Стена необычайно белая.

Более белая, чем обычно. Большинство людей думает, что белые стены — это истинно белые, но правда в том, что они лишь кажутся белыми, а на самом деле таковыми не являются. Большинство оттенков белого подмешано с капелькой желтого, что смягчает резкость чистого белого, делая его больше кремовым, или цветом слоновой кости. Различные оттенки крема. Даже яичного белка. Истинно белый цвет практически невыносим, настолько белый, что он почти синий.

Эта конкретная стена не настолько бела, чтобы быть оскорбительной, но достаточно яркого оттенка белого, чтобы разжечь мое любопытство, что, по правде говоря, не что иное, как чудо, потому что я пялюсь на нее большую часть часа. Тридцать семь минут, если точно.

Я взят в заложники обычаем. Формальностью.

— Еще пять минут, — говорит она. — Обещаю.

Я слышу шелест ткани. Молнии. Дрожь от—

— Это тюль?

— Ты не должен подслушивать!

— Знаешь, любимая, мне сейчас пришло в голову, что я переживал ситуации заложничества менее мучительные, чем эта.

— Ладно, ладно, я сняла. Убрала. Мне просто нужна секунда, чтобы надеть свою одеж—

— В этом не будет необходимости, — говорю я, поворачиваясь. — Уверен, эту часть мне должно быть позволено наблюдать.

Я прислоняюсь к необычайно белой стене, изучая ее, пока она хмурится на меня, ее губы все еще приоткрыты вокруг слова, которое она, кажется, забыла.

— Пожалуйста, продолжай, — говорю я, кивая. — Что бы ты там ни делала до этого.

Она держится за свое недовольство чуть дольше, чем искренне, ее глаза сужаются в показном раздражении, которое есть чистой воды фальшь. Она усугубляет этот фарс, прижимая к груди предмет одежды, притворяясь скромной.

Меня это ни капельки не смущает.

Я пью ее взглядом, ее мягкие изгибы, ее гладкую кожу. Ее волосы прекрасны любой длины, но в последнее время они стали длиннее. Длинные и густые, шелковистые на ее коже, и — когда мне везет — на моей.

Медленно она опускает блузку.

Я выпрямляюсь.

— Я должна надеть это под платье, — говорит она, ее фальшивый гнев уже забыт. Она теребит китовый ус кремового корсета, ее пальцы задерживаются на подвязках, чулках с кружевной отделкой. Она не может встретиться со мной взглядом. Она стала застенчивой, и на этот раз это по-настоящему.

Тебе нравится?

Непроизнесенный вопрос.

Я предположил, когда она пригласила меня в эту примерочную, что причина была не только в том, чтобы я пялился на вариации цвета необычайно белой стены. Я предположил, она хотела, чтобы я был здесь, чтобы увидеть кое-что.

Увидеть ее.

Теперь я вижу, что был прав.

— Ты так прекрасна, — говорю я, не в силах избавиться от благоговения в голосе. Я слышу его, детский восторг в своем тоне, и это смущает меня больше, чем должно. Я знаю, мне не должно быть стыдно чувствовать глубоко. Быть тронутым.

И все же я чувствую себя неловко.

Юным.

Тихо она говорит: — Чувствую, что только что испортила сюрприз. Ты не должен был ничего из этого видеть до свадебной ночи.

Мое сердце на мгновение действительно замирает.

Свадебная ночь.

Она сокращает расстояние между нами и обвивает меня руками, освобождая от мгновенного паралича. Мое сердце бьется чаще, когда она здесь, так близко. И хотя я не знаю, как она поняла, что мне внезапно потребовалось успокоение от ее прикосновения, я благодарен. Я выдыхаю, притягивая ее к себе целиком, наши тела расслабляются, вспоминая друг друга.

Я прижимаюсь лицом к ее волосам, вдыхаю сладкий аромат ее шампуня, ее кожи. Прошло всего две недели. Две недели с конца старого мира. Начала нового.

Она все еще кажется мне сном.

— Это правда происходит? — шепчу я.

Резкий стук в дверь заставляет меня выпрямиться.

Элла хмурится на звук. — Да?

— Простите, что беспокою вас сейчас, мисс, но здесь есть джентльмен, который желает поговорить с мистером Уорнером.

Элла и я смыкаем взгляды.

— Хорошо, — быстро говорит она. — Не злись.

— С чего бы мне злиться?

Элла отстраняется, чтобы лучше посмотреть мне в глаза. Ее собственные глаза яркие, прекрасные. Полные беспокойства. — Это Кенджи.

Я подавляю всплеск гнева настолько яростный, что, кажется, получаю удар. — Что он здесь делает? — выдавливаю я. — Как он узнал, где нас найти?

Она прикусывает губу. — Мы взяли с собой Амира и Оливье.

— Понятно. — Мы взяли дополнительных охранников, что означает, что наша вылазка была опубликована в публичном бюллетене безопасности. Разумеется.

Элла кивает. — Он нашел меня как раз перед отъездом. Он волновался — хотел знать, почему мы направляемся обратно в старые регулируемые земли.

Я пытаюсь что-то сказать тогда, вслух поразиться неспособности Кенджи сделать простой вывод, несмотря на обилие контекстных подсказок прямо перед его глазами — но она поднимает палец.

— Я сказала ему, — говорит она, — что мы ищем замену нарядам и напомнила, что пока Центры Снабжения — все еще единственные места, где можно купить еду или одежду, или… — она машет рукой, хмурится — …что угодно, на данный момент. В общем, он сказал, что попытается встретиться с нами здесь. Сказал, хочет помочь.

Мои глаза слегка расширяются. Чувствую, что еще один удар приближается. — Он сказал, что хочет помочь.

Она кивает.

— Поразительно. — Мышца дергается у меня в челюсти. — И смешно тоже, потому что он уже так много помог — только вчера он нам обоим здорово помог, уничтожив мой костюм и твое платье, вынудив нас теперь покупать одежду в… — я оглядываюсь, жестом указываю в пустоту — …в магазине в тот самый день, когда мы должны пожениться.

— Аарон, — шепчет она. Она снова подходит ближе. Кладет руку мне на грудь. — Он ужасно из-за этого сожалеет.

— А ты? — говорю я, изучая ее лицо, ее чувства. — Разве ты не сожалеешь об этом? Алия и Уинстон так старались сделать для тебя что-то красивое, специально сшитое для тебя…

— Я не против. — Она пожимает плечами. — Это всего лишь платье.

— Но это было твое свадебное платье, — говорю я, и голос сейчас изменяет мне.

Она вздыхает, и в этом звуке я слышу, как разбивается ее сердце, больше за меня, чем за себя. Она поворачивается и расстегивает гигантский чехол для одежды, висящий на крюке над ее головой.

— Ты не должен был этого видеть, — говорит она, вытаскивая из чехла ярды тюля, — но, думаю, для тебя это может значить больше, чем для меня, так что… — она оборачивается, улыбается — …я позволю тебе помочь мне решить, что надеть сегодня вечером.

Я чуть не стону вслух при этом напоминании.

Свадьба ночью. Кто, черт возьми, женится ночью? Только несчастные. Неудачники. Хотя, полагаю, мы теперь причислены к их рядам.

Вместо того чтобы переносить все мероприятие, мы сдвинули его на несколько часов, чтобы успеть купить новую одежду. Ну, у меня есть одежда. Моя одежда не так важна.

Но ее платье. Он уничтожил ее платье в ночь перед нашей свадьбой. Как чудовище.

Я убью его.

— Ты не можешь его убить, — говорит она, все еще вытаскивая из чехла пригоршни ткани.

— Уверен, я ничего подобного вслух не говорил.

— Нет, — говорит она, — но ты же думал об этом, да?

— От всего сердца.

— Ты не можешь его убить, — просто говорит она. — Не сейчас. Никогда.

Я вздыхаю.

Она все еще борется, чтобы извлечь платье.

— Прости меня, любимая, но если все это… — я киваю на чехол, взрыв тюля — …предназначено для одного платья, боюсь, я уже знаю, что о нем думаю.

Она перестает тянуть. Поворачивается, глаза расширены. — Оно тебе не нравится? Ты даже еще не видел его.

— Я видел достаточно, чтобы понять, что бы это ни было, это не платье. Это беспорядочное наслоение полиэстера. — Я наклоняюсь вокруг нее, зажимая ткань между пальцами. — Разве в этом магазине нет шелкового тюля? Может, мы можем поговорить со швеей.

— У них тут нет швеи.

— Это магазин одежды, — говорю я. Я выворачиваю лиф наизнанку, хмурясь на стежки. — Несомненно, здесь должна быть швея. Не очень хорошая, ясно, но…

— Эти платья сделаны на фабрике, — говорит она мне. — В основном машинами.

Я выпрямляюсь.

— Знаешь, большинство людей не выросли с личными портными в своем распоряжении, — говорит она, на губах играет улыбка. — Остальным из нас приходилось покупать одежду с вешалки. Готовую. Плохо сидящую.

— Да, — говорю я скованно. Я чувствую себя внезапно глупым. — Разумеется. Прости меня. Платье очень милое. Возможно, мне стоит подождать, пока ты его примеришь. Я слишком поспешил с мнением.

Почему-то мой ответ только ухудшает ситуацию.

Она стонет, бросая на меня один-единственный побежденный взгляд, прежде чем сложиться в маленьком стуле примерочной.

Мое сердце падает.

Она опускает лицо в ладони. — Это и правда катастрофа, да?

Еще один быстрый стук в дверь. — Сэр? Джентльмен, кажется, очень нетерпелив…

— Он определенно не джентльмен, — резко говорю я. — Скажите ему подождать.

Мгновение колебания. Затем, тихо: — Да, сэр.

— Аарон.

Мне даже не нужно смотреть, чтобы понять, что она недовольна моей грубостью. Владельцы этого конкретного Центра Снабжения закрыли весь свой магазин для нас, и они были невероятно добры. Я знаю, что веду себя как мудак. В настоящее время я, кажется, не могу с этим ничего поделать.

— Аарон.

— Сегодня твой свадебный день, — говорю я, не в силах встретиться с ее глазами. — Он испортил твой свадебный день. Наш свадебный день.

Она встает. Я чувствую, как ее раздражение угасает. Преобразуется. Перебирает печаль, счастье, надежду, страх и, наконец…

Покорность.

Одно из самых ужасных возможных чувств в день, который должен быть радостным. Покорность хуже раздражения. Намного хуже.

Мой гнев каменеет.

— Он не испортил его, — говорит она наконец. — Мы все еще можем сделать так, чтобы все получилось.

— Ты права, — говорю я, притягивая ее к себе в объятия. — Конечно, ты права. Это не имеет значения, правда. Ничто из этого не имеет значения.

— Но это мой свадебный день, — говорит она. — И мне нечего надеть.

— Ты права. — Я целую ее в макушку. — Я убью его.

Внезапная барабанная дробь в дверь.

Я замираю. Разворачиваюсь.

— Эй, ребята? — Еще стук. — Я знаю, вы супер злы на меня, но у меня хорошие новости, клянусь. Я исправлю это. Я заглажу свою вину.

Я уже собираюсь ответить, когда Элла дергает меня за руку, одним движением заставляя замолчать мой язвительный ответ. Она бросает на меня взгляд, который ясно говорит…

Дай ему шанс.

Я вздыхаю, когда гнев оседает внутри моего тела, мои плечи опускаются под его тяжестью. Неохотно я отступаю в сторону, чтобы позволить ей разобраться с этим идиотом так, как она предпочитает.

В конце концов, это ее свадебный день.

Элла подходит ближе к двери. Тычет в нее пальцем, указывая на необычайно белую краску, пока говорит. — Лучше бы это было что-то стоящее, Кенджи, иначе Уорнер убьет тебя, а я помогу ему это сделать.

И затем, вот так просто…

Я снова улыбаюсь.

Нас везут обратно в Убежище тем же способом, каким нас возят повсюду в последнее время — на черном, вездеходном, пуленепробиваемом внедорожнике — но машина и ее сильно тонированные стекла только делают нас более заметными, что я нахожу тревожным. Но затем, как любит указывать Касл, у меня нет готового решения этой проблемы, так что мы остаемся в тупике.

Я пытаюсь скрыть свою реакцию, когда мы подъезжаем через лесистую местность прямо к Убежищу, но не могу сдержать гримасу или то, как мое тело замирает, готовясь к бою. После падения Упорядочивания большинство повстанческих групп вышло из укрытий, чтобы вновь присоединиться к миру…

Но не мы.

Только на прошлой неделе мы расчистили эту грунтовую дорогу для внедорожника, позволив ему теперь подъезжать как можно ближе к немаркированному входу, но не уверен, что это сильно помогает. Толпа людей уже сгрудилась вокруг нас так плотно, что мы движемся не более чем на дюйм за раз. Большинство из них благонамеренны, но они кричат и стучат по машине с энтузиазмом враждебной толпы, и каждый раз, когда мы терпим этот цирк, я вынужден физически заставлять себя сохранять спокойствие. Сидеть тихо на своем месте и игнорировать позыв достать пистолет из кобуры под пиджаком.

Сложно.

Я знаю, что Элла может защитить себя — она доказывала этот факт тысячу раз — но все же я не могу не волноваться. Она стала печально известной до почти пугающей степени. В какой-то мере мы все стали. Но Джульетта Феррарс, как ее знают во всем мире, не может никуда пойти и ничего сделать, не привлекая толпу.

Они говорят, что любят ее.

Даже так, мы остаемся осторожными. В мире все еще есть многие, кто хотел бы вернуть к жизни истощенные останки Упорядочивания, и убийство любимого героя было бы самым эффективным началом такого плана. Хотя у нас есть беспрецедентный уровень уединения в Убежище, где защита Нурии от зрения и звука на территории дает нам свободу, которой мы не наслаждаемся больше нигде, нам не удалось скрыть наше точное местоположение. Люди знают, в общих чертах, где нас найти, и эта маленькая информация кормит их уже недели. Гражданские ждут здесь — тысячи и тысячи их — каждый день.

Ради не более чем мимолетного взгляда.

Нам пришлось установить баррикады. Нам пришлось нанять дополнительную охрану, вербуя вооруженных солдат из местных секторов. Эта местность неузнаваема по сравнению с тем, что было месяц назад. Это уже другой мир. И я чувствую, как мое тело каменеет, когда мы приближаемся ко входу. Почти на месте.

Я поднимаю взгляд, готовый что-то сказать…

— Не волнуйся. — Кенджи ловит мой взгляд. — Нурия усилила безопасность. Должна быть команда людей, ждущих нас.

— Я не знаю, зачем все это необходимо, — говорит Элла, все еще глядя в окно. — Почему я не могу просто остановиться на минутку и поговорить с ними?

— Потому что в прошлый раз, когда ты это сделала, тебя чуть не растоптали, — говорит Кенджи с раздражением.

— Всего лишь один раз.

Глаза Кенджи расширяются от возмущения, и в этом пункте мы с ним полностью согласны. Я откидываюсь назад и наблюдаю, как он загибает пальцы. — В тот же день, когда тебя чуть не растоптали, кто-то пытался отрезать тебе волосы. В другой день куча людей пыталась тебя поцеловать. Люди буквально швыряют в тебя своих новорожденных детей. Я уже насчитал шесть человек, которые обмочили штаны в твоем присутствии, что, должен добавить, не только расстраивает, но и антисанитарно, особенно когда они пытаются обнять тебя, пока еще писаются. — Он качает головой. — Толпы слишком большие, принцесса. Слишком сильные. Слишком страстные. Все кричат тебе в лицо, борются, чтобы прикоснуться к тебе руками. И в половине случаев мы не можем тебя защитить.

— Но…

— Я знаю, что большинство этих людей благонамеренны, — говорю я, беря ее за руку. Она поворачивается в кресле, встречается со мной глазами. — Они, по большей части, добрые. Любопытные. Переполненные благодарностью и отчаянно желающие увидеть лицо своей свободы.

— Я знаю это, — говорю я, — потому что я всегда проверяю толпы, выискивая в их энергии гнев или насилие. И хотя подавляющее большинство из них хорошие… — я вздыхаю, качаю головой — …милая, ты только что нажила себе много врагов. Эти массивные, нефильтрованные толпы небезопасны. Еще нет. Возможно, никогда.

Она глубоко вдыхает, медленно выдыхает. — Я знаю, ты прав, — тихо говорит она. — Но как-то неправильно не иметь возможности поговорить с людьми, за которых мы сражались. Я хочу, чтобы они знали, что я чувствую. Я хочу, чтобы они знали, как сильно мы заботимся — и как много мы еще планируем сделать, чтобы восстановить, чтобы все исправить.

— Ты сможешь, — говорю я. — Я позабочусь, чтобы у тебя был шанс сказать все это. Но прошло всего две недели, любимая. У нас нет необходимой инфраструктуры, чтобы это осуществить.

— Но мы над этим работаем, да?

— Мы над этим работаем, — говорит Кенджи. — Что, вообще-то — не то чтобы я оправдывался или что-то в этом роде — но если бы ты не попросила меня расставить приоритеты в реконструкционном комитете, я, вероятно, не отдал бы приказ снести серию небезопасных зданий, одно из которых включало студию Уинстона и Алии, что… — он поднимает руки — …для протокола, я не знал, что это их студия. И снова, не то чтобы я оправдывал свое предосудительное поведение или что-то в этом роде — но как, черт возьми, я должен был знать, что это художественная студия? Она была официально занесена в книги как небезопасная, помечена под снос…

— Они не знали, что она помечена под снос, — говорит Элла, с оттенком нетерпения в голосе. — Они превратили ее в свою студию именно потому, что ее никто не использовал.

— Да, — говорит Кенджи, указывая на нее. — Верно. Но, видишь ли, я этого не знал.

— Уинстон и Алия — твои друзья, — недобро говорю я. — Разве не твое дело знать такие вещи?

— Слушай, чувак, последние две недели с тех пор, как мир развалился, были очень суматошными, окей? Я был занят.

— Мы все были заняты.

— Ладно, хватит, — говорит Элла, поднимая руку. Она смотрит в окно, хмурясь. — Кто-то идет.

Кент.

— Что Адам здесь делает? — спрашивает Элла. Она оборачивается, чтобы посмотреть на Кенджи. — Ты знал, что он придет?

Если Кенджи отвечает, я не слышу. Я вглядываюсь в сильно тонированные стекла в сцену снаружи, наблюдая, как Адам пробивается сквозь толпу к машине. Кажется, он безоружен. Он что-то кричит в море людей, но они не умолкают сразу. Еще несколько попыток — и они успокаиваются. Тысячи лиц поворачиваются, чтобы уставиться на него.

Я пытаюсь разобрать его слова.

И затем, медленно, он отступает, когда десять тяжело вооруженных мужчин и женщин приближаются к нашей машине. Их тела образуют барьер между автомобилем и входом в Убежище, и Кенджи выпрыгивает первым, становясь невидимым и прокладывая путь. Он проецирует свою силу, чтобы защитить Эллу, а я краду его скрытность для себя. Мы трое — наши тела невидимы — двигаемся осторожно ко входу.

Только когда мы оказываемся по другую сторону, в безопасности в пределах границ Убежища, я наконец расслабляюсь.

Немного.

Я оглядываюсь, как всегда делаю, на толпу, собравшуюся прямо за невидимым барьером, защищающим наш лагерь. В некоторые дни я просто стою здесь и изучаю их лица, выискивая что-то. Что угодно. Угрозу, все еще неизвестную, неназванную.

— Эй — отлично, — говорит Уинстон, его неожиданный голос вырывает меня из задумчивости.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, и обнаруживаю его потным и запыхавшимся.

— Так рад, что вы вернулись, — говорит он. — Кто-нибудь из вас, случайно, разбирается в починке труб? У нас своего рода канализационная проблема в одной из палаток, и все руки на палубе.

Наше возвращение к реальности быстрое.

И смиряющее.

Но Элла делает шаг вперед, уже протягивая руку к — Боже мой, оно мокрое? — гаечному ключу в руке Уинстона, и я почти не могу в это поверить. Я обвиваю рукой ее талию, оттягивая назад. — Пожалуйста, любимая. Не сегодня. В любой другой день, может быть. Но не сегодня.

— Что? — Она оглядывается. — Почему нет? Я очень хорошо управляюсь с гаечным ключом. Кстати, — говорит она, обращаясь к остальным, — вы знали, что Иан тайно хорош в столярном деле?

Уинстон смеется.

— Это было секретом только для тебя, принцесса, — говорит Кенджи.

Она хмурится. — Ну, мы на днях чинили одно из более поддающихся спасению зданий, и он научил меня пользоваться всем в своем ящике с инструментами. Я помогла ему построить стену, — говорит она, сияя.

— Странное оправдание, чтобы провести часы перед своей свадьбой, выкапывая фекалии из туалета. — Снова Кент. Он смеется.

Мой брат.

Так странно.

Он подходит к нам рассеянной походкой, более счастливая, здоровая версия его, чем я когда-либо видел раньше. Ему потребовалась неделя, чтобы восстановиться после того, как мы доставили его сюда, но когда он пришел в сознание и мы рассказали ему, что случилось — и заверили, что Джеймс в безопасности — он упал в обморок.

И не просыпался еще два дня.

С тех пор он стал совершенно другим человеком. Практически ликующим. Счастливым за всех. Темнота все еще цепляется за всех нас — вероятно, будет цепляться за всех нас всегда…

Но Адам, несомненно, изменился.

— Просто предупреждаю, — говорит он, — что мы теперь делаем по-новому. Нурия хочет, чтобы я выходил туда и проводил общую деактивацию, прежде чем кто-либо войдет или выйдет с территории. Просто в качестве меры предосторожности. — Он смотрит на Эллу. — Джульетта, ты не против?

Джульетта.

Так много вещей изменилось, когда мы вернулись домой, и это была одна из них. Она вернула себе имя. Восстановила его. Она сказала, что, стирая Джульетту из своей жизни, боялась дать призраку моего отца слишком много власти над собой. Она поняла, что не хочет забывать свои годы как Джульетта — или принижать ту молодую женщину, которой она была, сражаясь против всех шансов, чтобы выжить. Джульетта Феррарс — это то, кем она была, когда стала известна миру, и она хочет, чтобы так и осталось.

Только мне позволено называть ее теперь Эллой.

Это только для нас. Связь с нашей общей историей, кивок нашему прошлому, к любви, которую я всегда к ней чувствовал, независимо от ее имени.

Я наблюдаю за ней, пока она смеется со своими друзьями, пока она вытаскивает молоток из инструментального пояса Уинстона и притворяется, что бьет им Кенджи — без сомнения, за то, чего он заслуживает. Лили и Назира появляются ниоткуда, Лили несет маленький комочек собаки, которую они с Ианом спасли из заброшенного здания поблизости. Элла с внезапным криком роняет молоток, и Адам отскакивает в тревоге. Она берет грязного зверя в свои объятия, осыпая его поцелуями, даже когда он лает на нее с дикой свирепостью. И затем она поворачивается, чтобы посмотреть на меня, животное все еще тявкает у нее в ухе, и я понимаю, что у нее слезы на глазах. Она плачет из-за собаки.

Джульетта Феррарс, один из самых страшных, самых прославляемых героев нашего известного мира, плачет из-за собаки. Возможно, никто другой не поймет, но я знаю, что это первый раз, когда она когда-либо держала ее. Без колебаний, без страха, без опасности причинить вред невинному созданию. Для нее это истинная радость.

Для мира она грозная.

Для меня?

Она и есть весь мир.

Поэтому, когда она сваливает создание в мои неохотные объятия, я держу его крепко, не жалуясь, когда зверь лижет мое лицо тем же языком, которым, без сомнения, чистил свои задние лапы. Я остаюсь неподвижным, ничего не выдавая, даже когда теплая слюна стекает по моей шее. Я держусь неподвижно, пока его грязные лапы впиваются в мое пальто, когти цепляются за шерсть. Я так неподвижен, что в конце концов создание утихает, его тревожные конечности успокаиваясь у моей груди. Оно скулит, глядя на меня, скулит, пока я наконец не поднимаю руку, не провожу ею по его голове.

Когда я слышу ее смех, я счастлив.

— Уорнер?

— Мистер Уорнер?

Призыв моего имени в стерео почти заставляет меня вздрогнуть; я поглощаю это удивление с натренированным спокойствием, осторожно отпуская собаку на землю. Я начинаю поворачиваться в направлении знакомых голосов, но освобожденное создание решает ничего не делать со своей свободой, вместо этого поднимая лапу к моим брюкам и снова скуля, его поднятая морда умоляет меня что-то сделать.

Накормить? Погладить?

Оно лает тогда, и я уделяю ему один резкий взгляд, после чего оно утихает, глаза опущены, пока его паршивое тело плюхается на землю, голова покоится на лапах. Собака устраивается так близко ко мне, что ее маленький черный нос стукается о мой ботинок. Я вздыхаю.

— Мистер Уорнер? — снова Касл.

Он и его дочь, Нурия, уставились на меня, последняя прерывает зрительный контакт, лишь чтобы бросить отцу почти незаметный взгляд раздражения.

Я смотрю между ними. Ясно, что эти двое все еще не полностью урегулировали специфику своих ролей здесь.

— Да? — говорю я, даже когда чувство беспокойства расцветает в моей груди.

Касл и Нурия пришли забрать меня для приватного разговора; я чувствую это сразу. То, что мой разум в ответ хватается за гнев, иррационально — я понимаю это даже в момент происходящего — ведь они не могут знать страх, который я испытываю, когда оставляю Эллу. У меня внезапная потребность поискать ее глаза тогда, протянуть руку к ее руке, и я давлю этот импульс, даже когда мой сердечный ритм учащается, симптом новой паники, недавно рожденной в моем теле. Эти реакции начались вскоре после нашего возвращения в Убежище; когда, под саундтрек ужасных криков, безжизненную фигуру Эллы сгрузили с самолета и поместили в медицинскую палатку, где она жила и спала десять из четырнадцати дней, что мы были назад. Это было, одним словом — тяжело. И теперь, когда я не вижу ее, мой мозг пытается убедить меня, что она мертва.

Касл говорит: — Мы могли бы украсть вас на короткое время? Возникло нечто срочное, и мы…

Нурия ставит это заявление на паузу легким прикосновением к предплечью отца. Ее улыбка напряженная.

— Мне потребуется всего несколько минут вашего времени, — говорит она, мельком взглянув на кого-то — на Эллу, вероятно — прежде чем снова встретиться с моими глазами. — Обещаю, это не займет много времени.

Я хочу сказать нет.

Вместо этого я говорю: — Конечно, — и наконец заставляю себя посмотреть на Эллу, чей пристальный взгляд я избегал. Я улыбаюсь ей, пока мой мозг пытается перекрыть собственные инстинкты, произвести необходимые вычисления, чтобы доказать, что мои страхи — проявление воображаемой угрозы. Каждый день, когда Элла остается жива и здорова, это победа, конкретный набор чисел для добавления в столбец, и все это облегчает мне эти расчеты; теперь я способен обрабатывать панику немного быстрее, чем в те первые несколько ночей. Все же — несмотря на мои усилия скрыть это от нее — я чувствовал, как Элла наблюдает за мной. Беспокоится.

Даже сейчас моя улыбка не убедила ее.

Она внимательно изучает мои глаза, пока вручает букет недавно приобретенных инструментов — отвертки? — в руки Кенджи. Она подходит ко мне и тут же берет мою руку, и мне наносится удар эмоциональным закатыванием глаз от нашей аудитории. Чудо, тогда, что любовь Эллы громче; и я так благодарен за успокоение от ее прикосновения, что оно пронзает меня насквозь.

— Что происходит? — говорит она Нурии. — Может, я смогу помочь.

Я ловлю нотку беспокойства от Нурии тогда, и, впечатляюще: это никогда не касается ее черт. Она ухмыляется, когда говорит: — Думаю, у тебя и так сегодня достаточно дел. Уорнеру и мне просто нужно кое-что обсудить. Наедине.

Последнее она говорит в шутливой манере, с намеком, что наше обсуждение может иметь отношение к свадьбе. Я пристально смотрю на Нурию, которая теперь не встречается со мной глазами.

Элла сжимает мою руку, и я поворачиваюсь к ней лицом.

Ты в порядке? — кажется, говорит она.

Она много делала это в последнее время, разговаривая со мной своими мыслями, своими эмоциями.

На мгновение я могу только смотреть на нее. Кажется, бунт чувств сплавился внутри меня, страх и радость, и любовь, и ужас теперь неотличимы друг от друга. Я наклоняюсь, целую ее нежно в щеку. Ее кожа такая мягкая, что меня искушает задержаться, даже когда эмоциональное отвращение нашей аудитории только нарастает.

В последнее время я боялся прикасаться к ней.

На самом деле, я делал немногим больше, чем просто держал ее с тех пор, как мы бежали из Океании. Она чуть не умерла во время полета домой. Она была уже слаба, когда мы нашли Эммалин, потратив большую часть своей энергии на борьбу, чтобы убить ядовитую программу, перезаписывающую ее разум; хуже того, она вырвала техно-устройство из своей руки, оставив зияющую, ужасную рану. У нее все еще шла кровь из ушей, носа, глаз и зубов, когда она прорывалась сквозь свет Макса, сдирая плоть с пальцев в процессе. К этому моменту она была так истощена, что даже с подкреплением Иви ее тело отказывало. Она приземлилась неудачно и сломала бедренную кость, когда выпала из удерживающей камеры Макса, а затем использовала ту малость сил, что у нее оставалось, чтобы сначала убить собственную сестру, а затем поджечь столицу Океании.

Когда адреналин иссяк и я впервые увидел край торчащей через штанину перерезанной кости…

Воспоминание не стоит описания.

Следующие несколько часов были мрачными; у нас не было целителей на обратном рейсе, не было достаточных обезболивающих, ничего, кроме базовой аптечки первой помощи. Элла потеряла так много крови — и испытывала такую мучительную боль — что скоро потеряла сознание. У меня не было сомнений, что она умрет, прежде чем мы коснемся земли. То, что она пережила этот ужасный перелет, было само по себе чудом.

Когда мы наконец прибыли на базу, Соня и Сара сделали все возможное, чтобы помочь Элле, но они не давали никаких обещаний; даже когда физические травмы Эллы заживали, она не реагировала. Она была неспособна даже открыть глаза.

Днями я не был уверен, что она выживет.

— Аарон…

— Секреты, — шепчу я, заставляя себя отстраниться. — Не о чем беспокоиться.

Она изучает мои глаза. Я чувствую, как она тихо ведет войну, счастье и сомнение борются за господство.

— Хорошие секреты? — надеясь, спрашивает она.

Мое сердце сжимается от мягкости в ее голосе, улыбки, которая зажигает ее глаза. Я никогда не перестаю удивляться тому, как умело она разделяет свои эмоции, даже на фоне стольких жестокостей.

Элла сильна там, где я всегда был слаб.

Я давно потерял веру в людей — в мир. Но сколько бы кровопролития и тьмы она ни переживала, Элла, кажется, никогда не теряет надежды на человечество. Она всегда стремится построить лучшее будущее. Она всегда нежна и добра с теми, кого любит.

Мне до сих пор так странно, что я один из этих людей.

Я чувствую гул растущего нетерпения Касла и Нурии, и мое негодование становится только больше; я создаю свежую улыбку для Эллы и ухожу, делая это, оставив ее вопрос без ответа. Я не знаю, что нужно Нурии от меня, но боюсь, ее новости мрачны; без сомнения, жизнь Эллы подвергается риску каким-то новым способом, которого мы не предвидели.

Одна мысль об этом наполняет меня страхом.

Невольно я чувствую, как дрожат мои руки; я засовываю их в карманы, пока иду. Неуверенный лай паршивой собаки вскоре сопровождается звуком ее лап, стучащих по земле, маленький зверь набирает скорость, спеша не отставать от меня. Ненадолго я закрываю глаза.

Это место — зоопарк.

Даже признавая важность нашей работы, в моем уме остается до обидного большая часть, которая находит всех здесь отвратительными — все здесь отвратительным.

Я устал.

Я не хочу ничего больше, чем сбежать от этого шума с Эллой. Я хочу, прежде всего, чтобы она была в безопасности. Я хочу, чтобы люди перестали пытаться убить ее. Я хочу, впервые в жизни, жить в мире, не потревоженным; я хочу, чтобы меня требовал никто, кроме моей жены.

Это, понимаю я, недостижимые фантазии.

Касл и Нурия оба кивают мне, когда я подхожу, указывая, что я должен следовать за ними, когда они сворачивают на тропинку. Я уже знаю, что они направляются в офис Нурии и Сэма — ласково названный командным пунктом — где у нас было много подобных встреч.

Я оглядываюсь только один раз, надеясь поймать последний взгляд на лицо Эллы, и вместо этого натыкаюсь на Кенджи, чьи мысли настолько громки, что их невозможно игнорировать. Я испытываю вспышку гнева; я знаю, что он последует за мной еще до того, как он двинется в моем направлении.

Между ним и собакой, преследующей меня, я бы выбрал собаку.

Тем не менее, оба создания теперь у меня на пятках, и я слышу, как Адам смеется, говоря что-то невнятное Уинстону, они оба, без сомнения, наслаждаются зрелищем, которым является моя жизнь.

— Что? — резко говорю я.

Приближающаяся тень вскоре превращается в плоть рядом со мной, Кенджи подстраивает свои шаги под мои по заросшей тропинке, наши ботинки давят под ногами агрессивные сорняки. Фигуры мелькают на периферии моего зрения, их чувства атакуют меня по мере движения. Некоторые из них все еще думают, что я какой-то герой, и в результате поглощены идиотской преданностью искаженному восприятию моей личности. Моего лица. Моего тела.

Я нахожу эти взаимодействия удушающими. Прямо сейчас гнев Кенджи ко мне настолько слышим, что, кажется, от него у меня болит голова. Все же — лучше гнев, думаю я, чем горе.

Коллективное горе толпы почти невыносимо.

— Знаешь, я действительно думал, что ты будешь меньше мудаком, когда мы доставили Джи домой, — ровно говорит он. — Я вижу, ничего не изменилось. Я вижу, все усилия, которые я приложил, чтобы защитить твое дерьмовое поведение, были напрасны.

Собака лает. Я слышу, как она тяжело дышит.

Она лает снова.

— Так что ты просто собираешься игнорировать меня? — Кенджи выдыхает, раздраженно. — Почему? Почему ты такой? Почему ты всегда такой мудак?

Иногда я так отчаянно нуждаюсь в тишине, что думаю, могу совершить убийство ради мгновения тишины. Вместо этого я постепенно отключаюсь, настраиваясь на столько голосов, сколько способен. Раньше было не так плохо, пока меня не заставили присоединиться к этому культу мира. В моей прежней жизни в Секторе 45 меня оставляли в покое. В Омега Пойнт я проводил большую часть времени в одиночном заключении. Когда мы позже взяли под контроль 45, я сохранил уединение своих комнат.

Здесь я теряю рассудок.

Я подвергаюсь массовой бомбардировке эмоциональными выбросами других. Нет передышки от этого хаоса. Элла любит проводить время с этими людьми, и эти люди все делают толпами. Прием пищи происходит в массивной столовой палатке. Общение в конце дня происходит коллективно, в тихой палатке, где никогда не бывает тихо. Многие хижины были повреждены или разрушены в битве, что означает, что все сейчас делят пространство — или спят в общих зонах — пока мы восстанавливаем. Нурия и Сэм оказали нам услугу, переоборудовав комнату Эллы в медицинской палатке; это казалось единственной альтернативой ночевке со всеми остальными в импровизированной казарме. Тем не менее, наша комната всегда пахнет антисептиком и смертью. В ней только одна узкая больничная койка, из-за которой мы с Эллой спорим каждую ночь. Она настаивает, несмотря на мои неопровержимые протесты, чтобы я занимал кровать, пока она спит на полу.

Это единственный раз, когда я когда-либо сержусь на нее.

Меня не беспокоит холодный пол. Меня не беспокоит физический дискомфорт. Нет, что я ненавижу, так это лежать без сна каждую ночь, слушая боль и горе других, все еще восстанавливающихся. Я ненавижу постоянное напоминание о тех десяти днях, что я простоял в углу нашей комнаты, наблюдая, как Элла борется, чтобы вернуться к жизни.

Моя потребность в тишине стала изнуряющей. Иногда я думаю, что если бы мог убить эту часть себя, я бы сделал это.

— Не прикасайся ко мне, — вдруг говорю я, чувствуя намерение Кенджи вступить со мной в контакт — похлопать по плечу или схватить за руку — до того, как это произойдет. Требуется огромная сила воли, чтобы не отреагировать физически.

— Почему ты должен говорить это таким тоном? — говорит он, задетый. — Почему ты делаешь вид, будто я собирался наслаждаться прикосновением к тебе? Я просто пытаюсь привлечь твое внимание.

— Что тебе нужно, Кишимото? — недобро спрашиваю я. — Мне не интересна твоя компания.

Его ответная боль громка; она скользит по моей груди, оставляя смутное впечатление. Это жалкое новое развитие наполняет меня стыдом. Я отчаянно не хочу заботиться, и все же…

Элла обожает этого идиота.

Я внезапно останавливаюсь на тропинке. Собака натыкается на мои ноги, неистово виляя хвостом, прежде чем снова залаять. Я глубоко вдыхаю, смотрю на дерево вдалеке.

— Что тебе нужно? — снова спрашиваю я, на этот раз мягко.

Я чувствую, как он хмурится, обрабатывая свои чувства. Он не смотрит на меня, когда говорит: — Я просто хотел сказать тебе, что достал его.

Я напрягаюсь при этом, мое тело активируется осознанием. Я полностью разворачиваюсь к нему лицом. Внезапно Кенджи Кишимото предстает передо мной ярко прорисованным: его уставшие глаза, его загорелая кожа, его тяжелые, острые черные брови — и его волосы, отчаянно нуждающиеся в стрижке. На его виске заживает синяк, левая рука обмотана марлей. Я слышу шелест листьев и замечаю белку, мелькающую в кустах. Собака сходит с ума.

— Ты достал что? — осторожно говорю я.

— О, теперь тебе интересно? — Он встречается со мной глазами, его собственные сужены от гнева. — Теперь ты будешь смотреть на меня как на человека? Знаешь что? К черту это. Я даже не знаю, почему я что-то делаю для тебя.

— Ты делал это не для меня.

Кенджи издает звук неверия, отводит взгляд, прежде чем снова посмотреть на меня. — Да, ну, она заслуживает хорошее кольцо, не так ли? Ты жалкий кусок дерьма. Кто делает предложение девушке без кольца?

— Могу напомнить тебе, что ты не в том положении, чтобы проявлять моральное превосходство, — говорю я, мой голос становится смертоносным, даже когда я заставляю себя сохранять спокойствие. — Уничтожив ее свадебное платье.

— Это был несчастный случай! — восклицает он. — Твое было упущением!

— Само твое существование — упущение.

— О, вау. — Он вскидывает руки. — Ха-ха. Очень зрелый ответ .

— Оно у тебя есть или нет?

— Да. Есть. — Он засовывает руки в карманы. — Но, знаешь, сейчас я думаю, что мне стоит просто отдать его ей самому. В конце концов, это я сделал для тебя все это. Это я попросил Уинстона нарисовать твой дизайн. Это я нашел того, кто сделал эту чертову штуку…

— Я не собирался покидать территорию, пока она лежала в больничной койке, — говорю я, настолько близко к крику, что Кенджи заметно вздрагивает. Он отступает, изучает меня мгновение.

Я нейтрализую выражение лица, но слишком поздно.

Кенджи теряет свой гнев, стоя там, смягчаясь, пока смотрит на меня. В ответ я испытываю только ярость.

Он, кажется, никогда не понимает. Именно его постоянная жалость — его сочувствие, а не глупость — заставляет меня хотеть убить его.

Я делаю шаг вперед, понижаю голос. — Если ты настолько идиотичен, чтобы думать, что я позволю тебе быть тем, кто даст ей это обручальное кольцо, ты явно недооценил меня. Возможно, я и не смогу убить тебя, Кишимото, но я посвящу свою жизнь тому, чтобы сделать твою ощутимым, бесконечным адским пейзажем.

Он расплывается в улыбке. — Я не собираюсь отдавать ей кольцо, чувак. Я бы так не поступил. Я просто стебился над тобой.

Я смотрю на него. Я едва могу говорить от желания придушить его. — Ты просто стебался надо мной? Это была твоя идея шутки?

— Да, ладно, слушай, ты слишком серьезен, — говорит он, строя гримасу. — Джульетта сочла бы это смешным.

— Ты явно не очень хорошо ее знаешь, если так думаешь.

— Неважно. — Кенджи скрещивает руки. — Я знаю ее дольше, чем ты, мудак.

При этом я испытываю гнев настолько острый, что думаю, что могу на самом деле убить его. Кенджи, должно быть, видит это, потому что он отступает.

— Нет — ты прав, — говорит он, указывая на меня. — Моя вина, братан. Я забыл обо всех этих штуках со стиранием памяти. Я не это имел в виду. Я только хотел сказать, типа… Я тоже ее знаю, понимаешь?

— Я даю тебе пять секунд, чтобы дойти до сути.

— Видишь? Кто говорит такое? — Брови Кенджи хмурятся; его гнев вернулся. — Что это вообще значит? Что ты собираешься сделать со мной через пять секунд? Что, если у меня даже нет никакой сути? Нет — знаешь что, у меня есть суть. Моя суть в том, что мне это надоело. Надоело твое отношение. Надоело оправдывать твое дерьмовое поведение. Я правда думал, что ты постараешься быть крутым ради Джи, особенно сейчас, после всего, через что она прошла…

— Я знаю, через что она прошла, — мрачно говорю я.

— О, правда? — говорит Кенджи, притворяясь удивленным. — Так, может, ты уже знаешь и это… — он делает драматический жест руками — …срочное сообщение: она, типа, действительно хороший человек. Она на самом деле заботится о других людях. Она не угрожает постоянно убить людей. И ей нравятся мои шутки.

— Она очень благотворительна, я знаю.

Кенджи сердито выдыхает и оглядывается, ища вдохновения в небе. — Знаешь, я пытался, правда пытался, но я просто не понимаю, что она в тебе нашла. Она как… она как солнечный свет. А ты — темная, жестокая дождевая туча. Солнце и дождь не…

Кенджи обрывает себя, моргая.

Я ухожу, прежде чем до него доходит осознание. Ничто не стоит того, чтобы слушать, как он заканчивает это предложение.

— О боже мой, — говорит он, его голос несется. — О боже мой.

Я ускоряю шаг.

— Эй — не уходи от меня, когда я собираюсь сказать что-то потрясное…

— Не смей говорить это…

— Я собираюсь сказать это, чувак. Я должен сказать, — говорит Кенджи, перепрыгивая вперед на тропинке. Теперь он идет задом наперед, ухмыляясь как идиот.

— Я был неправ, — говорит он, делая грубую форму сердца руками. — Солнце и дождь создают радугу.

Я внезапно останавливаюсь. На мгновение я закрываю глаза.

— Меня сейчас стошнит, — говорит Кенджи, все еще улыбаясь. — Правда. Реальная рвота. Ты вызываешь у меня отвращение.

Мне удается выдать лишь легкий гнев в ответ на этот поток оскорблений, поскольку чувство рассеивается перед лицом неопровержимых доказательств: слова Кенджи противоречат его эмоциям. Он искренне счастлив за нас; я чувствую это.

Он счастлив за Эллу, в частности.

Я испытываю укол при этом, при любви и преданности, которые она вдохновила в других. Это редкая вещь — найти даже одного человека, который желает твоей безусловной радости; она нашла многих.

Она построила свою собственную семью.

Я существую на окраинах этого феномена: гиперосознавая, что я затмеваю ее свет своей тьмой, всегда беспокоясь, что она найдет меня недостаточным. Эти отношения много значат для нее; я давно это знал, и я пытался, ради нее, быть более общительным. Быть добрее к ее друзьям. Я не протестую, когда она просит собраться с остальными; я больше не предлагаю, чтобы мы принимали пищу наедине. Я следую за ней, сидя тихо рядом, пока она разговаривает и смеется с людьми, чьи имена я с трудом запоминаю. Я наблюдаю, как она расцветает в компании тех, о ком заботится, все время пытаясь заглушить их голоса, убить шум в своей голове. Я постоянно беспокоюсь, что, несмотря на мои усилия, я не смогу быть тем, кого она хочет.

Это правда; я невыносим.

Интересно, только ли дело времени, прежде чем Элла обнаружит этот факт сама.

Приглушенный, боевой дух покидает мое тело.

— Либо отдай мне кольцо, либо оставь меня в покое, — говорю я, слыша усталость в своем голосе. — Нурия и Касл ждут меня.

Кенджи регистрирует перемену в моем тоне и переключает передачи, активируя в себе редко наблюдаемую серьезность. Он смотрит на меня дольше, чем мне комфортно, прежде чем полезть в карман, из которого извлекает темно-синюю бархатную коробочку.

Это он протягивает мне.

Я испытываю тревожный всплеск нервов, изучая коробку, и принимаю предмет с трепетом, смыкая пальцы вокруг его мягких очертаний, глядя вдаль, пытаясь собраться.

Я не ожидал, что буду чувствовать себя так.

Мое сердце колотится в груди. Я чувствую себя нервным ребенком. Я хочу, чтобы Кенджи не было здесь, чтобы быть свидетелем этого момента, и я хочу, чтобы мне было меньше важно содержимое этой коробки, чем на самом деле, что невозможно.

Мне отчаянно важно, чтобы Элле оно понравилось.

Очень медленно я заставляю себя открыть крышку, нежные предметы внутри ловят свет еще до того, как у меня появляется шанс их рассмотреть. Кольца сверкают на солнце, преломляя цвет повсюду. Я не решаюсь вынимать их из футляра, выбирая вместо этого только смотреть, сердце колотится, пока я это делаю.

Я не мог выбрать между двумя.

Кенджи сказал мне, что это глупо — брать два кольца, но так как я редко забочусь о мнениях Кенджи, я проигнорировал его. Теперь, глядя на набор, я думаю, не сочтет ли она меня нелепым. Одно должно быть обручальным кольцом, а другое — свадебным — но они оба одинаково потрясающие, каждое по-своему.

Обручальное кольцо более традиционное; золотая лента ультратонкая, простая и элегантная. Есть один центральный камень — переделанный из антиквариата — и хотя он довольно большой, он показался мне исследованием контрастов, отражающим то, как я вижу Эллу: и могущественную, и нежную. Ювелир прислал мне подборку камней, каждый извлечен из колец, спасенных из разных эпох. Меня заинтересовала необычная огранка старого шахтного алмаза. Он был выкован вручень очень, очень давно и, как следствие, слегка несовершенен, но мне понравилось, что он не сделан машиной. Утомительная, болезненная обработка тупого, но неразрушимого камня до состояния ослепительного блеска — это казалось уместным.

Кенджи заверил меня, что существует такая вещь, как алмаз огранки принцесса, что, по его мнению, было бы забавным выбором для Эллы, так как напоминает его смехотворное прозвище для нее. Я сказал ему, что не заинтересован в выборе кольца на основе шутки; я также не хотел, чтобы обручальное кольцо моей жены напоминало ей о другом мужчине. Кроме того, когда я увидел форму камня в вопрос, он показался неправильным. Квадрат был слишком резким — все жесткие грани. Он совсем не напоминал мне Эллу.

Я попросил, чтобы антикварный камень был помещен в слегка филигранную, матовую золотую оправу, шепчуще-тонкая лента которой должна была напоминать органичную, нежную веточку. Этот дизайн повторяется в свадебном кольце: тонкая, изогнутая ветвь, выполненная в золоте, голая, но с двумя крошечными изумрудными листочками, растущими на противоположных сторонах одного пути.

— Это действительно красиво, чувак. Она полюбит его.

Я захлопываю коробку, возвращаясь в настоящий момент с дезориентирующим толчком. Я поднимаю взгляд и обнаруживаю, что задумчивый Кенджи наблюдал за мной слишком пристально; и я чувствую себя настолько внезапно некомфортно в его присутствии, что на мгновение фантазирую о том, чтобы исчезнуть.

Затем я так и делаю.

— Сукин сын, — злобно говорит Кенджи. Он проводит обеими руками по волосам, сверля взглядом место, где я стоял. Я засовываю бархатную коробку в карман и сворачиваю на тропинку.

Собака лает дважды.

— Очень зрело, братан, — кричит Кенджи в моем направлении. — Очень мило. — Затем — едко — И пожалуйста, кстати. Придурок.

Собака, все еще лая, преследует меня всю дорогу до командного пункта.

Неокрашенный деревянный стол за годы отполировался до гладкости, его грубые края смирились под мозолистыми руками повстанцев и революционеров. Я провожу пальцами по естественным бороздкам, поблёкшим линиям возраста давно умершего дерева. Тихое тиканье настенных часов сигналит о том, что я уже и так знаю: я задержался здесь слишком надолго, и каждый проходящий секунд стоит мне очередной частицы рассудка.

"Уорнер—"

"Абсолютно нет", — тихо говорю я.

"Мы едва ли обсудили это. Не отвергай идею с порога", — говорит Нурия, её ровный тон плохо скрывает истинное раздражение, кипящее слишком близко к поверхности. Но, впрочем, Нурии редко удаётся скрыть, насколько я ей не нравлюсь.

Я отталкиваюсь от стола, мой стул скребёт по дереву. Меня, наверное, должно беспокоить, как легко мой разум обращается к убийству как к решению моих проблем, но я не могу сейчас разбирать эти мысли.

Они разлучили меня с Эллой ради этого.

"Ты уже знаешь мою позицию по этому вопросу", — говорю я, глядя на выход. — "И она не меняется."

"Я понимаю это. Я знаю, ты беспокоишься о её безопасности — мы все беспокоимся о её безопасности — но нам нужна помощь. Мы должны иметь возможность немного гнуть правила."

Я встречаюсь с Нурией взглядом, мои глаза горят от гнева. Комната размывается вокруг неё, но я всё равно вижу её: тёмные стены, старые карты, хилкий книжный шкаф, уставленный коллекцией потрёпанных кофейных кружек. Воздух пахнет затхлостью. Здесь депрессивно, лучи солнечного света режут нас всех пополам.

С тех пор, как мы пришли к власти, дела шли далеко не легко.

Те, кто хорошо жил при правлении Восстановления, продолжают доставлять нам проблемы — не подчиняются распоряжениям, отказываются покидать свои посты, продолжают править своими вотчинами, словно Восстановление всё ещё у власти. У нас пока недостаточно ресурсов, чтобы выследить всех — большинство из которых знают, что будут немедленно арестованы и осуждены за свои преступления — и пока одни достаточно смелы, чтобы оставаться на своих постах, другие оказались достаточно умны, чтобы скрыться, откуда они нанимают наёмников для проведения всевозможных актов шпионажа — и, неизбежно, убийств. Эти бывшие чиновники сговариваются, вербуют на свою сторону бывших верховных солдат и пытаются проникнуть в наши ряды, чтобы развалить нас изнутри. Они, возможно, представляют величайшую угрозу всему, чем мы пытаемся стать.

Я глубоко обеспокоен.

Я мало говорю об этом с Эллой, так как она лишь недавно, в последние дни, пришла в себя, но наша хватка над миром в лучшем случае шаткая. История научила нас, что революции часто терпят неудачу — даже после победы — ибо бойцы и повстанцы часто не готовы вынести сокрушительную тяжесть всего, за что они боролись, и хуже того: из них получаются ужасные политики. Это та проблема, которая у меня всегда была с Каслом, а теперь с Нурией и Сэм.

Революционеры наивны.

Они, кажется, не понимают, как мир действительно работает, или как трудно удовлетворить прихоти и желания столь многих. Каждый день — это борьба за то, чтобы удержать наше лидерство, и я теряю много сна, размышляя о хаосе, который наши враги неизбежно устроят, о страхе и гневе, которые они посеют против нас.

И всё же, мои собственные союзники отказываются доверять мне.

"Я знаю, что нам нужна помощь", — холодно говорю я. — "Я не слепой. Но гнуть правила — значит подвергать жизнь Джульетты риску. Мы не можем позволить себе начать приводить гражданских—"

"Ты даже не позволяешь нам приводить солдат!"

"Это явная неправда", — говорю я, ощетинившись. — "Я никогда не возражал против того, чтобы вы приводили дополнительных солдат для охраны территории."

"Для охраны периметра, да, но ты отказался позволить нам ввести их внутрь Святилища—"

"Я ничего не отказывал. Я не тот, кто указывает тебе, что делать, Нурия. Чтобы ты не забыла, эти приказы исходили от Джульетты—"

"При всём уважении, мистер Уорнер, — вмешивается Касл, прочищая горло. — Мы все знаем, как высоко мисс Феррарс ценит ваше мнение. Мы надеемся, вы сможете убедить её передумать."

Я поворачиваюсь к нему лицом, оглядывая его поседевшие дреды, его поблёкшую коричневую кожу. Касл постарел на несколько лет за короткое время; эти последние месяцы сказались на всех нас. "Вы хотите, чтобы я убедил её подвергнуть свою жизнь риску? Вы с ума сошли?"

"Эй", — рявкает на меня Нурия. — "Следи за тоном."

Я чувствую, как цепенею в ответ; старые импульсы подбивают меня схватиться за пистолет. Это чудо, что я вообще способен говорить, когда произношу: "Вашим первым проступком было разлучить меня с моей невестой в день моей свадьбы. А затем вы просите меня позволить непроверенным лицам войти в единственное безопасное пространство, которое ей позволено в целом известном мире—"

"Они не будут непроверенными!" — восклицает Нурия, вскакивая на ноги, теряя самообладание. Я заметил, что она немного светится, когда злится, сверхъестественный свет делает её тёмную кожу сияющей.

"Ты будешь там, чтобы проверять их, — говорит она, указывая на меня через стол. — Ты мог бы сказать нам, безопасны ли они. В этом весь смысл этого разговора — заручиться твоим сотрудничеством."

"Вы ожидаете, что я буду ходить за этими людьми по пятам, что ли? Круглые сутки? Или вы думали, это так же просто, как сделать одно заключение и покончить с этим?"

"Это не будут круглые сутки, — говорит она. — Они не будут жить здесь — у нас будут бригады, которые будут заходить внутрь для выполнения проектов, в дневное время—"

"Мы у власти всего несколько недель. Вы действительно считаете мудрым начинать приводить незнакомцев в наше внутреннее святилище? Мои способности не безошибочны. Люди могут скрывать от меня свои истинные чувства, — указываю я, мой голос твердеет, — и делали это в прошлом. Следовательно, я вполне способен ошибаться, а значит, вы не можете полагаться на меня как на безотказную защиту от неизвестных сущностей, а значит, ваш план несовершенен."

Нурия вздыхает. "Я признаю, что есть очень, очень маленький шанс, что ты можешь что-то упустить, но я действительно чувствую, что это могло бы сто—"

"Абсолютно нет."

"Мистер Уорнер". На этот раз Касл. Тихоже. "Мы знаем, что просим о многом. Мы не пытаемся оказывать на вас чрезмерное давление. Ваша позиция здесь, среди нас, критически важна. Никто из нас не знает тонкостей Восстановления так хорошо, как вы — никто из нас не лучше вас подготовлен к тому, чтобы разобрать изнутри североамериканскую систему. Мы ценим то, что вы привносите в нашу команду, сынок. Мы ценим ваше мнение. Но вы должны понимать, что у нас заканчиваются варианты. Ситуация отчаянная, и нам нужна ваша поддержка."

"И это был ваш план?" — спрашиваю я, почти tempted to laugh (искушённый рассмеяться). — "Вы правда думали, что сможете sway me with a bit of good cop, bad cop (раскачать меня приёмом "хороший полицейский, плохой полицейский")?" Я смотрю на Нурию. "И, полагаю, ты плохой полицейский?"

"У нас больше дел, чем когда-либо, — сердито говорит Нурия. — Мы едва можем перестроить наши собственные хижины. Людям нужна приватность и нормальные места для сна. Нам нужно снова запустить школы для детей. Нам нужно перестать жить на генераторах и автоматных ужинах." Она дико жестикулирует рукой, случайно сбивая стопку бумаг на пол. "Мы с трудом заботимся о своих собственных людях — как от нас могут ожидать, что мы позаботимся о людях из 241-го или секторов за его пределами?"

Она сбрасывает эмоциональные доспехи всего на секунду, но я чувствую это: грусть её горести глубока.

"Мы тонем, — тихо говорит она, проводя рукой по лицу. — Нам нужна помощь. Мы потеряли слишком многих своих в битве. Святилище разваливается, и у нас нет времени отстраивать всё медленно. Весь мир наблюдает за нами сейчас. Нам нужно больше рабочих рук, больше бригад, которые придут и помогут нам делать работу. Если нет, мы потерпим неудачу, даже не получив шанса начать."

На мгновение я молчу.

Нурия не ошибается; Святилище — это катастрофа. Так же, как и планета. Я уже отправил Хайдера, и Стефана, и Лену, и близнецов обратно на их соответствующие континенты; нам нужны были способные представители на местах, оценивающие текущую ситуацию за рубежом — нейтрализующие хаос, где только возможно — и никто не подходил для этого лучше. Назира — единственная, кто осталась, утверждая, что Хайдер справится сам, и что она хочет остаться на мою свадьбу. Я мог бы польститься этой чепухе, если бы не знал, что она лжёт.

Она хотела остаться здесь, чтобы быть с Кенджи.

И всё же, я благодарен за её присутствие. Назира умна и находчива и оказала огромную помощь за последние пару недель. У Святилища и так хватало дел, когда оно пыталось просто сохранить в живых своих собственных людей; теперь весь мир смотрит на нас в поисках указаний.

Смотрит на Эллу в поисках указаний.

Чего они, конечно, не знают, так это того, что она в сознании всего четыре дня. Когда она наконец очнулась, дел было столько — мир ждал доказательств, что Джульетта Феррарс выжила — и, несмотря на мои многочисленные протесты, она согласилась на ограниченные появления, на выпуск заявлений, на начало обсуждения того, каким может быть будущее для людей. Она настаивала, чтобы мы начали прямо сейчас, чтобы мы собрали комитет, ответственный за разработку крупнейшего в мире проекта общественных работ — перестройки городов, школ, больниц. Инвестирования в инфраструктуру. Создания рабочих мест, перепланировки городов.

В глобальном масштабе.

И всё же, едва ли было время подумать об этом. Я провёл большую часть последних двух недель, делая всё возможное, чтобы сохранить Эллу в живых, параллельно пытаясь потушить как можно больше пожаров. В момент честности я даже мог бы признать, что ошибка Кенджи — снесение не того здания — была почти неизбежна. Существует бесконечное число дел и никогда не хватает людей, чтобы сделать их или проконтролировать детали.

Что означает, что мы часто совершаем ошибки.

На микроуровне от нас также требуется вносить свой вклад, перестраивать наши хижины. Стричь траву. Готовить еду. Мыть посуду. Элла затащила меня на кухню, как только смогла, шлёпнув пару сомнительных резиновых перчаток мне в грудь, прежде чем надеть свои собственные грязные, всё время ухмыляясь липкому дну котла, покрытому овсяными хлопьями, как будто это был подарок. Если бы Элла была домом, она была бы великолепным домом, с множеством комнат и дверей, все из которых легко открывались, распахивались.

Если бы я был домом, я был бы домом с привидениями.

"И я бы напомнила тебе, — говорит Нурия, её хрупкий голос возвращает меня в настоящее, — что ты не единственный человек на земле, когда-либо женившийся. Мне жаль, что ты не можешь вынести разлуки со своей невестой достаточно долго, чтобы провести одно жизненно важное обсуждение нашего гибнущего мира, но остальные из нас должны продолжать двигаться, Уорнер, даже если это означает отодвинуть твоё личное счастье на второй план."

Её слова задевают живой нерв.

"Слишком верно, — тихо говорю я. — Действительно, мало кто когда-либо ставил моё личное счастье в приоритет. Я не ожидал, что ты станешь исключением."

Я жалею об этих словах в тот же миг, как они слетают с моих губ.

Я заставляю себя оцепенеть, пока Нурия шатается, переваривая мой неудобный момент честности. Она отводит взгляд, вина мелькает, сражаясь с раздражением. Её гнев в итоге выигрывает битву, но когда она снова встречается со мной глазами, в её взгляде есть нота сожаления, и я лишь тогда понимаю, что меня подловили.

Есть ещё что-то.

Я делаю незаметный вдох; истинная цель этой встречи только сейчас будет мне раскрыта.

"Раз уж мы заговорили на эту тему, — говорит Нурия, бросая тревожный взгляд на своего отца. — Я — ну. Мне правда жаль, Уорнер, но нам придётся отложить свадьбу."

Я смотрю на неё.

Моё тело медленно каменеет, тупая паника прокладывает путь по моей нервной системе. Я чувствую несколько вещей одновременно — гнев, горечь, недоумение. Странное чувство покорности поднимается над всем этим, венчая знакомую боль, знакомый страх: что радость, подобно росе, испаряется из моей жизни в тот миг, когда я начинаю доверять солнцу.

Вот и всё, тогда. В порядке вещей.

"Отложить свадьбу", — говорю я, пусто.

"Сегодня просто выдался плохой день для всех, — говорит она, торопясь выдать слова. — Слишком много всего происходит. У нас серьёзная проблема с канализацией, которую нужно взять под контроль, и она задействует большую часть нашей рабочей силы в данный момент, а все остальные по уши в других проектах. У нас не хватает рук, чтобы всё подготовить или разобрать — и мы пытались, мы правда пытались всё уладить, но мы просто не можем выделить генератор на сегодня вечер. Наше электричество работает с перебоями, и температуры сегодня ночью должны быть жестокими; мы не можем позволить детям замёрзнуть в своих кроватях."

"Я не понимаю. Я говорил с Бренданом, он предложил—"

"Брендан истощён. Мы слишком много на него полагались в последнее время. Уинстон уже грозился убить меня, если мы не дадим ему поспать сегодня ночью."

"Понятно." Я смотрю на стол, потом на свои руки. Я превратился в камень, даже пока моё сердце бешено колотится в груди. "Генератор нам понадобился бы всего на час."

"На час?" — смеётся Нурия, но она кажется взволнованной. — "Ты когда-нибудь был на свадьбе? На улице? Ночью? Тебе понадобились бы свет, тепло и музыка. Не говоря уже обо всём, что нам пришлось бы делать, чтобы запустить кухню так поздно, и раздача еды — Мы так и не добрались до приготовления торта—"

"Мне не нужна свадьба, — говорю я, обрывая её. Я звучу странно даже для себя, нервно. — Мне нужен только распорядитель церемонии. Это не должно быть большим событием."

"Я думаю, для Джульетты это может быть большим событием."

Я поднимаю на это взгляд.

У меня нет достойного ответа; я не могу говорить за Эллу. Я никогда не лишил бы её настоящей свадьбы, если бы она этого хотела.

Вся эта затея внезапно кажется обречённой. На следующий день после того, как я сделал Элле предложение, на неё напала её сестра, после чего она впала в кому и вернулась ко мне почти мёртвой. Мы должны были пожениться сегодня утром, но её платье было уничтожено, а теперь—

"Отложить до каких пор?"

"Не уверена, если честно." Нервозность и опасения Нурии теперь нарастают. Я пытаюсь встретиться с ней взглядом, но она продолжает поглядывать на Касла, который только качает головой. "Я надеялась, может, мы могли бы посмотреть календарь, — говорит она мне, — подумать о планировании чего-то, когда здесь будет меньше суматохи—"

"Ты не может быть серьёзной."

"Конечно, я серьёзна."

"Ты знаешь так же хорошо, как и я, — сердито говорю я, — что нет никакой гарантии, что здесь когда-нибудь всё успокоится, или что мы вообще сможем взять эту ситуацию под контроль—"

"Ну, прямо сейчас неподходящее время, ясно?" Она скрещивает руки. "Просто неподходящее время."

Я отвожу взгляд. Мое сердце, кажется, сейчас бешко колотится в голове, стуча в мой череп. Я чувствую, как отстраняюсь — отделяюсь от момента — и борюсь, чтобы остаться в настоящем.

"Это какая-то извращённая месть?" — спрашиваю я. — "Вы пытаетесь помешать моей свадьбе, потому что я не позволяю вам приводить гражданских? Потому что я отказываюсь подвергать жизнь Джульетты опасности?"

Нурия молчит так долго, что я вынужден поднять взгляд, вернуть свой разум к себе. Она смотрит на меня с самым странным выражением в глазах, что-то вроде вины — или сожаления — полностью смывающим её.

"Уорнер, — тихо говорит она. — Это была идея Джульетты."

Маленькая бархатная коробочка тяжело лежит в моём кармане, её прямые углы впиваются в бедро, пока я сижу здесь, на краю короткого утёса, глядя вниз на наше собственное кладбище. Эта территория была обустроена вскоре после битвы — как мемориал всем погибшим.

Она стала неожиданным убежищем для меня.

Мало кто сюда теперь заходит; для некоторых боль ещё слишком свежа, для других — слишком много требований к их времени. Так или иначе, я благодарен за тишину. Это было одним из немногих мест, где можно было скрыться, пока Элла была на поправке, а значит, я провёл довольно много времени, знакомясь с этим видом и со своим сиденьем: гладкой, плоской поверхностью массивного валуна. Вид с этой скалы на удивление умиротворяющий.

Сегодня он не успокаивает меня.

Я слышу звук; далёкий, затухающий трель, который мой разум может описать лишь как птичье пение. Собака поднимает голову и лает.

Я смотрю на животное.

Грязное маленькое существо ждало меня за пределами зала совещаний, только чтобы последовать за мной сюда. Я ничего не делал, чтобы вдохновить его на преданность. Я не знаю, как от него избавиться. Или от неё.

Как будто почуяв направление моих мыслей, собака поворачивается ко мне лицом, слегка тяжело дыша, выглядя так, будто она улыбается. Я едва успел это осознать, как она дёргается прочь, чтобы снова облаять небо.

Тот странно знакомый щебет, снова.

В последнее время я всё чаще слышал птичье пение; мы все. Касл, который всегда настаивал, что не всё потеряно, утверждает даже сейчас, что животные не вымерли полностью. Он говорил, что традиционно птицы прячутся во время сильных штормов, не в отличие от людей. Они также ищут укрытие, когда болеют, в те моменты, которые считают последними в своей жизни. Он утверждает, что птицы массово ушли в укрытие — либо от страха, либо от болезни — и что теперь, когда манипуляции с погодой Эммалин прекратились, то, что от них осталось, вышло из укрытий. Это не безошибочная теория, но в последнее время её стало труднее отрицать. Даже я ловлю себя на том, что ищу в небе эти дни, надеясь увидеть проблеск невозможного существа.

Холодный ветер тогда проносится по долине, пробегая сквозь мои волосы, шлёпая по коже. Я с некоторым сожалением понимаю, что оставил своё пальто в зале совещаний. Собака скулит, тычась носом в мою ногу. Неохотно я кладу руку на то, что без сомнения является её блохастой головой, и собака утихает. Её худое тело сворачивается в тугой клубок у моих ног, хвост постукивает по земле.

Я вздыхаю.

Утро сегодня началось ясным, солнце беспрепятственно сияло в небе, но каждый проходящий час приносил с собой более тяжёлые тучи и неотвратимый холод.

Нурия была права; эта ночь будет жестокой.

Беспокойный, как всегда, от разлуки с Эллой, мои импульсы были притуплены после встречи с Каслом и Нурией. Сбиты с толку. Я больше всего на свете хотел найти Эллу; я больше всего на свете хотел побыть один. В итоге я оказался здесь — мои ноги несли меня, когда моя голова не принимала решений — глядя в долину смерти, кружась в водовороте своего разума. Это утро было тревожным, но многообещающим; полным раздражения, но также и надежды. Я не возмущался тикающими часами, по которым я отсчитывал время.

В итоге день оказался пустым.

Мой вечер, освобождён.

За исключением множества внутренних и международных катастроф, которые остаются неразрешёнными, мне больше не к чему спешить. Я думал, что женюсь сегодня вечером.

Как выяснилось, нет.

Я вытаскиваю бархатную коробочку из кармана, сжимая её в кулаке мгновение, затем делаю резкий вдох и осторожно открываю крышку. Я смотрю на сверкающее содержимое не в отличие от ребёнка, впервые увидевшего огонь. Наивный.

Странно: из всех порицаемых вещей, которые я в себе знал, я никогда не думал, что я глуп.

Я захлопываю крышку, запихиваю коробочку обратно в карман.

Нурия не солгала, когда сказала, что моей свадьбы сегодня не будет. Она не солгала, когда сказала мне, что это была идея Эллы — отложить. Чего я не понимаю, так это почему Элла никогда не упоминала мне об этом — или почему она ничего не сказала сегодня утром в магазине платьев. Возможно, самое непонятное: я не почувствовал от неё никаких колебаний по этому поводу. Конечно, если бы она не хотела выходить за меня, я бы знал.

Я сжимаю челюсти от холода.

Каким-то образом, несмотря на завывающий ветер, собака, кажется, уснула, её тело вибрирует, как маленький моторчик, у моих ног. Я на мгновение изучаю её пятнистый коричневый мех, замечая впервые, что у неё кусок отсутствует на одном ухе.

Я медленно выдыхаю, опираюсь локтями на колени, опускаю голову в ладони. Маленькая коробочка впивается глубже в мою плоть.

Я пытаюсь убедить себя двинуться — вернуться к работе — когда чувствую приближение Эллы. Я цепенею, затем выпрямляюсь.

Мой пульс учащается.

Я чувствую её задолго до того, как вижу, и когда она наконец появляется в поле зрения, моё сердце реагирует, сжимаясь в груди, даже пока моё тело остаётся неподвижным. Она поднимает руку, когда видит меня, этот единственный момент отвлечения стоит ей борьбы с колючим кустом. Эта местность, как и многие другие, покрыта наполовину мёртвым кустарником, готовым к лесному пожару. Элла пытается высвободиться, резко дёргая, чтобы освободить свою рубашку — и тут же хмурится, когда освобождается. Она изучает то, что оказывается порванным краем её свитера, прежде чем посмотреть на меня. Она пожимает плечами.

Мне не так уж и нравился этот свитер, — кажется, говорит она, и я не могу не улыбнуться.

Элла смеётся.

Её треплет ветром. Порывы становятся всё агрессивнее, хлещут её волосы так, что они обвивают её лицо, пока она направляется ко мне. Я едва могу разглядеть её глаза; только проблески её губ и щёк, розовых от усилий. Она смахивает свои тёмные волосы одной рукой, отталкивая разросшиеся сорняки другой. Она мягко изображена в этом свете, нежная в невзрачном свитере цвета мха. Тёмные джинсы. Кроссовки.

Свет меняется по мере её движения, тучи борются, чтобы скрыть солнце, и время от времени проигрывают. Это заставляет сцену казаться сюрреалистичной. Она так похожа на себя в этот момент, что это потрясает меня; почти как будто она вышла из некоторых из моих самых любимых воспоминаний.

"Я искала тебя повсюду", — говорит она, запыхавшись, смеясь, пока плюхается рядом со мной на валун. Она пахнет абрикосом — это новый шампунь — и его аромат заполняет мою голову.

Она тыкает меня в живот. "Где ты был?"

"Здесь."

"Очень смешно", — говорит она, но её улыбка меркнет, пока она изучает моё лицо. Мне трудно встретиться с ней взглядом.

"Эй", — мягко говорит она.

"Привет", — говорю я.

"Что случилось?"

Я медленно качаю головой. "Ничего."

"Лжец", — шепчет она.

Я закрываю глаза.

Я чувствую, как меняюсь, когда она рядом; эффект мощный. Моё тело разжимается, мои конечности становятся тяжёлыми. Всё напряжение, которое я несу, кажется, тает, унося с собой мою решимость; я становлюсь почти вялым от облегчения.

Я делаю неглубокий вдох.

"Эй", — снова говорит она, прикасаясь своими прохладными пальцами к моему лицу, проводя по моей щеке. "Кого мне нужно убить?"

Я отстраняюсь, слабо улыбаясь земле, когда говорю: "Ты говорила Нурии, что хочешь отложить нашу свадьбу?"

Ужас Эллы мгновенен.

Она откидывается назад и смотрит на меня, страх, шок и гнев сливаясь в единую, неразличимую массу чувств. Я отвожу глаза, пока она переваривает мой вопрос, но её реакция немало способствует улучшению моего душевного состояния. Как раз пока она не говорит—

"Да."

Я замираю неестественно неподвижно.

"Но Нурия не должна была говорить тебе это."

Я тогда поднимаю на неё взгляд. Элла пытается скрыть от меня свою панику. Она отводит взгляд, смотрит в свои руки. Я не понимаю, что происходит, и говорю это вслух.

Элла не может перестать качать головой. Она крепко сжимает руки. "Нурия не должна была говорить тебе это. Это не было — она не—"

"Но это правда."

Элла встречается со мной глазами. "Технически это правда, да, но она не должна была — Она не должна была говорить тебе это. Нурия и я обсуждали это пару дней назад. Я сказала, что если мы не сможем — если мы не сможем всё уладить вовремя, то может, может, мы могли бы подождать—"

"О." Я щурюсь, глядя в небо, в поисках солнца.

"Я собиралась сказать тебе сама, — говорит она теперь тише. — Я просто ждала, чтобы узнать... больше. О том, как может сложиться сегодня. Сегодня утром возникли некоторые непредвиденные препятствия, которые отняли у нас много времени, но я всё ещё надеялась, что мы сможем всё уладить. Все работали очень усердно — Кенджи сказал мне, что есть шанс, что мы всё ещё сможем всё организовать сегодня, но если Нурия—"

"Понятно." Я провожу рукой по волосам, тащу её вниз по шее. "Так ты обсуждала это со всеми? Со всеми, кроме меня."

"Аарон. Мне так жаль. Это звучит ужасно. Я слышу это — я слышу, как сама это говорю, и слышу, как ужасно это звучит."

Я делаю глубокий, дрожащий вдох. Я не знаю, что делать со своими руками или ногами. Они внезапно кажутся колючими; все иголки и булавки. Я хочу сорвать их с тела.

Я смотрю в землю, когда говорю: "Ты передумала? Насчёт женитьбы на мне?"

"Нет", — говорит она, само слово и эмоциональная сила за ним настолько сильны, что я вынужден поднять взгляд. Я вижу муку в её глазах, и чувствую её тоже; она кажется истерзанной чувством вины и покорностью, необычной комбинацией чувств, которую я не могу разобрать. Но её любовь ко мне ощутима. Она берёт мои руки, и чувство усиливается, затопляя моё тело облегчением настолько острым, что я хочу прилечь.

Что-то, кажется, разжимается в моей груди.

"Я люблю тебя", — шепчет она. "Я так сильно тебя люблю. Я просто хочу сделать это правильно — для нас обоих. Я хочу, чтобы у тебя была красивая свадьба. Я думаю, это имеет для тебя больше значения, чем ты думаешь."

"Нет", — говорю я, качая головой. "Мне всё равно, любовь. Мне безразлично всё это. Я просто хочу тебя. Я хочу, чтобы ты была моей семьёй."

Она не спорит со мной. Вместо этого она сжимает мои пальцы, пока её эмоции закручиваются, множатся. Я закрываю глаза от их силы. Когда я наконец снова поднимаю взгляд, её глаза блестят от непролитых слёз.

Видение вгоняет кол в моё сердце.

"Нет", — шепчу я, проводя тыльной стороной пальцев по её челюсти, кожа там холодная и шёлковая. "Откладывай свадьбу сколько хочешь. Мы можем пожениться когда захочешь, мне всё равно."

"Аарон—"

Я двигаюсь медленно поначалу, целую её в щёку и задерживаюсь там, прижимая лицо к мягкости её кожи. Здесь никого, кроме нас. Никаких мыслей, кроме её и моих. Она в ответ касается моей груди, мягко вздыхая, пока ведёт рукой вверх по задней части моей шеи, в мои волосы.

Моё тело реагирует прежде, чем мой разум успевает догнать.

Я беру её лицо в ладони и целую её так, как хотел дни. Недели. Я подталкиваю её рот открытым и пробую её на вкус, проводя руками вниз по её телу, притягивая ближе.

Её желания поглощают меня по мере их эволюции, оставляя меня слегка опьянённым. Это всегда пьянящий коктейль — испытывать её так, чувствовать её эмоции в реальном времени. Чем сильнее я её целую, тем больше она хочет, тем отчаяннее становятся её потребности. Это опасно; это затрудняет ясно мыслить, помнить, где мы находимся.

Она издаёт звук, когда я целую её шею, тихий стон, за которым следует шёпот моего имени, и комбинация вызывает бунт в моём теле. Мои руки теперь под её свитером, скользят по атласу её кожи, по застёжке её бюстгальтера, а она тянется ко мне, к пуговице моих брюк, и я слышу, но предпочитаю игнорировать далёкий голос в голове, говорящий, что должно быть лучшее место для этого — где-то теплее, где-то мягче, где-то, что не является кладбищем—

Собака громко лает, и Элла отрывается от меня с испуганным криком.

"О Боже мой", — говорит она, прижимая руку к груди. "Я не — О Боже мой. Собака была здесь всё это время?"

Я пытаюсь отдышаться. Моё сердце колотится в груди. "Да", — говорю я, всё ещё глядя на неё.

Я тяну её обратно в свои объятия, овладевая её ртом с сосредоточенностью, которая делает момент сюрреалистичным даже для меня. Она удивлена всего секунду, прежде чем становится мягкой в моих руках, раскрывается, целует меня в ответ. Я так давно не прикасался к ней так — мы так давно не были вместе так—

Что-то регистрируется в задней части моего разума.

Я снова отрываюсь, снова пытаясь дышать, надеясь, что приглушённый предупредительный звонок в моей голове был ошибкой.

"Что не так?" — говорит Элла, её руки тянутся к моему лицу. Она всё ещё расслаблена от удовольствия, её мысли не разбавлены шумом, который всегда мучает меня. Она целует моё горло, мягко и медленно. Мои глаза закрываются.

"Ничего", — шепчу я, желая больше, чем когда-либо, чтобы у нас была спальня — или хотя бы нормальная кровать. "Ничего. Я просто подумал, что услышал—"

"О Боже мой. Вот где вы прятались?"

Я внезапно каменею, лёд прогоняет жар в моих жилах так быстро, что я почти содрогаюсь.

"Чёрт", — шепчет Элла.

"У вас совсем нет стыда, да? Вы просто собирались осквернить кладбище? Даже не можете сохранить одежду на себе в такой мороз?"

"Кенджи", — тихо говорит Элла. Слово — предупреждение.

"Что?" — Он скрещивает руки. — "Говорил и ещё раз скажу: отвратительно. Думаю, мне нужно промыть глаза отбеливателем."

Я помогаю Элле подняться на ноги, обнимая её за талию. "Что тебе нужно?" — говорю я Кенджи, полностью неспособный обуздать свой гнев.

"Ничего от тебя, приятель, спасибо. Я здесь, потому что мне нужна Джульетта."

"Зачем?" — одновременно спрашиваем Элла и я.

Кенджи выдыхает, отводя взгляд, прежде чем снова посмотреть на Эллу. Загадочно он говорит: "Мне просто нужно, чтобы ты пошла со мной, ясно?"

"О." Её глаза слегка расширяются. "Хорошо."

"Что случилось?" — спрашиваю я. — "Тебе нужна помощь?"

Элла качает головой. Я чувствую её опасения, но она наклеивает улыбку. "Нет, это пустяки — просто скучные дела на нерегулируемой территории. Нам даже удалось выследить одного из градостроителей в этой области, существовавших до Восстановления, и он заходит обсудить наши идеи."

"О", — говорю я.

Элла что-то скрывает.

Я чувствую это — чувствую, что она не совсем честна. Осознание вызывает тонущее чувство в животе, которое пугает меня.

"Ты же не будешь скучать, правда?" — Её улыбка напряжённая. — "Я знаю, у тебя всегда куча дел."

"Да." Я отвожу взгляд. "Всегда есть много чего сделать."

Пауза. "Так — увидимся сегодня вечером?"

"Сегодня вечером?" Я смотрю на Эллу, потом на солнце.

До наступления ночи ещё есть часы, а значит, она собирается отсутствовать всё это время. Мой разум переполнен сомнениями. Сначала наша свадьба, теперь это. Я не понимаю, почему Элла не честна со мной. Я хочу что-то сказать ей, задать ей прямой вопрос, но не здесь, не при Кенджи—

Эмоции Эллы внезапно меняются.

Я поднимаю взгляд и вижу, что она теперь смотрит на меня с беспокойством, с ощутимым страхом — за меня.

"Или я могу остаться здесь, — говорит она тише. — Мне не обязательно никуда идти."

"Э-э, нет, принцесса, тебе нужно—"

"Заткнись, Кенджи."

"Ты нужна нам там, — настаивает он, разводя руки. — Ты должна быть там — мы не можем просто ре—"

"Аарон", — говорит Элла, кладя руку мне на грудь. "Ты будешь в порядке?"

Я цепенею, затем отступаю.

Вопрос вызывает во мне реакцию, которой я не восхищаюсь. Я ощетиниваюсь от сочувствия в её голосе, от мысли, что она может считать меня неспособным прожить несколько часов в одиночестве.

Понимание настигает меня с силой кувалды:

Элла думает, что я сломлен.

"Я буду в порядке", — говорю я, не в силах встретиться с ней глазами. "У меня есть, как ты сказала, много дел."

"О", — осторожно говорит она. "Ладно."

Я всё ещё чувствую, как она изучает меня, и хотя я не знаю, что она видит на моём лице, моё выражение, кажется, убедило её, что я не превращусь в пыль в её отсутствие. Приблизительная правда.

Между нами натягивается напряжённое молчание.

"Ладно, отлично, — наконец говорит Элла, вся фальшивая яркость. — Так, увидимся сегодня вечером? Или раньше— То есть, в зависимости от того, как быстро я смогу—"

Кенджи издаёт звук; что-то вроде подавленного смеха. "Да, если бы я был тобой, я бы освободил график."

"Любовь", — тихо говорю я. "Ты уверена, что всё в порядке?"

"Абсолютно", — говорит она, напрягаясь, чтобы улыбнуться шире. Она сжимает мою руку, целует меня коротко, прежде чем отстраниться. "Обещаю. Я вернусь как можно скорее."

Элла всё ещё лжёт. Это ударяет меня как удар.

"Эй, извини за свадьбу, чувак", — говорит Кенджи, строя гримасу. "Кто бы мог подумать, что обратная сторона свержения коррумпированного правительства заключается в том, что у нас абсолютно не будет свободного времени?"

Я с трудом сглатываю, игнорируя свежие тиски вокруг моей груди. "Я вижу, все уже знают об этом."

"Да, то есть, это была идея Джей отложить. Просто столько всего нужно сделать, а пытаться провести свадьбу ночью было бы очень сложно, и она подумала, что будет лучше прос—"

"Кенджи", — резко говорит она. Она бросает на него взгляд, который я не могу полностью расшифровать, но её гнев удивляет меня.

"Моя вина, принцесса." Кенджи поднимает обе руки. "Моя вина. Я не понимал, что сообщать жениху о том, что происходит с его собственной свадьбой, это спорно, но, видимо, я просто не знаю, как работают свадьбы, да?" Он говорит эту последнюю часть с колкостью, раздражение портит его выражение лица.

Понятия не имею, что происходит между ними.

Элла закатывает глаза, более раздражённая Кенджи, чем я когда-либо её видел. Она практически топает по направлению к нему, обнимая себя от холода. Я слышу, как она бормочет: "Ты за это поплатишься", прежде чем они уходят, их двое исчезают вдалеке, не оглянувшись.

Без меня.

Я стою там так долго после их ухода, что солнце наконец движется к горизонту, унося с собой любое остаточное тепло. Я слегка дрожу по мере падения температур, но могу игнорировать холод. Однако, кажется, не могу игнорировать тупую боль в груди.

Когда я проснулся сегодня утром, я думал, что это будет самый счастливый день в моей жизни. Вместо этого, по мере того как день приближается к сумеркам—

Я чувствую себя опустошённым.

Собака внезапно лает, серией резких взлаиваний подряд. Когда я поворачиваюсь к существу, оно издаёт совершенно другой звук, что-то вроде рычания, и с энтузиазмом подпрыгивает, поднимая лапы к моей штанине. Я строго смотрю на животное, указывая указательным пальцем, что ему следует немедленно отцепиться. Оно медленно опускается обратно на лапы, виляя хвостом.

Ещё один лай.

Я вздыхаю при виде его нетерпеливой, поднятой морды. "Полагаю, мне не следует быть неблагодарным. Ты, кажется, единственный, кого сегодня интересует моё общество."

Лай.

"Хорошо. Ты можешь пойти со мной."

Собака поднимается на все четыре лапы, тяжело дыша, хвост виляет сильнее.

"Но если ты испражнишься на любой внутренней поверхности — или разжуёшь мои ботинки, или помочишься на мою одежду — я вышвырну тебя обратно на улицу. Ты будешь сдерживать свои позывы к дефекации, пока не окажешься на значительном расстоянии от меня. Ясно?"

Ещё один ответный лай.

"Хорошо", — говорю я и ухожу.

Собака бросается за мной так быстро, что её морда бьётся о мои пятки. Я слушаю звук её лап, ударяющихся о землю; слышу, как она дышит, обнюхивает землю.

"Во-первых, — говорю я ей, — кто-то должен дать тебе ванну. Не я, разумеется. Но кто-то."

Собака отвечает на это агрессивным, нетерпеливым взлаиванием, и я с испугом понимаю, что могу уловить её эмоции. Однако, считывание неточное; существо не всегда понимает, что я говорю, поэтому её эмоциональные реакции непоследовательны. Но теперь я вижу, что собака понимает существенные истины.

По какой-то необъяснимой причине это животное доверяет мне. Ещё более загадочно: моё предыдущее заявление сделало его счастливым.

Я мало что знаю о собаках, но никогда не слышал о таких, которым нравится купаться. Хотя мне тогда приходит в голову, что если животное поняло слово ванна, значит, у него когда-то был хозяин.

Я внезапно останавливаюсь, поворачиваюсь, чтобы изучить существо: его свалявшийся коричневый мех, его наполовину съеденное ухо. Оно останавливается, когда это делаю я, поднимая лапу, чтобы почёсывать за головой в недостойной манере.

Теперь я вижу, что это мальчик.

В остальном, я понятия не имею, что это за собака; я даже не знал бы, с чего начать классифицировать его породу. Он явно какой-то дворняга, и он либо молод, либо от природы маленький. У него нет ошейника. Он явно недоедает. И всё же, один взгляд на его нижние области подтвердил, что животное было кастрировано. У него, должно быть, когда-то был настоящий дом. Семья. Хотя он, вероятно, потерял хозяина некоторое время назад, чтобы дойти до такого полудикого состояния.

Меня побуждает задуматься, что же случилось.

Я встречаюсь глубокими, тёмными глазами собаки. Мы оба молчим, оценивая друг друга. "Хочешь сказать, что тебе нравится идея принять ванну?"

Ещё один счастливый лай.

"Как странно, — говорю я, снова сворачивая на тропинку. — Мне тоже."

К тому времени, как я ступаю в обеденную палатку, уже девять часов. Эллы нет уже несколько часов, и мне лишь немного удалось отвлечь себя от этого факта. Я знаю интеллектуально, что она не в опасности; но, с другой стороны, мой разум всегда был моим злейшим противником. Все накопленные неопределенности дня привели к нарастающему опасению в моём теле, ощущение которого напоминает ощущение наждачной бумаги о кожу.

Худшие неопределенности — те, которые я не могу убить или контролировать.

В отсутствие действия я вынужден вместо этого мариноваться в этих мыслях, тревога истирает меня всё больше с каждой минутой, разъедая мои нервы. Настолько тщательно это excoriation (сдирание кожи), что всё моё тело превращается в открытую рану впоследствии, настолько сырую, что даже метафорический бриз кажется атакой. Умственное напряжение, необходимое, чтобы выдержать эти простые удары, оставляет меня хуже, чем раздражённым, и быстрым на гнев. Больше всего эти изнурительные усилия заставляют меня хотеть побыть одному.

Я больше не понимаю, что происходит.

Я оглядываю обеденную палатку, направляясь к необычно короткой очереди за едой, в поисках знакомых лиц. Внутреннее пространство не такое большое, как когда-то; большая его часть была отгорожена для использования в качестве временных спальных мест. И всё же, комната пустее, чем я ожидал. Лишь несколько человек занимают разбросанные обеденные столы, никого из которых я не знаю лично — за исключением одного.

Сэм.

Она сидит одна со стопкой бумаг и кружкой кофе, полностью поглощённая чтением.

Я пробираюсь между столами, чтобы встать в короткую очередь за едой, принимая, после недолгого ожидания, мою фольгированную миску с едой. Я выбираю себе место в дальнем углу комнаты, садясь с некоторой неохотой. Я ждал как мог дольше, чтобы разделить эту трапезу с Эллой, и есть в одиночестве немного похоже на признание поражения. Возможно, это сентиментально — размышлять об этом факте, воображать себя покинутым. И всё же, именно так я себя чувствую.

Даже собаки нет.

Меня тревожит, что я, пожалуй, променял бы относительную тишину этой комнаты на её привычный хаос, лишь бы иметь Эллу рядом. Это тревожная мысль, которая лишь усиливает моё детское томление.

Я отрываю фольгированную крышку и смотрю на содержимое: единую студенистую массу чего-то, напоминающего жаркое. Я кладу пластиковую вилку на стол, откидываюсь на спинку стула. Нурия была права хотя бы в одном.

Это неприемлемо.

Найдя кого-то, кто взял собаку, я провёл день, навёрстывая цифровую переписку, большая часть которой требовала приёма звонков и просмотра отчётов от верховных детей, все из которых имеют дело с разными — и одинаково тревожными — дилеммами. К счастью, Назира помогла нам наладить более сложную сеть здесь, в Святилище, что с тех пор упростило связь с нашими международными коллегами. Святилище было отличным местом для многих вещей, но с самого начала здесь был недостаток доступных технологий. Омега Пойнт, для сравнения, был домом для впечатляющих, футуристических технологий, которые были впечатляющими даже по стандартам Восстановления. Это качество технологий, я понял, было чем-то, что я принимал как должное; как оказалось, не все штабы повстанцев построены одинаково.

Когда я понял, что Святилище станет нашим новым, постоянным домом, я настаивал на изменениях. Именно тогда Нурия и я впервые обнаружили глубину нашей взаимной неприязни.

В отличие от Сэм, Нурия легко ранима; она слишком легко получает травмы от предполагаемых пренебрежений к её лагерю — и её лидерству — что затрудняет продвижение перемен. Прогресса.

И всё же, я настаивал.

Мы взяли столько оборудования из местной штаб-квартиры военных, сколько смогли, пожертвовав тем, что когда-то было палаткой начальной школы, чтобы собрать функционирующий командный центр, возможности которого были полностью незнакомы как Нурии, так и Сэм, которые до сих пор отказываются изучать больше, чем его самые основные функции.

Им повезло, мне помощь не нужна.

Я делаю свою работу большую часть дней, окружённый древними иероглифами липких детей; рисунки карандашом непостижимых существ прикреплены кнопками к стене над моим столом; грубо нарисованные пчёлы и бабочки порхают с потолка. Я вешаю своё пальто на вешалку, раскрашенную в цвета радуги, перекидываю кобуру с пистолетом через спинку маленького жёлтого стула, украшенного отпечатками ладоней.

Тревожащий дуализм не ускользает от меня.

И всё же, между Назирой и Каслом — который удивил меня, раскрыв, что он был вдохновителем большинства инновационных технологий Омега Пойнта — мы близки к созданию интерфейса, который мог бы соперничать с тем, что мы построили в Секторе 45.

Я погружался в работу на часы, едва выныривая, даже чтобы поесть. Помимо всего прочего, я разрабатывал план — более безопасный план — который помог бы нам получить необходимую помощь, смягчая при этом риск разоблачения. Эллы, прежде всего. Обычно такая работа достаточна, чтобы удержать моё внимание. Но сегодня, из всех дней — дня, который мой разум продолжает напоминать мне, должен был быть моим свадебным днём—

Неважно, что я делаю; я отвлечён.

Я вздыхаю, кладя руки на бёдра, слишком некомфортно осознавая маленькую бархатную коробочку, всё ещё засунутую в мой карман.

Я сжимаю, разжимаю кулаки.

Я снова оглядываю обеденную комнату, беспокойный от нервной энергии. Меня всё ещё удивляет, как легко я сбрасываю своё одиночество ради привилегии общества Эллы. Правда в том, что я научился наслаждаться механикой жизни с ней рядом; её присутствие делает мой мир ярче, детали богаче. Невозможно не почувствовать разницу, когда её нет.

И всё же, это был странный и трудный день.

Я знаю, что Элла любит меня — и знаю, что она имеет это в виду, когда говорит, что хочет быть со мной — но сегодня был насыщен не просто разочарованием, но и тревожащими умолчаниями. Элла что-то скрывает от меня, и я ждал весь день, чтобы она вернулась, чтобы я мог спросить её наедине единственный уточняющий вопрос, который мог бы разрешить эту неуверенность. До тех пор трудно понять, что чувствовать, или во что верить.

Проще: я скучаю по ней.

Я даже сожалею, что отдал собаку.

По возвращении с места захоронений я обыскал территорию в поисках знакомого лица — чтобы найти того, кто возьмёт его — и, несмотря на мои усилия, не смог найти никого, кого бы узнал. За пределами Святилища, на ранее нерегулируемых территориях, много работы, поэтому неудивительно видеть людей отсутствующими; я лишь удивился, обнаружив себя разочарованным. Всё, чего я так долго хотел, это один момент тишины, и теперь, когда у меня её в изобилии, я не уверен, что хочу её.

Осознание тихо шокировало меня.

В любом случае, я уже собирался отказаться от идеи выкупать животное, когда ко мне подошла нервная молодая женщина, её лицо такое же красное, как и её волосы, пока она вслух заикалась о подозрении, что мне, возможно, нужна помощь.

Я оценил её усилия, но разговор был далёк от идеала.

Девушка оказалась частью настойчивой, нелепой подгруппы людей здесь, в Святилище, задерживающейся группы мужчин и женщин, которые всё ещё настаивают на том, чтобы относиться ко мне как к какому-то герою. Я отбивался от верховных солдат моего отца в неудачной попытке защитить Эллу, и эти благонамеренные дураки каким-то образом идеализировали эту неудачу; один из худших дней в моей жизни теперь окаменел в их памяти как день, который следует праздновать.

Меня от этого тошнит.

Они романтизировали меня в своих умах, эти люди, романтизировали саму идею моего существования и часто объективировали меня в процессе. Каждый раз, когда я смотрел этой молодой женщине в глаза, она заметно дрожала, её чувства одновременно непристойные и искренние, смесь которых была почти слишком неудобной, чтобы вспоминать.

Я подумал, что ей может быть спокойнее, если я буду смотреть на животное, пока говорю, что я и сделал, и что, казалось, успокоило её. Я рассказал ей о собаке — объяснив, что ему нужна ванна и еда — и она великодушно предложила взять его под свою опеку. Поскольку я не ощущал от девушки реальной опасности, я принял её предложение.

"У него есть имя?" — спросила она.

"Он собака", — сказал я, хмурясь, когда поднял взгляд. "Можешь называть его собакой."

Молодая женщина замерла от этого, от нашего внезапного зрительного контакта. Я наблюдал, как её зрачки расширялись, пока она боролась с эмоциональной комбинацией, слишком часто швыряемой в мою сторону: абсолютный ужас и желание. Это подтвердило для меня тогда то, что я всегда знал правдой — что большинство людей разочаровывают и их следует избегать.

После этого она ничего мне не сказала, лишь подхватив неохотное, скулящее животное в свои дрожащие руки и пошаркав прочь. Я не видел ни её, ни его с тех пор.

Не будет преувеличением сказать, что этот день стал полным разочарованием.

Я отодвигаю стул и встаю, беру фольгированную миску с собой; я планирую сохранить массу, смежную с едой, для собаки, если я когда-либо увижу его снова. Я взглянул на большие часы на стене, отметив, что мне удалось убить лишь ещё тридцать минут.

Тихо я признаю, что должен принять этот день за несостоявшееся событие, каким он оказался — и, поскольку кажется маловероятным, что я увижу Эллу сегодня вечером, мне следует лечь спать. И всё же, я деморализован этим поворотом событий; настолько, что мне требуется момент, чтобы осознать, что Сэм зовёт меня по имени.

Я поворачиваюсь в её сторону.

Она машет мне, но у меня сейчас нет интереса к разговору. Я не хочу ничего, кроме как отступить, гноить свои раны. Вместо этого я заставляю себя преодолеть короткое расстояние между нами, неспособный проявить ни капли тепла, когда приближаюсь.

Я смотрю на неё в качестве приветствия.

Сэм ещё более измотана, чем я предположил сначала, её глаза поддерживаются сиреневыми полумесяцами. Её кожа более серая, чем я когда-либо видел, её короткие светлые волосы безжизненно падают на лицо.

Она также не тратит времени на формальности.

"Ты читал последние отчёты об инцидентах из" — она смотрит в свои бумаги, потирая один глаз ладонью — "18, 22, 36, 37, 142–223 и 305?"

"Да."

"Ты заметил, что у них всех общего?"

Я вздыхаю, чувствуя, как моё тело снова напрягается, когда говорю: "Да."

Сэм складывает руки поверх своей стопки бумаг, смотря на меня с своего места. "Отлично. Тогда ты поймёшь, почему нам нужно, чтобы Джульетта совершила тур по континенту. Она должна появляться — физически появляться—"

"Нет."

"Они бунтуют на улицах, Уорнер." Голос Сэм необычно твёрд. "Против нас. Не против Восстановления — против нас!"

"Люди нетерпеливы и неблагодарны, — резко говорю я. — Хуже: они глупы. Они не понимают, что перемены требуют времени. Очевидно, они предположили, что падение Восстановления мгновенно принесёт мир и процветание в мир, и за две недели с тех пор, как мы у власти, они не могут понять, почему их жизни чудесным образом не улучшились."

"Да, ладно, но решение не в том, чтобы игнорировать их. Эти люди нуждаются в надежде — им нужно видеть её лицо—"

"Она делала телевизионные трансляции. Она появилась пару раз местно—"

"Этого недостаточно", — говорит Сэм, обрывая меня. "Слушай. Мы все знаем, что единственная причина, по которой Джульетта не делает больше, это ты. Ты так беспокоишься о её безопасности, что ставишь под угрозу всё наше движение. Она взяла на себя это, Уорнер. Это был её выбор — взять на себя бремя Восстановления. Мир нуждается в ней сейчас, а значит, ты должен собраться. Ты должен быть храбрее."

Я цепенею от этого, от хирургической точности её лезвия.

Я ничего не говорю.

Сэм выдыхает в тишине после моего молчания, что-то вроде смеха. "Ты думаешь, я не понимаю, каково это — быть с кем-то, чья жизнь постоянно в опасности? Ты думаешь, я не понимаю, как это страшно — смотреть, как они выходят за дверь каждый день? Ты хоть представляешь, сколько покушений было совершено на жизнь Нурии?"

Я всё ещё ничего не говорю.

"Это чертовски тяжело, — говорит она сердито, удивляя меня своим языком. Сэм проводит обеими руками по волосам, прежде чем снова потереть глаза. "Это очень, очень, очень тяжело."

"Да", — тихо говорю я.

Она тогда встречается со мной глазами. "Слушай. Я знаю, что ты не делаешь это специально. Я знаю, ты хочешь для неё только лучшего. Но ты сдерживаешь её. Ты сдерживаешь всех нас. Я не знаю точно, через что вы двое прошли — что бы это ни было, это должно было быть серьёзным, потому что Джульетта явно больше беспокоится за тебя, чем за себя, но—"

"Что?" — Я хмурюсь. — "Это не—"

"Поверь мне. У нас с ней было много разговоров об этом. Джульетта не хочет делать ничего, что могло бы тебя напугать. Она думает, что ты сейчас перерабатываешь что-то — она не сказала бы что — и она непреклонна, что не сделает ничего рискованного, пока не будет уверена, что ты сможешь с этим справиться. Что означает, что мне нужно, чтобы ты справился. Сейчас."

"Я в порядке", — говорю я, сжимая челюсти.

"Замечательно." Сэм генерирует улыбку. "Если ты в порядке, иди и скажи ей это. Поощри Джульетту отправиться в международный тур — или, как минимум, в национальный. Джульетта умеет разговаривать с толпой; когда она смотрит людям в глаза, они верят ей. Я знаю, ты видел это. На самом деле, ты, вероятно, знаешь лучше кого бы то ни было, что никто не заботится об этих людях больше, чем она. Она искренне заботится об их семьях, их будущем — и сейчас миру нужно напоминание. Им нужно успокоение. Что означает, ты должен позволить ей делать свою работу."

Я чувствую, как учащается мой пульс. "Я никогда не удерживал её от работы. Я просто хочу, чтобы она была в безопасности."

"Да — ты ставишь её безопасность выше всего, в ущерб миру. Ты принимаешь решения из страха, Уорнер. Ты не можешь помочь исцелить планету, если думаешь только о том, что лучше для одного человека—"

"Я никогда не занимался этим, чтобы исцелить планету, — резко говорю я. — Я никогда не притворялся, что забочусь о будущем нашей жалкой цивилизации, и если ты когда-либо принимала меня за революционера, это была твоя ошибка. Я вижу, что должен кое-что прояснить, так что запомни: я бы с радостью наблюдал, как мир полыхает, если бы что-то случилось с ней, и если этого для тебя недостаточно, ты можешь отправиться к чёрту."

Сэм отталкивает свой стул так быстро, что он издаёт пронзительный, вызывающий мурашки скрип, эхом разлетающийся по почти пустой обеденной палатке. Теперь она на ногах, прожигая дыру в полу жаром своего гнева. Немногие лица, всё ещё усеивающие комнату, поворачиваются смотреть на нас; я чувствую их удивление, их растущее любопытство. Сэм мала ростом, но свирепа, когда выбирает, и сейчас она выглядит так, как будто рассматривает возможность убить меня голыми руками.

"Ты не особенный, — говорит она. — Ты не единственный из нас, кто когда-либо страдал. Ты не единственный, кто лежит без сна по ночам, беспокоясь за безопасность своих близких. У меня нет сочувствия к твоей боли или твоим проблемам."

"Хорошо, — говорю я, более чем соответствуя её гневу. — Пока мы понимаем друг друга."

Сэм качает головой и вскидывает руки, на мгновение выглядя так, будто может рассмеяться. Или заплакать. "Что она в тебе нашла? Ты ничто иное, как бесчувственный, холодный нарцисс. Тебя не волнует никто, кроме себя. Надеюсь, ты знаешь, как тебе повезло, что Джульетта терпит твоё присутствие. Тебя даже не было бы здесь, если бы не она. Я, чёрт возьми, не поручилась бы за тебя."

Я опускаю глаза, впитывая эти удары с изученным безразличием. Моё тело не в отличие от луны, изрытой жестокостью настолько тщательно, что трудно представить её нетронутой насилием.

"Спокойной ночи", — тихо говорю я и поворачиваюсь уйти.

Я слышу, как Сэм вздыхает, её сожаление нарастает, пока я ухожу. "Уорнер, подожди, — говорит она, окликая меня. — Извини — это было за гранью — День был долгим, я не имела в виду—"

Я не оглядываюсь.

Я зажат между двумя тонкими одеялами на промёрзшем полу этой больничной палаты, глаза закрыты, притворяюсь спящим, когда слышу тихий скрип двери, знакомое присутствие Эллы, входящей в комнату.

Далеко за полночь.

Она приносит с собой слабый запах чего-то слегка химического, что сбивает меня с толку, но что важнее: я чувствую её страх, пока она крадётся в пространство, всё вытесненное внезапным облегчением, когда она, без сомнения, замечает моё распростёртое тело.

Облегчение.

Я не понимаю.

Она облегчена, обнаружив меня спящим. Она облегчена, что ей не придётся разговаривать со мной.

Давление в груди усиливается.

Я слушаю звуки того, как она в темноте снимает обувь и одежду, размышляя, как лучше разбить тишину, готовясь к её удивлению — затем разочарованию — обнаружить, что я не сплю. Я даю ей момент, слыша знакомые звуки шелеста простыней. Я представляю, как она забирается на узкую больничную койку, укутываясь под одеяло, когда её эмоции без предупреждения меняются: она испытывает резкую, потрясающую волну счастья.

Каким-то образом это только пугает меня больше.

Элла не просто облегчена, тогда, но счастлива избежать меня. Она счастлива идти спать, не будучи потревоженной.

Моё сердце бешено колотится, ужас умножается. Я почти боюсь теперь что-либо говорить, зная, что звук моего голоса лишь спровоцирует разрушение её радости. И всё же, я должен поговорить с ней. Мне нужно знать, что происходит между нами — и я готовлюсь сказать об этом, когда слышу, как её дыхание меняется.

Она уже спит.

Я пролежал полностью одетый, погружаясь в темноту часами. Элла заснула за мгновения.

Я чувствую себя замороженным. Прикованным к этому холодному полу страхом, знакомые иголки и булавки оживая в конечностях.

Мои глаза распахиваются; я, кажется, не могу дышать.

Я не знал, что делать с ювелирной коробочкой в кармане. Боялся оставить её где-то, беспокоясь, что её могут потерять или обнаружить. Она остаётся со мной вместо этого, клеймя мою ногу своим присутствием, напоминая мне обо всём, что внезапно и пугающе потеряно.

Бессознательно я тянусь за совсем другим украшением, мои пальцы находят гладкий камень нефритового кольца в темноте, вещь, настолько ставшая частью меня сейчас, что я не могу вспомнить, как выглядит моя рука без него. Я прокручиваю холодный ободок вокруг мизинца в знакомом, повторяющемся движении, задаваясь вопросом, не было ли ошибкой все эти годы держать этот символ горя так близко к своей коже.

Кольцо было подарком от моей матери; это был единственный подарок, который я когда-либо получал в детстве. И всё же, воспоминания, связанные с этим предметом, такие тёмные и болезненные — напоминания в каждый момент о тирании моего отца, страданиях моей матери, предательстве моего деда—

Я часто хотел запереть эту память о моих измученных детских годах. Прикосновение к нему даже сейчас напоминает мне о версиях меня самого — шестилетнего, затем семи, восьми, девяти и так далее — которые когда-то отчаянно сжимали его, даже когда я кричал, взрывная боль растекалась по спине, снова и снова.

Долгое время я не хотел забывать. Кольцо всегда напоминало мне о жестокости моего отца, о ненависти, которая мотивировала меня оставаться в живых, хотя бы назло ему.

Более того, это всё, что у меня осталось от моей матери.

И всё же, возможно, это кольцо приковало меня к моей собственной тьме, этот символ бесконечного повторения, обречённый вызывать навеки агонии моего прошлого.

Иногда я боюсь, что буду заперт в этом цикле навсегда: неспособный к счастью, неотделимый от своих демонов.

Я закрываю глаза, сцены дня проигрываются, как на автоматической петле. Я, кажется, обречён переживать события вечно, выискивая в них ответы, доказательства чего-либо, что могло бы объяснить, что происходит с моей жизнью. И, несмотря на все мои усилия отогнать их, я вспоминаю голос Сэм, затем Кенджи—

Ты ничто иное, как бесчувственный, холодный нарцисс.

Надеюсь, ты знаешь, как тебе повезло, что Джульетта терпит твоё присутствие.

Меня тошнит от твоего отношения.

Меня тошнит от оправданий твоего дерьмового поведения.

Я просто не знаю, что она в тебе нашла.

Что она в тебе нашла?

Когда я открываю глаза, свет пробивается сквозь полузакрытые занавески, ослепляя меня. По тому, как он ложится в комнате, я понимаю, что солнце ещё новое; утро ещё молодо.

Я не знаю, когда уснул; я даже не знаю, как мне удалось совершить этот подвиг, разве что от полного изнеможения. Моё тело сдалось перед необходимостью, даже когда мой разум отказывался, протестуя против этого решения чередой кошмаров, которые начинают прокручиваться заново, пока я сажусь, закрывая глаза от яркого света.

Всю ночь я убегал от непостижимого стихийного бедствия. Это была та классическая расплывчатая деталь сновидения, которая имеет смысл только во сне и никакого — после пробуждения.

Я не мог перестать бежать.

У меня не было выбора, кроме как продолжать двигаться из страха быть уничтоженным надвигающейся катастрофой, всё время разыскивая Эллу, от которой я был отделён. Когда я наконец услышал её голос, он был сверху: Элла сидела на дереве, вдали от опасности, счастливо глядя на облака, пока я бежал, спасая свою жизнь. Бедствие — нечто вроде торнадо, или цунами, или того и другого — нарастало, и я прибавил скорости, не в силах замедлиться достаточно надолго, чтобы поговорить с ней, или даже забраться на дерево, ствол которого был невозможной высоты, и я не мог понять, как она забралась на него.

В отчаянной попытке я позвал её по имени, но она не услышала меня; она отвернулась, смеясь, и тогда я понял, что Кенджи сидит на дереве вместе с ней. Как и Назира, которая, без сомнения, унесла их обоих в безопасное место.

Я ещё раз крикнул имя Эллы, и на этот раз она обернулась на звук моего голоса, встретив мой взгляд мягкой улыбкой. Я наконец остановился тогда, падая на колени от перенапряжения.

Элла помахала мне, как раз когда меня унесло под воду.

Резкий стук в дверь больничной палаты заставляет меня мгновенно выпрямиться, мой разум с запозданием, даже когда обостряются инстинкты. Я лишь тогда замечаю, что Эллы здесь нет. Её помятые больничные простыни — единственное доказательство, что она вообще здесь была.

Я провожу рукой по лицу, направляясь к двери, смутно осознавая, что всё ещё в одежде, которая была на мне вчера. Мои глаза сухие, желудок пуст, тело измождено.

Я выжат как лимон.

Я открываю дверь и настолько удивлён, увидев лицо Уинстона, что отступаю на шаг. Я редко — если вообще когда-либо — разговариваю с Уинстоном. У меня никогда не было особой причины его не любить, но, с другой стороны, мы с ним мало знакомы. Я даже не знаю, видел ли я когда-нибудь его лицо с такого близкого расстояния.

«Вау», — говорит он, моргая на меня. — «Ты выглядишь дерьмово».

«Доброе утро».

«Ага. Да. Доброе утро». Он глубоко вздыхает и пытается улыбнуться, поправляя свои чёрные очки без причины, кроме нервозности.

Уинстон, к моему изумлению, обнаруживаю, *очень* нервничает, находясь рядом со мной.

«Извини, я просто удивился», — говорит он, торопливо выпаливая слова. — «Ты обычно очень… ну, знаешь, собранный. В любом случае, тебе, возможно, стоит принять душ, прежде чем мы отправимся».

Я настолько не в состоянии осмыслить абсурдность — или наглость — этой просьбы, что захлопываю дверь у него перед носом. Поворачиваю замок.

Стук начинается сразу же. «Эй, — говорит он, крича, чтобы его услышали. — Я серьёзно… Меня попросили отвести тебя на завтрак этим утром, но я правда ду…»

«Мне не нужна нянька», — говорю я, стаскивая свитер. Эта больничная палата одна из более просторных, с совмещённым санузлом, промышленного вида душем. — «И мне не нужно, чтобы ты напоминал мне помыться».

«Я не хотел этим оскорбить! Чёрт». Нервный смешок. «Буквально все пытались предупредить меня, что с тобой тяжело иметь дело, но я думал, может, они преувеличивали, хотя бы немного. Это была моя ошибка. Слушай, ты выглядишь нормально. От тебя не пахнет или что-то такое. Я просто думаю, тебе захочется принять душ…»

«Повторяю, мне не нужны твои советы по этому поводу». Я стягиваю брюки, аккуратно складывая их, чтобы удержать маленькую коробочку, всё ещё застрявшую в кармане. — «Уходи».

Я включаю душ, звук которого искажает голос Уинстона. «Да ладно тебе, не усложняй. Я был единственным, кто согласился прийти за тобой этим утром. Все остальные были слишком напуганы. Даже Кенджи сказал, что сегодня слишком устал, чтобы разбираться с твоим дерьмом».

Тогда я замираю.

Я покидаю ванную, возвращаясь к закрытой двери в одних трусах-боксёрах. «Забрать меня для чего?»

Я чувствую, как Уинстон вздрагивает от звука моего голоса, такого близкого. Он увёртливо отвечает, говоря лишь: «Эм, да, я на самом деле не могу тебе сказать».

От этого по мне пробегает ужасающее беспокойство. Вина и страх Уинстона осязаемы, его тревога растёт.

Что-то не так.

Я в последний раз бросаю взгляд на пустую кровать Эллы, прежде чем отщёлкнуть замок. Я лишь смутно осознаю свой вид, что открываю дверь в нижнем белье. Я быстро вспоминаю об этом факте, когда Уинстон, увидев меня, преувеличенно делает двойное взятие.

Он быстро отводит глаза.

«Чёрт возьми… зачем тебе нужно было раздеваться?»

«Что происходит?» — холодно спрашиваю я. — «Где Джульетта?»

«Что? Я не знаю». Уинстон теперь полностью отвернулся, зажимая переносицу между большим и указательным пальцами. — «И мне не разрешено рассказывать тебе, что происходит».

«Почему?»

Он поднимает на это глаза, встречая мой взгляд всего на наносекунду, прежде чем резко отвернуться; крапчатый жар поднимается по его шее, жжёт уши. «Пожалуйста, ради всего святого, — говорит он, срывая очки, чтобы потереть лицо. — Надень что-нибудь. Я не могу разговаривать с тобой в таком виде».

«Тогда уходи».

Уинстон только качает головой, скрещивая руки на груди. «Не могу. И я не могу рассказать тебе, что происходит, потому что это должно быть сюрпризом».

Борьба покидает моё тело одним порывом, оставляя меня легкомысленным. «Сюрприз?»

«Можешь, пожалуйста, пойти принять душ? Я буду ждать тебя снаружи МТ (мед. точки). Просто… просто появись в одежде. *Пожалуйста*».

Я позволяю двери захлопнуться между нами, затем смотрю на неё, моё сердце бешено колотится в груди. От Уинстона исходит волна облегчения, затем проблеск счастья.

Он кажется… взволнованным.

Наконец я отхожу, снимаю трусы и швыряю их в стоящую рядом корзину для белья, прежде чем войти в быстро наполняющуюся паром ванную. Я ловлю своё отражение в зеркале во всю стену, прикреплённом к стене, моё лицо и тело медленно пожираются паром.

Это должно быть сюрпризом.

Какое-то долгое мгновение я, кажется, не могу пошевелиться. Мои глаза, замечаю я, расширены в этом тусклом свете — темнее. Я выгляжу для себя немного иначе, моё тело день ото дня становится всё более жёстким. Я всегда был в тонусе, но это другое. Моё лицо потеряло всякую остаточную мягкость. Моя грудь стала шире, ноги твёрже стоят на земле. Эти лёгкие изменения в рельефе мышц, в проступающих венах…

Я вижу, как старею.

Наши исследования для Переустройства указывали, что было время, когда *двадцатые годы* считались расцветом молодости. Мне всегда было трудно визуализировать этот мир, тот, в котором с подростками обращались как с детьми, где люди в свои двадцать чувствовали себя молодыми и беззаботными, их будущее безграничным.

Это звучало как вымысел.

И всё же… я часто играл в эту игру в уединении своего разума. *В другом мире я мог бы жить в доме с родителями.* В другом мире от меня, возможно, даже не ждали бы работы. В другом мире я мог бы не знать тяжести смерти, возможно, никогда бы не держал оружия, не стрелял из пули, не убил так много. Эти мысли кажутся абсурдными, даже когда я их думаю: что в альтернативной вселенной меня могли бы считать своего рода подростком, свободным от ответственности.

Странно.

Был ли когда-нибудь на самом деле мир, в котором родители выполняли ожидаемую от них работу? Была ли когда-нибудь реальность, в которой взрослых не убивали лишь за сопротивление фашизму, оставляя их маленьких детей растить самих себя?

Здесь мы почти все — отряд сирот, бродящих — затем бегущих — по этой сломанной планете.

Я часто представляю, каково было бы шагнуть в такую альтернативную реальность. Интересно, каково было бы сбросить тяжесть тьмы в обмен на семью, дом, убежище.

Я оставляю своё отражение, чтобы встать под горячую воду.

Я никогда не думал, что приближусь к тому, чтобы прикоснуться к такой мечте; я никогда не думал, что смогу доверять, или любить, или обрести покой. Я так долго искал укромный уголок тишины, место, где можно существовать без бремени. Я всегда хотел дверь, которую мог бы закрыть — хотя бы на мгновение — от насилия мира. Я не понимал тогда, что дом — не всегда место. Иногда это человек.

Я бы спал на холодном полу нашей больничной палаты до конца жизни, если бы это означало остаться рядом с Эллой. Я могу отказаться от тишины. Я могу разделить свою потребность в пространстве. Моё желание уединения.

Но потерять *её*…

Я закрываю глаза от давления воды, струи, прокладывающей русла по моему лицу, моему телу. Жар — бальзам, желанный на моей коже. Я хочу сжечь остатки вчерашнего дня. Я хочу объяснения всему, что произошло — или даже забыть это вовсе. Когда что-то разлаживается между мной и Эллой, я не могу сосредоточиться. Мир кажется бесцветным; мои кости слишком велики для моего тела. Всё, чего я хочу, больше всего на свете, — это преодолеть расстояние между нами.

Я хочу, чтобы эта неопределённость исчезла.

Я поднимаю лицо к струе, закрывая глаза, пока вода бьёт по моему лицу. Я глубоко дышу, вдыхая воду и пар, пытаясь успокоить сердцебиение.

Я знаю, что лучше не быть оптимистом, но даже запрещая себе думать об этом, я не могу не размышлять, что слово *сюрприз* редко ассоциируется с чем-то отрицательным.

Возможно, это был неудачный выбор слов со стороны Уинстона, но его мгновение возбуждения, казалось, подтверждало этот выбор; он мог бы выбрать более уничижительный термин, если бы хотел управлять моими ожиданиями разочарования.

Несмотря на все мои безмолвные протесты, надежда овладевает мной, выжимает из меня остатки самообладания. Я прислоняю лоб к прохладной плитке, вода бьёт по шрамам на моей спине. Я почти не чувствую этого, ощущения там притуплены из-за повреждения нервов. Рубцовая ткань.

Я выпрямляюсь от внезапного звука.

Я оборачиваюсь, сердце колотится, на мягкий вздрагивающий звук открывающейся двери ванной. Я уже знаю, что это она. Я всегда чувствую её, прежде чем могу увидеть, и когда я вижу её… когда она открывает дверь ванной и стоит там, улыбаясь мне…

Моё облегчение настолько острое, что я хватаюсь за стену, опираясь о холодную плитку. Элла держит две кружки кофе, одетая так, как часто бывает: в мягкий свитер и джинсы, её тёмно-каштановые волосы теперь такие длинные, что касаются локтей. Она ухмыляется мне, затем исчезает во внешней комнате, и я начинаю следовать за ней, почти поскользнувшись в спешке. Я хватаюсь за дверной косяк, чтобы удержаться, наблюдая, как она ставит кружки с кофе на стоящий рядом столик. Она скидывает теннисные туфли. Стаскивает носки.

Когда она стаскивает свитер через голову, у меня случается небольшой сердечный приступ. Она стоит ко мне спиной, но её спина обнажена. На ней нет лифчика.

«Ты крепко спал этим утром, — говорит она, бросая взгляд на меня через плечо, пока расстёгивает джинсы. — Я боялась тебя разбудить. Я вышла, чтобы взять нам кофе, но очередь на завтрак была очень длинной. Прости, что меня не было».

Затем она стягивает джинсы, стаскивая их с бёдер. На ней — лоскуток кружева, притворяющийся нижним бельём, и я смотрю, обездвиженный, как она наклоняется, чтобы рвануть последнюю часть джинсов, освобождая ноги.

Когда она оборачивается, я с трудом дышу.

Она настолько прекрасна, что я едва могу смотреть на неё; мне кажется, будто я шагнул в какой-то странный сон, изнуряющие страхи, охватившие меня вчера, каким-то образом забыты в мгновение. Жар проносится по мне с опасной скоростью, мой разум не может постичь то, что моё тело отчётливо понимает. Мне ещё так много нужно сказать ей… так много, что я помню, хотел спросить. Но когда она выходит из своего белья, проходит через открытую дверь ванной, в душ, а затем прямо в мои объятия, я не помню ничего.

Мой мозг отключается.

Её мягкое, обнажённое тело прижато к каждому твёрдому дюйму моего, и внезапно я не хочу ничего, ничего, кроме этого. Потребность настолько велика, что кажется, будто она может сломать меня.

«Привет, красавчик, — говорит она, заглядывая мне в лицо. Она проводит руками по моей спине, затем ниже. Я слышу её улыбку. — Ты слишком хорошо выглядишь здесь, чтобы быть совсем одному».

Я не могу говорить.

Она берёт мою руку, всё ещё улыбаясь, и прижимает её к своей груди, прежде чем медленно провести вниз по своему телу; она показывает мне точно, чего хочет от меня. Как она этого хочет.

Но я уже знаю.

Я знаю, куда она хочет мои руки. Я знаю, куда она хочет мой рот. Я знаю, где она хочет меня больше всего.

Я забираю её в свои объятия, подхватываю её ногу вокруг моего бедра, прежде чем поцеловать её, растворяя. Она такая мягкая, скользкая и нетерпеливая в моих объятиях, целуя меня в ответ с той поспешностью, что сводит меня с ума. Я откидываю её голову назад, когда отрываюсь, целую её шею, затем ниже; медленно, осторожно, заменяя мои руки своим ртом везде на её теле. Её отчаянные, полные муки звуки посылают ударные волны удовольствия сквозь меня, поджигая меня. Она тянется за спину, ища опору о кафельную стену, её спина выгибается от наслаждения.

Мне нравится, как она растворяется со мной, как она отпускает себя, полностью доверяя мне свои потребности, своё удовольствие. Я никогда не чувствую себя ближе к ней, чем когда мы так переплетены, когда между нами нет ничего, кроме открытости и любви.

Она касается меня тогда, нежно обхватывает меня рукой, и я зажмуриваюсь, едва сдерживая звук, вырывающийся у меня низко в горле. Всё, о чём я могу думать в этот момент, это то, что не хочу, чтобы это закончилось; я хочу быть запертым здесь на часы, её скользкое тело прижатым к моему, её голос в моём ухе, умоляющий меня, как сейчас, заняться с ней любовью.

«Пожалуйста, — говорит она, всё ещё касаясь меня. — Аарон…»

Я опускаюсь, без предупреждения, на колени. Элла отступает на шаг, смущённая всего на секунду, прежде чем её глаза расширяются от понимания.

«Иди сюда, любимая».

Элла сначала колеблется. Я чувствую, как её внезапная застенчивость, желание и стеснительность сталкиваются, и я разглядываю её, пока она стоит там, блеск её мокрых изгибов в этом свете, её длинные тёмные волосы, прилипшие к коже. Горячие капли воды стекают по её груди, скользят по пупку. Она промокла насквозь, так великолепна, что я едва знаю, что с собой делать.

Она медленно подходит ко мне, её щёки розовые от жара, глаза тёмные от потребности. Я перехватываю её, как только она оказывается передо мной, охватывая её бёдра руками. Я смотрю на неё как раз вовремя, чтобы увидеть, как она краснеет, мгновение стеснительности, ушедшее за секунды. Вскоре она уже задыхается, называя моё имя, её руки в моих волосах, на моей шее сзади. Она уже такая мокрая, такая готовая для меня; вид её… вкус её… это слишком. Мне кажется, будто я отключаюсь от своего разума, наблюдая, как она теряет себя. Я чувствую, как её ноги дрожат, когда она кричит, прося больше, *меня*, и когда она кончает, она глушит свой крик в моих волосах. Я на ногах мгновение спустя, ловлю последние её стоны своим ртом, целую её, пока она дрожит в моих объятиях, её прерывистое дыхание замедляется. Элла тянется ко мне даже тогда, касается меня, пока я не ослепляюсь от удовольствия. Она толкает меня, мягко, к стене, целуя моё горло, проводя руками по моей груди, торсу, а затем опускается на колени передо мной, принимая меня в рот…

Я издаю мучительный звук, хватаясь за стену, едва способный дышать. Удовольствие бело-раскалённое; всеохватывающее. Я не могу думать вокруг него. Я едва могу видеть прямо. И на мгновение мне кажется, что я действительно лишился рассудка, отделился от тела.

«Элла», — задыхаюсь я.

«Я хочу тебя», — говорит она, отрываясь, её слова горячи на моей коже. — «Пожалуйста… сейчас…»

Моё сердце всё ещё колотится в груди, я отступаю в сторону.

Выключаю душ.

Элла вздрагивает, удивлённая, даже когда поднимается на ноги. Я прохожу мимо неё, чтобы схватить полотенце для каждого из нас, и она принимает своё с некоторым недоумением, отказываясь вытираться.

«Но…»

Я подхватываю её без слов, и она взвизгивает, смеясь, когда я переношу её к единственной кровати в нашей комнате. Я осторожно укладываю её, и она смотрит на меня, глаза широко раскрыты от изумления, её мокрые волосы прилипли к коже, вода капает повсюду. Мне было бы совершенно всё равно, если бы мы затопили эту комнату.

Я присоединяюсь к ней на кровати, осторожно оседлав её влажное, блестящее тело, прежде чем наклониться и поцеловать её, эта потребность настолько жестока, что её почти не отличить от муки. Я касаюсь её, пока целую, ласкаю сначала медленно, затем глубже, настойчивее. Она постанывает у меня в губы, притягивая меня ближе, приподнимая бёдра.

Я вхожу в неё с мучительной медлительностью, наслаждение настолько глубоко, что, кажется, разрывает мою связь с реальностью.

«Боже, ты так хороша, — говорю я, едва узнавая хриплый звук собственного голоса. — Не могу поверить, что ты моя».

Она только стонет в ответ моё имя, её руки плотно обвивают мою шею, притягивая ближе.

Я чувствую, как её мучение нарастает, её потребность в разрядке так же велика, как моя собственная. Мы находим ритм в движениях. Элла зацепляет ногами мою талию, и она не перестаёт целовать меня; мои губы, щёки, челюсть — любую часть меня, до которой может дотянуться — её лихорадочные прикосновения прерываются лишь отчаянными мольбами, умоляющими меня о большем — быстрее, сильнее…

«Я люблю тебя», — говорит она отчаянно. — «Я так сильно люблю тебя…»

Я отпускаю себя, когда чувствую, как она разлетается на части, теряя себя в мгновении с приглушённым криком, моё тело содрогается, подчиняясь этому, самой острой форме наслаждения.

Я зарываюсь лицом в её грудь, прислушиваясь к звуку её бешено колотящегося сердца всего мгновение, прежде чем высвободиться, из страха раздавить её. Каким-то образом нам двоим удаётся, едва-едва, втиснуться вместе на узкую кровать.

Элла пристраивается к моему боку, прижимая лицо к моей шее, и я тянусь к невесомым покрывалам, натягивая их на нас. Она скользит кончиками пальцев по моей груди, выводя узоры, и это единственное действие зажигает тихий жар глубоко внутри меня.

Я мог бы делать это целый день.

Мне всё равно, что произошло вчера. Мне не нужно объяснение. Ничто из этого, кажется, больше не имеет значения, не когда она здесь со мной. Не когда её обнажённое тело обвито вокруг моего, не когда она проводит руками по моей коже, касаясь меня с нежностью, которая говорит мне всё, что мне нужно знать.

Всё, чего я хочу, — это это. Её.

Нас.

Я даже не осознаю, что уснул, пока её голос не будит меня.

«Аарон», — шепчет она.

Мне требуется мгновение, чтобы открыть глаза, обрести голос. Я поворачиваюсь к ней, как во сне, мягко целую её в лоб. «Да, любимая?»

«Есть кое-что, что я хочу тебе показать».

Утро прохладное и безмятежное, всё оторочено золотым светом. Капли росы усеивают листья и траву, солнце всё ещё потягивается в небо. Воздух свеж ароматами, которые я не могу адекватно описать; это смесь ранних утренних запахов, знакомый запал мира, пробуждающегося с дрожью. То, что я вообще замечаю эти вещи, необычно; даже мне ясно, что моё настроение значительно улучшилось.

Элла держит меня за руку.

Она была такой окрылённой этим утром. Она оделась даже быстрее, чем я, вытаскивая меня за дверь с энтузиазмом, который почти заставил меня рассмеяться.

Уинстон, которого мы обнаруживаем ждущим нас прямо снаружи медицинской палатки, обладает спектром эмоций диаметрально противоположным. Он ничего не говорит, когда мы с Эллой приближаемся, сначала окидывая нас двоих взглядом, затем бросая взгляд на часы.

«Привет, Уинстон, — говорит Элла, всё ещё сияя. — Что ты здесь делаешь?»

«Кто, я?» Он указывает на себя, притворяясь шокированным. — «О, ничего. Просто жду здесь этого придурка» — он бросает на меня тёмный взгляд — «уже больше часа».

«Что? Почему?» Элла хмурится. — «И не называй его придурком».

Я обрабатываю этот обмен с некоторым недоумением. Я не осознавал до этого момента, как сильно надеялся, что появление Уинстона у моей двери было связано с Эллой.

Теперь я вижу, что это не так.

«Уинстон приходил в нашу комнату этим утром, — объясняю я ей. — Он сказал мне, что у него… сюрприз для меня».

Хмурость Эллы углубляется. «Сюрприз?»

«*Час назад*», — добавляет Уинстон сердито.

«Да, — говорю я, встречая его глаза. — Час назад».

Он заметно сжимает челюсти. «Ты и правда худший, знаешь это? То есть, все всегда твердят мне, что ты худший — не то чтобы я когда-либо в этом сомневался — но вау, это утро просто доказало мне, насколько ты полностью поглощён собой. Не могу поверить, что я вообще предложил прийти забрать…»

«Уинстон». Голос Эллы тихий, тщательно контролируемый, но её гнев громкий. Я поворачиваюсь посмотреть на неё, не удивлённый, точно, но…

Да, удивлённый.

Я всё ещё незнаком с этой динамикой. Я всё ещё не привык, что кто-то принимает мою сторону.

«Слушай, — говорит она. — Уорнер, может, и слишком мил, чтобы что-то сказать, когда ты с ним так разговариваешь…»

Уинстон на секунду звучит так, будто задыхается.

«… но я нет. Так что не надо. Не только потому что это ужасно, но и потому что ты не прав».

Уинстон всё ещё смотрит на Эллу, ошеломлённый. «Простите… Ты думаешь, он *слишком мил*, чтобы что-то сказать? Ты думаешь, причина, по которой Уорнер замолкает и смотрит на людей смертельным взглядом, в том, что он *слишком мил*? Чтобы что-то сказать?» Уинстон бросает взгляд на меня. «*Он?*»

Я улыбаюсь.

Элла возмущена, Уинстон в ярости, а я улыбаюсь. Очень почти смеюсь.

«Да, — говорит Элла, отказываясь отступать. — Вам, ребята, слишком комфортно травить его».

Уинстон на мгновение оглядывается вокруг, будто попал в какую-то альтернативную вселенную. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, смотрит на меня, отводит взгляд, а затем скрещивает руки.

«Ты же слышала, какой он был, верно? — наконец говорит он Элле. — Когда тебя не было? Ты слышала все истории о том, как о…»

«Да, — говорит она, её голос теперь темнее. — Я слышала точно, что произошло».

«И? Так ты знаешь обо всех людях, которых он убил, и о том, как ужасен он был со всеми, и как он довёл до слёз кучу людей здесь, и как Нурия чуть не застрелила его за это… и ты думаешь, *мы* — те, кто травит *его*? Это то, что, по-твоему, здесь происходит?»

«Очевидно».

«А ты, — говорит Уинстон, поворачиваясь ко мне лицом, его глаза сужаются от едва сдерживаемого гнева. — Ты согласен с этой оценкой твоего характера?»

Я улыбаюсь шире. «Да».

«Вау, ты и правда мудак».

«Уинстон…»

«Он заставил меня ждать здесь целый *час*! И это после того, как я сказал ему, что у меня для него сюрприз, и после того, как он хлопнул дверью у меня перед носом — несколько раз». Уинстон качает головой. — «Ты должна была слышать его. Он такой язвительный… такой грубый…»

«Эй, какого чёрта здесь происходит?» Кенджи направляется к нам. — «И где *ты* была?» — говорит он Элле. — «Мы все ждём вас, ребята!»

«Ждёте нас?» — спрашиваю я. — «Для чего?»

Кенджи в раздражении вздымает руки. «О боже мой. Ты ещё не сказала ему?» — говорит он Элле. — «Чего ты ждёшь? Слушай, я думал, что эта идея изначально глупая, но теперь это просто смешно…»

«Я собиралась сказать ему этим утром, — говорит она, напрягаясь. — У меня просто не было возможности. Мы были заняты…»

«Могу поспорить, что были, принцесса», — говорит Кенджи, мышца дергается у него в челюсти. — «Почему у тебя мокрые волосы?»

«Я принимала душ».

«Ты принимала душ, — говорит он, сужая глаза. — Правда».

«Ладно… Что происходит?» — спрашиваю я, оглядываясь между Эллой и остальными, пока знакомый ужас поднимается по позвоночнику. — «Это про сюрприз?»

«Сюрприз?» Кенджи озадачен лишь мгновение, прежде чем в его глазах вспыхивает понимание. Он смотрит на Уинстона. — «Погоди… Я думал, мы отправили тебя забрать его *час* назад?»

Уинстон взрывается. «*Это именно то, что я пытаюсь сказать*… Этот сукин сын заставил меня ждать снаружи МТ целый час, даже несмотря на то, что я был с ним идеально вежлив, вопреки здравому смыслу…»

«Чёрт побери, — сердито бормочет Кенджи, проводя руками по волосам. — Как будто у нас и так мало сегодня дел». Он поворачивается ко мне. — «Ты заставил Уинстона ждать целый час, только чтобы вручить тебе чёртову собаку?»

«Собаку?» — хмурюсь я. — «*Собака* — это сюрприз? Как это может быть сюрпризом, если я уже знаю, что она существует?»

«Погоди, какая собака?» Элла смотрит на меня, затем на остальных. — «Ты имеешь в виду ту собаку со вчерашнего дня?»

«Ага». Кенджи вздыхает. — «Яра забрала собаку прошлой ночью. Выкупала её, отскребла. Купила ошейник и всё такое. Она очень хотела, чтобы это было сюрпризом для Уорнера, и заставила нас пообещать ничего не говорить об этом. На собаке прямо сейчас глупый бант на голове».

Элла рядом со мной застыла. «Кто такая Яра?»

Её лёгкая, почти неразличимая нотка ревности — *собственничества* — только укрепляет мою улыбку на месте.

«Ты знаешь Яру, — говорит Кенджи Элле. — Рыжая? Высокая? Руководит школьной группой? Ты с ней разговаривала…»

Кенджи ловит взгляд на моём лице и обрывает себя.

«И чему ты, чёрт возьми, ухмыляешься? Ты разрушил всё наше расписание, придурок. Мы отстаём на час по всем пунктам теперь, всё из-за…»

«*Прекратите*», — сердито говорит Элла. — «Прекратите обзывать его. Он не придурок. Он не осёл. Он не поглощён собой. Я не знаю, почему вы, ребята, думаете, что можно просто говорить какие угодно ужасные вещи о нём — прямо в лицо — будто он сделан из камня. Вы все это делаете. Вы все оскорбляете его снова и снова, и он просто принимает это — он даже ничего не говорит — и каким-то образом вы убедили себя, что это нормально. Почему? Он настоящий, живой человек из плоти и крови. Почему вам всё равно? Почему вы думаете, что у него нет чувств? Что, чёрт возьми, с вами не так?»

Моя улыбка исчезает мгновенно.

Я испытываю тогда странную боль, ощущение, не unlike медленно растворяться изнутри. Это чувство заостряется до точки, пронзая меня.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Эллу.

Она, кажется, чувствует перемену во мне; на мгновение, они все чувствуют.

Я ощущаю смутное унижение от этого, от осознания, что каким-то образом обнажил себя. Последующая тишина кратковременна, но мучительна, и когда Элла обвивает руками мою талию, прижимаясь ко мне даже посреди всего этого, я слышу, как Уинстон прочищает горло.

Осторожно я поднимаю руку к её голове, медленно проводя по волосам. Я иногда беспокоюсь, что моя любовь к ней расширится за пределы возможностей моего тела, что однажды она убьёт меня своей тяжестью.

Кенджи отводит глаза.

Он приглушён, когда говорит: «Ага. Эм, в любом случае, когда я последний раз проверял, собака была в столовой палатке, завтракала со всеми».

Ещё одна неловкая пауза, и Уинстон вздыхает. «Мне пойти за Ярой? У нас вообще есть время?»

«Не думаю, — говорит Кенджи. — Думаю, мы должны сказать ей присмотреть за собакой до после».

«После чего?» — спрашиваю я, пытаясь прочитать вихрь эмоций вокруг меня и терпя неудачу. — «Что происходит?»

Кенджи выпускает воздух. Он выглядит измождённым. «Джей, ты должна сказать ему».

Она отстраняется от меня, мгновенно впадая в панику. «Но у меня был план… Я собиралась сначала отвести его туда…»

«У нас нет на это времени, принцесса. Ты слишком долго ждала, и теперь это официально проблема. Скажи ему, что происходит».

«Прямо сейчас? Пока вы здесь стоите?»

«Да».

«Ни за что». Она качает головой. — «Вы должны хотя бы дать нам немного уединения».

«Абсолютно нет». Кенджи скрещивает руки. — «Я давал тебе много уединения, и ты доказала, что тебе нельзя доверять. Если я оставлю вас двоих одних, вы либо окажетесь в кровати, либо ничего не достигнете, и ни то, ни другое не способствует нашим целям».

«Это было действительно необходимо?» — говорю я, раздражённо. — «Ты действительно чувствовал потребность комментировать нашу личную жизнь?»

«Когда это стоит нам часа нашей жизни, *да*», — говорит Уинстон, двигаясь, в акте солидарности, встать рядом с Кенджи. Он даже скрещивает руки на груди, копируя позу Кенджи.

«Давай». Он кивает Элле. — «Скажи ему».

Элла выглядит нервной.

Уинстон и Кенджи — раздражённая, нетерпеливая аудитория; они неумолимо смотрят на нас, и я даже не знаю, стоит ли из-за этого злиться — потому что правда в том, что я тоже хочу знать, что происходит. Я хочу, чтобы Элла сказала мне, что происходит.

Я перевожу взгляд с неё на них, моё сердце колотится в груди. Я понятия не имею, что она сейчас скажет. Понятия не имею, будет ли это откровение хорошим или плохим — хотя её нервы, кажется, указывают на что-то неладное. Я собираюсь с силами, наблюдая, как она делает глубокий вдох.

«Хорошо, — говорит она, выдыхая. — Хорошо». Ещё один быстрый вдох, и она вспоминает посмотреть на меня, на этот раз приклеивая на лицо тревожную улыбку. — «Так… я не хотела говорить тебе таким образом, но я некоторое время думала о том, как сделать это наилучшим возможным способом, потому что я хотела, чтобы всё было *правильно*, понимаешь? Правильно для нас обоих — и также, я не хотела, чтобы это было антиклиматичным. Я не хотела, чтобы эта большая вещь произошла, а потом просто, типа, мы вернулись к статусу-кво — я хотела, чтобы это чувствовалось особенным… будто что-то должно измениться… и мне жаль, что я не сказала тебе раньше, это должно было быть сюрпризом, но просто не было готово вовремя, и если бы я рассказала тебе об этом, это больше не было бы сюрпризом, и Кенджи настаивал, чтобы я всё равно тебе сказала, но я просто… мне жаль насчёт вчера, кстати, и мне жаль насчёт Нурии… я планировала это всё с ней с тех пор, как проснулась, практически, но она не должна была говорить тебе что-либо, и она *знает*, что не должна была говорить тебе что-либо, потому что у нас с ней была договорённость, что я должна рассказать тебе, что происходит, но вчера я не знала точно, что должно было случиться, и я ждала больше информации, потому что мы всё ещё очень старались успеть всё сделать вовремя, но я знаю, как это важно для тебя, чтобы…»

«Господи Иисусе», — бормочет Уинстон.

Кенджи выкрикивает: «Вы двое женитесь сегодня!»

Я резко поворачиваюсь, ошеломлённый, чтобы посмотреть на них.

«Кенджи, какого чёрта…»

«Ты слишком долго тянула…»

«Мы женимся сегодня?» Я поворачиваюсь назад, чтобы встретить глаза Эллы, моё сердце колотится теперь по совершенно новой причине. По лучшей причине. — «*Мы женимся сегодня?*»

«Да, — говорит она, яростно краснея. — То есть… только если ты захочешь».

Я улыбаюсь ей тогда, улыбаюсь так широко, что начинаю смеяться, неверие делающее меня чужим даже для себя.

Я с трудом узнаю этот звук.

Ощущения, проходящие через моё тело прямо сейчас — это трудно объяснить. Облегчение, наводняющее мои вены, опьяняюще; я чувствую, будто кто-то пробил дыру в моей груди наилучшим возможным образом. Это какое-то безумие.

Я стараюсь, но не могу перестать смеяться.

«Хм, — тихо говорит Уинстон. — Я даже не знал, что его лицо может такое делать».

«Ага, — говорит Кенджи. — Это супер странно, когда видишь это в первый раз».

«Я не могу отвести взгляд. Я пытаюсь отвести взгляд и не могу. Это как если бы ребёнок родился с полным набором зубов».

«Да! *Именно!* Именно так!»

«Но и мило тоже».

«Ага». Кенджи вздыхает. — «Мило тоже».

«Эй, ты знал, что у него есть ямочки? Я не знал, что у него есть ямочки».

«Да брось, чувак, это уже старая новость…»

«Могли бы вы двое просто… пожалуйста… *помолчать* секундочку?» — говорит Элла, зажмуриваясь. — «Хотя бы на одну секунду?»

Кенджи и Уинстон изображают, как застёгивают молнию на ртах, прежде чем отступить на шаг, подняв руки в знак капитуляции.

Элла прикусывает губу, прежде чем встретить мои глаза.

«Итак, — говорит она. — Что думаешь?» Она сцепляет, расцепляет руки. — «Ты занят этим утром? Есть кое-что, что я хочу тебе показать… кое-что, над чем я работала последние несколько…»

Я забираю её в свои объятия, и она смеётся, затаив дыхание, как раз пока не встречает мои глаза. Её улыбка вскоре сменяется взглядом… мягкостью в её выражении, которая, вероятно, отражает моё собственное. Я всё ещё чувствую очертания той маленькой бархатной коробочки у своей ноги; я носил её с собой повсюду, слишком боясь оставить, слишком боясь потерять надежду.

«Я люблю тебя», — шепчу я.

Когда я целую её, я вдыхаю её, вдыхая аромат её кожи, пока провожу руками вниз по её спине, притягивая её крепче. Её реакция мгновенна; её маленькие руки поднимаются по моей груди, чтобы завладеть моим лицом, держа меня близко, пока она углубляет поцелуй, вставая на цыпочки, медленно обвивая руками мою шею.

Запальная искра в моём теле вспыхивает огнём.

Я неохотно отрываюсь, и только потому, что помню про аудиторию. Тем не менее, я прижимаюсь лбом к её, удерживая её близко.

Я снова улыбаюсь. Как обычный идиот.

«Ну ладно, это приняло мерзкий оборот».

«Уже закончилось?» — спрашивает Кенджи. — «Мне пришлось закрыть глаза».

«Не знаю. Думаю, может, закончилось, но на твоём месте я бы держал глаза закрытыми ещё минутку, на всякий случай…»

«Можете вы двое оставить свои комментарии при себе?» — говорю я, поворачиваясь к ним лицом. — «Неужели так невозможно для вас просто порадоваться за…»

Слова замирают у меня в горле.

Уинстон и Кенджи оба с сияющими глазами и улыбками, оба не в силах сдержать огромные улыбки.

«Поздравляю, чувак», — мягко говорит Кенджи.

Его искренность настолько неожиданна, что поражает меня прежде, чем у меня появляется шанс надеть доспехи, и последствия оставляют меня ошеломлённым.

Незнакомый, подавляющий жар вспыхивает у меня в голове, в груди, покалывая белки глаз.

Элла берёт меня за руку.

Я не могу не изучать лицо Кенджи; я изумлён добротой там, счастьем, которое он ничего не делает, чтобы скрыть. С каждой секундой становится всё очевиднее, что он сыграл большую роль в осуществлении планов Эллы, чем я мог предположить, и я испытываю истину тогда — чувствую её отчётливо, впервые — осознание как физический толчок.

Кенджи искренне хочет, чтобы я был счастлив.

«Спасибо», — говорю я ему.

Он улыбается, но это лишь проблеск движения. Всё остальное — в его выражении, в сжатом кивке, который он даёт мне в ответ.

«Всегда», — тихо говорит он.

Мгновение тишины, прерываемое только звуком, как Уинстон шмыгает носом.

«Ладно, хорошо, это был действительно прекрасный момент, но вам, ребята, нужно прекратить, прежде чем я начну плакать», — говорит он, смеясь даже, когда стаскивает очки, чтобы потереть глаза. — «Кроме того, у нас ещё дохрена работы».

«Работа, — говорю я, вглядываясь в небо в поисках солнца. — Конечно». Не может быть намного позже восьми утра, но я обычно за своим столом гораздо раньше. — «Мне нужно будет ненадолго заскочить в командный центр. Как долго, вы думаете, нас не будет сегодня? Мне нужно перенести несколько звонков. Есть срочные материалы, которые я должен сегодня доставить, и если я…»

«Не та работа, — говорит Кенджи, странная улыбка на его лице. — Тебе не нужно беспокоиться об этом сегодня. Всё улажено».

«Улажено?» — хмурюсь я. — «Как?»

«Джульетта уже уведомила всех прошлой ночью. Очевидно, мы не можем полностью выпасть из работы, но мы разделили сегодняшние обязанности. Мы все будем работать посменно». Он колеблется. — «Не вы двое, очевидно. Оба ваших расписания очищены на сегодня».

Каким-то образом это больший сюрприз, чем всё остальное.

Если наши расписания очищены, значит, сегодняшний день не был каким-то спонтанным решением. Значит, вещи не просто удачно сложились вовремя, чтобы это произошло.

Это было организовано. Спланировано заранее.

«Кажется, я не понимаю, — медленно говорю я. — Насколько я ценю выходной, это не должно занять намного больше часа. Нам нужен только регистратор и пара свидетелей. У Эллы даже нет платья. Нурия сказала, что не было времени приготовить еду, или торт, или даже выделить людей, чтобы помочь с организацией, так что это не…»

Элла сжимает мою руку, и я встречаю её глаза.

«Я знаю, мы договорились сделать что-то очень скромное, — тихо говорит она. — Я знаю, ты не ожидал многого. Но я подумала, тебе, возможно, понравится это больше».

Я смотрю на неё, ошеломлённый. «Что *это* больше?»

Как по сигналу, Брендан появляется из-за угла со своей бело-белёсой головой. «Доброе утро всем! Можно провести всех? Или вам, народ, нужна ещё минутка?»

Уинстон загорается при виде него, уверяя Брендана, что нам нужно всего несколько минут.

Брендан говорит: «Понял», — и promptly исчезает.

Я поворачиваюсь к Элле, мой разум вихрится.

За исключением праздничного торта, которым она меня удивила в прошлом месяце, в моей жизни очень мало чего, что могло бы предложить мне точку отсчёта для этого опыта. Мой мозг воюет сам с собой, понимая — будучи неспособным понять — то, что теперь кажется очевидным. Элла организовала что-то сложное.

Втайне.

Вся её прежняя уклончивость, её полуправды и отсутствующие объяснения — мой страх, что она что-то скрывала от меня…

Внезапно всё обретает смысл.

«Как долго ты это планировала?» — спрашиваю я, и Элла заметно напрягается от возбуждения, излучая ту радость, которую я когда-либо чувствовал только в присутствии маленьких детей.

Это почти отнимает у меня дыхание.

Она обвивает руками мою талию, заглядывая мне в лицо. «Ты помнишь, когда мы летели домой на самолёте, — говорит она, — и адреналин спал, и я начала как бы сходить с ума? И я продолжала смотреть на торчащую из ноги кость и кричать?»

Из всех вещей, это было не то, что я ожидал от неё услышать.

«Да, — осторожно говорю я. У меня нет интереса вспоминать события того полёта. Или обсуждать их. — Помню».

«И помнишь, что я тебе сказала?»

Я отвожу взгляд, вздыхая, пока смотрю в точку вдалеке. «Ты сказала, что не сможешь надеть свадебное платье с торчащей частью кости».

«Ага, — говорит она, и смеётся. — Вау. Я была довольно не в себе».

«Это не смешно», — шепчу я.

«Нет, — говорит она, проводя руками вверх по моей спине. — Нет, не смешно. Но это было странно, как ничто не обретало смысла в моей голове. Мы только что прошли через ад, но всё, о чём я могла думать, глядя на себя, — это насколько непрактично так сильно истекать кровью. Я сказала тебе, что не смогу выйти за тебя, если кровотечение не остановится, потому что тогда я запачкаю кровью всё своё платье, и твой костюм, и тогда мы оба будем покрыты кровью, и всё, к чему мы прикоснёмся, будет окровавлено. И ты…» — она делает глубокий вдох — «…ты сказал, что женишься на мне прямо тогда. Ты сказал, что женишься на мне с моими кровоточащими зубами, с видимо сломанной ногой, с засохшей кровью на лице, с кровью, капающей из ушей».

Я вздрагиваю от этого, от воспоминания о том, что с ней сделал мой отец. Что сделали её собственные родители. Элла так много страдала и жертвовала ради этого мира — всё чтобы поставить Переустройство на колени. Всё потому, что она так заботилась об этой планете и людях на ней.

Мне вдруг становится плохо.

Что я ненавижу, возможно, больше всего, так это то, что это не прекращается. Требования к её телу никогда не прекращаются. Неважно, на какой стороне истории мы находимся; добро или зло, все просят от неё большего. Даже сейчас, после падения Переустройства, люди и их лидеры *всё ещё* хотят от неё больше. Кажется, им всё равно, что она всего один человек, или что она уже так много отдала. Чем больше она отдаёт, тем больше они требуют, и тем быстрее их благодарность скукоживается, высохшие остатки которой превращаются во что-то совсем другое: ожидание. Будь их воля, они продолжали бы брать от неё, пока не высосут досуха — и я никогда не позволю этому случиться.

«Аарон».

Наконец, я встречаю её глаза. «Я имел в виду то, что сказал, любимая».

«Я была уродливой».

«Ты никогда не была уродливой».

«Я была чудовищем». Она улыбается, говоря это. — «У меня была эта огромная рана на руке, кожа на руках лопнула, нос не переставал кровоточить, глаза не переставали кровоточить. У меня даже был свежезашитый палец. Я была чудовищем Франкенштейна. Помнишь? Из той книги…»

«Элла… пожалуйста… Нам не обязательно говорить об этом…»

«И я не могла перестать кричать, — говорит она. — Мне было так больно, и я так расстраивалась, что не перестаю кровоточить, и я продолжала говорить самые безумные вещи, а ты просто сидел рядом и слушал. Ты отвечал на каждый нелепый вопрос, который я задавала, будто я не была полностью не в себе. *Часами.* Я всё ещё помню, Аарон. Я помню всё, что ты мне сказал. Даже после того, как отключилась, я слышала тебя, на повторе, в своих снах. Будто твой голос застрял у меня в голове». Она делает паузу. — «Я могу только представить, каким этот опыт был для тебя».

Я качаю головой. «Дело было не во мне. Мой опыт не имеет значения…»

«Конечно имеет. Он имеет значение для *меня*. Ты не можешь быть единственным, кто беспокоится о любимом человеке. Мне тоже можно это делать», — говорит она, отстраняясь, чтобы лучше посмотреть мне в глаза. — «Ты проводишь так много времени, думая о том, что лучше для меня. Ты всегда беспокоишься о моей безопасности, моём счастье и о том, что мне может понадобиться. Почему мне нельзя делать это для тебя? Почему мне нельзя думать о твоём счастье?»

«Я счастлив, любимая, — тихо говорю я. — Ты делаешь меня счастливым».

Она отводит взгляд при этом, но когда снова встречает мои глаза, она борется со слезами. «Но если бы ты мог жениться на мне, как захочешь, ты бы выбрал сделать это по-другому, правда?»

«Элла, — шепчу я, притягивая её обратно в свои объятия. — Дорогая, почему ты плачешь? Мне всё равно на свадьбу. Для меня это не имеет значения. Я женюсь на тебе прямо сейчас, такой, какая ты есть, в одежде, которая на нас, прямо там, где мы стоим».

«Но если бы ты *мог* сделать это, как захочешь, ты бы сделал это по-другому, — говорит она, глядя на меня. — Ты бы сделал это лучше, чем так, правда?»

«Ну… Да… — запинаюсь я. — То есть, если бы мир был другим, может быть. Если бы для нас всё было иначе, если бы у нас было больше времени или ресурсов. И может быть, однажды у нас будет шанс сделать это заново, но сейчас всё, что я…»

«Нет». Она качает головой. — «Я не хочу делать это заново. Я не хочу, чтобы ты оглядывался на наш свадебный день как на заполнитель для чего-то другого, или для того, что могло бы быть. Я хочу, чтобы мы сделали это правильно с первого раза. Я хочу пройти по проходу, чтобы добраться до тебя. Я хочу, чтобы ты увидел меня в красивом платье. Я хочу, чтобы кто-то сфотографировал нас. Я хочу, чтобы у тебя это было. Ты заслуживаешь, чтобы это было».

«Но… как…»

Я поднимаю глаза, отвлечённый звуками движения, голосами. Толпа людей устремляется, двигается к нам. Назира и Брендан ведут шествие; Лили и Иэн и Алия и Адам и Джеймс и Касл и Нурия и Сэм и десятки других…

Они все несут что-то: букеты цветов и подносы с едой под крышками и красочные коробки и сложенное бельё и…

Моё кровяное давление, кажется, падает при виде этого, оставляя меня опасно легкомысленным. Я резко вдыхаю, пытаясь прочистить голову. Когда я говорю, я едва узнаю свой голос.

«Элла, что ты сделала?»

Она только улыбается мне, глаза сияют чувством.

«Как ты нашла столько цветов? Где…»

«Ладно, — говорит Уинстон, поднимая руки. Он шмыгает носом, дважды, и я вижу тогда, что его глаза красные. — Больше никакого раскрытия секретов. Мы закончили здесь».

Кенджи, замечаю я, решительно отворачивается от всех нас.

Он прочищает горло тогда, всё ещё глядя в небо, когда говорит: «Насколько это стоит, братан, я пытался заставить её рассказать тебе. Я не одобряю всю эту ерунду со свадьбой-сюрпризом. Я сказал ей… сказал, будь я на его месте, я бы хотел знать». Наконец, Кенджи встречает мои глаза. — «Но она не слушала. Она сказала, что это должен быть сюрприз. Я сказал: *Ты вернёшься сегодня вечером в свою комнату, пахну краской, и он узнает! Этот человек не идиот!* А она такая бла-бла-бла, он не узнает, бла-бла-бла, я королева мира, бла-бла…»

«КЕНДЖИ».

«Что?»

Кулаки Эллы сжаты. Она выглядит так, будто может ударить его по лицу. «Пожалуйста. Перестань говорить».

«Почему?» Кенджи оглядывается. — «Что я такого сказал?»

«Краска, — говорю я, хмурясь, вспоминая. — Конечно. Я думал, ты пахла чем-то слабо химическим прошлой ночью. Я просто не был уверен, чем именно».

«Что? — говорит Элла, убитая горем. — Как? Я думала, ты спал».

Я качаю головой, улыбаясь теперь, хотя в основном для её пользы. Вина Эллы осязаема и быстро умножается.

«Для чего была краска?» — спрашиваю я.

«Нет!» Уинстон хлопает в ладоши. — «Мы не будем сейчас это обсуждать! Вы, ребята, готовы начать? Хорошо. Кенджи и я покажем путь».

Элла держит мою руку, словно спасательный круг, сияя, пока мы прокладываем незнакомый путь через Убежище. Ее счастье настолько заразительно, что оно электризует. Я чувствую его тяжесть, подавлен им. Мне кажется, мое тело даже не знает, что делать с таким его количеством.

Но видеть ее такой…

Невозможно описать, что это со мной делает — видеть ее настолько счастливой, улыбающейся так широко, что она едва может говорить. Я знаю лишь одно: я никогда не хочу делать ничего, что могло бы это прекратить.

Мы следуем за Кенджи и Уинстоном, к которым быстро присоединились их вторые половинки, Назира и Брендан, в то время как остальная толпа следует неподалеку. Кажется, я единственный из нас, кто не знает, куда мы идем, и Элла все еще отказывается рассказать мне что-либо еще о нашем пункте назначения.

— Ты хотя бы скажешь, покидаем ли мы Убежище? — спрашиваю я.

Она улыбается, глядя на меня. — Да и нет.

Я хмурюсь. — Мы идем куда-то, чтобы увидеть то, что ты хотела мне показать? Или это что-то другое?

Ее улыбка становится шире. — Да и нет.

— Понятно, — говорю я, щурясь в даль. — Значит, ты намеренно меня пытаешь.

— Да, — говорит она, тыча меня в живот. — И нет.

Я качаю головой, слегка смеясь, и она снова тычет меня в живот.

— Ай, — тихо говорю я.

Элла сияет, прежде чем обвить руками мою талию, обнимая меня на ходу, совершенно не обращая внимания на то, что она спотыкается каждые несколько шагов. Я настолько непостижимо счастлив, что, кажется, потерял большую часть своих мозговых клеток. Я едва могу собрать мысли.

Спустя мгновение Элла говорит: — Знаешь, не так уж весело тыкать тебя в живот. Это даже невозможно, по правде говоря, тыкать в твердые мышцы. — Она проводит рукой под моей рубашкой вверх, затем медленно вниз по торсу. — Все это работало бы гораздо лучше, если бы у тебя было хоть немного жира на теле.

Я делаю успокаивающий вдох. — Сожалею, что разочаровал тебя.

— Я не говорила, что разочарована, — говорит она, все еще улыбаясь. — Я обожаю твое тело.

Ее слова вызывают тлеющий жар где-то глубоко внутри меня. Я напрягаюсь, когда она вычерчивает узоры на моей коже, ее пальцы скользят по пупку, прежде чем снова медленно двинуться вверх, с мучительной тщательностью вырисовывая линии.

Я наконец накрываю ее руку своей.

— Это, — говорю я, — очень отвлекает.

— Что именно? — Она даже не смотрит больше на путь впереди. Одна ее рука обвита вокруг моей талии, а другая беззастенчиво засунута под мою рубашку. — Это? — Она проводит рукой по моему прессу, неуклонно двигаясь вниз. — Это отвлекает?

Я вдыхаю. — Да.

— А что насчет этого? — говорит она, глядя на меня, картина невинности, в то время как ее свободная рука опускается ниже, затем проскальзывает как раз под пояс моих брюк. — Это отвлекает?

— Элла.

— Да?

Я смеюсь, но звук получается прерывистым. Нервным. Борьба — сохранить контроль, необходимый, чтобы мое тело не объявило всем присутствующим, чем бы я предпочел заниматься прямо сейчас.

— Хочешь, чтобы я остановилась? — спрашивает она.

— Нет.

Она улыбается шире. — Хорошо, потому что…

— Если вы, двое, собираетесь быть отвратительными в свой свадебный день, — говорит Кенджи через плечо, — не могли бы вы хотя бы шептаться? В этой толпе тесновато, окей? Никто не хочет слышать ваши грязные разговоры.

— Да, — говорит Назира, поворачиваясь, чтобы посмотреть на нас. — И никаких милых разговоров тоже. Милые разговоры крайне не поощряются в любой день, но особенно в ваш свадебный.

Рука Эллы мгновенно исчезает с моего тела.

Она поворачивается к ним лицом, момент почти забыт; я же, с другой стороны, нуждаюсь в минуте. Эффект, который она оказывает на мои нервы, рассеивается дольше.

Я медленно выдыхаю.

— Я начинаю думать, что вы, двое, возможно, превращаетесь в одного и того же человека, — говорит Элла. — И я не уверена, что говорю это как комплимент.

Кенджи и Назира смеются над этим, Кенджи обвивает рукой талию Назиры на ходу, притягивая ее ближе. Она прижимается к нему, оставляя быстрый поцелуй у основания его челюсти.

Провокации Кенджи стали безобидными в последние недели. Его укус — скорее привычка, чем нечто вредоносное, ибо он не в том положении, чтобы критиковать. Он и Назира неразлучны настолько, насколько это возможно в эти дни, они уединяются в темных уголках при каждой возможности. Справедливости ради, всем нам сейчас не хватает уединения; очень немногие имеют свои собственные комнаты в данный момент, что означает, что мы не единственные, кто демонстрирует привязанность на публике.

Хотя Кенджи и Назира, кажется, по-настоящему счастливы.

Я знаю Кенджи не особенно долго, но Назиру… я никогда не думал, что увижу ее такой.

Полагаю, она могла бы сказать то же самое обо мне.

— Знаете, технически, вам, двое, сейчас вообще не следовало бы быть вместе, — говорит Уинстон, поворачиваясь к нам лицом. Он идет задом наперед, говоря: — Жених и невеста не могут просто тусоваться вместе в день свадьбы. Традиция этого не одобряет.

— Отличный пункт, — добавляет Брендан. — И поскольку они оба такие чистые, невинные души, мы бы не хотели, чтобы они рисковали случайным, непристойным контактом кожа-к-коже.

— Да, думаю, для этого, возможно, уже слишком поздно, — говорит Кенджи.

— Серьезно? — одновременно говорят Брендан и Назира.

Брендан смеется, но Назира резко оборачивается, чтобы посмотреть на Эллу, чья ответная краска на лице почти подтверждает их подозрения.

— Вау, — через мгновение говорит Назира, кивая. — Класс. У тебя интересные приоритеты.

— О боже мой, — говорит Элла, закрывая лицо рукой. — Иногда я вас правда ненавижу, ребята.

Я решаю сменить тему.

— Мы скоро доберемся до этого таинственного места назначения? — спрашиваю я. — Мы шли так долго, что я начинаю задаваться вопросом, не понадобится ли мне международное разрешение.

— Этот парень серьезно? — с раздражением кричит назад Уинстон. — Прошло от силы пять минут.

— Спринт на две мили — в гору, на жаре, в костюме — и он даже не вспотел, — говорит Кенджи. — Даже не дал мне отдохнуть тридцать секунд. Но это… да, это для него слишком. Логично.

— Ладно, можешь их игнорировать, — говорит Элла, снова беря меня за руку. — Мы уже довольно близко. — Я чувствую, как ее энтузиазм нарастает с новой силой, ее глаза светятся, когда она вглядывается вперед.

— Так… что изменилось вчера? — спрашиваю я ее. — Чтобы все это устроить?

Элла смотрит вверх. — Что ты имеешь в виду?

— Вчера Нурия сказала мне, что по ряду разных причин свадьба для нас была практически невозможна. Но сегодня… — я оглядываюсь вокруг, на массу людей, жертвующих часами своей работы и жизни, чтобы помочь организовать это мероприятие — …эти проблемы, кажется, больше не актуальны.

— О, — говорит Элла и вздыхает. — Да. Вчера был бардак. Я правда не хотела ничего откладывать, но было просто слишком много разных катастроф, с которыми нужно было разобраться. Потеря нашей одежды была одним препятствием, но попытка провести свадьбу ночью оборачивалась логистическим кошмаром. Я поняла, что мы можем либо пожениться вчера вечером и пойти на компромисс почти во всем, либо перенести на день, и возможно, просто возможно, сделать все как надо…

— На день? — я хмурюсь. — Нурия создала впечатление, что до перепланировки могут пройти месяцы. Она говорила так, будто это функционально невозможно.

— Месяцы? — Элла замирает. — Зачем ей это говорить?

— Должно быть, ты ее реально разозлил, — говорит Кенджи, его смех эхом разносится вокруг. — Нурия знала, что Джульетта не стала бы откладывать свадьбу так надолго. Она, наверное, просто тебя мучила.

— В самом деле. — Это открытие заставляет меня нахмуриться. Похоже, я нажил двух очень могущественных врагов в лице ее и Сэма.

— Эй… Мне жаль, что она тебе это сказала, — мягко говорит Элла, обнимая меня сбоку, пока мы идем. Я обвиваю рукой ее плечи, прижимая ее покрепче к себе.

— Думаю, Нурия слишком увлеклась легендой прикрытия, — говорит она. — Я понятия не имела, что ты думал, будто мы можем отложить свадьбу так далеко в будущем. Только сейчас понимаю, что вчерашний день, наверное, был для тебя довольно тяжелым.

— Не был, — лгу я, нежно обхватывая затылок ее головы, мои пальцы вплетаются в шелк ее волос. Я изучаю ее лицо, пока она смотрит на меня, замечая тогда, как солнце меняет ее глаза; ее радужки на свету кажутся более зелеными. В темноте — синими. — Все было нормально.

Элла не покупается на это.

Ее руки скользят по моим бедрам, когда она отстраняется, задерживаясь, прежде чем отпустить. — Я была так занята попытками все устроить, что даже не…

Она обрывает себя, ее эмоции меняются без предупреждения.

— Эй, — говорит она. — А это что?

— Что что?

— Это, — говорит она, нежно тыча в мою брючину таким образом, что Кенджи будет неделями это переживать. — Эта коробка.

— О.

Я внезапно и полностью останавливаюсь, сердце колотится, в то время как толпа обтекает нас, несколько человек кричат поздравления, проходя мимо. Кто-то в какой-то момент водружает самодельную тиару на голову Эллы, которую она принимает с милостивым кивком, прежде чем незаметно стянуть ее с волос.

Кажется, они знают, что лучше до меня не дотрагиваться.

Вдалеке я слышу, как Уинстон хлопает в ладоши. — Ладно, народ, мы в основном на месте. Джульетта, ты и Уорнер буд… Погоди, а где Джульетта?

— Я здесь сзади!

— Какого черта ты там сзади? — кричит Кенджи.

Я слышу сдержанное ворчание Уинстона, еще более раздраженные слова Кенджи; все это сопровождается успокаивающими звуками, издаваемыми их партнерами. Эта последовательность была бы комичной, будь я в настроении смеяться.

Вместо этого я превратился в камень.

— Мы скоро будем! — успокаивает их Элла. — Можете начинать готовить место без нас!

— Готовить без вас? Если я узнаю, что это был твой план с самого начала, принцесса, Назира надерёт тебе задницу.

— Я точно не буду, — весело кричит она. — На самом деле, я полностью поддерживаю вас двоих в срывании одежды друг с друга, если это то, что вы планировали!

— О боже, Назира…

— Что?

— Не поощряй их, — одновременно кричат Кенджи и Уинстон.

— Почему нет? — говорит Брендан. — Я считаю, это романтично.

Они еще немного препираются, в то время как мой разум кружится. Я чувствую очертания коробки у своей ноги острее, чем когда-либо, квадратное пятно жара на коже.

Это происходит не по порядку.

Мне удается утешить себя напоминанием, что все в наших отношениях развивалось нетрадиционным путем; мне не следует слишком удивляться, обнаружив, что и здесь дела идут не по плану.

С другой стороны, у меня и правда не было плана.

В идеальном сценарии я бы сделал ей предложение с кольцом; оно уже должно было быть на ее пальце. Вместо этого мы сейчас быстро приближаемся к самой свадьбе, а я еще не отдал его ей. И хотя мне приходит в голову, что я мог бы найти способ уклониться от ее любопытства прямо сейчас, я не уверен, что есть смысл это затягивать. Я понятия не имею, куда мы идем. Я не знаю, что будет дальше.

У меня позже может даже не быть времени сделать это как следует.

Я сглатываю, с трудом, пытаясь подавить свое беспокойство. Не знаю, почему я так нервничаю.

Это неправда.

Я знаю, почему нервничаю. Я боюсь, что оно ей не понравится, и я не знаю, что буду делать, если она его возненавидит. Полагаю, мне придется вернуть его. Мне придется жениться на ней без кольца, все время признавая, что я идиот астрономических масштабов, который даже не смог выбрать приличное кольцо для своей невесты.

Это воображение вызывает во мне волну страха настолько сильную, что я закрываю глаза от его мощи.

— Аарон, — говорит Элла, и мои глаза распахиваются, возвращая меня в настоящее.

Она улыбается мне.

Элла, понимаю я, уже знает, что в коробке.

Почему-то это заставляет меня нервничать еще больше. Я оглядываюсь, ища спокойствия, и с опозданием на такт осознаю, что мы одни. Толпа рассеялась вдали за нами, и, наблюдая, как они исчезают — их тела становятся меньше с каждой секундой — я только тогда понимаю, что понятия не имею, где мы находимся.

Я оцениваю окрестности: неподалеку есть асфальтированные дороги и тротуары, увядающие деревья, посаженные на равных интервалах. Воздух пахнет иначе — резче — и солнце кажется ярче, не стесненное густыми лесами. Я слышу знакомую трель птичьей песни и снова вглядываюсь в небо, пытаясь сориентироваться. Мой разум ищет в себе карты, чертежи, старую информацию. Эта местность выглядит менее дикой, чем Убежище, обнаженной. Я почти уверен, что мы, должно быть, вторгаемся на старую, нерегулируемую территорию, но поскольку мы, кажется, все еще находимся в пределах границы защиты Нурии, это не может быть возможным. Огни, обозначающие наше пространство от внешнего мира, четко видны.

— Где мы? — спрашиваю я. На мгновение мои нервы забыты. — Это не…

— Мы можем добраться до этого через секунду, — говорит Элла, все еще улыбаясь. Она бросает самодельную тиару на землю и делает шаг вперед, медленно проводя рукой вверх по моему бедру, обводя слабый круг вокруг отпечатка коробки. — Но сначала, чувствую, у меня нет выбора, кроме как сделать ужасную шутку о том, что нашла что-то твердое в твоих штанах.

Я провожу рукой по лицу, смущенно. — Пожалуйста, не надо.

Элла борется, чтобы быть серьезной, прикусывая губу, чтобы не улыбнуться. Она изображает, как запирает рот на ключ и выбрасывает его.

Я на самом деле смеюсь тогда, после чего вздыхаю, на мгновение уставившись вдаль.

— Итак. Что в коробке? — спрашивает она, ее радость настолько яркая, что ослепляет. — Это для меня?

— Да.

Когда я не делаю ни малейшего движения, чтобы извлечь предмет, она хмурится.

— Я могу… взять его?

С великой неохотой я вытаскиваю маленькую бархатную коробочку из кармана, сжимая ее так долго, что она наконец тянется к моей руке. Нежно она обхватывает мои кулаки своими маленькими пальцами.

— Аарон, — говорит она. — Что не так?

— Ничего. — Я делаю глубокий вдох. — Ничего не так. Я просто… — Я заставляю себя раскрыть для нее ладонь, сердце все еще колотится. — Я правда надеюсь, что оно тебе понравится.

Она улыбается, забирая коробку. — Уверена, я его полюблю.

— Ничего страшного, если не понравится. Ты не обязана его любить. Если возненавидишь, я всегда могу купить тебе что-то другое…

— Знаешь, я не привыкла видеть тебя таким нервным. — Она склоняет голову набок. — Это довольно мило.

— Я чувствую себя идиотом, — говорю я, пытаясь и не способный улыбнуться. — Хотя я рад, что тебе это забавно.

Она открывает коробку, пока я это говорю, не давая мне времени собраться, прежде чем ахнуть, ее глаза расширяются от изумления. Она закрывает рот одной рукой, ее эмоции настолько необузданны, что я едва могу их прочитать. Слишком много всего сразу: шок, счастье, недоумение…

Усилие ничего не сказать почти лишает меня рассудка.

— Где ты это взял? — говорит она, наконец убирая руку от лица. Осторожно она вытягивает обручальное кольцо из гнезда, внимательно изучая его, прежде чем уставиться на меня. — Я никогда ничего подобного не видела.

— Я заказал его, — удается сказать мне, мое тело все еще настолько напряжено, что трудно говорить. Она не сказала, нравится ли оно ей, а значит, тиски вокруг моей груди отказываются разжиматься.

Тем не менее, я заставляю себя забрать сверкающую вещицу у нее, с большой осторожностью беря ее левую руку в свою. Мои собственные руки чудесным образом не дрожат, когда я надеваю кольцо на ее безымянный палец.

Размер, как я и знал, идеален.

Я снял необходимые мерки, пока она крепко спала, все еще восстанавливаясь в медицинской палатке.

— Ты заказал его? — Элла смотрит на свою руку, кольцо преломляет свет, рассыпая цвет повсюду. Центральный камень большой, но не кричаще, и ей прекрасно подходит.

По крайней мере, я так думаю.

Я наблюдаю за ней, пока она изучает кольцо, поворачивая руку то влево, то вправо. — Как ты его заказал? — спрашивает она. — Когда? Я думала, внутри будет простое свадебное кольцо, я не думала…

— Свадебное кольцо внутри есть. Там два кольца.

Она тогда смотрит на меня, и я впервые вижу, что ее глаза блестят от слез. Это зрелище пронзает меня прямо в сердце, но приносит с собой надежду на облегчение. Возможно, это единственный раз в моей жизни, когда я был счастлив видеть ее плачущей.

С великим трепетом Элла снова открывает бархатную коробку, медленно извлекая из ее глубин свадебное кольцо.

Она поднимает его к небу дрожащей рукой, разглядывая детали. Матовая золотая лента напоминает веточку, настолько нежную, что выглядит почти так, как будто она выкована из нити. Оно поблескивает на солнце, два изумрудных листочка ярко выделяются на бесконечной ветви.

Она надевает его на палец, тихо ахая, когда оно занимает свое место. Оно было разработано, чтобы идеально сочетаться с обручальным кольцом.

— Листочки… должны быть… как мы, — говорю я, слыша, как глупо это звучит вслух. Как совершенно банально.

Я внезапно ненавижу себя.

Тем не менее, Элла ничего не говорит, и я больше не могу сдерживать вопрос. — Тебе нравится? Если не нравится, я всегда могу…

Она захлопывает коробку и бросается мне на шею, обнимая так крепко, что я чувствую влажное прикосновение ее щеки к моей челюсти. Она отстраняется, чтобы осыпать мое лицо поцелуями, наполовину смеясь при этом, смахивая слезы дрожащими руками.

— Как ты вообще можешь такое спрашивать? — говорит она. — У меня никогда в жизни не было ничего столь прекрасного. Я обожаю эти кольца. Обожаю их безумно. И я знаю, ты, наверное, не думал об этом, когда заказывал их — потому что ты бы не подумал — но изумруды напоминают мне твои глаза. Они потрясающие.

Я моргаю от этого, удивленный. — Мои глаза?

— Да, — тихо говорит она, ее выражение смягчается. — И ты прав. Они действительно как мы. Мы росли навстречу друг другу с противоположных сторон одного и того же пути с самого начала, не так ли?

Облегчение накрывает меня, как опиум.

Я притягиваю ее к себе в объятия, зарываюсь лицом в ее шею, прежде чем поцеловать ее — сначала нежно — и наши медленные, обжигающие прикосновения быстро превращаются во что-то совсем иное. Элла снова засовывает руку под мою рубашку, моя кожа нагревается под ее прикосновением.

— Я люблю тебя, — шепчет она, целуя мое горло, челюсть, подбородок, губы. — И я никогда не хочу их снимать. — Ее слова сопровождаются страстью настолько глубокой, что я едва могу дышать. Я закрываю глаза, пока ощущения нарастают и кружатся; холодное прикосновение ее колец к моей груди ударяет по моей коже, как спичка.

Желание скоро отключает мой разум.

Когда мы разрываем объятия, я тяжело дышу, расплавленный жар течет по моим венам. Я представляю сценарии, слишком непрактичные для исполнения. Быть с Эллой сегодня утром было похоже на прорыв плотины; я так боялся прикасаться к ней, пока она восстанавливалась, а затем боялся перегрузить ее в последующие дни. Я хотел убедиться, что с ней все в порядке, что она не торопится возвращаться к нормальной жизни, в своем собственном темпе, без того, чтобы кто-то теснил ее личное пространство.

Но теперь…

Теперь, когда она готова — теперь, когда мое тело это помнит — внезапно невозможно насытиться.

— Я так рад, что тебе нравятся кольца, любимая, — шепчу я ей в губы. — Но мне нужно забрать кольцо обратно.

— Что? — говорит она, отстраняясь. Она смотрит на свою руку, мгновенно убитая горем. — Почему?

— Таковы правила. — Я все еще улыбаюсь, когда касаюсь ее лица, проводя костяшками пальцев по ее щеке. — Обещаю, после того как я подарю тебе это кольцо сегодня, я никогда не попрошу его обратно.

Когда она все еще не делает ни малейшего движения, я тянусь, не глядя, к коробке, зажатой в ее правом кулаке.

Она отдает предмет с большой неохотой, вздыхая, когда отступает, чтобы снять свадебное кольцо с пальца. Я открываю возвращенную коробку, представляя ее ей, и после того, как она кладет кольцо обратно в его гнездо, я захлопываю крышку, пряча предмет обратно в карман.

Мое сердце выросло в десять раз за последние несколько минут.

— Нам, наверное, пора идти, если ты хочешь получить это обратно, — говорю я, касаясь ее талии, затем притягивая ее ближе. Мои губы у ее уха, когда я шепчу: — Я собираюсь жениться на тебе сегодня. А затем я собираюсь заниматься с тобой любовью, пока ты не забудешь свое имя.

Элла издает испуганный, прерывистый звук, ее руки сжимают мою рубашку. Она притягивает меня ближе и целует, слегка прикусывая мою нижнюю губу, прежде чем завладеть моим ртом, касаясь меня теперь с новой отчаянностью; с голодом, все еще неутоленным. Она прижимает свое тело к моему, твердое и мягкое спаянные вместе, и я теряю себя в этом, в опьянении от осознания того, насколько сильно она хочет этого.

Меня.

Ее рот горячий и сладкий, ее конечности тяжелеют от удовольствия. Она проводит рукой вниз по передней части моих брюк, и я издаю мучительный звук где-то глубоко в груди. Я беру ее лицо в свои руки, пока она касается меня, целуя глубже, жестче, все еще не в силах найти облегчение. Кажется, она намеренно мучает меня — мучает нас обоих — зная, что мы здесь ничего не можем сделать, зная, что люди ждут нас…

— Элла, — я задыхаюсь, это слово практически мольба, когда я отрываюсь, пытаясь и не способный остудить голову, свои мысли. Я не могу сейчас вернуться в толпу, выглядя так. Я даже не могу мыслить здраво.

Мои мысли дики.

Я не хочу ничего больше, чем раздеть ее догола. Я хочу опуститься на колени и попробовать ее на вкус, свести ее с ума от удовольствия. Я хочу, чтобы она умоляла, прежде чем я доведу ее до оргазма, прямо здесь, посреди ниоткуда.

— Я правда не думаю, что ты понимаешь, что ты со мной делаешь, любимая, — говорю я, пытаясь успокоиться. — Ты понятия не имеешь, как сильно я тебя хочу. Ты не представляешь, что я хочу с тобой сделать прямо сейчас.

Мои слова не имеют желаемого эффекта. Эллу это не останавливает.

Ее желание, кажется, усиливается, с каждой секундой все больше. То, что она вообще может хотеть меня так — что я вообще могу внушать ей такую потребность, какую она внушает мне…

Это все еще кажется невозможным.

И это вызывает зависимость.

— Ты не представляешь, — тихо говорит она, — как ты заставляешь меня чувствовать себя, когда смотришь на меня так.

Я делаю глубокий, неустойчивый вдох, когда она снова прикасается ко мне, проводя руками вниз по ее телу, прежде чем засунуть руку под ее свитер, вверх по изгибу ее ребер. Она ахает, когда я скольжу по мягкой, тяжелой округлости ее грудей, ее тело мгновенно отзывается на мое прикосновение.

Ее кожа здесь, как и везде, как атлас.

— Боже, — выдыхаю я. — Мне всегда тебя мало.

Элла качает головой, даже закрывая глаза, сдаваясь моим рукам. — Кенджи был прав, — говорит она, задыхаясь. — Нас нельзя оставлять наедине.

Я медленно целую ее шею, пробуя ее на вкус, пока она не застонет, недостаточно, чтобы оставить след. Она тогда тянется ко мне, ее собственные руки хватаются за пуговицу моих брюк. В своем бреду я позволяю этому случиться, забывая на мгновение, где мы находимся или что нам нужно делать, пока не чувствую, как ее мягкие пальцы обхватывают меня — прохладная рука на моей лихорадочной коже — и моя голова чуть не загорается.

Я в шаге от того, чтобы потерять рассудок. Я хочу стянуть с нее свитер. Я хочу расстегнуть ее бюстгальтер. Я хочу, чтобы она разделась передо мной, прежде чем я…

Это безумие.

Здравый смысл возвращается ко мне только через жестокое, мучительное возвращение самообладания, как раз достаточное, чтобы положить руку на ее, заставляя себя дышать медленно.

— Мы не можем делать это здесь, — говорю я, ненавидя себя даже в момент произнесения. — Не здесь. Не сейчас.

Она тогда оглядывается, словно выходя из сна, реальный мир постепенно возвращается в фокус. Я пользуюсь ее отвлечением, чтобы привести себя в порядок, пораженный, осознав, что был всего в нескольких мгновениях от того, чтобы совершить что-то безрассудное.

Разочарование Эллы ощутимо.

— Мне нужно отвести тебя в постель, любимая, — говорю я, мой голос все еще хриплый от желания. — Мне нужны часы. Дни. Наедине с тобой.

Она кивает, ее кольцо ловит свет, когда она тянется ко мне, обмякнув у меня на груди. — Да. Пожалуйста. Я правда надеюсь, ты не планируешь засыпать сегодня ночью.

Я смеюсь над этим, звук все еще немного дрожит. — Однажды у нас будет настоящая кровать, — говорю я, целуя ее в лоб. — И тогда, сомневаюсь, я вообще когда-нибудь снова усну.

Элла внезапно резко отстраняется.

Ее глаза расширяются от чего-то вроде понимания, затем восторга. Она почти подпрыгивает на месте, прежде чем взять меня за руку, и лишь с резким восклицанием возбуждения тащит меня вперед.

— Подожди… Элла…

— У меня все еще есть кое-что, что нужно тебе показать! — кричит она и бросается бежать.

У меня нет выбора, кроме как бежать за ней.

Сначала я слышу только смех Эллы, беззаботную радость свободного мгновения. Ее волосы развеваются вокруг нее, пока она бежит, струясь на солнце. Мне нравится это зрелище больше, чем я могу объяснить; она бежит через несколько оставшихся футов неосвоенной земли в центр заброшенной улицы, со всей необузданностью ребенка. Я настолько заворожен этой сценой, что проходит мгновение, прежде чем я регистрирую отдаленный скрип не смазанной петли: повторение стали, истирающей саму себя. Мои ноги наконец касаются асфальта, когда я следую за ней по заброшенной дороге, удар моих ботинок о землю означает внезапную смену места твердыми, определенными ударами. Солнце палит меня, пока я бегу, удивляя своей суровостью, свет не ослабленный ни облаками, ни кронами деревьев. Я замедляюсь, когда отдаленный вой становится громче, и когда источник этого завывания наконец появляется в поле зрения, я резко останавливаюсь.

Детская площадка.

Ржавая и заброшенная, набор качелей скрипит, когда ветер раскачивает их пустые сиденья.

Я видел подобное раньше; детские площадки были обычным явлением во времена до Упорядочивания; я видел множество их во время своих туров по старой нерегулируемой территории. Их чаще всего строили в районах, где существовали большие скопления домов. В кварталах.

Детские площадки, как известно, не встречались случайно возле густо залесенных территорий вроде Убежища, и их не строили без причины посреди ниоткуда.

Не в первый раз я отчаянно пытаюсь понять, где мы находимся.

Я подхожу ближе к ржавеющей конструкции, удивленный, почувствовав отчетливую нехватку сопротивления, когда ступаю на эту зловещую игровую площадку. Площадка построена поверх материала, который немного пружинит, когда я иду; кажется, он сделан из чего-то вроде резины, окруженный в остальном бетонной брусчаткой, закрепленной металлическими скамейками, краска облезает острыми лентами. За границами протянулись длинные участки голой земли, где, без сомнения, когда-то процветали трава и деревья.

Я хмурюсь.

Это не может быть никакой частью Убежища — и все же нет никаких сомнений, что мы все еще в пределах юрисдикции Нурии.

Я тогда оглядываюсь, ища Эллу.

Я мельком замечаю ее, прежде чем она снова исчезает за еще одной плохо заасфальтированной дорогой — асфальт древний и потрескавшийся — и молча ругаю себя за то, что отстал. Я уже собираюсь пересечь то, что кажется остатками перекрестка, когда внезапно она возвращается, ее далекая фигура мчится в поле зрения, прежде чем остановиться.

Она заметила, что меня нет.

Это маленький жест — я понимаю это даже в момент реакции — но он все равно заставляет меня улыбнуться. Я наблюдаю за ней, пока она крутится на месте, выискивая меня на улице, и поднимаю руку, чтобы дать ей знать, где я. Когда наши глаза наконец встречаются, она подпрыгивает на месте, маша мне, чтобы я шел вперед.

— Быстрее, — кричит она, сложив ладони рупором у рта.

Я преодолеваю расстояние между нами, анализируя окрестности по пути. Старые уличные знаки были изуродованы настолько полностью, что теперь стали бессмысленными, но осталось несколько светофоров, все еще висящих через определенные интервалы. Реликвии старой системы громкоговорителей, установленной в первые дни Упорядочивания, также уцелели, зловещие черные коробки все еще прикреплены к фонарным столбам.

Значит, люди здесь жили.

Когда я наконец догоняю Эллу, я беру ее за руку, и она сразу же тащит меня вперед, даже слегка запыхавшись. Бегать Элле всегда было труднее, чем мне. Тем не менее, я сопротивляюсь ее попыткам тащить меня.

— Любимая, — говорю я. — Где мы?

— Я не собираюсь тебе говорить, — говорит она, сияя. — Хотя у меня такое чувство, что ты уже догадался.

— Это нерегулируемая территория.

— Да. — Она улыбается ярче, затем тускнеет. — Ну, вроде того.

— Но как…

Она качает головой, прежде чем снова попытаться потянуть меня вперед, теперь с большим трудом. — Пока никаких объяснений! Давай, мы уже почти на месте!

Ее энергия настолько игрива, что заставляет меня смеяться. Я наблюдаю за ней мгновение, пока она пытается сдвинуть меня, ее усилия не хуже, чем у мультяшного персонажа. Представляю, что это должно ее раздражать — не иметь возможности использовать свои силы на мне, но затем я напоминаю себе, что Элла никогда бы так не поступила, даже если бы могла; она никогда бы не подавила меня, просто чтобы получить желаемое. Это не в ее характере.

Она есть и всегда была лучшим человеком, чем я когда-либо буду.

Я тогда впитываю ее, ее глаза сверкают на солнце, ветер треплет ее волосы. Она — видение красоты, ее щеки раскраснелись от чувств и напряжения.

— Аарон, — говорит она, притворяясь злой. Не думаю, что продуктивно говорить ей об этом, но я нахожу это очаровательным. Когда она наконец отпускает мою руку, она вскидывает руки в знак поражения.

Я улыбаюсь, убирая ветром взлохмаченную прядь волос за ее ухо; ее притворный гнев быстро рассеивается.

— Ты правда не хочешь рассказать мне ничего о том, куда мы идем? — спрашиваю я. — Ни единой детали? Мне нельзя задать даже один уточняющий вопрос?

Она качает головой.

— Понятно. И есть ли какая-то особенная причина, почему наше место назначения — такая тщательно охраняемая тайна?

— Это был вопрос!

— Верно. — Я хмурюсь, щурясь вдаль. — Да.

Элла упирает руки в бока. — Ты собираешься задать мне еще один вопрос, да?

— Я просто хочу знать, как Нурии удалось включить нерегулируемую территорию в свою защиту. Мне также хотелось бы знать, почему никто не сказал мне, что у нее были планы сделать подобное. И почему…

— Нет, нет, я не могу ответить на эти вопросы, не испортив сюрприз. — Элла выдыхает, раздумывая. — Что, если я пообещаю объяснить все, когда мы доберемся до места?

— Сколько еще осталось идти?

— Аарон.

— Ладно, — говорю я, сдерживая смех. — Ладно. Больше никаких вопросов.

— Клянешься?

— Клянусь.

Она восклицает от восторга, прежде чем быстро поцеловать меня в щеку, и затем снова берет меня за руку. На этот раз я позволяю ей тащить себя вперед, следуя за ней, без лишних слов, на немаркированную дорогу.

Улица изгибается по мере нашего движения, даже теперь не желая раскрывать наше место назначения. Мы игнорируем тротуары, поскольку машин здесь не ожидается, но все же кажется странным идти посередине улицы, наши ноги следуют по поблекшим желтым линиям другого мира, по пути избегая выбоин.

Здесь больше деревьев, чем я ожидал, больше зеленых листьев и участков живой травы, чем я думал, что найдем. Это пережитки другого времени, все еще умудряющиеся выживать, как-то, несмотря ни на что. Вялая зелень, кажется, множится, чем дальше мы идем, полуголые деревья, посаженные по обе стороны от изрытой дороги, сцепляют ветви над головой, образуя жуткий туннель вокруг нас. Солнечный свет пробивается сквозь деревянное переплетение наверху, отбрасывая калейдоскоп света и тени на наши тела.

Я знаю, что мы, должно быть, приближаемся к месту назначения, когда энергия Эллы меняется, ее эмоции — смесь радости и нервов. Вскоре мертвая дорога наконец открывается на просторный вид — и я резко останавливаюсь.

Это жилая улица.

Чуть меньше дюжины домов, каждый в нескольких футах друг от друга, разделенные мертвыми, квадратными лужайками. Мое сердце бешено колотится в груди, но это не то, чего я раньше не видел. Это видение ушедшей эпохи; эти дома, как и многие другие на нерегулируемой территории, находятся в различных стадиях разрушения, поддаваясь времени, погоде и забвению. Крыши обрушиваются, стены заколочены, окна разбиты, входные двери висят на петлях, все они наполовину разрушены. Это похоже на многие другие кварталы по всему континенту, за одним исключительным отличием.

В центре — дом.

Не просто здание — не строение — а дом, спасенный из обломков. Его покрасили в простой, изысканный оттенок белого — не слишком белый — его стены и крыша отремонтированы, входная дверь и ставни — бледного шалфейно-зеленого цвета. Это зрелище вызывает у меня дежавю; я сразу же вспоминаю другой дом другой эпохи, в другом месте. Голубой, как яйцо малиновки.

Разница между ними, однако, как-то ощутима.

Старый дом моих родителей был немногим больше, чем кладбище, музей тьмы. Этот дом ярок от возможностей, окна большие и блестящие, а за ними: люди. Знакомые лица и тела, толпящиеся вместе в передней комнате. Если напрячься, можно услышать их приглушенные голоса.

Это должно быть каким-то сном.

Лужайка отчаянно нуждается в поливе, единственное дерево на переднем дворе медленно увядает на солнце. В боковом переулке виднеется пара ржавых мусорных баков, где уличная кошка, ставшая сюрпризом, нежится в полосе солнечного света. Не припоминаю, когда в последний раз видел кошку. Я чувствую, будто шагнул в машину времени, в видение будущего, которое мне говорили, что я никогда не получу.

— Элла, — шепчу я. — Что ты сделала?

Она сжимает мою руку; я слышу ее смех.

Я медленно поворачиваюсь к ней лицом, богатство чувств поднимается внутри меня с силой настолько великой, что это пугает меня.

— Что это? — спрашиваю я, едва способный говорить. — На что я смотрю?

Элла делает глубокий вдох, выдыхая, когда складывает руки вместе. Она нервничает, понимаю я.

Это изумляет меня.

— У меня была эта идея очень давно, — говорит она, — но тогда она была неосуществима. Я всегда хотела, чтобы мы могли вернуть эти старые кварталы; всегда казалось такой тратой потерять их совсем. Нам все еще придется снести большинство из них, потому что большая часть слишком сильно разрушена для ремонта, но это значит, что мы можем и перепроектировать лучше — и это значит, что мы можем связать все это с новым инфраструктурным пакетом, создавая рабочие места для людей.

— Я, кстати, вела переговоры с нашим новым подрядчиком-градостроителем. — Она напряженно улыбается. — Я не успела рассказать тебе об этом вчера. Мы надеемся отстроить эти районы поэтапно, отдавая приоритет переселению инвалидов, пожилых и людей с особыми потребностями. Упорядочивание делало все возможное, чтобы сбросить тех, кого они считали непригодными, в лечебницы, а это значит, что ни одно из построенных ими поселений не предусматривало условий для старых, немощных или всех сирот — что, в смысле… конечно, ты и так все это знаешь. — Она резко отводит взгляд при этом, крепко обнимая себя. Когда она снова поднимает глаза, меня поражает сила ее горя и благодарности.

— Я правда не думаю, что говорила тебе спасибо достаточно за все, что ты сделал, — говорит она, ее голос срывается, пока она говорит. — Ты не представляешь, как много это для меня значило. Спасибо. Огромное.

Она бросается мне в объятия, и я крепко держу ее, все еще ошеломленный до молчания. Я чувствую все ее эмоции разом, любовь, боль и страх, понимаю, за будущее. Мое сердце долбит в груди, как отбойный молоток.

Эллу всегда глубоко волновало благополучие пациентов лечебниц. После возвращения Сектора 45 мы с ней засиживались допоздна, разговаривая о ее мечтах о переменах; она часто говорила, что первое, что она сделает после падения Упорядочивания, — найдет способ вновь открыть и укомплектовать старые больницы — в ожидании немедленного перевода жителей лечебниц.

Пока Элла восстанавливалась, я лично запустил эту инициативу.

Мы начали укомплектовывать вновь открытые больницы не только вернувшимися врачами и медсестрами из поселений, но и поставками и солдатами из штаб-квартир местных секторов по всему континенту. План — оценить каждого пациента лечебницы, прежде чем решать, нуждается ли он в продолжении медицинского лечения и/или физической реабилитации. Любые здоровые и дееспособные среди них будут выпущены на попечение живых родственников или же им найдут безопасное жилье.

Элла благодарила меня за это тысячу раз, и каждый раз я уверял ее, что мои усилия были, в лучшем случае, символическими.

Тем не менее, она отказывается верить мне.

— На всем свете нет никого, похожего на тебя, — говорит она, и я практически чувствую, как ее сердце бьется между нами. — Я так благодарна тебе.

Эти слова причиняют мне острую боль, удовольствие, от которого трудно дышать. — Я — ничто, — говорю я ей. — Если мне удается быть хоть чем-то, то только благодаря тебе.

— Не говори так, — говорит она, обнимая меня крепче. — Не говори о себе в таком ключе.

— Это правда.

Я никогда бы не смог сделать все так быстро для нее, если бы Элла уже не завоевала лояльность военного контингента, достижение, управляемое почти исключительно через слухи и сплетни относительно ее обращения с солдатами из моего старого сектора.

За свое короткое пребывание у власти в 45-м Элла предоставляла солдатам отпуск для воссоединения с семьями, выделяла тем, у кого были дети, большие пайки, и отменила казнь как наказание за любое нарушение, мелкое или крупное. Она регулярно отмахивается от этих перемен, как будто они — ничто. Для нее это были случайные заявления, сделанные за едой, молодая женщина, размахивающая вилкой, пока она негодовала против фундаментальных достоинств, которых лишали наших солдат.

Но эти перемены были радикальными.

Ее безотказное сострадание даже к самым низшим пехотинцам завоевало Элле преданность по всему континенту. В конце концов, потребовалось мало усилий, чтобы убедить наших североамериканских пехотинцев и пехотинок принимать приказы от Джульетты Феррарс; они быстро двигались, когда я просил их сделать это от ее имени.

Их начальство, однако, оказалось совсем другой борьбой.

Даже так, Элла еще не видит, какой властью она обладает, или насколько значительно ее точка зрения меняет жизни столь многих. Она, как следствие, отказывает себе в любых притязаниях на заслуги; приписывая свои решения тому, что она называет «базовым пониманием человеческой порядочности». Я говорю ей снова и снова, как редко встретишь среди нас тех, кто сохранил такую порядочность. Еще меньше осталось тех, кто может выйти за пределы собственных трудностей достаточно долго, чтобы стать свидетелем страданий других; и уж совсем немногие — кто сделает что-либо по этому поводу.

То, что Джульетта Феррарс не способна видеть себя исключением, — часть того, что делает ее необыкновенной.

Я делаю глубокий, успокаивающий вдох, держа ее, все еще изучая дом вдалеке. Я слышу приглушенный звук смеха, суету движения. Где-то открывается дверь, затем захлопывается, выпуская звук и гам, голоса становятся громче.

— Куда вы хотите эти стулья? — слышу я чей-то крик, последующий ответ слишком тихий, чтобы его разобрать.

Эмоциональные толчки продолжают разбивать меня.

Они готовят место для нашей свадьбы, понимаю я.

В нашем доме.

— Нет, — шепчет Элла у моей груди. — Это неправда. Ты заслуживаешь всего хорошего в мире, Аарон. Я люблю тебя больше с каждым днем, и я даже не думала, что это возможно.

Это заявление почти убивает меня.

Элла отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза, теперь сражаясь со слезами, и я едва могу смотреть на нее из страха, что могу сделать то же самое.

— Ты никогда не жалуешься, когда я хочу есть каждый прием пищи со всеми. Ты никогда не жалуешься, когда мы проводим часы в Тихой палатке вечером. Ты никогда не жалуешься на сон на полу нашей больничной комнаты, что ты делал каждую ночь последние четырнадцать ночей. Но я тебя знаю. Я знаю, что это должно тебя убивать. — Она делает резкий вдох, и внезапно не может встретиться со мной взглядом.

— Тебе нужна тишина, — говорит она. — Тебе нужно пространство и уединение. Я хочу, чтобы ты знал, что я это знаю — что я тебя вижу. Я ценю все, что ты делаешь для меня, и я вижу это, я вижу это каждый раз, когда ты жертвуешь своим комфортом ради моего. Но я тоже хочу заботиться о тебе. Я хочу дать тебе покой. Я хочу дать тебе дом. Со мной.

За моими глазами стоит пугающий жар, чувство, которое я всегда заставляю себя убивать любой ценой, и которое сегодня я не способен победить полностью. Это слишком; я чувствую себя слишком переполненным; я — слишком много вещей. Я отвожу взгляд и делаю резкий вдох, но мой выдох неровен, мое тело неустойчиво, сердце дико.

Элла поднимает глаза, сначала медленно, ее выражение смягчается при виде моего лица.

Интересно, что она видит во мне тогда. Интересно, способна ли она видеть прямо сквозь меня даже сейчас, и тогда я удивляюсь самому этому размышлению. Элла — единственная, кто когда-либо задавался вопросом, являюсь ли я чем-то большим, чем кажусь.

Тем не менее, я могу только качать головой, не доверяя себе говорить.

Элла испытывает резкий укол страха в последовавшей тишине и прикусывает губу, прежде чем спросить: — Я ошиблась? Ты ненавидишь его?

— Ненавижу? — Я полностью отстраняюсь от нее при этом, обретая голос только по мере того, как странная паника охватывает меня, затрудняя дыхание. — Элла, я не… Я ничего не сделал, чтобы заслужить тебя. То, как ты заставляешь меня чувствовать — то, что ты говоришь мне… Это ужасающе. Я продолжаю думать, что мир поймет, в любую секунду, насколько совершенно я недостоин. Я продолжаю ждать, что произойдет что-то ужасное, что-то переустановит весы и вернет меня в ад, где я принадлежу, и тогда все это просто исчезнет. Ты просто исчезнешь. Боже, одна мысль об этом…

Элла качает головой. — Ты и я… Аарон, такие люди, как мы, думают, что хорошие вещи исчезнут, потому что так всегда и было. Хорошие вещи никогда не длились в нашей жизни; счастье никогда не длилось. И как-то так мы можем ожидать только того, что испытали.

У меня сейчас полномасштабная тревога, мое предательское тело отключается, и Элла берет мои руки, якоря меня.

Я смотрю ей в глаза, даже когда мое сердце бешено колотится.

— Но знаешь, что я поняла? — говорит она. — Я поняла, что у нас есть сила разорвать эти циклы. Мы можем выбирать счастье для себя и друг для друга, и если мы будем делать это достаточно часто, это станет нашей новой нормой, вытеснив прошлое. Счастье перестанет казаться странным, если мы будем видеть его каждый день.

— Элла…

— Я люблю тебя, — говорит она. — Я всегда любила тебя. Я никуда не уйду.

Я тогда принимаю ее в свои объятия, притягивая ее плотно к себе, вдыхая знакомый запах. Когда она здесь, прямо здесь, дышать становится намного легче. Она настоящая, когда в моих руках.

— Я даже не знаю, как благодарить тебя за это, — шепчу я в ее волосы, закрывая глаза от жара в голове, в груди. — Ты не представляешь, что это значит для меня, любимая. Это величайший подарок, который кто-либо когда-либо дарил мне.

Она тогда смеется, мягко и нежно.

— Не благодари меня пока, — говорит она, заглядывая вверх. — Дому еще требуется много работы. Снаружи он сейчас в довольно хорошем состоянии, но внутри все еще своего рода катастрофа. Нам удалось подготовить вовремя только одну из комнат, но это было…

— Нам? — Я откидываюсь назад, хмурясь.

Элла громко смеется при виде выражения моего лица. — Конечно, нам, — говорит она. — Ты думал, я все это сделала в одиночку? Все помогали. Они все пожертвовали так много своего времени, чтобы устроить это для тебя.

Я качаю головой. — Если люди помогали, они делали это для тебя, — указываю я. — Не для меня.

— Они тоже заботятся о тебе, Аарон.

— Это очень щедрая ложь, — говорю я, теперь улыбаясь.

— Это не ложь.

— Возможно, самая большая ложь, которую ты когда-либо говорила.

— Нет! Даже Иан помог. Он научил меня, как возводить каркас стены — и он был так терпелив — и ты же знаешь, что он ко мне чувствует. Даже Нурия помогала. Ну, особенно Нурия. Мы бы не смогли сделать ничего из этого без Нурии.

Я нахожу это особенно удивительным, учитывая ее неприкрытую ненависть к моему существованию. — Она включила эту территорию в свою защиту? Только ради меня?

Элла кивает, затем хмурится. — Ну. Да. В смысле, вроде того. Это также часть более масштабного плана.

Я улыбаюсь шире при этом. — В самом деле, — говорю я.

Участие Нурии — и участие остальных — имеет гораздо больше смысла, если этот проект действительно является одной маленькой частью более широкой инициативы, хотя я оставляю это при себе. Элла, кажется, неспособна поверить, насколько все здесь меня ненавидят, и мне не хочется разубеждать ее в этом.

— Мы собираемся построить кампус для Убежища, — объясняет она, — и это первая фаза. У нас были разведчики, которые провели кучу выездов на места заранее; это лучшие и наиболее функциональные дома в окрестностях, потому что некоторые из них использовались в различных целях местным сектором ЦЦР и ее подчиненными.

Я приподнимаю брови, заинтригованный.

Элла никогда не рассказывала мне об этом. Она явно скрывала этот проект от меня несколько дней — что и настораживает, и нет. Часть меня облегчена, наконец понимая дистанцию, которую я чувствовал между нами, в то время как другая часть меня желает, чтобы я был вовлечен.

— Так что, да, мы вернули несколько десятков акров нерегулируемой территории здесь, — говорит она. — Все из которых, вплоть до пары недель назад, находились под военным контролем. Я решила, что пока нам нужна абсолютная безопасность — а это может продлиться какое-то время — мы не можем жить, как в тюрьме. Нам нужно будет расширить Убежище и дать нашим людям здесь настоящую, жизнеспособную жизнь.

— Путь к восстановлению будет долгим, — добавляет Элла со вздохом. — Работа будет адской. Самое меньшее, что я могу сделать — это дать надлежащее укрытие, уединение и удобства тем, кто посвящает свою жизнь его восстановлению. Я хочу сначала отстроить все дома в этом районе. Затем я хочу построить школы и настоящую больницу. Мы можем сохранить часть оригинальной неосвоенной земли, превратив ее в парки. Я надеюсь, что однажды это станет частным кампусом — новой столицей — по мере того, как мы будем отстраивать мир. А затем, может быть, однажды, когда станет безопаснее, мы сможем опустить наши стены и воссоединиться с широкой публикой.

— Вау.

Я отрываюсь от нее на мгновение, чтобы оглядеть улицу вверх и вниз, затем вдаль. То, что она описывает, — грандиозное начинание. Не могу поверить, сколько пространства им уже удалось вернуть. — Это замечательная идея, Элла. Правда. Блестящая. — Я снова смотрю на нее, заставляя себя улыбнуться. — Жаль только, что я не мог помочь.

— Я правда, правда хотела рассказать тебе об этом, — говорит она, ее брови смыкаются. — Но я не могла ничего сказать, потому что знала, что ты захочешь прийти посмотреть на местность, а затем ты заметил бы все строительные материалы, и затем ты захотел бы знать, почему так много людей работают так усердно над этим одним домом, и затем ты захотел бы знать, кто будет в нем жить…

— Я бы не задал столько вопросов.

Она бросает на меня строгий взгляд.

— Нет, ты прав. — Я киваю. — Я бы испортил сюрприз.

— ЭЙ!

Я разворачиваюсь на звук знакомого голоса. Кенджи выходит из-за бокового двора дома. В одной руке он держит раскладной стул, а другой размахивает чем-то, похожим на веточку какого-то цветка. — Вы, двое, идете внутрь или как? Брендан жалуется, что мы теряем свет или еще какую-то хрень — он говорит, что солнце будет прямо над головой через пару часов, что, по-видимому, очень плохо для фото? В общем, Назире тоже не терпится; она говорит, что Джи нужно скоро начинать готовиться.

Я смотрю на Кенджи, затем на Эллу, ошеломленный. Она уже выглядит идеально. — Готовиться как?

— Мне нужно надеть платье, — говорит она и смеется.

— И макияж, — кричит Кенджи через улицу. — Назира и Алия говорят, что им нужно сделать ей макияж. И что-то с волосами.

Я замираю. — У тебя есть платье? Но я думал…

Элла целует меня в щеку, прерывая. — Ладно, возможно, в этот день осталось еще несколько сюрпризов.

— Не уверен, что мое сердце выдержит еще сюрпризы, любимая.

— Как тебе такой сюрприз? — говорит Кенджи, прислоняясь к раскладному стулу. — Эта красивая куча дерьма прямо здесь? — Он жестом указывает на ветхий дом по соседству. — Этот — мой.

Это стирает улыбку с моего лица.

— Именно так, приятель. — Кенджи теперь ухмыляется. — Мы будем соседями.

Эллу вскоре уносит вихрь женщин--Назиры, Алии и Лили--которые вылетают из двери роем, поглощая её в своих недрах, прежде чем у меня даже появился шанс как следует попрощаться.

От Эллы остаётся не более чем слабый писк--

И её нет.

Я оказываюсь стоящим в одиночестве перед тем, что всё ещё осознаю как мой собственный дом, мой разум кружится, сердце колотится, когда Кенджи подходит ко мне.

"Давай, чувак", — говорит он, всё ещё улыбаясь. — "У тебя тоже есть дела."

Я смотрю на него. "Какие дела?"

"Ну, во-первых, это для тебя", — говорит он, протягивая мне небольшую веточку, которую я заметил у него в руке ранее. — "Это для лацкана. Это типа, ну знаешь--как--а--"

"Я знаю, что такое бутоньерка", — говорю я чопорно. Я принимаю маленький букетик, с удивлением рассматривая его сейчас. Это одна гардения, уютно устроившаяся на изящной композиции из её собственных глянцевых листьев, стебли перевязаны чёрной лентой, скреплены булавкой. Композиция элегантна и шокирующе ароматна. Гардении, по сути, одни из моих любимых цветов.

Я тогда поднимаю взгляд на Кенджи, не в силах скрыть своё замешательство.

Он пожимает плечами. "Не смотри на меня, братан. Понятия не имею, что это за цветок. Джей просто сказала мне, чего она хотела."

"Подожди." Я хмурюсь на это, с каждой минутой всё больше сбиваясь с толку. "Ты это сделал?"

"Я просто сделал то, о чём она попросила, ясно?" — говорит он, поднимая руки. — "Так что если ты ненавидишь этот цветок, поговори со своей невестой, потому что это не моя вина--"

"Но откуда взялся этот цветок? Я видел у людей цветы раньше, тоже, и не понимал, где--"

"О." Кенджи опускает руки. Он смотрит на меня мгновение, прежде чем сказать: "Старая штаб-квартира сектора. Помнишь, как у вас в 45-м всегда были эти редкие цветочные композиции? Мы никогда не знали, откуда или как их доставляли, но все всегда думали, что странно, что в штабе могут достать модные орхидеи или что-то ещё, тогда как гражданские не могли раздобыть ничего больше одуванчиков. В любом случае, это была идея Джульетты, на самом деле. Она предложила нам разыскать парня с цветами, который раньше выполнял заказы для Восстановления в этой области. Он помог нам достать всё, что нам было нужно--но цветы доставили только поздно прошлой ночью. Ещё одна причина, почему Джей хотела отложить."

"Верно." Я потрясён. "Конечно."

Моё изумление не связано с открытием, что Элла так же впечатляюща и находчива, как я всегда её знал; нет, я просто неспособен поверить, что кто-то пойдёт на такие ухищрения ради меня.

Я всё ещё немного потрясён, пытаясь приколоть цветок к своему свитеру, когда Кенджи снова поднимает руку.

"Э-э, пока не делай этого", — говорит он. — "Пойдём."

"Почему?"

"Потому что, чувак, у нас всё ещё есть дела."

Он поворачивается, чтобы уйти, но я остаюсь прикованным к земле.

"Какие дела?" — спрашиваю я.

"Ну знаешь." Он делает неразборчивый жест, хмурясь на меня. "Свадебные дела?"

Я чувствую, как напрягаюсь. "Если цель моего вопроса ещё не стала для тебя очевидной, Кишимото, позволь мне сейчас быть кристально ясным: я прошу тебя быть конкретным."

Он смеётся над этим. "Ты вообще хоть раз делаешь что-то, о чём тебя просят, не задав сначала миллион вопросов?"

"Нет."

"Верно." Он снова смеётся. "Окей. Ну, Джей, вероятно, будет делать причёску и макияж какое-то время, а значит, ты можешь помочь нам закончить обустройство на заднем дворе. Но сначала у Уинстона для тебя сюрприз."

"Нет, спасибо."

Кенджи моргает. "Что значит, нет, спасибо?"

"Я не хочу больше сюрпризов", — говорю я, моя грудь сжимается при одной мысли об этом. — "Я не вынесу больше сюрпризов."

"Слушай, я честно могу понять, что ты, возможно, чувствуешь сейчас." Он вздыхает. "Твоя голова, наверное, идёт кругом. Я пытался сказать ей--говорил ей, что устраивать свадьбу как сюрприз для человека--не лучшая идея, но как бы то ни было. Она просто делает по-своему. В любом случае, это хороший сюрприз, обещаю. Плюс, я могу провести тебе небольшую экскурсию по твоему новому месту."

Именно эта последняя фраза выкорчёвывает меня с места, где я стою.

К дому ведёт короткий ряд ступеней, и я поднимаюсь по ним медленно, моё сердце нервно колотится, пока я осматриваюсь. Есть просторное крыльцо со свежеокрашенными балками и перилами, приличная площадь, чтобы установить стол и стулья, когда погода хорошая. Большие окна, обрамляющие входную дверь, подчёркнуты, как кажется, рабочими ставнями бледно-шалфейно-зелёного цвета, входная дверь окрашена в тон. Медленно я открываю эту дверь--оставленную приоткрытой--переступаю порог теперь с ещё большим трепетом. Деревянный пол под ногами скрипит, когда я вхожу в прихожую, гам и суета в комнате внезапно и жутко замирают при моём появлении.

Все поворачиваются смотреть на меня.

Барабанная дробь в груди бьёт сильнее, и я на мгновение чувствую себя плывущим в этом море неопределённости. У меня нет слов, никогда в жизни не будучи готовым иметь дело с такой странной ситуацией.

Я пытаюсь подумать тогда, что бы сделала Элла.

"Спасибо", — говорю я в тишину. — "За всё."

Толпа разражается криками и одобрительными возгласами, напряжение мгновенно улетучивается. Люди выкрикивают поздравления в общий шум, и по мере того как мои нервы начинают успокаиваться, я лучше могу различать их отдельные лица--некоторых я узнаю; других нет. Адам первый машет мне из дальнего угла, и я замечаю тогда, что его свободная рука обнимает за талию молодую женщину со светлыми волосами.

Алия.

Я помню её имя. Она мучительно тихая девушка, одна из тех, кто собрал Эллу ранее--и одна из друзей Уинстона. Сегодня она кажется необычайно сияющей и счастливой.

Так же, как и Адам.

Я киваю ему в ответ, и он улыбается, прежде чем отвернуться, чтобы что-то прошептать Алие на ухо. Тогда появляется Джеймс, почти из ниоткуда, агрессивно постукивая Адама по руке, после чего они втроём вступают в краткое, тихое обсуждение, которое заканчивается тем, что Алия fervently (пылко) кивает. Она целует Адама в щёку, прежде чем исчезнуть в комнате как раз внизу по коридору, и я долго смотрю на дверь этой комнаты после того, как она её закрыла.

Элла, должно быть, там.

В течение времени, которое кажется опасно долгим, я чувствую себя парализованным на месте, изучая неидеальные стены и окна дома, который мой, который будет моим сегодня, сегодня ночью, завтра.

Я не могу в это поверить.

Я мог бы поцеловать его гнилой пол.

"Иди за мной", — говорит Кенджи, его голос выводит меня из оцепенения. Он ведёт меня через маленький дом, будто ходил этими путями сто раз--и я понимаю тогда, что так и есть.

Все эти дни он работал над этим проектом. Для Эллы. Для меня.

Я испытываю резкий, отвлекающий укол вины.

"Алло?" Кенджи машет рукой перед моим лицом. — "Ты хочешь посмотреть кухню или нет? То есть, я не очень рекомендую, потому что кухне, наверное, нужна самая большая работа, но эй, это твой дом."

"Мне не нужно смотреть кухню."

"Отлично, тогда мы сразу перейдём к делу. Сначала Уинстон, потом задний двор. Звучит хорошо? Ты, кажется, никогда не испытываешь проблем с работой в костюме, так что не думаю, что для тебя сегодня это будет проблемой тоже."

Я вздыхаю. "У меня нет проблем с помощью в физическом труде, Кишимото. На самом деле, я был бы рад сделать это ранее."

"Отлично, ну, это то, что мы любим слышать." Кенджи хлопает меня по спине, и я стискиваю зубы, чтобы не убить его.

"Ладно", — говорит он. — "Так, я не собираюсь больше пытать тебя неизвестностью, потому что не думаю, что ты на самом деле любишь сюрпризы. Я также думаю, что ты, наверное, тот парень, который любит иметь возможность предвизуализировать вещи--помогает справиться с тревогой незнания--так что я собираюсь провести тебя через это шаг за шагом. Звучит хорошо?"

Я внезапно останавливаюсь, смотрю на Кенджи, как будто никогда его раньше не видел. "Что?"

"Что значит, что?"

"Откуда ты знаешь, что я не люблю сюрпризы?"

"Братан, ты забываешь, что я видел, как у тебя была настоящая паническая атака." Он стучит себя по голове. "Я кое-что знаю, ясно?"

Я сужаю глаза на него.

"Ладно, ну" — он прочищает горло — "есть ещё эта доктор, с которой мы сейчас работаем--одна из дам, проводящих exit evaluations (оценочные выписки) для жителей лечебницы--и она, типа, суперумная. У неё есть все возможные интересные вещи, чтобы сказать об этих пациентах и всём, через что они прошли. В любом случае, тебе стоит поговорить с ней. У нас был пациент, которого выписали--здоров, в порядке, полностью нормален--чтобы вернуть его родственникам, но этот чувак не мог сесть в самолёт без серьёзной панической атаки. Доктор объясняла Сэм, что для некоторых людей сесть в самолёт ужасно, потому что они должны быть способны доверять пилоту управлять самолётом--а некоторые люди просто не могут так доверять. Они не могут уступить контроль. В любом случае, это заставило меня подумать о тебе."

Я глубоко ненавижу это сравнение и говорю ему об этом. "Я вполне способен садиться в самолёты", — указываю я.

"Да, я знаю, но--ты понимаешь, что я имею в виду, да? В целом?"

"Нет."

Кенджи вздыхает. "Я просто говорю, что думаю, тебе, наверное, помогает знать точно, что произойдёт дальше. Тебе нравится контролировать. Тебе не нравится не знать вещей. Ты, вероятно, любишь представлять вещи в голове до того, как они случатся."

"У тебя был один разговор с доктором, и теперь ты думаешь, что способен психоанализировать меня?"

"Я не--" Кенджи вскидывает руки. — "Знаешь что, неважно. Пошли. Уинстон ждёт."

"Погоди."

Кенджи поднимает на меня взгляд, раздражение написано у него на лице. "Что?"

"Возможно, есть маленькое зерно правды в том, что ты сказал. Очень, очень маленькое зерно."

"Я так и знал", — говорит он, указывая на меня. — "Я ей тоже сказал, я был типа, вау, тебе действительно стоит поговорить с одним парнем, которого мы знаем, ему бы не помешала помощь в проработке некоторых--"

"Ты не делал этого." Мышца дергается у меня в челюсти. — "Скажи мне, что ты на самом деле не говорил ей этого."

"Я как раз говорил ей это. Она была умной дамой, и я думаю, у неё могли бы быть действительно интересные вещи, чтобы сказать тебе. Она говорила о некоторых из этих заключённых и проблемах, с которыми они сталкивались, и я был типа, о боже мой, ты могла бы описывать Уорнера прямо сейчас."

"Понятно", — говорю я и киваю. — "Мне стоит просто убить тебя здесь, да? В моём собственном доме. В мой свадебный день. Это мог бы быть твой подарок мне."

"Вот, прямо здесь!" Он разводит руками. — "Это идеальный пример! Ты не знаешь, как решать проблемы, не прибегая к убийству! Как ты не видишь в этом проблему?" Он качает головой. "Не знаю, чувак, тебе действительно, возможно, стоит подумать--"

Я делаю резкий вдох, глядя в потолок. "Ради всего святого, Кишимото. Где Уинстон, и что ему нужно от меня?"

"Кто-то назвал моё имя?" Уинстон высовывает голову из двери в коридоре впереди. — "Заходи. Я полностью готов для тебя."

Я бросаю на Кенджи уничтожающий взгляд, прежде чем отступаю вниз по коридору, заглядывая в новую комнату с некоторым беспокойством. Похоже, это какая-то спальня, хотя она отчаянно нуждается в работе. И покраске. Уинстон установил то, что кажется маленьким командным центром--потёртый раскладной стол, демонстрирующий художественно разложенную подборку галстуков, бабочек, запонок и носков. Я смотрю на это, начиная понимать, но меня отвлекает странный, резкий запах, который, кажется, только усиливается, чем дольше я здесь стою.

"Что, чёрт возьми, за запах?" — спрашиваю я, хмурясь на старую деревянную обшивку.

"Да", — говорит Уинстон, пожимая плечами. — "Мы не знаем. Думаем, может, мёртвая крыса в стене. Или, может, пара мёртвых крыс."

"Что?" Я резко смотрю на него.

"Или!" — говорит Кенджи радостно. — "Или, это просто плесень!"

"Восхитительная альтернатива."

"Окей." Уинстон хлопает в ладоши, сияя. — "Мы можем поговорить о крысах завтра. Готов увидеть свой костюм?"

"Какой костюм?"

"Твой свадебный костюм", — говорит Уинстон, смотря на меня теперь со странным выражением на лице. — "Ты же не думал, что женишься сегодня в той одежде, что на тебе, да?"

"Не то чтобы это плохая одежда", — добавляет Кенджи. — "Справедливости ради."

Я встречаюсь с Уинстоном глазами. "Я не мог предсказать ни одной вещи, которая должна была случиться со мной сегодня. Как я должен был знать, что тебе удалось спасти мой свадебный костюм из-под обломков? Никто мне не говорил."

"Мы не спасали его из-под обломков", — говорит Уинстон, смеясь. — "Я сделал тебе новый."

Это ненадолго лишает меня дара речи. Я смотрю на Уинстона, потом на Кенджи. "Ты сделал мне новый костюм? Как? Почему? Когда?"

"Что значит?" Уинстон всё ещё улыбается. — "Мы не могли позволить тебе жениться без proper suit (подходящего костюма)."

"Но как ты нашёл время? Ты, должно быть--"

"Не спал всю ночь?" Брендан засовывает голову в комнату, затем заходит полностью внутрь. — "Заканчивая большую часть работы вручную? Да, Уинстон не спал всю ночь ради тебя. Почти не спал вообще. Вот почему было не очень мило с твоей стороны быть таким грубым с ним сегодня утром."

Я перевожу взгляд с Брендана на Уинстона, затем на Кенджи.

Понятия не имею, что сказать, и как раз думаю, как ответить, когда Адам и Джеймс появляются у двери, два набора костяшек выстукивают быструю стаккато по косяку.

"Привет!" — говорит Джеймс, оставляя дверь и своего брата, чтобы вторгнуться в моё личное пространство. — "Они сказали тебе, что я единственный ребёнок, которому позволено быть на свадьбе?"

"Нет."

"Ну, так и есть. Я единственный ребёнок, которому позволено быть на свадьбе. Мои друзья сейчас супер завидуют, потому что они все застряли в классе."

"И была ли какая-то особенная причина, — осторожно спрашиваю я, — по которой для тебя сделали исключение?"

Джеймс закатывает глаза и бросается на меня, обнимая прямо посередине в проявлении беспрецедентной самоуверенности, которая шокирует меня, на мгновение, до паралича.

"Поздравляю", — говорит он, уткнувшись в мой свитер. — "Я очень рад за вас, ребята."

Мне приходится напоминать себе, что Джеймс не только--биологически--мой брат, но также ребёнок и не заслуживает отвержения. Я похлопываю его по голове в одном, деревянном движении, которое вырывает смех у Кенджи, вздох у Уинстона, ошеломлённую тишину у Брендана и остолбеневшее изумление у Адама.

Я прочищаю горло, высвобождаясь от Джеймса как можно мягче.

"Спасибо", — говорю я ему.

"Не за что", — говорит он, сияя. — "Спасибо, что пригласили меня."

"Я не приглаш--"

"Итак!" — Адам обрывает меня, пытаясь и не справляясь сейчас с улыбкой. — "Мы, эм, мы просто зашли проверить с тобой пару деталей." Он бросает взгляд на Джеймса. "Верно, приятель?"

Джеймс кивает. "Верно."

"Прежде всего: Кто-нибудь говорил с тобой о твоих клятвах? Ты хочешь традиционные, или планируешь сказать что-то--"

"Он будет традиционные", — говорит Кенджи, отвечая за меня, прежде чем у меня был шанс отреагировать. — "Я уже сказал Каслу." Он поворачивается ко мне лицом. "Касл проводит церемонию, кстати--ты это знаешь, да?"

"Нет", — говорю я, глядя на него. — "Я этого не знал. Но что даёт тебе основания думать, что я не хочу писать свои собственные клятвы?"

Он пожимает плечами. "Ты не кажешься мне тем парнем, который любит вставать перед толпой и говорить от сердца. Но я буду счастлив ошибиться", — говорит он. — "Если ты хочешь написать свои собственные клятвы, встать перед кучей людей--большинство из которых ты едва знаешь--и сказать Джульетте, что её лицо напоминает тебе восход солнца, нет проблем. Касл гибкий."

"Я бы предпочёл посадить себя на кол."

"Да." Кенджи ухмыляется. "Так я и думал."

Кенджи отворачивается, чтобы спросить Адама о чём-то, о логистике церемонии, и я изучаю затылок его головы, сбитый с толку.

Как? Хочу спросить. Как ты узнал?

Уинстон разворачивает чехол для одежды, вешает его на ближайшую дверь и расстёгивает молнию по всей длине, пока Брендан достаёт из потёртого шкафа коробку с обувью.

Адам говорит: "Окей, у меня всё ещё есть пара вопросов к Уорнеру, но мне нужно подтвердить у Касла насчёт клятв, так что мы скоро вернёмся--и я выясню насчёт музыки--"

И я чувствую, будто шагнул в странную, альтернативную реальность, в мир, где я не думал, что когда-либо буду принадлежать. Я никогда не мог предположить, что как-то, где-то на этом бурном пути--

Я приобрёл друзей.

Задний двор представляет собой скромный прямоугольник выжженной земли, редкую и иссушенную траву красиво скрывают выбранные видавшие виды деревянные раскладные стулья, расстановка разделена посередине искусственным проходом, все они обращены к свадебной арке ручной работы. Два толстых, десятифутовых цилиндрических деревянных кола вбиты в землю, пять футов пустого пространства между ними соединены наверху сырой, отсечённой веткой дерева, стыки связаны верёвкой. Эта грубо построенная арка украшена богатым выбором разноцветных полевых цветов; листья и лепестки колышутся на лёгком ветерке, наполняя ранний утренний воздух их объединённым ароматом.

Сцена одновременно проста и захватывает дух, и я обездвижен её видом.

Я в идеально сидящем тёмно-зелёном трёхсоставном костюме с белой рубашкой и чёрным галстуком. Мой первоначальный костюм был чёрным, по просьбе; Уинстон сказал мне, что решил остановиться на этом глубоком оттенке зелёного, потому что думал, что он подойдёт моим глазам и оттенит мои золотые волосы. Я хотел поспорить с ним, если бы не был искренне впечатлён качеством его работы, и не протестовал, когда он вручил мне пару чёрных лакированных туфель в тон. Рассеянно я трогаю гардению, прикреплённую к моему лацкану, чувствуя вечно присутствующую тяжесть бархатной коробочки у бедра.

На противоположном конце двора расставлены раскладные столы, всё ещё ожидающие своих скатертей, и мне поручили задание накрыть их. Мне также приказали заняться столами и стульями, которые нужно расставить внутри пока ещё не обставленных гостиной и столовой, где приём должен состояться позже этим вечером после перерыва после церемонии, во время которого наши гости сменит рабочие смены, позаботятся о делах на базе, а Элла и я получим шанс сфотографироваться.

Всё это звучит настолько совершенно по-человечески, что доводит меня до тошноты.

В результате я не сделал ничего из того, о чём меня просили. Я не мог сдвинуться с этого места, глядя на свадебную арку, где мне скоро предстоит стоять и ждать.

Я цепляюсь за спинку стула, держусь изо всех сил, пока вес сегодняшних откровений вдыхает меня, топя в своих глубинах. Кенджи прав; мне не нравятся сюрпризы. Это фундаментально верно, и всё же--я хотел бы быть тем человеком, которому нравятся сюрпризы. Я хочу жить такой жизнью, быть способным выдерживать неожиданные моменты доброты, подаренные человеком, которого я люблю больше всего на свете. Просто я не знаю, что делать с этими переживаниями; моё тело не знает, как принять или переварить их.

Я так счастлив, что это физически неудобно; я так полон надежды, что она, кажется, давит на мою грудь, вытесняя воздух из лёгких.

Я делаю резкий вдох против этого чувства, заставляя себя быть спокойным, проделывая снова и снова умственную гимнастику, необходимую, чтобы напомнить себе, что мои страхи иррациональны, когда я чувствую приближение знакомой нервной энергии.

Я осторожно поворачиваюсь ей навстречу, удивлённый, что она вообще меня разыскала.

"Эй", — говорит Сэм, пытаясь улыбнуться. Она нарядная; она даже, похоже, пыталась нанести что-то вроде макияжа, её веки поблёскивают в мягком утреннем свете. "Большой день."

"Да."

"Слушай, мне жаль." Она вздыхает. — "Я не хотела набрасываться на тебя так вчера вечером. Правда, не хотела."

Я киваю, затем отвожу взгляд, глядя вдаль. Этот двор отделён от соседнего лишь коротким, ветхим деревянным забором. Кенджи, без сомнения, проведёт остаток нашей жизни, мучая меня поверх него.

Сэм снова вздыхает, на этот раз громче. "Я знаю, мы с тобой не всегда видим вещи одинаково, — говорит она, — но я надеюсь, может--если мы узнаем друг друга лучше--это изменится."

Я поднимаю на это взгляд, анализирую Сэм сейчас.

Она искренна, но я нахожу её предложение маловероятным. Я замечаю Нурию на периферии тогда, сгрудившуюся с отцом и тремя другими, и перевожу взгляд в её сторону. На ней простое платье-футляр оттенка шартреза, который гармонирует с её тёмной кожей. Она, кажется, счастлива в данный момент--улыбается--что даже я понимаю, редкость для Нурии в эти дни.

Сэм следует за моим взглядом, кажется, понимая, куда ушли мои мысли. "Я знаю, она иногда бывает немного строга к тебе, но на неё в последнее время сходят с ума от давления. Ей никогда не приходилось курировать так много людей или столько деталей, и Восстановление оказалось намного сложнее деконструировать, чем мы думали--ты даже не представляешь--"

"Разве нет?" Я почти улыбаюсь, даже несмотря на то, что моя челюсть напрягается. — "Ты считаешь меня неспособным понять тяжесть ноши, которую мы несём сейчас?"

Сэм отводит взгляд. "Я не говорила этого. Не это я имела в виду."

"Наше положение хуже, чем шаткое, — говорю я ей. — И что бы ты ни думала обо мне--что бы ты ни думала, что понимаешь обо мне--я только пытаюсь помочь."

В третий раз Сэм вздыхает.

Сейчас, больше чем когда-либо, мы в Святилище должны быть союзниками, но Сэм и Нурия возненавидели меня за последние пару недель, потому что я бросаю им вызов на каждом шагу, отказываясь соглашаться с их тактикой или идеологией, когда нахожу её недостаточной--и не желая уступать просто ради того, чтобы ладить.

Они находят это фундаментально бесящим, и мне всё равно.

Я отказываюсь делать что-либо, что подвергло бы жизнь Эллы опасности, и позволить нашему движению потерпеть неудачу было бы именно этим.

"Я хочу, чтобы мы попробовали снова, — говорит Сэм, теперь твёрдо встречая мой взгляд. — Я хочу, чтобы мы начали сначала. Мы много спорили в последнее время, и я думаю, ты согласишься со мной, что это неприемлемо. Сейчас мы должны быть едины."

"Едины? Нурия намеренно заставила меня думать, что я не смогу жениться. Она сознательно манипулировала правдой, чтобы ситуация казалась катастрофической, просто чтобы ранить меня. Как такие мелкие махинации могут быть каким-либо фундаментом для единства?"

"Она не пыталась ранить тебя. Она пыталась защитить тебя."

"В какой альтернативной реальности это могло бы быть правдой?"

Гнев Сэм вспыхивает. "Знаешь, в чём твоя проблема?"

"Да. Список длинный."

"О Боже мой", — говорит она, её раздражение нарастает. — "Вот, вот именно твоя проблема. Ты думаешь, что знаешь всё. Ты несотрудничаешь, ты неуступчив, и ты уже решил, что всё понял. Ты не знаешь, как быть частью команды--"

"Вы с Нурией не знаете, как воспринимать конструктивную критику."

"Конструктивную критику?" Сэм смотрит на меня с открытым ртом. — "Ты называешь свою критику конструктивной?"

"Вы свободны называть её как угодно, — говорю я недобро. — Но я отказываюсь молчать, когда верю, что вы и Нурия делаете неправильный выбор. Вы регулярно забываете, что я был воспитан внутри Восстановления, с его младенчества, и что есть многое, что я понимаю о механике разума наших врагов--больше, чем вы даже готовы принять во внимание--"

"Всё в порядке здесь?" — спрашивает Касл, шагая к нам. Его улыбка неуверенная. — "Мы ведь не говорим о работе сейчас, да?"

"О, всё в порядке, — говорит Сэм слишком ярко. — Я просто напоминала Уорнеру здесь, как много Нурия сделала, чтобы обезопасить его и Джульетту в их свадебный день. Событие, с которым, я думаю, мы все согласны, сделает их обоих наиболее уязвимыми для внешней угрозы."

Я внезапно замираю.

"Ну--да", — говорит Касл, сбитый с толку. — "Конечно. Ты же уже знаешь это, да, мистер Уорнер? Новости о твоей предстоящей женитьбе начали распространяться, и мы опасались возможных последствий для тебя и мисс Феррарс в такой радостный день."

Я всё ещё смотрю на Сэм, когда тихо говорю: "Вот почему вы все солгали мне вчера?"

"Нурия считала необходимым убедить тебя, — говорит Сэм чопорно, — больше, чем кого-либо ещё, что ты не женишься сегодня. Верховные дети знали о свадьбе до того, как уехали, и Нурия беспокоилась, что даже намёк на обмен на эту тему вчера мог быть перехвачен в твоих ежедневных коммуникациях, которые мы хотели убедиться, что ты провёл как обычно. Уведомления, которые Джульетта разослала прошлой ночью, были сделаны в коде."

"Понятно", — говорю я, снова взглянув на Нурию, которая теперь глубоко в разговоре с девочками--Соней и Сарой--обе держат то, что кажется маленькими чёрными чемоданчиками.

Меня должно было тронуть этот жест защиты, но тот факт, что они посчитали, что мне нельзя доверить такой план, мало способствует улучшению моего настроения.

"Вы понимаете, что могли бы просто попросить меня ничего не говорить, да? Я вполне способен на конфиденциальность--"

"Что происходит между вами двумя?" — хмурится Касл. — "Это не та энергия, которую я ожидал от любого из вас в--"

"Сэр?" Иэн стоит у раздвижной стеклянной двери--единственной точки доступа в дом со двора--и жестом, взволнованно махая, подзывает Касла. "Вы можете подойти сюда, пожалуйста? Сейчас?"

Касл хмурится, затем смотрит то на меня, то на Сэм. "Будет много времени обсудить неприятные вопросы позже, понимаете? Сегодня день праздника. Для всех нас."

"О, не волнуйтесь", — говорит Сэм Каслу. — "Всё будет хорошо--верно, Уорнер?"

"Возможно", — говорю я, не отрывая от неё взгляд.

Сэм и я больше ничего не говорим, и Касл качает головой, прежде чем удалиться, оставляя нас вдвоём наслаждаться неловким моментом тишины.

Сэм внезапно делает глубокий вдох.

"В любом случае", — громко говорит она, оглядываясь теперь в поисках выхода. — "Волнительный день. Наилучших пожеланий и всего такого."

Моя челюсть сжимается. Меня спасает от необходимости реагировать на это вялое представление вежливости внезапный, резкий лай собаки, сопровождаемый робким увещеванием человека.

Сэм и я оба поворачиваемся на звуки.

Животное, которого я с трудом узнаю, дико скребёт в стеклянную дверь, лая--на меня, конкретно--с расстояния в несколько футов. Его когда-то паршивая, свалявшаяся шерсть теперь здорового коричневого цвета с неожиданными вкраплениями белого; это достижение подорвано его ярко-красным ошейником и нелепой, подходящей повязкой на голову, этот недостойный аксессуар увенчан большим малиновым бантом, который сидит на голове животного. Виновница этого преступления стоит чуть дальше собаки, высокая рыжеволосая молодая женщина отчаянно умоляющая щенка успокоиться.

Кенджи говорил, что её зовут Яра.

Она тщетно борется; существо не обращает на неё внимания, продолжая лаять снова и снова, всё время беспокойно скребя лапой в стеклянную дверь-- мою стеклянную дверь--которую он, без сомнения, разрушит, если скоро не прекратит.

"Выпусти его", — говорю я ей, мой голос доносится.

Молодая женщина вздрагивает от этого, теперь быстро возясь, чтобы отщелкнуть защёлку стеклянной двери. Когда ей наконец удаётся сдвинуть панель, животное почти что бросается через дверной проём, увлекая её за собой.

Рядом со мной Сэм издаёт плохо приглушённый звук отвращения.

"Я не осознавал, что ты ненавидишь животных", — говорю я, не глядя на неё.

"О, я обожаю животных. Животные лучше умеют быть людьми, чем люди."

"Я не спорю."

"Шокирующе."

Я поворачиваюсь к ней лицом, удивлённый. "Почему ты так зла?"

Сэм вздыхает и незаметно кивает в сторону Яры, которая энергично машет, даже пока её тащат в нашем направлении.

Я поднимаю брови на Сэм.

"О, не смотри на меня так, — говорит она, раздражённо. — Ты не представляешь, с чем пришлось иметь дело мне и Нурии с тех пор, как ты появился. Стало в сто раз хуже после того, как все решили, что ты какой-то герой. Это был действительно низкий момент для нас, осознание, что столько людей, которых мы уважали, шокирующе поверхностны."

"Если это заставит тебя почувствовать себя лучше, — говорю я, делая вдох, пока поднимаю руку в направлении Яры, — мне это тоже не нравится."

"Чушь", — говорит Сэм автоматически, но я чувствую её проблеск неуверенности.

Я понижаю голос, пока Яра приближается к нам. "Тебе понравилось бы быть сведённым к nothing but your physical footprint (ничто кроме твоего физического следа), вынужденным всё время поглощать вес неприличных эмоций незнакомцев, пока они оценивают и раздевают тебя?"

Сэм замирает рядом со мной. Она поворачивается посмотреть на меня, её чувства разбросаны и сбиты с толку. Я чувствую, как она переосмысливает меня.

"Привет!" — говорит Яра, останавливаясь перед нами.

Она объективно добрая молодая женщина; я признаю это, даже борясь с волной отвращения. Яра оказала животному--и мне, по расширению--большую услугу, которую ей не было нужно делать для незнакомца в такой короткий срок. И всё же, её чувства одновременно щедры и смущают, некоторые из них достаточно громкие, чтобы заставить меня физически чувствовать себя некомфортно.

Собака достаточно умна, чтобы остановиться у моих ног.

Он поднимает неуверенную лапу, будто собирается коснуться меня, и я бросаю на него острый взгляд, после чего лапа отступает. В последовавшей тишине собака смотрит на меня большими тёмными глазами, его хвост яростно виляет.

"Было любезно с твоей стороны вымыть животное, — говорю я Яре, всё ещё глядя на собаку. — Он выглядит намного лучше теперь."

"О, это было моим удовольствием", — говорит она, колеблясь перед тем, как добавить: — "Ты выглядишь--ты выглядишь очень, очень хорошо сегодня."

Моя улыбка напряжённая.

Я не хочу чувствовать то, что она чувствует прямо сейчас. Я не хочу знать эти вещи--никогда--но особенно не в мой свадебный день.

Я наклоняюсь, чтобы посмотреть собаке в глаза, и провожу нежной рукой по его голове, в которую он охотно упирается. Он обнюхивает меня, тычась носом в ладонь моей руки, и я отстраняюсь, прежде чем зверь решит меня лизнуть. Я решаю вместо этого проверить его ошейник; на красном ремешке висит единственная металлическая монетка, и я зажимаю её между двумя пальцами, чтобы лучше рассмотреть.

На ней написано: СОБАКА.

"Так вы сказали, что хотите назвать его, да?" — Яра всё ещё улыбается. — "Собака?"

Я тогда поднимаю на неё взгляд, встречаясь глазами с молодой женщиной против своего лучшего суждения, и её улыбка дрожит.

Сэм давит смех.

"Да, — медленно говорю я. — Полагаю, я действительно сказал что-то вроде того."

Яра сияет. "Ну, теперь он полностью ваш. Счастливой свадьбы и всего."

Я резко встаю. "Что?"

"О, и похоже, он уже кастрирован, так что думаю, у него раньше была семья. Вы сделали отличный выбор. Не уверена, что это за порода--он определённо какая-то смешанная--но он не совсем дикий, и думаю, он будет хоро--"

"Боюсь, вы серьёзно misunderstood the situation (неправильно поняли ситуацию). Я не хочу собаку. Я просто хотел, чтобы вы вымыли животное и, может, покормили--"

Сэм теперь открыто смеётся, и я поворачиваюсь к ней лицом.

"Ты думаешь, это смешно? Что мне делать с собакой?"

"Эм, не знаю" — она бросает на меня недоверчивый взгляд — "дать ему любящий дом?"

"Не будь нелепой."

"Я--мне так жаль, — говорит Яра, её глаза теперь расширяются от паники. — Я думала, он ваша собака--я не думала, что он-- То есть он никого больше не слушается, и кажется, очень привязан к вам--"

"Не волнуйся, Яра, — мягко говорит Сэм. — Ты справилась отлично. Уорнер просто не ожидал, что ты будешь такой щедрой, и он kind of, эм, overwhelmed with gratitude (вроде как, переполнен благодарностью) прямо сейчас. Не так ли, Уорнер?" Она поворачивается ко мне. "Яра была так добра, чтобы помыть... Собаку здесь и подготовить к твоему свадебному дню. Не была ли она добра?"

"Очень добра", — говорю я, моя челюсть напрягается.

Яра нервно смотрит в мою сторону. "Правда?"

Коротко я встречаюсь с ней глазами. "Правда."

Она краснеет.

"Яра, почему бы тебе не присмотреть за" — она сдерживает улыбку — "Собакой до конца церемонии? Может, удостовериться, что он что-то съест."

"О, конечно." Яра бросает на меня последний украдкой взгляд, прежде чем аккуратно потянуть за поводок животного. Собака скулит от этого, затем лает, пока она заманивает его, одну лапу за другой, обратно к дому.

Я поднимаю глаза к небу. "Это непростительно."

"Почему?" Я практически слышу, как Сэм улыбается. "Бьюсь об заклад, Джульетте понравилось бы иметь собаку."

Я смотрю на Сэм. "Ты знала, я однажды наблюдал, как собака блевала--и затем продолжила есть свою же блевотину."

"Ладно, но--"

"А потом снова блевала."

Сэм скрещивает руки. "Это была одна собака."

"Другая собака однажды испражнилась прямо передо мной, пока я патрулировал комплекс."

"Это соверш--"

"После чего тут же съела свои собственные фекалии."

Сэм скрещивает руки. "Хорошо. Ну. Это всё равно лучше, чем ужасные вещи, которые я видела, как делают люди."

Мне мешает ответить внезапный всплеск суеты. Люди начинают спешно расходиться, проходя мимо нас, чтобы рассыпать полевые цветы на травяном проходе. Соня и Сара, одетые в одинаковые зелёные платья, занимают позиции рядом со свадебной аркой, их чёрные чемоданчики исчезли. В руках они держат одинаковые скрипки и смычки, вид которых снова парализует меня. Я чувствую ту знакомую боль в груди, что-то вроде страха.

Это начинается.

"Ты права, впрочем, — тихо говорю я Сэм, в сотый раз задаваясь вопросом, чем может заниматься Элла внутри дома. — Ей бы понравилось иметь собаку."

"Погоди-- Прости, ты только что сказал, что я была права в чём-то?"

Я выпускаю резкий выдох. Он звучит почти как смех.

"Знаешь, — задумчиво говорит Сэм. — Думаю, это, возможно, самый приятный разговор, который у нас с тобой когда-либо был."

"Тогда твои стандарты очень низки."

"Когда дело касается тебя, Уорнер, мои стандарты должны быть низкими."

Мне удаётся улыбнуться на это, но я всё ещё отвлечён. Касл сейчас идёт к арке, маленький кожаный блокнот в руке, веточка лаванды приколота к его лацкану. Он кивает мне, когда проходит, и я могу только смотреть, чувствуя внезапно, что не могу дышать.

"Я её видела, кстати, — мягко говорит Сэм.

Я поворачиваюсь к ней лицом.

"Джульетту." Сэм улыбается. "Она выглядит прекрасно."

Я пытаюсь сформулировать ответ на это, когда чувствую приближение знакомого присутствия; его рука ложится на мою руку, и впервые я не вздрагиваю.

"Эй, чувак, — говорит Кенджи, материализуясь у меня за спиной в удивительно sharp suit (отличном костюме). — Ты готов? Свадебной процессии не будет, так что Джей скоро пойдёт по проходу. Назира только что дала нам десятиминутное..."

Кенджи замолкает, отвлечённый как по команде самой Назирой. Она шествует к свадебной арке, высокая и уверенная в воздушном платье цвета румян. Она ухмыляется Каслу, который отвечает ей собственной улыбкой; Назира занимает позицию чуть в стороне от арки, поправляя юбки, пока устраивается на месте.

Мне тогда становится ужасающе ясно, где именно Элла должна скоро стоять. Где я должен скоро стоять.

"Но я не закончил со скатертями, — говорю я, — или с рассадкой внутри--"

"Да. Я заметил." Кенджи делает резкий вдох, отрывая взгляд от Назиры, чтобы посмотреть мне в глаза. "В любом случае, не волнуйся. Мы позаботились. Ты казался очень занятым, стоя на месте полчаса и уставившись в никуда. Мы не хотели прерывать."

"Ладно, думаю, мне пора идти, — говорит Сэм, предлагая мне настоящую, искреннюю улыбку. — Нурия сохранила мне место. Удачи там."

Я киваю ей, когда она уходит, удивлённый обнаружить, что, несмотря на долгую дорогу впереди, между нами всё же может быть надежда на перемирие.

"Окей." Кенджи хлопает в ладоши. "Первым делом: тебе нужно в туалет или что-нибудь перед началом? Лично я думаю, тебе стоит сходить, даже если думаешь, что не надо, потому что было бы очень неловко, если бы тебе внезапно при--"

"Стоп."

"О--точно!" — говорит Кенджи, хлопая себя по лбу. — "Моя вина, братан, я забыл--тебе никогда не нужно пользоваться туалетом, да?"

"Нет."

"Нет, конечно нет. Потому что это было бы по-человечески, а мы оба знаем, что ты тайно робот."

Я вздыхаю, сопротивляясь желанию провести руками по волосам.

"Серьёзно, хотя--что-нибудь тебе нужно сделать, прежде чем ты пойдёшь туда? У тебя есть кольцо, да?"

"Нет." Моё сердце сейчас яростно колотится в груди. "И да."

"Окей, тогда." Кенджи кивает в сторону свадебной арки. "Иди и займи позицию под этой цветочной штукой. Касл покажет тебе точно, где стоять--"

Я резко поворачиваюсь к нему лицом. "Ты не пойдёшь со мной?"

Кенджи замирает на месте от этого, его рот слегка приоткрыт. Я понимаю, мгновение спустя, что именно я только что предложил--и всё же не могу заставить себя забрать вопрос обратно, и не могу объяснить, почему.

Прямо сейчас это, кажется, не имеет значения.

Прямо сейчас я почти не чувствую своих ног.

Кенджи, к его чести, не смеётся мне в лицо. Вместо этого его выражение расслабляется на микрометры, его тёмные глаза оценивают меня тем осторожным способом, который я ненавижу.

"Да, — наконец говорит он. — Конечно, я пойду с тобой."

Солнечный свет отражается в моих глазах, блик смещается, мерцает сквозь сеть голых ветвей, пока лёгкий ветерок пролетает через двор, колышет листья, юбки и лепестки цветов. Аромат гардении, прикреплённой к моему лацкану, поднимается вверх, наполняя мою голову пьянящими духами, пока острый воротник моей рубашки скребёт по шее, мой галстук слишком тугой; я складываю руки перед собой, чтобы не поправлять его, мои ладони скользят по шерсти костюма, ткань мягкая и лёгкая и всё же каким-то образом abrasive (раздражающая), душа меня, пока я стою здесь в жёстких туфлях, медленно погружаясь в мёртвую траву, глядя на море людей, пришедших стать свидетелями того, что, возможно, является одним из самых публично уязвимых моментов в моей жизни.

Я, кажется, не могу дышать.

Я, кажется, не могу разобрать их лица, но я могу чувствовать их, индивидуальные эмоциональные капсулы, составляющие членов этой аудитории, коллективный хаос их мыслей и чувств подавляет меня сокрушительным напором, который загромождает мои уже хаотичные мысли. Я чувствую, как начинаю паниковать--моя частота сердечных сокращений быстро увеличивается--пока я пытаюсь переварить этот шум, отключиться от потока нервозности и возбуждения других людей. Это борьба даже услышать собственные мысли, откопать своё собственное сознание. Я отчаянно пытаюсь найти якорь в этом безумии.

Это почти невозможно.

Соня и Сара поднимают свои скрипки, обмениваются взглядом, прежде чем одна из сестёр, Соня, берёт инициативу, начиная вступление к Канону Ре мажор Пахельбеля. Сара вскоре присоединяется к ней, и волнующие, разрывающие сердце ноты наполняют воздух, возжигая в моей груди всплеск эмоции, который только усиливает моё опасение, натягивая мои нервы до болезненной степени. Я с трудом сглатываю, мой пульс опасно быстро стучит. Мои руки, кажется, искрятся и гаснут от чувств, покалывая жаром и холодом, и я сжимаю их в кулаки.

"Эй, чувак", — шепчет Кенджи рядом со мной. — "Ты в порядке?"

Я качаю головой на дюйм.

"Что не так?"

Я чувствую, как Кенджи изучает моё лицо.

"О--чёрт--у тебя паническая атака?"

"Пока нет", — удаётся мне сказать. Я закрываю глаза, пытаюсь дышать. "Здесь слишком шумно."

"От музыки?"

"От людей."

"Окей. Окей. Чёрт. Значит, ты можешь, типа, чувствовать всё, что они чувствуют прямо сейчас? Верно. Чёрт. Конечно, можешь. Окей. Ладно, что мне делать? Хочешь, я поговорю с тобой? Как насчёт того, чтобы я просто разговаривал с тобой? Почему бы тебе просто не сосредоточиться на мне, на звуке моего голоса. Затушить всё остальное."

"Не знаю, сработает ли это, — говорю я, делая дрожащий вдох. — Но я могу попробовать."

"Круто. Окей. Прежде всего, открой глаза. Джульетта выйдет через пару минут, и ты не захочешь это пропустить. Её платье потрясающее." Он шепчет это, его голос изменён ровно настолько, что я могу сказать, он пытается не шевелить губами. "Мне не следует рассказывать тебе о нём, потому что, знаешь, это должен быть сюрприз, но как бы то ни было, мы сейчас выбрасываем сюрпризы за борт, потому что это чрезвычайная ситуация, и у меня есть чувство, что как только ты её увидишь, твой мозг сделает ту жуткую супер-фокусировку, которую он всегда делает--знаешь, как когда ты игнорируешь буквально всех вокруг--и тогда тебе станет лучше, потому что, эм, да"--он нервно смеётся--"знаешь что? Я только сейчас начинаю осознавать, что, э-э, когда она рядом, ты, кажется, даже не замечаешь других людей, так что, эм--до тех пор я могу--да, я просто опишу её тебе, потому что, как я сказал, она будет выглядеть великолепно. Её платье, типа, очень, очень красивое, а я вообще ничего не знаю о платьях, так что это должно тебе кое-что сказать."

Звук его голоса — странный спасательный круг.

Чем больше он говорит, заполняя мою голову легко перевариваемой чепухой, я чувствую, как мой сердечный ритм начинает замедляться, железный кулак вокруг моих лёгких начинает, медленно, разжиматься.

Я заставляю глаза открыться, и сцена на мгновение расплывается и проясняется, стук моего сердца всё ещё громкий в голове. Я бросаю взгляд на Кенджи, который смотрит прямо перед собой, его лицо спокойно, как будто ничего не случилось. Это как-то помогает мне заземлиться, и мне удаётся взять себя в руки достаточно долго, чтобы посмотреть вниз по проходу, усыпанному лепестками.

"Так что платье Джульетты, эм, типа, очень блестящее, но также очень мягкое на вид? Уинстону и Алии пришлось придумывать новый дизайн в такой короткий срок, — объясняет Кенджи, — но им удалось переделать какое-то платье, которое вы, ребята, достали в Центре снабжения вчера. Там было много, типа, прозрачной пушистой ткани, я не знаю, как она называ--"

"Тюль."

"Да. Тюль. Да. Неважно. В любом случае Алия провела всю ночь, типа, во-первых, улучшая его, а потом пришивая эти маленькие блестящие бусины по всему--но, типа, красиво. Очень красиво. И у него есть, типа, эти маленькие тюлевые рукава, которые не совсем рукава--они как бы сползают с плеч-- Эй, это помогает?"

"Да", — говорю я, делая полный вдох впервые за несколько минут.

"Отлично, так--красивые рукава, и, и эм, знаешь, у него длинная пушистая юбка-- Окей, да, извини, братан, но у меня вроде как закончились описания для платья Джульетты, но-- О, эй, вот забавный факт: Ты знал, что Соня и Сара раньше были, типа, юными виртуозами, давным-давно, до Восстановления?"

"Нет."

"Да--да, так что они начали играть на скрипке, как только вышли из подгузников. Довольно круто, да? Назира помогла нам конфисковать скрипки, которые они используют сегодня, из старых хранилищ Восстановления. Они играют эту песню по памяти. Я не знаю, как она называется, но я почти уверен, что это что-то модное, от какого-то старого мёртвого чувака--"

"Конечно, ты знаешь, как она называется, — говорю я, всё ещё глядя прямо перед собой. — Все её знают."

"Ну я не знаю."

"Это произведение немецкого композитора Иоганна Пахельбеля, — объясняю я, борясь, чтобы не нахмуриться. — Его часто называют Канон Ре мажор Пахельбеля, потому что он должен был играться в тональности ре мажор. Ты ничего не знаешь о музыке?"

"Да, я даже не знаю, что за хрень ты только что сказал."

"Как ты може--"

"Ладно, заткнись, всем всё равно--музыка меняется, ты слышишь? Когда она поднимается вот так высоко? Это значит, она сейчас выйдет--"

Публика поднимается почти одновременно, поток вздохов и тел, взбирающихся на ноги, вытягивающих шеи, и на мгновение я совсем не вижу её.

И потом, внезапно, вижу.

Облегчение настигает меня словно порыв ветра, оставляя меня внезапно таким шатким, что я беспокоюсь на мгновение, что могу не выстоять.

Элла выглядит сотканной из шёлка-сырца, светящейся, пока сверкает в мягком свете. Её платье имеет корсетный, мерцающий лиф, переходящий в мягкую, роскошную юбку, её руки обнажены, за исключением нежных, сползающих с плеч лоскутков тюля, которые касаются её кожи.

Она сияет.

Я никогда не видел её с макияжем, и понятия не имею, что они сделали с её лицом, кроме того, что теперь она настолько красива, что кажется нереальной, её волосы уложены в элегантную причёску на макушке, длинная фата ниспадает на плечи, струится вместе с ней, пока она идёт.

Она не выглядит так, будто принадлежит этому миру, или этому потёртому заднему двору, или этому ветхому району, или этой рушащейся планете. Она выше этого. Выше всех нас. Искра света, отделённая от солнца.

Опасный жар нарастает за моими глазами, и я заставляю себя отбить его, оставаться спокойным, но когда она видит меня, она улыбается--и я почти проигрываю борьбу.

"Я же говорил, что платье красивое", — шепчет Кенджи.

"Кенджи."

"Да?"

"Спасибо, — говорю я, всё ещё глядя на Эллу. — За всё."

"Всегда, — говорит он, его голос более сдержанный, чем прежде. — Это начало новой главы для всех нас, чувак. Для всего мира. Эта свадьба прямо сейчас делает историю. Ты же знаешь это, да? Ничто никогда не будет прежним."

Элла скользит ко мне, почти в пределах досягаемости. Я чувствую, как моё сердце колотится в груди, счастье угрожает уничтожить меня. Я улыбаюсь сейчас, улыбаюсь как самый обычный из мужчин, глядя на самую необыкновенную женщину, которую я когда-либо знал.

"Поверь мне, — шепчу я. — Я знаю."

«Продолжайте читать, чтобы заглянуть в «Это сплетённое королевство», первую книгу потрясающей фэнтези-серии Тахере Мафи!»

АЛИЗЕ ШИЛА НА КУХНЕ при свете звёзд и огня, сидя, как часто бывало, свернувшись внутри очага. Сажа пачкала её кожу и юбки беспорядочными полосами: размазанные следы вдоль скулы, ещё одно тёмное пятнышко над одним глазом. Она, казалось, не замечала этого.

Ализе было холодно. Нет, она *замерзала*.

Она часто желала быть телом с петлями, чтобы могла распахнуть дверцу в своей груди и заполнить её полость углём, затем керосином. Чиркнуть спичкой.

Увы.

Она подтянула юбки и придвинулась ближе к огню, осторожно, чтобы не испортить наряд, который всё ещё должна была незаконной дочери посла Лоджжана. Сложное, сверкающее изделие было её единственным заказом в этом месяце, но Ализе лелеяла тайную надежду, что платье само привлечёт клиентов, ведь такие модные заказы были, в конце концов, прямым результатом зависти, рождённой лишь в бальном зале, за обеденным столом. Пока королевство пребывало в мире, королевская элита — законная и незаконная alike — продолжала бы устраивать приёмы и влезать в долги, что означало, Ализе ещё могла бы найти способы выудить монету из их расшитых карманов.

Она тогда так сильно задрожала, что чуть не промахнулась стежком, чуть не рухнула в огонь. Будучи малышкой, начинающей ходить, Ализе однажды была настолько отчаянно холодна, что намеренно вползла на раскалённый очаг. Конечно, ей никогда не приходило в голову, что её может поглотить пламя; она была всего лишь младенцем, следующим инстинкту искать тепло. Ализе не могла тогда знать об уникальности своего недуга, ибо столь редок был мороз, что рос внутри её тела, что она резко выделялась даже среди своего собственного народа, который и так считался весьма странным.

Чудо, тогда, что огонь лишь испепелил её одежду и наполнил небольшой дом дымом, который щипал глаза. Последующий вопль, однако, дал понять уютному карапузу, что её план окончен. Раздосадованная телом, которое не хотело согреваться, она плакала ледяными слезами, пока её вытаскивали из пламени, её мать получившая в процессе ужасные ожоги, шрамы от которых Ализе будет изучать в грядущие годы.

«*Её глаза*», — кричала дрожащая женщина своему мужу, прибежавшему на звуки бедствия. — «Посмотри, что случилось с её глазами — Они убьют её за это —»

Ализе потёрла глаза теперь и закашлялась.

Конечно, она была слишком мала, чтобы помнить точные слова, сказанные её родителями; без сомнения, у Ализе была лишь память о часто повторяемой истории, настолько глубоко въевшейся в её ум, что она лишь воображала, будто может вспомнить голос матери.

Она сглотнула.

Сажа застряла в горле. Её пальцы онемели. Измученная, она выдохнула свои тревоги в очаг, это действие потревожило и подняло к жизни очередной вихрь сажи.

Ализе закашлялась тогда во второй раз, на этот раз так сильно, что вонзила иглу для шитья в свой мизинец. Она восприняла шок от боли со сверхъестественным спокойствием, осторожно извлекла кусочек, прежде чем осмотреть рану.

Прокол был глубоким.

Медленно, почти по одному, её пальцы сомкнулись вокруг платья, всё ещё зажатого в её руке, тончайший шёлк останавливал тонкую струйку её крови. Спустя несколько мгновений — в течение которых она бессмысленно уставилась вверх, в дымоход, в шестнадцатый раз за эту ночь — она отпустила платье, перекусила нить зубами и швырнула усыпанную драгоценностями новинку на стоящий рядом стул.

Не бойтесь; Ализе знала, что её кровь не оставит пятен. Тем не менее, это был хороший повод сдаться, отложить платье в сторону. Она оценила его теперь, растянувшееся на сиденье. Лиф обвис, склонившись над юбкой, почти как ребёнок может обмякнуть на стуле. Шёлк струился вокруг деревянных ножек, бисерная вышивка ловила свет. Слабый сквозняк застучал плохо запертым окном, и одна свеча погасла, унося с собой остатки самообладания у заказа. Платье сползло ещё дальше по стулу, один тяжёлый рукав освободился с шорохом, его сверкающая манжетка коснулась закопчённого пола.

Ализе вздохнула.

Это платье, как и все остальные, было далеко от красивого. Она считала дизайн банальным, исполнение лишь удовлетворительным. Она мечтала дать волю своему уму, освободить руки, чтобы творить без колебаний — но рёв воображения Ализе всегда заглушался, к сожалению, потребностью в самосохранении.

Именно при жизни её бабушки были установлены Огненные соглашения, беспрецедентные мирные договоры, позволившие джиннам и людям свободно смешиваться впервые почти за тысячелетие. Хотя внешне идентичные, тела джиннов были выкованы из сущности огня, наделяя их определёнными физическими преимуществами; тогда как люди, чьи начала были установлены в грязи и воде, давно были названы Глиняными. Джинны согласились на установление Соглашений с разнородным облегчением, ибо две расы были скованы кровопролитием целые эпохи, и хотя вражда между ними оставалась неразрешённой, все устали от смерти.

Улицы были позолочены жидким солнцем, чтобы ознаменовать эпоху этого шаткого мирного времени, флаг и монета империи были переосмыслены в триумфе. Каждая королевская статья была запечатлена максимой новой эры:

МЕРАС

Пусть равенство всегда правит верховным

Равенство, как оказалось, означало, что джинны должны были опуститься до слабости людей, отрицая во все времена присущие силы своей расы, скорость и силу и избирательную эфемерность, рождённую их телами. Они должны были немедленно прекратить то, что король объявил «такими сверхъестественными действиями», или столкнуться с неминуемой смертью, а Глиняные, которые показали себя существом неуверенного рода, были только слишком готовы кричать «обман» вне зависимости от контекста. Ализе до сих пор слышала крики, беспорядки на улицах —

Она смотрела теперь на посредственное платье.

Всегда она боролась с собой, чтобы не создать вещь слишком изысканную, ибо необычная работа подвергалась более суровой критике и слишком быстро объявлялась результатом сверхъестественного трюка.

Лишь однажды, став всё более отчаянной в желании заработать на достойную жизнь, Ализе подумала впечатлить клиентку не стилем, а мастерством. Не только качество её работы было на многие порядки выше, чем у местной модистки, но Ализе могла создать элегантное утреннее платье за четверть времени и была готова взять вдвое меньше.

Это упущение привело её на виселицу.

Это была не счастливая клиентка, а конкурирующая портниха, донёсшая на Ализе магистратам. Чудо из чудес, ей удалось избежать их попытки утащить её ночью, и она бежала из знакомой сельской местности своего детства к анонимности города, надеясь затеряться среди масс.

Если бы только она могла сбросить бремя, которое всегда носила с собой, но Ализе знала множество причин держаться в тени, главная среди них — напоминание, что её родители отдали свои жизни ради её тихого выживания, и вести себя беззаботно теперь значило бы обесчестить их усилия.

Нет, Ализе на горьком опыте научилась отказываться от своих заказов задолго до того, как успевала их полюбить.

Она встала, и облако сажи поднялось вместе с ней, клубясь вокруг её юбок. Ей нужно будет почистить кухонный очаг до того, как миссис Амина спустится утром, иначе её, вероятно, снова вышвырнут на улицу. Несмотря на все её старания, Ализе выгоняли на улицу больше раз, чем она могла счесть. Она всегда предполагала, что требовалось мало поощрения, чтобы избавиться от того, что уже считалось одноразовым, но эти мысли мало что делали, чтобы её успокоить.

Ализе взяла метлу, слегка вздрогнув, когда огонь погас. Было поздно, очень поздно. Устойчивое *тик-тик* часов заводило что-то в её сердце, вызывало тревогу. У Ализе была природная неприязнь к темноте, укоренившийся страх, который она не могла полностью выразить. Она бы предпочла работать иглой и ниткой при свете солнца, но свои дни она проводила за работой, которая действительно имела значение: скребла комнаты и уборные База, великого поместья Её Светлости, герцогини Джамилы Фетрус.

Ализе никогда не встречала герцогиню, лишь видела сверкающую пожилую женщину издалека. Встречи Ализе были с миссис Аминой, экономкой, которая наняла Ализе лишь на пробной основе, так как та пришла без рекомендаций. В результате Ализе ещё не разрешалось общаться с другими слугами, и ей не была выделена proper комната в служебном крыле. Вместо этого ей дали гниющий чулан на чердаке, где она обнаружила койку, её изъеденный молью матрас и половину свечи.

Ализе лежала без сна в своей узкой кровати в ту первую ночь, так переполненная чувствами, что едва могла дышать. Её не беспокоил ни гниющий чердак, ни его изъеденный молью матрас, ибо Ализе знала, что обладает великой удачей. То, что любой великий дом был готов нанять джинна, было уже достаточно шокирующим, но что ей дали комнату — передышку от зимних улиц —

Правда, Ализе находила работу с тех пор, как умерли её родители, и часто ей разрешали спать в помещении или на сеновале; но никогда ей не давали собственного пространства. Это был первый раз за годы, когда у неё было уединение, дверь, которую можно было закрыть; и Ализе чувствовала себя настолько полностью насыщенной счастьем, что боялась провалиться сквозь пол. Её тело дрожало, когда она смотрела в ту ночь на деревянные балки, на заросли паутины, теснившиеся у неё над головой. Большой паук размотал нить, опустившись, чтобы посмотреть ей в глаза, и Ализе лишь улыбнулась, прижимая к груди бурдюк с водой.

Вода была её единственной просьбой.

«Бурдюк воды?» — нахмурилась миссис Амина на неё, нахмурилась, будто та попросила съесть её ребёнка. — «Ты можешь набрать себе воды сама, девочка».

«Простите, я бы набрала, — сказала Ализе, глядя на свои туфли, на порванную кожу вокруг носка, которую она ещё не зашила. — Но я всё ещё новенькая в городе, и мне трудно добраться до пресной воды так далеко от дома. Поблизости нет надёжной цистерны, и я пока не могу позволить себе бутилированную воду на рынке —»

Миссис Амина грохнула смехом.

Ализе замолчала, жар поднимаясь по её шее. Она не знала, почему женщина смеялась над ней.

«Ты умеешь читать, дитя?»

Ализе подняла глаза, не желая того, уловив знакомый, испуганный вздох, прежде чем даже встретиться взглядом с женщиной. Миссис Амина отступила, потеряла улыбку.

«Да, — сказала Ализе. — Я умею читать».

«Тогда ты должна постараться забыть».

Ализе вздрогнула. «Прошу прощения?»

«Не будь глупой». Глаза миссис Амины сузились. — «Никто не хочет слугу, который умеет читать. Ты портишь собственные перспективы этим языком. Где ты говорила, ты родом?»

Ализе застыла на месте.

Она не могла понять, была ли эта женщина жестокой или доброй. Это был первый раз, когда кто-либо предположил, что её ум может представлять проблему для должности, и Ализе тогда задумалась, не правда ли это: возможно, это *была* её голова, слишком полная, что постоянно выбрасывала её на улицу. Возможно, если она будет осторожна, ей наконец удастся удержаться на должности дольше, чем на несколько недель. Без сомнения, она могла притвориться глупой в обмен на безопасность.

«Я с севера, мэм», — тихо сказала она.

«У тебя не северный акцент».

Ализе чуть не призналась вслух, что её растили в относительной изоляции, что она научилась говорить, как учили её наставники; но потом она вспомнила о себе, вспомнила о своём положении и ничего не сказала.

«Как я и подозревала, — сказала миссис Амина в тишине. — Избавься от этого нелепого акцента. Ты звучишь как идиотка, притворяющаяся какой-то шишкой. Ещё лучше — вообще ничего не говори. Если ты сможешь с этим справиться, ты, возможно, окажешься полезной мне. Я слышала, ваш тип не так легко устаёт, и я ожидаю, что твоя работа будет соответствовать таким слухам, иначе я не постесняюсь вышвырнуть тебя обратно на улицу. Я ясно выразилась?»

«Да, мэм».

«Ты можешь получить свой бурдюк воды».

«Спасибо, мэм». Ализе сделала реверанс, повернулась, чтобы уйти.

«О — и ещё одна вещь —»

Ализе обернулась. «Да, мэм?»

«Раздобудь себе сноду как можно скорее. Я больше никогда не хочу видеть твоего лица».

АЛИЗЕ ТОЛЬКО ЧТО РАСПАХНУЛА дверь своего чулана, когда почувствовала это, почувствовала *его* будто надела зимнее пальто. Она заколебалась, сердце колотясь, и застыла в дверном проёме.

Глупо.

Ализе потрясла головой, чтобы прочистить мысли. Она воображала вещи, и неудивительно: она отчаянно нуждалась во сне. Подмея очаг, ей пришлось также отмывать свои закопчённые руки и лицо, и всё это заняло гораздо больше времени, чем она надеялась; её усталый ум едва ли можно было винить за бредовые мысли в такой час.

Со вздохом Ализе погрузила одну ногу в чернильные глубины своей комнаты, на ощупь ища спички и свечу, которые она всегда держала у двери. Миссис Амина не разрешила Ализе вторую свечу, чтобы та носила её наверх по вечерам, ибо она не могла ни постичь такое потворство, ни возможность, что девушка всё ещё может работать спустя долгое время после того, как газовые лампы были потушены. Тем не менее, отсутствие воображения у экономки ничего не меняло в фактах, какими они были: так высоко в столь большом поместье было почти невозможно проникновение отдалённого света. Кроме редкого наклона луны через скупое коридорное окно, чердак представлялся непроницаемым ночью; чёрным, как дёготь.

Если бы не мерцание ночного неба, помогавшее ей ориентироваться на многих лестничных пролётах к её чулану, Ализе, возможно, не нашла бы дорогу, ибо она испытывала страх, настолько парализующий в компании совершенной темноты, что, столкнувшись с такой участью, она имела нелогичное предпочтение смерти.

Её единственная свеча быстро найдена, разыскиваемая спичка была promptly зажжена, вздох воздуха и фитиль зажжён. Тёплый свет озарил сферу в центре её комнаты, и впервые за тот день Ализе расслабилась.

Тихо она прикрыла за собой дверь чулана, ступая полностью в комнату, едва достаточно большую, чтобы вместить её койку.

Именно так, она любила её.

Она отдраивала грязный чулан, пока её костяшки не кровоточили, пока её колени не гудели от боли. В этих древних, прекрасных поместьях почти всё когда-то было построено идеально, и под слоями плесени, паутины и засохшей грязи Ализе обнаружила элегантные полы «ёлочкой», массивные деревянные балки на потолке. Когда она закончила с ней, комната положительно сияла.

Миссис Амина, естественно, не посещала старый чулан для хранения с тех пор, как он был передан прислуге, но Ализе часто задавалась вопросом, что могла бы сказать экономка, увидев это пространство теперь, ибо комната была неузнаваема. Но, опять же, Ализе давно научилась быть находчивой.

Она сняла сноду, разматывая нежный лист тюля с вокруг глаз. Шёлк требовался всем, кто работал в услужении, маска отмечала её носителя как члена низших классов. Текстиль был предназначен для тяжёлой работы, соткан достаточно свободно, чтобы размыть её черты, не затуманивая необходимое зрение. Ализе выбрала эту профессию с большой предусмотрительностью и цеплялась каждый день за анонимность, которую предоставляла её должность, редко снимая сноду даже вне своей комнаты; ибо хотя большинство людей не понимали странности, которую видели в её глазах, она боялась, что однажды неправильный человек может понять.

Она глубоко вдохнула теперь, прижав кончики пальцев к щекам и вискам, мягко массируя лицо, которое не видела, казалось, годами. У Ализе не было зеркальца, и её случайные взгляды в зеркала в Доме База открывали лишь нижнюю треть её лица: губы, подбородок, шею. В остальном она была безликой служанкой, одной из десятков, и имела лишь смутные воспоминания о том, как выглядела — или о том, что ей когда-то говорили, как она выглядит. Это был шёпот голоса матери в её ухе, ощущение огрубевшей руки отца на её щеке.

Ты лучшая из нас всех, сказал он однажды.

Ализе закрыла свой разум для воспоминания, снимая туфли, ставя сапоги в угол. За годы Ализе собрала достаточно обрезков от старых заказов, чтобы сшить себе стёганое одеяло и подходящую подушку, в настоящее время лежавшие на её матрасе. Её одежду она вешала на старые гвозди, тщательно обмотанные цветной нитью; все остальные личные вещи она разместила внутри ящика из-под яблок, который нашла выброшенным в одном из курятников.

Она теперь скатала чулки и повесила их — чтобы проветрить — на натянутую верёвку. Её платье отправилось на один из цветных крючков, корсет на другой, снода на последний. Всё, чем владела Ализе, всё, к чему она прикасалась, было чистым и упорядоченным, ибо она давно усвоила, что когда дом не найден, его выковывают; действительно, его можно было создать даже из ничего.

Одетая лишь в нижнюю сорочку, она зевнула, зевнула, садясь на свою койку, когда матрас просел, когда она вытаскивала шпильки из волос. День — и её длинные, тяжёлые кудри — обрушились на плечи.

Её мысли начали смазываться.

С большой неохотой она задула свечу, подтянула ноги к груди и повалилась, как плохо сбалансированное насекомое. Нелогичность её фобии была последовательна лишь в том, что приводила её в замешательство, ибо когда она была в постели и её глаза закрыты, Ализе воображала, что может легче победить темноту, и даже дрожа от знакомого озноба, она быстро поддавалась сну. Она потянулась за своим мягким одеялом и натянула его на плечи, пытаясь не думать о том, как ей холодно, пытаясь вообще не думать. Фактически она дрожала так сильно, что едва заметила, когда он сел, его вес прогибая матрас в ногах её кровати.

Ализе подавила крик.

Её глаза распахнулись, уставшие зрачки пытаясь расширить свою апертуру. В панике Ализе ощупала своё одеяло, подушку, свой поношенный матрас. На её кровати никого не было. Никого в её комнате.

Может, ей галлюцинировалось? Она нащупала свою свечу и уронила её, её руки дрожали.

Наверняка, ей это снилось.

Матрас заскрипел — вес сместился — и Ализе испытала настолько яростный страх, что увидела искры. Она оттолкнулась назад, ударившись головой о стену, и каким-то образом боль сфокусировала её панику.

Резкий щелчок, и пламя вспыхнуло между его едва уловимыми пальцами, осветив контуры его лица.

Ализе не смела дышать.

Даже в силуэте она не могла видеть его, не properly, но тогда — не его лицо, а его голос сделали дьявола известным.

Ализе знала это лучше многих.

Редко дьявол представлял себя в некотором подобии плоти; редки были его ясные и запоминающиеся сообщения. Действительно, существо не было столь могущественным, как настаивало его наследие, ибо ему было отказано в праве говорить, как другие, обречённое навеки изъясняться загадками и имеющее разрешение лишь склонять человека к гибели, никогда не приказывать.

Не было обычным, тогда, заявлять о знакомстве с дьяволом, равно как и с каким-либо убеждением человек мог говорить о его методах, ибо присутствие такого зла чаще всего ощущалось лишь через провоцирование ощущений.

Ализе не хотелось быть исключением.

Действительно, с некоторой болью она признавала обстоятельства своего рождения: что дьявол первым предложил поздравления у её колыбели, его нежеланные шифры столь же неотвратимы, как влажность дождя. Родители Ализе пытались, отчаянно, изгнать такого зверя из своего дома, но он возвращался снова и снова, навеки вышивая гобелен её жизни зловещими предчувствиями, в чём, казалось, заключалось обещание разрушения, которого она не могла переиграть.

Даже теперь она чувствовала голос дьявола, чувствовала его как дыхание, выпущенное внутри её тела, выдох против её костей.

Жил-был человек, прошептал он.

«Нет, — она почти закричала, впадая в панику. — Только не ещё одну загадку — пожалуйста —»

Жил-был человек, прошептал он, который нёс змею на каждом плече.

Ализе закрыла уши обеими руками и затрясла головой; ей никогда так сильно не хотелось плакать.

«Пожалуйста, — сказала она, — пожалуйста, не —»

Снова:

Жил-был человек

ПРОДОЛЖАЙТЕ ЧИТАТЬ, ЧТОБЫ ЗАГЛЯНУТЬ В

Солнечный свет сегодня был тяжёлым, пальцы жары образуя потные руки, которые охватывали моё лицо, бросая вызов дрогнуть. Я была камнем, недвижна, глядя в глаз не моргающего солнца, надеясь ослепнуть. Мне это нравилось, нравился обжигающий жар, нравилось, как он прожигал губы.

Было приятно, когда к тебе прикасались.

Это был идеальный летний день, неуместный осенью, застоявшуюся жару нарушал лишь краткий, ароматный ветерок, источник которого я не могла определить. Лаяла собака; мне было её жаль. Самолеты гудели над головой, и я завидовала им. Машины проносились мимо, и я слышала только их моторы, грязные металлические тела, оставляющие свои экскременты позади, и всё же —

Глубоко, я сделала глубокий вдох и задержала его, запах дизеля в лёгких, на языке. Он напоминал вкус памяти, движения. Обещания отправиться куда-то, я выдохнула, куда угодно.

Я, я никуда не отправлялась.

Не было ничего, чему стоило бы улыбаться, и всё же я улыбалась, дрожь в губах почти наверняка указывала на надвигающуюся истерику. Я была удобно слепа теперь, солнце сжёгшее так глубоко в сетчатку, что я видела немногим больше светящихся сфер, мерцающей темноты. Я откинулась назад на пыльный асфальт, такой горячий, что он прилипал к коже.

Я снова представила своего отца.

Его блестящую голову, два клочка тёмных волос, восседавших на его ушах, словно плохо надетые наушники. Его обнадёживающую улыбку, что всё будет хорошо. Ослепляющий блик флуоресцентных ламп.

Мой отец был почти мёртв снова, но всё, о чём я могла думать, это как, если он умрёт, я не знала, сколько времени мне придётся потратить, притворяясь, что мне грустно из-за этого. Или хуже, гораздо хуже: как, если он умрёт, мне, возможно, не придётся притворяться, что мне грустно из-за этого. Я сглотнула внезапный, нежеланный комок эмоций в горле. Я почувствовала характерное жжение слёз и зажмурилась, заставляя себя встать. Подняться.

Идти.

Когда я снова открыла глаза, над мне нависал десятитысячефутовый полицейский. Болтовня на его рации. Тяжёлые ботинки, металлический шелест чего-то, когда он переносил вес.

Я моргнула и попятилась, крабом, и эволюционировала из безногой змеи в прямоходящего человека, испуганного и смущённого.

«Это твоё?» — сказал он, поднимая потрёпанный, бледно-голубой рюкзак.

«Да, — сказала я, протягивая руку. — Да».

Он бросил сумку, как только я коснулась её, и её вес чуть не опрокинул меня вперёд. Я бросила раздувшуюся тушу не просто так. Среди прочего, она содержала четыре огромных учебника, три папки, три тетради и две потрёпанные бумажные книги, которые мне ещё нужно было прочесть по английскому. Место послешкольного сбора находилось рядом с участком травы, который я посещала с излишним оптимизмом, слишком часто надеясь, что кто-то в моей семье вспомнит о моём существовании и избавит меня от прогулки домой. Сегодня не повезло. Я оставила сумку и траву ради пустой парковки.

Помехи на рации. Ещё голоса, искажённые.

Я подняла глаза.

Вверх, вверх по раздвоенному подбородку и тонким губам, носу и редким ресницам, проблескам ярко-голубых глаз. На офицере была шляпа. Я не могла видеть его волос.

«Поступил звонок, — сказал он, всё ещё вглядываясь в меня. — Ты учишься здесь?» Ворона пронеслась низко и каркнула, вмешиваясь в мои дела.

«Да, — сказала я. Моё сердце начало колотиться. — Да».

Он наклонил голову в мою сторону. «Что ты делала на земле?»

«Что?»

«Ты молилась или что?»

Моё бешено колотящееся сердце начало замедляться. Тонуть. Я не была лишена мозга, двух глаз, способности читать новости, комнату, этого человека, разделяющего моё лицо на части. Я знала гнев, но страх и я были лучше знакомы.

«Нет, — тихо сказала я. — Я просто лежала на солнце».

Офицер, казалось, не купился на это. Его глаза снова пробежали по моему лицу, по платку, который я носила на голове. «Тебе не жарко в этой штуке?»

«Сейчас да».

Он почти улыбнулся. Вместо этого отвернулся, осмотрел пустую парковку. «Где твои родители?»

«Я не знаю».

Одна бровь поползла вверх.

«Они забывают про меня», — сказала я.

Обе брови. «Они забывают про тебя?»

«Я всегда надеюсь, что кто-то появится, — объяснила я. — Если нет, я иду домой пешком».

Офицер смотрел на меня долгое время. Наконец, он вздохнул.

«Ладно». Он махнул рукой в небо. — «Ладно, отправляйся. Но не делай так снова, — резко сказал он. — Это общественная собственность. Молись дома».

Я качала головой. «Я не —» — попыталась сказать я. *Я не была*, хотела закричать. Я не была.

Но он уже уходил.

Потребовалось целых три минуты, чтобы огонь в моих костях угас.

В нарастающей тишине я посмотрела вверх. Однажды белые облака растолстели и посерели; лёгкий ветерок теперь стал ледяным порывом. Пьяный декабрьский день протрезвел с внезапностью, граничащей с крайностью, и я нахмурилась на сцену, на её обгоревшие края, на ворону, всё ещё кружащуюся над моей головой, её *кар-кар* постоянный рефрен. Гром прогремел внезапно вдалеке.

Офицер был в основном воспоминанием теперь.

То, что от него осталось, маршировало прочь в угасающий свет, его ботинки тяжёлые, походка неровная; я наблюдала, как он улыбается, бормоча в свою рацию. Молния разорвала небо надвое, и я дёрнулась, судорожно, будто поражённая током.

У меня не было зонта.

Я засунула руку под рубашку и вытащила сложенную газету, спрятанную у меня за поясом, вплотную к торсу, и сунула её под мышку. Воздух был тяжёл от обещания бури, ветер содрогаясь пробивался сквозь деревья. Я не особо думала, что газета выдержит дождь, но это было всё, что у меня было.

В эти дни, это было то, что у меня всегда было.

За углом от моего дома стоял газетный автомат, и несколько месяцев назад, по прихоти, я купила экземпляр *New York Times*. Мне было любопытно насчёт Взрослых, Читающих Газету, любопытно о статьях внутри, которые порождали разговоры, формировавшие, казалось, мою жизнь, мою идентичность, бомбардировку семей моих друзей на Ближнем Востоке. После двух лет паники и траура после 11 сентября наша страна решилась на агрессивные политические действия: мы объявили войну Ираку.

Освещение было безжалостным.

Телевидение предлагало glaring, насильственное распространение информации на эту тему, такое, которое я редко могла выносить. Но медленное, тихое занятие чтением газеты мне подходило. Ещё лучше, оно заполняло дыры в моём свободном времени.

Я начала засовывать четвертаки в карман каждый день, покупая экземпляры газеты по пути в школу. Я просматривала статьи, пока шла единственную милю, упражнение ума и тела поднимало моё кровяное давление до опасных высот. К тому времени, как я добиралась до первого урока, я теряла и аппетит, и концентрацию. Я заболевала от новостей, заболевала ими, безрассудно объедаясь болью, тщетно ища противоядие в яде. Даже сейчас мой большой палец медленно двигался по потёртым чернилам старых историй, взад-вперёд, лаская мою зависимость.

Я уставилась на небо.

Одинокая ворона над головой не переставала таращиться, вес её присутствия, казалось, выжимал воздух из моих лёгких. Я заставила себя двигаться, затворить окна в своём уме по пути. Тишина слишком приветствовала нежеланные мысли; я слушала вместо этого звуки проезжающих машин, ветер, заостряющийся об их металлические кузова. Были два человека, о которых я особенно не хотела думать. Также я не хотела думать о надвигающихся заявлениях в колледж, полицейском или газете, всё ещё зажатой в кулаке, и всё же —

Я остановилась, развернула газету, разгладила углы.

Афганские жители разрываются горем после рейда США, убившего 9 детей

Мой телефон зазвонил.

Я достала его из кармана, застыв, пока сканировала мигающий номер на экране. Лезвие чувства пронзило меня — и затем, так же внезапно, отступило. *Другой номер.* Опьяняющее облегчение чуть не вынудило меня рассмеяться, ощущение сдержанное лишь тупой болью в груди. Казалось, будто настоящее стальное лезвие зарыто между лёгких.

Я открыла телефон.

«Алло?»

Тишина.

Голос наконец пробился, всего полслова, возникшее из месива помех. Я взглянула на экран, на умирающую батарею, единственную полоску приёма. Когда я захлопнула телефон, по спине пробежал холодок страха.

Я подумала о матери.

Моей матери, моей оптимистичной матери, которая думала, что если запрётся в своём шкафу, я не услышу её рыданий.

Одна-единственная, жирная капля воды упала мне на голову.

Я посмотрела вверх.

Я подумала об отце, шести футах умирающего человека, закутанного в больничную койку, уставившегося в пустоту. Я подумала о сестре.

Вторая капля дождя упала в глаз.

Небо разорвалось внезапным *треском*, и в промежуточную секунду — в мгновение перед потопом — я contemplаted неподвижность. Я подумала лечь посреди дороги, лежать там вечно.

Но затем, дождь.

Он прибыл в спешке, хлестая по лицу, черня одежду, скапливаясь в складках рюкзака. Газета, которую я подняла над головой, выдержала всего четыре секунды, прежде чем сдаться мокроте, и я поспешно убрала её, на этот раз в сумку. Я щурилась в ливень, переложила демона на спине и плотнее затянула тонкую куртку вокруг тела.

Пошла.

Два резких стука в мою дверь, и я застонала, натянула одеяло на голову. Я поздно легла прошлой ночью, запоминая уравнения для урока физики, и в результате получила, может, четыре часа сна. Сама идея встать с кровати заставляла меня плакать.

Ещё один сильный стук.

«Слишком рано, — сказала я, мой голос приглушён одеялом. — Уходи».

«Пашо, — услышала я голос матери. — *Вставай*».

«Немихам, — крикнула я в ответ. — *Я не хочу*».

«Пашо».

«Вообще-то, я думаю, я не могу пойти в школу сегодня. Думаю, у меня туберкулёз».

Я услышала мягкое *шш* двери, открывающейся о ковёр, и инстинктивно свернулась калачиком, наутилус в своей раковине. Я издала жалобный звук, ожидая того, что казалось неизбежным — что мать вытащит меня, bodily, из кровати или, по крайней мере, сорвёт одеяло.

Вместо этого она села на меня.

Я чуть не закричала от неожиданного веса. Было мучительно, когда на тебя садятся, свернувшись в позе эмбриона; каким-то образом мои сложенные кости делали меня более уязвимой для повреждений. Я барахталась, кричала на неё, чтобы слезла, а она просто смеялась, щипала мою ногу.

Я вскрикнула.

«Гофтам пашо». — *Я сказала вставай*.

«И как мне теперь встать? — спросила я, сбрасывая простыни с лица. — Ты сломала мне все кости».

«Э? — Она приподняла брови. — Ты это говоришь мне? Твоя мать» — всё это она сказала на фарси — «настолько тяжёлая, что может сломать тебе все кости? Это ты хочешь сказать?»

«Да».

Она ахнула, её глаза расширились. «Ай, бачейе бад». — *О, плохой ребёнок.* И с лёгким подпрыгиванием она села плотнее на мои бёдра.

Я издала перехваченный крик. «Ладно ладно я встану я встану боже мой —»

«Маман? Ты наверху?»

Услышав голос сестры, мама встала на ноги. Она сорвала одеяло с моей кровати и сказала: «Здесь!» Затем, мне, сузив глаза: «Пашо».

«Я пашую, я пашую», — проворчала я.

Я поднялась на ноги и взглянула, по привычке, на будильник, который уже заглушила полдюжины раз, и чуть не хватила удар, увидев время. «Я опоздаю!»

«Ман ке бехет гофтам», — пожала плечами мама. — *Я же тебе говорила.*

«Ты мне ничего не говорила. Ты никогда не говорила мне, который час».

«Я говорила. Может, твой туберкулёз сделал тебя глухой».

«Вау». Я покачала головой, проходя мимо неё. — «Уморительно».

«Знаю, знаю, я хилариус», — сказала она с размашистым жестом руки. Она переключилась обратно на фарси. — «Кстати, я не могу отвезти тебя в школу сегодня. У меня приём у стоматолога. Шаида отвезёт тебя вместо этого».

«Нет, не отвезу, — крикнула сестра, её голос становился громче по мере приближения. Она засунула голову в мою комнату. — Мне нужно уезжать прямо сейчас, а Шади даже не одета».

«Нет — Подожди —» Я начала лихорадочно метаться. — «Я могу одеться за пять минут —»

«Нет, не можешь».

«Могу!» Я уже была через коридор в нашей общей ванной, нанося зубную пасту на щётку, как сумасшедшая. — «Просто подожди, ладно, просто —»

«Ни за что. Я не собираюсь опаздывать из-за тебя».

«Шаида, какого чёрта —»

«Можешь идти пешком».

«Это займёт у меня сорок пять минут!»

«Тогда попроси Мехди».

«Мехди ещё спит!»

«Кто-то назвал моё имя?»

Я услышала, как брат поднимается по лестнице, его слова чуть более округлые, чем обычно, будто он что-то ел, пока говорил. Моё сердце внезапно подпрыгнуло.

Я выплюнула пасту в раковину, выбежала в коридор. «Мне нужен подвоз до школы, — закричала я, зубная щётка всё ещё зажата в кулаке. — Ты можешь меня подвезти?»

«Неважно. Я внезапно оглох». Он понёсся обратно вниз по лестнице.

«О боже мой. Что не так со всеми в этой семье?»

Голос отца прогремел снизу. «Ман рафтам! Ходафез!» — *Я ухожу! Пока!*

«Ходафез!» — крикнули мы вчетвером хором.

Я услышала, как хлопнула входная дверь, когда подлетела к балюстраде, увидела Мехди на площадке внизу.

«Подожди, — сказала я, — пожалуйста, пожалуйста —»

Мехди посмотрел на меня и улыбнулся своей фирменной, сражающей наповал улыбкой, той, что, я знала, уже разрушила несколько жизней. Его карие глаза сверкали в раннем утреннем свете. «Прости, — сказал он. — У меня планы».

«Какие планы могут быть в семь тридцать утра?»

«Прости, — повторил он, его стройная фигура исчезая из виду. — Занятой день».

Мама похлопала меня по плечу. «Михасти зудатар паши». — *Ты могла бы проснуться раньше.*

«Отличное замечание, — сказала Шаида, перекидывая рюкзак через одно плечо. — Пока».

«Нет!» Я бросилась обратно в ванную, прополоскала рот, побрызгала водой на лицо. — «Я почти готова! Ещё две минуты!»

«Шади, на тебе даже штанов нет».

«Что?» Я посмотрела вниз. На мне была oversize футболка. Без штанов. — «Подожди — Шаида —»

Но она уже спускалась по лестнице.

«Манам баяд барам, — сказала мама. — *Мне тоже нужно идти.* Она бросила мне сочувствующий взгляд. — Я заберу тебя после школы, ладно?»

Я приняла это к сведению с рассеянным прощанием и рванула обратно в свою комнату. Я переоделась в джинсы и термобельё на бешеной скорости, чуть не споткнувшись о себя, хватая носки, резинку для волос, платок и полузастёгнутый рюкзак. Я слетела вниз по лестнице, как маньяк, крича имя Шаиды.

«Подожди, — кричала я. — Подожди, я готова! Тридцать секунд!»

Я подпрыгивала на одной ноге, надевая носки, натягивая туфли. Я завязала волосы, завязала платок а-ля Жаклин Кеннеди — или, ну знаете, как много персиянок — и вылетела за дверь. Шаида была у обочины, отпирая машину, а мама усаживалась в свой минивэн, всё ещё припаркованный на подъездной дорожке. Я помахала ей, запыхавшись, крича —

«Я успела!»

Мама улыбнулась и показала мне большой палец вверх, что я promptly ответила взаимностью. Затем я направила сияние своей улыбки на Шаиду, которая только закатила глаза и, с тяжёлым вздохом, разрешила мне сесть в её древний Toyota Camry.

Я была в эйфории.

Я помахала ещё одно прощание маме — которая как раз завела машину — прежде чем запихнуть свою громоздкую сумку на заднее сиденье Шаиды. Моя сестра всё ещё пристёгивалась на стороне водителя, раскладывая свои вещи, ставя кружку с кофе в подстаканник и т. д., и я прислонилась к двери со стороны пассажира, пользуясь моментом, чтобы и отдышаться, и насладиться своей победой.

Слишком поздно я поняла, что замерзаю.

Был конец сентября, начало осени, и я ещё не привыкла к новому сезону. Погода была непредсказуемой, дни страдали от периодов и жары, и холода, и я не была уверена, стоит ли рисковать гневом Шаиды, чтобы сбегать наверх за курткой.

Моя сестра, казалось, прочла мои мысли.

«Эй, — рявкнула она на меня из машины. — Даже не думай. Если ты вернёшься в дом, я уезжаю».

Моя мама, которая тоже была читательницей мыслей, внезапно нажала на тормоз своего минивэна, опустила окно.

«Беа, — позвала она. — *Вот.* Лови».

Я протянула руки, когда она бросила в моём направлении свёрнутый в комок толстовку. Я поймала, оценила, подняла к небу. Это была стандартная чёрная худи, та, что надевается через голову. Её единственными отличительными чертами были шнурки ярко-синего цвета.

«Чья это?» — спросила я.

Мама пожала плечами. «Должно быть, Мехди, — сказала она на фарси. — Она давно в машине».

«Давно? — я нахмурилась. — Как давно это "давно"?»

Мама снова пожала плечами, надела солнечные очки.

Я с подозрением понюхала хлопок, но, должно быть, он не был заброшен в нашей машине слишком надолго, потому что свитер всё ещё приятно пах. Чем-то вроде одеколона. Чем-то, что заставляло мою кожу гудеть от осознания.

Моя хмурость углубилась.

Я натянула толстовку через голову, наблюдая, как мама исчезает вниз по подъездной дорожке. Худи была мягкой и тёплой и слишком большой для меня самым лучшим образом, но так близко к коже тот слабый, приятный запах внезапно стал overwhelming. Мои мысли начали мчаться, мой ум слишком усердно работал, чтобы ответить на простой вопрос.

Шаида нажала на гудок. У меня чуть не случился сердечный приступ.

«Залезай прямо сейчас, — крикнула она, — или я перееду тебя».

Фото Таны Ганди

ТАХЕРЕ МАФИ — номинированный на Национальную книжную премию и автор бестселлеров по версиям New York Times и USA Today книг «Это сплетённое королевство», «Эмоция великого восторга», серии «Разрушь меня», «Очень большое пространство моря», «Вудвуд» и «Более того».

Вы можете найти её онлайн на www.taherehbooks.com.

Откройте для себя великих авторов, эксклюзивные предложения и многое другое на hc.com.

Разрушь меня

Распусти меня

Зажги меня

Уничтожь меня

Раздроби меня

Полное собрание «Разрушь меня»

Восстанови меня

Попробуй меня

Вообрази меня

Тень меня

Открой меня

Поверь мне

Очень большое пространство моря

Эмоция великого восторга

Более того

Вудвуд

ОТКРОЙТЕ

свою следующую любимую книгу

ВСТРЕЧАЙТЕ

новых авторов, чтобы полюбить

ВЫИГРЫВАЙТЕ

бесплатные книги

ДЕЛИТЕСЬ

инфографикой, плейлистами, викторинами и другим

СМОТРИТЕ

последние видео

www.epicreads.com

ПОВЕРЬ МНЕ. Авторское право © 2021, Тахере Мафи. Все права защищены в соответствии с Международными и Панамериканскими конвенциями об авторском праве. Внося требуемую плату, вы получили неисключительное, непередаваемое право на доступ и чтение текста этой электронной книги на экране. Никакая часть этого текста не может быть воспроизведена, передана, загружена, декомпилирована, подвергнута обратной разработке или сохранена в любой информационной системе хранения и извлечения, в любой форме или любыми средствами, электронными или механическими, известными сейчас или изобретёнными впоследствии, без явного письменного разрешения HarperCollins e-books.

www.epicreads.com

Иллюстрация на обложке © 2021, Колин Андерсон

Иллюстрация на обложке вдохновлена фотографией Шари Дэвенпорт

Цифровое издание, НОЯБРЬ 2021 г., ISBN: 978-0-06-322832-0

Печатный ISBN: 978-0-06-322831-3

21 22 23 24 25 PC/LSCH 10 9 8 7 6 5 4 3 2 1

Австралия

HarperCollins Publishers Australia Pty. Ltd.

Level 13, 201 Elizabeth Street

Sydney, NSW 2000, Australia

www.harpercollins.com.au

Канада

HarperCollins Publishers Ltd

Bay Adelaide Centre, East Tower

22 Adelaide Street West, 41st Floor

Toronto, Ontario, M5H 4E3

www.harpercollins.ca

Индия

HarperCollins India

A 75, Sector 57

Noida

Uttar Pradesh 201 301

www.harpercollins.co.in

Новая Зеландия

HarperCollins Publishers New Zealand

Unit D1, 63 Apollo Drive

Rosedale 0632

Auckland, New Zealand

www.harpercollins.co.nz

Великобритания

HarperCollins Publishers Ltd.

1 London Bridge Street

London SE1 9GF, UK

www.harpercollins.co.uk

Соединённые Штаты

HarperCollins Publishers Inc.

195 Broadway

New York, NY 10007

www.harpercollins.com