.

И тут он указал на Дашу корявым пальцем.

— Что? — воскликнула она.

Я выступил вперёд.

— Что это у тебя там? — спросил Водяной, не опуская зелёной руки со скрюченными толстыми пальцами.

Мы в недоумении посмотрели друг на друга. Я заглянул за спину Даши и увидел зайца с разноцветными ушами. Всё наше путешествие он так и проболтался на рюкзаке.

— Это? — удивлённо спросила Даша.

Водяной утвердительно кивнул.

— Это мой брелок, мамин подарок… Просто игрушка.

— Годится. Такого в моей коллекции нет, — хрюкнул Водяной.

Даша сжала губы и нахмурилась. Вокруг всё притихло, даже луна смотрела вопросительно.

— Хорошо. Я согласна. Несите подкову.

— Э, не-е-ет! — протянул Водяной. — За ней вам придётся пойти самим. У меня этих подков знаете сколько? Что ж я буду туда-сюда плавать? Идите и сами ищите. Только игрушку сперва давайте.

— Так не пойдёт! — воскликнула Даша. — Надо по-человечески: зови нас к себе в гости, чаем угощай. Что мы, зря шишки несли? А там и поменяемся.

Я застыл ни жив ни мёртв: какие гости, какой чай? Она в своём уме?

Водяной вдруг нырнул и пропал.

— Ну всё, ничего не вышло! — Даша с размаху плюхнулась на песок и уткнулась носом в колени.

Я понял, что ничего не сделал для нашего возвращения из-за своего дурацкого страха, и даже не поддержал Дашу. Теперь всё пропало, и мы навсегда останемся здесь, не увидим больше родителей, дедушку… От стыда я не мог даже подойти и утешить Дашу.

Но тут вода вздрогнула и начала отходить от берега. Мы смотрели на уходящую воду и ничего не понимали.

— Саша, идём! — вдруг произнесла Даша.

— Т-туда?

— Он согласился. Пошли. Мы это сделаем.

Я решился. Стиснул зубы, и мы шагнули вслед за водой, ступая по упругому дну. Странно, но чем дальше я шёл, тем становилось легче и теплее, будто где-то глубоко внутри меня рассасывался комок, который не давал раньше нормально дышать при встрече с водой. Потом мы побежали и, кажется, оказались на середине реки. Здесь вода вздыбилась выше нашего роста, словно её сдерживали вожжами, как разгорячённого бегом коня. Лишь пена стекала вниз.

В водопаде на илистой коряге в форме широкого стула с высокой спинкой восседал Водяной. Его хвост прочно упёрся в песок, а руки — в бока. Рядом возвышалась гора всевозможных предметов. Какие-то были совсем тёмные, другие поблёскивали в свете луны, всё ещё с интересом поглядывающей на нас, хотя она и начала спускаться с небосклона.

— Ну что ж, чай так чай. Давайте сюда ваши шишки! Давненько я не растапливал ими самовар.

И правда, неподалёку уже пыхтел начищенный медный самовар. Сегодня такой можно увидеть лишь в музеях или у дедушки на чердаке. Вокруг самовара ползали раки — большущие, зелёные и усатые. Они и потащили шишки к самовару.

Водяной пялился на Дашу.

— И где же нам искать подкову? — решил я его отвлечь.

— А вот в этой куче и посмотри.

— Мы вместе посмотрим, пока ваш самовар закипает, — сказала Даша и решительно двинулась за мной.

Чего тут только не было: старые утюги и сковородки, кочерга и глиняные кувшины, лапти и сапоги, корзины и миски, кольца и браслеты, а уж монет — видимо-невидимо. Я вдруг забыл, зачем я здесь, и с интересом стал рассматривать их. Даже для сравнения достал дирхем, найденный на берегу.

— Эй, ты чего, Саш? — зашептала рядом Даша. — Ты забыл, зачем мы здесь?

Она стояла рядом, опустив руки, и пристально смотрела на меня.

— Ой, прости! Кажется, я и правда забылся, как увидел любимую старину.

— Любимую старину, — проворчала Даша. — Смотри, вон там, на самом верху…

Я потянулся и достал маленькую подковку. Мы впились в неё глазами и стали рассматривать, поворачивая во все стороны.

— Как думаешь, наша? — с надеждой спросила Даша.

— Похожа. По крайней мере, таких маленьких я здесь больше не вижу.

Оставалось обнюхать её и попробовать на зуб. А ещё надеяться на удачу.

Мы подошли к Водяному. Он уже потягивал дымящийся напиток из большой пиалы.

— Ну что, — пришлёпнул он губами, — нашли вещицу?

— Нашли. Наверное. Спасибо вам, — ответил я.

— Ну и славно. Только, сдаётся мне, вы лишнее прихватили. А ну, клади мою монету назад! — закричал он громовым голосом.

— Да это не ваша. Я её на берегу…

— Ничего не знаю, всё моё! Или считаю до трёх, — он поднял руку, и тут же вода за его спиной вздыбилась ещё выше.

— Ладно, ладно, забирай! — я кинул монету в кучу.

— Теперь твоя очередь, — он медленно перевёл взгляд на Дашу. — Отдавай обещанное.

И он протянул к ней корявые руки.

— Эй-эй, спокойно! — загородил я Дашу. — Мы же цивилизованные лю…

И осёкся.

Даша вышла из-за моей спины.

— Вообще-то, кто-то хотел нас чаем угостить.

— Да? Кто же это? — Водяной оглянулся, но потом всё же коряво улыбнулся. — Ладно, так и быть, наливайте. Вон кружки.

Видимо, слово нечисти тоже что-то значит.

Он указал пальцем на посуду в своей драгоценной куче добра. Мы взяли эмалированные кружки и пошли к самовару. Чай пах тиной. Хорошо, что мы не видели его цвет.

— Что дальше будем делать? Может, побежим к берегу? — шепнул я.

— Далеко, — пробормотала Даша.

Она вдруг развернулась и танцующей походкой направилась к Водяному.

— Уважаемый хозяин, разрешите подлить вам горяченького? Ваш чай великолепен!

Она улыбнулась так, что мне стало не по себе.

Водяной маслено растёкся по своей коряге и протянул ей пиалу. Даша вернулась ко мне и наклонилась к самовару.

— Прикрой меня.

— Что?

— Загороди и отвлеки.

Я встал сзади Даши и повернулся к Водяному.

— Красота-то какая! — воскликнул я. — Не луна, а лунища.

Поднял руку к небу и потряс ею. Водяной недоверчиво проследил за моей рукой.

Не вода, а водища, — понесло меня, и я показал за спину Водяного на вздыбленную воду.

Водяной довольно ухмыльнулся.

— Ну, хватит уже. Несите сюда мой чай и мою вещицу.

Он потёр руки.

— Всё готово, — вышла из-за моей спины Даша.

Она поднесла Водяному пиалу и даже чуть поклонилась.

— Прошу вас!

Водяной отпил глоток. Крякнул. Понюхал чай и опрокинул в себя всё остальное. Потом кинул пиалу через себя — она тут же скрылась в волне.

— Ну что ж. Я жду. А не то… — и поднял одну руку.

Вода тут же забурлила.

— Да, вот, пожалуйста! И спасибо за угощение, — Даша отстегнула зайца и протянула его Водяному.

Но он, вместо того чтобы взять игрушку, вцепился в Дашино запястье и засмеялся.

— Игрушка, ха-ха! Да зачем мне твоя игрушка? Я хочу, чтобы ты осталась у меня навсегда. Да!

Он затрясся от смеха, и живот его заходил из стороны в сторону, как холодец.

— А ты, так и быть, беги! — кивнул он мне. — Если успеешь. Сейчас я досчитаю до трёх и…

Он не договорил. Я кинулся на него со сжатыми кулаками. Но не успел добежать, как он обмяк, захрапел и растёкся по коряге со счастливой улыбкой. Вода нависла над ним в удивлении. Даша вырвала руку с зайцем из его лапищи.

— Бежим! — закричала она.

Мы понеслись в сторону берега. Сердце стучало. Сзади гудело. Шум нарастал. Мы задыхались и спотыкались, но не останавливались. Тут луна спряталась, и стало темно, как в погребе. На нас дохнуло холодом. Но впереди мелькнул огонёк.

— Туда!

Мы рванули из последних сил и почти врезались в камень-валун на берегу.

— О! — только и успела выдохнуть я, как вода заплескалась у наших ног.

Вдалеке в кузнице разжигал огонь кузнец.

Мы просидели на берегу, тесно прижавшись друг к другу у камня, пока не рассвело и чайки не закричали над рекой. Мы почти не говорили, но знали, что думал каждый: наша ли это подкова?

С первыми лучами солнца отправились к лесу. На опушке нас ждал косматый. Смотрел неласково из-под насупленных лохматых бровей.

— Принесли?

— Вот, — Саша протянул подкову.

И как только Леший прикоснулся к ней, то превратился в высокий замшелый пень.

— Эй! Тук-тук, — я постучала по дереву. — Вы куда это? А кто обещал отправить нас домой?

Потом не выдержала и пнула изо всех сил пень ногой, но только отбила пальцы.

— Пошли к Матрёне, она что-нибудь придумает, — обнял меня Саша. — Она же помогла нам управиться с Водяным. Кстати, что с ним случилось?

— Не знаю, но я подлила ему в чай Матрёнино угощение. Думаю, он уснул.

— Ну вот, видишь — Водяной уснул, Леший превратился в пень. Что-то точно меняется.

— А мы меняемся? — вдруг выскочил из меня вопрос.

Саша остановился и посмотрел мне прямо в глаза:

— Думаю, да. Меня перестала пугать вода, а ты, ты… настоящая лесовичка.

— Кто?

Вдруг мне стало так смешно, что я начала хохотать. И Саша за мной следом.

— Лесовичка, надо ж такое придумать! Это потому, что я пнула Лешего, то есть пень?

— Нет, ты ловкая и храбрая, — улыбаясь, ответил Саша.

— Может, на нас всё ещё действует Матрёнин отвар?

— Вот пойдём и узнаем.

Мы шли по высокому берегу Рени, и Саша успел мне рассказать, что реку раньше не Реня, а Рень звали, что означало у древних славян «крупный песок». И верно: Реня — река с крутыми песчаными берегами. А ещё её называли кормилицей, потому что крутила она мельницы и у людей мука была.

Пока добирались до места, в лесу всё ожило. Пичужки беззаботно перелетали с ветки на ветку, где-то цокала белка-непоседа. Казалось, что мы просто пришли по грибы в своём времени.

Когда мы подошли к Матрёниной поляне, землянки там не оказалось. И берег был словно срезан.

— Что-то не так, Даш!

— Что? Что не так? Где всё?

Мы прошли немного вперёд и тут увидели на обрыве тёмную плиту с надписью: «Хозяйка Рени. Здесь в течение двадцати лет жила Матрёна Арсеньевна Ракова». И подпись в самом низу: «Краеведческий клуб «Весь»».

— Краеведческий клуб «Весь»? — протянул Саша. — Так он же в наше время… И табличка… Мы что, вернулись?

Тут же стояла и наша корзина, наполовину наполненная грибами, а сверху лежала Сашина кепка.

— Сашка! — только и смогла выдохнуть я.

Мы обнялись и постояли так несколько секунд. Потом подхватили корзину и припустили по направлению к дому.

Мы вернулись в тот же день, из которого ушли. Никто и не заметил, что с нами случилась целая маленькая жизнь. Или это нам так показалось. Мы нырнули в параллельную реальность, и что-то точно изменилось, по крайней мере, по отношению к нам. Время. Оно стало нашим.

Через месяц после возвращения из путешествия мы все вместе шли в библиотеку на очередные краеведческие чтения: я с дедушкой, Даша с бабушкой.

Дедушка рассказывал про монастырь у Камня.

— Взорвали его во время войны, зимой с сорок первого на сорок второй год. Кирпичи там больно хорошие были. Решили пустить их на строительство запасного аэродрома. Сначала, правда, пытались вручную разобрать. Но монашки так крепко строили, добавляя в раствор сырые яйца, что никак не выходило. Вот и взорвали. С первого раза, сказывают, не получилось. А потом снег красный стал от кирпичного крошева аж на пятьсот метров. Аэродром, правда, так и не построили. Ни монастыря не стало, ни аэродрома. Вот ведь как бывает. Такие времена были.

— Может быть, ещё построят? — спросила Даша.

— Что? Монастырь или аэродром?

— Хочется, чтобы и то, и то.

— Да. Хорошо, если б не ломали, а строили. Паломники до сих пор ходят к Камню. Говорят, можно исцелить зрение, умывшись водой из ямки.

Мы с Дашей переглянулись: камень-валун, поросший мхом, встал перед глазами.

— Но он ведь никуда не делся? Можно к нему съездить, навестить, — шепнул я.

Даша кивнула. Она была сосредоточена.

Мы с Дашей тоже подготовили выступление — про Матрёну и её лесную жизнь на берегу Рени. Про дом в городе, в котором жила большая дружная семья с детьми, внуками. Про то, как Матрёнин муж вернулся больной туберкулёзом с войны, и как они с женой решили уйти жить в лес, чтобы не заразить родных. Как был он сплавщиком — отталкивал застрявшие на реке брёвна, чтобы они плыли дальше. Тяжёлая физическая работа, несмотря на чистый воздух, ухудшила положение, и Матрёнин муж скончался. А она так привыкла к лесу, что осталась в землянке. Жила на подножном корме: разбила огород, завела поросёнка и корову, ловила круглый год рыбу, принимала рыбаков. Рассказали о том, как всё устроено было в землянке, про то, какая Матрёна Арсеньевна знатная травница и какой у неё звонкий смех, как любили её все, кто оказывался рядом. И что помогала она тем, с кем случалась беда.

После выступления к нам подошла небольшого роста женщина с ярко-голубыми глазами и непослушными прядями в причёске.

— Я внучка Матрёны — Нина Васильевна, — громко сказала она. — Скажите, пожалуйста, откуда вы так хорошо знаете про мою бабушку? Кажется, будто вы побывали у неё в гостях.

Мы с Дашей посмотрели друг на друга и улыбнулись. Нина Васильевна протянула нам чёрно-белую фотографию, на которой её бабушка стоит на высоком песчаном берегу с двумя пойманными щуками размером почти с её рост.

— Возьмите на память! Спасибо вам, ребята.

Подошли к нам и работники библиотеки, попросили оставить рассказ для архива. Даша предложила его ещё и проиллюстрировать: думаю, она всё-таки решила сочетать профессию писателя и художника.

— Саш, ты не жалеешь о той редкой монете, что оставил у Водяного? — спросила Даша, когда мы возвращались из библиотеки.

Мы остановились под старым раскидистым тополем, и я заправил каштановую прядку, выбившуюся из-под её джинсовой кепки.

— Мне кажется, я приобрёл гораздо большее, — наши взгляды встретились. — А ещё знаешь, позвонили родители и сказали, что они переводятся работать сюда, что тут тоже есть чем заниматься.

— В Весьегонске?

— Ага. Я подумал, что выучусь и тоже останусь жить тут. Может, стану учителем истории, а то учителей здесь не хватает. Время подумать ещё есть.

— Время всегда есть, — сказала Даша, и мы побежали купаться на Мологу.

Позже ребята узнали, что МПС — Министерство путей сообщения. То есть камень был государственный. За него цепляли баржи, когда вода подступала к мысу.