Карточка книги

КНИГИ ТАХЕРЕХ МАФИ

Серия «Сплетённое королевство»

Это Сплетённое Королевство

Эти Бесконечные Нити

Вся Эта Извращённая Слава

Розабель

Когда я открываю буфет, полки пусты.

Это, конечно, не сюрприз; полки пустуют уже несколько недель. Ради Клары я каждый раз по утрам разыгрываю этот спектакль, притворяясь, что внутри может оказаться что-то большее, чем тот же снующий таракан.

Я закрываю дверцу и поворачиваюсь к ней. Клара никогда не встаёт с кровати, если я её не вынесу; сегодня она сидит и смотрит в заиндевевшее окно, её бледные глаза кажутся ещё бледнее от вспышки раннего утреннего света. Её рука дрожит, когда она дёргает поношенную занавеску, и синее сияние на мгновение освещает стекло.

— Хлеб кончился, — объявляю я. — Я выйду.

В некоторые дни Клара позволяет мне уйти без вопросов. В другие дни она спрашивает, чем я плачу за еду, которую приношу домой. Сегодня она говорит: — Мне сегодня ночью снилась мама.

Я сохраняю лицо бесстрастным. — Опять?

Клара поворачивается ко мне, такая худая, что глаза кажутся запавшими. — Ей было плохо, Роза. Она страдала.

Я натягиваю ботинки, качая головой, пока выхожу в полосу света. — Это был всего лишь сон, — говорю я ей. — Мёртвые не страдают.

Клара снова отворачивается. — Ты всегда так говоришь.

— А ты слишком много смотришь на её фотографию, — говорю я, завязывая шнурки. Моя правая рука сегодня не дрожит, и я испытываю прилив облегчения, выпрямляясь, а затем вспышку ужаса, замечая угасающий огонь в очаге — и исчезающую поленницу рядом с ним. Я подавляю ужас. — Кроме того, — добавляю я, — ты её почти не знала.

— Ну, а ты почти не говоришь о ней, — возражает Клара со вздохом.

В окне я замечаю рыжего дятла и заворожённо наблюдаю, как тот долбит клювом в покрытый мхом ствол. Прошло чуть больше десяти лет с момента падения Восстановления — чуть больше десяти лет с тех пор, как мы живём здесь, на острове Ковчег — и я тоже порой мечтаю каждый день биться головой снова и снова о твёрдую поверхность. Я делаю резкий вдох, игнорируя вечно присутствующую боль голода.

Птицы всё ещё кажутся странными.

Они наполняют небо звуками и цветом, громыхая по крышам и веткам. Вокруг нас ели устремляются в небо, никогда не сдаваясь сезонам. Здесь всегда сыро; зелено; холодно. Озёра мерцают без причины. Далекие горные хребты кажутся нарисованными акварелью, слои зубцов, просвечивающих сквозь туман. Теплые и сытые люди называли эти земли прекрасными.

— Я ненадолго, — говорю я, застёгиваясь в старом пальто отца. Много лет назад я срезала тупым лезвием военные значки, заработав себе шрам в процессе. — По возвращении займусь растопкой огня.

— Ладно, — тихо говорит Клара. Затем: — Вчера заходил Себастьян.

Я замираю.

Очень медленно я прихожу в себя, слишком туго обматывая вокруг шеи потрёпанный мамин шарф. Вчера мне разрешили работать на мельнице, и к тому времени, как я вернулась домой, Клара уже спала.

— Он принёс почту, — говорит она.

— Почту, — повторяю я. — Он пришёл сюда только ради почты.

Клара кивает, затем достаёт из-под подушки сложенную газету и толстый конверт без пометок и протягивает их мне. Я, не глядя, засовываю оба предмета в карман пальто.

— Спасибо, — мягко говорю я. На мгновение я представляю, каково это — перерезать Себастьяну глотку.

Клара наклоняет голову. — Он сказал, что ты пропустила собрание на прошлой неделе.

— Ты болела.

— Я так ему и сказала.

Я смотрю на дверь. — Тебе не нужно ничего ему рассказывать.

— Он всё ещё хочет на тебе жениться, Роза.

Я резко поднимаю голову. — Откуда ты это знаешь?

— Разве это было бы так ужасно? — Она игнорирует мой вопрос, сильно дрожа. — Он тебе не нравится? Я думала, он тебе нравится.

Я поворачиваюсь лицом к нашей маленькой кухне, к маленькой плите, шаткому столу и стульям, которыми мы никогда не пользуемся. К деревянной табличке над раковиной.

Наше общество

Розабель

Я отступаю в сторону от лейтенанта Солейдада, рассеянно проводя рукой по холодному оружию, перекинутому через грудь. Солейдад больше не лейтенант в прежнем смысле; это звание — реликвия другого времени. В этом вновь созданном мире он — глава безопасности нашего острова, что делает его не более чем раздутым занятым болтуном. И тираном.

Я киваю знакомым лицам, которые проходят мимо, их глаза тревожно бегают между мной и Солейдадом, который шагает рядом со мной. Снег начинает прилипать к земле; клубы дыма поднимаются от сложенных труб, размазывая небо, словно небрежные мазки кисти. Я поправляю балаклаву на лице; шерсть старая и колючая. Я нетерпелива.

— Я думала, наша встреча завтра, — говорю я бесстрастно.

— Я решил сделать тебе сюрприз, — говорит он. — Внезапные допросы часто дают интересные результаты.

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему лицом.

Я помню, когда Солейдад был молодым, подтянутым и полным бравады — когда он служил под началом моего отца, главнокомандующего и регента Сектора 52. Теперь он каким-то образом стал бочкообразным, но рыхлым; ссутулившимся. Кожа у него восковая, волосы редеют. От него веет затхлым воздухом другого времени, единственное сохранившееся свидетельство той эпохи отпечаталось у него на лице. Мягкий голубой свет пульсирует у висков, его тёмные глаза временами вспыхивают, затем гаснут.

Против воли дрожит моя правая рука.

Тихо я меняю планы на день, чувствуя давление единственного физического ключа, спрятанного в потайном кармане, вшитом в старое пальто папы. Единственный замок, которым я владею, привинчен к сараю, замаскированному в диких землях за коттеджем — куда я собиралась зайти первой и куда теперь придётся избегать. Никто в Яме не знает об этом замке, потому что замок незаконен; дома в Яме должны быть без границ. Наши умы тоже должны быть открыты для проверки в любой момент. Таков был путь наших родителей, путь Восстановления.

Наблюдение — это безопасность, — говорил папа. — Только преступникам нужна приватность.

Я бросаю взгляд на Солейдада, который всё ещё носит свою старую военную форму, на переднем кармане которой красуется трёхцветная эмблема погребённой эпохи. Он потерял руку во время послереволюционных стычек и гордо носит протез, закатав один рукав, чтобы обнажить серебряный блеск мускулистого механизма.

— Итак, — говорит он. — Мы можем устроиться здесь или отправиться в центр. Выбирай.

Я украдкой оглядываю Яму, которая представляет собой группу коттеджей, квадратные окна которых светятся в сером утреннем свете. Люди спешат по своим делам, опустив головы, избегая зрительного контакта с Солейдадом, который ни разу не посещал Яму, не нанеся ущерба. Те, кто живёт здесь, подверглись санкциям — отрезаны от общества за различные нарушения — но никто не живёт здесь дольше, чем мы с Кларой, которые не знали другого дома на острове. В хаотичные недели после того, как были перебиты наши верховные командующие, папа отправил нас сюда с мамой, пообещав последовать, как только сможет. Оказалось, папа остался намеренно, добровольно сдавшись повстанцам. В награду нам наложили санкции по прибытии.

— Нам обязательно делать это сейчас? — спрашиваю я, думая о Кларе, дрожащей и голодной. — Я бы предпочла оставить нашу встречу на завтра.

— Почему, у тебя на утро планы? — Он говорит это, как шутку. — Тебе сегодня не разрешена смена на мельнице.

Острая голодная спазма пронзает меня тогда, почти лишая дыхания. — Просто есть кое-какие дела.

Солейдад хватает меня за подбородок, и я сдерживаю вздрагивание, успокаивая себя, пока он заставляет меня смотреть на него. Он долго смотрит мне в глаза, прежде чем отпустить, и я гашу вспышку отвращения в груди, заставляя бешено колотящееся сердце замедлиться.

Я напоминаю себе, что мертва внутри.

— Так странно не знать, о чём ты думаешь, — говорит он, и между его бровей образуется складка. — Все эти годы, а я всё ещё не привык к этому. Трудно поверить, что ты всегда говоришь правду.

Ещё одна лёгкая дрожь пробегает по моей правой руке. Я единственный человек здесь, не подключённый к Нексусу. Даже Клару подключили до того, как арестовали папу. Незадолго до конца все гражданские лица под началом Восстановления были подключены к нейронной сети, программе, которую новый режим быстро демонтировал. Солейдад и другие любят напоминать нам, что мы проиграли войну потому, что повстанцы не были чипированы.

У меня нет приемлемого оправдания.

— Жаль, что нам, кажется, не удаётся снова подключить тебя, — говорит наконец Солейдад. — Для тебя всё могло бы быть проще.

Воспоминания вспыхивают: холодный металл; приглушённые крики; кошмары, вызванные наркотиками. С мёртвой мамой некому было умолять их остановиться. Никому не было дела до того, убьют ли их эксперименты меня в конечном итоге.

— Не могу не согласиться, — лгу я.

Солейдад переминается с ноги на ногу. Синие прожилки света пульсируют в его металлической руке, серебряные пальцы вспыхивают, сжимаясь и разжимаясь. — Итак, — говорит он. — Почему ты пропустила собрание на прошлой неделе?

Вот так, неофициальный допрос начался. Здесь, на ледяном холоде. Пока мои соседи наблюдают.

Клара, понимаю я, вероятно, видит нас из окна.

Внезапно раздаётся хор выкриков, и моё сердце спотыкается, успокаиваясь лишь тогда, когда я замечаю близнецов Зади, Джону и Майку, валяющихся в снегу. Один из них бьёт другого в живот, и это достижение подчёркивается взрывами смеха. Я ловлю доносящийся запах мясного завтрака из соседнего коттеджа, и у меня почти подкашиваются ноги.

Я возвращаю взгляд к Солейдаду. — Клара болела.

— Кома?

— Нет. — Я отвожу взгляд. — Она большую часть ночи провела, блюя.

— Едой?

— Кровью, — уточняю я.

— Верно. — Солейдад смеётся. Он оценивающе смотрит на меня сквозь слишком большое пальто папы. — Это больше похоже на правду, учитывая, что вы оба голодаете.

— Мы не голодаем. — Ещё одна ложь.

Свежий вихрь звуков выводит из строя мою нервную систему. Стая ворон тяжело опускается на соседнюю крышу, раздаются зловещие крики, хлопают крылья. Я наблюдаю за ними, на мгновение заворожённая переливающимся чёрным оперением, когда раздаются два оглушительных выстрела.

Я замираю по привычке — затем заставляю себя оттаять, разжать пальцы, замедлить пульс.

— Чёртовы птицы, — бормочет Солейдад.

Он подходит к двум упавшим телам, затем топает по их маленьким, полым костям, размазывая кровь и перья по снегу. Я моргаю, мягко выдыхая на холодном воздухе. Я уже много лет мертва внутри, напоминаю я себе.

Большинство людей здесь ненавидят птиц за то, что они символизируют. Птицы означают, что Восстановление свергнуто, что проект практически провалился. Новая Республика и её предательские лидеры — дети наших павших верховных командующих — были источником ненависти столько, сколько я себя помню.

Клара, понимаю я, будет задавать вопросы о выстрелах.

— У меня для тебя настоящая работа, если интересно, — говорит Солейдад, вытирая сапоги о чистый участок земли.

Я поднимаю взгляд. Осознание приходит быстро. — Ты пришёл сюда не для допроса.

Солейдад улыбается мне, но его глаза нечитаемы. — Никогда ничего не пропускает, эта. Я всегда ненавидел это в тебе.

— Сколько на этот раз? — спрашиваю я, и моё сердце начинает предательский ритм.

— Всего четверо. Троих уже обработали. Новый прибыл прошлой ночью, и он определённо... — Глаза Солейдада вспыхивают, заволакиваясь нечеловеческим оттенком синего. Внезапно он резко поворачивается, марширует к близнецам, всё ещё возящимся в снегу, хватает одного из них — Майка — за шиворот и грубо швыряет на землю. — Вы только что лишились пайка на неделю.

Джона бросается вперёд. — Но... Мы просто дурачились...

— Он собирался выбить тебе глаз, — рявкает Солейдад, затем делает знакомое движение головой.

Майк кричит.

Джона замирает, но его взгляд прикован к брату, который лежит на земле, теперь безмолвный и сильно дёргаясь. Слышится хлопок двери, внезапный плач, и их мать, Зади, бежит к ним. Солейдад качает головой с отвращением, и паралич Майка отпускает. С некоторым усилием мальчик приходит в себя на руках у матери.

— Простите, сэр, — говорит Майк, тяжело дыша. — Я не хотел...

Солейдад обращает следующие слова к Зади. — Если вы не сможете заставить этих двух идиотов перестать вести себя как животные, вы проведёте в Яме ещё один год. Ясно?

В соседних окнах появляются, затем исчезают головы.

Зади кивает, что-то невнятно бормочет, затем хватает своих мальчиков и пулей уносится прочь.

В тишине, наступившей после этого, Солейдад возвращается ко мне, изучая меня в поисках реакции, но я, как всегда, осторожна и не выказываю никаких эмоций. Это единственный способ, которым я здесь выжила, где за мной наблюдают не только через систему, но и через глаза каждого, с кем я сталкиваюсь — даже моей собственной сестры.

Наблюдение — это безопасность, Роза.

Только преступникам нужна приватность.

Только преступникам нужна приватность.

Так много лет я верила всему, что говорил мой отец.

Это были годы, когда Солейдад был другом нашей семьи; годы, когда мы жили в тёплом, уютном доме, когда еды было в изобилии, когда няня наряжала меня в шёлк перед тем, как заплести волосы. Я пробиралась вниз во время маминых званых ужинов, просто чтобы послушать звук её смеха.

— Сколько ещё, прежде чем вы снимете санкции? — спрашиваю я, срывая балаклаву с головы. Я чувствую статику в волосах; сжатие в груди. Резкий ветер бьёт по лицу, но ледяной воздух желанен на моей разгорячённой коже.

Солейдад качает головой. — Я не могу ответить на этот вопрос. Твой отец всё ещё жив, всё ещё передаёт секреты врагу. Пока мы не можем знать твоих мыслей, ты всегда будешь вопросительным знаком. — Он пожимает плечами, затем отводит взгляд. — Мы все приносим жертвы ради безопасности нашей нации, Розабель. Ради безопасности нашего будущего. Это твоя жертва — и она, возможно, никогда не закончится.

Он возвращает взгляд на меня.

— Слушай, — говорит он. — Ты можешь убить их всех сразу или по одному. Я позволю тебе решать. Когда закончишь, я позабочусь, чтобы Кларе достали лекарств.

— И еды, — слишком быстро говорю я, затем замолкаю, беру паузу, чтобы собраться с мыслями. — И дров.

— Значит, всех сразу, — говорит он, прищурившись.

— Всех сразу, — соглашаюсь я. — И прямо сейчас.

Солейдад поднимает брови. — Уверена? Одна из них не перестаёт кричать. У неё была плохая реакция на седативное.

Мне неестественно тепло. Я переоделась. Я отвлекаю себя, засовывая балаклаву в карман папиного пальто, и толстый конверт с утра целует меня бумажным порезом. Боль фокусирует мысли.

Не обязательно убивать их таким образом.

Среди наших рядов есть одни из лучших медиков и учёных в мире; у нас есть гораздо более продвинутые и гуманные способы убить редких шпионов, которым удаётся проникнуть на остров Ковчег.

Конечно, убийство их не должно быть гуманным.

— Вам важно, как я их убью? — спрашиваю я, и мой голос, к счастью, устойчив.

Электрический гул вертолёта привлекает моё внимание к небу. Клара его увидит. Она поймёт, что это значит.

— Мне всё равно, как ты это сделаешь. — Теперь Солейдад улыбается; по-настоящему. — Ты всегда была изобретательна.

Джеймс

— Ладно. Хорошо. Всё в порядке. Ты в порядке, — говорю я, расхаживая взад-вперёд по короткой длине моей тюремной камеры. Я замолкаю, затем оглядываюсь в сотый раз.

То есть, я предполагаю, что это тюремная камера.

Она чистая, что странно. А ещё хорошо освещена, полностью залита светом от источника, который я не могу определить. Стены и пол из блестящей стали — настолько глянцевой, что я вижу своё отражение со всех сторон — и искажённые отражения продолжают сводить меня с ума. Понятия не имею, сколько времени я здесь нахожусь. Время от времени в комнату выпускают странный туман, и каждый раз я теряю то, что ощущается как несколько часов.

Мой блестящий план идёт не совсем по плану.

— Смотри, — говорю я, указывая на расплывчатое пятно моего лица. — Нет причин для паники. На тебе ещё твои собственные штаны, плюс все оригинальные части тела, и если бы ты должен был здесь умереть, никому не было бы дела, придётся ли тебе ссать, понял? Тебе бы дали умереть в куче собственного дерьма...

Как по команде, механический жужжащий звук предваряет открытие отверстия в полу. Я пробыл здесь достаточно долго, чтобы усвоить: каждый раз, когда я произношу слово туалет, панель отъезжает, открывая бездонную чёрную дыру, край которой усеян металлическими зубьями, почти обещающими откупить твой член. Я никогда в жизни не был так напуган и одновременно так благодарен за возможность пописать. Я чертовски ненавижу это место.

Я пытался кричать и другие вещи; такие как Вытащите меня отсюда и Ублюдок и Мороженое с сиропом, и всё, что я получал, — это ещё больше тумана в лицо.

Интересно, понял ли кто-нибудь дома, что меня нет.

— Конечно, поняли, кретин, — бормочу я.

Адам будет в ярости. Уорнер будет в дикой ярости. Джульетта, возможно, уже плачет. Если я выживу, Кенджи, наверное, прибьёт меня сам.

Неделю назад казалось хорошей идеей попытаться проникнуть на остров Ковчег. Эта дыра — последнее прибежище Восстановления, последний вздох фашистского психопатического правительства, которое хочет поработить мир, — и никому ещё не удавалось пробить их защиту. В утробе дома и семьи, где со мной всё ещё обращаются как с младенцем, не умеющим вытирать собственную задницу, сделать что-то подобное казалось гениальным. Если бы я смог сделать то, чего не смог даже знаменитый Аарон Уорнер Андерсон, может, они наконец стали бы меня уважать. Может, они наконец смотрели бы на меня как на мужчину, а не на десятилетнего мальчика, который раньше каждую ночь плакал по своему старшему брату.

— Отличная работа, идиот. — Я бьюсь головой о стену.

Если мне когда-нибудь удастся вернуться домой, они больше никогда не позволят мне ничего делать. Мой собственный сводный брат, по сути, управляет миром со своей женой, а меня сведут к бумажной работе. Снова в подгузники. Все мои допуски отзовут.

Я нервно смеюсь, затем проводю обеими руками по волосам. Я не знаю, как Джульетта выдержала одиночное заключение почти год. Прежде чем она в одиночку организовала падение Восстановления, она страдала так, как я даже не могу представить. Теперь, оглядываясь по сторонам в этом сверкающем адском пейзаже, я понимаю, что никогда не ценил её достаточно. Я думал, что не могу любить её больше, чем уже люблю — чёрт, она и Уорнер помогли вырастить меня, — но, представляя, как Восстановление пытало её...

Не-а. Не пойду туда. Не здесь. Не сейчас.

— Душ! — кричу я в стену.

Ничего не происходит.

— Кусок дерьма! — кричу я в стену.

Дыра от унитаза открывается снова.

— Слушай, — говорю я сердито, — если ты не собираешься меня убивать, последнее, что ты мог бы сделать, — это предложить мне перекусить...

Слова едва слетают с моих губ, как меня поражает воспоминание. Приведённый в движение, я обыскиваю карманы, пока не нахожу его — маленький пластиковый пакетик с жевательными мишками, наполовину растаявшими.

Я не могу не улыбнуться.

Эти ублюдки сняли с меня всё оружие, но оставили конфеты. Я стащил его из сумки с перекусом пятилетней Джиджи по пути за дверь; момент, который теперь кажется произошедшим целую жизнь назад. Я разрываю упаковку, затем полсекунды смотрю на растаявших мишек, искусственный аромат различных фруктов вызывает настолько сильное ощущение узнавания, что моё сердце почти останавливается.

— Эй, — говорю я, прищуриваясь на своё жидкое отражение. — Соберись.

Я высыпаю мишек из пакетика в рот, затем засовываю пластик в карман. Я всё ещё жую, когда говорю: — Ты вернёшься домой. Ты снова всех увидишь. Ты...

Комната начинает вибрировать от мягкого механического гула, и слова застревают у меня в горле. Я замираю и отступаю, прикрывая глаза, когда одна из стен исчезает, затем появляется в таком ярком свете, что я не успеваю заметить перемену.

Внезапно у меня посетитель.

Я знал, что у Восстановления серьёзно продвинутые технологии — мы изучали их работу десять лет, — но эта девушка материализуется словно из воздуха. Мы лицом к лицу, запертые сталью со всех сторон, и она стоит так нечеловечески неподвижно, что на секунду мне кажется, будто мне это мерещится. Она похожа на эльфийское создание из сказки, настолько хрупкая, что практически луч света. Бело-белёсые волосы, ледяные глаза. Кожа как стекло.

Действительно, нелепо прекрасная.

Моё сердце колотится слишком сильно, пока я моргаю и выпрямляюсь, искусственные фруктовые ароматы оживают на языке в самый неподходящий момент. У меня полный рот наполовину разжёванных жевательных мишек. Я пытаюсь жевать, не выглядя так, будто жую. Господи.

Крошечный эльф делает шаг ко мне, и я вздрагиваю.

— Назовите ваше имя и дату рождения, — тихо говорит она, её холодные глаза оценивающе смотрят на меня.

Что-то в том, как она наклоняет голову, — это и плавный, размеренный звук её голоса — и внезапно я понимаю. Эта прекрасная чудачка не настоящий человек. Она — искусственный интеллект.

Я выдыхаю, раздражение парадоксальным образом расслабляет моё тело.

То, что она робот, облегчает дело. Во-первых, я не собираюсь разговаривать с чёртовым роботом. Я, может, и идиот, но не неосведомлённый. Я знаю, как Восстановление любит слежку. Я знаю, что за этой камерой наблюдают. Они любят игры разума. Любят пытать. Если бы они хотели меня убить, они бы прислали настоящего человека, чтобы немного помучить мне голову перед смертью. Вместо этого эта штука, вероятно, записывает и анализирует мои жизненные показатели, параллельно делая проверку по базе данных. Спорю, она прямо сейчас роется в какой-нибудь базе данных, выясняя, что Аарон Уорнер Андерсон — мой сводный брат; что Джульетта Феррарс — его жена; что я младший сын Париса Андерсона, мёртвого экс-верховного командующего Северной Америки. Они поймали крупную рыбу.

Мысленно я даю себе пинка по лицу.

— Я дала вам указание, — говорит она и делает ещё один шаг ближе.

Я жую ещё немного, пытаясь проглотить, не убив себя. — Слушай, если компьютер в твоей голове уже не знает, кто я, просто отсканировав моё лицо, я не собираюсь отвечать на твои вопросы. Так что если ты здесь, чтобы выудить информацию, тебе не повезло. Может, просто пришли парня, который должен меня пытать.

Она замирает, удивление настолько кратко окрашивает её черты, что я почти пропускаю это. Завораживающая, реалистичная технология.

Она моргает этими странными глазами, прежде чем сказать мягко: — Вы что-то едите?

— Жевательные мишки, — говорю я с полным ртом.

Она снова моргает. Есть что-то такое человеческое в том, как она изучает меня в этот момент, что у меня по коже бегут мурашки.

— Я не понимаю, — говорит она.

— Жевательные мишки? Это типа жевательные конфеты...

— Вы не боитесь умереть?

— Э-э. — Я перестаю жевать. — Что?

И затем она движется ко мне, сокращая расстояние между нами за два шага, и я понимаю с внезапным, ощутимым страхом...

Это настоящая женщина. Не робот.

Я так отвлечён этим фактом, так встревожен теплом её маленькой руки, когда она касается моего лица, что поначалу даже не замечаю ножа, приставленного к моему горлу. Она держит мою голову удивительно крепко, моя шея открыта и выставлена под её лезвие, но я чувствую её дыхание на своей коже, и это сводит меня с ума. У неё кукольные ручки. Она пахнет свежо, как сосны и мыло. Вблизи её глаза бледного серовато-голубого оттенка, а её тёмное пальто изъедено молью и великовато. Под ним на ней мешковатый свитер, воротник расстёгнут, обнажая проблеск кожи такой тонкой, что у меня кружится голова от одного взгляда на неё.

Мне кажется, я не понимаю смысла этого упражнения.

Я — заключённый высокой важности; любой идиот знал бы, что не стоит убивать меня сразу. Они должны пытать меня ради информации. Использовать меня как приманку или рычаг. Вместо этого мне назначили эльфа, которому нужно встать на цыпочки, чтобы дотянуться до моей шеи. Ощущение, будто на меня напал цветок.

Хотя нож у горла — это раздражает.

Я решаю перебросить её через комнату просто для безопасности, но когда я просовываю руки внутрь её пальто, она резко, испуганно вдыхает и почти спотыкается. Я хватаю её по инстинкту, удерживая на месте, не думая, но меня сбивает с толку её ощущение — талия такая маленькая, что кажется почти опасной. Я изучаю её лицо, мои глаза сужаются от замешательства, а она смотрит на меня со вспышкой эмоций такой интенсивной, что, клянусь Богом, я чувствую её в груди.

— Ты пахнешь яблоком, — шепчет она, и я уже почти улыбаюсь, когда она перерезает мне горло.

Я вижу вспышку металла, но лезвие движется быстро, и боль не накрывает меня, пока она не отступает. Я поднимаю руку к ране, пока зрение ухудшается, кровь сочится сквозь пальцы как раз в тот момент, когда я понимаю, что не могу говорить.

Ублюдок.

Она разрезала и мою трахею.

Кукольные Ручки явно делала это раньше и делала хорошо. Я слегка пошатываюсь, издаю хриплый звук, неудачно опускаясь на колени. Она нависает надо мной, наблюдает, без выражения.

Как будто из космоса я слышу, как она говорит: — Он готов к извлечению органов, — как раз когда я падаю на пол.

Она смахивает обёртку от мишек из моего кармана, прежде чем исчезнуть.

Джеймс

Звуки просачиваются и пропадают: смазанные голоса, лязг металла. Боль. Свет вспыхивает электрическими взрывами у меня перед глазами. Я чувствую руки на своём теле, холодную сталь, мои мысли путаются. Быстрая оценка ситуации, кажется, указывает на то, что я лежу на каталке, меня везут по тому, что я могу только предположить, является коридором. Мне нужно удержать свой разум, заставить его сфокусироваться, прежде чем я потеряю сознание, потому что если я потеряю сознание, я не проснусь, пока моё горло не заживёт, а это значит, что я могу проснуться как раз в тот момент, когда они будут вырезать почки из моего тела.

Или того хуже.

То, что у меня есть способность к исцелению, не является общеизвестным фактом, но и секретом это тоже не назовёшь. Восстановление, должно быть, действительно опустилось здесь, если они так плохо справляются со своей работой. Подумаешь, один из самых технологически продвинутых фашистских режимов в истории не удосужился покопаться в своих заключённых. Подумаешь, они должны были знать, что нельзя просто перерезать мне горло и вывалить на каталку в глубинах какого-то сверхсекретного места на сверхсекретном острове без серьёзных последствий. Подумаешь, они должны были связать мне руки и ноги перед тем, как выпустить из камеры, что они могли бы дать мне какое-нибудь успокоительное или хотя бы запечатать глаза...

Да. Неважно. Теперь, когда я думаю об этом, нет шансов, что они настолько тупые. Скорее всего, это какая-то ловушка.

Пора менять тактику.

К счастью, моя голова начинает проясняться. Дыхание начинает стабилизироваться. Фраза, которую я никогда не думал, что произнесу: я благодарен за месиво крови по всему горлу, потому что это скрывает тот факт, что моя рана заживает.

Я приоткрываю глаза.

Кукольные Ручки расплывчатым пятном рядом со мной, но, кажется, есть ещё кто-то. Мой слух улучшается, сердечный ритм учащается.

—...надеялся успеть домой к ужину, — говорит какой-то парень, затем смеётся. — Наверное, мне следовало знать лучше. Всех подряд, да? Я буду работать всю ночь, обрабатывая твою новую партию тел.

Вау, отлично.

Кукольные Ручки — серийная убийца. Мои штаны натягивались из-за серийной убийцы. Кенджи это понравится.

— Я говорил тебе, что моя жена готовит лазанью? — Парень снова смеётся, но теперь звучит нервно.

Не могу его винить. Серийные убийцы обычно заставляют людей нервничать.

— Она делает отличную лазанью, — говорит он. — Вообще, она хороша во всём. То есть, я всегда знал, что она талантлива, но, чёрт, каждый день она меня удивляет. О, и мы только что получили назад свадебные фотографии...

Без предупреждения мы во что-то врезаемся, и моя голова поднимается, затем с силой падает обратно на стальную каталку так сильно, что я чуть не морщусь. Молча, я перебираю все нецензурные слова, которые когда-либо знал.

— Ой, не видел там стену! — Ещё более панический, высокий смех от парня, затем дрожащий звук колёс, вибрация металла, и мы снова в движении. Мне нужно быть осторожным, чтобы не поднимать грудь при вдохе, но я чувствую, как силы возвращаются в тело, а это значит, что пора делать ход.

— Знаешь, — говорит нервный парень, — тебе не обязательно идти со мной всю эту дорогу...

— Да, Джефф, обязательно, — мягко говорит она. — Приказ Солейдада.

Что-то шевелится в моей груди, когда она говорит, и мысленно я бью себя по яйцам. Её голос шёлковый, плавный — голос социопата или сирены — и я боюсь, что мы с Джеффом можем обоссаться, если она продолжит говорить.

— О, — говорит он. — Я... я не знал.

К счастью, Кукольные Ручки ничего на это не отвечает, но теперь мне интересно, кто, чёрт возьми, такой Солейдад.

— Я говорил, что моя жена готовит лазанью сегодня вечером?

Ещё тишина.

— Я люблю лазанью, — говорит Джефф. — А вы... вы любите лазанью?

Когда она второй раз его игнорирует, я начинаю жалеть парня, надеющегося вырезать органы из моего трупа. Я сажусь и поворачиваюсь к нему лицом. — Насколько это важно, Джефф, я чертовски люблю лазанью.

Джефф кричит.

Я встречаюсь глазами с Кукольными Ручками всего на секунду, достаточно, чтобы поймать ужас на её лице, прежде чем спрыгнуть с каталки и резко толкнуть её в её сторону, тяжёлая сталь прижимает её к стене с удовлетворяющим треском. Она вскрикивает, пока Джефф улепётывает с визгом, включая по пути сирену. Зал внезапно оглашается оглушительным светом и хаотичным звуком. Я кручусь на месте. Паникующие люди в лабораторных халатах начинают стекаться в коридор, но, увидев мою залитую кровью шею и рубашку — и увядающую девушку, сползающую по стене, — они быстро исчезают. Место, замечаю я, ярко-белое и полностью без опознавательных знаков. Понятия не имею, как отсюда выбраться. Что ещё важнее, мне нужно найти оружие.

Кукольные Ручки вернулась за вторым раундом.

Она отталкивает каталку от себя резким движением, с трудом дыша, выпрямляясь. Я наблюдаю, как она хватается рукой за бок, борясь за воздух, и не могу не усмехнуться при виде этого.

— Виноват. Я сломал тебе рёбра?

— Сдохни, — выдыхает она.

— Сначала ты.

— Ты заблуждаешься, — говорит она. — Это не победа. Ты понятия не имеешь, что они с тобой теперь сделают.

Сирены переходят на более высокий уровень, воя с новой силой. Вероятно, остались считанные секунды, прежде чем это место будет наводнено.

— Слушай, — говорю я, немного повышая голос из-за хаоса. — Мне тоже эта ситуация не по душе. Ощущение, будто бьешь девушку, — это очень странно. Но учитывая тот факт, что ты только что убила меня минуту назад, я думаю, имею право на возмездие. Так что даю тебе два варианта: покажи, как отсюда выбраться, или отдай свой нож.

— Отправляйся к чёрту.

— Одно из этих сломанных рёбер проткнуло лёгкое? — спрашиваю я, действительно улыбаясь теперь. — Чувствуешь, как умираешь?

— Тебе когда-нибудь вырывали кишки из тела? — говорит она, и её глаза вспыхивают. — Говорят, это мучительно.

— У тебя пять секунд, чтобы решить, — говорю я, скрещивая руки на груди. — Пять. Четыре. Три. Два... Блядь...

Я отшатываюсь, когда обжигающая боль воспламеняет мою руку. Похоже, она выбрала вариант два: отдать свой нож. Я зажмуриваюсь и выдёргиваю лезвие из своего плеча, каким-то образом умудряясь сдержать поток ругательств.

— У тебя ужасное прицеливание, — говорю я, стиснув зубы, пока здоровой рукой вытираю оружие о свою рубашку. — Секрет, если ты ещё не поняла, — убить меня мгновенно. — Но когда я поднимаю взгляд на девушку, понимаю, почему она плохо бросила лезвие; она наполовину согнута, держится за стену для опоры, кожа пепельная. Тем не менее, меня удивляет выражение её глаз. Она, кажется, уже не злится.

Она качает головой, почти разочарованно, когда говорит: — Идиот.

Затем она достаёт шприц из кармана, снимает колпачок зубами и вонзает иглу в своё бедро. Она чуть не кричит, выпрямляясь, её грудь вздымается, когда она втягивает воздух в лёгкие.

Гром шагов эхом разносится по коридору.

Я поворачиваюсь, окровавленный и озадаченный, и обнаруживаю рой военного персонала, штурмом несущихся ко мне. То есть, очевидно, что так и должно было случиться — Восстановление не собиралось просто позволить мне уйти отсюда, — но, чёрт. Они нацеливают на меня оружие, которого я никогда даже не видел. Огромное, тяжёлое, страшное, неоновое дерьмо. Выглядит потрясающе. Хочу такое.

— Розабель, — гремит голос.

Мужчина отделяется от группы и делает шаг вперёд, и я так занят осознанием того, что серийную убийцу зовут чем-то столь же мягким, как Розабель, что почти пропускаю вид его жилистой металлической руки. Мне также требуется секунда, чтобы заметить, что он выглядит безумным. Голубой свет заволакивает его глаза, пульсирует у висков, излучается от его бионического протеза. Ощущение беспокойства покалывает кожу.

Плохие воспоминания.

Восстановление когда-то собрало моего отца заново с помощью похожих гладких протезов. Такая бесшовная регенерация конечностей была неслыханной десять лет назад, и хотя мы до сих пор не выяснили, как точно воспроизвести эту технологию, похоже, здесь это может быть обычным делом. Ясно, что Восстановление продвигается на новые уровни биоинженерии, и ясно, что мы недооценивали их способность прогрессировать в изоляции. Более десяти лет мы пытались подготовиться к любому свежеиспечённому аду, который они могут здесь заварить, но наши шпионские усилия раз за разом терпят неудачу, потому что все наши технологии построены на устоявшихся системах и сетях, которые создали они.

Восстановление знает, как деактивировать наши спутники, потому что они их спроектировали; они знают, как возиться с нашими электростанциями, потому что они их построили; они знают, как отключить наши электросети, потому что они их спроектировали. Гражданские, кажется, не понимают, что аномалии Восстановления всё ещё живут среди нас. Когда режим пал, лишь избранная элита отбыла на остров Ковчег. Лишь самые высокопоставленные, самые богатые военные семьи Восстановления были даже уведомлены о плане эвакуации; именно они могли сесть на частные самолёты и избежать последствий.

Остальные подхалимы остались позади.

Никогда не было легко определить, кто из «реформированных» членов Восстановления всё ещё может быть лоялен старому порядку. Многие из них теперь являются агентами под прикрытием, разбросанными по всему миру, подрывая нас при каждой возможности. Прошлый год был хуже, чем когда-либо: произошёл загадочный взрыв газопровода в одной из начальных школ, и погибло более ста детей. Это был один из самых тёмных дней в нашей недавней истории; кошмар до сих пор засел в моей коже. Мы продолжаем пытаться объяснить нашим же людям, что нас взламывают и атакуют, но становится всё труднее убеждать людей в этих фактах, когда Восстановление, судя по внешним признакам, полностью ушло в тень.

Всё, что мы знаем наверняка, — это то, что мы боремся.

Эти психологические операции призваны настроить массы против нас. У людей короткая и переменчивая память; слишком многие начинают задаваться вопросом, не было ли жизнь под Восстановлением лучше. Джульетта обеспокоена. Даже Уорнер, который редко проявляет эмоции, кажется, в стрессе. Он выдвинул идею запуска тайной миссии в Ковчег, но мы все знали, что он не оставит Джульетту в её состоянии.

Так что я придумал этот гениальный план: раскрыть что-то полезное о психопатах здесь, вернуться домой живым и в процессе заслужить уважение друзей и семьи. Проблема в том, что ни один шпион с материка никогда не проникал через эти границы и не выживал. Я надеялся, что у меня есть необходимые навыки, чтобы стать исключением.

Похоже, я ошибался.

Парень с роборукой сейчас шагает ко мне, подняв оружие. Я прокручиваю в голове несколько сценариев, пытаясь произвести необходимые расчёты, чтобы определить, стоит ли пытаться заколоть этого чувака, прежде чем он проделает дыру в моей груди, когда вдруг он замедляется. Он изучает меня этими жуткими глазами. Опускает оружие.

— Невероятно, — говорит он, и в его голосе слышится благоговение. — Ты так похож на своего отца. Какая жалость, что вам обоим суждено умереть такой трагической смертью. — Затем, слепо швыряя своё ружьё в сторону Розабель: — Быстрее.

Розабель

За долю секунды, пока оружие летит между мной и Солейдадом, заключённый бросается вперёд, выхватывает его из воздуха и приземляется в плавном кувырке.

Он немедленно открывает огонь по всем.

Раздаются выстрелы, крики пронзают гул. Солейдад отдаёт приказы, но звуки искажаются; сирены воют, мигают огни. Я отступаю к холодной стене, мои каблуки стучат о подножки, руки ищут опору. Сцена, разворачивающаяся передо мной, настолько невозможна, что, кажется, расплывается по краям. Я чувствую, будто полы тают у меня под ногами, моё дыхание громкое в ушах, боль в рёбрах снова начинает нарастать. Они стреляют в заключённого снова и снова, но его рефлексы необычайны; ему удаётся уклониться от большей части их огня, получая незначительные травмы, которые, как я теперь понимаю, он может легко преодолеть. Наблюдать за его движениями — всё равно что видеть ветер: очевидно, что он был там, только когда падает кто-то другой.

У этой ситуации нет прецедента.

Меня вызывали сюда бесчисленное количество раз, и моя работа всегда была безупречной. Никогда я не проваливала убийство цели. Никогда заключённый не мог сбежать. Этому нельзя позволить бесчинствовать в этих коридорах; ему нельзя позволить сообщить обратно что-либо из того, что он здесь видел. А я...

Меня казнят за этот провал.

Осознание накрывает меня, как очередная доза адреналина. Образ Клары вспыхивает у меня за глазами, её имя повторяется у меня в голове. Если я умру, некому будет вытирать кровь с её губ. Если я умру, некому будет ловить её, когда она падает. Некому будет купать её, некому будет читать ей, некому будет расчёсывать узлы в её волосах. Кларе позволяют жить так, как она живёт, только потому, что я несу полную ответственность за её потребности. Без меня они бросят мою сестру в приют, где она умрёт медленной, мучительной смертью.

Если я умру, больше никто никогда не улыбнётся ей.

Я подтягиваюсь, сдерживая звук, когда боль пронзает моё тело. Понятия не имею, сколько рёбер я сломала. Систематическое голодание ослабило мои кости, атрофировало мышцы. Я чувствую предательскую дрожь в правой руке и сжимаю кулак против неё.

У Восстановления нет сочувствия к слабым.

Я понимаю, шагая вперёд, что слегка оглохла от лавины хаоса и звуков. В ушах такой громкий звон, что я слышу лишь приглушённый диссонанс, пока заставляю себя ввязаться в схватку, слегка прихрамывая через упавшие тела. Моё зрение сузилось до одной фигуры: заключённый сейчас участвует в рукопашном бою с двумя оставшимися офицерами, и я наблюдаю, как он наносит сокрушающий челюсть удар сначала одному, затем другому, прежде чем перезарядить захваченное оружие и открыть огонь прямо им в горло. Я вздрагиваю дважды, в такт каждой отдаче. Кровь разбрызгивается повсюду, но голова полностью отделяется только от тела одного офицера.

В ушах у меня всё ещё звенит.

Смутно я регистрирую, что Солейдад лежит неподалёку в луже собственной крови, блеск его протеза вспыхивает на периферии моего зрения. В движении, настолько мучительном, что почти отнимает дыхание, я наклоняюсь, чтобы выдернуть пистолет Солейдада из его безжизненных пальцев, затем взваливаю тяжёлое оружие в руки, рассеянно проверяя заряд лазерного магазина. В глазах плавают мушки; на лбу выступает пот. Мне приходит в голову, что у меня небольшая температура — что, возможно, моё физическое состояние хуже, чем я боялась.

Странно, но это осознание приносит мне утешение.

Если мне всё равно суждено умереть, травмы бояться нечего. Я не буду бояться этого незнакомца, который, кажется, хронически ничего не боится. Я не буду бояться высокомерного мятежника; никчёмного повстанца. Последние слова Солейдада ему звучат у меня в голове снова и снова...

Ты так похож на своего отца.

Я не знаю, что это значит. Я не знаю, кто его отец и актуальна ли эта информация. Возможно, я никогда не узнаю, поскольку Солейдад мёртв. Я знаю, что у заключённого голубые глаза и каштановые волосы, редуцированное описание, которое не передаёт сути проблемы. Его лицо не похоже ни на одно из тех, что я знала. Его красота абсурдна и шокирующа, эффект усугубляется противоречиями, которые снова и снова привлекают взгляд: он — исследование контрастов, одновременно игривый и непреклонный. Его брови и челюсть суровы, но на переносице мальчишеская россыпь веснушек. Его тело крепкое, напряжённое от мускулов, но он кажется спокойным в собственной коже. Его глаза, кажется, мерцают, будто смех приходит к нему свободно — и всё же он в одиночку перебил дюжину солдат.

Он был безоружен.

Я до сих пор чувствую хруст пластика в кармане; всё ещё вспоминаю искусственный яблочный запах его дыхания. Я подумала, что Кларе, возможно, понравится вырезать красочных мишек, изображённых на обёртке. Я подумала, что ей захочется узнать, как пахнет сахар. Я думала, что вернусь домой к ней с едой, лекарствами и дровами, и теперь понимаю, что могу вообще не вернуться к ней.

Я закрываю глаза. Открываю их.

Я не плакала, когда мама застрелилась у меня на глазах. Я не плакала в то первое утро, когда обнаружила Клару, задыхающуюся от собственной крови.

Я не заплачу сейчас, или когда-либо ещё.

В наступающей тишине мой слух, кажется, улучшается, металлический звон стихает. Теперь я слышу своё сердцебиение, звук собственных волочащихся ног. Оружие скользкое в руке, тяжелее, чем я помню. Мои руки дрожат. Я, кажется, совсем не могу дышать.

Заключённый оборачивается.

Я стреляю.

Он быстрее меня; сильнее; улыбается, уклоняясь от моего несовершенного выстрела. Кровь теперь размазана по его лицу, запёклась в волосах. Его одежда стекает, пока он идёт, сапоги оставляют красные следы на белых полах. Он ранен в нескольких местах, но этот факт, кажется, его не беспокоит. На самом деле, он, кажется, в восторге.

Осталось убить только меня.

Новость об этой бойне, несомненно, уже дошла до начальства, но все наши технологии наблюдения не могут компенсировать нехватку рабочей силы. Я не знаю, сколько времени пройдёт, прежде чем другой отряд будет уведомлён, вооружён и выпущен. Мы не привыкли к таким атакам. У нас больше учёных, чем солдат. Никогда с момента основания остров не терпел таких потерь.

Заключённый подмигивает мне. — Кажется, мы наконец одни, красавица.

Я стреляю снова.

Он отпрыгивает в сторону, смеясь, но отдача повреждает моё травмированное тело заново. Я спотыкаюсь, когда новая агония окрашивает края моего зрения в белое. Одно из моих сломанных рёбер, понимаю я, должно было наконец проткнуть орган.

Я перезаряжаю оружие, сердце бешено колотится в груди. Интересно, как они сообщат Кларе, что я мертва. Интересно, будут ли они с ней нежны, но я уже знаю, что нет. Электрическая батарея гудит под моими руками, пока оружие перезаряжается. Мы рано узнали, что производство пуль — дорогое и трудоёмкое занятие. Большая часть нашего оружия теперь работает на направленной энергии. Лазеры настолько мощные, что некоторые могут превратить кость в пепел одним выстрелом. Заключённый направляет два таких оружия в мою сторону. Через плечо у него перекинуто ещё четыре, он собирает трофеи, пока подкрадывается ко мне. Он, должно быть, несёт на себе более сотни фунтов вооружения, но, кажется, не утомляется от этого усилия.

Ещё одна вспышка белых зубов, когда он ухмыляется, и внезапно расстояние между нами исчезает. Я не понимаю, что стою на коленях, пока до меня не доходит, что я смотрю на него снизу вверх, моя голова ярко горит от жара. Он вырывает оружие из моих рук, и кажется, что это происходит с кем-то другим. Я слегка пошатываюсь, и он говорит: Теперь мы квиты, но слова спотыкаются у меня в голове, и я гадаю, не вообразила ли я их. Боль заполняет мои мысли, жар пожирает мой разум. Я брежу.

Уже умираю.

Он направляет светящийся ствол мне в лицо, и мне меньше стыдно за поражение, чем за то, что я собираюсь сказать дальше. Мой величайший момент слабости: наблюдённый незнакомцем. Записанный машинами. Запомненный навсегда.

— Пожалуйста, — задыхаюсь я. — Скажи им, чтобы были с ней нежны.

Заключённый опускает оружие на дюйм. — Что?

Моя голова откидывается назад, встречает твёрдую поверхность. — Она всего лишь ребёнок.

— Кто? — требует он, его голос гремит у меня в ушах. — Эй...

— Моя сестра, — вырывается у меня, хотя я, кажется, не могу двигаться. Я чувствую, будто слепну. — Когда я умру, они бросят её в приют.

Заключённый, кажется, замирает.

Я как-то чувствую это, хотя, возможно, галлюцинирую. Не могу сказать, отделился ли уже мой разум от тела. Может, это жар. Озноб сотрясает мои кости; боль пронзает торс спазмами.

Впервые тишина пугает меня.

— Она всего лишь ребёнок, — снова шепчу я.

Когда он ничего не говорит, я готовлюсь к последнему удару, к боли, предшествующей небытию, к провалу, которым была моя жизнь, к тщетности всего, что я есть...

Но когда я заставляю себя поднять взгляд, заключённого нет.

Розабелла

В моих снах всё мягко.

Жёсткие грани мира притуплены, моё лицо укачано облаками. Моё тело будто подвешено в воде, мои волосы освобождены от утилитарного узла, шёлковые пряди ниспадают по спине. Я всё ещё становящееся тело, нетронутое трагедией. В моих снах я в безопасности; у меня есть сильная рука, которую можно держать; дверь, чтобы запереться от темноты; доверенное ухо, в которое я шепчу свои страхи. В моих снах я терпелива и добра; в моём сердце есть место для чужой боли. Я не боюсь улыбаться незнакомцам. Я никогда не видела смерть. В моих снах солнечный свет покрывает мою кожу глазурью; нежный ветер ласкает мои конечности; смех Клары заставляет меня улыбаться.

Она бежит.

В моих снах она всегда бежит.

Ты так красива с такими волосами, Роза, говорит она. Хочешь поиграть со мной в игру?

Я резко вдыхаю, когда мои глаза широко раскрываются.

Хор моих собственных жёстких вздохов и стучащих сердечных ударов сливается с диссонансом неразборчивых, далёких звуков. Я лежу замершая мгновение, дрожа от холода, мои глаза сообщают ужасы моему разуму.

Первая мысль: меня похоронили заживо.

Я поднимаю руку к гладкой, яичного цвета внутренности моей гробницы, и лишь после того, как моё сердце почти останавливается, я обнаруживаю первый изъян в моей теории: это узкое, замкнутое пространство неестественно освещено. Осторожно я стучу костяшками пальцев по прохладному камню, и звук эхом разносится вокруг. Второй изъян: я, кажется, не под землёй.

Я напрягаю слух, пытаясь уловить больше — больше аномальных звуков, больше подсказок о моём местоположении — и различаю лишь искажённый лязг металла и прерывистый гул механизмов. Оглядывая себя как могу, я провожу рукой впотьмах по своему телу.

Тогда до меня доходит, что я не чувствую боли.

На мне больничный халат. Мои рёбра, кажется, целы. На меня обрушивается поток воспоминаний: заключённый, бойня, моя неминуемая смерть. Клара.

Улыбающаяся мятежница, которая исчезла.

При этом напоминании о моём катастрофическом провале я цепенею от ужаса. Если я всё ещё жива после того, как не смогла убить шпиона с материка, значит, Восстановление избрало иной путь наказания. Они не верят в акты милосердия.

Голоса внезапно нарастают, шаги становятся громче. Я собираюсь с духом в ожидании чего-то — чего угодно —

Несколько щелчков и звук, подобный вздоху воздуха, и моя гробница неожиданно распечатывается вокруг меня. Массивная верхняя часть поднимается вверх, и свет люминесцентных ламп врывается через открытые стороны. Я медленно моргаю, защищаясь от ослепительного света, и понимаю, что меня мучит жажда. Я сглатываю против наждачной бумаги в горле, затем изучаю сюрреалистический пейзаж своего кошмара. Каменная крыша парит прямо надо мной; справа я мельком вижу торсы в разрезе. Лабораторные халаты роятся и рассеиваются; ровный, знакомый синий свет наблюдения мерцает в моём склепе.

Даже здесь, сейчас, за мной наблюдают.

Я выправляю выражение лица, стараясь не выдавать эмоций, и осматриваю видимую часть моего местоположения. Кажется, здесь пять человек в лабораторных халатах; двое из них отвернулись от меня, и один из них выходит из комнаты. Я не могу расшифровать различные щелчки и гудение машин. Я не знаю, что они сделали с моей одеждой. Я понятия не имею, какие пытки они для меня запланировали.

— Начать передачу, — говорит кто-то.

Страх сковывает мои конечности, обновлённый ужас нарастает, когда бестелесный голос начинает обратный отсчёт с двадцати.

— Погодите... Сэр...

— Что? — рявкает мужчина.

— Судя по её жизненным показателям, она не продержится в колыбели больше шести минут...

— Четырнадцать, тринадцать...

—...а у нас она запланирована на десять.

— И?

— Девять, восемь...

— Через десять минут есть шанс, что её лёгкие никогда не восстановятся...

— Не я принимал решение.

— Но...

— Клаус говорит десять минут.

Клаус.

— Четыре, три...

— Отметить, что её нужно будет одеть и регидратировать в течение часа.

— А что если...

— Два...

У меня так и не появляется возможности закричать.

Наступает момент невесомости, внезапное падение в животе, и дно моей гробницы отстёгивается, освобождая меня. Ледяная вода смыкается над моей головой, наполняя мой жадно раскрытый рот, хлеща в нос. Металлический привкус покрывает мой язык и обжигает горло, указывая, что в этой жидкости не только вода. Я дико бьюсь, мои глаза широко раскрываются, пока ужасный крик собирается в моих лёгких, паника штурмует стены моей груди. Непроглядная тьма. Я под водой и слепа, задыхаюсь —

Закрой глаза, Розабелла.

Глубокий, предательский голос, словно выкованный в море, пробуждается в моей голове. Мучительный холод пробегает по спине.

Мы все слышали истории о Клаусе.

Клаус — причина, по которой Остров-Ковчег существует в таком виде. Клаус — причина, по которой Восстановление вновь воцарится. Он — вершина химического интеллекта; всемогущий, синтетический разум, построенный на десятилетиях работы и исследований — построенный на обугленных останках Операции «Синтез» — но лишь избранные немногие когда-либо слышали его голос. Клаус — пища для легенд Ковчега, столь окутанный секретностью, что я начала сомневаться, реален ли вообще этот проект —

Нет сомнений, что я реальна.

Я цепенею. Мой замедленный пульс учащается, мои глаза расширяются от страха. Мой волосы выбились из узла, мокрые пряди хлещут по лицу, пока я медленно поворачиваюсь в мути. Накатывает тошнота, мой живот сжимается впустую. Я моргаю, зрачки расширяются, отчаянно выискивая в темноте признаки жизни. Невообразимые глубины встречают меня со всех сторон, бесконечный мрак лишь изредка разрывается шипящими вспышками. Я двигаюсь к одному источнику света, но что-то твёрдое задевает мою ногу, и я кричу, тень наполняет мой рот, когда внезапная вспышка, подобная языку пламени, освещает воду.

И сразу: ясность.

Я в подводном лесу света, тонкие ветви биолюминесценции раскалывают воду, словно неоновые цепи, каждая жила пульсирует, будто обладает собственным сердцебиением. Десятки скользких, сероватых тел замерли в необъятном просторе вокруг меня, их обнажённые формы электризуются случайным образом. Нитки света бегут по их тлеющей коже, пустые глаза поблёскивают. Они, очевидно, давно мертвы, их разумы и органы принесены в жертву на алтарь искусственного обучения.

Должно быть, это и есть колыбель.

Ходят слухи, что Клауса нужно кормить; что его химическая душа рождена из человеческой закваски; что колыбель чистят лишь тогда, когда истощённые трупы всплывают, словно пена, на поверхность. Я не знаю, сколько из слухов о Клаусе, что я слышала, правда. Я знаю только, что все они — пища для кошмаров.

Я сказал тебе закрыть глаза.

На этот раз, услышав его голос, я не колеблясь подчиняюсь. Одно лишь любопытство держало меня в сознании, но я начинаю проигрывать борьбу за кислород, и сдаться — облегчение.

Вспышки цвета ярчают и тускнеют за моими закрытыми веками, сопровождающее ощущение — словно холодные пальцы вскрывают мой череп. Я обнимаю себя руками, пока скользящее беспокойство поднимается сквозь рёбра, выкручивая мои кости. Моя голова нагревается. Электрические разряды излучаются внутри меня. Образы расплываются в моём видении, сцены из моей жизни, нетерпеливо изученные и вразнобой —

дрожь холода, когда мои босые ноги коснулись пола сегодня утром;

Клара, четырёх лет, привязанная к моей спине, пока мы идём по лесу;

широко раскрытая от любви, когда я смотрю, как мой отец застёгивается в униформу;

тяжесть холодного оружия в хватке моей маленькой, мягкой руки;

жажда; пот, стекающий по спине под палящим солнцем;

— Ничего, — кричит мой отец. — Ничего не случилось — это взрослые разговоры, Роза, иди в свою комнату —

боль, взрывная, когда я ломаю бедренную кость на тренировке;

сырая, чернильная темнота предрассветья;

кручение в животе, когда Себастьян впервые целует меня;

— Мне снова снятся сны о маме, — говорит Клара как-то утром, — она говорит, что ищет свои очки; она хочет знать, не видела ли ты их —

благоговение, когда я впервые вижу цветок;

гнев;

гнев;

изорванные лепестки, когда я яростно срываю цветы со стеблей;

оглушительный звук выстрела;

Клара теряет свой первый зуб, улыбается и говорит: Смотри, Роза, я умираю;

моя мать, в ярости, что я постучала в дверь кабинета отца;

кричащий глянец её розового платья;

дикий взгляд в окно;

— Сколько раз я должна тебе говорить, что твой папа — важный человек? Он главнокомандующий и регент Сектора 52, ты что, не понимаешь? У него серьёзные обязанности, и если ты хочешь его внимания, тебе придётся доказать, что ты этого достойна —

Словно мой мозг растрепывают, словно Клаус просеивает всю меня, неряшливо выкапывая память из плоти. Ощущения жужжат во мне: изнеможение и одиночество тех лет, что я провела в тренировках; яркая радость при звуке смеха Клары; рвота в первый раз, когда я кого-то убила; ослепляющий вздох голода; предательство отцовского предательства; гнев, обращающий меня в пепел; стыд; стыд; самоотвращение; ярость —

Мои глаза закатываются, когда новая агония разбивает мою правую руку, образы теперь безудержно затопляют мой разум: стальные зажимы; неоновые провода; запинки озадаченных учёных; ярость Солedadа; отвращение в глазах Себастьяна;

— Нет, не исправляй;

— Пусть боль напоминает ей, какое она разочарование;

— Ты разочаровала нас, Роза;

— Ты разочаровала всех нас —

Они говорили, что я не продержусь в колыбели больше шести минут. Хотела бы я, чтобы мои лёгкие отказали. Хотела бы я знать, как выбраться из этого ада. Я уверена, я пробыла здесь целую вечность —

Странно, — говорит Клаус, поворачиваясь внутри моей кожи. — Очень странно.

Меня начинает кружить от усталости. Моё тело, кажется, раздувается, болезненно растягиваясь, чтобы вместить это ментальное вторжение. Изнеможение тащит меня всё глубже и глубже во тьму. Я дрейфую мимо холодного трупа, мёртвые пальцы мёртвого тела касаются моей щеки, но у меня даже нет энергии дрогнуть.

Я с некоторым облегчением понимаю, что, должно быть, наконец умираю. Снова.

Нет, ты не умрёшь сегодня.

Мои глаза мигают, открываются.

Но неясно, Розабелла Вольф, заслуживаешь ли ты жить.

Джеймс

Да пошло оно всё к чёрту.

К чёрту это место.

Ненавижу его, ненавижу себя за то, что подумал, будто это хорошая идея, ненавижу свою семью за то, что они были правы насчёт того, какой я идиот, ненавижу тот факт, что я никогда не смогу доказать им обратное, потому что я кретин, ненавижу, что Уорнер, наверное, прав, что ругань — это, наверное, провал ума, что только идиоты вынуждены полагаться на бранные слова, чтобы выразить себя как следует — или что-то такое тупое, что он сказал Адаму тогда, не помню — но я уже признал факт, что я идиот, так что думаю, наверное, нормально сейчас просто погрузиться в эту личность.

Блять.

Я бьюсь головой о ствол дерева, вспугивая стайку птиц, сбивая лёгкую снежную пыль. Грубая кора скребёт лоб болезненно-приятным образом, и это тоже бесит меня, хотя я не уверен, почему. Неважно.

В данный момент меня бесит всё.

С одной стороны, я очень рад, что смог сбежать. С другой стороны —

А смог ли?

Действительно ли смог?

Это место. Это жуткое место. Эти хитрые ублюдки. Не верю, что они действительно настолько тупые, что просто позволили мне выйти из высокозащищённой тюрьмы/лаборатории со всеми их потрясающими пушками.

Я бросаю взгляд на припрятанный в ближайших зарослях арсенал. Если мне удастся запихнуть хоть один этот великолепный кусок механизма в руки Уинстона, я, может, смогу выпросить прощение за то, что я кретин. Но правда в том, что несмотря на факт, что я технически свободный человек, стоящий здесь и отмораживающий задницу посреди — я щурюсь вверх, потом по сторонам — какого-то мохового, морозного дерьма леса, я не уверен, что действительно свободен. И не уверен, что вообще когда-нибудь доберусь домой.

Я начинаю расхаживать.

Факт первый: на земле снег. На земле снег, и я убил, типа, кучу людей, и определённо оставил за собой кровавый след. Мне удалось перетерпеть худшее из моих повреждений, пока они заживали, но я не особенно укомплектован аптечкой. Мне пришлось выковыривать две пули из ноги голыми руками, а затем забивать открытые раны снегом; малыш мог бы пальцем указать в сторону, откуда доносился мой вопль ругательств в небо. Факт второй: я прячусь в лесу, как принцесса из мультика. Даже без кровавого следа Восстановление могло бы легко просканировать этот остров дроном с тепловизором. Факт третий: какая-то белка имела наглость вскарабкаться по моей ноге своими жуткими когтями и смотреть на меня своей тупой, прелестной мордочкой, и я клянусь Богом, думал, что видел, как её маленькие глазки светились. Не знаю, мерещится ли мне, но факт четвёртый: я не доверяю этим людям.

И в-пятых —

Я стону, проводя руками по лицу.

В-пятых, я должен был убить девчонку.

Ярко-красная птица проносится над головой, приземляясь на ближайшую ветку. Она изучает меня своими бусинками-глазками, а я хмуро смотрю в ответ, практически бросая ей вызов быть каким-нибудь роботом.

— На что уставился? — спрашиваю я.

Она взъерошивает перья, дёргая головой.

— Эй — не тряси на меня крыльями. Я знаю, что ты, наверное, какая-нибудь птица-киборг —

Она прерывает меня мягкой трелью, снова взлетая с встряхиванием головы.

Я вздыхаю, отступая к стволу дерева. Восстановление сняло с моего тела почти всё полезное, включая часы, но судя по положению солнца, думаю, можно смело предположить, что я здесь уже несколько часов. Несколько часов я провёл, бродя по лесу, а они до сих пор не нашли меня.

Мне вообще не пришлось никого убивать.

Это явное отсутствие недавних убийств заставляет меня нервничать. Каждый звук заставляет меня вздрагивать. Каждая сказочная тварь бесит. Неизрасходованный адреналин течёт по моим венам, закручивая меня — делая параноиком.

Я сползаю по стволу в сидячее положение, случайно задевая в процессе свою кучу оружия. Оно ненадолго подсвечивается сквозь кусты, пробуждаясь от электрического ступора. Я готов поспорить всей своей одеждой и отличнейшими волосами на голове, что в этих штуках есть трекеры.

Я закрываю глаза, выдыхаю.

Первые пару часов я занимал себя, обустраивая лагерь. Я построил временное, скрытое укрытие из местных материалов; набрал снега для воды; украл орехи у белок, ягоды у птиц. Если не считать того, что я промёрз насквозь в своём залитом кровью свитере, этот ландшафт — не проблема. Серьёзно. В одной из моих ранних тренировочных симуляций я был заброшен в удалённые джунгли на десять дней с пустой флягой для воды, и к концу Уорнер чуть ли не сделал мне комплимент.

Он сказал — и я цитирую —

— Это было не совсем разочаровывающе. Но то, что твоё тело может исцелять себя с необычайной скоростью, не делает тебя неуязвимым. Хватит выпендриваться. Ты слишком много времени проводишь с Кишимотой. В следующий раз не истекай кровью повсюду, как идиот. Не давай врагу понять, на что ты способен. Если, конечно, твоё намерение не состоит в том, чтобы быть быстро приконченным в юности.

Блестящий отзыв.

Единственная проблема в том, что я не усвоил ошибки. Я истекал кровью повсюду, и, может, немного выпендривался. Но Уорнер почти никогда не ошибается, и согласно его расчётам, я должен был бы уже вступить в ту самую стадию «быстро-приконченного».

Это какой-то психологический манипулятивный приём, я это знаю.

Они позволили мне сбежать.

Я почувствовал, что это ловушка, когда они швырнули меня на каталку, не пристегнув. Я должен был точно понять, что это ловушка, на пару ударов сердца раньше, когда они послали шикарную убийцу в мою камеру, чтобы отвлечь меня своей шикарностью. Я должен был убить её в тот момент, когда понял, что она человек. Должен был немедленно обезоружить её и вогнать нож в один или оба её глаза, вместо того чтобы потрать целый удар сердца своей жизни, размышляя, как человек может ходить с таким лицом, не предупредив людей заранее. Честно, убить её буквально в любой момент было бы отличной идеей.

Вместо этого я оставил врага в живых, и сделал это намеренно.

Я снова бьюсь головой о дерево.

Обычно я хорош в том, чтобы разделять вещи. Обычно я храню свою детскую травму в герметично запечатанной коробке, зарытой под кучей другого бесполезного дерьма в моём мозгу, но в тот момент —

Не знаю, словно мне снова было десять лет.

Её раздели, собирались убить, она была абсолютно беззащитна, и всё, о чём она могла думать — её младшая сестра. Насколько мне известно, серийные убийцы не останавливаются, чтобы подумать о своих младших сестрах. Социопаты не становятся эмоциональными перед убийством. И хотя по её лицу этого было не видно, под моими руками девчонка ощущалась настолько хрупкой, что это было почти неестественно. Словно она недоедала. Словно, может, Восстановление морило её голодом.

Она напомнила мне Адама.

Адам Кент Андерсон, сводный брат Аарона Уорнера Андерсона; муж Алии; отец Джиджи и Романа. Мой старший брат, самый добрый парень на свете. Мухи не обидит, отказывается владеть оружием. Управляет дизайнерской фирмой с женой. Помогает организовывать сбор средств в начальной школе. Не интересуется семейным бизнесом. Не любит говорить о своём прошлом. Мы ходим в один и тот же ресторан каждый четверг, и он всегда заказывает одно и то же: чизбургер без лука.

Адам когда-то был солдатом Восстановления, но он завербовался только чтобы защитить меня. Он бросил школу, чтобы стать наёмником против своей воли, и сделал это, чтобы спасти мою жизнь. Я совершил ошибку, спроецировав его историю на неё.

Это был глупый, эмоциональный поступок.

Я ничего не знаю о девчонке, кроме того, что она убила меня, а потом пыталась убить снова и снова. Было огромной ошибкой приписывать её характеру сложность. Я даже не знаю точно, жива ли ещё девчонка — но я знаю, на какие медицинские чудеса способно Восстановление. Если они успели к ней вовремя, она определённо проживёт, чтобы убивать в другой день. Чёрт, я видел того парня с робо-рукой, и тогда сразу понял, что мы недооценивали этих фашистов. Не существует мира, в котором я просто сбежал от Восстановления без реальных последствий, и непреложная истина этого факта напрягает меня.

Я закидываю в рот противную ягоду и жую.

Интересно, почему они оставили мармеладных мишек в моём кармане. Интересно, почему они позволяют мне думать, будто я что-то провернул. Интересно, почему я думал, что смогу убраться с этого острова без продуманной стратегии отхода.

Твоя сила сделала тебя невыносимым.

Уорнер сказал мне это однажды.

Он сказал: «Я думал, ты был раздражающим в детстве. Я был прав. Я думал, ты мог перерасти это. Я ошибался. Теперь ты, кажется, думаешь, что ты супергерой. Ты шагаешь по миру, словно ничто не может тебя коснуться. Не знаю, почему ты так много улыбаешься. Кент знал, что не стоит так много улыбаться. Я определённо не учил тебя улыбаться. Заткнись, — сказал он, когда я попытался указать, что он сам в последнее время постоянно улыбается. — Однажды этот чрезмерный оптимизм втянет тебя в неприятности. Ты думаешь, я слишком строг к тебе. Так и есть. Потому что я не хочу, чтобы ты умер, идиот.»

Я улыбаюсь воспоминанию. Это самое близкое, на что он когда-либо был способен, чтобы сказать я люблю тебя, братишка.

Я выплёвываю косточку от ягоды.

Я угнал самолёт, чтобы добраться сюда — добавьте это в список тупых вещей, которые я совершил — вот только чтобы добраться сюда более-менее незамеченным, я посадил самолёт на меньшем острове неподалёку, всё ещё находящемся под управлением Новой Республики. Я доплыл на каяке с того острова на ещё меньший остров, а затем спрыгнул с парапланом со скалы в самую густую, наименее населённую часть Леса-Ковчега. По очевидным причинам я не мог оставить след, да и в любом случае, предполагаю, что парни дома уже конфисковали угнанный мной самолёт. Вряд ли он остался там, где я его оставил.

— Ладно. Новый разворот.

Я вскакиваю на ноги и хлопаю в ладоши, вспугивая в процессе енота. Он смотрит на меня с расстояния пары ярдов, пара лягушачьих лапок торчит у него изо рта.

— Ага, — говорю я, указывая на пушистого бандита. — Воодушевляйся. Мы делаем ходы. Эти ублюдки не предпринимают никаких усилий, чтобы найти меня, так что я разожгу костёр, пожарю немного желудей, а потом мы разработаем детали нового плана.

Енот продолжает жевать, не моргая.

— В идеале, — говорю я, закидывая в рот ещё одну ягоду, — лучший способ убраться с этого острова — это угнать ещё один самолёт.

Я жую; енот жует.

— Но, реалистично, всё, что мне нужно, — это лодка.

Я поковырялся в подлеске в поисках сухих растопок.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — говорю я, размахивая палкой перед енотом, который теперь сжимает в кулаке желудь. — Ты думаешь — Джеймс, это же очевидная штука! Они будут ждать, что ты сделаешь очевидную штуку! Порты, наверное, заминированы! Сильно охраняются! Солдаты повсюду! Слишком много, чтобы убить даже для такого сильного и способного парня, как ты!

Енот покусывает желудь.

— Ну, я ценю комплимент, но мы пойдём другим путём. — Я собираю ещё несколько палок. — Дело в том, что я бы рассказал тебе, что мы собираемся делать, вот только... Ты же сейчас записываешь меня, да, маленький енот-помоечник? А я не собираюсь говорить вам, говнюкам, что именно я запланировал.

Я делаю шаг к животному, глядя в его тёмные глаза. Под идеальным углом света синеватый отблеск неоспорим.

— Итак, — говорю я, наклоняясь, чтобы лучше встретиться с его взглядом. — Если вы сейчас смотрите эту передачу, я бы предложил вам задать себе вопрос: что бы сделал Аарон Уорнер Андерсон? Потому что это тот вопрос, на который я собираюсь ответить. А он научил меня всему, что я знаю.

Розабелла

Потому что это тот вопрос, на который я собираюсь ответить. А он научил меня всему, что я знаю.

Трансляция искажается, видео расплывается, звук статики заглушает запись, превращая её в размытое мелькание неба и ветвей. Заключённый, кажется, пнул енота в лес. Я немедленно перевожу взгляд на другой экран, где другой ракурс — через глаза ястреба — показывает его сверху.

Джеймс Александр Андерсон.

Его родословная легендарна.

Моё сердце бешено колотится в груди, пока я наблюдаю за ним, неясный страх сжимает дыхательные пути. Наконец-то я понимаю последние слова Солedadа. Наконец-то я начинаю осознавать истинный уровень хаоса, обрушившегося на наш остров.

Семья Андерсонов печально известна; они не только ответственны за создание Восстановления, но и за его разрушение. Патриарх, Парис Андерсон, был одним из ведущих основателей. Он поднимался по званиям на протяжении лет, став верховным главнокомандующим Северной Америки, лишь чтобы быть жестоко убитым десять лет назад своим старшим сыном: печально известным, предательским Аароном Уорнером, который предал всех нас, перейдя к повстанцам Омега. Он и его нынешняя жена, Джульетта Феррарс — дочь другого верховного главнокомандующего — свергли правительство в одном из самых опустошительных глобальных переворотов в истории.

Слышен хруст ветки, шелест листьев. Джеймс встаёт, потягиваясь, его свитер приподнимается, открывая намёк на стройный торс. Он взъерошивает свои волосы по-мальчишески, непритязательно, затем щурится на сгущающиеся облака.

Я делаю успокаивающий вдох.

Сначала я наблюдала, как он вырезает целый отряд солдат, а теперь вот это. Я сижу в этой командной комнате уже как минимум несколько часов, наблюдая, как Джеймс гоняет своё избитое, истекающее кровью тело по лесу. Он прошёл сложную местность, перешёл вброд мелкие озёра и взобрался на крутую скалу, всё это время неся на спине больше сотни фунтов артиллерии. В один момент он сел на землю, вскрыл свои раны и выковырял пули из ноги без анестезии. Было ужасно наблюдать.

В данный момент Джеймс снова сидит на припорошенной снегом земле, его лицо сурово в бушевании огня. Он закатывает рукава, открывая сильные, рельефные предплечья, прежде чем раздуть пламя приличного костра, его движения уверенные и привычные. Дым спиралью уходит в небо, возвещая миру о его местоположении, но он, кажется, расслаблен. Он щёлкает орехи в кулаках, улыбка сглаживает его острые черты, когда он бросает шляпки желудей в лес, используя каждую как снаряд для воображаемых мишеней.

Простая игра, кажется, доставляет ему удовольствие.

Я нахожу это увлекательным.

— Ты видишь проблему, — говорит Дамани.

Я отрываю глаза от Джеймса, чтобы встретить её взгляд. Мона Дамани, одна из трёх командиров, с которыми мне выпало несчастье встретиться сегодня. Её длинные тёмные волосы поблёскивают в тусклом свете её центрального офиса, где каждая стена сделана из технологического стекла, активирующегося по её биометрическому указанию. Меня ввели в самое сердце синтетического интеллекта, открыли внутреннюю кухню наблюдения Ковчега так, как никогда раньше.

Каким-то образом теперь это моя жизнь.

Он теперь моя жизнь.

— Да, — говорю я без выражения, возвращая взгляд на экраны. — Он компетентный противник.

Компетентный. Ужасающий.

Если я провалю эту миссию, этот человек прикончит меня, и это не будет ему стоить ничего. Я даже не буду достойной упоминания добычей.

— Клаус предсказал каждый его шаг, — говорит Дамани, её голос тёплый от удовлетворения. — Это первый раз, когда нам удалось как следует протестировать программу на неизвестном субъекте. — Она замирает, её глаза на мгновение теряют фокус, когда она получает входящее сообщение. Она возвращается к себе, затем смотрит на другой экран. — Было захватывающе наблюдать, как всё разворачивается в совершенном порядке. Истинный триумф. — Она завершает эту фразу, смотря на меня ожидающе, ожидая ответа.

— Да, — соглашаюсь я. — Захватывающе.

Я узнала лишь несколько часов назад, что такой уровень психологического вторжения вообще возможен. Я жила под железным сапогом наблюдения столько, сколько себя помню, но нераскрытые силы Клауса доказали ограниченность моего воображения: я не могу постичь неведомые опасности такой технологии, и я всё ещё не решила, реагировать ли на это ужасом или отвращением.

В любом случае это государственная измена.

Дамани с усилием улыбается. — Твоё отсутствие энтузиазма, кажется, указывает на колебание с твоей стороны.

— Вы не поняли, — тихо говорю я. — Я никогда не испытываю энтузиазма.

Она внезапно взрывается смехом, одна рука на груди, пока разные эмоции — облегчение, понимание, беспокойство — рассыпаются и исчезают с её лица. — Солedad знал тебя дольше всех, верно? С детства?

— Да.

Дамани кивает, словно это всё объясняет. — Остальные из нас не привыкли взаимодействовать с кем-то, отключённым от Нексуса, — говорит она. — Солedad всегда умел читать тебя лучше, чем кто-либо другой — что, конечно, и объясняет, почему ты отчитывалась перед ним. — Она тяжело вздыхает. — К сожалению, его жертва была необходимой. Мы потеряли много блестящих душ сегодня утром, да упокоятся они, всё во имя большего блага для глобального будущего. Надеюсь, ты осознаёшь вес того, что мы сегодня тебе доверяем.

Я только смотрю на неё. Вспышка голода яростно терзает мой живот, и я медленно моргаю, сдерживая его.

Её улыбка становится неуверенной. — Ты можешь понять, почему нам пришлось скрывать от тебя детали. Было необходимо, чтобы твоё первое столкновение произошло как можно более естественно; Клаус определил, что твои шансы на успех с субъектом будут выше, если у него будет причина недооценивать твой интеллект. Не сумев убить его, ты показала себя слабой — вывод, дополнительно поддержанный твоей последней мольбой о сестре. Ты проявила убедительную, жалкую хрупкость, уменьшив его мнение о тебе как о сопернице, и, пощадив твою жизнь, он установил подсознательный эмоциональный прецедент как твой защитник, развитие, которое мы надеемся... — Она колеблется, взглянув на другой экран. — А. Смотри. Сейчас он как раз собирается искупаться в том озере, вот там —

Она нажимает на поблёскивающий водоём в ближней дали, увеличивая его, а я всё ещё перевариваю слова жалкая хрупкость, сердце колотится, пока я убеждаю себя, что не открыла ничего нового, что моя величайшая слабость никогда не была тайной. Я часто чувствовала, что Восстановление тайно ликует по поводу существования Клары, если не по другой причине, то потому что моя забота о ней даёт им рычаг для контроля надо мной.

Внезапно Джеймс входит в кадр, приближаясь к озеру, как и было предсказано. Он стягивает футболку через голову, и вид его обнажённого торса настолько неожидан, что я едва не отвожу глаза. Я не хочу на это смотреть. Это похоже на вуайеризм. И всё же, я не могу оторваться от экранов.

Мне не позволено отрываться от экранов.

Я ещё больше нейтрализую выражение лица, пока он обнажает широкую грудь, изысканно отточенный торс. Засохшая кровь размазана у него на шее, на грудине, и, сбивая с толку, это только усиливает его физическую привлекательность. Я чувствую подъём тревожащего жара, пока изучаю его, физическое осознание разгорается во мне без моего сознательного разрешения.

Ошеломляющая сила его красоты ужасает.

Резкий склон носа, жёсткий контур челюсти, потрясающая мускулистость тела. Его было бы легче категоризировать, если бы его суровые черты не смягчались неожиданностями: лёгкий смех; морщинка на носу; сияющие глаза. Он загорел везде, куда могло попасть солнце, с россыпью веснушек на верхней части спины. В контрасте с его загорелой кожей белизна бесчисленных царапин и шрамов кричит протестом. Я заношу эту информацию: его целительные силы не стирают следы покушений на его жизнь.

Рассеянно я прикасаюсь рукой к горлу.

Интересно, будет ли Джеймс всегда носить отметину нашей первой встречи. Я навсегда запомню с мучительной ясностью: как я дрогнула, когда он прикоснулся ко мне, как он инстинктивно поддержал меня, удерживая, даже когда я готовилась его убить.

Я испытываю укол стыда.

— Что я говорила? — Дамани улыбается. — Потрясающе, правда?

— Потрясающе.

В досье, которое мне выдали, указан его возраст — двадцать один год. Его глаза — голубые. Волосы — каштановые. Но в свете полуденного солнца я вижу, что его волосы более золотистые, чем изначально представлено; сверху золотистые пряди поблёскивают в фильтрованном свете, придавая его внешности неожиданный шарм. Это заставляет меня задуматься, не был ли он блондином в детстве. Заставляет задуматься, каким он был ребёнком, вообще.

Как сын верховного главнокомандующего, он не мог иметь лёгкого детства, и всё же я не могу постичь, какое эмоциональное уравнение объяснило бы то, как он улыбается, словно это ничего ему не стоит. В нём есть что-то игривое даже в гневе; я никогда не видела, чтобы кто-то делал насилие таким небрежным. Его непредсказуемость заставляет меня нервничать.

Я продолжаю искать в нём паттерны и обнаруживаю отклонения.

Дамани вызывает другой экран, на этот раз с перспективы полевой мыши, уставившейся прямо на него с ветки дерева. Джеймс замирает, словно чувствуя камеру, затем оглядывается через плечо и хмурится, показывает дереву средний палец, прежде чем расстегнуть штаны.

— Извращенцы, — говорит он.

Во мне скапливается дискомфорт. Я наблюдаю только за его ногами, когда он заходит в кристально чистую воду. Он бормочет мягкое ругательство, вздрагивая от температуры, затем полностью ныряет в озеро.

Дамани напрягается рядом со мной. — Что он только что сказал?

Я взглянула на её резкий тон.

Про себя она говорит: — Воспроизвести это.

Снова мы смотрим, как Джеймс пробует воду, ругается себе под нос, а затем ныряет в озеро.

— Нет, — говорит она, разговаривая с кем-то, кого я не вижу. — Нет, он должен был сказать сукин сын, а не сын ледяной суки. Да, смотри, я понимаю, что для тебя это кажется мелкой деталью, но это не первый раз —

Дамани выходит из комнаты, звук её ботинок отдаётся эхом. Она на мгновение оборачивается, чтобы запереть звуконепроницаемую стеклянную дверь, заточив меня внутри со ста ракурсами полуобнажённого Джеймса, прежде чем облокотиться на ближайшую колонну. Её глаза сужаются, пока она наблюдает за мной, её губы быстро двигаются. Я возвращаю глаза к мониторам.

Не могу отрицать, что за Джеймсом завораживающе наблюдать.

Он излучает силу и магнетизм, ощутимые даже через расстояние экрана. Зрелище его необыкновенной красоты ставит меня в большое невыгодное положение. Сбивает с толку занимать с ним одно пространство, и этот факт так вывел меня из равновесия в нашу первую встречу, что я почти не смогла его убить. Я не могу позволить себе снова быть застигнутой врасплох.

Я делаю напряжённый вдох, заставляя себя смотреть на него.

Чтобы устать смотреть на него.

Он погружается снова и снова в ледяные глубины, откидывая мокрые волосы от глаз, потоки разбавленной крови смываются с его тела. Я размышляю, наблюдая за ним, помнит ли он хоть что-то о том, что с ним сделали. Он, скорее всего, не знает, что его погружали в колыбель снова и снова в первые часы заключения. Он, наверное, списывает провалы в памяти на сон; неправильное восприятие времени. Ему и в голову не придёт, что Клаус смог картографировать его разум, извлечь его психологическую историю и просчитать его реакцию на тысячи разных сценариев на протяжении двадцатичетырёхчасового периода. Программа всё ещё несовершенна, не закончена — и всё же они смогли разработать ограниченный план действий и реакций. В результате они смогли направить Джеймса прямо к исходу, которого желали больше всего, при этом позволяя ему верить, что его решения принадлежат ему.

Прибыльная иллюзия свободы воли.

Ничто не было более опустошительным для Восстановления, чем революция, приведшая к его падению. Тогда логично, что все усилия по питанию ненасытного, химического разума Клауса были направлены на создание программы, предназначенной для порождения непроизвольного рабства масс.

Я вижу это теперь, сценарии использования множатся. Это простая логика: если мы верим, что наш выбор принадлежит нам — если мы не знаем, что нас склоняют к повиновению — нас не будет искушать восстать. Конечная цель синтетического интеллекта, таким образом, — уничтожение органического интеллекта.

Искоренение сопротивления.

Инстинкт самосохранения, кажется, даёт сбой во мне при этой мысли, запинка нервной системы посылает предупреждение. Я знаю, даже думая об этом, что направление моих мыслей незаконно. Этот страх очищает скрижали моего разума, впитывая теории, как воду. Небезопасно позволять сомнениям просачиваться. Я усвоила на горьком опыте, что отключение от Нексуса недостаточно; единственный способ пережить ментальные вторжения на Ковчеге — это контролировать собственные мысли, храня секреты от самой себя.

Я переключаю энергию на Джеймса, уделяя ему всё внимание, пока он заходит глубже в воду. Моя голова наклоняется в такт его движениям, зеркаля его, когда он фокусируется на чём-то прямо под поверхностью. Он внезапно замирает — а затем ныряет с удивительной силой, появляясь снова через мгновения, смеясь и запыхавшись. Я наблюдаю, как он делает это ещё несколько раз, прежде чем выходит, победно держа в кулаке сияющую рыбу.

— Эй, — окликает он, обращая свою широкую улыбку к камере. — Мне можно это есть? Или это робо-мясо?

Рыба отчаянно бьётся в его большой руке.

— То есть, смотри, еда есть еда, — говорит Джеймс. — Я не слишком горд, чтобы есть робо-мясо. Но сколько грамм белка, по-твоему, в робо-мясе? Больше, чем в обычной рыбе? Меньше? То, что я в отпуске, не значит, что я перестаю пытаться выполнять дневную норму, понимаешь?

То, что я в отпуске.

Его небрежность: очередная нелепость. Я добавляю это в файл, который собираю в голове. Позже я потрачу больше времени на изучение собранных данных. А сейчас я оглядываюсь через плечо на Дамани, которая начала расхаживать по короткому коридору за стеклянной дверью, гневно жестикулируя во время разговора. Она до сих пор не проинструктировала меня о новой миссии, но утаивание информации следует знакомой схеме. Так всегда и было.

По крайней мере, эта миссия, в отличие от других, вселяет надежду.

Если я выполню свои указания безупречно, меня, возможно, наконец выпустят из ямы. Клару и меня, возможно, наконец избавят от голода, от болезней. Раскаяние, которое я плачу все эти годы за грехи моих родителей, возможно, наконец подойдёт к концу. Это было обещание, которое дал мне Клаус, когда меня, словно обломки, подняли из амниотических жидкостей его разума.

Серия плещущих звуков прерывает мои размышления. Джеймс медленно выходит из воды, волосы капают, прозрачные ручейки стекают по жёстким плоскостям его лица. Я осторожна, держа глаза выше его пояса, пока он выходит на сушу. Впервые он выглядит почти уставшим, глаза закрыты, пока он стоит на остывающем пятне солнца. Он бросает рыбу в сторону своего лагеря, затем натягивает тёмные боксёрки. Я наконец выдыхаю, толика облегчения отпускает мои плечи, когда я отрываю глаза от его головы, наблюдая теперь, как он греется перед горячими углями своего костра.

Дамани врывается обратно в офис.

Шквал звуков разбивается во мне: стук её каблуков; выдох стеклянной двери; резкий вздох; приглушённый барабан её пальцев по руке. Победной улыбки как не бывало. Она выглядит раздражённой, хотя не объясняет ни своего раздражения, ни своего отсутствия, выбирая вместо этого нависнуть над моим плечом, наблюдая за Джеймсом теперь с ощутимой тревогой, которой раньше не было.

— Он уже открыл твоё письмо? — требует она.

Розабелла

— Твоё письмо, — говорит Дамани, нетерпеливо. — От лейтенанта Риверса. Себастьяна, — поправляется она. — Было подтверждено через коммуникаторы Клары, что она передала тебе почту сегодня утром. Ты не помнишь?

Я сопротивляюсь позыву ощупать себя, обыскать пустые карманы в поисках небольшой стопки почты, которую Клара вручила мне всего несколько часов назад — нет, целую жизнь назад. Но на мне больше нет утренней одежды. Я одета в безобидный розовый медицинский халат. Белые кроссовки. Мою просьбу о стандартной чёрной тактической форме категорически отклонили. Мои ботинки не вернули. Мою одежду сожгли.

Пальто папы — моё единственное зимнее пальто — уничтожено.

— С чего бы Джеймсу иметь мою почту? — умудряюсь спросить я.

Она хмурится. — Субъект стащил её из твоего пальто в какой-то момент, прежде чем оставить тебя в коридоре. Полагаю, его точные слова были: Теперь мы квиты. Думаю, логично, что ты не помнишь — ты была почти мертва от лихорадки.

Я возвращаю глаза к экранам, сердце колотится так сильно, что я боюсь, Дамани может его слышать. Возможно, это потому что ощущается как нарушение, когда незнакомец открывает мою почту раньше меня — или потому что я понятия не имею, что Себастьян мог прислать мне на этот раз — или, что более страшно, потому что я думаю, что знаю, что он мне посылает, и я не хочу обрабатывать новости вот так, на глазах у всего моего мира —

— Неважно, вот оно, — говорит Дамани, кивая на мониторы. — Я боялась, что пропустила это.

Паника учиняет хаос в моей груди.

Джеймс натягивает свои простреленные утилитарные штаны, подтягивая пояс на бёдрах, когда острый угол конверта выпирает из бокового кармана. Я задерживаю дыхание, наблюдая, как он вытаскивает стопку, лишь на секунду озадачившись, прежде чем улыбка озаряет его черты. Он стряхивает немного воды с волос, бросает взгляд на заголовок вчерашней газеты —

ОСТРОВ-КОВЧЕГ ПО-ПРЕЖНЕМУ ЛИДИРУЕТ В МИРЕ КАК ЕДИНСТВЕННАЯ САМОДОСТАТОЧНАЯ НАЦИЯ

— затем снова складывает тонкую пачку в карман. Он зажимает плотный конверт в зубах, пока застёгивает, застёгивает пуговицы и натягивает залитую кровью кофту через голову и затем, наконец, опускается в сидячее положение перед угасающим костром.

— Ну-ну-ну, — говорит он, поворачивая конверт в руках. — Какая-то шикарная бумага.

Каким-то образом моё сердце бьётся сильнее.

Меня поражает, наблюдая за ним, что Джеймс живёт в своей шкуре без самоосознания, комфортно, несмотря на жестокие шрамы на теле, несмотря на знание, что за ним наблюдают. Этот факт вызывает во мне ненасытную зависть, которую я не в силах подавить.

Он смотрит на ближайшую белку, и Дамани переключает экраны, чтобы лучше запечатлеть его лицо.

— Люди сейчас не особо отправляют письма, — говорит он грызуну, вскрывая конверт. — Разве только если хотят сказать что-то действительно —

Брови Джеймса взлетают вверх, слова умирают в горле, когда он вынимает блестящую карточку из конверта. Я наблюдаю, парализованная, как его глаза скользят по странице. Он резко поднимает голову, хмурится на белку, когда говорит —

— Кто, блять, такой Себастьян?

Дамани смеётся, хлопая в ладоши. — О, это великолепно.

Я почти не дышу.

— Она выходит замуж? Серийная убийца выходит замуж на следующей неделе за какого-то придурка по имени Себастьян Аластаир фон Придурок Четвёртый?

Желчь поднялась у меня в горле.

— Ты и есть серийная убийца, — говорит мне Дамани вполголоса. — Субъект будет называть тебя серийной убийцей ещё несколько раз в течение следующих двенадцати часов.

— Извините, но её жених знает, что она может быть прямо сейчас мертва? Он вообще знает, что она серийная убийца? — Джеймс, кажется, необычно обеспокоен приглашением, которое он тут же, не теряя времени, подносит к огню, хмуро наблюдая, как пламя пожирает дорогую бумагу. — Весёленькая свадьба.

— Поздравляю, кстати, — говорит Дамани. — Остров гудит — мы все получили приглашения вчера. Это будет свадьба года.

Я качаю головой на дюйм, остро осознавая, что все официальные лица Ковчега — включая Себастьяна — наблюдают за моей реакцией. — Он не мой жених, — с трудом выдавливаю я. — Мы не поженимся.

— Красивые всегда заняты, — бормочет Джеймс белке. Он поднимает приличный камень, который с силой швыряет в небольшой валун, глаза сосредоточены, пока он наблюдает, как тот разбивается. Из обломков он выковыривает зазубренный кусок. — Не знаю, почему я удивлён.

— Уверена, в это трудно поверить, — говорит мне Дамани, её глаза всё ещё прикованы к экранам. Джеймс начал использовать круглый камень как молоток, ударяя им по грубым краям зазубренного куска, превращая его в грубое лезвие. — Конечно, никто не думал, что лейтенант Риверс почтит помолвку после падения твоей семьи. Но он представил страстный довод перед советом, и решение было принято с шокирующе малым количеством возражений.

Я сглатываю. Горло кажется воспалённым.

— О, и тебе стоит знать, — добавляет Дамани, бросая на меня взгляд. — Впредь мы решили, что ты будешь отчитываться перед лейтенантом Риверсом —

Я цепенею, это заявление — словно пощёчина.

— который знает тебя почти так же хорошо, как когда-то знал Солedad.

На экране Джеймс начал использовать грубое лезвие, чтобы заточить палку в копьё.

— Мы все понимаем сложности того, что ты будешь отчитываться перед своим женихом, но долг превыше всего в данном случае. Пока мы не сможем подключить тебя к сети, ты должна будешь быть под командованием того, кто знает твою историю. Свадьбу в любом случае придётся отложить — до завершения миссии — но я уверена, Себастьян поймёт.

— Командир —

Дамани поднимает палец, её глаза теряют фокус, когда она получает сообщение. Она снова бросает взгляд на Джеймса, прежде чем сказать: — Подтверждаю.

Проходит удар сердца, приглушённый бум —

Огненный взрыв потрясает экраны, взрывная волна поднимает Джеймса в воздухе, прежде чем швырнуть его, как тряпичную куклу, в соседнее дерево, с которого рассыпается, как шрапнель, стая птиц. Гневные вопли дикой природы звучат в дымной мгле, почти заглушая мучительный крик Джеймса, когда он яростно врезается в каждую ветку на пути вниз по стволу, наконец ударяясь о лесную подстилку глухим стуком в нескольких футах от того места, где стоял.

Он не двигается.

Всплеск паники заставляет меня закричать, и я безжалостно убиваю этот инстинкт, закрываясь так глубоко внутри, что начинаю чувствовать онемение, чужеродность в собственном теле.

Я напоминаю себе, что я мертва внутри.

Я была мертва внутри годами.

Я наблюдаю в холодном молчании, мои глаза расфокусируются, пока полосы крови раскалывают снежную землю под ним. Когда я говорю, мой голос кажется далёким. Плоским.

— Как вы это сделали? — спрашиваю я.

Дамани смеётся, смотря на меня затем с чем-то вроде одобрения, прежде чем изучить окровавленного, закопчённого Джеймса на экране. — Ты действительно одна из наших лучших исполнительниц, — говорит она, не встречая моего взгляда. — Солedad всегда говорил о твоей невозмутимости. Он сказал, что ты однажды съела целый сэндвич после обезглавливания заключённого.

Это ложь, — не говорю я ей.

Джеймс начинает шевелиться, сдавленный крик вырывается из его горла. Изгиб его конечностей, я отмечаю, неестественен; осколки кости прорвали ткань штанины, рукава рубашки.

Моя грудь проваливается лишь немного.

Тихо говорю: — У меня нет воспоминаний о том, чтобы мне предлагали сэндвич.

Дамани снова смеётся, на этот раз громче. — Верно. В любом случае, мы дистанционно подорвали арсенал, который он украл. — Она кивает на Джеймса, теперь бьющегося в конвульсиях от боли. — Субъект, кажется, не понимает, что всему, чему он научился у своего брата, его сначала научил отец — которого с самого начала обучали мы.

— Идиот, — шепчу я, наблюдая за его борьбой.

Джеймс стонет, поднимая дрожащую руку к груди, затем к сломанной руке, сломанной ноге. Он извергает поток ругательств, прежде чем обмякнуть, задыхаясь.

— Очевидно, мы не хотим, чтобы он умер, пока что, — говорит Дамани, — но это выведение из строя даёт нам время, необходимое для подготовки к следующей фазе. — Она кивает на Джеймса. — Помимо перелома крупных костей, Клаус предсказывает, что серьёзность взрыва вызовет у субъекта частичный разрыв среднешейного позвонка и кровоизлияние в мозг. Ожидается, что силы субъекта будут достаточно сильны, чтобы оживить его за ночь, предоставив нам перерыв в программе примерно на шесть-восемь часов. — Она поворачивается ко мне, открывает рот, чтобы сказать больше, затем колеблется.

— Это облегчение, — говорит она наконец, — что здесь больше никто не несёт мутативного гена. Не так ли?

Сначала я ничего не говорю, пытаясь решить, не тест ли это. Но ведь с Восстановлением большинство вещей — это тест.

Всем нам на острове была введена мутативная вакцина, генная терапия, которая эффективно обратила вспять эффекты экспериментальной программы, разработанной Восстановлением в ранние годы. Все сверхнормальные мутации — вроде целительных сил Джеймса — были стёрты из населения за ночь. Все, как результат, стали гораздо легче управляемы.

Все, кроме меня.

— Не так ли? — спрашивает она снова.

Я киваю.

— Эксперимент, — говорит Дамани, — гениальный, хотя и для своего времени, оказался огромной головной болью на материке. — Она теперь улыбается, выглядя странно. — Люди, бегающие с нерегулируемыми, непротестированными силами. Они в конце концов обратили всю нашу тяжёлую работу против нас. Не так ли?

Это циркулирующая теория, тревожная гипотеза о Розабелле Вольф, дочери опозоренного высокопоставленного чиновника, который продался повстанцам за бесценок. Люди верят, что причина, по которой я не могу подключиться к Нексусу, в том, что я сохранила мутативный ген; что я каким-то образом обладаю силой, достаточной, чтобы противостоять вторжениям технологии. Некоторые думают, что мой отец имеет к этому отношение. Что я внедрённый агент, двойной агент. То, что они не могут читать мои мысли, делает невозможным быть уверенным — но как это может быть правдой, я не могу даже начать воображать.

Я не разговаривала с отцом больше десяти лет.

— Не так ли? — она спрашивает снова.

— Да, — говорю я. — Так и есть.

Раздаётся жестокий хруст, затем пронзительный крик, и я резко поворачиваюсь к экранам, где Джеймс пытается собрать свою ногу. Его руки залиты кровью, лицо искажено болью. На мгновение мне кажется, я не могу представить его агонию, а затем я вспоминаю, что могу.

— Мы учимся на своих ошибках, Розабелла. Мы поняли, что нам нужно контролировать каждый аспект эксперимента до бесконечности. Навсегда. — Дамани кладёт руку мне на плечо, и я сопротивляюсь ужасному импульсу свернуть ей шею. — Без постоянного контроля мы не можем гарантировать результаты, не так ли?

— Нет, — говорю я. — Не можем.

Она задерживает на мне взгляд на удар сердца. — Твоя встреча с Солedadом изначально была назначена на завтра. В преддверии твоего скорого развёртывания ты пройдёшь допрос сегодня. Как только тебя признают чистой, лейтенант Риверс проведёт тебя через следующие шаги миссии.

Я чувствую подъём паники. — Командир, при всём уважении, мне нужно поговорить с моей сестрой —

— Позже, — говорит она, прежде чем кивнуть в сторону выхода.

Слышен вздох расстегивающегося стекла, поток воздуха — и я поворачиваюсь, словно сквозь время, к открывающейся двери.

Росабель

Я обвисаю в стальном кресле, моя голова бессильно свешивается набок.

Знакомые электрические импульсы мелькают у меня за глазами, ноют в зубах, судорожно сжимают горло. Кажется, я не могу управлять своими конечностями. Я больше не чувствую свою кожу. Уже три часа я сдерживаю позыв к рвоте от металлического привкуса во рту. Кислота бурлит в моем пустом желудке. Голод и бред заслоняют собой связную мысль.

Я резко поднимаюсь, понимая, что глаза были закрыты, лишь когда они раскрываются неестественно широко, слезятся от ослепительно яркого света. Высокочастотный статический шум заполняет мою голову, голоса звучат далеко и обрывочно.

«Мозговая активность упала еще на процент», — говорит кто-то. — «Она деградирует теперь с экспоненциальной скоростью. Придется перейти к вопросам «да» или «нет»».

«Роза», — говорит голос, знакомый тенор раздражает. — «Роза, осталось всего несколько минут. Потом будет перерыв».

Я пытаюсь взглянуть на него, но мои зрачки неестественно расширены, детали расплываются в резком свете процедурной. Болезненно щурясь, я отвожу взгляд и, глянув вниз, понимаю, что он взял мою руку, нежно держа ее между своими размытыми ладонями. Меня переполняет омерзение.

Меня рвет.

Непроизвольное действие происходит само по себе, но мой пустой желудок выдает лишь жалкие остатки, добавляя унижения.

Кто-то вытирает мне рот.

«Роза», — он говорит доброжелательно. — «Сосредоточься для меня, хорошо? Теперь только вопросы «да» или «нет». Приходило ли тебе когда-нибудь в голову причинить вред жителям Острова Ковчег?»

Моя грудь все еще судорожно вздымается.

«Негатив», — говорит далекий голос.

«Испытываешь ли ты когда-нибудь сочувствие к лидерам Новой Республики?»

Я поднимаю голову, цвета и свет размазываются там, где должно быть его лицо.

«Негатив», — говорит далекий голос.

«Возникают ли у тебя сомнения--»

Раздаётся оглушительная тревога аварийного сигнала, и чей-то голос, преодолевая грохот, произносит: «Мозговая активность на критически низком уровне-- Тридцать секунд--»

«Роза», — он говорит быстро, — «Возникают ли у тебя сомнения в действиях Реставрации?»

«Позитив», — говорит далекий голос.

Напряженная пауза.

«Двадцать секунд до необратимого повреждения мозга--»

«Роза».

Мои губы кажутся странными. Резиновыми. Неумолчный визг тревоги все еще эхом разносится по комнате.

«Пятнадцать секунд--»

«Роза, перевешивают ли твои сомнения преданность Реставрации?»

Моя голова откидывается назад.

«Негатив», — кричит голос поверх гама.

Я неожиданно рванулась вперед, задыхаясь, когда сотни лазерных штырьков оттягиваются от моего тела, освобождая меня от симулированного паралича.

Тревога смолкает.

Я обмякла в кресле, спинка болезненно впивается в шею, мои чувства медленно пробуждаются. Холод просачивается в кожу, синяки расцветают на внутренней стороне рук и в других местах — повсюду. Я уже чувствую, как они появляются, как всегда, вдоль туловища, опоясывая спину.

Мой пульс все еще слишком медленный; легкие все еще сдавлены. Я с трудом ловлю дыхание, конечности дрожат. Теперь я чувствую давление его рук, знакомую форму и тяжесть. Я пытаюсь отстраниться, но его хватка только крепчает.

Я поднимаю взгляд, вглядываюсь, словно сквозь воду.

Мои зрачки сужаются, постепенно возвращая зрение, комната медленно проясняется. В рассеивающейся дымке мой разум вызывает его лицо из памяти, старые и новые портреты накладываются друг на друга, как двойная экспозиция, прежде чем сложиться в образ настоящего момента. Вблизи он более напряжен; резче; но его волосы такие же, как всегда: иссиня-черные, в тон глазам. Я безучастно смотрю на него, даже когда накатывают волны ощущений: объятие детства; прикосновение солнечного света; безудержный бег сквозь летний дождь.

Себастьян улыбается, но в этом усилии сквозит искренняя озабоченность. Я отвожу взгляд, уставшие глаза останавливаются на массивном торсе, предмете моего бесконечного любопытства. Столько часов своей жизни я провела, размышляя, как бы вырезать его сердце из груди.

«Роза», — мягко говорит он, палец скользит под мой подбородок, приподнимая лицо. Он проводит большим пальцем по моей щеке, и я слишком устала, чтобы вздрогнуть. — «Поздравляю. Твои полномочия продлены еще на месяц».

Я ничего не отвечаю на это.

Я всегда ничего не отвечаю.

Моими ежемесячными допросами всегда руководил лейтенант Солedad, но исполнял их лейтенант Риверс. Теперь, когда Солedad мертв, полагаю, Себастьян — *лейтенант Риверс* — будет исполнять обе роли. Мне так и не удалось привыкнуть к его повышениям за эти годы; мне так и не удалось называть его как-либо иначе, кроме как Себастьян. Мы с ним выросли вместе. Наши матери были лучшими подругами.

Так много лет он был для меня всем.

«Я всегда благодарен, что могу делать это для тебя», — говорит он, сжимая мои руки. — «Когда мы поженимся, я смогу заботиться о тебе еще лучше. Мои личные отчеты будут куда более исчерпывающими, а значит, я смогу ходатайствовать о более долгих перерывах между допросами».

Я сглатываю, движение болезненное. Горло пересохло. «Себастьян».

«Да?»

Я снова сглатываю. «Можно мне воды?»

Он качает головой, отступая, глаза сострадательно щурятся. «Твои продовольственные талоны еще не обновились. Как только придут, я дам тебе знать».

Я снова сглатываю.

Мой паек уменьшается от недели к неделе, к концу месяца почти не оставаясь; запасы пополняются только после того, как я прохожу допросы. Проблема в том, что я получаю еды едва ли достаточно даже для одного человека. Клара не учитывается в распределениях. Реставрация не верит в трату ресурсов на слабых.

«Зачем тебе отдавать ей так много?» — спрашивает он. — «Какой в этом толк? Когда ты знаешь, чем это кончится?»

Я неловко отстраняюсь от него, спотыкаясь, когда пытаюсь встать. Себастьян автоматически тянется ко мне, и в спешке, чтобы избежать его, я врезаюсь в стену стальных шкафов, поднимая каскад звуков. Затянувшаяся дезориентация почти хуже самого допроса.

Мне не нравится терять контроль.

«Мне нужно увидеть Клару», — говорю я, пытаясь устоять на ногах. — «Мне нужно сказать ей, что я уезжаю. Я никогда раньше не покидала остров, и мне нужно будет позаботиться о ней. Мне нужно помыть окна. Я не помыла окна сегодня, и если я не мою окна каждый день, сажа пачкает стекло, и она не может видеть, что снаружи, а ей нужно» — я спотыкаюсь, комната кренится — «ей нужно видеть, что снаружи, иначе она, она-- Мне нужно поговорить с Зади. У одного из ее мальчиков только что отобрали паек на неделю, и если я отдам ей часть своих продовольственных талонов, может, она присмотрит за Кларой, пока меня не будет--»

«Роза--»

«Я хочу домой». Я обрываю его, с тревогой касаясь пальцами губ. Мне приходит в голову, что я, возможно, слишком много говорю, и это осознание пугает меня. «Я устала», — говорю я, опуская руку. — «Я хочу домой сейчас».

Себастьян делает вдох. «Хорошо», — говорит он. — «Тебе положен короткий перерыв перед отправкой завтра. Полагаю, ты можешь взять его сейчас».

«Спасибо».

«Я отвезу тебя обратно на летателе, и мы еще раз пробежимся по плану на завтра. Помни», — говорит он, и я наконец встречаюсь с ним взглядом. — «Клаус смог составить программу действий только на двадцать четыре часа. К рассвету у нас останется чуть меньше трех часов по сценарию. После этого поведение объекта больше не предсказуемо. Тебе придется самой с ним справляться».

Я слепо киваю. «Я понимаю».

«Дай мне минуту, собрать кое-что, прежде чем мы поедем», — говорит Себастьян, сияя улыбкой. — «Теперь, когда мы помолвлены, я могу остаться с тобой на ночь».

Мой разум проясняется мгновенно. «На ночь?»

Он краснеет; качает головой. «Я лишь имею в виду, что могу помочь позаботиться о тебе».

В ответ я отворачиваюсь, уставившись в пустоту, пока сердце бешено колотится. Меньше чем за двадцать четыре часа моя жизнь перестроилась до неузнаваемости. Солedad мертв: причина для праздника. И все же я освободилась от одного агрессора лишь для того, чтобы оказаться прикованной к другому.

Больше я не смогу держать Себастьяна на расстоянии, терпя его месяц за месяцем. Я даже не могу отвергнуть его предложение, не будучи обвиненной в безумии — или, что хуже, в нелояльности. Кто, кроме предателя, отказался бы от возможности выбраться из ямы? Вступить в брак с богатством и положением? Никогда больше не знать голода?

А еще есть Клара.

Если бы ты вышла за Себастьяна, все было бы лучше. Санкции бы сняли. Тебе не пришлось бы притворяться, что у нас в шкафах есть еда, каждое утро.

Я чуть не вздрагиваю, когда Себастьян снова тянется к моей руке, его глаза смягчаются, когда он говорит: «Кстати, тебе не нужно отдавать Зади свои продовольственные талоны. С Кларой все будет в порядке. Она знает, что тебе дали новое задание, знает, что тебя не будет на острове какое-то время, и знает, что ее переводят утром».

«Что?» Холодная волна прокатывается по моему телу, притупляя мозг, замедляя бешеный стук сердца. «Куда переводят?»

«Я велел перевести ее в дом к моей матери. У нее будет персональная медсестра и круглосуточный уход, пока тебя не будет». Он ухмыляется. «Я уже получил одобрение».

Окаменевший страх внутри меня ослабевает, грозит рухнуть. Это почти похоже на облегчение, что кажется ловушкой. Я изучаю мягкие черты лица Себастьяна; легкую щетину, которая говорит мне, что уже поздно. Его глаза искренни.

«Но ты никогда не заботился о Кларе», — говорю я.

«Можешь меня винить?» Улыбка Себастьяна самоуничижительна, будто он сказал что-то очаровательное. — «Сам факт ее существования убивает тебя. Она паразит».

Инстинкт отключиться рефлекторен.

Я чувствую, как это происходит почти без моего позволения, чувства отключаются, пока мое собственное тело не кажется мне чужим. Мои волосы кажутся чужими волосами; моя кожа кажется чужой кожей. Я слышу, как издалека говорю сама себе: «Тогда почему тебе должно быть не все равно сейчас?»

Себастьян делает шаг вперед, и я ушла так глубоко внутрь себя, что почти не чувствую, как он притягивает меня ближе, прислоняет свой лоб к моему.

«Я всегда любил тебя, Роза. После всего, что случилось с твоей семьей» — он качает головой — «я всегда хотел только заботиться о тебе. Даже если это означает заботиться о твоей сестре». Его голос становится ниже, мягче. «Мне кажется, мы ждали этого всю жизнь. Я до сих пор не могу поверить, что это происходит. После всех этих лет мы действительно будем вместе».

Себастьян достает кольцо из кармана, и карусель воспоминаний проносится через меня, толкая глубже в бездну: вкус крови, которую меня вырвало, пока он наблюдал; звук его приторного голоса, эхом: *Ты разочаровала нас, Роза, ты разочаровала всех нас*; ослепительная боль в правой руке; обрывочные звуки моих собственных криков; *Ты разочаровала нас, Роза*; скрежет камня под коленями; хриплый вздох; *Ты разочаровала всех нас*; тихое насилие золотого обручального кольца, которое он надевает на мой безжизненный палец.

Я разглядываю его, сверкающее на моей коже.

Постепенно я поднимаю голову, чтобы взглянуть на Себастьяна. Голубоватый отсвет мелькает в его темных глазах, и я понимаю, что не знаю, сколько людей наблюдает.

Только преступникам нужна приватность, Роза.

«Я знаю, ты не сможешь носить его, пока будешь в отъезде», — шепчет он. — «И я знаю, мы еще не поженились. Но я хочу, чтобы ты взяла его с собой, чтобы помнила, за что мы боремся».

Он улыбается мне с искренней, безудержной нежностью, и я, не в первый раз, потрясена способностью Себастьяна жить в мире иллюзий, целиком выстроенном из заблуждений.

Он не всегда был таким.

С годами я наблюдала, как он по кусочкам отдает свой разум, посвящая себя культу коллективного мнения — предлагая слепую веру в обмен на братство. Иногда, когда я безопасно дрейфую под покровом полусна, я обнаруживаю, что могу быть великодушна в своих мыслях. В сумерках сознания мое сердце расширяется достаточно, чтобы вспомнить Себастьяна таким, каким он был когда-то, достаточно, чтобы пожалеть человека, которым он стал сейчас. Это чувство никогда не длится достаточно долго, чтобы принести утешение.

Если я провалю эту миссию, у меня не останется вариантов.

Себастьян будет вечно нависать надо мной, медленно убивая меня до конца моих дней.

Джеймс

Я прихожу в себя так же, как отключился: в ярости.

Сердце колотится, голова мутная; я открываю глаза на размытое пятно цвета, щурюсь от ослепительного света. Кровь во рту, в ушах, запеклась в волосах, коркой на коже. Боль разливается по суставам. Я моргаю, зрение медленно проясняется. Синие и зеленые тона леса обретают четкость, ослепительное утреннее солнце пробивается сквозь сетку ветвей. Я позволяю глазам снова закрыться, уже истощенный, и провожу неуверенной рукой по телу, проверяя на переломы. Лишь убедившись, что конечности целы, я с облегчением выдыхаю.

Ублюдки.

Земля подо мной холодная и мокрая; одежда жесткая, слипшаяся от крови. Остатки лихорадки все еще цепляются за мою перегретую, липкую кожу, и я непроизвольно вздрагиваю, прижимая окровавленные ладони к глазам.

Эта головная боль достойна награды.

Эта головная боль настолько сильна, что ее стоит изучать. Кто-то должен продавать билеты в этот кошмар. Люди должны выстраиваться в очередь за возможностью примерить мою черепную коробку, чтобы оценить, как мой мозг расплавился между ушами.

Обычно я не отключаюсь, если дела не становятся совсем плохи — угрожающе жизни плохи — потому что хотя сон обычно ускоряет процесс заживления, компромисс редко стоит риска. Я на горьком опыте научился за эти годы, что кого-то довольно легко добить, например, когда я слишком без сознания, чтобы сопротивляться.

В данном случае, я не помню, чтобы у меня был выбор.

Я снова щурю глаза, изучая наклон солнца. Раннее утро, значит, я был без сознания, на виду и совершенно беззащитен как минимум несколько часов. Тот факт, что эти говнюки позволили мне дожить до рассвета, говорит мне, что наше веселье вместе даже не началось. Прошлая ночь была лишь закуской ко всему, что еще предстоит.

Ура.

Я с усилием сажусь, морщась. Боль стихает, но медленно, что говорит о более жестоком нападении, чем обычно. Я опираюсь на ближайший ствол дерева, снова закрывая глаза со вздохом. Черт, я только что отмыл всю кровь после первого раунда попыток убийства.

Как я уже сказал: *ублюдки*.

Эта ситуация больше не смешная. Чтобы было ясно, она никогда не была смешной — но теперь я по-настоящему, в самом деле, зол. *Супер зол.* Как в тот раз, когда кто-то чуть не убил Джульетту во время публичного выступления, и она была настолько покалечена, что ей пришлось заново учиться ходить. Или когда нас вынудили переехать из наших домов в укрепленный комплекс из-за соображений безопасности. Или даже когда Кенджи съел бутерброд, который я приберег на ужин, и не извинился.

Я поднимаю взгляд, отвлеченный внезапным движением, и обнаруживаю, что на меня вниз головой смотрит белка. Редкий импульс ярости пробуждает адреналин, и я одним движением хватаю пушистого монстра, ненадолго заглядывая в его мерцающие голубые глаза, прежде чем свернуть ему шею. Я ищу на лесной подстилке что-нибудь острое, затем использую это, чтобы вспороть тушку, обнажив светящиеся внутренности. Мои глаза сужаются.

Нет электрической проводки вдоль вен, нет органов, усовершенствованных механизмами. Нет абсолютно ничего, что указывало бы на изменение состояния, кроме тонкого голубого свечения, мерцающего во всей остальной обычной анатомии. Я раздираю остальную часть тела, пальцы обагрены кровью, пока не обнаруживаю почти неразличимый чип, вживленный в мозг. Я вырываю маленький кусочек, мои большие руки неловко справляются, затем поднимаю его к утреннему свету, рассматривая странную, похожую на отпечаток пальца текстуру голубого металла.

Я переживаю мрачный миг триумфа.

Забудьте про пушки. Если я смогу доставить *это* домой, у нас, возможно, будет шанс понять, с чем именно мы имеем дело.

Лихорадка спала, энергия возвращается в тело, я решаю проверить силы, используя ствол дерева как опору, чтобы подняться. Осторожно переношу вес на ноги, с облегчением выдыхаю, когда все, кажется, в рабочем состоянии. Я швыряю тушку инопланетной белки в лес, засовываю чип во внутренний карман, затем поворачиваюсь к дикой природе, чьи многочисленные глаза смотрят на меня сверху.

«Судите, сколько влезет», — бормочу я. — «Я больше не собираюсь мыться».

Я карабкаюсь по основанию ствола, запрыгиваю на нижнюю ветку и подтягиваюсь, выпрямляясь на суку, только чтобы стукнуться головой о ветку прямо надо мной. Я потираю затылок, хмурясь, и когда поворачиваюсь, чтобы бросить злобный взгляд на обидную ветку, я иду лицом прямо в гигантскую паутину, визжу как маленькая девочка, теряю равновесие и почти вываливаюсь из дерева.

Мне почти слышится, как животные смеются надо мной.

«Ладно, хорошо, шоу окончено», — говорю я, встречаясь взглядом со множеством глаз, наблюдающих за мной сквозь кроны. — «И если горячий серийный убийца наблюдает за этим прямо сейчас, я бы хотел заявить, для протокола, что я восстанавливаюсь после того, что, я почти уверен, было недавней черепно-мозговой травмой». Я смахиваю с лица нити паутины, затем выплевываю остатки липкой сети в сторону возмущенных птиц. — «К тому же? Паутина вызывает странные ощущения внутри меня. Паутина вызывает странные ощущения внутри *у всех*. Не делайте вид, что вы лучше меня».

Как раз в этот момент воробей садится мне на плечо, и я вздрагиваю, когда его крылья взмахивают и усаживаются рядом с моим лицом. Птица и я одновременно поворачиваемся, чтобы уставиться друг на друга, задерживая момент странного и напряженного зрительного контакта, и даже зная, что это демон-робоптица, я не могу удержаться, чтобы не протянуть руку и не погладить ее гладкую маленькую головку. Она нежно щебечет под моим прикосновением.

«Я сейчас живу мечтой Кенджи», — шепчу я, продолжая гладить птичью головку. — «Если не считать всей крови, я, по сути, сказочный принц. Мне только музыкальный номер нужен и фея-крестная. А теперь убирайся отсюда нахуй».

Я тыльной стороной ладони сбрасываю робоптицу с плеча и возвращаю свой суженный взгляд к кронам.

С первого взгляда я определил, что вечнозеленые деревья в этом отдаленном регионе высотой не менее ста футов — некоторые даже выше. Сойдет.

Набрав воздуха, я прыгаю за следующую ветку.

Осторожно, я взбираюсь на дерево как можно быстрее. Движения все еще немного замедленные, но уровень энергии улучшается с каждой минутой, и к тому времени, как я достиг вершины — дыша лишь чуть тяжелее обычного — я не разочарован.

У меня приличный вид с воздуха на большую часть острова.

Неудивительно, что нам никогда не удавалось вывести спутники в воздушное пространство Ковчега, но отсутствие изображений этого места сверху нанесло нам серьезный удар. Мы понятия не имеем, какая военная инфраструктура у них тут; не представляем масштабов их вооружения; не знаем, какое безумное новое оружие они, возможно, строят. Но даже беглый взгляд ясно показывает, что это место было спланировано с точностью. Бурлящий эпицентр увенчан высокими, важного вида зданиями, в то время как аккуратные квадраты жилых районов окаймляют окраины. Легко различить школы, мосты, аэропорты, сельхозугодья. Я медленно выдыхаю, впитывая картину.

Каким-то образом, все еще хуже, чем я думал.

Уорнер говорил, что всегда подозревал, будто Реставрация строит где-то убежище; что, собственно, не имело бы смысла, если бы у них не было запасного плана. Но в недели, последовавшие за крахом Реставрации, у нас не было ресурсов, чтобы помешать элите режима бежать с материка. Наши люди чуть не погибли, разрушая систему; Джульетта, в частности, была в таком плохом состоянии, что к тому времени, как ее доставили в безопасное место, никто даже не был уверен, что она выживет. Не было возможности думать ни о чем, кроме ближайших пожаров перед нами.

Но мы никогда не представляли, что проблема может быть настолько огромной.

Теперь, глядя на высокоразвитый ландшафт, все встает на свои места. Реставрация никогда не собиралась сдаваться без боя.

Проблема была в том, что мы никак не могли понять, как они так быстро восстановились, чтобы начать тайную войну. Как они накопили новый арсенал оружия? Установили новые технологии слежения? Восстановили шпионскую сеть? Как они проводили исследования? А как насчет сельхозугодий? Самодостаточной системы сельского хозяйства? Аэропортов? Медицинских учреждений, исследовательских центров, производственных мощностей?

Первая кибератака ударила по нас всего через несколько месяцев после того, как мы пришли к власти. Первые убийства — ключевых ученых и инженеров — произошли через несколько месяцев после этого.

Удары не прекращались.

Нам понадобились годы, чтобы понять, что их планы относительно острова предшествовали их приходу к власти. Реставрация начала строить Ковчег еще до того, как запустила режим. Большинство учредителей — включая моего отца — имели связи с военно-промышленным комплексом, накопив состояние на оборонных подрядах. Оказывается, они использовали подставные компании и частные инвестиционные фирмы, чтобы скупить собственность на острове в течение многих лет, в конечном итоге вытеснив оставшихся жителей, пока островная земля полностью не перешла под их контроль. Они начали закладывать основу для *этого* — их убежища — за несколько лет до того, как даже начали кампанию за власть.

Вот насколько они были уверены в своих планах.

У меня напрягается челюсть, пока я еще несколько раз осматриваю местность. Все, чем я смогу поделиться с командой, будет стоить многого, и я стараюсь запомнить как можно больше. Лишь при последнем осмотре острова я замечаю нечто странное: один из этих объектов не такой, как другие.

Я прикрываю глаза рукой, щурюсь от ослепительного утреннего солнца, чтобы рассмотреть получше. В далеком, заброшенном ущелье вдалеке разбросана группа маленьких, невзрачных строений. Сооружения настолько незначительны, что я чуть не пропустил их, не только потому, что они не привлекают внимания, но и потому, что они расположены в регионе, зажатом с одной стороны диким лесом — а с другой крутым обрывом. Их конструкция кажется простой; отсюда они выглядят сделанными из дерева, и похожи почти на сараи для хранения. Первая мысль — что это может быть засекреченный оружейный склад — но с крыш, кажется, поднимаются клубы дыма, как будто у этих ветхих строений могут быть дымоходы. Может, это псевдопромышленные помещения? Штаб-квартира слежки? Секретные склады коллекции жутких кукол?

Трудно сказать. Пара биноклей была бы очень кстати прямо сейчас. Черт, рюкзак, который они сняли с моего тела, был бы очень кстати прямо сейчас. У меня там было как минимум пять протеиновых батончиков.

Все, что я могу сказать наверняка — это то, что есть целый участок земли, изолированный от основных политических, деловых и жилых зон. Глубокое ущелье физически отделяет эти строения от сердца Острова Ковчег, почти как будто эта территория намеренно труднодоступна. Ни дорог внутрь, ни наружу. Очень мало инфраструктуры поблизости. Они *должны* что-то скрывать.

Считайте, что мой интерес возбужден.

Джеймс

«Неплохо, да?» — спрашиваю я, вглядываясь сквозь лобовое стекло. — «Спокойно».

За бортом пейзажи слегка размываются, пока мы летим под облаками. Земля здесь прекрасна: зазубренные горы вгрызаются в небо, озера сверкают под утренним солнцем. Гул электрического вертолетика тоже не так уж плох; у него всего два винта, что значительно снижает шумовое загрязнение. Мне не приходится слишком напрягать голос, когда я говорю: «Я никогда раньше не летал на таких штуках».

Мой сосед по сиденью, кажется, не впечатлен, но он уже мертв как минимум двадцать минут, так что неудивительно.

Сейчас мы направляемся к одному из похожих на склады зданий, которые я выбрал наугад на карте. Согласно полезному экрану, отображающему нашу текущую информацию о полете, мы должны приземлиться через пятнадцать минут.

А я-то думал, что придется угонять реактивный самолет, или лодку, или даже спускаться в каналы ада пешком по канату — а мир подкинул мне какую-то летающую трициклетку. Я не знаю, как еще это описать. Без дверей; двухместная; один подстаканник; бодрый мотор; кожезаменитель в салоне; минимальный наклон спинки; встроенная навигация; и, бонус: она летает сама. Супербонус: она просто ждала меня. Я добрался до окраин цивилизации, и обладатель этой прекрасной машины в форме сразу же полез в драку, и все потому, что я попросил одолжить его замысловатый воздушный трицикл.

«Эй, как думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем они поймут, что это не ты управляешь этой штукой?» — спрашиваю я, снова бросая взгляд на соседа. Судя по удостоверению, которое я выудил из подстаканника, его зовут Джефф Джефферсон. Джефф с прицепом из Джеффа. Я это не выдумал. — «Или ты думаешь, они уже знают, что ты мертв?»

Джефф ничего не говорит, но я понимаю, о чем он думает.

«Ага», — говорю я, кивая, возвращая взгляд на лосовое стекло. — «Они точно знают, что ты мертв». Ранее я нашел в бардачке рулон мятных конфет, какой-то диетический молочный коктейль и два шоколадных батончика, склеенных скотчем с запиской «Ты лучше этого». Я теперь засовываю в рот оставшуюся половину шоколадного батончика, вдумчиво жую.

Я смотрю на Джеффа.

«Ты был слишком строг к себе, чувак. Ты не съел шоколад, и теперь посмотри на себя — ты мертв». Я разворачиваю второй батончик, откусываю огромный кусок, затем изучаю этикетку на диетическом коктейле. «Что это за херня, Джефф? Зачем ты пил этот мусор?» Трицикл злобно пищит в ответ, требуя очередной раунд биометрической проверки.

Покачивая головой, я прижимаю безжизненную руку Джеффа к соответствующему экрану. Через мгновение он загорается зеленым. Он требует проверки каждую минуту — вероятно, потому что почти уверен, что пилот мертв. Я не удивлюсь, если эта штука отслеживает еще и пульс, и перистальтику, и нечистые мысли тоже. Она начала нервничать в тот момент, как я запрыгнул на борт. Как будто чувствовала — еще до того, как я свернул парню шею — что я собираюсь свернуть ему шею. А потом я сделал кое-что, что реально взбесило машину: вместо того чтобы лететь прямо к складам, я рискнул и попытался заставить ее отвезти меня домой.

Я знал, что это риск.

Мало того, что эти штуки напичканы трекерами и камерами, у них, вероятно, достаточно данных о Джеффе, чтобы знать его обычные маршруты полетов. Случайная поездка в Новую Республику определенно отправила бы оповещение в систему.

И все же, я решил, что должен попробовать.

Но в ту минуту, как я ввел в навигацию несанкционированные координаты, она поставила меня на учет. Очевидно, людям на Острове Ковчег не разрешается покидать это место без допуска высокого уровня. Очевидно, любой, кто попытается сбежать, немедленно докладывается властям.

Честно говоря, думаю, я это уже знал.

Теперь, помимо подчеркивания цели на моей спине, трицикл перешел в режим ограниченного использования, что в основном означает, что я не могу взять управление на себя, ремни безопасности не работают, огни не перестают мигать, и воздушное судно не будет летать слишком высоко или слишком быстро, пока сигнал не будет снят уполномоченным персоналом.

Я злобно откусываю шоколадный батончик.

Я едва начал жевать, когда трицикл снова визжит на меня, и я в сотый раз прижимаю руку Джеффа к сканеру. Сначала было немного неловко выталкивать Джеффа из трицикла, чтобы потом втащить его обратно на борт, когда я понял, что он нужен для управления этой штукой. Это также расстроило всех людей, которые наблюдали, как я это делаю. Я знаю это, потому что они не переставали пытаться убить меня.

Очевидно, все на этом острове вооружены.

Джефф тоже был вооружен, что для меня удачно. Прежде чем разграбить бардачок в поисках снеков, я убедился, что обыскал его на предмет оружия. Теперь я откидываюсь на спинку и потягиваюсь, засохшая кровь осыпается с моего тела, как конфетти. Когда солнце смещается, предлагая мимолетное отражение в лобовом стекле, я так удивлен видом собственного лица, что делаю двойной взгляд. Мне почти слышится голос Кенджи, сдерживающий смех —

Ты выглядишь так, будто кто-то наложил на твое лицо кровавую, густую, жидкую каку. Понимаешь, о чем я? Слово, которое я ищу, — диарея. Знаешь, что такое диарея? Это ты.

Эта мысль почти заставляет меня улыбнуться, а потом она почти убивает меня. Внезапно мне так сильно начинает не хватать дома, что чувство почти пронзает. *Страх* почти пронзает.

Я делаю сдавленный вдох. Осталось меньше десяти минут. Лес становится все гуще и плотнее по мере удаления от населенного региона острова, окутывая наше место назначения тайной.

Мое колено подпрыгивает.

Есть причина, по которой Уорнер никогда не возглавлял миссию в Ковчег. Его теория заключалась в том, что наш единственный шанс выиграть бой против Реставрации 2.0 будет заключаться в том, чтобы заманить их обратно на материк. У него куча идей насчет темного дерьма, которое они, возможно, разрабатывают здесь, и он не думает, что мы готовы противостоять им на их же территории. Я думал, он теряет хватку. Смягчается.

Теперь я понимаю, что должен был слушать.

Это миссия самоубийц. Я был хуже, чем глуп, думая, что знаю лучше Уорнера, и еще глупее, думая, что смогу сделать это в одиночку. В момент, когда этот трицикл коснется земли, меня окружат. Я до сих пор не представляю, как собираюсь выбираться отсюда. Я не знаю, что они планируют со мной или почему они держали меня в живых так долго. В основном, я просто импровизирую на ходу, надеясь, что все как-нибудь сложится. И сейчас укол настоящей эмоции прожигает дыру в сердце, и мне нужно его подавить. Я не могу позволить этим ублюдкам увидеть мой пот.

Я заставляю себя взглянуть на Джеффа. «Итак. Джефф. Кто заставил тебя думать, что тебе нужно сбросить десять фунтов, чтобы быть любимым?»

«Начинаем снижение», — говорит плавный женский голос. — «Касание земли через пять минут».

«Пять минут?» Я так резко выпрямляюсь в кресле, что Джефф подскакивает рядом, падая мне на руки. Я отпихиваю его обратно на его сиденье и выглядываю в открытую дверь.

Мы снижаемся над морем, вода сверкает в восходящем свете, и когда трицикл делает крутой поворот к суше, я ловлю первый проблеск складов вдалеке — как раз когда Джефф снова плюхается мне на колени. Раздраженный, я заталкиваю его обратно в кресло.

Возвращаю взгляд к сцене, и мое раздражение быстро сменяется замешательством. С этой точки зрения совершенно ясно: это не склады.

Это *дома*.

Хреновые лачуги, сгрудившиеся вместе в одной из самых мрачных, постапокалиптических картин, что я видел за долгое время. Люди слоняются вокруг, родители и дети выглядят угрюмыми и истощенными. Вчерашний свежий снег уже испачкан сажей и грязью, лучи солнца с трудом пробиваются сквозь тонкий слой смога. Картина складывается вся разом, с маленьким временем на размышления перед приземлением —

«Требуется проверка».

Биометрический сканер снова визжит в гневном предупреждении. Раздраженный, я поворачиваюсь, чтобы схватить руку Джеффа.

За исключением того, что внезапно место Джеффа пустует.

«Ох. Черт».

Я метнулся, вытянув шею в другую открытую дверь, как будто могу поймать его все еще падающим на вторую смерть — но, конечно, усилия бесполезны. Я потерял Джеффа, и теперь воздушный трицикл взбешен.

«Внимание», — говорит голос. — «Требуется проверка». Эта штука теперь не перестает орать. «*Внимание. Требуется проверка. Внимание. Требуется проверка* —»

Я думаю приложить к экрану свою собственную руку, но потом решаю, что, вероятно, проигрышная ситуация — просто напрямую подтвердить, что я украл транспортное средство Джеффа, поэтому вместо этого я решаю запаниковать. Я всего в пятнадцати футах от земли, но эта штука отказывается садиться, и я не знаю, что хуже: то, что я привлекаю к себе внимание, или то, что я оказался прав насчет окружения силами Реставрации. Как и предсказывалось, в отдалении ждет рой вооруженных солдат, где более крупные, внушительные версии моего воздушного трицикла усеяли ландшафт, как игрушки. Полагаю, их будет намного сложнее угнать.

«Отключение системы через пять, четыре, три, два —»

Мотор выключается, и внезапно я в свободном падении, все происходит так быстро, что я не успеваю решить, прыгать ли. Стальная рама с громовой силой врезается в землю, сотрясаясь до хаотичной остановки, в то время как волны боли ракетой проносятся по моему избитому телу.

Я моргаю, и кажется, что это длится вечность.

В ушах звон. Я касаюсь щеки, и рука возвращается мокрой. Красной. Я судорожно вдыхаю, пока боль раскручивается по спирали, вытаскивая осколок стекла из руки как раз в тот момент, когда слышу крик молодой девушки.

Я замираю от звука.

Сердцебиение стремительно учащается, пугая меня. Я плохо реагирую на звук кричащих детей. Это самая сломленная часть меня; та часть, которую я всегда пытаюсь контролировать. Я вырос, слушая крики детей. Засыпал под крики детей. Дети умирали. Дети исчезали. Детей пытали, морили голодом, издевались над ними. Я был одним из везунчиков в приюте; у меня был старший брат, который иногда возвращался. Который иногда присылал еду. Который в конце концов скопил достаточно денег, чтобы вытащить меня. Но я рос с детьми, чьих родителей вырезали, пытаясь протестовать против Реставрации. Детей, оставшихся без родителей, было так много, что мы заполняли улицы, как косяки рыб. Никогда не хватало коек. Никогда не хватало еды.

Мы всегда, всегда были беззащитны.

Я заставляю себя оглядеться, свет полосами мелькает в глазах, пока я оцениваю хаос: помятый металл; размазанная кровь; мигающие огни; *требуется проверка*; разбитое стекло; *требуется проверка*. Мой взгляд находит сверкающий край автомата. *Требуется проверка.*

Я вываливаюсь в открытую дверь, с глухим стуком ударяясь о холодную землю, пытаясь прояснить зрение.

Снова крик девчонки.

Звук как удар по лицу. Я делаю вдох, стискиваю зубы. Годами я даже не мог находиться рядом с детьми Адама слишком долго. Когда Джиджи или Роман плакали слишком много, я выходил из себя; я взрывался, хотя знал, рационально, что иногда дети плачут, даже когда они в безопасности. Я видел ужас в глазах Адама, когда я срывался, терял контроль. Я видел, как его убивало осознание, что я так покалечен.

*До сих пор* покалечен.

В конце концов я научился притворяться ради него — планируя визиты, отстраняясь от моментов, которых не мог избежать — но я годами пытался по-настоящему отряхнуться и никогда не мог. Во мне живет ярость, которую мне никогда не удавалось убить. Ярость, что живет погребенной, как магма, милями под неподвижными водами. Ярость ребенка, все еще слишком маленького, чтобы сражаться с монстрами, когда они приходили.

Когда я слышу, как девчонка кричит в третий раз, я встаю.

Голова стучит; сердце колотится; пот проступает на лбу. Я щурюсь на толпу солдат в отдалении, тревога поднимается на ступеньку, и в моем тумане требуется момент, чтобы понять, что они не смотрят на меня.

Черт, они вообще не здесь ради меня.

Они окружили один из коттеджей, его входная дверь распахнута, открывая ребенка, настолько худого, что он выглядит скелетом. Я быстро моргаю, голова проясняется, и по мере того как зрение становится острее, я понимаю, что она выглядит странно знакомой. Бело-русые волосы, очень бледная кожа. Два солдата вытаскивают ее за дверь, обращаясь так грубо, что я боюсь, она переломится пополам. Ее щеки впалые, тело трясется — но она на что-то смотрит. Она смотрит на что-то с сосредоточенным отчаянием, и когда я слежу за ее взглядом, я чуть не отшатываюсь на каблуках. На коленях в грязи молодая женщина, яростно вырывающаяся из рук солдат, держащих ее руки за спиной. Над ней нависает широкоплечий темноволосый мужчина, его лицо в тени. Он наклонился наполовину, уперев руки в ее плечи. И тут я вспоминаю —

Пожалуйста

Скажи им, чтобы были с ней помягче

Она всего лишь ребенок

Когда я умру, они бросят ее в лечебницу

Солдаты направляют оружие не на меня, они направляют его на Розабель, и я должен быть в восторге. Это идеальное отвлечение. Мне не нужно быть здесь. Мне не нужно это слушать. Это не моя проблема. Я мог бы сбежать. Я *должен* сбежать. Угнать транспорт, спрыгнуть с парашютом в океан —

«Ты обещал мне», — говорит она, и ее голос неестественно спокоен, на грани срыва. — «Ты *обещал* —»

«Роза, довольно —»

Она плюет ему в лицо.

Солдат бьет ее прикладом в глаз с такой силой, что я слышу хруст кости, и когда ее сестра кричит в четвертый раз, это практически переписывает мою ДНК.

«Ладно, к черту», — бормочу я, хватая пистолет Джеффа из перевернутого трицикла. — «Займемся чем-нибудь глупым».

Росабель

Удар отнимает дыхание.

Как маленький взрыв, свет полосами мелькает в глазах. Я почти вижу искры, когда приклад бьет по голове, ослепительная боль пронзает правый глаз. Звук крика Клары замедляется и растягивается, искажаясь в замедленной съемке момента. Я поднимаю голову, и все расплывается.

Я ни о чем не жалею, что плюнула Себастьяну в лицо.

В то же время, я глубоко сожалею об этом.

Никогда я не проявляла ничего, кроме осторожного уважения к Себастьяну, а теперь я раскрыла карты. Хуже: Клара пострадает за маленькое, мимолетное удовлетворение от этого момента.

Пиррова победа.

Струйка крови проложила путь в мой глаз, и я болезненно моргаю, меняя ее направление ко рту. Утренний воздух бодрит, влажная земля окрашивает пятнами мои колени. Мои руки все еще вывернуты за спину, почти вырваны из суставов. Я слышу хлопанье крыльев, далекое *кар*, начинают кружить вороны. События утра возвращаются ко мне мучительными вспышками: приказ о помещении в лечебницу, прибитый к входной двери; виноватый взгляд на лице мужчины, за которого я должна выйти; насилие незаявленного вторжения мгновения спустя.

Клара.

Что случилось, Роза? Что не так? Почему они здесь? Роза— Подожди, почему они тебя забирают— Почему вы ее забираете? РОЗА— НЕТ—

Кто-то касается меня, и я вздрагиваю, с усилием разлепляю веки и обнаруживаю, что Себастьян нежно вытирает кровь с моего лица. Вдохновение приходит незваным:

Ржавая лопата.

Я отрублю ему голову ржавой лопатой. Тупой, непрактичной. Это займет вечность. Он будет кричать бесконечно.

«Иногда мы не знаем, что для нас лучше», — говорит Себастьян, его пальцы скользят по синяку, образующемуся у виска. — «А я хочу только лучшего для тебя, Роза. Ты увидишь».

Так долго я принимала эту жизнь как отсроченный долг: мои родители отказались платить цену, так что я заплачу. Мой отец был предателем; я — нет. Моя мать выбрала смерть; я — нет.

Когда ничто не имело смысла, меня поддерживала логика.

Реставрация всегда защищала меня; это мой отец предал меня. Это моя мать оставила меня. Это мои родители подвели нас.

Если я смогу быть всем тем, кем они не были, я смогу все исправить. Я могу быть сильнее. Я могу быть лучше.

Я могу быть терпеливой.

Я отдала этой системе последние десять лет своей жизни, веря, что пока я держу голову низко и усердно работаю, моя лояльность будет вознаграждена. Я верила, что, в конечном счете, мое ежедневное страдание имеет под собой основу в виде аппарата справедливости.

Но теперь—

Я поворачиваю голову, ищу за размазанным лицом Себастьяна. Теперь я больше не вижу Клару.

Должно быть, они утащили ее, из моего поля зрения, все еще кричащую. Я снова чувствую сбой нервной системы; глюк в сердце; предательскую дрожь в правой руке.

Надежда, как дыхание, покидает мое тело.

Я вижу это: синяки, которые их руки оставят на ее коже; жестокость, с которой они пристегнут ее; ледяную бездну ее гниющей камеры; гнилые объедки, которые они будут швырять ей; грязную воду, которую ее заставят пить; бесконечность одиночества — и хуже, и хуже—

Я ничем не лучше своих родителей.

Я тоже нас подвела.

Холодный паралич сковывает мое тело. Я теряю чувствительность в ногах. Грудь сжимается, сдавливая легкие. Зрение меркнет и возвращается. Клара, три года, вся в крови нашей матери. Клара, четыре года, постоянно цепляющаяся за меня. Клара, пять лет, желающая знать, каково это — быть сытой—

Ты помнишь, Роза? Можешь описать это?

Лихорадочный пот выступает на коже, леденит до костей. Клара, шесть лет, неудержимо рвет. Клара, семь лет, подает мне записку—

Прости, что расстраиваю тебя, когда болею Я не хочу тебя расстраивать Я обещаю Я постараюсь стать лучше

У меня темнеет в глазах, и я чувствую это: я сейчас упаду в обморок.

Нет.

Нет, ты внутри была мертва годами, говорю я себе. Ты была мертва внутри так долго—

Умри, говорю я себе.

Умри.

«Что за черт?» Себастьян резко поднимает взгляд, за мое плечо. — «Он не должен быть здесь еще. Он даже не должен быть на ногах еще пять минут—»

Шок пронзает прямо сквозь мою омертвевшую кожу, вонзаясь в сердце, как лезвие. Внезапно, я слышу собственное дыхание, чувствую, как трясусь. Внезапно, мне холодно.

Я каким-то образом знаю, что это он.

Джеймс.

Искаженные воспоминания последних двадцати четырех часов поднимаются, как желчь, на поверхность разума, напоминая мне о том, что я должна сделать, миссии, которую я должна выполнить.

Я не могу вспомнить, как заботиться.

Я хочу знать, что они сделали с Кларой.

Шепоток пробегает по толпе, головы поворачиваются все разом к чему-то вне поля зрения. Один из солдат ослабляет хватку на моей руке как раз настолько, что я могу вытянуть шею, чтобы увидеть—

Помятый мини-вертолетик мчится к нам.

Треснувшее лобовое стекло скрывает лицо Джеймса из виду, но он лишь наполовину внутри кабины; его ботинки видны в открытой двери, шаги ударяются о землю все быстрее и быстрее. Небольшое поврежденное воздушное судно несется вверх по легкому склону, опасно виляя на трех колесах, и когда он набирает достаточный импульс, он запрыгивает обратно внутрь и направляется прямо в толпу.

Росабель

Все отпрянули.

Отряд солдат бросается вперед, образуя баррикаду перед надвигающимся воздушным судном. Они поднимают оружие, электрическое жужжание проносится по воздуху как раз в тот момент, когда Себастьян бросается вперед, целясь из пистолета в разбитый вертолетик, несущийся на нас.

«Стоять», — кричит он, его голос грохочет. — «Немедленно остановить транспортное средство».

Джеймс высовывает свою окровавленную голову в открытую дверь. «Что ты сказал?»

«Я сказал *стой*—»

Джеймс еще дальше высовывается из двери, обнажая сложный автомат. «Я просто пошутил, тупица, — кричит он в ответ. — Я слышал, что ты сказал».

Джеймс открывает огонь.

Толпа кричит.

Себастьян ныряет в сторону; солдаты не колеблются. Они стреляют снова и снова по трициклу, стекло разбивается повсюду.

«Сосредоточьте огонь!» — ревет Себастьян, поднимаясь на ноги. — «Не меняйте курс! У нас осталось пятнадцать минут по сценарию—»

Джеймс направляет разбитый вертолетик прямо в гущу событий, люди ныряют в укрытие, пока он разряжает обойму за обоймой. Время от времени он бежит рядом с поврежденным судном, чтобы поддать его замедляющемуся импульсу, рискуя жизнью в процессе. Я вижу, как его трижды подстрелили; дважды в ноги и один раз в плечо, каждое попадание сопровождается красочным ругательством. Ясно, что они не пытаются убить Джеймса, и мне интересно, понимает ли он это.

Я не могу отвести от него глаз.

Понятия не имею, каковы его намерения. Не знаю, пришел ли он сюда из мести, намереваясь убить меня вместе со всеми остальными за то, что мы с ним сделали. У меня не хватает энергии беспокоиться о его мотивах, тем более сейчас, когда Клару у меня забрали. Мне никогда так не было все равно — жить. Без Клары я не имею ценности как человек.

Без Клары я убийца, не более того.

Я наблюдаю, как невозможная сцена тает вокруг меня с холодного расстояния, с каждой секундой уходя все дальше и дальше внутрь себя. Лишь когда два выстрела разрываются прямо у моей головы — по одному на каждого из двух солдат, что сдерживали меня — меня резко возвращает в тело. Только тогда я понимаю, что происходит.

Джеймс пришел сюда с планом.

«Залезай», — кричит он, направляя потрепанное транспортное средство в мою сторону.

Я не колеблюсь.

Мои руки ноют, кричат теперь, когда их освободили из пыточных положений, но мучение кажется далеким: ксерокопией с ксерокопии.

«Ты в порядке?» — говорит Джеймс, бросая на меня взгляд.

На мгновение я просто смотрю на него.

Я перерезала горло этому человеку. Я буквально убила его, а теперь он спрашивает, в порядке ли я. Думаю, с ним что-то не так. Огненный дождь обрушивается на нас, барабаня по пуленепробиваемому корпусу трицикла. Дым клубится в небе, как небрежная каллиграфия. Я откидываюсь на окровавленное сиденье, пока мы подпрыгиваем и трясемся по неровной местности и упавшим телам. Джеймс выглядит как ночное создание, настолько покрытый засохшей кровью и прилипшей грязью, что он само определение гротеска.

Интересно, как он нашел мой коттедж.

«Там есть педали», — говорю я, пораженная ровным звуком собственного голоса. — «В нише под рулем».

Он замирает; затем смотрит вниз; затем смотрит на меня; затем снова вниз. «Ты сейчас, блять, шутишь?»

Я не отвечаю на это; я внезапно чувствую истощение. Энергия покидает мое тело в поразительном поражении, настолько всеобъемлющем, что, кажется, я теряю кости. Тогда я задаюсь вопросом, стоит ли вообще беспокоиться об этой миссии — должна ли я хранить какую-либо верность Реставрации после того, что они сделали — прежде чем вспоминаю, с толчком, с кем имею дело. Реставрация никогда не была бы настолько глупа, чтобы *убить* Клару.

Я каменею.

Исчезает моя бескостная усталость; страх пускает корни и ветви внутри меня, оживляя меня против моей воли.

Убить Клару было бы глупо. Убить ее означало бы лишиться власти надо мной. Мучить Клару, с другой стороны, было бы куда эффективнее, учитывая, что у меня только одна слабость.

У меня всегда была только одна слабость.

Я наблюдаю сквозь пелену возобновившегося ужаса, как Джеймс выбивает панель в полу, кровь с его ботинок размазывает белую краску, обнажая набор традиционных педалей, на которые он без промедления запрыгивает. Три пулевых ранения, и все равно глаза его загораются. Он ухмыляется мне, будто это лучшее, что с ним когда-либо случалось, и начинает качать ногами, как ребенок, впервые учащийся кататься на велосипеде.

«Да!» — говорит он, шлепая рукой по приборной панели. — «Черт, да!» Почти сразу же мы набираем скорость. Он поворачивается ко мне. «Ладно. Окей. Куда они увели твою сестру? В лечебницу, верно? Но, типа, как нам туда добраться?»

Эти слова взрывают дыру в моей груди.

Урон настолько неожидан, что я издаю непроизвольный звук, будто меня ударили, поднимаю руку к грудине только чтобы обнаружить, что я все еще цела.

Как нам туда добраться

Как нам туда добраться

Я не в себе, сердце колотится, пока я изучаю его. Слова свободно слетели с его губ, без лукавства, будто он имел в виду то, что сказал. Еще аномалии. Я не могу его понять.

Никто в яме не помогает друг другу — уж точно не без обещания компенсации. У людей и так своих проблем хватает. Те, кто смердят нуждой, — изгои; нет более быстрого пути к изоляции, чем попросить о помощи.

Я попросила о помощи однажды, когда мне было десять лет.

Моя мать только что покончила с собой, ее останки все еще были размазаны по стене. Клара зачерпнула немного маминого мозга и не могла перестать на него смотреть. Я боялась, что она засунет его в рот, поэтому выковыряла его из ее грязных пальцев, и Клара плакала двое суток подряд. Я понятия не имела, как ухаживать за трехлеткой. Я едва могла позаботиться о себе. Я бегала от коттеджа к коттеджу, истеричная и наполовину вне себя. Единственная соседка, которая открыла дверь, ударила меня по лицу так сильно, что я замолчала. Она долго смотрела на меня с ног до головы.

Теперь только вы две, девочки, одни там? — спросила она.

Да, мэм. Клара не ела несколько дней—

*Тебе это пригодится*, — сказала она и вручила мне дробовик.

«Эй», — резко говорит Джеймс, отводя взгляд от дороги.

Я поднимаю взгляд.

«Ты в порядке?»

Джеймс расплывается, пока я смотрю чуть дальше него, мой разум раскалывается. Даже если бы мы смогли добраться до Клары, как бы я ей помогла? Куда бы я ее увезла? Как бы я о ней позаботилась? Они забрали Клару у меня, чтобы пытать ее. Они доведут ее до грани смерти, только чтобы уничтожать ее снова и снова и снова—

«*Эй*», — рявкает он.

Я снова поднимаю взгляд. Я не осознавала, что опустила его.

«Тебя зовут Розабель, да? Или Роза? Я только что услышал, как кто-то назвал тебя Розой».

*Никто, кроме моей семьи, никогда не называет меня Розой*, — отвечаю я в голове. Себастьян потерял это право годы назад.

«Слушай, я понимаю, ты сейчас в плохом месте, но если мы собираемся спасти твою сестру, нам действительно—»

«Ее не спасти», — тихо говорю я.

«Что? Что ты имеешь в виду?»

«Это маленький остров с высокоразвитыми технологиями слежения. Если я попытаюсь спасти ее, меня легко поймают и казнят за измену. Когда меня казнят, Клара умрет».

Джеймс обмякает, впервые замедляя ноги на педалях. «О», — говорит он, разочарованный. — «Черт».

Я киваю, используя момент, чтобы раствориться внутри себя. Не чувствовать ничего, не ощущать вкуса, быть ничем.

Умри.

Я бросаю взгляд в открытую дверь.

Усилия Джеймса дали нам небольшое преимущество, но рой воздушных судов собирается в небе над нами, топот солдатских ног грохочет по направлению к нам. Джеймс пытается отстреливаться, но это недолго; магазин пуст. Он качает головой, прежде чем порыться в бардачке, и, швыряя что-то сердито в дверь, бормочет: «Серьезно, Джефф? Ебучий диетический коктейль, но никаких патронов?» и я решаю не спрашивать, что он имеет в виду.

Себастьян не делился со мной деталями программы; как и при первой встрече с Джеймсом, Клаус счел необходимым, чтобы я участвовала в миссии как можно более органично. Все, что я знаю наверняка — это то, что я не должна убивать Джеймса; собственно, мне еще не давали инструкций убивать кого-либо. Моя задача — оставаться достаточно близко к Джеймсу, чтобы вывезти нас обоих с острова и в самое сердце вражеской территории, чтобы начать более широкое наступление. Я получу сообщения о следующих шагах операции только после того, как приземлюсь в Новой Республике, где меня найдет агент под прикрытием.

Это первая фаза из шести.

Каждая фаза должна быть завершена в предписанный период времени. Сейчас, например, у меня есть столько времени, сколько потребуется, чтобы выбраться отсюда, прежде чем кто-то убьет меня.

Если я провалю любую из фаз операции, меня казнят.

Я бросаю взгляд на треснувший экран на приборной панели, мигающее требование биометрической проверки. Скоро нас окружат. Скоро мне придется самой разбираться со всеми аспектами этой ситуации, а значит, ради Клары, мне нужно делать свою работу и как можно скорее выбираться с этого острова. Трицикл, кажется, работает, по крайней мере, немного, что—

«Ладно», — вздыхает Джеймс, сдаваясь в поисках патронов. — «Вылезай».

Я внезапно замираю. «Извини?»

«Я сказал, вылезай». Он кивает в сторону двери. Водит пальцем над головой, указывая на вертолеты над нами. — «У меня есть дела».

«Я не понимаю». Я медлю. — «Я думала, ты пытаешься спасти меня».

Теперь он выглядит раздраженным. «Ты правда думала, что я пытаюсь спасти серийную убийцу, которая меня убила? Честно, я оскорблен. Вылезай, прежде чем я вытолкну тебя. Спасай себя сама, блять».

Перьевое ощущение шевелится внутри меня, что-то вроде радости. «Ты хотел спасти Клару», — тихо говорю я. — «Ты *только* хотел спасти Клару. Тебе на меня вообще наплевать».

«Слушай, с тобой все в порядке? Типа, я понимаю, что у тебя был плохой день, так что нормально, если ты не заметила десять фунтов крови по всему моему телу, но у меня, типа, тоже плохой день, и мне разбираться с двумя новыми пулевыми ранениями—»

«Тремя», — говорю я, бросая взгляд на надвигающиеся массы. — «Тебя подстрелили как минимум трижды».

«Ладно, умник, я дважды попросил тебя выбраться к черту из этого транспортного средства, а ты начинаешь меня бесить—»

«Ты умеешь плавать?» — спрашиваю я.

При этом он медлит. «Да, но—»

«Единственный способ выбраться с этого острова — это *выбраться с острова*. Понимаешь, что это значит?»

Он отводит взгляд от меня, к морю. «Ты предлагаешь мне спрыгнуть со скалы? Спасибо за блестящее прозрение. Я уже об этом подумал. Вылезай».

«*Проехать* со скалы», — уточняю я. — «И я не вылезаю. Я еду с тобой».

Розабель

Джеймс застывает. — Со мной? Со мной куда?

— В Новую Республику.

— Да ни за что.

— Почему нет?

— Потому что ты, блядь, серийная убийца, вот почему.

— Я не серийная убийца.

Он поднимает брови. — Ты хочешь сказать, что не убивала людей серийно? Зарабатывала этим?

— Я могу помочь тебе, — говорю я, игнорируя это. — Я могу завести вертолёт. Я могу доставить тебя домой. Но ты должен взять меня с собой.

— Нет.

— Почему нет?

Он вскидывает руки. — Ты шутишь? Ты явно какой-то псих-наёмник на службе у фашистов. Зачем мне тебя брать? Чтобы ты могла убить всех, кто мне дорог? Представь, что тебя пригласили на обед, а ты принёс с собой чуму. — Он указывает на меня. — Ты и есть чума.

У меня напрягается челюсть. — Если это правда, зачем ты попытался спасти мою сестру?

— Она ребёнок, — фыркает он. — Это другое.

— А твоё высокомерие захватывает дух, — парирую я. — Ты прибыл на этот остров как часть какой-то тайной операции и перебил десятки людей в процессе, но считаешь себя лучше меня, потому что решил, что твои мотивы достойны. Что ж, я думаю, мои мотивы тоже достойны.

Он бросает на меня боковой взгляд. — Разве ты не выходишь замуж на следующей неделе?

— Больше нет.

— Как удобно.

— Это правда.

Вертолёт открывает огонь над нами, оглушительный бум предваряет запуск трёх предупредительных ракет, выпущенных идеальным строем. Взрывы так сильно раскачивают аппарат, что мы чуть не сталкиваемся головами. Гул оглушителен; жара удушающая. Я оглядываюсь и понимаю, что мы оказались в зажатом с трёх сторон аду.

— Господи, — говорит Джеймс, морщась. Он прижимает руки к ушам, крича сквозь маленький огненный шторм. — Они правда не знают, как меня убить, да?

— Они не пытаются тебя убить, — говорю я, кашляя. — Ты стоишь больше живым, чем мёртвым.

— Знаешь, — говорит он, щурясь на меня сквозь дым, — красивые девушки всегда говорят мне такое. Это начинает вскружить мне голову.

Небрежный комплимент застаёт меня врасплох, задевая открытую вену. Хрупкий росток удовольствия пробивается сквозь невозделанные поля моего тщеславия — и тут же нагоняемый стыдом. Мне неловко обнаружить, что я всё ещё могу волноваться из-за таких вещей.

— Ладно, хорошо, пусть будет так. — Он вздыхает, бросая взгляд на бушующее прямо за открытой дверью пламя. — Давай выбираться отсюда. Но в ту же минуту, как ты ступишь на мою землю, тебя запрут и проверят власти. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что я тебя сдам.

— Хорошо, — говорю я. — Я принимаю...

— Я ещё не закончил, — говорит он. — Если ты побежишь, я убью тебя.

— Ладно.

— Если ты снова попытаешься убить меня, я определённо убью тебя.

Я медленно моргаю. — Ладно.

— И если я узнаю, что всё это... — Он покручивает пальцем, обозначая всеобщую катастрофу, —...является частью какого-то больного плана подобраться к моей семье, я разберу тебя на части. Ты понимаешь? — В его глазах вспыхивает едва сдерживаемая враждебность. — Ты причинишь вред моей семье, — говорит он, наклоняясь, — и ты встретишь совсем другую версию меня, Розабель. Я разберу тебя на части. А потом я скормлю тебя, по кусочку, стервятникам.

От этой маленькой речи часть меня растворяется.

Его слова порождают во мне противоположность страху; вместо этого мои мысли уходят в абсурд. Мне на мгновение становится интересно, каково это — быть любимым кем-то вроде него. Иметь кого-то, кто всегда на твоей стороне, кто готов за тебя бороться. Джеймс был готов рискнуть жизнью ради маленькой девочки, которую никогда не встречал; я могу только догадываться, что бы он сделал ради собственной семьи. Интересно, имеют ли они хоть малейшее представление, как им повезло. Сколько из нас убило бы за такую яростную, непоколебимую преданность.

— Я понимаю, — тихо говорю я.

Он протягивает руку, по-видимому, чтобы пожать на этом, но по причинам, которые я не до конца понимаю, сама идея намеренно прикоснуться к Джеймсу пугает меня. Я собираюсь с духом, прежде чем наконец вкладываю свою руку в его, нейтрализуя выражение лица, пока я с неудобной, обострённой остротой осознаю его. Его кожа тёплая, грубая от мозолей и испещрённая запёкшейся кровью, большая и шершавая по сравнению с моей.

Я поднимаю взгляд. Мы встречаемся глазами.

Он улыбается странной, удивлённой улыбкой, и внезапно кабина становится переполненной, расстояние между нами слишком маленьким. Он медленно отпускает мою руку, его пальцы скользят по моей ладони, и я испытываю шокирующий спазм в груди — ту же самую ужасающую искру, что и в тот день, когда я убила его.

— Перемирие, — говорит он.

— Перемирие, — соглашаюсь я.

Моя кожа, кажется, жужжит. Я игнорирую это нежелательное развитие событий, без дальнейших промедлений прижимая ладонь к треснувшему монитору. Аппарат гудит, оживая, и экран разблокируется, приветствуя меня.

— Доброе утро, Незавершённый профиль. Пожалуйста, обновите вашу информацию. Иначе введите пункт назначения.

Я испытываю умеренное облегчение. Только вчера Себастьян дал мне разрешение на управление малоразмерным воздушным судном; должно быть, Клаус предвидел этот момент. Быстро я увеличиваю масштаб карты. Остров Ковчег расположен у северо-западного побережья того, что раньше было Северной Америкой; рядом есть группа других островов, многие из которых всё ещё находятся под контролем Новой Республики. Я наугад выбираю набор координат на вражеском острове, ближайшем к нам.

— Ваш пункт назначения не существует, — говорит аппарат. — Переопределить или ввести новый пункт назначения.

— Переопределить, — говорю я.

— Заряд батареи опасно низок, — говорит аппарат. — Эксплуатация воздушного судна не рекомендуется. Переопределить или ввести новый пункт назначения.

— Дерьмо, — говорит Джеймс.

— Переопределить.

— Левое заднее колесо недокачано. Давление в шинах опасно низкое. Переопределить или вызвать помощь.

— Переопределить, — снова говорю я.

— Ладно, — говорит Джеймс, — эта штука более разбита, чем я думал...

Ещё один взрыв без предупреждения раскачивает вертолёт, удар почти вышибает мне барабанные перепонки. Меня отбрасывает на сиденье, я корчусь от боли. Я открываю глаза, вглядываясь сквозь остатки разбитого лобового стекла, и едва могу различить знакомые очертания фигуры Себастьяна, быстро приближающегося.

Паника проясняет мою голову.

— Переопределить, — снова говорю я, тапая по экрану. — Переопределить.

— Ремни безопасности неисправны, — говорит аппарат. — Эксплуатация воздушного судна не рекомендуется. Переопределить или вызвать помощь.

— Переопределить.

— Я думал, ты должна была помогать мне, — говорит Джеймс. — Ты делаешь только хуже.

— Помолчи.

— Подушки безопасности неисправны. Эксплуатация воздушного судна не рекомендуется. Переопределить или вызвать помощь.

— Переопределить.

— Может, нам стоит украсть другой? — говорит Джеймс. — Получше?

— Нет времени...

— Датчики камер неисправны. Эксплуатация воздушного судна не рекомендуется. Переопределить или вызвать помощь.

— Ох, ради всего святого...

Я перевожу вертолёт на ручное управление, перелезаю через Джеймса, хватаю руль и вжимаю акселератор в пол. Аппарат резко накреняется вперёд, швыряя меня назад, на Джеймса, который разражается потоком ругательств, когда я тяжело приземляюсь на его травмированные ноги.

Нет времени извиняться.

Я почти ничего не вижу своим здоровым глазом, не говоря уже о разбитом лобовом стекле, пока мы мчимся сквозь десятифутовое пламя. Я держу ногу на акселераторе, даже когда сигнал низкого заряда батареи пронзительно вопит о смертельных опасностях. Мы направляемся прямо к обрыву, дико виляя на двух неуравновешенных колёсах, в то время как кружащие вертолёты поливают нас пулемётными очередями, выводя из строя оставшиеся колёса одно за другим.

Внезапно нас заносит.

Трайк бешено вращается, выходя из-под контроля, задевает деревья и кусты, ветки и колючки болезненно скребут по внешнему корпусу. Я жму на тормоза, сильно, и мы перестаём вращаться, только чтобы понестись назад с обрыва, неудачно взлетев в воздух. Я слышу, как Джеймс кричит что-то нецензурное, и затем...

И затем мы падаем в свободном падении, вращаясь по направлению к морю.

Розабель

Я не позволяю себе паниковать.

Я переключаю передачи, вручную отменяя предустановленные настройки, чтобы активировать роторы. Когда лопасти наконец захватывают воздух, с удовлетворительной скоростью взбивая его, я выдвигаю дроссель на полную мощность, выравнивая умирающий аппарат за считанные дюймы до того, как он поцелует воду. Мы подпрыгиваем и скользим по прибою, вода хлещет по каркасу с силой ножа, но вскоре в поле зрения появляется изгиб далёкой береговой линии.

Тем не менее, моё облегчение недолговечно.

Вертолёты недалеко позади, трое из них появляются вдали, выпуская ещё предупредительные снаряды, которые опасным свистом пролетают у нас над головами, иногда звонко ударяя по металлическому корпусу. Единственное, что удерживает нас от неминуемой смерти, — это факт, что они хотят Джеймса живым; в противном случае они бы прикончили нас без труда. Если я позволю им подобраться достаточно близко, снайпер пустит пулю мне в горло, прежде чем унести Джеймса обратно на базу — где они, без сомнения, пересмотрят свои действия под руководством Клауса. Прямо сейчас я работаю на адреналине и силе маленького пилотного огонька: обещании, которое Клаус дал мне у колыбели.

Выполни это задание удовлетворительно, Розабель, и мы освободим тебя и твою сестру.

Я слежу за уровнем заряда батареи, пытаясь выжать из этого помятого остова как можно больше жизни, но я чувствую, как двигатель сдаёт. У нас почти не осталось времени.

— Держи ногу на акселераторе, — говорю я Джеймсу, крича, чтобы меня было слышно сквозь гам. — И удерживай дроссель. — Я снова перелезаю через него, возвращаясь на пассажирское сиденье, прежде чем отменить пользовательский интерфейс, яростно вводя команды в строку.

— Что ты делаешь? — кричит в ответ Джеймс, принимая управление, как было сказано. — У нас, наверное, пара минут, прежде чем эта штука станет мёртвым грузом. Нам нужно прыгать.

— Я знаю, — выкрикиваю я. — Я пытаюсь выиграть нам больше времени.

Я всё ещё отчаянно ввожу команды, надеясь, что компьютер аппарата обладает достаточной мощностью для выполнения сложных функций. Только когда вертолёт даёт тревожный толчок, я с облегчением выдыхаю. Затем быстро отстёгиваю бардачок и нахожу то, что искала: компактный набор инструментов.

— Эй... подожди... скажи мне, что происходит...

Я встаю на сиденье и принимаюсь за работу, разбирая части фюзеляжа, чтобы получить доступ к отсеку батарей. Через несколько мучительных минут лопасти набирают скорость, и вертолёт поднимается на несколько футов в небо. С облегчением и истощённая, я опускаюсь обратно на сиденье, игнорируя дрожь в правой руке, когда захлопываю набор инструментов. Я позволяю себе секунду закрыть глаза и подышать, наслаждаясь относительной тишиной. Теперь, когда мы не задеваем воду каждую секунду, оглушительный шум утих.

— Ладно, что, чёрт возьми, ты сделала? — требует Джеймс. Он оглядывается назад. — Вертолёты отстали, и полётная панель отключилась. Никто не пытается нас убить, и ни один экран не работает.

Неохотно я открываю глаза. — Я запустила симуляцию и перенаправила источник питания.

— Объясни мне это так, будто я идиот.

У меня возникает желание рассмеяться от этого, но я так давно не смеялась, что этот порыв удивляет меня. Беспокоит меня.

Вместо этого я говорю: — Есть разные типы вертолётов — гражданского класса и военного класса. Они выглядят совершенно по-разному, но люди не осознают, что у большинства этих аппаратов похожее программирование — и используют одни и те же компьютерные чипы. У гражданских моделей просто массивные ограничения безопасности. — Я наклоняю голову в его сторону. — Так что я обманула компьютер, заставив его думать, что это военный вертолёт.

— Что это значит?

— Я разблокировала режим невидимости.

Глаза Джеймса расширяются, вспышка уважения быстро сменяется подозрением. Он откидывается на сиденье. — А как насчёт полётной панели? — говорит он, кивая на мёртвые экраны. — Как мы сейчас в воздухе?

Я отворачиваюсь, изучая серп срезанного металла вокруг лобового стекла. — Есть две батареи. Большая для двигателя и поменьше для всего остального — мониторов, датчиков, кондиционера, запирающих механизмов — такого рода вещей. Вторичная батарея, конечно, не такая мощная, но она не повреждена и, кажется, почти полностью заряжена. Её может хватить, чтобы добраться до берега. Пока наша скорость остаётся постоянной, я надеюсь, мы достигнем береговой линии Новой Республики примерно через тридцать минут. Возможно, нам вообще не придётся плыть.

Джеймс так долго ничего не говорит, что я наконец поднимаю взгляд.

Он смотрит на меня. Каменно молчалив.

Я снова отвожу глаза. — Ты больше не можешь видеть наш маршрут на экране, но я направила вертолёт на автопилоте к нашему пункту назначения, — добавляю я, чувствуя себя теперь неловко. Я киваю на его травмы. — Я подумала, ты оценишь перерыв от управления аппаратом. Учитывая твоё состояние.

Когда он продолжает молчать, я наклоняюсь под сиденье и отстёгиваю аварийный набор, взваливая его себе на колени. Я постукиваю по металлическому кейсу. — Здесь есть спасательные жилеты, на случай если всё выйдет из строя и нам придётся прыгать. Но я подумала, мы могли бы использовать оставшееся время полёта, чтобы заняться твоими ранами. Твои ноги, кажется, заживают; эти травмы, должно быть, были результатом ОЭО. Но у тебя всё ещё пуля засела в левом трицепсе. Не знаю, заметил ли ты.

— Я заметил, — говорит он, ёрзая. — Что, чёрт возьми, такое ОЭО?

— Оружие направленной энергии.

Он поднимает бровь. — Попробуй ещё раз.

— Лазерные пушки.

Джеймс смеётся, но звук пустой. Горький. По мне ползут нервы, и я отвлекаю себя, расстёгивая защёлки на кейсе.

— Вау, — говорит он. — Сначала она убивает меня, потом заботится обо мне. Всё в этом сценарии правдоподобно. Последовательно.

Я напрягаюсь.

Не знаю, почему его насмешка беспокоит меня. Я провела большую часть жизни, оттачивая восприятие себя. Я никогда не хотела, чтобы кто-либо, кроме Клары, считал меня способной на эмоции. Меня должно радовать, что он считает меня холодной и нечеловечной. Вместо этого от этого мне становится плохо.

Я перебираю медицинские принадлежности, ища ножницы и антисептик. — Ты...

— Как ты знала, как это сделать? — говорит он, указывая на потолок. — Как ты знала, как перенаправить источник питания? Как ты способна на взлом компьютера уровня гения? Как ты знала, где находится аварийный набор? Как ты знала, что на борту есть спасательные жилеты? Как ты так хорошо знаешь технологию и механику этого аппарата? И раз уж мы задаём важные вопросы: какова, собственно, цель твоего задания? Потому что ты явно нечто большее, чем серийная убийца. Ты какой-то высококвалифицированный оперативник, и я дам тебе один шанс доказать, что я ошибаюсь, прежде чем вышвырну тебя в океан.

Я неловко замираю, успокаивая каждую часть своего тела по очереди. Это моя вина. Мне следовало это предвидеть. Мне следовало предвидеть ловушки близости.

Я его недооценила.

Розабель

Моя ошибка.

Я знала, что Джеймс не станет доверять мне сразу, но думала, что с ним будет легче справиться. Он сильнее, более грозный боец, но я счла его эмоционально ущербным. Он казался мне нелепым; несерьёзным. Его непринуждённое, игривое отношение обмануло меня, заставив думать, что он может быть ленивым, менее наблюдательным, вряд ли задающим слишком много вопросов.

Я выбираю пару медицинских ножниц, взвешивая переменные ситуации.

Я пыталась привязать характер Джеймса к шаблону без успеха; каждый раз, когда я думаю, что нашла в нём постоянство, он вносит отклонения. Пока что моё единственное конкретное открытие — что он живёт по какому-то моральному кодексу. Если бы это было не так, ему было бы всё равно спасать Клару. Если бы это было не так, он не предложил бы мне шанса доказать, что он ошибается. Основываясь на многих его действиях, я отнесла его к категории безрассудных и импульсивных; вместо этого он хочет быть уверен, что принимает правильное решение, прежде чем убить меня. Ещё одно несоответствие.

Это интересно.

Теперь мне кажется очевидным, что совесть Джеймса — единственное, что удерживает меня от вышвыривания. Если я дам ему вескую причину усомниться в моих намерениях, он, скорее всего, выбросит меня из вертолёта и отправится домой, не раздумывая. Я не могу рисковать, снова недооценивая его интеллект, кормя его хлипкой ложью. У меня нет выбора, кроме как остановиться на признании правды.

— Я раньше строила такие штуки, — говорю я.

— Что это значит?

— Это значит, иногда мне разрешают выполнять обычную работу. Работу на заводе. — Я собираю рулоны марли и пластыря из аварийного набора, пару пинцетов. — Часть нашего производства ещё не полностью автоматизирована, так что какое-то время моей работой был контроль за сборкой мини-вертолётов. От меня требовали запомнить не только руководство, но и схемы. Эти, — говорю я, оглядываясь по корпусу, — называются ПЖАРЛы. Персональные электрические воздушные рекреационные лифты. Гражданского класса. Я знакома с военной версией, потому что остров Ковчег — милитаризованное государство. Я вижу их повсюду. Я летала на них. Я знаю, на что они способны. — Затем я замолкаю, добавляя тихо: — Я не взломщик уровня гения. Но спасибо за комплимент.

Целую минуту Джеймс смотрит в разбитое лобовое стекло, молча и почти не двигаясь. Я никогда не видела тихого, задумчивого Джеймса, и переворот характера вызывает у меня тревогу. Мне приходит в голову, что за последние несколько минут я сказала больше, чем за последние годы.

— Мне следует отрезать твой рукав, — говорю я, наклоняясь вперёд. — Думаю, твоё тело пытается зажить вокруг пули...

— Если я стою больше живым, чем мёртвым, — говорит он, отодвигаясь вне досягаемости, — зачем тебя послали убить меня?

— Не знаю. — Медленно я откидываюсь на сиденье. — В то время мне не сказали, кто ты.

Он скрещивает руки, лишь слегка морщась. — И как только ты выяснила, кто я, ты решила изменить весь свой жизненный курс? Бросила жениха, покинула сестру...

покинула сестру

—...оставила плодотворную карьеру убийцы — всё ради меня? Я польщён.

покинула сестру

Слова застревают у меня в голове, повторяясь болезненной петлёй.

покинула сестру

покинула сестру

Напоминание почти перестраивает меня. Образы Клары пытаются заполонить мой разум: где она может быть, что они могли с ней сделать...

покинула сестру

Я отчаянно закрываю эти мысли, уходя всё дальше и дальше внутрь себя, пока не боюсь, что потеряла душу.

Когда я наконец поднимаю взгляд, я вижу, что Джеймс наблюдает за мной, его глаза сосредоточены на моём лице с таким любопытством, которое я никогда раньше не чувствовала. Солейдад только когда-либо смотрел на меня с подозрением; Себастьян — со смесью тоски и жалости. Никто никогда не изучал меня так, будто я могу быть интересной, или хуже того: реальной, многогранной личностью. Интенсивность взгляда Джеймса заставляет меня чувствовать себя голой.

Мне это не нравится.

— Мне правда стоит взглянуть на твою руку, — говорю я, нарушая тишину. — Если пуля сдвинется...

Джеймс потягивается, действие заставляет трескаться засохшую кровь на его лице. — Спасибо, но, думаю, я откажусь, — говорит он. — В прошлый раз, когда ты полезла на меня с острым предметом, ты перерезала мне горло.

Тихо я говорю: — Ты будешь вечно ставить мне это в вину?

Он поднимает брови. — Тот факт, что ты убила меня? Тот факт, что ты смотрела, как я умираю, без сожаления, а потом отправила меня на извлечение органов? Да, да, буду.

Редкий жар заползает мне в щёки, и Джеймс это не пропускает. Он не пропускает ничего, понимаю я.

— Но я только что спасла тебе жизнь, — указываю я. — У нас перемирие.

— Ладно. — У него дёргается мышца в челюсти. — Я задам тебе ещё один вопрос, и если ты ответишь на него честно, возможно, я позволю тебе взглянуть на мою руку.

— Я правда не хочу отвечать на больше вопросов.

— А я правда не думаю, что ты в положении торговаться, — парирует он.

Я подавляю вздох, готовясь.

После всех этих лет, я думала, привыкну к этому: слежка, допросы, постоянные подозрения, бесконечные угрозы моей жизни. И всё же, каким-то образом, быть ненавидимой Джеймсом чувствуется хуже. Он не кажется тем типом человека, который ненавидит многих, и я с удивлением обнаруживаю, как сильно меня беспокоит быть исключением.

— Ладно, — говорю я. — Какой твой вопрос?

— Когда ты в последний раз ела нормальную еду?

Это настолько неожиданно, что обезоруживает меня. Моя правая рука снова дрожит, и ножницы, которые я держала, со звоном падают на пол.

Моё сердце начинает бешено колотиться.

Роза? Роза, у меня болит живот. Роза...

Я замираю, забывая себя. Я могу только сидеть, мои глаза расфокусировываются, моё дыхание громкое в голове. Со мной что-то не так. Мои ноги холодные. Мои руки покалывают. Со мной что-то не так, и я не...

Роза, что со мной не так?

— Эй, — говорит Джеймс. — Ты в порядке?

Я поднимаю взгляд, и там Клара, сидящая в кровати, с улыбкой, которой я не видела неделями, разрывает буханку хлеба. Я стою у двери в своих ботинках, наблюдаю за ней.

Разве ты тоже не голодна, Роза?

Нет, лгу я ей.

Ты уверена?

Когда ты ешь, Клара, это как будто ем я.

— Розабель, — говорит он резко.

Я качаю головой. Я чувствую твёрдый стул подо мной, прядь волос, прилипшую к шее, свои руки, сжимающие друг друга. — Прости, каков был вопрос?

— Когда ты в последний раз ела нормальную еду?

Я тянусь за упавшими ножницами, и моя правая рука трясётся так сильно, что мне приходится схватить её левой, роняя в процессе остальные принадлежности. Со мной что-то не так. Со мной что-то не так, и это пугает меня. Я теряю контроль над своей маской и, кажется, не могу вернуть её на место. Может быть, потому что я не знаю, увижу ли я когда-нибудь снова Клару. Может быть, потому что допросы никогда не включали вопросов о моём благополучии. Или, может быть, потому что в теле Джеймса нет чипа. Нет аудитории, наблюдающей через его глаза. У меня не было приватного разговора с кем-либо годами, и с этим незнакомцем я чувствую себя в большей безопасности, чем с собственной сестрой, и это эмоционально дестабилизирует.

— Почему ты не отвечаешь на вопрос?

— Зачем ты спрашиваешь? — Я моргаю, пытаясь сосредоточиться. Кажется, я не могу вернуться в своё тело. — Зачем ты...

Я резко вдыхаю.

Голод, который я отсекала на протяжении дней, внезапно с рёвом возвращается к жизни, пронзая меня шокирующей, захватывающей дух болью. Это напоминание мне о том, что под всплесками адреналина моё тело медленно атрофируется, вытягивает питательные вещества из костей, метаболизирует само себя.

— Розабель, они тебя морят голодом?

Я качаю головой. Я качаю головой, и она не перестаёт, Клара не перестаёт плакать, не перестаёт кричать. У неё кровь на губах, размазанная по её землистым щекам. Ей снова три года, она грызёт свои пальцы. Четыре года, и я могу пересчитать её кости. Я сворачиваюсь вокруг неё каждую ночь, надавливая на её живот, чтобы она могла спать, запирая боль своими руками. Она хнычет часами, и я не могу выкинуть это из головы. Я никогда не могу выкинуть это из головы.

Я не могу перестать трясти головой.

Разве ты тоже не голодна, Роза?

— Нет, — говорю я вслух.

— Так ты защищаешь их? Охраняешь их? — Джеймс звучит сердито. — Отлично. Это уже две хорошие причины вышвырнуть тебя в океан прямо сейчас.

Я поднимаю взгляд, больше не в силах скрыть свою тревогу.

Не говоря уже о том, что я не ела три дня, я редко сплю полночи. Я не чувствовала тёплой воды на своей коже годами. Мой разум в последнее время всё больше подводит; моё тело не такое выносливое, каким могло бы быть. Единственная одежда, которой я когда-либо владела, — это обноски моей матери и отца. На мне вчерашние больничные халаты и изъеденный молью свитер, которым я когда-то вытирала кухонные столешницы. Я не занималась рукопашным боем два года. Дрожь в правой руке становится всё хуже, и это становится проблемой. Восстановление знает это. Чем слабее я становлюсь, тем больше они понижают уровень моих заданий. Чем слабее я становлюсь, тем меньше я стою.

Моим последним заданием было убить профессора в Академическом районе; Клаус пометил его как фанатика с потенциалом для внутреннего терроризма. Этот мужчина проводил так много времени со своими детьми, что мне потребовалось два дня, чтобы получить чистый выстрел. Это задание, как ожидается, продлится более месяца, и мне даже не приказали убить Джеймса; мне приказали использовать его.

Чтобы использовать его, мне нужно вдохновить его доверять мне, а он слишком умен, чтобы выжить на диете из лжи, — а это значит, что я должна быть готова расставаться со всё большей правдой. Но я хороша в своей работе только тогда, когда отключаюсь от собственной человечности. Голод помогает мне оставаться пустой. Я выживаю только благодаря тому, что свободно и тихо умираю снова и снова у себя в голове.

Работа с Джеймсом потребует доступа к моей душе, и мало что пугало меня больше.

Я поднимаю взгляд, в его глаза...

Джеймс

— Она просто потеряла сознание, — говорю я, вскидывая руки. — Я уже объяснял это раз четырнадцать. Понятия не имею, что случилось.

— И ты ничего с ней не делал?

— Нет, я ничего с ней не делал!

— Ладно, всем нужно остыть, — говорит Кенджи, откусывая морковную палочку. Он предлагает мне пакет, и я тянусь за морковкой, бормоча спасибо, когда он говорит: — Очевидно, Джеймс ничего не делал с этой девушкой, потому что если бы он имел хоть малейшее представление о том, что делает, то убил бы её днями раньше.

— Эй...

— Смотри, — говорит Кенджи, хрустя. — Я люблю тебя, ты знаешь, что я люблю тебя, и респект за возвращение домой в основном целым, но ты буквально сбрил годы с нашей жизни. Мы думали, что ты мёртв. — Он жуёт ещё секунду, затем: — Честно, если бы мы не были на седьмом небе от счастья, что ты дома прямо сейчас, я бы выбил из тебя всё дерьмо.

— Я присоединяюсь, — говорит Адам.

Кенджи тянется за ещё одной морковкой, затем кивает Адаму. — Закуски с каждым днем всё круче, чувак. Немного арахисового масла, тоже? В своём собственном контейнере? — Он откусывает ещё раз. — Ты сам резал эту морковь?

— Да, и у меня ещё есть яблочные дольки, — говорит Адам, перебирая рюкзак у своих ног. — Роман решил, что на этой неделе будет есть только яблоки.

— Разве на прошлой неделе он ел только бананы? — спрашивает Уинстон, перехватывая пакет с яблочными дольками.

— Да, но...

— Эй, — говорю я, наклоняясь вперёд. — Зачем вы назначили встречу, если даже не собираетесь со мной разговаривать?

— Я не назначал эту встречу, — говорит Кенджи. — Уорнер назначил. И мы на десять минут раньше, так что технически встреча ещё не началась. Это время перекуса.

— Да, — говорит Уинстон с кусочком яблока во рту. — Это время перекуса. Мы усердно работаем ради времени перекуса.

Я вздыхаю. — Вы знаете, где он?

— Кто? Уорнер? — Кенджи хрустит. Пожимает плечами. — Наверное, придумывает лучший способ убить тебя, чтобы Джульетта не узнала.

— Как она, кстати? — Я откидываюсь на сиденье. — Я ещё не видел её.

— Она в порядке. Небольшое улучшение. Она хотела навестить тебя в реабилитации, но доктор говорит, что её не стоит подвергать воздействию идиотов. Думают, это может быть заразно.

Я кидаю в него свою морковную палочку. — Не будь мудаком, — говорю я. — Я искренне беспокоюсь о ней.

— Если бы ты искренне беспокоился о ней, — говорит Уинстон, — ты бы не исчез вот так. Мы планировали твои поминки.

— Сколько раз я должен извиняться? Мне жаль. Мне правда жаль. Я извинялся миллион раз.

— Тебя здесь не было, — говорит Кенджи. — Ты не знаешь, каково это было. Даже когда мы получили звонок, чтобы забрать тебя вчера, людям было тяжело. Люди были действительно подавлены. Люди плакали.

— Ты плакал, — говорит Уинстон. — Я не плакал.

— Я сказал, люди плакали...

— Эй, ты видел Уорнера уже? — спрашивает Адам, поворачиваясь ко мне лицом.

— Да. — Я слегка напрягаюсь при воспоминании. — Хотя всего на секунду. Он пришёл навестить меня в реабилитации.

— Он что-нибудь сказал? — спрашивает Адам.

— Нет. Он просто смотрел на меня с порога.

Адам и Уинстон обмениваются взглядом.

— Что? — говорю я.

Кенджи проглатывает последний кусочек морковки, затем заглядывает в пустой пакет. — Да, эм, тебе следует знать, — говорит он, поднимая бровь в мою сторону. — Уорнер реально зол. Если бы он действительно попытался тебя убить, я бы его даже не винил. Джульетта плакала часов двенадцать подряд. Безутешно. Этот человек чуть не потерял рассудок... О, — говорит он Адаму, — эй, у тебя ещё есть эти жевательные мишки?

Я провожу руками по лицу, выдыхая через нос.

Адам подбрасывает маленькую упаковку Кенджи, цветное пятно описывает дугу через комнату. Кенджи ловит её легко, вертя пакетик в руках, прежде чем разорвать его.

Шуршащий пластик и искусственные фруктовые ароматы мгновенно переносят меня в другой момент. Обострённое чувство ползёт по моему телу, волны страха и возбуждения. Я понимаю тогда, что никогда не смогу смотреть на жевательных мишек, не вспоминая Розабель.

— Кто-нибудь знает, проснулась ли она уже? — спрашиваю я.

— Кто? Джиджи? Ей пять, бро, она уже не особо спит днём...

— Не Джиджи, — говорю я, борясь с волной раздражения. — Розабель.

— О. Да. — Уинстон кивает. Он всё ещё работает над своим пакетом яблочных долек. — То есть, я не знаю насчёт проснулась, точно, но она стабильна уже несколько часов. Сознание приходит и уходит.

— Несколько часов? — Я застываю. — Несколько часов, и никому не пришло в голову сказать мне?

Адам смеётся. — Не думаю, что люди будут рассказывать тебе что-либо ещё. Уорнер уже отозвал кучу твоих допусков. Она официально больше не твоя забота.

— Вы, блядь, шутите?

— Эй, — говорит Кенджи, указывая жевательным мишкой мне в лицо. — Выражайся. Ты же знаешь, дедушка Уинстон — нежный цветочек. Ненормативная лексика вянет его лепестки.

Уинстон резко поднимает взгляд. — Назови меня дедушкой ещё раз, мудак, я осмелю тебя...

— Ребята, можете быть серьёзными на секунду? Пожалуйста? — Я выпрямляюсь, в стрессе. — Как, чёрт возьми, это справедливо? Я реально отправился на остров Ковчег и вернулся живым с разведданными, и меня наказывают за это...

— Джеймс. Смотри. — Кенджи высыпает ещё жевательных мишек на ладонь, выбирает двух красных и отправляет их в рот. — Не думаю, что ты понимаешь, — говорит он, жуя. — Это, несомненно, одна из самых тупых, самых опасных вещей, которые ты когда-либо делал в своей жизни. Тот факт, что ты отправился в Ковчег без разрешения, достаточно плох. Но ты едешь аж в Город Фашистов и что? Привёз домой сувенир?

— Она не была частью первоначального плана...

— Не уверен, что у тебя был первоначальный план, — бормочет Уинстон.

— Больно, — говорит Адам, смеясь.

У меня напрягается челюсть. — Когда она предложила помочь мне выбраться с острова, я решил воспользоваться её помощью — и избавиться от неё, как только она станет неудобной. Я поступал умно.

Кенджи качает головой. — Не-а. Она стала неудобной в ту же минуту, как перерезала тебе горло.

— Смотри. — Я наклоняюсь вперёд, локти на коленях. — Я не был уверен, была ли она, типа, законно беглецом от Восстановления. Не сложно поверить, что некоторые люди на острове там против своей воли, верно? Им не разрешают уезжать без разрешения. И было достаточно доказательств, указывающих на то, что она могла быть в реальной опасности. Я видел, как солдат ударил её по голове, пока увозили её сестру в приют...

— Ты действительно видел, как её сестру увезли в приют? — спрашивает Адам. — Или она просто сказала тебе, что так было?

Я выдыхаю, предпочитая не отвечать на это.

— Восстановление коварно, — говорит Кенджи, осторожно выбирая ещё одного жевательного мишку. — Ты не знаешь, какую чушь они могли подстроить, чтобы заставить тебя поверить, что эта девушка может быть невиновна. И мне очень не хочется тебя разочаровывать, но, судя по всему, что ты рассказал нам о своём времени там, похоже, они устроили тебе ловушку, и ты прямо в неё угодил. Ты привёл эту девушку прямо в самое сердце всего здесь, и мы не знаем, кто она.

— Я пытался это выяснить, — говорю я, проводя руками по волосам. — Она буквально рухнула. Я думал, она, может, умирает. — Я вздыхаю. — Я не исцелял её. Я не помогал ей больше, чем это было абсолютно необходимо. Я просто подумал, что оставить её в живых для допроса может быть полезно. Разве я не заслуживаю за это никакого признания? Что ещё я должен был делать?

— Можно было выкинуть её в океан, — спокойно говорит Уинстон, откусывая ещё один ломтик яблока.

Кенджи кивает на это, затем загибает пальцы: — Можно было выкинуть её в океан; можно было зарезать её в горло; можно было никогда не принимать помощь от врага с самого начала...

— У меня было недостаточно доказательств, чтобы убить её, — я почти кричу. — Она была безоружна; она явно подвергалась насилию; у неё могло быть законное основание искать убежища. Кроме того, что это за убийца, который падает в обморок посреди задания?

— Умный, — говорит Кенджи, хватая рюкзак. Он начинает в нём рыться. — Почему здесь так много влажных салфеток? Где эти маленькие крекеры, похожие на рыбок?

— По крайней мере, он вернулся домой, — говорит Адам, вступаясь за меня. («Проверь боковой карман», — говорит он Кенджи.) — Никто никогда не отправлялся в Ковчег и не возвращался домой, верно? Это чего-то стоит.

— Возражение, — говорит Кенджи. — Это как если бы ребёнок поджёг дом ради забавы, сжёг его дотла ради забавы, но сумел выбраться живым. Мы рады, что ребёнок жив, но всё ещё злы на ребёнка.

— Я не ребёнок, — мрачно говорю я.

Кенджи поворачивается ко мне. — Ты ребёнок. Ты доказал, что ты ребёнок, когда отправился в несанкционированную разведку и вернулся домой, ища медицинской помощи для наёмницы, которая тебя убила. Серьёзно. Джеймс. Я люблю тебя. Я умру за тебя. Я отрежу себе руку прямо сейчас, если тебе это нужно. Но что, блядь, с тобой не так?

— Слушай, я знаю, что накосячил — теперь я понимаю, что не должен был приводить её сюда — просто... не знаю, в ней есть что-то другое. Я правда думаю, что в ней есть что-то другое, и если дать мне немного времени, чтобы разобраться, я думаю, она могла бы стать очень важным ресурсом для нас...

Кенджи закатывает глаза так сильно, что это практически предложение.

— Что? — требую я. — Почему в это так сложно поверить?

— Нет, ты прав, — говорит Уинстон, вырывая пакет из рук Кенджи. — Мы все видели девушку, и в ней определённо есть что-то другое. — Он встречается со мной взглядом. — Она красивая. Очень красивая. Эфирная, выглядит-как-с-картины красивая...

— Я не это имел в виду.

— О, чёрт, — говорит Уинстон, засовывая руку в пакет. Он сияет Адаму. — Ты на этот раз взял хорошие соки в коробочках.

— Бывают плохие соки в коробочках? — Кенджи забирает пакет у Уинстона. — Я люблю все соки в коробочках одинаково.

— Смотри... я не это имел в виду...

— Алия вчера ходила за продуктами, — говорит Адам, игнорируя меня. — Я сказал ей, что тебе нравится вкус фруктового пунша...

— Эй, — говорю я снова, раздражённо. Никто не смотрит на меня. Никто меня не слушает. Боже, это именно тот мусор, который сперва толкнул меня за край.

Никто не воспринимает меня всерьёз.

— Да, ладно, она красивая, — говорю я, признавая это на выдохе. — Она очень красивая. Но не поэтому я привёл её сюда. Я не настолько тупой...

— Бро. — Кенджи вставляет соломинку в свою коробочку с соком. — Буквально никто в это не верит.

— Это правда!

Кенджи пожимает плечами. — Как скажешь, малыш. — Теперь он улыбается, его глаза горят едва сдерживаемым смехом. — В любом случае, Уорнер разъебёт тебя.

— Но я не...

Адам бросает взгляд на часы. — Эй, мне скоро забирать Романа. Думаешь, он опаздывает?

— Уорнер никогда не опаздывает, — говорим мы все хором.

Как раз в этот момент открывается дверь.

Джеймс

— Что вы трое здесь делаете? — Уорнер делает один шаг в комнату, прежде чем резко остановиться.

Вид его настолько знаком, что пугает меня; я не видел его по-настоящему несколько дней, и иногда я забываю, как сильно мы похожи. Это как смотреть в неправильное зеркало. Наши глаза разного цвета, и его волосы чисто золотые, в то время как мои больше похожи на бронзовый беспорядок, но нашу ДНК не спутаешь. Когда я смотрю на него, я вижу дом.

В настоящее время чувство не взаимно.

— Что ты имеешь в виду? — говорит Кенджи Уорнеру, потягивая через соломинку. — Время перекуса. Мы всегда используем эту комнату для перекуса.

— Эм, я думал, мы должны быть здесь, — говорит Уинстон. — Разве мы не должны быть здесь?

Выдох Уорнера медленный и контролируемый. — Нет.

— О.

— Эй, — говорю я, кивая ему.

Уорнер поворачивается ко мне с холодным, непостижимым выражением, и внезапно он не мой старший брат, мой наставник, мой пример для подражания, парень, с которым я живу десять лет. Сейчас Уорнер воплощает каждый дюйм своей репутации, и я клянусь, моя жизнь проносится перед глазами.

Аарон Уорнер Андерсон — живая легенда.

Иногда я забываю, насколько пугающим он может быть. Его глаза нереально бледного зелёного оттенка, настолько пронзительные, что иногда даже сложно поддерживать зрительный контакт с ним.

— Вставай, — тихо говорит он.

Мои глаза расширяются. — Э-э... что?

— Сейчас, — говорит он. — Мы уходим.

— Уходим? — Я оглядываюсь. — Но...

— Да, я, наверное, свалю отсюда, — говорит Адам, застёгивая рюкзак. — Увидимся завтра?

Кенджи встаёт, чтобы обнять Адама, хлопая его по спине, когда отстраняется. — Эй, можешь завтра принести те фруктовые рулетики? Те жевательные, со шутками, напечатанными на обёртке внутри?

Адам ухмыляется. — Да.

Уинстон трясёт пустой коробочкой сока. — Поцелуй детей за нас. Я заскочу завтра около полудня. Скажи Роману, мы строим роботов на выходных.

— Передам, — говорит Адам, всё ещё улыбаясь. — Он будет в восторге. — Он кивает Уорнеру, затем подбрасывает ему что-то. — Как и обещал.

Уорнер ловит подношение, затем поднимает взгляд. — Спасибо, — тихо говорит он.

— Эй, я не знал, что ты любишь желейные бобы, — говорит Кенджи, заглядывая ему через плечо. — Ты скрывал от нас. Тебе стоит присоединиться к нам на перекус...

— Они для моей жены, — резко говорит Уорнер.

— Что? У тебя есть жена? — Кенджи набрасывает руку на Уорнера и сжимает. — Ты женат? Поздравляю, чувак. Понятия не имел. Ты буквально никогда об этом не упоминаешь.

— Заткнись. — Уорнер отталкивает Кенджи, который только выглядит довольным, что вывел его из себя. Затем, ни с того ни с сего, Кенджи швыряет свою пустую коробочку сока мне в голову.

— Ай, какого чёрта...

Вставай, — беззвучно говорит он губами.

Я поднимаю взгляд и вижу, что Уорнер наблюдает за этой сценой, изучая меня бесстрастно, пока засовывает конфеты в карман. Он закатывает рукава рубашки, затем скрещивает руки.

На нём лавандовый.

Он единственный парень, которого я знаю, кто может носить лавандовый свитер и при этом оставаться пугающим.

— Итак, увидимся с вами, ребята, на ужине на следующей неделе? — Адам смотрит на Уорнера, направляясь к двери. — Алия надеялась навестить Джульетту.

Уорнер кивает. — Она будет рада. Джеймс готовит.

— Что? — Я застываю. — Я не соглашался готовить.

— О. — Адам щёлкает пальцами, переводя внимание на меня. — Тебе следует знать, — говорит он, — Роман больше не ест брокколи, рис или расплавленный сыр. Пасту он будет есть.

— Тогда он будет голодать, — говорю я. — Всё, что я умею готовить, — куриные грудки и протеиновые коктейли. Яйца. Может, гамбургер.

— Ты не готовишь протеиновые коктейли, — говорит Уинстон.

Я киваю ему. — Спасибо, что подтвердил мою точку зрения.

— Я приготовлю ему пасту, — предлагает Уорнер. — Ему нравится с красным соусом, да?

Адам качает головой, взваливая рюкзак на плечо. — Больше нет. Только с сырным соусом.

Уорнер хмурится. — Я думал, он не ест расплавленный сыр.

— На хлебе или овощах. С сыром в пасте он согласен, — объясняет Адам. — Но только если это белый сыр. Жёлтый он не тронет.

— Что происходит с твоими детьми, чувак? — говорит Кенджи, потрясённый. — Когда я рос, был выбор между едой и отсутствием еды. И я всегда выбирал еду.

— Джиджи съест всё, что угодно, — говорит он, пожимая плечами. — Роман зацикливается на этом.

Хмурь Уорнера углубляется. — Думаю, мне нужно поговорить с Романом. Но сначала мне нужно поговорить с другим ребёнком. — Ко мне он говорит: — Вставай.

— Я не ребёнок, — я практически кричу.

— Ты прав. Большинство детей учатся стоять к году. Сколько тебе лет?

Неохотно я поднимаюсь на ноги. — Ладно, хорошо, я встал. — Я протягиваю руки. — Куда мы идём?

— Господи, какие яйца у этого пацана, — бормочет Уинстон. — Я бы уже обоссался.

Уорнер задерживает на мне взгляд чуть дольше, громко выдыхает, затем покидает комнату.

Просто покидает комнату.

— Эй, — кричу я ему вслед. — Куда мы идём?

Дверь с тихим щелчком закрывается.

— Тебе лучше догнать его, — говорит Кенджи, собирая обёртки от перекуса.

— Что, чёрт возьми, происходит? — требую я, оглядываясь. — Куда он пытается меня отвести?

— Туда, где не найдут тело, — говорит Уинстон.

Адам смеётся.

— Да ладно, как ты можешь думать, что это смешно?

— Не знаю, — говорит Адам, бросая взгляд на часы. — Я, вроде как, надеюсь, что он всё-таки надерёт тебе задницу. Ты понятия не имеешь, через что мы прошли за последние несколько дней.

Вздыхая, я зажмуриваюсь.

Я думал, что мягкие насмешки и постоянное сюсюканье были плохи до того, как я отправился в Ковчег. Я думал, что, по меньшей мере, возвращение домой живым вызовет некоторое уважение, если не откровенное восхищение за выживание в невыживаемом. Вместо этого, похоже, я всё ухудшил.

Они никогда не дадут мне этого забыть.

Когда я наконец догоняю Уорнера в коридоре, он не останавливается. Он даже не замедляется.

Он лишь бросает на меня взгляд и говорит: — Идиот.

— Мне жаль... Слушай...

— Ты извинишься.

— Я извинился, — говорю я, подстраиваясь под его шаг. — Я извиняюсь. Я извинился перед всеми...

— Ты извинишься перед Джульеттой. Ты сделаешь это сегодня. Ты будешь сидеть с ней столько, сколько она захочет, и ты не будешь рассказывать ей истории о том, как тебя взорвали с дерева или как у тебя вырезали органы. Ты никогда больше не сделаешь с ней такого. — Он внезапно останавливается, поворачивается ко мне лицом. — Ты понимаешь меня? Ты никогда, никогда больше не сделаешь ничего настолько тупого, или я клянусь тебе, Джеймс, ты будешь жить, чтобы пожалеть об этом.

Я опускаю глаза на свои ботинки, на отполированные бетонные полы под ногами. В этот момент я чувствую больше вины, чем страха. Я знаю, о чём на самом деле его гнев. Я знаю, как сильно он меня любит, даже если он признал это всего один раз, по умолчанию, когда Джульетта пыталась помирить нас в споре и сказала: Ладно, достаточно — вы двое любите друг друга, и Уорнер не стал её поправлять.

Этот человек практически вырастил меня.

Я люблю Адама до смерти, но когда мы свергли Восстановление и он решил, что хочет тихой, нормальной жизни — я отправился прямо к Уорнеру. В то время он был братом, которого я едва знал, тем, кого я только что встретил.

Я попросил его взять меня.

В одиннадцать лет я даже не понимал масштабов того, о чём просил; я просто знал, что не хочу тихой, нормальной жизни. Я только что обнаружил, что у меня есть способность к исцелению; я только что обнаружил своё семейное наследие; и было больше, чему я хотел научиться, больше, кем я хотел стать. Я знал, что не смогу достичь своих целей с Адамом, потому что даже тогда я понимал разницу между моими братьями.

Адам хотел мира. Уорнер хотел справедливости.

Но я понял в юном возрасте, что нельзя добиться мира, не обеспечив справедливость; и когда ты живёшь под тиранией, нельзя обеспечить справедливость без насилия. Я не хотел жить пассивной жизнью. Кроме того, я не был слепым. Я видел, как мир смотрит на Уорнера: с тем благоговением и страхом и уважением, о которых я всегда мечтал. Он упорно трудился для такой власти, проживая пугающую и побуждающую жизнь, которая заставляла меня думать, что он неуязвим.

Я хотел быть им.

Уорнер и Джульетта без колебаний взяли меня в свой дом. Они были молодожёнами, погружёнными в хаос послереволюционной эпохи, пытаясь перестроить изуродованный мир, но они никогда не заставляли меня чувствовать себя обузой. В детстве Адам был слишком занят борьбой за нашу жизнь, чтобы быть рядом в моём детстве; я проводил большую часть времени в одиночестве, защищая себя, живя полусиротским существованием. В отличие от этого, Уорнер редко выпускал меня из виду. Он взял меня под своё крыло, обучая и тренируя меня. Перестраивая меня. И в силу жизни в его доме я видел проблески его, в которые большинство людей не поверит. Более мягкие версии его; смеющиеся версии. Любящие версии.

Сейчас всего этого нет. Сейчас он — неуязвимый щит. Стена изо льда.

Он расстроен.

— Итак, э-э, как она? — спрашиваю я пол. — Врачи всё ещё беспокоятся?

Я слышу, как он вздыхает. Он переминается, его ботинки отворачиваются от меня. — Ей лучше, — тихо говорит он. — Теперь, когда ты дома.

— Я пойду к ней сейчас, — говорю я, поднимая взгляд. — Я отправлюсь в дом прямо сейчас...

— Ты пойдёшь, — мрачно говорит он, — когда я закончу с тобой.

Я открываю рот. Закрываю. Пробую снова. — Что это значит?

Он снова начинает идти. — Это значит, у нас ещё много дел до конца дня.

— Погоди... что происходит? — Я бросаюсь за ним, мои шаги эхом разносятся по отполированному бетонному коридору. — Куда мы идём?

— Сделай смелое предположение, — сухо говорит он.

— Почему ты просто не ответишь на мой вопрос?

— Почему ты задаёшь так много вопросов? — парирует он.

— Для ясности, — говорю я. — С какой ещё стати я бы задавал вопросы?

— Твоя самоуверенность изнуряет.

— Самоуверенность? Ты думаешь, я самоуверен, потому что хочу знать, что мы делаем, прежде чем мы это делаем?

— Да.

— Это безумие...

— Джульетта избаловала тебя.

— Ты избаловал меня, — отстреливаюсь я.

— Заткнись.

Теперь я улыбаюсь, легко поравнявшись с ним. Я смотрю на Уорнера краем глаза, гадая, будет ли он ругать меня ещё больше, но нет. Странно. Однажды, будучи ребёнком, я уронил стойку с гирями себе на руку, сломав её в двух местах, и его злой (паникующий) тирад длился час. Эта речь длилась всего несколько минут.

И тогда меня осеняет:

— Ты даже не так уж зол, да? — говорю я, и моё настроение поднимается. — Ты на самом деле немного впечатлён мной, да?

Уорнер не смотрит на меня.

— Да, да? — Теперь я возбуждён. Напряжение ослабляет мои плечи. Моя улыбка расширяется. — Ты думаешь, я потрясающий. Ты думаешь, я гений, потому что вернулся живым...

— Я думаю, ты идиот, — резко говорит он. Он останавливается перед закрытой дверью, бросая на меня предупреждающий взгляд. — Ты думаешь, возвращение живым — это повод для гордости? Ты думаешь, смерть — худшее, что может с тобой случиться? Умереть — легко. Выносить собственную боль — это милость. Ад — это когда тебя заставляют оставаться в живых, наблюдая, как твои враги забирают того, кого ты любишь — пытают того, кого ты любишь, — пока ты бессилен спасти их. Иногда мы молимся о смерти, Джеймс. Иногда выбраться живым хуже, чем смерть.

Это немедленно убивает улыбку на моём лице.

— Но это, — говорит Уорнер, приглушённо, пока достаёт что-то из кармана, — возможно, интересный результат времени, проведённого тобой на острове.

Он поднимает маленький синий чип, который я вырвал из белки. Уже не окровавленный. Он явно его изучал.

Мне удаётся осторожная улыбка. — Так... я справился хорошо?

— Ты доставил наёмницу Восстановления прямо в эпицентр сопротивления, предоставив ей доступ к каждому высокопоставленному лидеру оппозиции. Ты привёл её сюда без раздумий, даже не проверив на скрытое оружие...

— Я проверял, на самом деле, — торопливо говорю я. — Я обыскал её...

— Ты обыскивал у неё в голове? — спрашивает он, перебивая. — Ты отодрал её кожу, чтобы просканировать на наличие технологий слежения, трекеров, тонких взрывчатых веществ...

— Дерьмо. Нет. — Я делаю сдавленный вдох. — Нет. Я этого не делал.

Уорнер прикасается рукой к двери, она сканирует его данные, через мгновение с шипением разгерметизируясь. Он открывает её, и я следую за ним в тёмную комнату, свет включается по мере нашего входа в узкий коридор. Я никогда раньше здесь не был. Внутренний вестибюль открывается в большую комнату, скудно обставленную, её единственной отличительной чертой является массивное окно, занимающее одну стену. Я делаю двойной взгляд.

По другую сторону лежит Розабель в больничной кровати.

Вид её останавливает меня на месте.

Джеймс

Я не видел Розабеллу тридцать шесть часов.

Когда она потеряла сознание в вертолёте, я инстинктивно поймал её, притянув к себе, чтобы она не выпала из открытой двери. Ремни безопасности — и куча других функций — вышли из строя после того, как я угнал трицикл у Джеффа, что означало, что мне пришлось держать Розабеллу у своей груди оставшиеся тридцать минут полёта. Она была такой маленькой и тревожно лёгкой, что собрать её в своих объятиях было почти слишком легко, её щека прижалась к моей шее. Я проверил рану над её глазом, а её кожа была словно шёлк, такая мягкая.

Полчаса я крепко держал её здоровой рукой, управляя аппаратом повреждённой. Когда мне наконец удалось посадить вертолёт, мне пришлось нести её через густой лес и крутую местность. К тому времени, как я добрался до ближайшего городка, я был настолько выжат, что чуть не упал на колени, держа Розабеллу словно подношение.

Даже сейчас, вспоминая это, моё сердце начинает неровный стук. Держать её казалось естественным и лёгким, словно я делал это сто раз. Я не мог понять свою реакцию на неё тогда, и не понимаю свою реакцию сейчас. Всё, что я знаю, — это то, что инстинкт защищать её приходит ко мне так естественно, что мне приходится сознательно работать, чтобы заглушить его. Чёрт, я даже не мог удержаться, чтобы не потянуться к ней, когда она собиралась убить меня.

Я сглатываю, глядя на неё через окно.

Это плохо. Это действительно плохо. Кровь теперь активно приливает к голове, делая меня ещё тупее. Я всё ещё чувствую её под своими руками. Её запах всё ещё живёт в моей голове.

— Ты закончил? — мрачно спрашивает Уорнер, снимая со стены светящийся планшет. — Или тебе нужно ещё время наедине со своими заблуждениями?

Это мгновенно проясняет мои мысли.

Я смотрю на него, смущение излучает медленный жар вверх по шее. Уорнер обладает сверхъестественной способностью чувствовать эмоции людей. Это проявляется и в более мощных формах — он может красть чужие способности — но большую часть времени его сверхсила просто делает жизнь очень неловкой для остальных.

— Я в порядке, — говорю я, выдавливая улыбку.

Уорнер сканирует планшет, пока говорит. — Как ты знаешь, пациентка была без сознания по прибытии. Она получила закрытую черепно-мозговую травму, приведшую к линейному перелому черепа и умеренному отёку глазницы, но в целом ограниченное повреждение самого глаза. У неё было обезвоживание и опасное недоедание. У неё была повышенная частота сердечных сокращений, несмотря на бессознательное состояние — очень необычно — и синяки, покрывающие большую часть её тела. Синяки, всего сорок семь, были точно одинакового размера и формы, что заставляет нас предположить, что они появились одновременно и были вызваны одним и тем же оружием. Пока нет теорий, какое именно оружие могло их вызвать, хотя постоянство повреждений указывает на стандартизированные пытки. В остальном мы провели несколько сканирований на скрытые технологии, и она чиста.

Он смотрит на меня. Я чувствую, как он смотрит на меня.

Но я снова смотрю на Розабеллу. Линейный перелом черепа. Обезвоживание и опасное недоедание. Синяки, покрывающие большую часть тела. Стандартизированные пытки. У меня действительно плохая реакция на эти новости.

Я чувствую это: скачок пульса, гнев, собирающийся внутри меня. Я сжимаю и разжимаю кулаки, пытаясь стряхнуть это чувство. Я не знаю эту девушку. У меня нет причин чувствовать что-либо, кроме ненависти к этой девушке. Но я продолжаю слышать в голове её сломанный, отчаянный голос —

Пожалуйста

Скажи им, чтобы они были с ней ласковы

Она всего лишь ребёнок

Я знаю, насколько жестоким может быть Восстановление. Я знаю, что они делают с людьми, как загоняют их в землю, сводят с ума.

Что, чёрт возьми, они с ней сделали? Зачем?

С закрытыми глазами Розабелла выглядит нереальной, хрупкой. Её бело-белокурые волосы длиннее, чем я ожидал, выпущены из практичного узла, распластаны под её головой. Её руки сложены поверх простыни, аккуратно сложенной у её талии. Её травмы залечены, кровь стёрта с её лица. Она выглядит ненастоящей, как фарфоровая кукла. Трудно поверить, что это та же девушка, которая убила меня и бесчисленное множество других.

Уорнер прочищает горло, раздражённо.

— Очевидно, Восстановление предвидело бы подобные сканирования, — говорит он. — Они не отправили бы её сюда с доказательствами её намерений, вплетёнными в её ДНК. На самом деле, возможно, они выбрали её для этой миссии именно потому, что она не несёт в своём теле доказательств их технологий — что, как у меня есть основания полагать, чрезвычайно редко среди населения Ковчега. Однако, на внутренней стороне её правого предплечья есть явный, плохо заживший шрам. Учитывая медицинские достижения, созданные Восстановлением, это крайне необычно и, возможно, самое интересное в ней. Либо они не могут удалить этот шрам по какой-то непостижимой причине, либо они хотят, чтобы она носила этот шрам в качестве наказания. Или напоминания.

— Напоминания о чём? — спрашиваю я, отрывая глаза от Розабеллы. — Наказания за что?

— Это ещё предстоит выяснить.

Мой гнев только усиливается. — А что насчёт синяков? Недоедания? Ты же сказал, что они её пытали.

Раздражение Уорнера по этому поводу очевидно.

— Прекрасно, — говорит он, вставляя планшет обратно в держатель. — Полагаю, мы сделаем это сейчас. — Он делает осторожный вдох, прежде чем встретиться с моим взглядом. — Погаси свои надежды и мечты. Не существует сценария, в котором её намерения были бы честными. Не дай обмануть себя её внешностью. Восстановление любит разрушать лики невинности; они находят извращённое удовольствие в том, чтобы выковать убийц из самых непритязательных фигур, особенно молодых женщин, проявляющих и физический, и умственный потенциал в детстве. Фактически, им очень на руку, что она выглядит маленькой и хрупкой, — он смотрит мне в глаза, — Они сделали то же самое с Джульеттой.

— Но —

— Я бы предположил, что ей примерно твой возраст, плюс-минус, — Уорнер бросает взгляд на неё через окно, — что означает, что её формирующие годы прошли под имперской эрой Восстановления. Я был бы шокирован, если бы её не готовили к этому с нежного возраста. Так что выбрось это из головы, — говорит он. — Она не хрупкая невинность. Она также не считает тебя своим героем. Ты не спас ей жизнь. Она не бежит от своих похитителей, и она не помогла тебе сбежать с острова в надежде найти лучшую жизнь —

— Тогда почему они морили её голодом? Почему они причинили вред её сестре?

— Джеймс. Ты уже это знаешь.

— Да, — говорю я, скрещивая руки. Затем, цитируя Уорнера: «За редкими исключениями, на Восстановление в целом можно положиться в том, что они контролируют людей с помощью принуждения, шантажа или пыток. Иногда всех трёх». Но разве это не доказывает мою точку зрения? Её пытают. Вероятно, шантажируют.

— Её ситуация не является необычной и никоим образом не доказывает, что она испытывает симпатию к тебе или нашему делу, — говорит Уорнер. — На самом деле, если девушка любит свою сестру, как ты, кажется, веришь, это только ухудшает ситуацию.

Я поднимаю брови. — Как это ухудшает?

— Ей есть что терять, — говорит он, подходя к окну. — И она уже доказала, что готова убить тебя ради достижения своих целей.

Я выдыхаю, удивлённый тяжестью этого удара. Я даже не осознавал, насколько высоки были мои надежды, пока они не рухнули. Это, честно говоря, немного смущает.

— Да, — тихо говорю я. — Ты прав. Конечно, ты прав. Я не знаю, что я —

Тогда что-то щёлкает у меня в голове.

Мои глаза расширяются в чём-то, близком к ужасу. — Святое дерьмо, — выдыхаю я. — Ты привёл меня сюда, чтобы убить её?

Уорнер мгновенно выглядит омерзительным. — Десять лет жизни со мной — обучения у меня — а ты всё ещё снова и снова прибегаешь к ругани. Я виню Кента. Он воспитал тебя так, чтобы ты думал, что говорить как преступник — это нормально.

— И Кенджи, — указываю я. — Кенджи вдохновляет меня ежедневно.

Челюсть Уорнера напрягается. — Тебе не нужно убивать её сегодня, — говорит он, отвечая на мой вопрос. — Сегодня я хочу, чтобы ты вошёл туда и поговорил с ней. Я хотел бы понаблюдать за вашим взаимодействием.

— Эм. — Я смеюсь, но получается сдавленно. — Почему?

— Они используют тебя, Джеймс, — говорит он, полностью поворачиваясь ко мне. — Они уже использовали тебя. Она уже манипулировала тобой настолько бесшовно, что ты не видишь ниточек. Ты был достаточно наивен, чтобы привести её сюда, и теперь нам приходится управлять ситуацией. Переписать правила в нашу пользу.

— Ты действительно думаешь, что всё так плохо?

— Да.

Я выдыхаю. — Ладно. Так ты не хочешь, чтобы я её допрашивал? Ты просто хочешь, чтобы я поговорил с ней?

— Она ожидает допроса, — говорит Уорнер. — Она ожидает, что с ней будут обращаться как с преступницей, что она будет в обороне. — Он начинает медленно расхаживать. — Если она наёмница Восстановления, её порог страдания будет высок. Она, вероятно, подвергалась невыразимой жестокости, подобной которой мы никогда не применяли бы в наших собственных процедурах. Какие бы трудности она ни испытывала у нас под стражей, для неё это будет ничто. Даже легко.

— Чего она не ожидает, — говорит он, рассеянно вращая обручальное кольцо на пальце, — так это того, что с ней будут обращаться с каким-либо добром. Она не ожидает, что кто-то позаботится о её благополучии. Она не ожидает, что с ней будут обращаться по-человечески.

— По-человечески? — говорю я с улыбкой. — Ты сейчас звучишь как Джульетта.

Он останавливается, глядя в окно. — Я знаю, что ты сказал это как оскорбление, так что считай себя удачливым, что ты мне нравишься настолько, чтобы я не убил тебя за неуважение к моей жене.

Это заставляет меня громко рассмеяться.

Уорнер задерживает на мне взгляд на удар сердца, в его глазах приглушённый юмор. Иногда мне кажется, что Уорнер тайно любит, что я рядом, потому что хотя я, наверное, бешу его до чертиков, я единственный, кто его не боится. Что бы он ни говорил, я знаю, что он никогда не причинит мне вреда. Он мой старший брат, и я искренне люблю этого парня.

Лицо Уорнера меняется, когда я думаю об этом, эмоция мелькает на его чертах, прежде чем он отворачивается.

— Я часто пытаюсь думать так, как думает Джульетта, — тихо говорит он. — У неё более вдумчивый, целостный взгляд на мир, чем у меня. И сейчас я взвешиваю свои варианты. Мы не можем действовать без чётко определённого плана. И прежде чем я решу, какой курс действий лучший, я хотел бы знать, каким преимуществом ты обладаешь над ней.

— С чего ты взял, что у меня есть какое-либо преимущество над ней?

— Потому что она произносит твоё имя во сне.

Удар удовольствия пронзает меня. Автоматический выброс эндорфинов. — Что? Правда?

— Нет.

— Вау, ладно, иди ты.

Уорнер на самом деле улыбается.

Это одна из его редких улыбок, ямочки появляются и исчезают, только чтобы вскружить тебе голову. Он превращается из убийцы в соседского парня и обратно в убийцу за две секунды. — Посмотри, как ты разочарован, — мягко говорит он. — Как ты обрадовался, когда подумал, что прислужница Восстановления, посланная сюда убить тебя и всю твою семью, видит о тебе непристойные сны.

— Знаешь, — говорю я, скрещивая руки, — я действительно, действительно ненавижу, что ты можешь чувствовать чужие эмоции.

— Не слишком жалей себя. — Выражение лица Уорнера охладевает. — Представь себе управление нескончаемым психическим потоком каждого человека, с которым я сталкиваюсь. Ты понятия не имеешь, какой эмоциональный мусор мне приходится просеивать каждый день. Иногда я не слышу собственных мыслей. — Он отворачивается. — Жить с тобой, пока ты переживал половое созревание, например, было особым видом ада. Иногда мне кажется, ты всё ещё переживаешь его.

Я хмурюсь. — Мне не нравится слышать, как ты говоришь слово половое созревание. Вообще, я думаю, мне не нужно слышать, как ты произносишь это слово снова —

Уорнер поднимает руку, чтобы заставить меня замолчать, как раз когда веки Розабеллы вздрагивают.

Её руки дёргаются.

Она медленно открывает глаза, щурясь изучая комнату. Я наблюдаю, как она разбирается с дезориентацией, почти садясь в внезапной вспышке паники. Она, кажется, разбирается с вещами поэтапно, в конце концов приходя в себя, осваиваясь в новом окружении. Затем она поворачивает голову, всё ещё мягко моргая, и смотрит прямо на меня.

Я цепенею.

Нет, не прямо на меня. Она смотрит в этом направлении, её затуманенные глаза собираются в фокус, отслеживая линию окна. Пытается разгадать загадку. Даже сейчас, понимаю я, она знает, что за ней наблюдают.

— Не дай себя обмануть, — тихо говорит Уорнер. — Иди туда, будучи настороже.

— Да. — Я делаю вдох. — Да, ладно. — Я колеблюсь, когда мне в голову приходит мысль. — Эй, её уже кормили?

Уорнер переминается с ноги на ногу. — Жидкости вводились внутривенно, но она ещё не ела ничего твёрдого, нет. А что?

— У меня есть идея.

Розабелла

Может, мне это снится.

Проблема в том, что мои глаза открыты. Проблема в том, что ослепительный свет верхнего освещения не романтичен. Проблема в том, что ровный звуковой сигнал медицинских мониторов накручивает во мне напряжение, которое закручивается ещё туже, хотя мои волосы распущены, освобождены от утилитарного узла. Проблема в том, что я не в безопасности, хотя моё тело чувствует себя сильнее, лучше — так, что я не могу определить. Я закрываю глаза, заставляя себя сделать глубокий, ровный вдох, но галлюцинация усиливается, мои чувства атакованы слюнки текущим ароматом мяса, приготовленного на открытом огне; мой желудок сжимается от обещания еды. Медовые ароматы пассерованного лука и чеснока наполняют мою голову. Я чувствую запах мяты и базилика. Лимон. Перец. Сыр.

Бред.

Я открываю глаза.

Я слышу, как моё сердце бьётся в груди; его движения громко отражаются на мониторе — таким, каких я не видела годами. Оборудование в этой комнате старое, за исключением того, что выглядит новым. Мне и в голову не пришло подумать, что у них здесь может не быть тех же технологических достижений. Я хмурюсь. Где?

Не сон.

Я говорю себе, что прибыла в Новую Республику.

Фаза первая завершена.

Я бы с облегчением вздохнула, если бы не могла вспомнить, как приземлилась здесь. Детали, описывающие мой въезд на вражескую территорию, отсутствуют; там, где должны быть воспоминания, только пустота. Я была во власти повстанцев в бессознательном состоянии, и я понятия не имею, как могла себя выдать или что они могли со мной сделать. Я умоляю свой разум использовать рассудок: сохранять спокойствие. Держаться курса. Агенту Восстановления было поручено связаться со мной в течение сорока восьми часов после моего прибытия.

Я понятия не имею, сколько времени я здесь.

Моя первоочередная задача — найти способ выбраться отсюда.

— Эй, — говорит он, протягивая стакан. — Серьёзно, это просто вода.

Я замираю.

Джеймс сидит рядом с моей больничной койкой, волшебным образом целый. Я заметила его раньше, но поскольку я ещё не решила, сплю ли я, я не знала, как его учитывать. Его присутствие настолько яркое, что кажется сновидческим, его энергия занимает большую часть комнаты. В нём есть вес, который мне нравится. Он кажется твёрдым. Непоколебимым. Но без толстого слоя крови и грязи, скрывающего его лицо, на него гораздо труднее смотреть, и мне трудно встретить его изучающий взгляд. Он изучает меня с плоским, слегка любопытным выражением. В остальном он нечитаем.

Не сон.

Он вошёл несколько минут назад, лишь мельком взглянув в мою сторону, катя тележку, заваленную тарелками с едой, подобной которой я не видела годами.

Он всё ещё протягивает стакан с водой, ожидая, когда я его возьму. Его глаза — калейдоскоп синих оттенков; как море, то спокойное, то бурное. Сейчас он нетороплив и расслаблен в своём теле. У меня странная мысль: хотела бы я собрать его спокойствие и накрыться им, спать под ним, словно под одеялом.

— Розабелла, — говорит он. Впервые он улыбается. — Да ладно. Клянусь, это не яд.

— Я не понимаю, — шепчу я.

— Ты можешь приподняться ещё немного?

— Зачем?

— Тебе нужно поесть, — говорит он. — Я принёс тебе еду.

— Нет. — Я говорю это как вопрос.

— Да, — говорит он настойчиво. — Давай. Приподнимись немного, но не двигайся слишком быстро.

— Я не понимаю, — снова говорю я.

— Что ты не понимаешь?

— Почему ты добр ко мне?

Он ставит стакан с водой на поднос передо мной, затем откидывается на сиденье, улыбка исчезает. Вообще-то, его лицо полностью отключается, и это беспокоит меня больше, чем предложение еды. Я сажусь, не думая, словно это действие вернёт улыбку на его лицо.

Улыбка не возвращается.

— Я не добр к тебе, — говорит он. — Это называется быть обычным человеком. Я не собираюсь позволять тебе голодать.

Я сглатываю, удивляясь, обнаружив, что моё горло не сухое. Боль пронизывает всё моё тело, голод скребёт изнутри. Я смотрю на стол с едой, позволяя себе впервые поверить, что это действительно происходит. Я качаю головой. Я даже не знаю, с чего начать.

— Ты, кстати, так и не ответила на мой вопрос, — говорит Джеймс. Я смотрю на него при внезапной смене тона. Его плечи кажутся более напряжёнными, глаза напряжённее. — Как давно ты ела нормальную еду?

Моё сердце бешено колотится в груди от этого вопроса, и когда монитор отражает это изменение, Джеймс смотрит на аппарат, и я паникую. Я заставляю себя погрузиться в ничто, отключая тело от разума, раздавливая то, что от меня осталось, в пыль. Мне нужно взять себя в руки и оставаться такой. Я не могу позволить себе больше промахов.

Когда мой пульс замедляется, я смотрю на него и говорю: — Три дня.

— Три дня, — повторяет он.

Я киваю, словно это нормально. — Я не ела три дня.

Его лицо стало холодным. Его голос жёсткий. — А что ты ела три дня назад?

Грибы. — Я не понимаю, почему это имеет значение.

— Послушай, ты просто выпьешь воду, пожалуйста? — резко говорит он, его самообладание ломается.

Его гнев удивляет меня.

Я смотрю на него, затем по комнате, мои глаза скользят по всему в ярком, стерильном пространстве. Я обдумываю ситуацию. Это явно переоборудованная под больничную койку камера содержания. Огромная, безликая картина летнего поля занимает большую часть одной стены, за которой, вероятно, находится какая-то наблюдательная палуба. Я не сомневаюсь, что за мной сейчас наблюдает множество людей. Я не знаю, сколько времени я здесь, но физическое восстановление Джеймса указывает на промежуток времени, достаточный для выздоровления и сотрудничества. У него были часы, чтобы принять душ, поесть, поспать, восстановить здоровый румянец на коже. Это означает, что у него было время собраться с чиновниками, а значит, они знают то, что знает он. Он не пришёл навестить меня без разрешения; он вошёл сюда с планом.

Эта еда — не милосердие, понимаю я с некоторым облегчением.

Это тест.

Я говорю себе: нормальный голодный человек без скрытых мотивов не будет бояться есть свободно предложенную еду.

Я протягиваю дрожащей рукой к стакану с водой, слегка проливая, когда подношу его к губам. Я делаю глоток и закрываю глаза, смакуя его. Вода комнатной температуры, её легко пить, она мягко действует на горло, но меня удивляет осознание, что на самом деле я не испытываю жажды. Я смотрю на древние капельницы, и ответ очевиден: они вводили мне жидкости внутривенно. Вот почему я чувствую себя лучше. Яснее. Легче.

Я ставлю стакан.

Джеймс подвигает мне тарелку с курицей, мясо уже нарезано на кусочки, как для ребёнка. Вид этого делает со мной что-то, грозит утопить.

— Наверное, уже холодная, — говорит он, извиняясь.

Как будто мне не всё равно. Я смотрю на него, пытаясь сохранить пульс ровным. — Ты просто будешь смотреть, как я ем?

— Да.

Это вид пытки, которую я не предвидела. Всё в этот момент кажется заряженным и странным, и страх сжимается в животе. Мой голод — это то, что я могу контролировать, только когда я голодаю. Иногда голод — это милосердие, вычищая мои внутренности настолько полностью, что мне легче отключиться, оставаться пустой. У меня остались лишь бледные воспоминания о сытости. Я не знаю, что моё тело сделает, когда я его накормлю, и эта неизвестность пугает меня.

Я с трепетом беру вилку, осознавая множество глаз, которые должны наблюдать за этим моментом. Моя рука дрожит лишь слегка, и я скрываю это, насаживая мясо более сильно, чем хотелось бы, затем с колебанием поднося его к губам. У меня автоматически текут слюнки, пикантные запахи жира и соли вызывают у меня тоску и вину.

Роза, какое на вкус мясо?

Мои веки трепещут. Грудь сжимается.

Роза, у нас будет пир. Ты сядешь тут, а я здесь, и мы представим, что моя простыня — скатерть, хорошо?

Хорошо, — сказала я, занимая своё место. — Что в меню?

Шеф-повар приготовил нам жареную курицу! Тебе нравится курица, Роза? Я видела картинку в книжке —

Мой желудок взбалтывается от ненависти к себе. Кипит от нужды и отвращения. Моя рука снова дрожит.

Роза, это личное, — сказала она, хмурясь, когда я разглаживала смятый клочок бумаги. Я нашла его, снимая её простыни. Это был список, и я прочитала заголовок и первые два пункта, прежде чем вернуть его ей, сердце колотится.

Вещи, которые я однажды съем, было написано.

цыплёнок

конфеты

Я заставляю себя смотреть на насаженную на вилку курицу, заставляю себя разомкнуть губы. Я вдыхаю через рот и боюсь, что меня сейчас вырвет. Я чувствую, как мой желудок переворачивается, и борюсь с этим позывом, моя грудь слегка вздымается.

— Розабелла? — говорит он.

Я поднимаю взгляд, в ужасе понимая, что мои глаза наполняются слезами.

Нет.

Я мертва внутри. Я была мертва внутри годами.

— Эй —

Умри, — говорю я себе.

Умри.

Я засовываю кусок курицы в рот, заставляю себя прожевать его, заставляю себя почувствовать вкус.

Какая она, Роза? Очень вкусная?

Я слышу мониторы издалека, машины кричат, словно сквозь слои тумана. Мясо кажется странным во рту. Чужеродным. Мягким. Я понимаю, что это настоящая курица. Настоящее мясо животного, не выращенное в лаборатории. У него текстура, которую я не испытывала с детства. Мои зубы кажутся мне новыми, острыми. Вкусы слишком яркие, слишком сильные. Меня тошнит, я прикрываю рот рукой. Заставляю себя проглотить. Насаживаю следующий кусок.

— Эй, — снова говорит он, теперь в его голосе звучит нотка паники, — тебе не обязательно есть её — я просто подумал —

Думаешь, мы когда-нибудь попробуем настоящее мясо, Роза?

Мне нравится хлеб, который они дают, и я не против каши, правда, но помнишь, они один раз дали нам яйца, а они от курицы, и один раз дали молоко, а оно от коровы, так что может —

Я запихиваю следующий кусок в рот, превозмогая тошноту. Моя челюсть уже устала, повторяющееся движение роботичное. Моя кожа нагревается и охлаждается, руки влажные. На лбу выступила лёгкая испарина. Боль выворачивает живот, когда я глотаю.

Я насаживаю ещё один кусок курицы.

— Хватит, — говорит он, вырывая вилку из моей руки. Теперь он звучит иначе. Испуганно. — Тебе не нужно есть её. Прости —

— Я съем её, — говорю я. Мои глаза горячие. Мокрые. Я тянусь к курице голыми руками, засовывая ещё один кусок в рот. — Я съем её.

— Розабелла, хватит —

Он хватает мои грязные руки, заставляет меня посмотреть на него. Решимость дрожит внутри меня, поднимаясь в горло. Моё лицо влажное. Моё сердце бьётся вне груди.

— Прости, — отчаянно говорит он. Его глаза дикие. — Прости. Тебе не нужно есть её, если ты не хочешь —

Я чувствую это, как моё тело сжимается в тишине, и я пытаюсь, правда пытаюсь, но не могу это контролировать.

Меня вырывает на него.

Розабелла

Я переворачиваю руки, глядя на свои сморщенные пальцы. Я сидела под горячей водой так долго, что моя кожа начала зудеть, и всё равно не могу заставить себя выйти. Это роскошь: оглушительный белый шум, пар, скатывающийся по моим конечностям, мирная тишина.

Мирная тишина.

Я забыла, каково это — быть одной. Я забыла, каково это — испытывать уединение. Я постоянно забываю, что люди здесь не подключены к Нексусу. Что нестандартно наблюдать за людьми везде и всегда.

Я закрываю глаза, позволяю воде хлестать по лицу.

Моя больничная палата была заполнена вскоре после моего унижения, медсёстры ворвались внутрь, крича протоколы по опасным веществам на Джеймса. Они увезли его от меня, несмотря на его протесты. Несомненно, они будут проверять его на следовые количества яда или взрывчатки, отправят мою рвоту в лабораторию, просто чтобы убедиться, что я не сделала это намеренно.

Эта мысль чуть не вызывает мрачную улыбку. Повстанцы не глупы, хотя в этом случае, кажется, переоценили меня. После этого они обращались со мной, как я и ожидала, быстро и грубо загнав меня в душ, с холодной эффективностью стянув с меня больничный халат.

Пора взять себя в руки.

Клара не мертва.

Клара не мертва.

Я знаю это с абсолютной уверенностью; они не убили бы её, когда могут использовать её, чтобы манипулировать мной. Проблема в том, что я продолжаю терять контроль над своим воображением. Я продолжаю позволять мыслям блуждать, гадать, как они могут пытать её. Но потерять голову — значит совершать ошибки, что, без сомнения, самый верный способ гарантировать её смерть.

Я буду разделять.

Я запечатаю Клару в своё сердце герметично. Я приму парадокс, что чтобы спасти её жизнь, я должна игнорировать её страдания. Кларой я справлюсь.

С Джеймсом я не знаю, как справиться.

Я не понимаю, что с ним не так. Я устала пытаться понять его. Он сбивает меня с толку на каждом шагу, награждая терпением и добротой, когда он должен был бы определить меня в тюремную камеру и назначить жестокий допрос. Я не практиковалась в такой тонкой войне. Он манипулирует мной с помощью изощрённых ментальных нарушений, и последствия тревожат. Я начинаю делать позитивные ассоциации с его именем, с видом его лица. Когда я думаю о нем, я совсем не чувствую страха.

Это злит меня.

Я понимаю, что сжала кулаки, только когда они начинают болеть. Я смотрю на свои руки, выдыхая, разжимаю их. Я дышу слишком тяжело. Эмоции нарастают внутри меня непрошено; мои самые тихие мысли начинают разматываться. Я чувствую, как это растёт, это отчаянное желание наконец занимать больше, чем маленький уголок собственного разума. Годами я душила себя в тишине, и теперь спирали мыслей разматываются вокруг моего горла, опасность запретных слов и чувств поднимается внутри меня, как крик —

Я всегда ненавидела Восстановление.

Я цепенею даже от этой мысли, готовясь к знакомой запинке сердца, сжатию груди. Я прижимаю руки к твёрдому полу, инстинктивно выискивая что-то. Паранойя набухает и отступает во мне, питаемая страхом, истощаемая логикой. Они бы не рискнули наблюдать за мной здесь, говорю я себе. Никогда раньше Восстановлению не удавалось доставить наёмника с Ковчега в самое ядро Новой Республики; они не рискнули бы моим раскрытием во время этой беспрецедентной миссии. Мой взгляд скачет по простому, промышленному душу, выискивая в паре знакомые вспышки синего света. Я напоминаю себе, что я далеко от дома; что я одна.

Моё сердце не замедляется.

Я напоминаю себе, что я тоже ненавижу повстанцев — и это более приемлемое направление моих мыслей успокаивает меня.

Я делаю глубокий, успокаивающий вдох, пробуя воду на вкус.

Правда в том, что я ненавижу всех одинаково.

Основатели Новой Республики ответственны за тысячи смертей и неописуемое насилие, однако они всегда быстры, чтобы осудить Восстановление, утверждая моральное превосходство. Они обещают фантазии неустойчивых свобод населению, даже подвергая его бедствиям голода, анархии, невежества, конфликтов и кровопролития — и климату, не подлежащему восстановлению. Они бросают вызов прорывам науки и современных технологий. Они настаивают, что самоуправляемый хаос предпочтительнее регулируемого мирового порядка.

Восстановление — это железная, аморальная авторитарная система, но Новая Республика хуже, чем наивна, и по этой причине одной они никогда не победят.

Меня всё ещё поражает, что мой отец присягнул на верность обречённой на провал революции и тем самым приговорил остальную свою семью к участи хуже смерти. Я всегда хотела отомстить повстанцам, ответственным за разрушение моей жизни и переворот в мире — даже когда я находила действия собственного режима более чем отвратительными. Я встала на сторону того, что считала меньшим из двух зол, веря, что ни одному правительству нельзя доверять.

И всё же —

Я провожу пальцем по конденсату на кафельной стене, дивясь тому, что только что подумала ужасные, изменнические мысли о Восстановлении, и в следующем месяце меня никто не будет допрашивать, чтобы это выяснить.

Из моего тела вырывается звук, похожий на смех.

Я проверяю мышцы своего лица, провожу языком по зубам, касаюсь подушечкой пальца мягкости своих губ. Вода стекает ручейками по нагретой коже, огибая впадины и изгибы моего тела.

Пока я здесь, по крайней мере, я принадлежу себе.

— Сейчас я отключаю воду, — кричит медсестра. Она всё это время ждала прямо за дверью душа. — Я буду здесь с полотенцем.

Слишком скоро всё кончено. Грохот, пар.

Тишина.

Жар сделал меня ярко-красной, и я смотрю на себя в следующие моменты, ровное кап-кап барабанит по кафелю под ногами. Я поднимаюсь с пола, моя кожа отпечатана узором оконного стекла на плитке. Моя голова парит. Мой желудок кричит.

Медсестра, как и обещала, ждёт меня.

Она не отводит глаз; на самом деле, она смотрит на меня с ног до головы, словно определяя, что я безоружна. Я хватаю полотенце и заворачиваюсь в него, и когда я наконец выхожу из душа в холодную, бетонную ванную комнату камеры содержания, мои горячие ступни, кажется, сжимаются от ледяного пола. Холод пробегает по телу, и я закутываюсь в полотенце плотнее, волосы капают. Я смотрю на медсестру.

Она высокая и средних лет; тёмная кожа, тёмные глаза; её лицо угловатое и интересное. Я напоминаю себе, что у людей в Новой Республике всё ещё есть сверхъестественные способности. Даже непритязательная медсестра может обладать скрытой силой, способной убить меня одним движением.

Словно чувствуя мою оценку, она поднимает бровь. Затем она пристально смотрит в сторону от меня, и я следую её взгляду в угол, где аккуратная стопка сложенной одежды лежит на маленькой, немаркированной коробке.

— Это для тебя, — говорит она, снова наблюдая за мной. — Одевайся. Тебя переводят через десять минут.

— Переводят? — Эта информация оживляет меня.

Беспокоит меня.

Часть времени в душе я пыталась набросать варианты побега; я знала, что в конце концов меня переведут в надлежащую, высокозащищённую тюремную камеру, но надеялась получить время, чтобы осмотреть помещение, составить карту в уме. — Перевести куда?

— В реабилитационный центр.

Я тянусь к стопке одежды, когда она говорит это, и замираю. Я медленно поворачиваюсь, чтобы посмотреть на медсестру, мои инстинкты обостряются в предупреждении. Реабилитационный центр — всегда кодовое слово для чего-то худшего: лечебница; лаборатория; место для экспериментов и вскрытий.

— Понятно, — говорю я, размораживаясь, собирая одежду в охапку. Материал мягкий на ощупь, и я не могу не провести рукой по ткани, мои глаза расфокусировываются, пока шестерёнки в голове переключаются.

Мой инцидент с Джеймсом, должно быть, был хуже, чем я боялась. Побег из лаборатории — или лечебницы — потребует совершенно другого плана. Особенно если они собираются меня наркотизировать.

Тем не менее, в некотором смысле, это облегчение.

Пытки — не идеал, но по крайней мере это знакомо. Я могу справиться с болью. Кроме того, у повстанцев слабая воля; они даже не верят в определённые методы наказания. Мой разум теперь работает быстро, проигрывая сценарии, пока я одеваюсь. Я почти не замечаю, что одежда хорошо сшита, пока она не прилегает к телу: мягкий голубой свитер и джинсы, которые почти впору.

Это не одежда заключённого.

Я бросаю взгляд на медсестру, которая не предлагает объяснений. Она лишь скрещивает руки, когда я подхожу к умывальнику. Я чищу зубы предоставленными принадлежностями, затем расчёсываю волосы, завязывая их назад, мокрые, в неприглядный узел. Я изучаю своё отражение в маленьком зеркале над раковиной. Мне не нравится смотреть на себя. Когда я смотрю на себя, я вижу свою мать. Смерть. Мою сестру. Страдание. Моего отца. Предательство.

Моё лицо остыло от красного до розового. Мои волосы почти имеют цвет, когда они мокрые. Мои глаза, понимаю я, яркие и пугающие, лихорадочные.

Джеймс назвал меня красивой.

Воспоминание запускает дремлющее чувство внутри меня, что-то элементарное, что я никогда не поощряла. Я наблюдаю, как медленный румянец разгорается на моей коже, растворяясь в жаре, отступающем в теле. Когда-то я была красивой, думаю я. Себастьян раньше говорил мне такие вещи.

Моя кожа холодеет при этом напоминании.

Я не взяла с собой его обручальное кольцо. Я швырнула его ему в лицо, когда он пришёл за Кларой, последствия чего я, без сомнения, испытаю по возвращении домой.

Я убиваю эту мысль, когда тянусь к немаркированной коробке.

Внутри я нахожу маленькую сумку-почтальон; пару прочных кроссовок; носки; небольшой пакетик ореховой смеси; бутылку воды; и плитку шоколада. Шоколадный батончик удивляет меня.

Я не ела шоколада с детства.

Я тут же решаю сохранить его для Клары. Когда я вернусь домой, я докажу свою ценность и преданность Восстановлению, и Клара впервые попробует шоколад. Клаус обещал нам свободу в обмен на мои усилия — а Клаус недостаточно человек, чтобы лгать.

Нейтрализуя выражение лица, я делаю ровный вдох. В моей голове формируется план, прилив надежды даёт мне фокус.

Я собираю разрозненные предметы и кладу их в сумку-почтальон. Я сажусь на маленькую скамейку, чтобы надеть носки и обувь, но с левым кроссовком у меня немного проблемы. Размер подходит, но внутри кроссовка что-то вроде камешка застряло под стелькой. Я засовываю руку внутрь, приподнимаю съёмную стельку, и мой палец задевает маленький, плоский диск. Он размером и весом с монету.

Я мгновенно цепенею.

Я украдкой смотрю на медсестру, которая всё ещё наблюдает за мной. Жуткое чувство пробегает по спине.

— Поторопись, — говорит она. — Мне нужно сопроводить тебя.

Я возвращаюсь к обуви, мои руки, к счастью, устойчивы. Я отлепляю металлический диск от стельки. Он гладкий и без опознавательных знаков, полированное серебро. Медсестра всё ещё смотрит на меня.

Всё то время в душе я думала, что далека от бдительного ока Восстановления.

Ошибка.

— Интересно, который час, — говорю я, повторяя слова, которые мне велели произнести.

Она переминается, раздумывая обо мне, затем протягивает руку, где внутри её предплечья пульсирует вспышка синего света. — Уже поздно, — говорит она. — Ты почти пропустила окно.

Это наполняет меня тревогой.

Я быстро зажимаю кусочек между большим и указательным пальцами, и он немедленно даёт тактильную обратную связь, реагируя на мои отпечатки пальцев.

С последней вибрацией он разблокируется.

Диск раскрывается по спирали, создавая голограмму. Это идеально воссозданное изображение стеклянного флакона. Предмет размером с мою руку, жидкость внутри него — непроглядно чёрная. Я запоминаю образ, прежде чем он распадается, монета испаряется без предупреждения — настолько горячая, что обжигает мою кожу.

Наконец, я смотрю на агента.

Она изучает свою руку. Синий свет теперь мигает быстрее, отсчитывая. Мне приходит в голову, что она была так же взволнована, как и я, чтобы выполнить эту задачу. Если бы она не доставила голо-монету в течение сорока восьми часов после моего прибытия, её, вероятно, тоже наказали бы.

Когда свет наконец достигает крещендо и гаснет, она заметно выдыхает. — Фаза вторая, — говорит она, — теперь завершена.

Я посижу с этим откровением мгновение, а затем медленно начинаю зашнуровывать кроссовки, мысленно раскладывая и сортируя новую информацию. Если фаза первая — сбежать с острова с Джеймсом, а фаза вторая — получить голо-монету, то меня только что запустили в фазу третью: раздобыть флакон.

Когда она встречается со мной взглядом, я качаю головой.

— Где мне его найти? — спрашиваю я.

— Я не отвечаю на вопросы, — говорит она. — Следующий ответит. У тебя две недели.

— Две недели? — говорю я, ошеломлённо. — Я даже не знаю, с чего начать.

— Будь внимательна. Если ты достаточно умна, ты увидишь, как это приближается.

— Но —

— Я не отвечаю на вопросы, — повторяет она, глаза сверкают. — Следующий ответит.

Она держит дверь открытой для меня, и я встаю с холодным переворотом в животе. Это будет намного сложнее, чем я думала, а я и не думала, что будет легко.

Будь внимательна, сказала она.

Я должна была бы волноваться, что не смогу разобраться вовремя — что я всё испорчу и разрушу свои шансы спасти Клару — но несмотря на неясности, я чувствую странное спокойствие. Если есть что-то, в чём я хороша, так это внимание.

Вместо этого, когда я перекидываю сумку через плечо, я не могу не думать о Джеймсе, который был готов пожертвовать своей жизнью, чтобы спасти мою сестру. Достаточно глуп, чтобы дать мне шанс доказать, что он неправ. Достаточно наивен, чтобы беспокоиться о моём голоде. Я с облегчением думаю, что, вероятно, никогда больше его не увижу. Но интересно, есть ли у повстанцев хоть малейшее представление, как легко они были инфильтрированы.

Этот мир фантазий, который они построили, долго не продержится.

Джеймс

— Я думаю, это отличная идея, — говорит Джульетта, улыбаясь Уорнеру так, как всегда. Словно он не может сделать ничего неправильного.

— Я думаю, это глупая идея, — возражаю я. — Это грязно и опасно —

— Ты потерял право голоса, — обрывает меня Уорнер. — Мы в этой ситуации из-за тебя. У девушки есть явные уязвимости, и нам следует использовать каждое наше преимущество над ней. Пока мы на стадии обнаружения, это, возможно, наш лучший курс действий для сбора разведданных —

— Я не буду этого делать, — сердито говорю я.

— Почему нет? — парирует он.

— Потому что, — говорю я, проводя руками по волосам. — Потому что это странно. Это чувствуется странно.

Кенджи смеётся. Он ест попкорн. — Бро, — говорит он, бросая на меня взгляд. Он делает одной рукой воздушные кавычки. — «Это странно» — не контраргумент, каким ты его считаешь. Нам всем приходилось делать неудобное дерьмо на протяжении лет, чтобы выжить. Возьми Джелло здесь, — говорит он, бросая кусок попкорна в лицо Джульетты.

Она отмахивается.

— Хочешь поговорить о странном? Эту девушку когда-то контролировал твой собственный отец. Её заставили стать его супер-солдатом-подхалимом —

— О Боже, не напоминай, — стону я. — Ненавижу эту историю.

— и она чуть не убила всех нас только потому, что папочка Андерсон попросил её.

— Боже. — Я провожу руками по лицу. — Не называй его папочкой.

Мой брат, я замечаю, стал белым как простыня.

Ничто не заставляет Уорнера спускаться в спираль быстрее, чем напоминание о том, как сильно Джульетта страдала от рук нашего отца. Как будто он как-то причастен к грехам человека, который мучил его каждый день его жизни. Может быть, потому что я был ребёнком, когда всё это произошло, я могу провести это различие.

Уорнер не может.

Кенджи продолжает, не смущаясь. — И если бы Уорнер не смог спасти Джу через силу любви — он изображает фейерверк одной рукой — мы все сейчас были бы марионетками под контролем разума Восстановления.

— Давай не будем переживать все детали, — говорит Джульетта, сжимая руку Кенджи. Она с беспокойством смотрит на Уорнера, который теперь уставился в пустоту среднего расстояния.

— Это было давно, — мягко говорит она, — и, на самом деле, мне повезло, что я прошла через — и пережила — эксперимент, потому что иначе мы бы не знали масштабов программы. Мы понятия не имели, что они уже начали подключать гражданских к нейронной сети, и мы не осознавали, что уничтожение Операции «Синтез» разорвёт нервную систему программы. — Она снова бросает взгляд на моего брата. — Уорнер думает, что они развернули новую версию сети на Ковчеге. Его теория в том, что они никогда не бросали проект.

Затем, сияя на меня, она добавляет радостно: — Вот почему он так взволнован по поводу чипа, который ты принёс домой. Он очень гордится тобой, Джеймс. Это большое дело, что ты сделал, несмотря на то, как это заставило нас чувствовать. Он всё время об этом говорит.

Это последнее — гениальный ход и достигает желаемого, как я понимаю, эффекта: Уорнер мгновенно вырывается из своей хандры.

— Я бы не использовал слово взволнован, — говорит он, бросая на меня предупреждающий взгляд. — Или горд. Или большое дело. Или всё время.

Тем не менее, я чувствую себя немного так, словно меня выстрелили солнечным светом.

— Вау, — говорю я ему, сдерживая улыбку. — Посмотри на себя. Ты даже не можешь сдержаться. Ты любишь меня так сильно, что тебя от этого тошнит. Ты в отвращении от самого себя.

Джульетта смеётся.

— Я хотел бы вернуться к исходной теме, — жёстко говорит Уорнер. — Хватит пытаться сменить тему. У нас есть важные вещи для обсуждения —

Кенджи игнорирует это, добавляя: — Уорнер любит и меня, — с куском попкорна во рту. — Иногда это даже слишком, понимаешь? Это всегда «О Боже мой, Кенджи, ты потрясающий, ты мой лучший друг, не говори Джульетте, но я люблю тебя больше всех» —

— Как выходит, что каждый раз, когда ты говоришь, — обрывает его Уорнер, — у тебя во рту еда?

— Не преувеличивай от зависти, — говорит Кенджи. — Если хочешь попкорн, всё, что тебе нужно сделать, — это попросить.

— Мне не следует просить, — холодно парирует Уорнер. — Ты должен предлагать.

— Ладно, знаете что? Я сейчас не могу воспринимать вас, ребята, всерьёз, — говорю я. — Это не настоящая встреча. Это какая-то саботированная пижамная вечеринка —

— Это никоим образом не пижамная вечеринка, — говорит Уорнер, встревоженно.

— И это не саботировано, — добавляет Джульетта, подавляя зевок. — Кенджи и я собираемся засидеться допоздна и посмотреть старые фильмы. Ты можешь присоединиться, если хочешь. — Она пересаживается, скрестив ноги на кровати, её длинные каштановые волосы ниспадают на плечи. Она держит свой огромный живот, а Кенджи сидит рядом с ней, его длинные ноги растянуты перед ним. Они абсолютно окружены нездоровой едой.

— Какого чёрта может, — бормочет Кенджи. — Он комментирует все хорошие моменты. И вообще, ему нужно идти, типа, бриться и всё такое. Пару раз принять душ. Пробежаться вокруг квартала и выпустить эти феромоны. Приготовиться к романтике.

Уорнер поднимает бровь в его сторону. — Если это то, что ты делаешь, чтобы приготовиться к романтике, я понимаю, почему ты одинок.

Кенджи замирает на полуслове, склоняя голову набок, глядя на Уорнера. — Знаешь что? Не все из нас могут жить долго и счастливо, как это сделал ты, окей? Остальные из нас живут в реальном мире, где любовь всей нашей жизни любит нас недостаточно сильно, и это не имеет ничего общего с тем, сколько раз мы моемся. Или, может, имеет. Она не была очень ясна на этот счёт.

— Кенджи, — мягко говорит Джульетта. — Ты знаешь, это было сложнее, чем —

— Я не хочу об этом говорить, — говорит он. — Но, для протокола, мы, народ, не ценим, когда нам кидают прошлое в лицо. Особенно не в вечер кино.

— Я не это имел в виду, — отрывисто говорит Уорнер.

Кенджи пожимает плечами. — Я смирился с этим. Кроме того, я не одинок в своём несчастье. — Он бросает в рот ещё один кусок попкорна. — Уинстона и меня бросили годы назад, и мы счастливы, оставаясь озлобленными с тех пор. Вообще-то, мы решили делать уродливые коллажи и использовать их для украшения нашего жилья. Он собирается собрать всё, на чём есть почерк Брендана, и использовать это для папье-маше на кучу картонных втулок. Я буду биться головой о стену, пока не останется вмятина. Мы решили, что наконец-то пора повесить какое-то искусство в гостиной. — Он хрустит ещё. — Уинстон называет это депрессивный шик.

— Это шутка? — Уорнер смотрит на Джульетту, затем на Кенджи. — Я сам устанавливал ту гипсокартонную стену. Мы перекрашивали эти стены только в прошлом месяце —

— Назира тебя не бросала, — указываю я, втягиваясь в это обсуждение против своей воли. — Ты это знаешь. Она просто не могла остаться здесь. Ей нужно жить на другой стороне света. Её народ там —

— Я знаю, — говорит Кенджи, поднимая руку. — И смотри, я не злюсь на это. У нас был хороший забег, но мы восстанавливаем наш мир; я понимаю; У всех нас есть работа. Ей нужно быть в Западной Азии, а отношения на расстоянии очень тяжелы. Но она хотела воссоединиться со своими корнями, своей культурой, своим народом. На неопределённый период времени. Это называется «меня бросили». Это называется «Я, наверное, выйду замуж за какого-нибудь горячего арабского парня и потеряю твой номер». В любом случае, я больше не хочу об этом говорить.

— Кенджи —

— Я сказал, не хочу об этом говорить. — Он говорит это окончательно, и в комнате воцаряется тишина. Затем Кенджи указывает на меня и говорит: — В любом случае, если что, я тоже считаю идею Уорнера толковой. Эта девушка Розабелла — он выдыхает — да, она, вау. Ты определённо должен притвориться, что подружился с девушкой, которая (а) убила тебя, и (б) вырвала на тебя. Результаты будут восхитительными.

Я собираюсь ответить на это, когда Джульетта без предупреждения вскрикивает, сгибаясь пополам, резко вдыхая. Уорнер взлетает на ноги, его глаза вспыхивают паникой.

Дерьмо.

Джеймс

«Со мной все в порядке», — говорит Джульетта, выдыхая. Ее глаза закрываются, когда боль отступает, и она отмахивается от Уорнера, все еще морщась. «Все хорошо. Правда. Клянусь».

В комнате витает коллективное напряжение, пока мы все смотрим на нее и ждем. Я изучаю своего старшего брата, суровые черты его лица. Он был в ужасе месяцами.

Джульетта, как и я, и Уорнер, родилась в объятиях Реставрации; я долго не знал, кто мой отец — Уорнер и я от разных мам — но мы все дети верховных командующих. Основное различие было в том, что родители Джульетты были учеными, тогда как мой отец был строго военным. Мать Джульетты была той, кто запустил эксперимент, ответственный за переписывание человеческой ДНК, порождая сверхъестественные силы для использования режимом в качестве оружия. Мой отец был уникальным монстром, но родители Джульетты были садистами совершенно другого уровня. Они заводили детей исключительно ради экспериментов, используя своих отпрысков как подопытных кроликов, создавая и ломая их снова и снова все более бесчеловечными способами. Последствия в конечном итоге убили сестру Джульетты.

Сама Джульетта никогда не должна была рожать детей.

Я со вздохом плюхаюсь обратно в кресло. Поднимаю взгляд на Уорнера, который стоит, не двигаясь, у такого же кресла рядом со мной.

«Ты уверена, что в порядке, любимая?» — говорит он своей жене, оттаивая по мере приближения к ней. Он садится на край кровати, берет ее руки. Прижимает лоб к ее виску, затем шепчет что-то на ухо.

Тихо я слышу, как она говорит: «Кровотечение остановилось несколько часов назад», и отворачиваюсь, не желая подслушивать.

Они не ожидали, что забеременеют.

После десяти лет брака и бесконечных анализов они смирились с тем, что практически невозможно обратить вспять почти стерилизацию, которую ее родители над ней провели. Ребенок стал огромным шоком. Вся беременность была полна тревог. Она чуть не потеряла ребенка трижды. В один момент мы не могли услышать сердцебиение. Было много темных дней.

Джульетта называет все это чудом.

Уорнер называет это «ебаным кошмаром», а он никогда не использует ненормативную лексику. Однажды, когда мы думали, что она потеряла ребенка, я слышал, как у него была паническая атака в ванной. Тогда с ним был Кенджи, успокаивал его.

Воспоминание бьет меня в грудь.

Мы любим подкалывать друг друга, но в конце дня мы все умрем друг за друга, без лишних вопросов.

«Правда, я в порядке», — слышу я, как говорит Джульетта, и я поднимаю взгляд, чтобы застать ее вымученную улыбку, рука все еще прижата под животом. «Мне просто не нравится, что я не могу встать с постели».

«Всего несколько недель осталось», — говорит Кенджи, его собственный взгляд стал серьезным.

Он мягко говорит: «Ты справишься, Джей».

«Мы можем проводить сколько угодно встреч здесь», — добавляю я немного оживленно. — «И я буду заходить почаще».

«Правда?» Ее глаза загораются. «Я хочу услышать все истории про Розабель--»

«Нет», — резко говорит Уорнер. — «Ничего расстраивающего».

Она только смотрит на него, ее улыбка расцветает во что-то столь открыто обожающее, что мне приходится отвести взгляд. «Со мной все будет хорошо, — тихо говорит она. — Тебе не нужно так волноваться».

«Это все равно что сказать воде не быть мокрой», — бормочет Кенджи, снова хрустя попкорном. — «Этот человек живет, чтобы волноваться о тебе. Это его любимое занятие. Между волнениями о тебе, разговорами о тебе и агрессивными выкрикиваниями твоего имени дикой природе на полях, я удивлен, что у него вообще остается время, чтобы мутить воду в мире».

«Эй, не смейся над моим мужем», — игриво говорит Джульетта и щиплет его.

Кенджи взвизгивает. Попкорн забыт, он с широко раскрытыми глазами поворачивается к ней. «Ты что, типа, ударила меня своей убивающей силой?»

Она смеется. «Совсем чуть-чуть».

«Совсем чуть-чуть?» Его глаза становятся еще шире. «Джей, ты буквально можешь убивать людей *совсем чуть-чуть*--»

«Она может убивать кого захочет», — равнодушно говорит Уорнер. — «Не ограничивай ее».

Челюсть Кенджи отвисает. «Вы двое отвратительны. Вся эта ситуация отвратительна. Я ненавижу всех в этой комнате».

«Кроме меня», — указываю я.

«Кроме тебя», — кивает он. Он медлит, затем хмурится. «Погоди, нет, я все еще зол на тебя».

«Я думала, мы его простили», — говорит Джульетта.

«Нет, не простили», — говорит Уорнер, скрестив руки на груди. Он полностью поворачивается ко мне. — «И мы не закончили этот разговор».

Я вздыхаю, глубже оседая в кресле.

«Сначала я думал, что отрезать тебя от девушки — правильный курс действий, — говорит Уорнер, — но теперь мне ясно, что тебе нужно закончить начатое. Она проявила достаточно уязвимости — достаточно нестабильности — в общении с тобой, чтобы доказать, что она человек, а это делает ее слабой».

«Запиши это, — говорит Кенджи. — Запомни этот момент. Черт, сделай это названием своих мемуаров: *Быть человеком делает тебя слабым*, автор Аарон Уорнер Андерсон».

Джульетта сдерживает улыбку, но Уорнер игнорирует это. Он все еще смотрит на меня, когда говорит: «Если у девушки одна слабость, у нее есть и другие. Твоя работа — найти их».

«Она не собирается этого делать!» — кричу я, взметая руки. — «Розабель, серийная убийца, не собирается участвовать в программе терапии. Можешь представить, как она раскрывается? Говорит о том, как Реставрация ранила ее чувства? О шагах, которые она предпринимает, чтобы стать более осознанным человеком?»

Рот Уорнера — мрачная линия. «Никто не ожидает, что она будет реально участвовать. Это не более чем возможность для тебя иметь регулярный доступ к ней в контролируемой среде. Если мы хотим, чтобы она поверила, что мы приняли ее прошение об убежище, нам нужно установить столь же правдоподобный переход в наш мир. Это то, что мы делаем со всеми теоретически исправившимися членами Реставрации. К концу программы мы составляем подробное досье на каждого члена, и все это определяет следующие шаги».

«Как долго?» — спрашиваю я. — «Как долго мне придется это делать?»

«Программа реабилитации занимает около восьми недель в общей сложности. Как ее спонсор, ты будешь проводить с ней большую часть дней, и ты будешь курировать весь ее прогресс, собираться с ее врачами и так далее. Ты, конечно, будешь докладывать обо всем напрямую мне».

«Это может оказаться бесполезным, — говорю я. — Мы можем ничего от нее не получить».

«Это риск», — признает Уорнер. — «Тем не менее, это психологический ход, чтобы выиграть время. Мы хотим измотать ее. Дать иллюзию свободы. Позволить Реставрации поверить, что мы достаточно тупы, чтобы клюнуть на наживку, и что она все еще на пути к выполнению миссии, которая ей назначена. Пока ты с ней, у тебя будет возможность выуживать из нее информацию с правдоподобным отрицанием; она окажется вынуждена играть вдоль, чтобы успокоить тебя, а значит, ей придется выдать некоторые истины, чтобы выжить. Собери что сможешь о том, кто она есть. Прямо сейчас ты даже не знаешь ее фамилию».

Я издаю звук недоверия. «Как я должен знать ее фамилию?»

Глаза Уорнера холодеют. «Ты утверждаешь, что владел ее предполагаемым свадебным приглашением--»

«Ох».

«--и вместо того, чтобы сохранить его как улику или, как минимум, запомнить детали, ты решил швырнуть его в огонь».

«Ладно, погоди секунду, это нечестно--»

Кенджи издает низкий свист, качая головой в мою сторону с чем-то вроде изумления. «Ты реально опускаешь планку для остальных, чувак. Я ценю это». Он украдкой смотрит на Уорнера. «Может, мне наконец-то сделают скидку за то, что я сдал отчет не вовремя».

«Ты сдал отчет *неправильно*», — говорит Уорнер, резко поворачиваясь к Кенджи. — «И этот просчет стоил нам трех месяцев хаоса--»

«Да ладно, — стонет Кенджи. — Ты должен отпустить это. Это было два года назад--»

«Слушай, — отчаянно говорю я. — Я не думал, что Розабель окажется настолько важной. Я не думал, что когда-нибудь снова ее увижу, и в тот момент я был немного отвлечен тем, что считал гораздо более серьезными проблемами--»

«Мне все равно». Уорнер возвращает взгляд на меня. — «Ты собираешься это исправить. Я хочу знать ее семейную историю. Я хочу знать больше о том, на что именно она способна. Я хочу знать о тех синяках на ее теле и шраме на запястье. Я хочу знать больше о ее сестре. И, очевидно, я хочу знать, что она здесь делает на самом деле. Мы пытаемся замедлить их планы, Джеймс. Что нам нужно — это время. Время и достаточно информации, чтобы подготовить контратаку».

«Ладно, — вздыхаю я, скрещивая руки на груди. — Мне это ненавистно, но ладно. Когда мне начинать?»

«Завтра», — говорит Кенджи, бросая кусок попкорна мне в голову. — «Очевидно же».

Уорнер кивает. «В десять утра».

«Ладно», — снова говорю я.

«Последнее, Джеймс».

Я уставился в потолок. «Что?»

«Ты не должен прикасаться к ней, если только это не для того, чтобы убить ее. Ты понимаешь?»

Моя голова резко подается вперед. «Прошу прощения?»

«Ты слышал, что я сказал. Не трогай ее. Никогда. Если только в этом нет абсолютной необходимости».

Джульетта и Кенджи смотрят на меня с обновленным интересом, переглядываясь.

«Ох черт, *сюжетный поворот*», — громко шепчет Кенджи.

Он разрывает знакомый пакет с желе, предлагает его Джульетте, а затем высыпает пригоршню бобов себе в рот. Жуя, он говорит: «Это может быть лучше, чем вечер кино».

У меня сжимается челюсть. «С чего ты взял, что я собираюсь прикасаться к ней?»

«Я не думаю, что у тебя есть такие планы, — говорит Уорнер. — Я только советую тебе не делать этого, когда, неизбежно, тебе захочется».

«Я только что ахнул», — говорит Кенджи, не ахая.

«Я тоже», — говорит Джульетта, тоже не ахая.

«Это откровенно оскорбительно, — говорю я Уорнеру. — Ты думаешь, я не умею держать себя в руках? Мне двадцать один год. Ты был на два года моложе меня, когда возглавил ебаную революцию--»

«Выражайся!» — радостно говорит Кенджи, ухмыляясь, разрывая пакет с чипсами.

«--и все вокруг до сих пор относятся ко мне, как к ребенку. Я *не* ребенок. Может, ты не заметил, но я вырос давным-давно. Может, пора перестать относиться ко мне, будто я не умею сам вытирать свою задницу--»

«Ты не рос так, как мы, — говорит Уорнер, смертельно спокойно. — Твое поколение было изнежено. Не испытанно. Тебе не пришлось взрослеть так быстро, как нам--»

«Не стоило этого говорить», — бормочет Кенджи себе под нос.

«Ты шутишь?» — Я уже на ногах. В ярости. — «Мне было шесть лет, когда я смотрел, как моих друзей тащили в переулки, чтобы вырвать у них органы. Знаешь, что может сломать тебя? Смотреть, как взрослые снова и снова терроризируют детей. Ты думаешь, я не вырос так же быстро, как ты? Кто, по-твоему, хоронил тела? Думаешь, кому-то было дело до организации похорон для уличных детей? Мне было семь, когда я впервые выстрелил из пистолета. *Семь*, когда я впервые убил кого-то. Ты понятия не имеешь, какое дерьмо я видел--»

«Иии он не должен был этого говорить», — бормочет Кенджи.

«Хочешь награду за свои страдания? — говорит Уорнер, наступая на меня. — Думаешь, ты один видел, как умирают люди? Думаешь, ты один запятнан страданием? То, через что ты прошел, трагично, но даже близко не подходит к уровням тьмы, которые нам пришлось вынести--»

«Дорогой», — мягко говорит Джульетта, и Уорнер мгновенно замирает, его тело напрягается. — «Это не та конкуренция, в которой кто-либо из нас хочет победить».

Уорнер опускает голову, успокаивает дыхание. «Ты будешь сам по себе, — говорит он, поворачиваясь к стене. — Ты будешь наедине с ней долгое время. Только случайное наблюдение, как и обещали. Мне нужно быть в состоянии доверять тебе».

«Конечно, ты можешь доверять мне, — сердито говорю я. — Что это за хрень?»

«Джеймс, — говорит он, и в его голосе звучит предупреждение. — Не оскорбляй мой интеллект».

«Она, типа, *очень*, *очень* красивая», — объясняет Кенджи Джульетте вполголоса. Он засовывает в рот несколько чипсов. — «Джеймс очень запал на нее» — он хрустит — «хотя она убила его, а потом вырвала на него».

Теперь Джульетта ахает. «А я с ней познакомлюсь?»

«*Нет*», — кричат все одновременно.

Джульетта отшатывается, удивленная.

«Прости, — мгновенно говорит Уорнер. Он бледнеет. — Прости меня, любимая. Я не хотел на тебя кричать».

Она смягчается, сияя на него, как на какого-то детеныша животного. Иногда мне кажется, что она видит Уорнера так, как буквально никто другой. Кажется, она думает, что у него совсем нет шипов.

«Ладно, серьезно, — Кенджи поворачивается к ней. — Зачем нам знакомить тебя с наемницей, которая определенно хочет тебя убить? Никто из нас с ней не встретится. У нее нет доступа ни к кому из нас. Это одна из причин, почему мы решили, что Гений тут» — он кивает на меня — «должен разгребать этот бардак».

Я сердито выдыхаю. «Можем мы уже закончить, пожалуйста? И для ясности: я не *запал* на нее, и я полностью способен выполнять свою работу. Просто потому, что я думаю, что она может быть сложным человеком, не означает, что я запал на нее».

Уорнер бросает на меня взгляд.

«Что? — говорю я. — Нет же».

«Хорошо, — мрачно говорит он. — Тогда для тебя это вообще не будет проблемой».

Джеймс

Я тяжело дышу, когда нажимаю кнопку лифта, пот стекает по груди, рубашка прилипает к коже. Я отхлебываю из бутылки с водой и вытираю лицо полотенцем. Я все еще ловлю дыхание. Спортзал никогда не бывает тише, чем перед рассветом — хотя, когда ты внизу, никогда не угадаешь. Наша штаб-квартира была построена полностью под землей.

Идея была явно вдохновлена Омега-Пойнт, само собой. Пойнт была первой подземной штаб-квартирой, и Касл, ныне отошедший от дел лидер оригинальной группы сопротивления, помог нам превратить его видение в современный шедевр. На то, чтобы тщательно все построить, ушло несколько лет, но, на мой взгляд, это величайшее достижение Уинстона и Алии. Тут внизу как маленький город, сильно укрепленный, чрезвычайно защищенный. Бонус: здесь есть первоклассные фитнес-объекты, и они почти всегда пустуют. Кажется, никто не так рад ходить в спортзал, как я и Уорнер.

Я снова стучу по кнопке, пот стекает по ключице.

Уорнер начал тренировать меня вскоре после того, как я переехал к нему, и мне это сразу понравилось. Что-то в постоянных выбросах дофамина изменило химию моего мозга. Обычно он здесь, чтобы заставить меня плохо относиться к своим повторениям, но сегодня утром его не было. Это заставляет меня задуматься, все ли в порядке с Джульеттой.

Лифт наконец-то звенит, и я зашагиваю внутрь.

Мне нужно приложить руку к сканеру, чтобы получить доступ к своему этажу, но в остальном я стараюсь ни на что не опираться, пока кабина поднимается, сдерживая свое потное естество, пока не доберусь до душа. Я бросаю взгляд на часы, снова напоминая себе в очередной маленький момент о моей короткой вылазке на Ковчег. Они забрали все мои вещи — включая часы с моей руки — а те стоили мне дорого. Те, что на мне сейчас, менее подходят для спортзала и намного проще в целом: традиционные часовая и минутная стрелки, одна дополнительная функция, никаких технологий. Даже батарейки нет. Нужно носить их, чтобы они заводились сами, иначе часы остановятся.

Мне нравится. Мне нравится не быть постоянно привязанным к мейнфрейму.

Я наблюдаю, как на мониторе сменяются этажи.

Реставрация была так одержима будущим — так одержима постоянным продвижением технологий пугающими способами — что, думаю, это дало нашему поколению комплекс. После революции мы учредили и субсидировали программы, чтобы поощрять людей изучать практические ремесла. Это была идея Уорнера. Он утверждал, что нам нужно заново научиться самодостаточности как нация; вернуть производство и инновации, чтобы мы никогда больше не были настолько зависимы от технологий, что забросили бы строительные блоки жизни. Многие из ребят, которых я знал раньше, теперь настоящие, дипломированные фермеры.

Хотя мы все еще довольно высокотехнологичны.

Лифт останавливается на нижнем этаже, открытые двери освещают сверкающую, искрящуюся лабораторию прямо за ними, где люди в технических халатах уже суетятся по полу. В лифт заходит пожилой мужчина, его длинные черные дреды напоминают мне молодого Касла. Я видел этого парня несколько раз здесь, особенно во время моих ранних походов в спортзал. На его бейдже написано: *Джефф*.

Я качаю головой, сдерживая частный смех, и говорю «доброе утро». В моей жизни переизбыток Джеффов.

Джефф выходит на другом этаже — в инженерной лаборатории.

Как только он уходит, лифт замедляется, требуя новой проверки. Я снова прикладываю потную руку к биометрическому сканеру, а затем, пока мы поднимаемся еще выше, сканируются мои сетчатки, прежде чем я окончательно прохожу проверку безопасности. После этого мы поднимаемся быстро; так быстро, что к тому времени, как мы останавливаемся на верхнем этаже, мне даже немного тошно.

Двери издают звук, открываясь прямо в нашу гостиную.

«Привет», — говорю я, поднимая руку. Я выхожу из гладкого, современного лифта на паркетный пол нашего скромного, старомодного дома. Лучи утреннего света проникают сквозь окна, освещая комнаты наступающим рассветом. Золотистые лучи позолотили края светильников и мебели. Белка машет хвостом с ветки огромного живого дуба на переднем дворе, за которым звуки жизни пробуждаются на улице. Слышны далекие голоса; свист проезжающей машины. Птицы шумят.

Уорнер, конечно, тих.

Он полностью одет в семь утра, сидит за завтраком в черных брюках и сером вязаном свитере, собранный даже в состоянии покоя. Я думал, он впечатлял в двадцать; в тридцать лет он излучает тот вид тихой, непринужденной силы, к которой я стремлюсь. Даже сейчас он выглядит помазанным, его золотистые волосы пропитаны свежим солнечным светом. Я знаю без сомнения, что он встал с пяти. Может, раньше. Я вижу его прямо через наш маленький дом открытой планировки, он пьет чашку кофе. Я чувствую запах отсюда: черный, очень черный. Ни сливок, ни сахара.

Просто аккумуляторная кислота.

Я сбрасываю кроссовки, ставлю их на предназначенную для обуви полку, прежде чем пройтись в носках к кухне.

Уорнер ставит чашку, затем планшет, который читал. Когда я подхожу, я замечаю массивную стопку файлов рядом с ним.

«Тебе следует принять душ», — говорит он вместо приветствия.

«Ну да, без шуток», — говорю я, бросая спортивную сумку на пол кухни. Я ставлю бутылку с водой у раковины и начинаю готовить протеиновый коктейль. «Почему тебя не было в спортзале утром?»

«Джульетте нужна была я».

Я замираю, моя рука на дверце шкафчика. «С ней все в порядке?»

«С ней все в порядке», — тихо говорит он, поднимая чашку с кофе.

«Хочешь поговорить об этом?»

Он медлит, чашка в дюймах от рта, и просто смотрит на меня.

«Нет, это нормально», — говорю я, ухмыляясь, размешивая коктейль. — «Ты хочешь все записать позже в своем дневнике. Я понимаю».

Он ставит чашку. «Розабель задавала о тебе вопросы вчера».

Это попадает в меня, *бах*, прямо в грудину. Мне реально нужна минутка. Наконец, я говорю: «Какие вопросы обо мне?»

«Она спросила девушек, есть ли у тебя такие же силы. Она хотела знать, можешь ли ты исцелять других людей в дополнение к себе».

Я обдумываю это мгновение, затем сужаю глаза, когда говорю: «Она правда спрашивала обо мне? Или ты снова морочишь мне голову?»

«Не в этот раз», — говорит он, откидываясь на спинку стула.

*Девушки* — это ласковое сокращение для Сони и Сары, сестер-целительниц, которые курируют медицинские объекты нашей штаб-квартиры. В последнее время они проводят большую часть времени за исследованиями и разработкой лечебных технологий, но они начали с Касла много-много лет назад в Омега-Пойнт. Я долго учился под их руководством; именно они научили меня, как именно использовать свою силу.

«Что она делала с девушками?» — спрашиваю я, прислонившись к кухонной стойке.

«Они всегда проводят медосмотры для важных перебежчиков». Он говорит это с оттенком нетерпения, будто я уже должен это знать. — «Особенно для тех, кто прибыл с травмами».

«Верно», — говорю я, вспоминая, что действительно знал это. Я поворачиваюсь, чтобы смотреть в окно. Зяблик прыгает на подоконник и изучает меня, и я вспоминаю роботов-птиц. — «Полагаю, девушки не ответили на ее вопросы».

Уорнер отпивает кофе, наблюдая за мной. Мое сердце, предательский ублюдок, переходит на высокую скорость. Затылок покрывается мурашками. Черт. Хорошо, что я уже потный.

Честно говоря, я пытался не думать о Розабель.

Каждый раз, когда я смотрю на часы, я пытаюсь не думать о Розабель. Я пытался не проигрывать в голове ужасы вчерашнего фиаско на повторе, пытался не вспоминать, как мне удалось заставить серийную убийцу плакать, накормив ее обедом. Я сломал ее, и я даже не знаю, как мне это удалось. Меня от этого тошнит.

Я знаю, что технически она ужасный человек. Я знаю это. У меня есть шрам на шее, чтобы это доказать. Но никто не разваливается в слезах, пытаясь съесть кусок курицы, если только они не несут в себе серьезную боль. И тот факт, что я буду с ней наедине день за днем, вынужденный выуживать из нее информацию — сломать ее снова — в поисках ее самых глубоких, самых темных секретов, заставляет меня чувствовать себя еще более дерьмово. И потом, конечно, я чувствую себя дерьмово из-за того, что чувствую себя дерьмово, потому что в конце концов неважно, как много она плачет. Я буду делать то, что лучше для моей семьи, для моего народа.

Нахуй Реставрацию.

«Хорошо, — говорит Уорнер, снова поднимая чашку с кофе. — Просто проверял».

«*Эй*», — говорю я, ошеломленный. — «Не подслушивай мои чувства».

«Ты воняешь», — говорит он, снова включая планшет.

Я игнорирую это и заглядываю ему через плечо. Я мельком вижу заголовок *Сектор 52, Краткая история*, прежде чем он переворачивает планшет экраном вниз.

«Так что это все?» — спрашиваю я, кивая на стопку файлов рядом с ним. — «Что ты изучаешь?»

Он даже не поднимает головы, когда говорит: «Ты не заслужил права знать».

«Что это значит?» — я хмурюсь. — «Погоди--ты собираешь данные о Розабель?»

«Очевидно». Он делает еще один глоток кофе.

«И ты не собираешься вводить меня в курс дела?»

«У тебя нет необходимого уровня допуска. А теперь отстань».

«Ты шутишь?» — я обмякаю. — «Это шутка, да? Ты возвращаешь меня на ее дело — я должен быть в реабилитационном центре через несколько часов — и ты даже не собираешься меня готовить?»

Теперь он поднимает взгляд, озадаченный. «Я оставил два папки на твоем столе прошлой ночью».

«Ох, — говорю я, медля. — Я думал, это, типа, дополнительное чтение».

Уорнер закрывает глаза на сдержанный вздох, и когда открывает их снова, он выглядит мятежным. «Ты ничего из этого не читал?»

Это мой сигнал уходить.

Я чувствую, как назревает нотация, как некоторые люди чувствуют запах дождя в воздухе. «Я, эм-- Вообще-то, я собирался пойти почитать это прямо сейчас».

Он качает головой в мою сторону, челюсть напрягается, затем берет планшет. «Ты хочешь, чтобы я перестал относиться к тебе как к ребенку? — говорит он. — Перестань вести себя как ребенок».

«Спасибо, старший брат, — говорю я, пятясь из комнаты. — Ценю совет. Я тоже тебя люблю».

«Забери свою спортивную сумку. Ты не животное».

Я смахиваю сумку с пола, уходя с кухни, и направляю на него протеиновый коктейль. «Я так рад, что у нас был этот разговор по душам. Я тоже хорошо настроен на сегодня. Люблю жизнь. В предвкушении».

«Не забудь побриться, — говорит он, глаза прикованы к экрану. — И сделай чисто на этот раз. Используй опасную бритву, как я показывал».

«Тебе нечего сказать мне хорошего?» — спрашиваю я, направляясь в коридор. — «Может, немного поддержки? Может, что-то о том, как я великолепен, как талантлив, какой я удовольствие иметь в классе--»

«Не облажайся сегодня».

«Что это?» — я прикладываю руку к уху. — «Ты думаешь, я красивее тебя? Умнее тебя? Выше тебя?»

Уорнер выпрямляется в кресле, его глаза вспыхивают.

«Ты прав, — говорю я, взбегая по лестнице. — Я перешел черту. Больше не повторится--»

Росабель

«Нет», — говорю я.

«Хорошо. Ну, мы собираемся завершить нашу утреннюю сессию, и пока ты поделилась с группой только своим именем. Как насчет полного имени? Ты готова поделиться полным именем? Имя, отчество, фамилия?»

«Нет».

«А как насчет возраста? Ты была бы готова помочь нам понять, как долго ты борешься?»

«Нет».

«Понятно. Розабель, есть ли у тебя какие-нибудь *Я-утверждения*, которыми ты хотела бы поделиться, прежде чем мы закончим? Например, *Я чувствую*? Можешь закончить это предложение? Как ты себя чувствуешь сегодня?»

Жар скручивается внутри моей груди, спаивая мои легкие вместе, разворачиваясь вверх по горлу. Это хуже, чем камера строгого режима. Хуже физических пыток. Я бы предпочла одиночную камеру этому-- этому-- терапевтическому кругу--

«Все в порядке, тебе не нужно сегодня ничем делиться, если ты не готова, — говорит ведущий группы, жилистый мужчина, который представился мне как «Ян Санчес, я не творю чудеса, нам предстоит много работы».

Я закрываю глаза, разжимаю кулаки, ровно выдыхаю.

«Мне тоже потребовалось много времени, чтобы раскрыться, — говорит он теперь. — Мы никуда не торопимся, чтобы форсировать исцеление». Он продолжает это говорить. *Мы никуда не торопимся, чтобы форсировать исцеление.*

Внутри я кричу полные три секунды.

Я представляю, как взрываюсь из своего тела, бегу прямо к стене и затем прямо сквозь нее. Я еще не решила, является ли это сложной декорацией, являюсь ли я пешкой, которую двигают по шахматной доске. Если повстанцы сделали это со мной намеренно, мне не остается выбора, кроме как признать их мастерство. Если же, однако--

В группе поднимается рука.

Ян кивает крупному мужчине в маленьком стуле. «Джин. Да. Ты хотел чем-то поделиться сегодня утром?»

«Реставрация убила мою семью».

По группе пробегает ропот, люди кивают. Ян тоже кивает, будто это совершенно новая информация. «Ты уже делился этим с нами, Джин. Ты готов поговорить о том, что случилось?»

Джин качает головой.

Джин — лжец. Джин утверждал, что он солдат, служивший под началом главного командующего и регента Сектора 18. Он уже дважды заявлял, что Реставрация убила всю его семью, и далее утверждает, что убил своего ГКР в акте восстания, ради мести и справедливости. Утверждает, что исправился с тех пор.

Я случайно знаю, что экс-ГКР 18 благополучно обосновался на Ковчеге, живой и здоровый. Джин думает, что это шутка. Я видела, как он хихикал с Аей, они оба шептались в коридоре за пределами этого адского занятия.

В голове я составляю свои собственные списки.

Возможно, кто-то здесь, в этом кругу, может быть тем самым агентом, которого я ищу. Возможно, прямо сейчас за мной наблюдают, следят за каждым моим движением. Также возможно, что эти идиоты совершенно бесполезны. Мне также приходит в голову, что в этом кольце ада есть другие, более ценные возможности. Реставрация потенциально вознаградила бы информацией о предателях — тех, кто, возможно, продает секреты врагу. Я могла бы купить себе влияние дома, обменивая информацию на безопасность. Но когда я вспоминаю, какую цену заплатят члены их семей за их измену, инстинкт во мне холодеет.

Ян откашливается.

Еще одна рука поднимается.

«Да, Элиас, — говорит он пожилому бородатому мужчине. — Ты хотел чем-то поделиться?»

«Да, — говорит он с сильным акцентом. — У меня грибок на ноге. Вся моя нога — грибок, ногти отваливаются».

«Понятно. И есть причина, по которой ты захотел поделиться этим с группой?»

«Да, — говорит он и сердито указывает на Джина. — Я надеюсь, у Джина появится грибок на ноге, потом на ногах, потом на всем теле. Я надеюсь, его кожа сгниет и отвалится с тела!»

«Я надеюсь, *у тебя* будет грибок!» — кричит на него Джин.

«У меня уже есть грибок!»

«Элиас, — говорит Ян, демонстрируя замечательную сдержанность. — Ты, кажется, все еще питаешь раздражение к Джину после инцидента на прошлой неделе. Давай решим это».

Джин начинает протестовать, но Ян поднимает руку. «Джин, у тебя будет возможность ответить через мгновение. Элиас, продолжай».

«Он украл мои тапочки и все еще отрицает это! — говорит Элиас, вставая. — У меня грибок на ноге! Вся моя нога — грибок! Я надеюсь, он заразится моим грибком и умрет от грибка!»

Ян кивает. «Хорошо. Подобные детальные визуализации могут быть полезны, помогая нам обработать гнев в безопасности нашего воображения. Я надеюсь, произнесение этого вслух помогло изгнать часть этой эмоции, чтобы мы могли начать двигаться дальше. Джин, — говорит Ян, поворачиваясь. — Что ты чувствуешь по этому поводу?»

«Реставрация убила мою семью!» — кричит Джин, бросаясь на Элиаса.

Я откидываюсь на стуле, оглядывая комнату.

Если ты достаточно умна, агент сказал мне, ты увидишь, как это приближается.

Группа не реагирует на абсурдную вспышку Джина, заставляя меня думать, что это происходит с некоторой частотой. Как по команде, появляется спонсор Джина, вызывая в руках полосу электрического света. Она использует этот свет, чтобы заарканить Джина, который все еще кричит на Элиаса, и утаскивает его прочь на своеобразной привязи, бормоча извинения Яну. Ян выглядит уставшим.

«Кто-нибудь еще?»

Он ждет еще минуту, устанавливая зрительный контакт с каждым из нас, прежде чем наконец завершить бесконечную сессию.

Настроение слегка поднимается, когда звуки движения шелестят по комнате. Ян громко поощряет всех вести дневник, перекрикивая гул увольнения. «Завтра мы будем обсуждать вину выжившего, — говорит он. — Подумайте, чем вы хотите поделиться с группой, хорошо? Уверен, нам всем будет что обсудить».

Я с трудом поднимаюсь, мое терпение к этому спектаклю уже на исходе. Не могу поверить, что меня заставят переносить это снова и снова. Не могу поверить, что в какой-то момент меня могут заставить участвовать.

Это почти заставляет меня скучать по времени с Солedad.

В последующие моменты мы собираем свои дневники и направляемся к своим спонсорам, как дети, возвращаемые к родителям. Спонсоры следуют за нами повсюду, паря поблизости все время. Слушая. Наблюдая.

Мне еще не назначили постоянного спонсора. Пока меня переводила временная сопровождающая по имени Агата, миниатюрная женщина с аккуратной афро и пристрастием к бирюзе, которая усадила меня прошлой ночью и сказала, что истинное мужество — это сказать «да» жизни, когда она предлагает тебе объятие, но если я попробую что-то с ней, она расплавит мне рот своими руками. Со вздохом я осматриваю комнату в поисках ее, но замираю при виде знакомого лица.

В тот же момент мое тело заливает жаром.

Это автоматично, инстинктивно и беспрецедентно. Я не такая. Я никогда раньше физически не *реагировала* на другого человека, и сейчас мне кажется, будто кто-то щелкнул выключателем внутри меня, залив мои вены светом. Это ощущение настолько чуждое, что у меня возникает внезапное желание изучить его, поискать внутри себя причину и убить ее.

Джеймс стоит у выхода.

Росабель

Он прислонился к дверному косяку в черной футболке и тактических штанах, и этого достаточно, чтобы мое сердце начало учащенно биться. Это шок, понимаю я, от его физического присутствия; в его красоте есть что-то ошеломляющее. Легкая улыбка на его лице вызывает во мне иррациональный гнев. Его руки небрежно скрещены, привлекая внимание к его мускулистому телосложению, сильным предплечьям. Его волосы немного влажные — темнее, чем обычно — будто он недавно принимал душ. Его голубые глаза холодны, закрыты. Он, кажется, не рад меня видеть, и это разочаровывает меня, даже несмотря на то, что я не могу придумать ни одной причины, почему мой вид должен ему нравиться. После вчерашнего я не думала, что когда-нибудь снова увижу его лицо. Я думала, что наконец покончила с ним.

Я пыталась не думать о нем.

Я пыталась не вспоминать панику в его глазах. То, как он схватил меня за запястья и извинялся, снова и снова, за попытку накормить меня. Меня внезапно охватывает ужас, что я никогда от него не избавлюсь; что его голос, как и Кларин, будет жить в моей голове в вечном цикле.

Куда они увели твою сестру? В лечебницу, верно?

Но, типа, как нам туда добраться?

«Эй, — говорит он, наклоняя голову. — Ты идешь?»

Но, типа, как нам туда добраться?

Я медлю еще мгновение, заставляя свое тело остыть. Эффект от его первоначального, дезориентирующего воздействия начинает ослабевать, и теперь я мучительно осознаю, что встреча с ним снова может быть предвестником чего-то более темного. Я думала, что Джеймс, выполнив свою роль доставки меня к повстанцам, больше не полезен. Я думала, что мой фокус сместился исключительно на добычу пробирки.

Если ты достаточно умна, ты увидишь, как это приближается.

Может, Джеймс важнее, чем я думала. Может, именно у него находится пробирка. И, возможно, скоро моей работой будет убить его — снова.

Этого достаточно, чтобы оживить мои конечности.

Я пересекаю комнату, и он отступает, когда я приближаюсь, жестом предлагая мне пройти первой в коридор. «Веди, — говорит он».

Я резко останавливаюсь.

Я смотрю на него, что-то вроде страха покрывает мурашками мои руки. «Вести куда?»

«В твою комнату, — говорит он. — Которая твоя?»

Тревожные звоночки звучат по всему моему телу.

В ответ я медленно поворачиваюсь вперед, ведя его к моей комнате в тишине. Повстанцы продолжают удивлять меня. Переигрывать меня. Понятия не имею, почему он здесь.

Если честно, я заперта в этом учреждении меньше двадцати четырех часов, и я тоже не уверена, зачем я здесь. Полагаю, правдоподобно предположить, что после моего поведения вчера они решили, что мне действительно нужна реабилитация. Это маловероятная теория, но я не могу исключить ее совсем. Если повстанцы действительно думают, что собирать бывших членов Реставрации в одной комнате — хорошая идея, то я имею дело с уровнями глупости настолько астрономическими, что поражаешься. В некотором смысле глупый противник опаснее злого. Я не могу спроецировать глупость. Я не могу экстраполировать теории из глупости. Я не могу вычислить закономерности в глупости.

С другой стороны, может, в этом и суть.

Я слышу, как Джеймс выдыхает позади меня, ровное *шурш-шурш* его штанов, когда он движется. Я слишком осознаю, насколько он близко ко мне, как он, кажется, занимает все отведенное пространство. Темный, мускусный запах от него заполняет мою голову головокружительными мыслями, которых у меня никогда раньше не было. *Никогда* я не чувствовала абсурдного побуждения прижаться лицом к груди мужчины и вдохнуть его запах.

Уж точно не начну сейчас.

Это место похоже на маленький колледж, с разными крыльями для классов и общежитий. Также оно, кажется, полностью запечатано под землей, или же шлакоблоки впечатляюще плотные. Окна вне досягаемости, слишком высоко, чтобы до них добраться, и мне нужно больше времени, чтобы изучить свет, чтобы быть уверенной в его происхождении. Он может быть искусственным, или мне просто не хватает базовых знаний об этом географическом регионе. Остров Ковчег расположен в том, что было бы Тихоокеанским северо-западом Новой Республики; но поскольку я была без сознания на протяжении всего моего прибытия сюда, я понятия не имею, где мы находимся относительно моего дома. Я все еще оцениваю. Составляю карту. Это без сомнения какая-то тюрьма, маскирующаяся под убежище.

Наконец, мы останавливаемся.

«Привеееет, Розабель Без-фамилии, — говорит Леон, высовывая голову из своей комнаты. — Привеееет, моя прекрасная Розабель, Розабель. Я ждал тебя».

Леон — мой сосед.

Сейчас он ухмыляется мне так же, как вчера, когда я прибыла, с пылом, который может испугать кого-то другого. Он высокий, с золотистыми волосами и золотистой кожей, и ярко-зелеными глазами, которые редко моргают. Он чрезвычайно красив и чрезвычайно не в себе*.*

«Розабель означает *прекрасная роза*, — говорит Леон, его голова все еще торчит из двери, как собака в окне. — Розабель, Розабель, Розабель, Розабель--»

Я бросаю взгляд на Джеймса, кивком указывая, что мы прибыли к двери моей спальни, и удивляюсь, обнаружив, что он, кажется, теперь злее, чем по прибытии. Его выражение лица грозовое, пока он смотрит на меня, и я немного теряюсь под безмолвной яростью его взгляда, пока роюсь в карманах.

Наконец, я извлекаю древний латунный ключ.

Мне нравится тактильное, классическое ощущение замка и ключа, но я не понимаю логики этого выбора. Почему бы не запирать нас в наших комнатах, используя современные механизмы безопасности, открывая и закрывая их дистанционно, регулируя нашу свободу? Зачем давать иллюзию власти?

«Розабель, — говорит Леон, хихикая. — Моя прекрасная роза. Я слышу тебя ночью. Я слушал тебя всю ночь, Розабель, я дам тебе немного земли, Розабель, позволь мне заглянуть внутрь тебя, Розабель, Розабель, Розабель--»

Джеймс протягивается вперед, хватает Леона за лицо и физически запускает его назад в его комнату. Раздается сдавленный крик, сильный удар, а затем Джеймс захлопывает дверь Леона с грохотом.

Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и я понимаю, что замерла в шоке, мой ключ все еще застрял в замке.

«Этот кусок дерьма живет по соседству с тобой?» — говорит он.

«Да».

Джеймс отворачивается и больше ничего не говорит. Я изучаю линию его шеи, его кадык.

Моя правая рука слегка дрожит, когда я поворачиваю ключ, и вот мы входим в мою комнату, и он закрывает дверь за нами, и это простое действие сокращает запас воздуха вдвое.

Я отступаю к комоду, пока он делает шаг в маленькое пространство, жар палит мою голову. Меня внезапно, иррационально пугает мысль, что он может прикоснуться ко мне.

Он не прикасается.

Он не прикасается ни к чему. На самом деле, Джеймс даже не приближается ко мне. Он держит длину комнаты между нами, пока осматривает ее, и я вижу маленькое пространство так, как мог бы он: голые белые стены, односпальная кровать с прикроватной тумбочкой в тон. Есть смежная ванная с зеркалом в полный рост на обратной стороне двери. Он не сходит с места, но его глаза прикованы к моей кровати.

«Вау, — первое, что он говорит. — Ты заправляешь кровать как солдат. Впечатляет».

Я смотрю на нее: туго натянутые, свежие простыни; идеальные уголки; гладкое одеяло. Подушки не помяты, пышные, как пара яиц.

Я напрягаюсь от тревоги.

Я не ожидала инспекции, и, возможно, должна была. Я не спала в своей кровати прошлой ночью. Вместо этого я сидела, прислонившись спиной к двери, уставившись в свою сумку-курьерку, в бутылку воды и маленький пакетик с орехами.

Я съела их все, каждый.

А потом я слизала соль с пластика и выпила всю воду из бутылки и уставилась в темноту, пытаясь дышать. Я прислушивалась к тишине, напрягая уши в поисках признаков жизни. Я прочесала каждый дюйм ванной, запустила руку в унитаз, коснулась пальцами зеркал, выкрутила пробку из раковины. Вытащила все ящики из комода и провела руками по стенам и прижала уши к ковру, слушая.

Ничего.

Ничего.

Каждый раз, ничего.

Это начало сводить меня с ума. Идея, что они могут позволить мне запереться в своей комнате без следа наблюдения, сводила меня с ума. Мне нужно было что-то найти, нужно было знать, нашла ли Реставрация способ следить за мной здесь, а если нет, то почему мой враг тоже этого не сделал. В конце концов я рухнула посередине комнаты, мое сердце билось так сильно, что зрение начало расплываться. Я так и не добралась до кровати, простыни с которой я еще не снимала. Я лежала там, растянувшись на полу, зрение затуманивалось от усталости, задаваясь вопросом, как я оказалась там, в тот момент. Я вспомнила что-то, что моя мама раньше говорила мне. Когда я ныла из-за чего-то, что она не могла мне дать, или когда я расстраивалась из-за проблемы, которую она не могла решить, она говорила--

Розабель, когда есть что-то, что ты хочешь, но не можешь иметь, ты можешь либо быть терпеливой, либо быть творческой. Выбери путь.

Когда пуля из маминого пистолета выстрелила, путь был выбран за меня. Ничто не могло замедлить силу выстрела, который вышвырнул ее из ее мира, а меня из моего.

В мгновение ока я перестала быть ребенком.

У меня был один темный навык, для которого меня обучали самым примитивным образом, и это было все, чем я могла торговать. Внезапно в десять лет я стала родителем, добытчиком, студенткой, идиоткой — а потом, без всяких церемоний, убийцей.

«Прошло две минуты».

Я поднимаю взгляд, моргая.

«Я считал, — говорит Джеймс, прислонившись к стене. Он смотрит на свои часы. Ремешки из кожи, стиль неуместный: анахронизм, отмечено. — Прошло две минуты и тридцать семь секунд с тех пор, как я прокомментировал твою кровать, и вместо ответа ты ушла. Как будто ты просто вышла из своей головы».

Я снова чувствую это: жар, угрожающий поглотить меня. Он вспыхивает в моей груди, в горле. Мне не нравится, как он на меня смотрит. Мне не нравится, как он, кажется, уделяет внимание.

Мне это не нравится.

Мне это не нравится.

Мне не--

«Куда ты ушла?» — говорит он.

«Никуда, — тихо говорю я. — Я прямо здесь».

Он бросает на меня взгляд, граничащий с забавой. «Я сейчас вернусь», — говорит он и выходит из комнаты.

Я стою в точно таком же положении, моя голова держится под точно таким же углом, когда он через несколько минут возвращается в комнату, на этот раз неся стул.

Дверь захлопывается за ним, и я вздрагиваю.

Он замечает это, но ничего не говорит. Вместо этого он приставляет стул к дальней стене и садится, давая мне столько пространства, сколько позволяет комната. Он кивает на кровать.

«Присаживайся, Розабель».

«Зачем? Что ты собираешься со мной делать?»

Его глаза, кажется, гаснут, как угасающее пламя. «Я собираюсь поговорить с тобой».

Я выдыхаю, но медленно, сохраняя тело неподвижным. Это облегчение. Наконец-то что-то, что имеет смысл. Что-то, что я знаю, как контролировать. «Ты пришел, чтобы допросить меня».

«Нет, — говорит он, наклоняясь вперед, положив руки на колени. — Я просто собираюсь поговорить с тобой».

Мой пульс снова подскакивает. Я моргаю, отгоняя внезапный прилив к голове, в замешательстве отступаю к кровати, мои икры ударяются о раму. Я обращаюсь к внутреннему резерву, чтобы успокоить себя, раздавить себя.

Умри.

Ты была мертва внутри годами, напоминаю я себе.

Ты была мертва внутри *годами*--

Затем, с силой, отнимающей дыхание, я наконец понимаю. В момент чистой, неразбавленной паники я наконец понимаю. Вот почему я продолжаю совершать ошибки рядом с ним-- Вот что со мной не так-- Вот почему я не могу, кажется, умереть и остаться мертвой, почему моя кожа продолжает гореть, сердце продолжает колотиться, голова продолжает кружиться--

*Он* — то, что со мной не так.

После стольких лет внутренней смерти Джеймс заставляет меня чувствовать себя живой.

Джеймс

Она чертовски прекрасна.

Я никогда не видел ее в обычной одежде, и теперь я жалею, что увидел. Она выглядит еще более эфирной в этих мягких цветах и тканях. Ее платиновые волосы заплетены в длинную, растрепанную косу, и она продолжает отбрасывать свободные пряди от лица. Ее щеки розовее. Ее кожа и глаза ярче, живее. Она сидит на кровати в белых носках, колени подтянуты к подбородку, и она одновременно невероятно ослепительна и глубоко не осознает хаоса, который она учиняет в моей нервной системе. Она не выглядит способной причинить вред даже пылинке.

Боже, это кошмар. Настоящий кошмар.

Мы занимаемся этим — я смотрю на часы — уже два часа, и я уже теряю самообладание. Уорнер был прав. У меня еще несколько часов этого впереди, и я не знаю, как я это выдержу. Меня не тренировали сидеть в комнатах и разговаривать ни о чем. Я тону. Если она продолжит в том же духе, мне, возможно, просто придется уйти.

Я опускаю голову, провожу руками по волосам.

У нее эти мягкие, сероватые глаза, которые я не знаю, как описать. Дело даже не в ее глазах, правда. Не в цвете или форме. Скорее в том, как она смотрит на меня, будто я совершенно новый, будто каждый раз, когда она видит меня, это впервые, будто это потрясает ее. Я чувствую это, когда мы встречаемся взглядом: как она словно замирает, будто ее оглушили. Она не смотрит на меня часто, но когда смотрит, это как вогнать горячий нож в мою грудь. Большую часть времени мне кажется, что она пытается *не* смотреть на меня.

Как сейчас.

Я выпрямляюсь. Она смотрит на стену.

«Розабель, — говорю я. — Пожалуйста, ответь на вопрос».

Она поворачивается ко мне, встречается со мной взглядом и *бум*, снова. Как из рогатки, бьет меня в сердце. Я стараюсь не дышать слишком тяжело, пока ее глаза расширяются, полные изумления, изучая меня, будто никогда раньше не видела, а затем она смягчается: смягчается, пока ее глаза не начинают сиять, словно во сне, ресницы опускаются, губы приоткрываются, пока она задерживается на моем лице.

Это творит что-то с моей головой.

Я хочу пойти на пробежку. Нырнуть в озеро. Вбить кнопку в лоб.

Уорнер может реально убить меня, если я сбегу.

«Какой был вопрос?» — спрашивает она, и она снова смотрит на стену.

«Это очень простые вопросы, — говорю я, стараясь не замечать изящную линию ее шеи. Ее свитер немного велик для нее, и он продолжает расходиться у ворота, мучая меня проблесками кожи, которых мне не положено видеть. Я прижимаю основания ладоней к глазам, говоря в сторону пола: — «Я спросил, какое твое любимое время года».

«Зачем? — говорит она, и впервые за несколько часов я слышу от нее немного жара. — Какой смысл знать мое любимое время года?»

Я выпрямляюсь, и она снова смотрит на меня, и--

К черту все, мне нужно выбраться отсюда. Остудить голову. Напасть на медведя. Слишком много адреналина течет по моим венам прямо сейчас, и скоро я начну карабкаться по этим стенам.

«Знаешь что, — говорю я, вставая. — Я думаю, эм, я пойду что-нибудь поем. Тебе чего-нибудь?»

Она медленно разворачивается, руки отрываются от ног, разжимаются у груди. Она поворачивается, садится на край кровати, ее ноги в носках не касаются пола.

Я уставился на это, изучая расстояние между ее ногами и землей, когда она осторожно говорит: «Что ты имеешь в виду?»

«Я иду в столовую». Я жестом указываю на дверь. — «Ты хочешь, чтобы я тебе что-нибудь принес?»

«Столовая?» — теперь она встает. — «Что это значит?»

«Это — я хмурюсь — это столовая. Это где едят. Тебе никто не провел экскурсию?»

Она качает головой. Ее щеки внезапно становятся розовее. «Агата сказала, что мой спонсор покажет мне все сегодня. У меня еще нет спонсора».

Я громко смеюсь, а затем серьезно задумываюсь о том, чтобы спрыгнуть со здания. «*Я* твой спонсор, — говорю я ей. — Я разве не упомянул об этом?»

Очевидно, это худшие новости, которые она получила за весь день.

Цвет стекает с лица Розабель. Она становится статуей на моих глазах. Когда она делает это, я чувствую себя настолько беспомощным, что хочу проломить головой стену. Мне нужно все мое самообладание, чтобы не сделать что-то элементарное, например, утешить ее.

Это неравные условия игры.

Мне неестественно инсценировать падение уязвимых женщин. Мне больше нравилось, когда она активно пыталась меня убить. Мне больше нравилось до того, как я заставил ее плакать. Черт, я готов был поклясться, что раньше она больше говорила. И она никогда раньше не смотрела на меня так, как кошка, когда ей удобно. Медленно моргая, сонными глазами. Мне это не нравится. Это пугает меня. Мне нужно, чтобы она попыталась заколоть меня или что-то в этом роде, и скоро. Очень скоро.

Погоди, почему она *не* пытается заколоть меня?

«Нет, — говорит она наконец. — Ты не упоминал об этом».

«Ну да, я им являюсь». Ясно, что я никогда раньше не был спонсором. Теперь я понимаю, почему Уорнер оставил те папки на моем столе прошлой ночью. Я, собственно, не сделал больше, чем мельком взглянул на них этим утром.

«О», — говорит она. Затем, снова, шепотом: «*О*».

«Полагаю, эм, я могу провести тебе экскурсию. Если хочешь».

Джеймс

Когда мы наконец садимся есть, мы садимся напротив друг друга, и до меня доходит, что я только усугубил ситуацию. Внезапно нас разделяет всего пара футов. Я могу разглядеть оттенки синего в ее серых глазах. Плавный изгиб ее носа, сатиновую поверхность ее кожи. Внезапно я уставился на ее рот.

Мысленно я бью себя по лицу.

«Я могу приходить сюда, когда захочу?» — спрашивает она, глядя на свой поднос. Перед ней одна тарелка, а на ней — одно яблоко.

Практически ничего, но это все равно кажется победой.

Она стояла перед бутербродами так долго, что это чуть не убило меня. Она протягивала руку, затем отдергивала. Протягивала, затем отдергивала.

Как будто чего-то боялась.

«Да, — говорю я, пытаясь вспомнить, о чем она меня спросила. Я накалываю маленький помидор в своем салате. Я даже не знаю, что в этом салате. Я просто взял его, чтобы было чем заняться. — Да, эм, ты можешь приходить сюда, когда захочешь. Ну, то есть, во время часов работы столовой, но да». Я киваю на знак на ближайшей стене с указанными часами. — «Но нельзя забирать еду в свою комнату. Это единственное. Иногда люди делают запасы, а потом они портятся, и тогда — я пожимаю плечами, отправляя помидор в рот — становится противно».

Она берет свое яблоко, и я замечаю, не в первый раз, что ее правая рука слегка дрожит. Я вспоминаю, что говорил Уорнер о шраме на внутренней стороне ее предплечья, но она в длинных рукавах, так что я не могу--

Она надкусывает яблоко.

Она надкусывает яблоко, и ее глаза закрываются, а затем она издает тихий звук удовольствия в горле, который так выбивает меня из колеи, что мне приходится отложить вилку.

Нет. Неважно. Мне определенно стоит оставить вилку, занять себя. Мне нужно не думать о выражении ее лица или этом глубоко неуместном, первобытном чувстве удовлетворения в моей груди. Она казалась настолько перегруженной, проходя по линии раздачи, что я решил, что давить на нее, чтобы она ела больше, чем готова, — плохая идея, особенно после вчерашнего. Я просто так рад, что она что-то ест. Я так рад, что ей достаточно комфортно, чтобы есть что-то *при мне*. Это странные мысли о серийной убийце.

«Итак, эм, что тебе следует знать, — говорю я, накалывая еще один помидор. — Люди, которые проходят через это место, уже отбыли тюремные сроки. Их судили, проверили и допустили к этой программе. Это последняя фаза калибровки, прежде чем им позволят вернуться в общество. Что еще? Эм, ты должна посещать все собрания--»

«Вы даете бесплатную еду людям, которые были в тюрьме?»

Я поднимаю взгляд, удивленный ее резким тоном, моя вилка на полпути ко рту. Я кладу вилку. «Да, — говорю я. — Ну, то есть, мы, очевидно, кормим людей и в тюрьме».

«О».

Она кладет яблоко и отводит от меня взгляд, ее глаза мечутся вокруг. Она сжимает руки, большой палец втирает круги в противоположную ладонь, пока она обшаривает комнату взглядом. Интересно, осознает ли она, что прямо сейчас успокаивает себя на моих глазах.

«Почему это тебя расстраивает?» — спрашиваю я.

Она резко поворачивается ко мне, ее глаза яркие, потрясенные, *бах*, ой. «Я не говорила, что это меня расстраивает».

«Тебе не пришлось, — указываю я. — Тебя печалит, что мы кормим людей в тюрьме. У тебя грустные чувства по этому поводу».

«Откуда тебе это знать?»

«Ну, — говорю я, немного смеясь. Я указываю на ее лицо вилкой. — Это очевидно».

«Это не очевидно. Почему ты говоришь, что это очевидно?»

«Ладно, — говорю я, слегка смеясь. Я снова накалываю помидор. — Теперь ты злишься».

«Нет, это не так».

«Определенно злишься».

«Перестань это говорить».

Я перебираю свой салат в поисках еще одного помидора, когда говорю: «Теперь ты боишься».

«*Перестань*», — говорит она, на этот раз громко. — «Прекрати это прямо сейчас».

«Прекратить что? Почему ты психуешь?»

«*Я сказала перестань*», — кричит она.

Я поднимаю взгляд, еда полупрожевана, и замираю. Я буквально никогда раньше не слышал, как она повышает голос. Розабель выглядит по-настоящему испуганной, и теперь я сбит с толку.

«Ты-- Ты--» — она раскраснелась, все еще обшаривая комнату резкими, беспорядочными движениями. — «Ты--»

«Я что?»

«Ты можешь» — она сглатывает, смотрит на меня — «ты можешь заглянуть ко мне в голову?»

«Что?» — Я смеюсь, расслабляясь. Накалываю кусок салата. — «О чем ты говоришь?»

«Ты тоже подключен?» — говорит она, и она звучит сердито. — «Они наблюдают за мной прямо сейчас?»

Ладно, вилка снова опускается.

«Розабель, я понимаю, что Реставрация серьезно помутила твой разум, но я клянусь, я не заглядываю к тебе в голову. Я имею в виду» — я пожимаю плечами — «слушай, ладно, я полагаю, в каком-то смысле можно назвать это *заглядыванием* в чью-то голову, но это не--»

«Значит, это правда». Она физически отстраняется от меня, ее стул скрипит, когда она отталкивается от стола. — «Их нет в моей комнате, потому что они в *тебе*».

«Кто?» — огрызаюсь я. — «О чем ты говоришь? Почему ты сейчас психуешь?»

«Я не психую», — резко говорит она.

«Ясно». Я закатываю глаза.

«Если ты не заглядываешь мне в голову, — говорит она, — как ты можешь знать, что я чувствую?»

«Потому что я человек?»

«Нет».

Я поднимаю брови. Не могу сдержать улыбку. «Ты просто» — я машу рукой — «отвергаешь мой ответ?»

«Почему ты смеешься надо мной?»

«Я не смеюсь над тобой, — говорю я ей. — Но мне интересно, что это ввергает тебя в такую панику».

«Я не в панике», — говорит она, и цвет поднимается к ее лицу.

Я выдыхаю. Очень стараюсь сдержать эту улыбку. Неа, не могу помочь. Смех просто вырывается из меня.

Это *реально* бесит ее.

Счастливый кот давно пропал.

«Эм. Ну да, слушай, — говорю я. — То, что ты что-то говоришь, не делает это правдой. Ты же это понимаешь, да?» Я жестикулирую вилкой. — «Ты не можешь просто сказать, смотри, я невидима, и вдруг это становится правдой». Ну, кроме Кенджи.

«Мне не нравится, когда ты смеешься надо мной».

«Знаю, — говорю я. — Это злит тебя. Ты думаешь, что я не воспринимаю тебя всерьез».

Ее глаза расширяются. Потрясена. *Бах*. Счастливый кот вернулся.

«За исключением того, что я воспринимаю тебя всерьез, — говорю я ей. — Ты просто думаешь, что для того, чтобы заглянуть кому-то в голову, требуется, типа, магия или что-то в этом роде--»

«Не магия, — она обрывает меня. — Это чрезвычайно продвинутая наука. Новейшая технология».

«Что?»

«Нексус».

«Да, конечно, очевидно, — говорю я супер спокойно, даже несмотря на то, что внутри у меня только лопнул кровеносный сосуд, случился сердечный приступ и я умер.

Что, черт возьми, такое Нексус?

О боже, Уорнер сейчас взбесится. Да? Или подожди, он уже знает, что такое Нексус? Черт, он, наверное, уже знает, что такое Нексус.

Может, это не было большим открытием.

Я продолжаю: «Но есть и другие способы общаться с людьми».

«Что ты имеешь в виду?»

«Ну знаешь, — говорю я, отправляя в рот кусок салата. — Например, просто уделять внимание. Я уделяю тебе внимание».

Она розовеет. Почти вся она розовеет. Это чертовски восхитительно. Я хочу умереть.

«Я тоже уделяю тебе внимание», — тихо говорит она.

Я резко выпрямляюсь от этого, мои клетки мозга в панике, все они бегают и кричат *что, черт возьми, это значит* одновременно.

Я откладываю вилку. Плохо отредактированная версия этого вопроса вылетает из моего рта: «Что?»

Теперь она кажется спокойнее, ее глаза сужаются. «Мне тоже не нужны технологии, чтобы понимать тебя».

«Эй, погоди, — поднимаю я руку. — Слушай, я не угрожал тебе. Я просто пытался объяснить--»

«Ты думаешь, что ты такой загадочный--»

«Нет, я не--»

«Ну, ты не такой, — резко говорит она. — Ты не загадочный. Твои методы очевидны. Ты полагаешься на вуаль отвлечения, используя юмор и шарм, чтобы представить себя беспомощным, неспособным противником, только чтобы затем зарезать своих врагов, будто тебе это ничего не стоит. Ты притворяешься безрассудным, когда это не так. Ты притворяешься слабым, когда это не так. Ты притворяешься глупым, когда это не так. Ты живешь по какому-то непреложному моральному кодексу, решая на свое усмотрение, стоит ли чего-то умереть, а затем ведешь себя так, будто твоя жертва ничего не значит. Ты притворяешься скучающим, даже когда уделяешь внимание. Ты улыбаешься, даже когда злишься — особенно когда злишься». Она наклоняется. — «Ты лжец. В глубине души ты не считаешь этот мир смешным. В глубине души ты кипишь от ярости. Думаешь, я не могу видеть тебя насквозь? Ты живешь так, будто ничто не может тебя ранить, хотя твое тело покрыто шрамами».

Эти слова взрываются внутри меня.

Результат — бардак: мое сердце выскакивает из груди; мою голову захлестывает жар. Я хочу вернуться к тому человеку, которым был пять минут назад. Как будто моя грудная клетка была расколота, как будто фокусник только что вытащил все органы из моего тела и теперь небрежно швыряет их насмехающейся толпе.

Господи. Я не могу перестать смотреть на нее.

Розабель теперь откинулась на сиденье, смотрит на меня теми медленными, сонными глазами, и я так застыл в моменте, что едва могу разобрать что-либо за ее головой. Я даже не зол, что она только что разорвала меня на части. Ни одна женщина никогда не обнажала меня так. Черт, ни одна женщина никогда не изучала меня с такой интенсивностью, и чем дольше наши глаза встречаются, тем сильнее бьется мое сердце.

Я хочу знать, что еще она думает обо мне.

Я хочу знать, о чем она думает прямо сейчас. Я хочу знать, какие еще вещи она прячет за этими странными глазами; она явно хранит всевозможные секреты. И я даже не осознаю, что смотрю на нее как подросток в период полового созревания, пока не роняю вилку, и металл с грохотом падает, заставляя меня вздрогнуть.

Я сглатываю. Откидываюсь на сиденье.

*Блять.* Это плохо.

Мне требуется секунда, но я наконец перезагружаю голову, нахожу голос. Я откашливаюсь и говорю: «Это было, эм, очень злобно».

«Что?» — она отшатывается в удивлении. — «Нет, это не так».

«Это было, — говорю я, поднимая упавшую вилку. — Ты ранила мои чувства. Думаю, тебе следует извиниться».

Ее глаза расширяются. Она, кажется, реально обдумывает это, и доля секунды, которую она тратит на взвешивание вариантов, говорит мне все, что мне нужно знать об этой девушке.

Когда она видит, что я сдерживаю смех, она застывает от возмущения.

«Ты снова это сделал, — говорит она. — Ты такой лжец--»

«Слушай, — говорю я, качая головой. — Я сделаю здесь дикое предположение и решу, что ты понятия не имеешь, как вести нормальную, вежливую беседу. Полагаю, жизнь серийного убийцы не научила тебя быть непринужденной. Наверное, это не был расслабляющий сниматель стресса, как ты думала, когда впервые подписалась на эту работу--»

«Я не подписывалась на нее, — говорит она, обрывая меня.

«Ладно».

«Я родилась в ней».

Теперь моя очередь застыть, очень-очень неподвижно. История с Нексусом, возможно, не была большой проблемой, но это кажется важным. Я держу глаза на еде, возобновляя движение понемногу. Я медленно ковыряю салат, держу плечи расслабленными. Жду, пока она заполнит тишину.

«Я бы не выбрала эту жизнь, — говорит она. — Этого хотели для меня мои родители».

Да. Хорошо. Это хорошо.

*Ужасно.* Объективно *ужасно*, но хорошая информация.

Наконец-то мы куда-то продвигаемся. Уорнер будет знать, что делать с этой информацией, но я достаточно понимаю в классовом устройстве Реставрации, чтобы знать, что если родители Розабель выбрали для нее этот путь, она должна была происходить из богатой семьи. Когда родители выбирают профессию, они платят за нее и начинают детей рано. А значит, Уорнер был прав. Ее готовили к этому с детства. Розабель, вероятно, какой-то супер-высококлассный наемник. Это объяснило бы изысканное свадебное приглашение к изысканному мудаку. За исключением--

А как насчет ее сестры? Почему она была в том странном, дерьмовом коттедже? Почему ее *голодом морили*?

Погоди секунду. Где, черт возьми, ее родители?

Здесь о многом нужно подумать, но я намеренно игнорирую бомбу, чтобы не привлекать к ней внимание. «Верно, — говорю я, — так что, ты доказываешь мою точку зрения--»

«Привеееет, Розабель Без-фамилии! Розабель, Розабель, Розабель!»

Я слышу его прежде, чем вижу, поднимая взгляд как раз в тот момент, когда соседский говнюк швыряет свой поднос на наш стол.

Мой первый инстинкт — разозлиться, но когда я получше разглядываю его лицо, я понимаю, что с ним что-то не так.

Он выглядит — пьяным?

Этого не может быть. Алкоголь здесь запрещен.

«Моя прекрасная роза, я искал тебя. Я хотел тебя видеть, — говорит он, слегка заплетаясь. — Ты роза, моя розовая роза». Он плюхается на стул рядом с Розабель, затем бросается на нее так быстро, движением настолько совершенно безумным, что у меня есть только достаточно времени, чтобы выпрыгнуть из стула, прежде чем я слышу его леденящий кровь крик.

Розабель вытаскивает свою вилку из его шеи, аккуратно вытирает ее салфеткой и поднимает свое яблоко.

Говнюк хрипит кровью. Он хватается за шею, царапает рану, и я вижу, что она не просто ткнула его вилкой, она немного разорвала ему горло.

«Что мы делаем с нашими подносами?» — спрашивает она, отодвигаясь от стола. Она снова смотрит на меня тем взглядом.

Счастливый кот, сонные глаза.

Джеймс

— Итак, чему мы научились? — говорит Кендзи, вытаскивая из кармана солнцезащитные очки. Он раскрывает их одной рукой, балансируя в другой дорожной кружкой.

— Ничему, — говорит Уинстон, выглядя более раздраженным, чем обычно, волоча ноги по тротуару. — Мы ничему не научились.

— Это неправда, — говорит Кендзи, останавливаясь, чтобы кивнуть «доброе утро» знакомому, затем обещает заскочить позже в булочную. Он бросает взгляд на Уинстона, пока мы идем. — Мы научились, что тебе нельзя позволять знакомиться с новыми людьми самостоятельно.

— Мы это уже знали, — указываю я. — Мы знали это годами. Почему ты отпустил его прошлой ночью?

— *Отпустил* его? — Кендзи срывает очки, сразу же жалеет об этом, затем натягивает их обратно. — Мужику сто пятьдесят лет —

— Сорок один, — уныло говорит Уинстон. — Мне сорок один.

— Как я и сказал, ему тысяча лет, нос у него чуть ли не осыпается с лица, и это *моя* работа — не давать ему выходить ночью?

— Мне не нравятся люди, — говорит Уинстон. — Я знаю это о себе. Просто я забываю, что мне не нравятся люди, пока действительно не встречу людей, и тогда я вспоминаю, почему никогда ни с кем не встречаюсь. Потому что они мне не нравятся. — Он потирает глаза из-под очков, от чего они съезжают на лице.

— Боже, — стонет он. — Я слишком стар для этого. Брендан сказал мне в лицо, что я слишком стар для этого.

— Он такого не говорил.

— Он намекнул.

— Он хотел увидеть мир! — говорит Кендзи, с напускным энтузиазмом. — Он не хотел остепениться — он хотел заниматься молодежным дерьмом, найти свою внутреннюю звезду, плавать в зараженных радиацией водах жизни —

— Я умру в одиночестве, — говорит Уинстон.

Кендзи хлопает его по спине. — Да ладно, чувак. У дедушки Уинстона еще как минимум пять хороших лет в запасе, прежде чем артрит его прикончит.

— Пошел ты.

Я улыбаюсь в свою дорожную кружку. Идеальный зимний день, и мы направляемся в наше любимое место для завтрака, так что, учитывая все обстоятельства, я вполне счастлив. Здесь, в нескольких милях от океана, зимой солнце не исчезает. Оно просто становится прохладнее. Я делаю вдох и наслаждаюсь этим. Мне нравится мягкий свет, свежий ветерок. Мы раньше жили в части континента, где зима означала месяцы и месяцы уныло-серого неба и грязного снега, и я ненавидел это. Я создан для жизни у воды. У гор. На открытой местности. В детстве я притворялся воздушным змеем. Я прыгал со стульев и столов, а потом и с мусорных баков и невысоких зданий, надеясь поймать ветер.

Обычно все заканчивалось криком.

В любом случае, я уже знаю, что в следующие несколько недель я не буду часто бывать на улице, поэтому пытаюсь ценить время, проведенное под небом.

Мы движемся по тротуару, кивая знакомым лицам на ходу, Уинстон и Кендзи обмениваются колкостями. Наш район расположен прямо над подземной штаб-квартирой, поэтому, за исключением реабилитационного центра — который в паре миль — наши ежедневные поездки легки. Лифт в моей гостиной идет прямиком вниз, двадцать этажей. Мне это нравится. Мне нравится, что наша штаб-квартира — это стильные, современные объекты, но наши дома — старые. Мы живем в жилых домах эпохи до Восстановления с латанными крышами и скрипящими половицами. У нас неровные дворы. Ржавые почтовые ящики. Иногда термиты. Мы медленно делаем ремонт все эти годы, но самое главное — мы все живем рядом друг с другом. Первые дома, в которых мы жили после революции, были маленькими, отреставрированными домиками, и нам так понравился этот стиль, что мы сохранили традицию даже после переезда.

У нас не было выбора, кроме как переехать.

Стало плохо. Мы жили за счет доброты дочери Касла, Нурии, которая построила убежище для своей небольшой группы сопротивления. Она и ее жена, Сэм, позволили нам какое-то время укрыться там, но наше присутствие создавало им проблемы, подвергало опасности — и после пятой ужасающей попытки покушения на Джульетту Уорнер сдался. Он решил, что настало время наконец осуществить одну из самых больших мечт его жены: спроектировать специальный, укрепленный мини-город, построенный для наших нужд; место, где мы сможем жить под предлогом свободы. После суровой зимы мы коллективно решили установить наш флаг в более умеренной местности.

Все началось с одной улицы, потом двух, и теперь наш скромный район разросся в обширный кампус, включающий больницы, парки и мелкие предприятия. Жилая зона существует на более строго укрепленном уровне безопасности и доступа, но каждый, кто ступает в этот город в городе, должен пройти процедуру проверки. От уборщиков до бариста, ученых и инженеров. Никто не приходит сюда, если не работает здесь, и никто здесь не *живет*, кроме нас.

Неофициально это место называется Вафля.

Мы называем это Вафлей, потому что так его назвал Роман, когда впервые увидел карту-сетку. Затем он попросил вафли с дополнительным сиропом и сказал: *Дядя Джеймс, у меня козявка.*

— Слушай, — говорит Кендзи Уинстону. — Могло быть и хуже, да? Вот, например, Джеймс.

— Что? — Я встревоженно поднимаю голову. — Что насчет меня?

Уинстон смотрит на меня, мрачные пелены рассеиваются в его глазах. — Да, — кивает он. — Ладно.

— Верно? — Кендзи тоже кивает. — Молодой, красивый, с хорошими связями. Девушки буквально бросаются на него —

— Это случилось один раз, — протестую я.

— Как минимум десять, — говорит Уинстон с отвращением.

— *Буквально* бросаются на него, устраивают лагеря на улицах в ожидании, когда он пройдет —

— Стой, при чем тут я? Люди думают, что я Уорнер. Вот почему мне не нравится выходить из Вафли —

— — и посмотри на него. Просто посмотри на него.

Уинстон выполняет, что ему сказали, и смотрит на меня.

— Этот неблагодарный сукин сын уже годы одинок, — говорит Кендзи. — По крайней мере, мы были в отношениях, да? По крайней мере, мы умеем любить.

— Эй, я умею любить —

— Да, — снова говорит Уинстон, на этот раз с большей убежденностью. Он расправляет плечи. Смотрит на горизонт. — Да, ладно, это правда. Что еще?

Мы останавливаемся, замирая на тротуаре в нескольких шагах от «Вафель Вафли»*. Я уже чувствую запах сиропа. Сахарной пудры. Перезаваренного кофе.

— Можем мы зайти внутрь? — спрашиваю я, оглядываясь. — Я голоден, и этот разговор вообще не должен быть обо мне —

Кендзи загибает пальцы. — Он все еще живет с родителями; у него все еще ночные кошмары; он все еще хреново справляется со своей работой —

— Я не хреново справляюсь с работой, — протестую я.

— Ты шутишь? — говорит Уинстон, его настроение заметно улучшается. — Твои последние результаты — дерьмо.

— Наглость, — говорит Кендзи.

— Глупость —

— Девушка буквально *убила* человека под твоим присмотром.

— Он все еще жив! — возражаю я. — Я почти сразу его вылечил! Мы продезинфицировали столовую. Никакого непоправимого ущерба.

— Неважно, — говорит Кендзи, заглядывая в свою пустую кофейную чашку. — Тебе повезло, что у тебя есть целительские силы, иначе все могло стать очень грязным, очень быстро. — Он колеблется, затем снимает очки, черные глаза сужаются. — Эй, а почему ты не с наемницей прямо сейчас? Разве ты не должен быть там каждый день?

— Да. — Я киваю, игнорируя то, как грудь реагирует на мысль о встрече с Розабеллой снова. — Да, но ее наказывают. Она должна провести несколько часов одна в Эмоциональном саду этим утром. Я должен встретиться с ней через час.

— Что, черт возьми, такое эмоциональный — О, *черт* —

Кендзи становится невидимым, появляясь секундой позже в дверном проеме «Вафель Вафли», мерцая и исчезая из виду. — Черт, черт, черт —

— *Что?* — говорим мы с Уинстоном одновременно.

Мы окружаем его в проеме, насторожившись. — Что происходит? — говорю я. — Ты что-то увидел?

— Ладно, возможно, я сошел с ума, — говорит он, снимая невидимость, — но я готов поклясться, что только что видел, как Назира шла по улице.

Уинстон и я обмениваемся многозначительным взглядом, и мгновение спустя Кендзи бьет нас обоих, сильно, по затылку.

— Ау, — кричим мы одновременно.

— Какого черта? — сердито восклицает Кендзи.

Владелец ресторана, бородатый рыжеволосый по имени Кип, смотрит на нас через стеклянную дверь. Он хмурится на меня, мол, *что происходит?*, и я отвечаю ему тем, что надеюсь, является ободряющей улыбкой.

— Вы знали, что она здесь? — говорит Кендзи. — Вы знали, что Назира приезжает сюда, и не подумали мне сказать?

— Она прилетает, типа, каждые три месяца, — говорит Уинстон, потирая затылок. — Ты уже это знал.

— Плюс, ты сказал нам никогда не обсуждать ее с тобой, — добавляю я. — Ты сказал, что не хочешь никаких подробностей о Назире, никогда —

— Вы не должны слушать меня, когда я говорю такую хрень, — шипит он, выглядывая из-за дверного косяка.

Я знаю момент, когда он видит ее снова, потому что он замирает и отступает, прислонившись к стене.

— О боже мой, — говорит он, появляясь и исчезая, его невидимость глючит. — Кажется, я умираю. Она что, стала еще красивее? Как она стала еще красивее?

— Думаю, нам стоит завести его внутрь, — говорит Уинстон, бросая на меня взгляд. — Хватай его за руку.

— Она с горячим арабским чуваком? — говорит Кендзи, вырываясь из досягаемости. Он снова выглядывает на улицу, затем откидывается назад, зажмурив глаза. — Стой, не говори. Я не хочу знать. Я не могу конкурировать с этими ребятами. Эти ребята просто по-другому устроены. О боже, я не чувствую ног.

Над головой звякает колокольчик, и мы смотрим вверх.

— Эй, — говорит Кип, открывая переднюю дверь в фартуке. — Вы, ребята, в порядке? Что происходит? — Он отставляет большой палец за себя. — Люди начинают беспокоиться.

— Прости, Кип, — говорит Уинстон. — Все в порядке.

— Тогда что с ним? — говорит он, кивая на Кендзи, который перестал глючить, только чтобы начать сползать по стене.

— Назира здесь, — говорю я.

Лицо Кипа вытягивается. Он смотрит с меня на Уинстона, на Кендзи и обратно. — Он не знал? Она приезжает, типа, каждые три месяца.

— Я забыл, — стонет Кендзи, уткнувшись лицом в руки.

— Ничего страшного, — говорит Кип, собираясь с мыслями. — Ты справишься. Она уедет примерно через неделю, да?

Уинстон кривится.

— Две недели? — говорит Кип.

— Она остается до родов, — объясняю я, оглядываясь на Кендзи с опаской. — Она хочет быть здесь для Джульетты.

— Обратный рейс не планируется, — добавляет Уинстон.

Кендзи издает жалобный, стонущий звук.

— Ох, малыш, — мягко говорит Кип, глаза его сочувственно сходятся. — Мы все через это проходили. Мы справимся. — Он перекидывает руку через плечо Кендзи, похлопывая его по спине, пока ведет в закусочную. Они заходят внутрь под гул обеспокоенных вопросов, но Кип успокаивающе машет людям.

— Назира здесь, — объясняет он. — Из-за родов.

Толпа коллективно вздыхает, затем растворяется в терапевтических, универсальных звуках утешения.

— Кто-нибудь, дайте моему мальчику вафель, — говорит Кип, вталкивая Кендзи в толпу. — И мороженого.

— И шоколадной крошки? — говорит Кендзи, глядя вверх.

— И шоколадной крошки, — говорит Кип.

— А как насчет меня? — спрашивает Уинстон, следуя за ними внутрь. — Я тоже в депрессии. Мне тоже нравится шоколадная крошка —

Я тихо смеюсь, уже собираясь переступить порог в облако теплого сахара, когда чувствую руку на своем плече. Вздрогнув, я оборачиваюсь.

Это Иэн.

Иэн Санчес, главный психотерапевт реабилитационного центра и старый друг семьи. Он выглядит взбешенным.

— Черт, — говорю я, встревоженно. — Черт, что она натворила теперь?

Розабелла

— Я этого не делала, — тихо говорю я.

Агата смотрит на меня, скрестив руки. — У тебя есть мотив.

Я смотрю в пустоту, яркая зелень комнаты расплывается вокруг, а яркие, землистые запахи растительности наполняют нос. Это место удивило меня, когда я вошла. Я не ожидала, что одиночная камера будет такой красивой.

Конечно, они не называют это одиночной камерой.

Это Эмоциональный сад, куда отправляют провинившихся, чтобы подумать о содеянном. Это не большое пространство, но каждый его дюйм покрыт свисающими лианами и растительностью, с куполообразным, застекленным потолком, изливающим мраморный свет на кочки мха и дикой травы. Посреди комнаты стоят стол и стул, деревянные ножки, словно корни, вросшие прямо в землю, и мы должны сидеть здесь часами, записывая сожаления и размышления в наши дневники. По правилам, на мне нет ни обуви, ни носков.

Кларе бы здесь понравилось.

Я ненавижу это.

— Розабелла, — строго говорит она. — Кто-то перевернул его комнату вверх дном, пока он был на поправке. Что я хочу знать: как ты проникла внутрь? Нет никаких признаков, что замок был взломан.

Я смотрю на нее, затем отвожу взгляд.

— Ты понимаешь, какая это привилегия — находиться здесь? — говорит она, перенося вес. — Если ты не будешь осторожна, можешь оказаться в тюрьме строгого режима —

— Отлично, — мягко говорю я. — Переведите меня.

Она заметно напрягается, затем расцепляет и снова скрещивает руки. — То, что тебя еще не вышвырнули, откровенно говоря, невероятно. Очередь на попадание в это учреждение *растянута на годы*. Ты знала об этом? Имеешь ли ты малейшее представление, как тебе повезло иметь доступ к ресурсам, которые мы предоставляем?

Я смотрю, завороженная, на тугой завиток нежного ростка: испуганную спираль юности, сжатие неопределенности. Молодая лоза будет соблазнена к жизни обещанием света, разворачиваясь каждый день в неизвестность, цепляясь за путь, пока рука не вынырнет, не схватит ее за стебель и не сломает пополам —

— Я не знаю, какие ты связи использовала, чтобы пролезть без очереди, — говорит Агата, — но мы терпим твое поведение здесь только потому, что приказ о твоем зачислении пришел откуда-то свыше. Если ты не возьмешься за ум, я буду ходатайствовать о твоем удалении. Есть много людей, которые верят в эту программу. Людей, которые посвящают ей жизнь. Ты здесь меньше двух дней и уже *убила* человека, а затем обчистила его комнату —

— Я этого не делала.

— Чем ты занималась здесь три часа? — говорит она. — Ты вообще что-нибудь писала в дневник?

Я очень медленно моргаю. Мой дневник лежит на столе, все еще в обертке.

— Ты ничего не написала? — говорит она, потрясенная. Она смахивает мой дневник со стола, видит нетронутую печать на обертке и, кажется, вот-вот лопнет от злости. Я отстраняюсь внутрь себя, пока она кричит, наблюдая, как она швыряет мою книгу передо мной. Ее слова приглушаются и искажаются, теряя форму, пока я отключаюсь от времени. Я слушаю звуки собственного дыхания, сцепляю руки и провожу по их линиям.

Часами я наблюдала, как свет танцует и меняется в этой комнате, используя время, чтобы разобрать мысленные файлы, которые я составила на каждого человека, встреченного в учреждении. Я классифицировала всех по предполагаемой угрозе и возможной полезности, но пока никто не выделился для меня каким-либо заметным образом, кроме Джеймса. Ну, его и Леона.

Кто-то обшарил комнату Леона, и это была не я.

Будь внимательна.

Я перебирала это снова и снова: возможно ли, что кто-то искал в его комнате флакон? Если так, то возникают две новые возможности: либо Леон — тот самый двойной агент, которого я ищу, либо он — несчастный хранитель объекта. Первая теория рассыпается при столкновении с логикой: маловероятно, что Восстановление доверило бы флакон человеку с неустойчивой психикой. Конечно, инцидент с Леоном может быть не более чем несвязанным отвлечением. Тем не менее —

Если ты достаточно умна, ты увидишь, как это подступает.

Теории возникают и растворяются, как пузырьки воздуха.

В голове я подчеркиваю изображение лица Леона, добавляя вопросительный знак рядом с его именем.

Важен? Или идиот?

Приколотая к воображаемой пробковой доске рядом с ним — картинка Джеймса, его лицо обведено и отмечено звездой, на полях неистово нацарапаны заметки —

Ключ к проникновению в семью Андерсонов

Пугающий и опасный

Печально известная кровная линия

Убаюкивает врагов ложным чувством безопасности

Сокрушительный противник

Не стоит недооценивать

— и эта последняя заметка подчеркнута несколько раз.

Правда в том, что драма с Леоном, вероятно, не более чем бытовой спор между постояльцами. Учитывая все, через что я прошла, кажется гораздо более вероятным, что Джеймс — моя настоящая цель.

Я вздрагиваю при этой мысли.

Жар прожигает мою кожу, неклассифицированный страх насильственно возвращает меня обратно в тело.

— Вот именно, — говорит Агата, и я смотрю на нее.

Она неправильно поняла мою реакцию.

— Тебе *следует* стыдиться себя, — говорит она. — Честно говоря, даже отрадно видеть, что ты вообще способна на раскаяние. Я уже начинала думать, что тебе совсем не плохо из-за того, что ты убила Леона.

— Я не убивала его, — говорю я, вспоминая. — Он не мертв.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду —

Мой взгляд расфокусируется.

Джеймс был так спокоен. Он не кричал и не задавал вопросов. Он даже не казался злым. Он просто посмотрел на меня, затем обошел стол и потянулся к Леону, и когда он положил свои голые руки на кровоточащее горло Леона, я подумала, может быть, он решил свернуть ему шею, положить конец его страданиям. Вместо этого он спокойно говорил Леону на ухо, что с ним все будет хорошо, и затем держал его, пока тот не перестал биться в конвульсиях.

Я смотрела, ошеломленная, мой разум, разматываясь, забрел в опасном направлении —

Я тогда подумала, сможет ли Джеймс вылечить Клару.

Я отбросила эту мысль к тому времени, как он отошел от Леона. Кто-то уже вызвал медиков. Нас окружили. Джеймс, рассудила я, никогда не встретит мою сестру. Он, несомненно, будет мертв к тому времени, как я увижу ее снова.

Тем временем Леон заснул.

— Он потерял сознание, — объяснил Джеймс спасателям, его руки скользкие от крови. — Нам нужно как можно скорее отправить его на поправку, но с ним все будет в порядке.

Только после того, как все разошлись, Джеймс повернулся, чтобы посмотреть на меня. Он вытер руки о стопку салфеток, кровь липкая, прилипающая; бумага рвалась. Он вздохнул, покачал головой.

— Розабелла, — мягко сказал он.

Клянусь, я почувствовала, как земля сдвинулась. Его голос, низкий и ровный, проскользнул внутрь меня, окружил мое мертвое сердце и сжал, перекачивая кровь в мои вены с силой, которую я никогда раньше не чувствовала. Я не могла отвести от него взгляд. Я не имела ни малейшего представления, что он собирается мне сказать, как он может осудить меня.

— С тобой все в порядке? — сказал он.

И я растаяла.

С тобой все в порядке?

Роза, с тобой все в порядке?

— Эй. — Агата щелкала пальцами передо мной. — Ты слышала, что я сказала? Что с тобой?

Роза, что не так?

*Ничего*, — сказала я, скребя руки в раковине. Я скребла их до крови. Они были красные и жгли. Глаза пылали.

Почему ты все время моешь руки? — спрашивала Клара. Почему ты не идешь почитать мне?

Мне нужно их вымыть, Клара. Сначала мне нужно их вымыть.

Но ты моешь их целую вечность, Роза. Разве они уже не чистые?

Нет.

— Извините? Ты меня слушаешь?

Дверь с грохотом распахивается, и я вздрагиваю от звука, в ушах звенит.

В комнату врывается Джеймс.

Розабелла

Он выглядит так, будто бежал сюда.

Его лицо розовее обычного, бронзовые волосы взлохмачены ветром, глаза яркие и притягательные. Каждый раз, когда я вижу его, становится все труднее его видеть.

Когда наши взгляды встречаются, я задерживаю дыхание.

Его отсутствие начинает оставлять на мне отпечаток. Я уже чувствую, как моя нервная система успокаивается в его присутствии, крики мира затихают до мягкого шума. Мне не нравится это чувство. Мне не нравится, что я жду встречи с ним, что я ждала, когда он вернется, что я почти пересчитала редкий россыпь веснушек на переносице.

Семь.

— Розабелла, — говорит он, качая головой. — Что ты —

— Я не делала.

Он замирает, глядя на меня. Он смотрит с меня на Агату, затем за себя, на Иэна, который хмурится.

— Ладно. Ну что ж. — Джеймс выдыхает, засовывает руки в карманы. Он смотрит на других двоих. — Она говорит, что не делала. Так что, пока у вас нет доказательств —

Агата и Иэн взрываются.

Я наблюдаю, не слыша, как они спорят с ним, кровь приливает к голове. Время, кажется, растягивается и изгибается, возвращается назад и расплывается. Почему он защищает меня? Откуда он знает, что я не лгу?

— Потому что, — говорит он Агате, его голос пробивается сквозь мой туман. Его голос, понимаю я, всегда возвращает меня в тело. — Она тебя не боится. Если бы она это сделала, она бы призналась.

— Откуда ты это знаешь? — спрашиваем мы с Иэном одновременно.

Джеймс смотрит с меня на Иэна. — Не знаю, — говорит он, снова глядя на меня. — Я просто чувствую.

Иэн каменно изучает меня, обдумывая это.

Джеймс выдыхает. — Эй, не забудьте сделать эти анализы, ладно? — Он говорит это Агате. — Я перечислил все в своем отчете. С тем парнем вчера что-то было не так.

— Позвольте мне быть абсолютно ясной, — говорит Агата, щетинясь. — Каждый из наших пациентов прошел тщательный процесс психической и физической проверки, и Леон не был исключением. Исключение было только одно, и она сидит прямо здесь. — Агата сужает глаза на меня. — За Леоном в прошлом были замечены проблемы с ясностью сознания, но это ожидаемо от человека с его сложной историей, и он показывает прогресс каждый день. Могу заверить вас, что в его системе не было алкоголя —

— Я знаю, что видел, — говорит Джеймс окончательно. — Его зрачки были неестественно расширены. Речь слегка заплеталась —

— Может, она его накачала, — говорит Иэн.

— Иэн, — возмущенно восклицает Агата. — У нас здесь строгий порядок. Мы бы знали, если бы она пронесла наркотики на территорию —

— Слушайте, — говорит Джеймс, внезапно звуча устало, — пока у вас нет доказательств, чтобы обвинять ее, это бесполезно. Она не первая, кто напал на другого пациента, и раз мы не можем доказать, что она пыталась убить Леона —

— Пыталась, — говорю я. — Я пыталась его убить.

— Это не помогает, Розабелла, — говорит он, отчеканивая каждое слово.

— Давайте встретимся позже, — говорит он другим. — Иэн, разве у тебя сейчас не сеанс?

Иэн смотрит на часы и бормочет ругательство, и к тому времени, как он и Агата выходят из комнаты — бросая на меня грязные взгляды — мягкий звонок раздается несколько раз по комнате.

Джеймс предлагает мне мрачную улыбку.

— Пора идти, нарушительница спокойствия, — говорит он. Он сохраняет строгое выражение лица, но его глаза светятся частным юмором. — Тебе нужно попасть на утренний сеанс по радикальной благодарности.

— Ладно, — говорю я. Но я не двигаюсь.

Сердцебиение замедляется, пока я смотрю на него, конечности смягчаются. Я чувствую себя жидкостью, когда смотрю на него достаточно долго, как будто могу выскользнуть из своих костей. Мне это нравится. Мне нравится это молчание.

В этом молчании я чувствую себя в безопасности.

— Почему ты всегда так на меня смотришь? — говорит он, свет угасает в его глазах.

— Смотрю на тебя как?

Он держит мой взгляд, его грудь слегка приподнимается на вдохе. Я ловлю движение в его горле, затем задерживаюсь на колонне шеи, резкой линии челюсти. Провожу глазами до его рта —

Он внезапно выдыхает, опускает взгляд. — Ничего, — говорит он. — Неважно.

Мне нравятся его волосы.

Они выглядят мягкими. Кажется, они переливаются в преломленном свете куполообразного потолка, проблески золота сверкают среди коричневого.

Мне нравятся его глаза.

Его зрачки сузились в утреннем свете, оттенки синего теперь выглядят более тонко, светлые радужки обведены темным кольцом.

Его ресницы длинные и густые, и когда он отворачивается от меня, я изучаю контур его профиля, сдержанную силу в его теле. Он переносит вес. На нем поношенная джинсовая куртка с воротником из флиса. На кармане — яркая булавка в форме воздушного змея.

— О чем ты думаешь, — говорит он, отводя от меня взгляд, — когда так затихаешь?

— Ни о чем.

Он выдыхает резкий смешок. — Конечно. Ладно.

— Почему на твоем кармане булавка в форме воздушного змея?

Он сразу же поворачивается ко мне лицом, удивление окрашивает его выражение. — Ты задаешь *мне* вопрос?

Жар, тот знакомый, ужасный жар: я чувствую, как он пылает на скулах. — Нет.

— Нет?

— Нет, — говорю я, на этот раз с напускным безразличием. — Я отзываю свой вопрос.

— Ничего подобного, — говорит он, теперь улыбаясь. — Ты уже произнесла его в мир. Нельзя взять его обратно.

— Ты не устанавливаешь правила.

— Как насчет сделки? — говорит он. — Если ты начнешь отвечать на большее количество моих вопросов, возможно, я отвечу на некоторые из твоих.

Я качаю головой, угрожая паникой.

Мне уже приходится жить с огромной ошибкой, которую я совершила на днях, выдав себя и свое изучение его в детской вспышке гнева. Я потеряла равновесие от одной лишь силы внимания Джеймса, его легких улыбок и смеха. Никто, кроме Клары, никогда не улыбается мне искренне. Я подвергалась ошеломляющей силе его обаяния часами к тому моменту, и я чувствовала себя расстроенной и реактивной. Я слишком много говорила, не подумав.

Больше никогда.

Я заставляю себя оторваться сейчас, собрать свой дневник и очистить разум, прежде чем сказать или сделать что-то непоправимое — когда я внезапно, неловко осознаю мох между пальцами ног. Я понимаю, что не знаю, куда дели мою обувь.

— Они за дверью, — говорит он.

Я поднимаю глаза, словно меня ударили.

— Твоя обувь, — говорит он, без повода. — Она снаружи. В маленькой нише с твоим именем.

— Я ничего не говорила о том, что хочу свою обувь.

— Я знаю, — говорит он.

— Как ты —

— Потому что, — говорит он. — Ты только что посмотрела на свои ноги, а затем огляделась. Я сложил два и два. Это не сложно.

Я смотрю на него и снова растворяюсь, отвязываюсь от своих костей. У меня новая мечта: я хотела бы быть аккуратно сложенной, отставленной в сторону в косом луче света и оставленной собирать пыль.

Джеймс, понимаю я, заставляет меня чувствовать, что я могу отдохнуть.

Это истерическая, опасная мысль. Как будто мне когда-либо позволят развязать эти веревки, отпереть эти цепи.

Я собираюсь домой.

Я собираюсь домой, заберу Клару, постараюсь избежать замужества с Себастьяном и проведу остаток жизни, увядая в пепел. Меня с детства готовили к жизни палача. Это то, чего хотели для меня мои родители; более того, это был единственный разрешенный карьерный путь. Сколько я себя помню, каждая психологическая оценка и тест на способности соглашались: Ребенок кажется мертвым внутри.

Со мной было что-то не так, что-то сломанное, какая-то значимая причина, почему я никогда не смеялась, как другие дети, никогда не улыбалась незнакомцам. Почему я никогда не плакала, когда они разрезали меня снова и снова и снова, пытаясь накормить мой разум машине.

Я не буду ученым или врачом. Не матерью или солдатом. Я вырасту эффективным убийцей. Отличным активом для режима. На пике власти Восстановления я никогда не представляла, что мои навыки будут так востребованы, но теперь, когда нам не хватает мощной армии ушедшей эпохи, наемники важнее, чем когда-либо. Шпионы, убийцы, палачи. Нас заставили сократить наши убийственные мощности, проектируя миссии с хирургической точностью и эффективностью.

Вот чего стоит вся моя жизнь. И я давно решила пожертвовать своим мертвым телом, чтобы Клара могла жить.

— Кстати, — говорит Джеймс, прерывая мои размышления. — Если ты собираешься притворяться, что выполняешь формальности, тебе нужно поработать над деталями. Ты носишь с собой эту тетрадь, но никогда не носишь ручку. Ты никого не обманываешь.

Я не знаю, что побуждает меня сказать это. Не уверена, что вообще думаю, когда говорю тихо —

— Я обманывала людей всю свою жизнь. Ты единственный, кто обращает внимание.

Джеймс

— Позволь мне спросить кое-что, — говорю я, опускаясь в бархатное кресло. Я погружаюсь в мягкую ткань, тяжесть дня тянет меня вниз. — Это нормально, когда девушка просто много на тебя смотрит и ничего не говорит? И если это не нормально, значит ли это что-то, типа, что-то значит?

Уорнер поднимает на меня взгляд из затемненного окна, его глаза сужаются.

— Точно, — выдыхаю я. — Я забыл, с кем разговариваю. Смотреть на людей и не говорить — это же *твоя* фишка, да?

Уорнер не поддается на провокацию.

Он говорит: — Хладнокровная наемница — верная Восстановлению — по сути заключена в реабилитационном учреждении, где ее против воли заставляют участвовать в мучительных групповых терапиях, за которыми следуют часы назойливых допросов, и ты надеешься, что я скажу тебе, что ее молчаливый, непреклонный взгляд — признак того, что она в тебя влюблена?

Я откидываюсь назад, позволяя голове свеситься с края. Мир переворачивается вверх ногами, и я зажмуриваюсь. — Ну, — говорю я, — когда ты так это преподносишь.

Прохладный ветерок проникает в комнату. Сверчки равномерно стрекочут вдалеке в ночи. Приглушенный свет согревает уютное пространство, лампа на прикроватной тумбочке отбрасывает нежное сияние на Джульетту, которая сидит на кровати, потирая глаза. Книга раскрыта на ее животе.

— Мы говорим о Розабелле? — говорит она.

— Ты устала, любовь, — мягко говорит Уорнер. — Мы с Джеймсом можем обсудить это в другом месте. Тебе следует поспать.

— Нет, — говорит она, даже откидываясь назад и закрывая глаза о спинку кровати. — Я хочу знать, что происходит. — Она подавляет зевоту, затем поворачивается ко мне. — Она снова попала в беду сегодня?

— Эм — — Я бросаю взгляд на Уорнера, который замер. — Да, — говорю я, вздыхая с поражением. — Да, попала.

Прошло десять дней.

Десять дней бесконечной Розабеллы. Великолепной Розабеллы. *Бесящей* Розабеллы. Ее отправляли в Эмоциональный сад шесть раз. Только сегодня она получила еще одно официальное порицание. Я ушел в туалет всего на пять минут, и к тому времени, как я вернулся, групповая сессия была в хаосе.

Розабелла держала Джина в удушающем захвате.

Один из кураторов кричал: «Она использует его как щит!»; Иэн говорил: «Так мы не решаем конфликты! Мы используем слова, мы не прибегаем к насилию!»; и к тому времени, как я пробился через толпу к ней, Джин потерял сознание. Я смотрел, ошеломленный, как он выскользнул из ее рук в кучу на полу. Розабелла вздрогнула, увидев меня, отступив от Джина, как ребенок, пойманный на воровстве закуски.

— Что ты делаешь? — сказал я, ужаснувшись. — Розабелла, да ладно, мы же говорили об этом —

— Я пыталась помочь, — сказала она.

Я едва не отшатнулся от изумления, а она просто смотрела на меня этими моргающими кошачьими глазами и сказала, что поощряла Джина вернуть Элиасу его тапочки. Объяснение было настолько абсурдным, что я почти не поверил ей, пока мгновением позже не ворвался седой пожилой мужчина, радостно схватив ее сзажи в объятия с разбега.

Я измотан.

Если она не доводит меня до белого каления, то сводит с ума. Иногда все, что она делает, это смотрит на меня. Я никогда не знаю, что делать, когда она это делает, поэтому просто сижу, пока она смотрит, ее глаза обшаривают каждый дюйм меня, и я гадаю, о чем, черт возьми, она думает, и зная, что она никогда не скажет. Иногда она не говорит так долго, что молчание начинает заставлять меня потеть. Я просыпаюсь, думая о ней. Я засыпаю, думая о ней. Я случайно задел ее, проходя в дверь, и то, как отреагировало мое тело, можно было подумать, что она прижала меня к стене и предложила расстегнуть мои штаны. Мне пришлось выйти из здания, просто чтобы подышать воздухом. Я начал видеть ее во сне. Я просыпаюсь посреди ночи перегретым и не в своем уме. У меня всю жизнь были проблемы со сном — но это, возможно, худший сон за многие годы.

— Может, нам стоит снять тебя с этого задания, — говорит Уорнер, отходя от окна.

— Что? — Я сажусь. — Почему?

— Не уверен, что ты справишься.

Я обижаюсь, и ложь вырывается автоматически: — Я справлюсь.

— О чем вы говорили сегодня?

Я сглатываю и откидываюсь назад, оглядывая комнату, выискивая время. Сегодня я наблюдал, как она заплетает волосы. Заплетает и расплетает. Заплетает и расплетает.

Я спросил о ее родителях. Она посмотрела на меня.

Я спросил о ее сестре. Она посмотрела на меня.

Я спросил о ее бывшем женихе. Она посмотрела на меня.

Я наконец скрестил руки и сказал: «Ты собираешься делать это вечно? Серьезно? Ты просто будешь сидеть и смотреть на меня и ничего не давать? Какой твой любимый цвет, Розабелла? Ты можешь назвать свой любимый цвет? Или это какой-то строго охраняемый секрет, который нельзя произносить в мир из-за страха развязать новую мировую войну?» — и тогда она *рассмеялась* надо мной, и тогда у меня случился удар. Я действительно почувствовал, как кровь отливает от лица. Руки стали горячими, затем липкими.

Это был мягкий, музыкальный звук восторга, который я никогда от нее не слышал. Черт, я никогда раньше даже не видел, чтобы она улыбалась.

Она все еще улыбалась, когда посмотрела на меня после этого, нежное выражение задержалось на ее лице.

Моя, блин, душа покинула мое тело.

Я всегда думал, что она прекрасна, но я не представлял, чего мне не хватало. То, как загорались ее глаза, то, как морщился нос. Она с каждым днем ест больше, выглядит здоровее, становится только более сияющей.

— *Вау*, — прошептал я, уставившись на нее как идиот, впервые открывший свои руки. И затем, осознав, что произнес слово вслух, я залез внутрь себя и прошелся кулаком по собственному мозгу.

— Ты совсем рехнулся? — говорит Уорнер, его гнев настолько острый, что шлепком возвращает меня в настоящее.

Я не совсем уверен, сколько из моей эмоциональной турбулентности он считывает прямо сейчас, но выражение его лица говорит мне, что, вероятно, много.

— Знаешь, — говорю я, указывая на него. — Это интересно. Есть что-то в том, как она всегда настороже, что напоминает мне тебя.

Лицо Уорнера становится нейтральным при этом. Ясный знак, что он скрывает собственную эмоциональную реакцию. — Прости?

Джульетта издает заинтересованное *хм*.

— Типа, очевидно, вы разные люди, — уточняю я. — Но я знаю настоящего тебя, потому что жил с тобой так долго. Я знаю, что лицо, которое ты показываешь миру, — не то, которое ты носишь, когда чувствуешь себя в безопасности. От нее исходит та же энергия. Иногда я не могу вытянуть из нее много ответов, но затем она смотрит на меня, и клянусь, я могу *видеть* ее. — Я отворачиваюсь. — Как будто настоящая Розабелла — это девушка, живущая внутри крепости внутри крепости внутри крепости внутри крепости. Но стены такие толстые, что никто не слышит, как она кричит.

Когда я наконец поднимаю взгляд, обнаруживаю, что Уорнер смотрит на меня. Джульетта смотрит на меня.

— Что? — говорю я.

— Она тебе небезразлична, — говорит Уорнер.

— Нет, не безразлична, — лгу я.

— Безразлична, — говорит Джульетта, ее глаза смягчаются. — О, Джеймс.

— Это неудачное развитие событий, — говорит Уорнер, поворачиваясь к окну.

— Это не так, — снова лгу я, теперь борясь за оправдание. — Просто иногда у меня возникает ощущение, что она, типа, искренне напугана. Или нервничает. Или просто *человечна*. Иногда у меня действительно возникает чувство, что она ушла бы от Восстановления, если бы думала, что есть выход. И, к вашему сведению, я не думаю, что она хладнокровная —

— Кендзи, возможно, справится, — говорит Уорнер Джульетте. — Или Сэмюэль.

Джульетта качает головой. — Они оба перегружены сейчас, а у Сэмюэля нет допуска.

— Хьюго, возможно, готов, — говорит Уорнер.

— О, Хьюго, — сонно говорит Джульетта.

— *Эй*, — сердито говорю я. — Вы сказали, у меня восемь недель. Прошло всего десять дней —

— Это может быть хорошей точкой входа, дать ему шанс проявить себя, — говорит Уорнер. — С другой стороны, если мы ошибаемся, он может оказаться обузой —

— Мне бы хотелось увидеть Хьюго в деле, — говорит Джульетта. — Он достаточно долго был в режиме ожидания —

— Ладно, — говорю я, вскидывая руки. — Хотите жестких данных? Ладно. Она сказала мне, что мать звали Анна. Она говорит, что ее родители мертвы. Ей двадцать лет. Ее сестра на семь лет младше. Других братьев и сестер нет. Вы уже знаете о приглашении на свадьбу; она была помолвлена с парнем по имени Себастьян там, на острове, и она сказала мне, когда мы впервые встретились, что это больше не актуально. Возможно, их свели родители, что может объяснить, почему она смогла так легко уйти из этой ситуации. Это также согласуется с теорией, что она родилась в богатой, высокопоставленной семье, потому что, как вы знаете — — я поднимаю взгляд — — помолвки по сговору были распространенной практикой среди элиты Восстановления, и сам факт, что она была на Ковчеге, указывает на то, что она пользовалась редким уровнем привилегий —

— Когда умерли ее родители? — перебивает Уорнер.

— Не знаю.

— В каком секторе она жила?

— Не знаю.

— Удалось ли собрать еще какую-то информацию о Нексусе? Как он работает? Кто им управляет?

— Нет.

— Почему у нее шрам на внутренней стороне предплечья?

— Не знаю —

— Откуда у нее синяки?

— Не знаю.

— Почему ее не проинформировали о твоей личности, прежде чем она убила тебя?

— Не знаю!

— Тогда что ты *знаешь*?

— Я знаю, что она правша? Она недавно обнаружила, что не любит помидоры? Прямой солнечный свет иногда заставляет ее чихать?

Джульетта снова зевает, поудобнее усаживаясь.

— Десять дней, — говорит Уорнер. — Десять дней ты с ней, и это все, что ты выяснил.

— Ты сказал мне поговорить с ней, — отбиваюсь я. — Ты сказал вести себя так, будто мы верим, что она здесь ради шанса на новую жизнь. Ты сказал задавать ей обычные вопросы без враждебности. Как я должен ее допрашивать, когда мне явно сказали не допрашивать ее?

— Это называется *финтес*, — говорит Уорнер, мышца дергается у него на челюсти. — Может, мне стоит сделать это самому.

— Нет, — я почти кричу. — Это небезопасно для любого из вас иметь с ней прямой контакт. Кроме того, у тебя и так десять миллиардов дел. Не снимай меня с задания. Да ладно, братан. Это бред. Она уже знает меня —

— Заткнись на секунду.

Я готов протестовать, но затем Уорнер пересекает комнату к Джульетте, обнимая ее с нежностью, которую он не проявляет ни к кому другому. Я наблюдаю, мой гнев сдуваясь, как он помогает ей улечься в кровать, поправляет голову, отводит волосы от глаз. Он располагает дополнительные подушки вокруг ее тела, закрывает книгу, кладет на тумбочку, а затем натягивает одеяло до плеч.

Она бормочет ему спасибо, и он целует ее в лоб, нежный обмен заставляет меня ерзать, как будто мне нужно выйти из своего тела. Взросление с этими двумя испортило меня для обычных отношений. Я хочу того, что есть у них.

Уорнер поднимает на меня взгляд, когда эта мысль проносится у меня в голове, изучая меня, как будто я произнес эти слова вслух.

— Она задавала тебе еще вопросы в последнее время? — спрашивает Джульетта, засовывая руку под подушку.

— Вроде того, — говорю я, борьба покидает мое тело. — Она не задает много вопросов лично обо мне. Но она спрашивала о том, как выглядит наш мир. Она была сбита с толку моими часами — — я поднимаю их в качестве доказательства — — регулярным использованием ручки и бумаги, вкраплениями аналоговых технологий повсюду. — Я колеблюсь. — Она задала очень конкретный вопрос о свете в Эмоциональном саду. — Я наклоняю голову, вспоминая. — Она хотела знать, настоящий ли он.

Уорнер замирает.

— О, она планирует побег, — говорит Джульетта, подавляя еще один зевок. — Она, должно быть, ожидает скорого контакта.

— Что? — Я хмурюсь. — Что ты имеешь в виду?

— Используй голову, — тихо говорит Уорнер. — Она задает практические вопросы о технологиях и обществе, потому что готовится к действиям на чужой территории. Она хочет знать, настоящий ли свет, потому что —

И тогда меня осеняет. Сильно. Я откидываюсь в кресле, чувствуя себя глупым. — Потому что она пытается выяснить, находится ли здание под землей.

Внезапно, пронзительная тревога мягко звучит по комнате, и Уорнер встает, выдвигая приемник из кармана. Он разворачивает тонкий, как бритва, металл, и голос Кендзи немедленно проецируется в комнату —

— Эй, чувак, я знаю, что уже очень поздно и ты должен быть офлайн прямо сейчас, но Майя сказала Агате сказать Иэну, который позвонил *мне*, чтобы сказать, что они все волнуются, что что-то странное происходит в коридоре возле спальни Розабеллы —

Я взмываю с места, почти сталкиваясь с Уорнером. — Что это значит?

Уорнер смотрит на меня, раздраженно.

— Не знаю, чувак, — говорит Кендзи. — Но Иэн говорит, что Майя говорит, что твоя девушка разговаривает с Леоном о — О, *черт*.

Линия замолкает. Кендзи просто дышит.

— Что? — говорим мы все одновременно.

— Джеймс, тащи свою задницу туда, — говорит он, все следы юмора исчезли из его голоса. — Майя только что прислала мне запись с коридорных камер.

— Ладно, черт, я выезжаю сейчас же — Я буду там через мгновение — Она снова пытается его убить?

— Нет, — говорит Кендзи, притихший. — Думаю, этот тип, возможно, пытается убить *ее*.

Розабелла

Стук в мою дверь раздается ночью.

Мои глаза открываются, но тело спокойно. Прошло десять дней с тех пор, как я получила голо-монету, и я все еще ни на шаг не ближе к зацепке насчет флакона. В конце концов, Леон оказался не более чем отвлечением; я не видела его с момента инцидента. Я рассматривала возможность тайно обыскать его комнату, просто чтобы убедиться, но он заперся внутри с того дня, как я убила его, называя меня причиной, по которой он отказывается выходить, даже для еды. Не уверена, как его кормят.

Агата и Иэн официально ненавидят меня.

Вместо этого я сохраняла фокус на Джеймсе, наблюдая за ним в поисках признаков, выискивая смысл в мелких деталях. В конечном счете, я во власти другого агента, жду, когда со мной свяжется тот, кто должен найти способ до меня добраться; если они проиграют, проиграю и я. Осталось всего четыре дня. В последнее время я провожу ночи, уставившись в потолок, цепляясь за края кровати, пока голова кружится.

Джеймс отравил меня.

Он в моих венах. Я больна тяжестью его, больна при виде его. Его голос преследует меня; его присутствие обезоруживает. Его лицо всплывает каждый раз, когда я закрываю глаза, поэтому я стараюсь их не закрывать. Стараюсь не думать о его руках или его смехе, или о том, как он иногда тихо вздыхает, когда смотрит на меня. Стараюсь не задерживаться над пугающим, ужасающим желанием прикоснуться к нему. Чтобы он прикоснулся ко мне. В основном я думаю о гильотине, которая является моим местом отдыха.

Когда стук повторяется, прерывание почти приносит облегчение. Я достаю из-под подушки нож для масла, который пронесла в комнату, держу его свободно, пока бреду босиком к двери.

Я жду, слушая. Не дышу.

Стук раздается в третий раз, и с ним голос: «Розибелла? Рози-роза, ты не спишь?»

Я переворачиваю нож для масла в руке и отщелкиваю засов, распахивая дверь. Леон стоит в тусклом свете.

— Я могу вам помочь? — говорю я ему.

— Я получил твою записку, — говорит он, выглядя неустойчиво.

Я внимательнее анализирую его расширенные глаза, удивляясь оценке Джеймса его ясности сознания. Я предполагала, что Леон боится быть рядом со мной, так что этот всплеск энтузиазма — сбивающее с толку удивление.

— Какую записку? — спрашиваю я.

— Я прощаю тебя, Рози, — говорит он, шепотом со сцены. — Я знаю, ты не хотела причинить мне боль.

— Леон, — твердо говорю я. — Какая записка? О чем ты говоришь?

Он разворачивает клочок бумаги, пробегая глазами. — Ты сказала, что искала место, где можно отдохнуть голове, дом, который будет длиться вечно. Ты сказала, что умрешь за меня. Ты описала глубины, на которые ты готова пойти ради меня. Ты сказала, что если я чего-то хочу, мне просто нужно попросить об этом. — Он смотрит на меня, когда заканчивает, глаза тупые и несфокусированные.

Я сжимаю руку на оружии. С ним определенно что-то не так.

— Можно мне эту записку, пожалуйста?

— Нет, — говорит он, прижимая ее к груди. — Я сохраню ее навсегда, Рози. Я просто хотел, чтобы ты знала — — он качает головой, сильно — — я должен был сказать тебе в лицо, чтобы ты могла увидеть это в моих глазах: ты мне совсем не нравишься.

Это действительно ошеломляет меня.

— У меня есть жена, — шепчет он, его глаза расширяются. — И ты очень красива, Розабелла Без-фамилии, но моя жена гораздо красивее тебя, и я знаю в своем сердце, что мы не предназначены друг для друга, потому что ты мне совсем не нравишься. Я люблю другую, и я буду любить ее вечно, и она намного лучше тебя во всем — — он понижает голос — — и я знаю, что это очень печально для тебя.

— Леон.

— Да, Рози?

— Где твоя жена?

Он снова качает головой, на этот раз так сильно, что волосы хлопают вокруг. — Не знаю, — говорит он, наклоняясь ко мне. — А ты знаешь? Он сказал тебе, куда они ее увезли?

— Кто? Кто забрал ее у тебя?

— Ты *знаешь*, — говорит он. — Ты *знаешь*, кто забрал ее, потому что это случилось и с тобой тоже. — И затем он начинает плакать, его лицо искажается. — О, Рози, ты чувствуешь, как это снова происходит?

Я делаю вдох. Сначала я думала, может, Леон просто потерял рассудок, но теперь начинаю волноваться. — Чувствовать, как что происходит?

Он оглядывается, плечи напряжены, слезы останавливаются так же внезапно, как и начались. — Я чувствую, как это снова происходит, Розибелла. Ты тоже это чувствуешь.

— Леон.

— Да?

— Пожалуйста, отдай мне эту записку.

— Нет, — говорит он громко. Сердито. — Она моя. Ты сказала, что искала место, где можно отдохнуть голове, дом, который будет длиться вечно. Ты сказала, что умрешь за меня. Ты описала глубины, на которые ты готова пойти ради меня. Ты сказала, что если я чего-то хочу, мне просто нужно попросить об этом.

— Леон — — я пытаюсь снова, протягивая руку к бумаге.

— Нет! — Он дико отшатывается, дыша быстро. — Ты сказала, что искала место, где можно отдохнуть голове, дом, который будет длиться вечно. Ты сказала, что умрешь за меня. Ты описала глубины, на которые ты готова пойти ради меня. Ты сказала, что если я чего-то хочу, мне просто нужно попросить об этом.

Будь внимательна.

Интуиция велит мне осторожно отступить на шаг.

Леон улыбается, затем выпрямляется, его лоб разглаживается, плечи отводятся назад. Он, кажется, встает в свое тело, вырастает обратно в себя, резкие линии его лица ловят тени. Его глаза блестят, как плоские монеты, и я сжимаю нож для масла чуть сильнее.

— Ты не одна здесь, — говорит он, все еще улыбаясь. — Ты не одна.

— Что это значит?

— Это значит, что ты не особенная, — огрызается он на меня. — И если ты не сделаешь это, кто-то другой сделает.

Будь внимательна.

Если ты достаточно умна, ты увидишь, как это подступает.

— Сделать что? — говорю я, надеясь своим голосом направить его к спокойствию. — Мне нужно, чтобы ты дал мне больше информации —

Его глаза гаснут без предупреждения, плечи сутулятся, слезы снова текут по лицу. Он оглядывается, быстро моргая. — Ты чувствуешь это, Розибелла? Ты чувствуешь, как это снова происходит?

Этот разговор выбивает меня из колеи. Леон, кажется, не может удерживать последовательную нить разговора. Мои инстинкты в конфликте: убить его или заставить говорить?

Я решаю, что он все еще может оказаться полезным.

— Леон, — говорю я. — Как давно пропала твоя жена?

— Не знаю! — говорит он и хватает меня за руки. — Куда они ее увезли?

Мне приходится приказывать себе не реагировать на этот физический контакт, заставляя себя держаться устойчиво, смотреть в его дикие глаза. Он явно не способен к связности.

— Леон, — говорю я снова, как будто с ребенком. — Пожалуйста, отдай мне эту записку.

— Нет! — кричит он, отступая от меня. — Она моя. Ты сказала, что искала место, где можно отдохнуть голове, дом, который будет длиться вечно. Ты сказала, что умрешь за меня. Ты описала глубины, на которые ты готова пойти ради меня. Ты сказала, что если я чего-то хочу, мне просто нужно попросить об этом.

— Я прошу об этом прямо сейчас, — говорю я, сдерживая гнев. — Отдай ее мне —

— Ты не можешь забрать ее! — говорит он. — Ты не можешь забрать у меня ничего больше!

— Я ничего у тебя не забирала. Я не та, кто рылся в твоих вещах. — Я оглядываю тихий коридор, мои инстинкты теперь кричат. — Леон, — говорю я, пытаясь встретить его дикий взгляд. — Послушай меня. Я не та, кто перевернул твою комнату вверх дном, и я не писала эту записку. Я думаю, кто-то пытается подставить меня —

— Не волнуйся, Рози, — мягко говорит он, поворачивая смятый листок, чтобы показать мне. — Я знаю, что это не ты.

Страница пуста.

Леон смеется, затем обмякает, его руки тяжело свисают по бокам. — Зачем ты рылась в моих вещах? Ты даже не знаешь, где я ее спрятал. — Он наклоняется ко мне, и я наблюдаю, в ужасе, как скользкая черная пленка появляется и исчезает на его глазах. Затем, шепотом: — Я не хотел находить это, Розабелла. Он заставил меня найти.

Теперь настоящий страх пронзает меня.

Я пытаюсь сохранять спокойствие. Пытаюсь держать дыхание ровным. Но ужасающая мысль набирает обороты в моей голове, разрозненные мазки цвета соединяются, образуя тревожную картину.

— Кто заставил тебя найти? — спрашиваю я.

— Любопытная Рози! — кричит Леон, его голова беспомощно качается в сторону. — Моя прекрасная роза, я дам тебе немного земли, Розабелла, позволь мне заглянуть внутрь тебя, Розабелла, Розабелла, Розабелла —

Наконец я срываюсь.

Я хватаю пригоршню его рубашки с силой, прижимая нож для масла к его горлу. — Начинай отвечать на мои вопросы, — говорю я. — Или на этот раз, когда я убью тебя, я позабочусь, чтобы никто не пришел тебя спасать.

Его глаза расширяются, быстро моргая. Он выглядит внезапно запаниковавшим. — Но я принес тебе напиток земли, — говорит он. — Я большой мальчик, Рози, я сделал его совсем один. — Он лезет в карман и достает стеклянный флакон, сверкающий сосуд, наполненный темнотой. — Клаус заставил меня найти его, — говорит он, и затем снова плачет, его плечи обвисают. — Клаус хотел, чтобы он был у тебя. Он заставил меня выйти из комнаты. Он заставил меня сделать это, Рози, я не хотел —

Моя правая рука дрожит, и я отпускаю его, стряхивая дрожь с кулака, прежде чем взять предложенный флакон. Сердце бешено колотится. Стекло теплое на ощупь.

— Прощай, моя прекрасная роза. Прощай. Прощай. Они забрали твоего отца так же, как забрали мою жену, помнишь? Ты чувствуешь, как это снова происходит, Рози?

Шок пронзает меня. — Что? О чем ты говоришь? — Я слегка трясу его. — Леон? Леон, где Клаус?

— Клаус? — Он выдыхает это слово, его голос меняется, спина выпрямляется. Черная пленка снова ползет по его глазам, и я подавляю содрогание, сдерживая ужас. — Клаус здесь.

— Где?

Леон хватает меня за горло и поднимает с пола.

Розабелла

Я сдерживаю крик.

Я уже знаю, что пытаться убить его — плохая идея. Я знаю, даже когда пятна застилают зрение, что Леона больше нет, что убийство его тела-хозяина лишь отсрочит неизбежное. Каким-то образом меня наказывают, и мне нужно быть внимательной.

Я не понимаю, как это происходит.

Я не знаю, почему его глаза вспыхивают чёрным вместо синего. Я не знаю, как Клаусу удалось подавить разум Леона; я не знала, что Клаус может иметь такой контроль на большом расстоянии. Я знаю только, что мне не хватает кислорода, я с трудом вижу прямо. Он заталкивает меня в мою комнату, ударяя моей спиной о внутреннюю стену. Мои глаза закатываются, когда нож для масла с глухим стуком выпадает у меня из рук.

— Третий этап теперь завершён, — говорит он.

Он внезапно отпускает меня, и я падаю на пол, ударяясь головой о край комода, боль взрывается у меня за глазами. Я поднимаю взгляд, комната плывёт вокруг. Я вижу, как Леон закрывает мою дверь, включает свет, затем щёлкает замком. Я ловлю ртом воздух, массируя горло.

— Интересно, который час, — хриплю я, повторяя слова, которые мне велели сказать.

— Поздно, — говорит он низким голосом. — Я слышал, у тебя были вопросы, Розабелла.

Я пытаюсь сглотнуть. — Что мне делать с флаконом?

— Ты выпьешь его, — говорит он.

— Что он сделает?

Леон моргает, чёрная пелена проплывает и отступает в его глазах. — Расчистит путь для последних трёх этапов миссии.

От этих слов я замираю. Страх теперь разворачивается во мне с такой скоростью, которую я не могу преодолеть.

— Посмотри, что они с нами сделали, — говорит Леон, жестом указывая вокруг комнаты. — Посмотри, что они у нас отняли. Посмотри, что они натворили, когда им позволили думать самостоятельно. Они, как и ты, думают, что могут избежать контроля. Леон тоже думал, что может сбежать от нас. Он был первым учёным, который вкусил землю — испытал силу собственного изобретения — но он слишком поздно решил, что Клаус ему не нравится. Он проводил над собой безжалостные эксперименты, пытаясь и не сумев отменить генное редактирование. Но ты... ты — пустой сосуд. Не будь как Леон, — говорит он. — Леон пытался бороться с будущим, и посмотри, что случилось. Ничего хорошего не выйдет, если массы будут править сами собой. Только хаос. Война. *Анархия*.

— Значит, ты испытываешь этот флакон на мне, — шепчу я, — чтобы посмотреть, сможешь ли ты контролировать меня лучше, чем контролировал Леона.

— Контролировать тебя? — Леон хмурится, его замутнённые глаза изображают недоумение. Он наклоняется до моего уровня, затем стучит по моей голове, как будто я игрушка, которую он выключает. — Ты ещё не поняла, зачем ты здесь?

Я только смотрю на него, пока он встаёт, моё сердце колотится о рёбра.

— Розабелла Вольф, тебя прислали сюда умереть. Клаус заглянул в твой разум и увидел слабость, недостойную нашей великой миссии. Твой отец был слаб. Твоя мать была слаба. Твоя сестра была слаба. Ты — позор. Ты лелеешь мысли, близкие к предательским, о своей нации, ты негодуешь на единственного мужчину, готового на тебе жениться, и твои повседневные поступки мотивированы благополучием больного ребёнка, чьё существование только истощает наши ресурсы. Твой разум был признан негодным — и твоя жизнь, как следствие, больше не стоит того, чтобы её поддерживать. Твоя единственная польза для нас будет в твоей последней жертве, если ты выберешь принять её.

Это откровение бьёт по мне волнами, разбивая плоскости моего тела, как листы стекла, оставляя меня в клочьях.

— Ты говорил... Ты обещал мне, что если я выполню свою миссию, ты освободишь меня и мою сестру...

— Смерть — это свобода. Если ты выберешь принять свою последнюю жертву, мы вознаградим тебя, убив Клару быстро. Если ты откажешься от последней жертвы, мы оставим её в живых на десять лет, и каждый день она будет терпеть пытки хуже, чем в предыдущий.

Комната вращается вокруг меня. Внезапно я не могу дышать, не могу видеть прямо...

— Ты выроешь себе могилу, Розабелла. Ты выпьешь флакон и закопаешь себя заживо. Твоё тело разложится за двадцать четыре часа, результаты чего вызовут необнаружимый взрыв, который распространится по земле на беспрецедентном уровне, эффективно выжигая всё в радиусе ста миль. Сверхъестественные силы повстанцев исчезнут. В течение шести месяцев их тела поддадутся генному редактированию, позволив нам контролировать их без дальнейшего кровопролития или конфликтов. Такова величина нашего милосердия.

— Почему мне нужно закапывать себя заживо?

— Разлагающемуся телу потребуется слияние с классическим элементом; из четырёх земля с землёй — самая мощная.

Я вне себя, схлопнувшаяся звезда, чёрная дыра, а затем ничто, ничто...

Ты не одна такая, сказал мне Леон. Ты не одна здесь.

— Вы делаете это повсюду, не так ли? — задыхаюсь я. — По всей Новой Республике. Я не одна такая...

— У тебя есть восемь недель, чтобы выполнить эту задачу. Если ты откажешься от этой миссии, тебя заменят, быстро ликвидируют, и твоя сестра понесёт последствия.

Я поднимаю взгляд, комната расплывается вокруг. — Каковы последние три этапа миссии? — выжимаю я.

— Смерть, разрушение и возрождение.

— Что это значит?

В ответ Леон без предупреждения выходит из себя, его голова свисает вперёд с шеи, свисающей с тела, его конечности замирают в таких неестественных позах, что я с хриплым звуком отползаю от него. Леон неконтролируемо гипервентилирует. Наконец он падает на колени и в безумной панике рвёт на себе голову, и к тому моменту, как он начинает кричать, я уже знаю, чем это кончится.

Я закидываю руки над лицом, всё ещё сжимая флакон в кулаке, и готовлюсь, пока он кричит и кричит, пока в коридоре не загорается свет, звуки шагов несутся к нам. Ручки ящиков комода начинают дребезжать, пол содрогается подо мной, кулаки безжалостно бьют в мою дверь. Я слышу приглушённые голоса и крики, лязг и щелчок падающего замка. К тому времени, как Агата в безумной панике распахивает дверь моей спальни, Леон совершил самосожжение.

Я убираю руки от лица, и кажется, это занимает годы. Кровь забрызгала всё вокруг, всё замазано. Я онемела, осматривая последствия: его глаз, его нос, его рот — нет. Леона выпотрошило изнутри, плоть и кровь выдавлены через открытые отверстия. Меня мутит.

Я сгибаюсь пополам.

Я слышу крик Агаты, и затем комната наполняется людьми — лица и конечности сливаются в размытое пятно, и я, спотыкаясь, выпрямляюсь, слишком поздно понимая, как это выглядит: Леон, зверски убитый в моей спальне, внутренности всё ещё выпадают из его тела, пока кровь впитывается в ковёр под нами. Я стою над ним, моё лицо лишено эмоций — я, его убийца, та, кто уже пыталась убить его однажды. Челюсти отвисают от ужаса, глаза широко раскрыты и обвиняющи. Даже я могу понять, с какой лёгкостью они делают свои выводы. Вскоре руки тянутся, бросаются на меня. Безумные выражения, ахания, полные срочности, кто-то кричит *наручники*, и я со вздрагиванием вспоминаю обещание Агаты стереть мой рот с моего лица.

Тогда я понимаю, что у меня нет выбора.

Я засовываю флакон в карман и нащупываю на полу нож для масла, и Агата кричит *У неё оружие!*, и я отпрыгиваю в сторону от электрического лассо, врезаясь в зеркало, висящее за дверью ванной. Стекло разбивается вокруг, и я не колеблюсь: я запускаю осколком в горло женщины — Дипти, её зовут Дипти — и прислушиваюсь к удару, затем вскакиваю на ноги, когда она издаёт горловой, задыхающийся крик. Агата в ярости бросается на меня, и я использую её импульс, перекидываю её через голову, опускаюсь на одно колено и вонзаю нож ей в грудь.

Я чувствую жужжание осознания, когда выдёргиваю тупое лезвие, гул неожиданной тишины опускается на комнату. Я медленно поднимаю взгляд на ошеломлённое море знакомых лиц, затем на кровь на своих руках, на выражение застывшего изумления на лице Агаты. Джин плачет. Элиас в ужасе закрыл рот рукой. Ая описалась. Йен обмяк у стены, выглядит так, будто его сейчас вырвет. Я за тысячу миль от своего разума, когда Джеймс наконец врывается в комнату, и выражение его лица, когда он всё это осознаёт — когда он поворачивается и смотрит на меня с безмолвным, сокрушительным, дух захватывающим разочарованием —

Это действительно убивает меня.

Я чувствую это: мои конечности немеют; моё сердце замедляется внутри тела. Мои кости подкашиваются, и я падаю на пол, моя голова ударяется о мокрый ковёр. Я смотрю вверх на встроенные светильники, пока они тускнеют и вспыхивают, размывая всё. Я поворачиваю шею, и это усилие изнуряет; я моргаю, и это длится век. Руки грубо хватают меня, вырывают нож для масла из кулака. Я больше не хочу сражаться. Я больше не хочу убивать. Я больше не хочу быть этим человеком. Я больше не хочу жить в этом теле...

Ты была мертва внутри годами, напоминаю я себе.

Умри, говорю я себе.

Умри.

Мои глаза закатываются, моё сердце превращается в камень в груди. Я чувствую, как мой разум отключается. Моя грудь перестаёт двигаться. Я каким-то образом осознаю, что больше не дышу, больше ничего не чувствую. Моя кожа — резиновый костюм, полный жидкости.

Умри, Розабелла, говорю я себе.

Умри.

И на этот раз я умираю.

Розабелла

В моих снах всё мягко.

Жёсткие грани мира притуплены, моё лицо убаюкано облаками. Моё тело, кажется, парит в воде, мои волосы освобождены от утилитарного узла, шёлковые пряди ниспадают по спине. Я всё ещё становящееся тело, нетронутое трагедией. В моих снах я в безопасности; у меня есть сильная рука, которую можно держать; дверь, чтобы запереться от темноты; доверенное ухо, в которое я шепчу свои страхи. В моих снах я терпелива и добра; в моём сердце есть место для большего количества боли, чем моя собственная. Я не боюсь улыбаться незнакомцам. Я никогда не была свидетельницей смерти. В моих снах солнечный свет покрывает мою кожу; нежный ветерок ласкает мои конечности; смех Клары заставляет меня улыбаться.

Она бежит.

В моих снах она всегда бежит.

Моё сердце перезапускается с электрическим толчком.

— Тогда попробуйте ещё раз, — рявкает Солседа, его голос грохочет внутри меня. — Что значит, нет мозговой активности?

— Сэр, мы пытались имплантировать чип уже несколько раз, но не можем заставить её подключиться...

— Чушь собачья, — кричит он. — Попробуйте ещё раз.

Визжат сирены, руки хватают меня, раздевают. Холодный металл и вспышки света.

— Мы сделали всё именно так, как вы просили, — нервно говорит кто-то. — Мы попробовали снова — на этот раз вообще без анестетика, как вы и указывали...

— Тогда почему она не двигается? — говорит он. — Разве она не должна кричать?

— Да, сэр. Это была бы нормальная реакция, сэр. Да.

— Что, чёрт возьми, с ней не так? Возможно ли, что у неё всё ещё есть мутационный ген, мешающий процессу?

— Сложно сказать. Мы уже несколько раз проводили терапию генного редактирования; на данном этапе у неё не должно остаться никаких остаточных мутаций, если они вообще были изначально.

— Невероятно. Миллиарды потрачены на исследования, и вы не можете дать мне внятного объяснения, почему на этом острове есть один человек, которого невозможно подключить?

Прохладная вода, тёплая вода, больше рук на моём теле.

— Мы пытаемся уже два года, — говорит Себастьян. — У неё было достаточно времени на восстановление между попытками. Простите, сэр — она обещала мне, что в этот раз сработает. Она обещала, что это больше не повторится...

— Меня это тошнит, — сердито говорит Солседа. — Годы чушовых отговорок. Я хочу реального объяснения...

— Её тело проявляет какое-то сопротивление, — говорит голос, который я не узнаю. — Мы пробовали разными способами. Что бы мы ни делали, к тому времени, как мы всё подключаем, это просто перестаёт работать. Технология отторгается.

— Это невозможно, — говорит он. — Программа безупречна. Она протестирована тысячей способов...

— Мы не знаем, почему это происходит, — говорит голос, теперь уже напуганный. — Чтобы подключить её, разум должен быть активен. По какой-то причине мы не можем получить сигнал.

— Что, чёрт возьми, это значит? — требует Солседа. — Её мозг просто не работает?

— Да, сэр. Её мозговые волны не реагируют.

— Как? — Я слышу, как его гнев сменяется подозрением. Я слышу это с расстояния в целые жизни, как будто я подвешена к солнцу. — Вы говорите, её тело по желанию впадает в вегетативное состояние?

— Да, сэр. Насколько это касается программы, внутри она кажется мёртвой.

Мне приходит в голову, что я обнажена.

Моя плоть прижата к холодному металлу, грубая простыня натянута до шеи. Мои нервы пробуждаются, как разворачивающиеся антенны. Моя кожа, кажется, смягчается, мои кости твердеют. Звук возвращается ко мне медленно и обрывочно: жужжание электричества, шарканье шага, лязг и грохот стали, скрежет затачиваемых инструментов.

Затем его голос: чудо.

— Не могу поверить, что она действительно мертва. Это безумие. Вы уверены, что не было сердцебиения? Разве нам не нужно быть абсолютно уверенными, прежде чем делать это? Потому что нет логической причины, по которой она должна быть мертва прямо сейчас...

Женщина говорит: — Ночью она в какой-то момент сильно ударилась головой. Иногда симптомы кровоизлияния в мозг трудно заметить.

Я на каталке, понимаю я, катясь в пространстве. Я чувствую каждый толчок и дребезжание колёс, холодный укус металла о кожу. Шаги стучат по полу вокруг, стучат в моей голове. Моё сердце бьётся так медленно, что, кажется, тащится. Я чувствую себя древней, скреплённой паутиной.

— Подождите, — говорит Джеймс. — Эй... Подождите... Можете ли вы просто подождать секундочку...

Каталка внезапно и резко останавливается. Моё тело взбалтывается. Мои зубы стучат.

— Оставь, Джеймс, — говорит холодный мужской голос, которого я никогда раньше не слышала. — Я хочу, чтобы вскрытие провели без задержки.

Вскрытие.

Должно быть, я в морге.

— Вы просто собираетесь её вскрыть? — говорит Джеймс. — Вы даже не попытаетесь...

— Послушайте, — говорит женщина, её голос деловит. — Мы ничем не можем ей помочь. Она уже мертва. Мы думаем, она умерла по крайней мере тридцать минут назад. Никакое исцеление не вернёт её к...

Мои глаза медленно открываются, усилие похоже на отделение кожуры апельсина от мякоти. Мои пальцы сжимаются на микрометры под крахмальной простынёй, мои лёгкие расширяются понемногу.

*— Грёбаный зомби*, — кто-то кричит.

Мои глаза слезятся, когда свет и цвет наполняют моё зрение. Я несколько раз моргаю, прежде чем зрение фокусируется, изображения наслаиваются и проясняются. Мужчина с иссиня-чёрными глазами и такими же волосами смотрит на меня, разинув рот.

— О боже, — говорит он, хватаясь за грудь. — Она только что довела меня до сердечного приступа. О боже, я не могу дышать...

Рядом с ним стоит Джеймс. Двое.

Два Джеймса.

Я моргаю, и изображения не сливаются; вместо этого они становятся чётче, различия между ними очевиднее. Разные волосы, разные глаза. Один Джеймс старше другого Джеймса: его лицо острее, жёстче, меньше морщинок-лучиков вокруг глаз. Тот же нос, та же линия подбородка, нет веснушек.

Мне больше нравятся веснушки.

Мне нравится лёгкий загар на его коже, то, как его рот легко оживляется, как будто он всегда надеется улыбнуться.

Кроме сейчас.

Прямо сейчас ни один Джеймс не выглядит рад меня видеть. На самом деле, у них похожие выражения ярости. И потом, конечно, когда мой разум приходит в себя, мне становится очевидно, что второй Джеймс, тот с золотистыми волосами и зелёными глазами, — это вообще не Джеймс.

Это, понимаю я, должно быть, старший брат.

Аарон Уорнер Андерсон.

Даже сейчас, когда мои чувства на медленном огне, по мне пробегает вспышка страха. Легенды о старшем брате Андерсоне ходят даже на Ковчеге.

— Розабелла? — осторожно говорит Джеймс. — Ты меня слышишь?

Я пытаюсь открыть рот, но усилие разомкнуть губы слишком велико. Я была мертва, думаю я, слишком долго.

— Я не понимаю, — говорит женщина, находящаяся вне моего поля зрения. Она звучит запыхавшейся от страха. — У неё не было пульса. Не было сердцебиения, мозговой активности...

— Я думаю, нам стоит засунуть её в холодильник, — говорит мужчина с чёрными волосами. У него озорной вид, почему-то обаятельный, даже когда он оскорбляет меня. — Дать ей время допереть.

Джеймс хмурится. — О чём ты?

— Наверное, это какой-то глюк, да? — объясняет он. — Это как когда червь продолжает извиваться, даже будуть разрезанным пополам.

— Кенджи...

Я делаю пометку: черноволосого мужчину зовут Кенджи.

*— Что?* — говорит он, указывая на меня. — Посмотри на неё. Она едва двигается. Это, типа, настоящее поведение зомби. Я голосую за то, чтобы на всякий случай пустить ей пулю в голову.

Я замечаю, что Джеймс не отвергает это предложение; он выглядит только смирившимся. Тогда мне приходит в голову, что я потеряла даже образ его. Джеймс больше никогда не будет для меня местом покоя. Его глаза больше никогда не согреются при виде меня.

Теперь он видит меня такой, какая я есть на самом деле.

Твой отец был слаб. Твоя мать была слаба. Твоя сестра была слаба.

Ты — позор.

Резкий ветер проносится по моим венам, гася любой свет, ещё горящий во мне. Боль от этого осознания настолько остра, что вырывает у меня из горла мучительный звук.

— Ох, чёрт, — говорит Кенджи. — Кажется, она пытается что-то сказать...

Всплеск избитых эмоций оказывает контринтуитивный эффект, поток кортизола и адреналина перезапускает тело, подстёгивая сердце и лёгкие, насыщая мозг кислородом.

— Ладно, неважно, — говорит Кенджи, размахивая рукой. — Ложная тревога.

Мне удаётся слегка приподнять голову, и три вещи быстро привлекают мой взгляд: белый халат, висящий на стене, флакон с землёй на стальном столе и выход справа. Я снова опускаюсь, мой разум прокручивает сценарии, готовясь к возможностям. Я мысленно составляю список инструментов, которые могу найти в морге, вещей, которые могут сойти за оружие: пила для костей; долото; молоток; нож для вскрытия черепа; ножницы для рёбер...

Если я собираюсь это сделать, у меня будет только один шанс.

— Таааак, каков план? — спрашивает Кенджи. — Мы просто будем стоять здесь и пялиться на неё? Потому что я не...

Уорнер поднимает руку, и в комнате воцаряется тишина.

Он осматривает меня со смертельным спокойствием, которое посылает новый импульс страха через моё тело. Я прохладно моргаю, сохраняя лицо бесстрастным, но он смотрит прямо в мои глаза, когда говорит: — Заблокируйте здание, она попытается сбежать...

Розабелла

Я стаскиваю простыню с собой, скатываюсь со стола и делаю кувырок, лишь слегка спотыкаюсь, срываю халат с крюка, накидываю его на тело, прежде чем стащить флакон со стола и сунуть его в карман. Уорнер и Кенджи немедленно направляют на меня пистолеты, и я отпрыгиваю в сторону, пули со звоном рикошетят от стальных поверхностей. Взрывается хаос: кто-то поднимает тревогу, автоматизированный голос пронзительно выкрикивает сигнал безопасности через динамики, Джеймс кричит моё имя. Неопознанная женщина кричит, затем падает на пол, ползёт телом к выходу. Кенджи сердито кричит Джеймсу, чтобы тот убрал Уорнера из комнаты, и мне удаётся нырнуть за стойку, чтобы перевести дух, застёгивая расстёгнутый халат, стараясь расслышать ответ Уорнера, но его тихие слова тонут в рёве сирен. Что бы он ни сказал, это только злит Кенджи ещё больше.

— Если сегодня кто-то и умрёт, то это будешь не ты, — кричит он. — Этот ребёнок не будет расти без отца. Джеймс, клянусь богом, если ты не вытащишь его отсюда, я сам выстрелю тебе в лицо...

Я проношусь мимо тележки с припасами, хватая охапку инструментов, пока ещё одна пуля со свистом пролетает мимо моей головы. Дверь распахивается, затем захлопывается, и вдруг остаёмся только я и Кенджи, и моё сердце колотится в горле. Я не знаю, с чем имею дело. Он, как и другие повстанцы, может обладать какой-то неостановимой сверхъестественной силой.

И всё же, как ни странно, мои руки спокойны.

— Здание заблокировано, Розабелла, — говорит Кенджи небрежно.

Я слышу его шаги, он ходит по кругу.

— Почему бы тебе не выйти с поднятыми руками, чтобы я мог прицельно выстрелить тебе в сердце? Убедиться, что на этот раз ты останешься мёртвой.

Я ныряю за другую стойку, швыряю в Кенджи нож для вскрытия черепа, прежде чем отскочить за ближайший шкаф. Я слышу его взрывное, бормочущее проклятие, когда нож попадает в цель, но некогда испытывать облегчение.

Моя маленькая победа только приводит его в ярость.

Он стреляет в меня более агрессивно, звуки рикошетящего металла чуть ли не разрывают мне барабанные перепонки, пока я бегу босиком, швыряя ему в грудь долото на бегу. Он в последнюю секунду хватает стальной поднос, используя его как щит, чтобы отклонить удар, и звонкое эхо ещё не прекратилось, как он снова разряжает обойму в мою голову. Я пригибаюсь, вынужденная укрыться дальше от выхода. Даже с его травмой Кенджи блокирует дверь своим телом, отказываясь оставить свою позицию.

Я выскакиваю из-за шкафа, швыряю молоток изо всех сил, но в этот раз... я его не вижу. В те секунды, пока молот летит к пустому дверному проёму, время, кажется, расширяется и замедляется. Я сканирую пространство, как в замедленной съёмке, и, когда не могу его увидеть, решаю рвануть к выходу — но он внезапно материализуется, как по волшебству, размахивая подносом в руках, как бейсбольной битой. Сталь соединяется со сталью, оглушительный звук отдаётся в зубах. Молот летит обратно в мою сторону и попадает мне в рёбра так сильно, что я вижу искры, боль заставляет меня вскрикнуть.

Схватившись за бок, я ныряю в укрытие.

— Приятно, да? — говорит он. Затем: — Что во флаконе, Розабелла?

Моё дыхание становится тяжелее, мука в животе распускается. Кенджи, оказывается, может исчезать.

Это плохо.

Если я не справлюсь с ним в ближайшее время, он сможет подобраться ко мне с угла, которого я не ожидаю. Единственное преимущество, которое у меня есть сейчас, это его нежелание оставлять выход незащищённым. Значит, он вряд ли уйдёт далеко.

И всё же, быть уверенной нельзя.

Я делаю инвентаризацию трёх оставшихся у меня орудий: пила; ключ для вскрытия черепа; пустой шприц. Пистолет был бы намного лучше.

Я делаю ещё одну паузу, чтобы перегруппироваться, затем рискую взглянуть на Кенджи из-за стальной стойки. Он стреляет в меня, и я откидываюсь назад как раз в тот момент, когда пуля пролетает мимо моей головы.

— Ты хоть представляешь, — говорит он, разговаривая сквозь слышемый дискомфорт, — как много людей будут в бешенстве, когда узнают, что ты воткнула мне нож в ногу? Как я пойду в "Вафли Вафли" утром, Розабелла? — Он снова стреляет в меня. — Как я буду кормить уток в грёбаном парке, Розабелла? — Он снова стреляет в меня.

Я слушаю, как он шевелится в последовавшей тишине.

Он тратит момент на перезарядку пистолета, меняя магазин с серией удовлетворяющих щелчков, и я не теряю времени, бросаясь за стойку ближе к выходу, швыряя ключ для черепа в его стреляющую руку. Долотообразный наконечник инструмента пронзает его плоть с удовлетворяющим *шмяком*, и пистолет с лязгом падает на пол, отскакивая от него.

— Сукин сын, — кричит он.

Я ныряю за оружием, скользя вбок, когда подхватываю его, затем с трудом вскакиваю на ноги, разворачиваясь к нему. Я дышу так тяжело, что горло пересохло, липнет, когда я сглатываю. Я поднимаю пистолет к его лицу, и он даже не моргнул. Он просто смотрит на меня. Смотрит и качает головой, разочарованный.

Ещё одно разочарование.

Каждый мой инстинкт кричит, чтобы я прикончила его: голова, горло, сердце. Но передо мной возникает образ лица Агаты, напоминая...

Я сделала всё, о чём просила Реставрация.

Я сделала то, что, как я думала, должна была сделать, и в итоге мои жертвы оказались бесполезными. Моя жизнь — бесполезна. Тьма, порождающая тьму, порождающую тьму, вся эта кровь на моих руках, рождающая новое кровопролитие, увечье моей души, ведущее к увечьям других, моя жизнь, взлетевшая в пламя, только чтобы поджечь мир.

Я виню себя.

Я думала, что умно выбрать меньшее из двух кажущихся зол. Я думала, что буду вознаграждена за то, что встала на сторону очевидного победителя; я была достаточно наивна, чтобы предположить, что однажды мне может быть предложен иммунитет со стороны тиранического режима. Я искала убежища в объятиях открытого врага, выполняя его приказы, даже когда он морил голодом и пытал мою семью — даже когда он медленно лишал человечности собственный народ во имя безопасности. Жестокость, переупакованная как свобода, пытки, переупакованные как правосудие, ужасы, экспортируемые для увековечения ужасов — всё в интересах абсолютного контроля. Невежественное население, живущее на ладони всемогущей руки, которую можно легко раздавить.

Несмотря на все мои усилия, Клара никогда не будет в безопасности.

Я подвела свою сестру. Я подвела саму себя. Остался только один путь, чтобы всё исправить, и для этого мне нужно выйти отсюда живой. Мне нужно как можно скорее вернуться домой. Это значит, мне нужно убить Кенджи.

Но я больше не хочу быть этим человеком.

Я не хочу жить в страхе перед своими руками, своей головой, схлопнувшейся звездой, которой стала моя душа. Я не хочу жить каждый день только ради обещания смерти.

Проблема в том, что я не знаю, как перестать быть этим человеком.

— Я не хочу тебя убивать, — говорю я ему. — Я просто хочу выбраться отсюда. Мне не нужна твоя помощь, чтобы сбежать. Мне ничего от тебя не нужно. Я просто хочу, чтобы ты отпустил меня. Отпусти, чтобы мне не пришлось тебя убивать.

Кенджи закрывает глаза и вздыхает.

— Ладно, хорошо, — говорит он. — Можешь выходить.

— Что? — Я слышу щелчок прежде, чем понимаю, и моё сердце падает в желудок, когда холодный ствол пистолета прижимается к затылку.

— Брось оружие, — тихо говорит Джеймс.

Я разжимаю пальцы, и оно падает на пол с оглушительным лязгом. Кенджи хромает к нему, поднимает здоровой рукой и волочит себя ко мне. Внезапно у меня два пистолета у головы. Спереди и сзади.

— Наручники взял? — говорит Кенджи Джеймсу.

Я чувствую, как он качает головой. — У меня только стяжки.

— Пока сойдёт.

Я стою там, глядя в пустоту, пока Джеймс связывает мне руки за спиной, стараясь не думать о ощущении его кожи или тёплом, электризующем прикосновении его пальцев к моим запястьям — таких нежных со мной даже сейчас. Из всех способов, которыми я осмеливалась представлять, каково это — прикоснуться к нему, я никогда не думала, что это произойдёт так.

Кенджи достаёт стеклянный цилиндр из моего кармана, держит его перед моим лицом с понимающим видом.

— Что во флаконе, Розабелла? — говорит он. — Планируешь резню?

Мои глаза закрываются, ужас на ужас обрушивается на меня. Образы Клары заполняют голову. Напоминания о ночи, которую ещё не пережила, об угрозах, которые всё ещё не разрешены.

Что бы я ни делала, я проигрываю.

— Уорнер готовит для неё камеру в супермаксе, — говорит Кенджи. — Справишься отвести её туда? Она склонна к побегу. Тебе придётся идти туннелями.

Супермакс.

Тюрьма строгого режима.

— Да, — мрачно говорит Джеймс. — Справлюсь.

Расплавленная ярость его голоса скользит по моей коже, посылая озноб по всему телу. Я всё ещё не видела его лица. Не представляю, что он думает.

— Я вызову подкрепление, для верности, — говорит Кенджи.

— Мне не нужно подкрепление.

Кенджи смеётся, словно это абсурд. — Я позабочусь, чтобы Самуэль встретил вас под землёй. Он принесёт наручники.

Джеймс резко вздыхает. Я практически чувствую его раздражение, даже когда он соглашается. Затем он говорит: — С тобой всё будет в порядке? — и на одно бредовое мгновение я думаю, что он говорит со мной.

— Со мной всё будет хорошо, — говорит Кенджи. — Не беспокойся обо мне.

Кенджи и Джеймс, кажется, обмениваются взглядами, общаясь без слов.

— Ладно, тогда вытаскивай её отсюда, — говорит Кенджи, подталкивая меня пистолетом в лоб, когда отступает. Я слегка пошатываюсь, и Джеймс скользит рукой к моей талии, поддерживая меня.

Это мимолётное прикосновение почти лишает меня дыхания.

Джеймс убирает пистолет от моей головы, холодный металл целует мой затылок, когда он прижимает ствол к моей шее. Он наклоняется к моему уху.

— Я предупреждал тебя, — говорит он тихо, и я замираю, моё сердце останавливается. — Я говорил, что если ты причинишь вред моей семье, ты встретишь совсем другую версию меня. Попробуй что-нибудь сегодня со мной, и я разберу тебя по частям, Розабелла*. Понимаешь? Я, чёрт возьми, уничтожу тебя. Мне плевать, кому ты подчиняешься дома. Прямо сейчас ты выполняешь приказы от меня.

Его рука всё ещё на моей талии, его рот так близко к моей коже. Я даже не знаю, что сейчас со мной происходит. Я так долго жаждала такой близости с ним, что не могу отличить удовольствие от страха. Моя кожа горит, голова горит. Я не могу отдышаться.

— Мы поняли друг друга? — спрашивает он, его шёпот скользит по моей коже.

Я закрываю глаза, выдыхая слово: — Да.

Джеймс

Это настоящий кошмар.

Ад на земле.

Худший день в моей грёбаной жизни.

— Спасибо, — говорит она, и слово отдаётся эхом в полумраке. — Ты мог этого не делать.

Я не отвечаю на это.

Мы были тут всего пять минут, когда я понял, что она босая. Туннели довольно чистые — отполированные бетонные полы усилены стальными панелями — но нам предстоит пройти по крайней мере милю, и я не мог позволить ей сделать это без обуви. *Почему* я не мог позволить ей пройти милю босиком, я без понятия. Девочка — сплошная предательница, хладнокровная наёмница, какой её все описывали. Наверное, мне стоит проверить голову.

Вместо этого мы вернулись.

Я, с пистолетом у её виска, переходя от медсестры к санитару на этаже, спрашивая, есть ли у кого-нибудь пара обуви — её размера — которую они готовы ей одолжить. Это была настоящая комедия. Абсурд до невероятности. Я ненавидел себя с каждой секундой, и всё равно не мог остановиться. Я продолжал думать, что она окажется в тюрьме с окровавленными, покрытыми волдырями ногами. Как будто это имеет значение. Как будто мне должно быть не всё равно.

Я буйный сумасшедший.

В какой-то момент Кенджи высунул голову из палаты и сказал: "Какого чёрта ты всё ещё здесь?", и я указал на Розабеллу и сказал: "У неё нет обуви", а он сказал: "Она и нижнего белья не носит, ты тоже пойдёшь просить у дам одолжить тебе лифчики?" и я на мгновение представил, как прыгаю с моста.

Теперь я здесь, держу пистолет у головы Розабеллы и пытаюсь не думать о том, что у меня были яркие, осознанные сны об этой девчонке, пытался неделями не прикасаться к ней даже случайно, а теперь она тут, практически в моих объятиях, совершенно голая под этим халатом.

— Джеймс...

— Не разговаривай со мной.

Моё сердце колотится так сильно, что мне стыдно. Я позор для самого себя. Мой гнев вышел из-под контроля. Голова кружится, эмоции скачут от одной крайности к другой. Я видел доказательства её убийственной социопатии сегодня снова и снова. Я видел останки выпотрошенного человека в её спальне; я наблюдал, как она чуть не убила Кенджи; я нашёл зловещий флакон на её теле; сорванный заговор; построенные планы; и я всё ещё не могу выключить свои чувства к ней. Всё произошло так быстро. Эмоциональная перегрузка. У меня не было достаточно времени, чтобы всё осмыслить, чтобы убить рак, который она оставила в моём сердце. Мне плохо. Мне буквально физически плохо. В тот же день, когда я впервые слышу её смех, я нахожу её залитой кровью и потрохами, окружённой мёртвыми телами. Я не могу об этом думать. Я отказываюсь об этом думать.

Чёрт.

Я пытаюсь не думать о разных вещах.

Обман. Предательство.

Тот факт, что она буквально умерла у меня на глазах, а затем вернулась к жизни полчаса спустя.

— Знаешь, чего я не понимаю? — говорю я, слегка смеясь. Я сам себе кажусь безумным. — Не понимаю, как ты так хорошо играешь. Быть талантливой наёмницей — уже огромный навык, но твои актёрские способности вообще на другом уровне. Не могу поверить, что купился. Вся эта история с едой, с сестрой...

Я внезапно останавливаю нас, до меня доходит кое-что. — Подожди, у тебя вообще есть младшая сестра? Или эта девочка была просто подставной? Было ли хоть что-то из того, что ты мне о себе рассказывала, правдой? Или мне просто считать всё это ложью?

— Джеймс...

— Нет. Не называй меня *Джеймс*. Если ты собираешься что-то мне сказать, пусть это будет грёбаная правда. — Я поворачиваю её, прижимаю к стене, прижимаю пистолет к её горлу. — Кто ты? — спрашиваю я её. — Кто ты на самом деле? Я даже не знаю твоего настоящего имени.

Когда она смотрит на меня, я понимаю свою ошибку.

Я не видел её лица с того момента, как она направила пистолет на Кенджи, и было легче оставаться в своём гневе, когда я не видел её глаз. Теперь она смотрит на меня снизу вверх, мягкая и спокойная, с такой печалью, которая кажется настолько реальной, что пугает меня. Она выглядит дикой и разбитой, слегка запыхавшейся, краска заливает её щёки, глаза блестят в тусклом свете. Никаких стен, никаких щитов. Она смотрела на меня так — совершенно и полностью беззащитно — только один раз. В тот день, когда мы встретились. Как раз перед тем, как убить меня.

Это была плохая идея.

Смотреть на её лицо было плохой идеей. Я хочу развернуть её обратно, сделать вид, что этого не было, но теперь я не могу перестать думать обо всех местах, где соприкасаются наши тела, и у меня кружится голова: моё бедро касается её обнажённой ноги; моя рука на её талии. Мои пальцы впиваются в мягкую плоть сквозь тонкий халат, мой большой палец почти касается её пупка. Я неосознанно наклоняюсь к ней, сдвигаясь не больше чем на дюйм, но когда моя рука скользит по её бедру, она откидывается на стену, её глаза закрываются на звук, такой тихий, что я думаю, мне показалось.

Я хочу услышать это снова.

Я борюсь с самоконтролем, всё ещё собираю свои мозговые клетки, когда она внезапно двигается под моей рукой, и моя рефлекторная реакция — не дать ей убежать: я делаю шаг ближе, сжимаю её крепче, и на этот раз она ахает, краска заливает её кожу. Она смотрит на меня из-под ресниц, её глаза тяжёлые, затуманенные голодом. Вид её такой — то, как она смотрит на меня с открытым, отчаянным желанием...

Я не могу дышать.

Моя кожа слишком тесна, эти штаны слишком тесны, моя грудь разрывается. Я хочу ощутить её вкус, разорвать её халат и прижаться лицом к её коже. Я хочу развалиться на части. Хочу, чтобы она была в моих руках, хочу вдохнуть её запах, хочу узнать, каково ей было бы в моих объятиях, когда между нами ничего нет. Всего несколько часов назад я бы убил за это, за такой момент.

— Не смотри на меня так, — говорю я, мой голос похож на гравий.

Она смотрит на мои губы. Она смотрит на меня, её глаза проясняются, возвращаются. — Так, как смотрю на тебя?

Я не могу этого вынести.

Я отстраняюсь от неё и сразу чувствую потерю. Моё тело лихорадочное, неустойчивое. Я ругаю себя, пытаясь взять себя в руки. Я подталкиваю её вперёд, одна рука всё ещё на её талии, другая держит пистолет у её шеи.

У меня вдруг ужасно болит голова.

Грудь, блин, болит.

Наши шаги отдаются эхом в почти полной темноте, оранжевый свет горит через промежутки. Мы шли в мучительном молчании уже минут двадцать, когда она снова называет моё имя. Она произносит его как вопрос.

— Что? — говорю я, приглушая гнев.

— Розабелла — моё настоящее имя. Я не лгала об этом. — Она выдыхает. — Меня полностью зовут Розабелла Вольф. В семье меня зовут Роза.

Почему-то это признание бьёт меня под дых.

— И у меня действительно есть младшая сестра. Её зовут Клара, — говорит она, и её голос срывается на этом слове.

Я останавливаю нас.

Теперь мы стоим неподвижно, её спина к моей груди, уставившись в ничто в тусклом свете этого туннеля, темнота сужается вдали. Моё сердце бьётся так сильно, что я чувствую лёгкость в голове.

— Моя мать покончила с собой, когда мне было десять, — говорит она в тишину. — Кларе было три. Я вырастила её сама.

Мне требуется минута, чтобы понять, что я задержал дыхание. Я вечно давил, чтобы выудить что-то настоящее из этой девчонки. И теперь...

— Клара болела почти всю свою жизнь. Не знаю почему. После смерти матери она никогда не была прежней. Она плакала без остановки месяцами. У нас никогда не было достаточно еды или дров. Наш домик всегда был холодным, всегда сырым. Иногда Клара была настолько голодна, что грызла кожу с рук.

Это почти добивает меня; я почти опускаю пистолет.

— Всё, что я когда-либо делала, — говорит она, её голос переходит в шёпот, — было ради неё. Я понимаю, что это не оправдание. Я знаю, что у меня нет моральной почвы здесь. Но выполнение моей работы означало, что я получу пайки, необходимые, чтобы накормить сестру. — Она делает паузу. Дышит. — Они использовали её, чтобы контролировать меня, и я знала это, и мне было всё равно, даже когда их жестокость становилась всё более очевидной. Они не давали мне лекарств для неё, даже когда её начало рвать кровью, и даже когда они кидали мне объедки, отдача уменьшалась. Они давали мне всё меньше и меньше каждый раз, всегда ожидая большего.

Я качаю головой. Чувствую, что нахожусь на грани. — Зачем ты мне это рассказываешь? Почему сейчас?

— Я просто... — Она колеблется. — Я просто хотела сказать, что мне жаль.

Я отворачиваюсь, сглатывая. Не знаю, что мне делать с этой девчонкой. Не знаю, как я должен реагировать на эти слова.

— Жаль за что? — говорю я, и я звучу разбито. — За какую часть? За то, что морочила мне голову? За то, что вошла в мою жизнь в надежде убить всех, кого я люблю? В чём твоя конечная цель, Розабелла? Что ты собиралась делать с этим флаконом? Ты всё ещё планируешь попытаться использовать его? Строишь прямо сейчас новый план побега?

— Я ещё не решила.

Теперь я, блин, срываюсь. Я смеюсь как идиот, звук отдаётся от стен. — Ты невероятна. Это невероятно. Ты ещё не решила? И при этом ты ожидаешь, что я просто заранее прощу тебе всё, что ты собираешься сделать — за любой твой следующий выбор...

— Ты развернёшь меня, чтобы я могла видеть твоё лицо?

— Нет, — почти кричу я.

— Почему нет?

— Потому что я не могу смотреть на тебя. Если я посмотрю на тебя, я сделаю что-нибудь глупое.

— Джеймс...

— Не произноси моего имени.

Я чувствую, как она напрягается. Затем её плечи опускаются, голова падает. Она кажется такой маленькой и уязвимой, и я ненавижу это. Ненавижу это. Ненавижу, что я прижимаю этот пистолет к её шее. Ненавижу, что её руки связаны за спиной.

Ненавижу, что она — всё, чем я надеялся, что она не окажется.

Розабелла

Джеймс тихо ругается себе под нос.

Мы вышли к тупику.

После серии извилистых поворотов по лабиринту туннелей мы достигли точки принятия решения. Я смотрю вверх на возвышающуюся лестницу, прикреплённую к стене, выходная дверь ждёт наверху. Напряжение в теле Джеймса исходит от него волнами.

— Я забыл про эту часть, — говорит он, двигаясь позади меня.

Это первый раз, когда он заговорил со мной как минимум за полчаса. Его руки были на моём теле ещё дольше, жар и запах его затуманивают голову, наполняя меня головокружительным осознанием. Кажется, неважно, что он ненавидит меня; мне нечего ненавидеть в нём. Он делает вдох, и я чувствую его неровный выдох на своей коже, и хочу откинуться на него. Почувствовать тяжесть его тела вокруг меня, поверх меня. Каждый раз, когда он касается меня, я хочу, чтобы он коснулся снова.

— Мне нужно срезать стяжки здесь, чтобы ты могла подняться по лестнице. Когда мы будем наверху, я надену новые. Понимаешь?

— Да.

— Попробуй сбежать, — говорит он, наклоняясь к моему уху, — и я убью тебя.

Каким-то образом мне удаётся дышать.

Я слышу, как он убирает пистолет, затем звук раскрывающегося ножа, и затем, мгновения спустя, резкий рывок стяжек, прежде чем они разрываются. Он держит мои запястья одной рукой, пока убирает нож, а затем подводит меня к основанию лестницы, отпуская всего на секунду, прежде чем схватить меня за ворот халата, резко притягивая обратно к себе.

Я ахаю.

Без связанных за спиной рук я могу чувствовать прижим его тела к моему, твёрдый и мягкий. Такой тёплый.

— Я предупреждаю тебя, — говорит он тихо. — Ты поднимаешься по лестнице. Затем снова стяжки.

— Хорошо.

Он отпускает меня. Я не двигаюсь.

— Чего ты ждёшь? — говорит он. — Иди.

И всё же я медлю. — Можно мне просто... Можно мне повернуться на секунду?

— Нет.

Кровь приливает к моим недавно освобождённым рукам, кожа покалывает, пробуждаясь. Рассеянно массирую запястья. — Пожалуйста, — шепчу я. — Это важно.

— Если тебе есть что сказать, говори. Тебе не нужно на меня смотреть.

— Ладно, — говорю я, собираясь с духом. — Я собиралась вежливо спросить, не подумаешь ли ты о том, чтобы отпустить меня.

— Что? — Он замирает позади меня, затем смеётся, резкий звук окрашен неверием. — Отпустить тебя куда?

— На Ковчег.

Теперь он сам разворачивает меня.

— Ты шутишь? — говорит он. Огни отбрасывают тёплое сияние на его лицо, смягчая суровость в глазах. — Скажи, что ты шутишь, Розабелла.

— Я не шучу.

Это, кажется, ударяет его, как удар. — После всего, что ты натворила, ты думаешь, что можешь просто попросить, чтобы тебя отправили домой? Сделать вид, что ничего не было? Так ты обычно выкручиваешься из таких ситуаций? Просто очень вежливо просишь?

— Я не это имела в виду...

— Я тебя вообще не понимаю, — говорит он. — Эти люди годами пытали тебя и твою сестру, и ты просто побежишь обратно в их объятия? Ты будешь делать всё, что они тебе скажут, до конца своих дней?

— Это не то, что ты думаешь, — говорю я отчаянно. — Мне нужно вернуться, потому что мне нужно всё исправить. У меня есть план, но он будет сложным. Всё намного хуже, чем ты знаешь, ты не понимаешь...

— Тогда помоги мне понять, — говорит он, его голос заряжен чувством. — Расскажи мне, что происходит. Расскажи, что происходит...

— Я не могу, — говорю я.

— Почему нет? — парирует он.

Я качаю головой, пытаясь разобраться в собственных запутанных мыслях. Я приняла решение устранить Клауса в тот момент, когда он пригрозил убить Клару.

Это единственное решение невозможной проблемы.

Клаус дал мне восемь недель, чтобы уничтожить себя и, в процессе, торпедировать эпицентр сопротивления — значит, у меня есть восемь недель, чтобы вернуться на остров. Восемь недель, чтобы снова украсть флакон, найти резервуар Клауса, выпить землю, запустить себя в воды его синтетического разума и надеяться, что разлагающееся тело детонирует взрыв, необходимый, чтобы убить его. Это единственный способ спасти Клару. Это единственный способ избавить остальной мир от судьбы, подобной судьбе Леона. Если я смогу устранить Клауса до того, как бесчисленные другие агенты запустят свои атаки против Новой Республики, я, возможно, смогу обрушить всю систему.

Но я не хочу, чтобы кто-либо знал о моём плане, потому что не хочу, чтобы кто-либо пытался меня остановить.

— Я просто... Я не привыкла работать с другими людьми, — выжимаю я. — Я привыкла делать всё сама, и я не знаю, могу ли я доверять твоей команде...

— Ты можешь доверять мне?

Этот вопрос поражает меня в самое сердце, лишая дара речи. Джеймс каким-то образом становится ещё ближе, его руки свободно висят по бокам. Ни пистолета, ни стяжек. Он сам — величайшее оружие против моих защит. В его присутствии мои щиты искажаются, сердце замедляется, страхи затихают. В его присутствии моё тело возвращается к своей первоначальной форме: лёд тает под солнечным светом, возвращаясь в море.

— Розабелла, — говорит он. — Ты доверяешь мне?

Я смотрю вверх в его глаза, поражаясь самой себе, когда тихо говорю: — Да.

Его глаза на мгновение закрываются, когда он выдыхает, и я смотрю, как он сглатывает, глядя на меня, его глаза темнеют с таким выражением, что у меня перехватывает дыхание. Я чувствую себя слабой и эйфоричной так близко к нему, слегка опьянённой.

— Если ты доверяешь мне, — шепчет он, — мы сможем всё исправить вместе. Если ты доверяешь мне, всё просто.

— Это не просто, — говорю я, качая головой. — Проникновение на Ковчег — непростая задача. Их технологические достижения не имеют аналогов. Их системы наблюдения не похожи ни на что другое на земле...

— Я знаю, Розабелла, я был там. Это трудно, но не невозможно...

*— Нет*, — резко говорю я. — Ты не понимаешь. Я знаю, ты думаешь, что сбежал с острова сам, но это...

— Ох, чёрт, — кричит Джеймс, внезапно хватая меня, разворачивая от лестницы. Он прижимает моё тело к стене, его спиной ко мне. *Защищает меня.*

Я всё ещё пытаюсь понять, что происходит, моё сердце колотится, когда через его плечо я наконец замечаю это...

Знакомую лазерную линию снайпера.

Розабелла

— Вы же знаете, что у нас тут камеры, да? — раздаётся голос, которого я никогда раньше не слышала, эхом сверху.

— Можешь убрать прицел, Самуэль, — кричит в ответ Джеймс. — Всё в порядке.

Момент колебаний. — Вы тут внизу уже давно, чувак. Ты уверен, что всё хорошо?

— Да, — говорит он. — Мы поднимаемся прямо сейчас.

— Отлично, — говорит парень по имени Самуэль. — Я подожду.

Джеймс вздыхает, затем поворачивается ко мне, его глаза быстро и горячо осматривают моё лицо. — Ты в порядке? — тихо спрашивает он.

Два слова, как свинцовая труба по стеклянной панели.

Я бы хотела свернуться клубочком внутри его рубашки и отдохнуть. Хочу, чтобы меня бросили в его карман и оставили спать. Хочу стоять близко к нему просто чтобы быть рядом. Бредовость поглотила меня.

— Я в порядке, — говорю я.

Он скользит рукой вокруг моей талии, как будто мы всегда так делали, мягко направляя меня вперёд, перед собой, к лестнице. Затем он поднимает меня в воздух, как будто это пустяк, держит, пока я не нахожу опору на перекладинах.

— Ты в порядке? — снова спрашивает он.

— В порядке, — говорю я.

По мере приближения к верху я вижу смутные очертания мужчины, маячащего над головой, его ботинки грохочут, пока он расхаживает по площадке. Он внимательно наблюдает за мной, пока я поднимаюсь, его винтовка всё время направлена на моё тело.

Я подтягиваюсь, остро осознавая, что на мне нет нижнего белья, когда неловко отцепляюсь от лестницы, обнажённые ноги слегка царапаются о бетонный пол. Я встаю на ноги, и Самуэль хватает меня за воротник, так сильно швыряет меня о стену, что боль в рёбрах внезапно снова вспыхивает. Звёзды взрываются у меня перед глазами. Он выворачивает мне руки за спину.

Я слышу, как Джеймс кричит "Какого чёрта ты делаешь?", а Самуэль смеётся, смущённо, словно вопрос — шутка, и к тому времени, как Джеймс вытаскивает себя на площадку, я чувствую холодное скольжение металла по запястьям, *щёлк* защёлкивающихся болтов. На мне пара тяжёлых наручников, которые гудят от контролируемого электричества, и я чувствую статическое напряжение в зубах, под коленями. Металлический привкус во рту с каждой минутой усиливается, вызывая тошноту.

Я успеваю уловить основные черты лица Самуэля, когда он распахивает тяжёлую дверь — коричневая кожа, светлые карие глаза — затем теряю опору, когда он толкает меня в ослепительный коридор, лампы жужжат над головой. Я спотыкаюсь вперёд, теряя равновесие, и упираюсь в гладкую холодную стену, мой разум становится мутным. Мой язык кажется шершавым. Через меня проходят слабые электрические токи, шипят под кожей. Я отталкиваюсь от стены, всё ещё справляясь с ногами, когда Джеймс подбегает к нам сзади, говоря: — Эй, ну же, это не обязательно...

Самуэль поднимает руку, чтобы его остановить.

— Бро, ты в порядке? — говорит он, и я слышу хмурость в его голосе.

— Что? Да, я в порядке... Я просто говорю, что не обязательно обращаться с ней так...

— Как так? — Самуэль снова смеётся. — Как с преступницей? Как с тем, кто буквально выпотрошил сегодня ночью человека?

Если Джеймс отвечает, я едва слышу. Я снова погружаюсь в себя, отступаю внутрь, стены отстраиваются заново. Я пытаюсь вытолкнуть свой разум из этой электрической клетки, но статика уже в носу, затем потрескивает в горле, жжёт за глазами, ослепляет и *ослепляет*...

Из меня вырывается хриплый крик, я снова теряю опору, врезаюсь в другую стену, прежде чем пасть на колени.

*— Убавь мощность*, — взрывается Джеймс. — Ты не видишь, какая она маленькая? Ты перегружаешь её тело...

Электричество почти сразу отступает, медленно возвращая меня к себе. Я вдруг чувствую себя выжатой. Мои лёгкие сжаты, рот сухой. Кости дрожат.

Затем руки на мне, подо мной, и я в воздухе, моя щека прижата к его груди, веки трепещут. Моя кровь шипит, газируется. Я пытаюсь проснуться.

— Что, чёрт возьми, с тобой не так? — сердито говорит Джеймс. — Ты пытал её...

— Это были настройки по умолчанию! — парирует Самуэль. — Я обращаюсь с ней так же, как с любым другим отбросом, который проходит здесь. Это ты явно выжил из ума. Я пришёл сюда, чтобы помочь тебе...

— Я не просил твоей помощи, — отрезает он. — Где, чёрт возьми, Уорнер?

— Поставь её, — говорит холодный знакомый голос.

Мои глаза моргают, открываются. Страх заставляет меня вернуться в свою кожу, адреналин заставляет сердце биться чаще. Джеймс осторожно спускает меня с рук, помогая встать, но не убирает руку с моей поясницы. Я смотрю вверх на яркий, ослепляющий свет, глаза слезятся. Мы на краю общего пространства, внутреннего атриума, который является центром многоэтажного здания. Я считаю этажи, поражённая размерами и чистыми белыми линиями. Несколько людей снуют на каждом открытом уровне, перемещаясь с места на место.

— Отойди от неё, — говорит Уорнер, появляясь в поле моего зрения. Он смотрит на меня, а не на Джеймса, когда говорит это, и ярость в его зелёных глазах такая холодная — настолько интенсивно ощутимая — что я начинаю понимать его репутацию.

Этот мужчина был воспитан Реставрацией. Выкован в крови. Прямо как я.

Джеймс не двигается. — Мне нужно время, — говорит он.

Уорнер поворачивается к брату, как нарастающий прилив, движение медленное и мощное. — Прости?

— Мне нужно больше времени. Мне нужно с ней поговорить.

— Твои дни разговоров с ней закончились. То, что с ней происходит отныне, тебя больше не касается. Иди домой.

— О чём ты...

— Иди домой, Джеймс.

— Послушай, я знаю, что ночь была сумасшедшей, но есть некоторые события, которые мне нужно обсудить с тобой...

— События? — Уорнер повторяет, поражённый. — За то время, пока ты вёл её из морга в тюрьму? Дай угадаю. — Уорнер бросает на меня взгляд настолько чёрный, что граничит с ненавистью. — Она открылась тебе. Проявила раскаяние. Дала ровно столько информации, чтобы ты почувствовал себя особенным, не сказав при этом ничего вообще.

— Хватит, — сердито говорит Джеймс. — Не делай этого. Все здесь думают, что разобрались во мне...

— Я думал, она сказала тебе, что её родители мертвы.

При этом я внутренне вздрагиваю, и Джеймс замирает рядом со мной.

— Скажи ему, — говорит Уорнер, обращаясь ко мне напрямую впервые. Меня удивляет, как трудно выдержать его безраздельное внимание. В нём есть такая суровая сталь, что это дезориентирует. — Скажи ему правду. Твои родители мертвы?

Я понятия не имею, жив ли ещё мой отец.

И всё же, тот факт, что Уорнер каким-то образом сумел выяснить, кто я такая — что он сумел раскопать неприятные детали истории моей семьи — не вызывает большого удивления. В конце концов, мой отец бросил семью, чтобы присягнуть на верность *ему*.

Этому мужчине, стоящему передо мной.

— Моя мать мертва, — говорю я. — Мой отец для меня мёртв.

Это приносит мне что-то вроде улыбки. — Уведите её, — говорит Уорнер. — Передайте Уго, мы начнём утром.

Я внезапно замираю.

Уорнер наблюдает за моей реакцией, и только тогда я понимаю, что меня мастерски переиграли.

Уго.

Я не сопротивляюсь, когда меня уводят грубые руки, мой разум переполняется острым ужасом.

Наблюдение — это безопасность, Роза. Только преступникам нужна приватность.

— Эй... Подождите...

Но, папа, я не хочу, чтобы незнакомцы наблюдали за мной всё время — это ужасно звучит...

Джеймс инстинктивно делает шаг ко мне, отступая лишь тогда, когда его брат тяжело хлопает его по плечу.

Иногда не важно, чего мы хотим, Роза. Иногда мы не знаем, что для нас лучше. Иногда ребёнок хочет прикоснуться к огню, просто чтобы почувствовать ожог. Если мы хотим защитить ребёнка, мы должны научить его подчиняться.

Я не видела своего отца десять лет.

Уго, милый, можешь попросить Розу подойти сюда, пожалуйста? Она продолжает обрывать бутоны с моих роз...

Я оглядываюсь на Джеймса, пока меня уводят, мои мысли распутываются в тревоге. Его глаза горят, полные чувств, и я пытаюсь удержать этот образ его, запоминая детали. Я даже не думаю сопротивляться, когда меня толкают вперёд, затем тащат за угол. Сейчас не время для действий. Впереди меня ждут тёмные дни. Долгие ночи. Мне нужно место, где можно отдохнуть, место, чтобы разобраться в мыслях, место, чтобы строить планы.

Тюрьма сойдёт.