СТО ДНЕЙ

ПАТРИК О'БРАЙАН

Внезапное новое вооружение флота, последовавшее за бегством Наполеона с острова Эльба, к началу весны 1815 года мало способствовало уменьшению числа безработных морских офицеров. Разоруженное и поставленное на долгую стоянку военное судно нельзя заново укомплектовать экипажем, снарядить и подготовить к выходу в море за считанные недели; и лучшие наблюдательные пункты Гибралтара были теперь запружены офицерами на половинном жалованье, которые, в числе прочих, собрались, чтобы понаблюдать за долгожданным прибытием эскадры коммодора Обри с Мадейры, благодаря которой огромный пустой участок воды внутри мола должен был принять новый вид, ведь вся эта непривычная пустота лишь подчеркивалась присутствием нескольких лишенных мачт корпусов, "Ройял Соверена" под флагом главнокомандующего и пары одиноких семидесятичетырехпушечных линейных кораблей, но не было видно нескончаемого потока лодок с матросами в увольнениях, курсирующих туда-сюда, и почти никаких других признаков настоящей портовой жизни военного времени.

День был чудесный: наконец-то подул легкий, переменчивый, но достаточно благоприятный ветер; солнце играло на цветущем ракитнике, на скалах, на кустах ладанника и гигантского вереска; в небе непрерывно носились перелетные птицы: канюки, черные коршуны, все европейские виды стервятников, черные и белые аисты, осоеды, удоды и бесчисленные ласточковые мухоеды. Однако все присутствующие были к ним безразличны, ибо их взоры были устремлены вдаль, туда, где эскадра легла на правый галс. С самого утра за происходящим в старые подзорные трубы наблюдали два пожилых отставных лейтенанта военно-морского флота, которые больше не могли выносить английский климат и обнаружили, что на их 127 фунтов и 15 шиллингов в год здесь можно было себе позволить гораздо больше.

– Ветер снова меняется, – сказал первый из них. – Он будет им позади траверза.

– Уверен, они зайдут в гавань уже на этом галсе.

– Наконец-то, после всех этих тяжелых дней, бедняги. Из-за "Брисеиды" им пришлось торчать в Фуншале до тех пор, пока они не начали последние кости глодать. У нее всегда были перегружены мачты, и даже сейчас я не могу поздравить ее с этим неудачно установленным бушпритом. Маршэм всегда ставит бушприты со слишком большим наклоном.

– Фор-стеньга тоже не делает ей чести: вероятно, их боцман скончался.

– Вот они выровнялись и выстроились в отличную колонну. "Брисеида"... "Сюрприз" – его, должно быть, вернули в строй... "Помона" с брейд-вымпелом коммодора Джека Обри – это, наверное, вывело беднягу Рэнгла из себя. "Дувр"... "Ганимед". А ведь "Дувр" был переделан в транспорт для войск, и теперь его снова спешно сделали фрегатом. Ну и бардак!

Ветер повернул с кормы, и вся эскадра быстро и умело поставила лисели, напоминавшие широкие крылья: это было великолепное зрелище. Однако теперь течение было против них, и, несмотря на всю громаду парусов, они почти не продвигались вперед. Все корабли, конечно, шли в бакштаг и выжимали из утихающего ветра все, что могли, со всем мастерством, приобретенным за двадцать с лишним лет войны; это была величественная картина, но через некоторое время она не вызывала особых комментариев, и вскоре бывший лейтенант Джон Эрроусмит, который был на два месяца старше в производстве своего друга, Томаса Эдвардса, сказал:

– В молодости я всегда сначала открывал в "Таймс" колонку о рождениях и браках, – после того, как узнавал о повышениях по службе и назначениях, – но теперь я сразу перехожу к заметкам о смертях.

– Я тоже, – отозвался Эдвардс.

– И в последнем номере, который пришел с пакетботом, я увидел несколько знакомых имен. Первым из них был адмирал Странраер, лорд Странраер, то есть капитан Куп.

– О, неужели? Я плавал с ним на "Защитнике", в Вест-Индии, где он показал нам, что такое чистота и порядок. Всегда в перчатках, в любую погоду; на шканцах обязательно ботфорты; нижние и брам-реи поднимать менее чем за пять минут или жди головомойки; в ответ на любые выговоры рта не открывать. Если бы он не был мертв, я мог бы рассказать вам пару историй о его службе в Кингстоне.

– Согласен, его никто особенно не любил. Говорят, что его хирург и еще какой-то медик убили его с помощью черной микстуры или чего-то в этом роде, но постепенно, как вы понимаете, – вроде того, как жены травят мужей мышьяком, если хотят овдоветь, но не решаются предпринимать более решительных действий.

– Судя по моему знакомству с его светлостью, то, что вы говорите, меня нисколько не удивляет. Если подумать, то я бы угостил каждого из этих врачей бокалом бренди, если бы представился такой случай. Видите, как на "Сюрпризе" потравливают лисель-шкот, чтобы не обгонять остальных?

– Да. Он всегда был удивительно быстрым судном, и теперь они так хорошо его оснастили, не хуже королевской яхты. Вебстер видел его на верфи молодого Сеппингса, где они устанавливали диагональные распорки и делали все, что только можно придумать, – его ведь готовили к гидрографическому плаванию. Прекрасное маленькое судно.

Некоторое время они обсуждали усовершенствования корабля, опытным глазом рассматривая его в подзорные трубы; но затем, когда колонна снова стала идеальной и суда выстроились на расстоянии кабельтова друг от друга, Эрроусмит сложил трубу и сказал:

– Умер еще один человек, совсем другого склада, губернатор Сьерра-Леоне Вуд. Он был славным малым, очень популярным на флоте, и держал щедрый стол: приглашал целые кают-компании, когда заходили военные корабли, и мичманов тоже.

– Я очень хорошо его помню. Джон Неллер, я и почти все наши товарищи по кают-компании обедали у него после шторма возле устья Ривер Плейт и нескольких недель на чертовски скудном пайке, когда из-за лопнувшей клепки затопило хлебную кладовую. Боже, как мы тогда ели, смеялись и пели! Так он умер? Пусть земля ему будет пухом, если спросите меня. Хотя, так или иначе, всех нас это ждет, что может послужить некоторым утешением для тех, кто ушел раньше. Насколько я помню, у него была очень красивая жена, а еще и ученая, что заставляло соседей сторониться ее.

– Ветер крепчает. "Дувр" отдает шкоты на фор-брамселе.

Порыв ветра – точнее, серия порывов, – на некоторое время нарушил идеальное построение колонны судов, но порядок был восстановлен удивительно быстро (все матросы знали, что за ними наблюдают не только необычайно требовательный коммодор и еще более грозный главнокомандующий, лорд Кейт, но и все более многочисленная группа очень знающих и весьма критически настроенных наблюдателей на берегу), и вскоре беседа двух лейтенантов возобновилась.

– Произошло еще одно событие, которое можно было бы назвать смертью, связанной с флотом. Оно произошло намного раньше других, но о нем стало известно только сейчас. Вы когда-нибудь встречались с доктором Мэтьюрином?

– Не уверен, но я очень часто о нем слышал. Говорят, он очень способный врач, лечил самого герцога Кларенса. Он всегда плавает с Джеком Обри.

– Да, это он. Так вот, у него есть жена. Они живут вместе с Обри в его большом доме в Дорсете, но вы, конечно, об этом знаете, раз вы сами родом из Дорсета.

– Да. Вулкомб, или Вулхэмптон, как некоторые его называют. Для нас это довольно далеко, и мы туда не ездим, но я был на одном или двух собраниях членов "Блэкстоуна"[1], и мы часто видели миссис Обри и миссис Мэтьюрин на дорчестерской ассамблее. Миссис Мэтьюрин разводит арабских лошадей, она очень хорошая наездница и необыкновенно искусно управляет экипажем.

– Ну, да... так говорили. А вы знаете место под названием Мэйден-Оскотт?

– Даже слишком хорошо, там этот проклятый мост.

– Подробности мне неизвестны, но, похоже, она там перевернулась, и карета, лошади и все остальное рухнули прямо в реку, и только конюха удалось вытащить живым.

– Господи! – воскликнул Эдвардс и, помолчав, добавил: – Моей жене она не нравилась, но она была очень красивой женщиной. Поговаривали, что у нее сомнительная репутация... драгоценности у нее были потрясающие... Ходили слухи о некоем полковнике Чамли, и говорят, что брак не был счастливым. И вот она мертва, упокой Господь ее душу. Я замолкаю. Сомневаюсь, что когда-либо увижу подобную ей женщину.

Они оба задумались, глядя прищуренными глазами на сверкающее море, пока эскадра приближалась к берегу, а толпа зевак увеличивалась. Затем Эдвардс сказал:

– Если подумать, глядя на наших товарищей по плаваниям и родственников, можете ли вы вспомнить какой-либо брак, который можно было бы назвать счастливым, после охлаждения первой страсти? Знаете, в холостяцкой жизни есть свои преимущества: ложишься спать, когда захочешь, читаешь в постели...

– Навскидку я не могу припомнить такого; взять, к примеру, Вуда в Сьерра-Леоне: они принимали гостей без перерыва, только чтобы не сидеть за столом вдвоем. Говорят, что Вуд... но не будем об умерших. Нет, я не могу вспомнить много браков без каких-либо разногласий или раздора; но, кроме особенно очевидных случаев, кто может точно сказать, где находится золотая середина? В конце концов, как заметил один философ, "Хотя супружество сопряжено с трудностями, безбрачие лишено удовольствий"[2].

– Я ничего не смыслю в философии, но я встречался с некоторыми философами, – мы часто ездили в Кембридж повидаться с моим братом, преподавателем, и, надо сказать, они были чертовски... – Он осекся, увидев дочерей своего друга, – старшая из них была очаровательна, хотя и немного растрепана, – проталкивающихся к ним сквозь толпу, и продолжил неодобрительным тоном: – ...хотя вы всегда были начитанным человеком, даже в мичманской каюте "Британии".

– О, папа, – воскликнула старшая из девочек. – а который из них "Сюрприз"?

– Второй корабль в колонне, дорогуша.

Ведущие суда были уже достаточно близко, чтобы можно было разглядеть людей, – синие и красные мундиры на квартердеке, матросы в белых штанах, убирающие марсели и нижние паруса, вместе с кливером и стакселями, – но различить кого-то конкретного было почти невозможно. Юная леди осторожно взяла у отца подзорную трубу и навела ее на "Сюрприз".

– Это что, и есть знаменитый капитан Обри? – спросила она. – Да ведь он невысокий, толстый и с красным лицом. Я разочарована.

– Нет же, глупая, – ответил ее отец. – Коммодор там, где и ему и положено быть, на борту флагманского корабля, конечно же, – на "Помоне". Разве ты не видишь брейд-вымпел?

– О, да, сэр, теперь вижу, – ответила она, направляя подзорную трубу на шканцы "Помоны". – Скажите, пожалуйста, а кто этот высокий светловолосый мужчина в форме контр-адмирала и со шляпой под мышкой?

– Ну, Лиззи, это и есть твой знаменитый Джек Обри. Ведь коммодоры носят мундир контр-адмирала, и на их приветствие отвечают салютом, положенным такому званию, как мы и услышим примерно через десять секунд.

– О, разве он не красавец? У Молли Батлер была цветная гравюра, на которой он был изображен в бою с турками, во время абордажа "Торгуда"[3], с саблей в руке, и все лучшие девочки в школе...

Они так и не узнали, что говорили или думали лучшие девочки в школе, потому что в этот момент загремел салют из семнадцати орудий, который "Помона" дала в честь главнокомандующего, стреляя через равные промежутки времени; и не успели выстрелы затихнуть, а клубы дыма рассеяться, как огромный флагманский корабль начал ответный салют из пятнадцати пушек. Когда отгремели и они, мистер Эрроусмит сказал:

– Теперь, еще через десять секунд, вы увидите сигнал "Коммодору прибыть на борт флагмана". Вон уже спускают его катер.

– А кто этот маленький человек рядом с ним, в черном сюртуке и серых бриджах?

– Должно быть, это доктор Мэтьюрин, они всегда вместе плавают. Он может отрезать руку или ногу быстрее, чем любой другой хирург на флоте, а видеть, как он разделывает баранье седло – одно удовольствие.

– О, фи, папа! – воскликнула девушка, а ее младшая сестра громко и хрипло засмеялась.

На борту "Помоны" в самом разгаре была приличествующая случаю церемония, и когда Джек вышел из капитанской каюты, засовывая в карман чистый носовой платок и преследуемый Килликом, который щеткой стряхивал последние пылинки со спины его расшитого золотом мундира, он увидел, что на шканцах собрались все его офицеры и большинство мичманов, все из которых либо были в перчатках, либо прятали руки за спину.

Матросы подали ему роскошные фалрепы, и, следуя за дежурным мичманом, он спустился в свой катер. Все матросы в шлюпке прекрасно его знали, ведь они были товарищами по многим плаваниям, а двое из них, Джо Плейс и Дэвис, служили на его первом судне, "Софи"; но ни они, ни Бонден, его рулевой, и виду не подали, когда он устроился на корме, сдвигая свою саблю, чтобы дать мичману больше места. Матросы были в своей парадной форме гребцов – широкополых белых шляпах с лентами, белых рубашках, черных шелковых шейных платках, белоснежных парусиновых брюках, – и выглядели торжественно: они ведь были частью церемонии, и шуткам, подмигиванию, перешептыванию и улыбкам сейчас не было места. Бонден оттолкнулся от борта, скомандовал "Посторонись", и, точно рассчитав время и расстояние, пока его товарищи без постановки делали длинные, сильные гребки, подвел катер к трапу по правому борту флагманского корабля, где состоялась еще более впечатляющая церемония. Джек, поднявшийся на борт под свистки боцманских дудок, отдал честь шканцам, пожал руки капитану корабля и флагманскому штурману флота, а королевские морские пехотинцы – алое совершенство мундиров под ярким солнцем, – с ритмичным стуком и топотом отсалютовали оружием.

Помощник штурмана увел мичмана с "Помоны", а капитан Бьюкен, командовавший "Ройял Совереном", проводил Джека Обри вниз, в великолепную каюту адмирала; но вместо огромного, мрачного и седого главнокомандующего с рундука у перегородки вдруг поднялось прозрачное облако голубого тюля, которое окутывало высокую и элегантную женщину, очень красивую, но еще более примечательную своей благородной осанкой и дружелюбным выражением лица.

– Ну что ж, дорогой Джек, – сказала она, когда они поцеловались. – как я счастлива видеть вас с брейд-вымпелом. Просто повезло, что приказ вас застал, – я думала, вы уже на полпути к Огненной Земле в простой посудине, нанятой для гидрографических исследований. Но я никогда не пойму, как мы могли вас не заметить на Коммон-Хард[4], – никогда, хотя я и долго об этом думала. Правда, Кейт был так взволнован после слушаний по бюджету военно-морского флота, а я прокручивала в голове какие-то загадочные строчки Энния[5], не в состоянии понять, что он имел в виду, но все же...

– Я тоже никогда не пойму, как я мог быть настолько глуп, чтобы войти сюда, спросить как у вас дела, и сесть рядом с вами, даже не поздравив вас с тем, что вы теперь виконтесса, хотя всю дорогу я только об этом и думал. От всего сердца вас поздравляю, дорогая Куини, – сказал он, снова целуя ее, и они уселись рядом на широкий, покрытый подушками рундук. Джек был выше Куини и более чем в два раза тяжелее, а поскольку он долгое время воевал и был сильно изранен, то теперь выглядел старше. На самом же деле он был на семь лет моложе ее, и было время, когда он был совсем маленьким мальчиком, которого она драла за уши за дерзость, нечистоплотность и жадность, и чьи частые ночные кошмары она успокаивала, беря его к себе в постель.

– Кстати, – спросил Джек. – адмирал предпочитает, чтобы к нему обращались "лорд виконт Кейт", как к Нельсону в свое время, или просто "лорд К."?

– О, просто "лорд", думаю. Другое дело, конечно, формальный придворный обиход, и я знаю, что дорогому Нельсону это нравилось; но я думаю, что среди обычных людей так уже не говорят. В любом случае, его такие вещи совсем не беспокоят, как вы знаете. Он, конечно, чрезвычайно дорожит своим чином, и, осмелюсь сказать, он был бы не прочь получить орден Подвязки; но Кейты из Эльфинстоуна ведут свою историю с незапамятных времен: они же граф-маршалы Шотландии и самого Моисея могли бы назвать кузеном.

Они сидели, улыбаясь друг другу. Странная пара: два по-своему красивых человека, но связь между ними совсем не походила на обычное притяжение между полами. Это нельзя было сравнить и с отношениями брата и сестры, со всеми возможными проявлениями ревности и соперничества, которые так часто встречаются в них; скорее, это была крепкая, ничем не замутненная дружба и удовольствие от общения друг с другом. Конечно, когда Джек был еще совсем маленьким и Куини заботилась о нем после смерти его матери, она была несколько деспотичной, настаивая на должной опрятности и приличном питании; но это было давно, и с тех пор им было очень хорошо вместе.

По ее лицу пробежала тень, и, положив руку Джеку на колено, она сказала:

– Я была так счастлива видеть вас, – ведь вы чуть не уплыли на мыс Горн, – что упустила из виду более серьезные вопросы. Скажите, как бедняга Мэтьюрин?

– Он выглядит постаревшим и сгорбленным, но держится отлично, и это не лишило его любви к музыке. Хотя он совсем ничего не ест, и когда он вернулся в Фуншал, закончив все дела в Вулкомбе, я поднял его из шлюпки одной рукой.

– Она была необычайно красивой женщиной и обладала потрясающим стилем, и я чрезвычайно ей восхищалась. Но она не подходила на роль ни его жены, ни матери для этой прекрасной девочки. Кстати, как она? Ее же не было в экипаже?

– Нет. На козлах был еще только Чамли; моя свекровь и ее спутница сидели внутри, а Гарри Уиллетт, конюх, сзади, – к счастью, Падин в тот день не поехал. И, кажется, Бригита не так уж сильно горюет. Она очень привязана к Софи, понимаете ли, и к миссис Оукс.

– Не думаю, что я с ней знакома.

– Это вдова одного морского офицера, которая живет с нами, довольно образованная дама, – разумеется, не такая ученая, как вы, Куини, – но она учит детей латыни и французскому. Для греческого у них не хватает способностей.

Они помолчали.

– Если он не будет есть, то наверняка ослабеет и совсем зачахнет, – сказала леди Кейт. – У нас на борту "Ройял Соверена" есть знаменитый повар, он вернулся в Англию вместе с Бурбонами. Как вы думаете, будет ли уместным его пригласить? Только мы, главный врач флота и несколько старых друзей. Я бы ему показала одно место у Энния, которое я не могу разгадать. Ну и, разумеется, в ближайшее время у них должно быть совещание с секретарем Кейта и его политическим советником. О, Джек, еще кое-что, но это только между нами. Еще одно назначение на средиземноморском театре было бы для него непосильным, так что мы здесь только до тех пор, пока не прибудет Пеллью[6]; хотя мы еще немного поживем в губернаторском доме, чтобы насладиться весной. У вас хорошие отношения с Пеллью, Джеки?

– Я им всегда восхищался, – сказал Джек, и действительно, адмирал сэр Эдвард Пеллью был на редкость лихим и успешным капитаном фрегата. – но к лорду Кейту я испытываю глубочайшее уважение.

– Мой дорогой Обри, – воскликнул адмирал, входя в каюту. – А вот и вы! Как я рад вас видеть.

– А я вас, милорд виконт, если позволите так выразиться. Сердечно вас поздравляю.

– Спасибо, спасибо вам, Обри, – сказал адмирал, более польщенный, чем это могло бы понравиться его жене. – Но я должен сказать, что заслуживаю понижения в должности за то, что включил в ваши приказы это глупое условие об ожидании "Брисеиды". Я должен был сказать, что... но не будем об этом. Дело в том, что в то время я хотел, чтобы ваша эскадра лишь охраняла проход через проливы; но сейчас, в настоящий момент, ситуация значительно осложнилась. Шестьсот тысяч человек приветствовали Наполеона, когда он вступал в Париж. К нему присоединился Ней, и то же самое сделали сто пятьдесят тысяч королевских войск, хорошо оснащенных, обученных и укомплектованных офицерами. Бесчисленное множество закаленных в боях ветеранов, возвращающихся из плена из Англии, России и всей Европы, преданы ему и спешат под его императорские знамена. Похоже, нас ждет настоящее пекло. Доктор Мэтьюрин с вами?

– Да, сэр.

– Он в состоянии обсудить все это с моим секретарем и советниками?

– Полагаю, да, милорд. Хотя он избегает обычного общества, он решительно захвачен войной и использует любые средства для получения информации – газеты, письма и так далее. Я видел, как он три часа подряд беседовал с французским офицером, – роялистом, конечно, – чей бриг находился рядом с нами во время полного штиля недалеко от Бужиу[7].

– Полагаю, он не захочет отобедать на борту "Ройял Соверена"?

– Боюсь, что нет, сэр. Но он с большой готовностью обсудит международную ситуацию и способы свержения Наполеона. Мне кажется, только это сейчас поддерживает в нем жизнь.

– Я рад, что он проявляет такую силу в это ужасное время, бедняга. Я очень его уважаю; как вы, наверное, помните, я одно время предлагал ему стать главным врачом флота. Да, да, так и было. Хорошо, я не буду беспокоить его приглашением, от которого ему будет трудно отказаться. Но если по долгу службы вы могли бы уведомить его, чтобы он явился на борт сразу после вечернего выстрела, когда я надеюсь получить почту с курьером, он, возможно, смог бы еще больше узнать о международных делах. А они сейчас крайне запутаны, честное слово. Как я уже сказал, когда я впервые послал за вами, я думал, что вашей эскадры будет достаточно хотя бы для охраны проливов. Я говорю "хотя бы", потому что вы сами видите, как прискорбно мало у нас здесь судов. Но теперь вам придется быть одновременно в трех местах, чтобы успеть сделать хотя бы половину того, что я для вас запланировал. Гм, да, сейчас чертовски сложная ситуация, как узнает доктор, когда придет сюда; он будет просто поражен. А пока я вам обрисую лишь самую общую картину...

Леди Кейт собралась уходить и сказала:

– Дорогой, я оставлю вас наедине. Но не переутомляйся, прошу, у тебя вечером еще встреча с Гонсалесом. Я сейчас же пришлю Джорди с чаем.

Самая общая картина, если убрать огромный авторитет адмирала и его характерный северный акцент, обычно приятный английскому уху, хотя иногда и весьма непонятный, была примерно следующей: Веллингтон с девяноста тремя тысячами британских и голландских солдат и Блюхер со ста шестнадцатью тысячами пруссаков находились в Нидерландах, ожидая, пока Шварценберг с двумястами десятью тысячами австрийцев и Барклай-де-Толли, медленно продвигающийся со ста пятьюдесятью тысячами русских, достигнут Рейна, после чего союзники собирались вторгнуться во Францию. При этом у Наполеона было около трехсот шестидесяти тысяч человек; из них пять корпусов стояли на северной границе, императорская гвардия в Париже и еще примерно тридцать тысяч было дислоцировано на юго-восточной границе и в Вандее.

Оба собеседника согласились с тем, что в этом случае нужно было учитывать единство командования, огромную важность общего языка и особое рвение сражаться на своей собственной земле под командованием человека, который много раз громил пруссаков, австрийцев и русских, сражаясь с необычайным тактическим мастерством против намного более превосходящих сил противника, чем сейчас.

Джек не решался спросить о рвении или даже добросовестности австрийцев и пруссаков на данном этапе кампании, а тем более об эффективности их мобилизации и снабжения войск, но измученное, озабоченное лицо адмирала о многом сказало ему без слов.

– И все же, – сказал лорд Кейт. – это дело армии; у нас есть свои задачи, которые нужно выполнять. Когда уже там Джорди принесет этот чай... Ну, Джорди, ставь поднос сюда, ты, ленивый, бестолковый бездельник, – Некоторое время стояла тишина. – Как я люблю выпить чашечку чая, – сказал он наконец. – Вам еще налить?

– Благодарю вас, сэр, – ответил Джек. – Пожалуй, откажусь.

Адмирал задумался, осторожно налил в чайник еще горячей воды и продолжил:

– Во-первых, есть одна трудность, связанная с французским флотом: их отношение меняется от порта к порту и даже от корабля к кораблю. Они, конечно, чрезвычайно чувствительны, и любой неприятный инцидент, который так легко спровоцировать, может иметь катастрофические последствия. Но что гораздо хуже, так это строительство французских военных кораблей в малоизвестных портах Адриатики, – малоизвестных, но снабженных первоклассной древесиной и отличными корабелами. Вам эта страна хорошо известна. Это продолжающееся строительство, более или менее замаскированное, представляет собой большую опасность, и она тем более велика, что бонапартистски настроенные офицеры и солдаты, как говорят, готовятся сразу же захватить их.

– Но как же финансы, сэр? Построить даже корвет стоит очень больших денег, а поговаривают о фрегатах, даже о двух-трех тяжелых фрегатах.

– Да. Во всем это есть что-то очень странное. Наша разведка видит мусульманское влияние, – возможно, турецкое, или берберийских государств, или даже всех их вместе взятых. В этот самый момент в Алжире, Тунисе и вдоль марокканского побережья наблюдается гораздо большая активность, разжигаемая ренегатами, поддерживающими Наполеона, с помощью местных судов размером с военный шлюп; справиться с этим практически невозможно, так как наши военно-морские силы в регионе сильно ограничены. Все это уже наносит огромный ущерб торговле союзников, особенно нашей, и, вероятно, ситуация будет только ухудшаться, – Адмирал помешал чай, подумал и продолжил: – Если Наполеон Бонапарт со своими тремястами тысячами отлично обученных солдат и, как всегда, блестящей кавалерией и артиллерией сможет разгромить, скажем, русских или часть австрийцев, французский флот может снова вытеснить нас из Средиземного моря, – прежде всего потому, что мальтийцы и марокканцы настолько неблагодарны, что ненавидят нас, и существует реальная возможность союза Франции с Тунисом, Алжиром и другими пиратскими государствами, не говоря уже об императоре Марокко и даже о самом султане. Ведь вы же знаете, Обри, что Бонапарт стал магометанином? Думаю, это было во время египетской кампании, но в любом случае это имело место.

– Я об этом слышал, сэр; но никто не утверждал, что он отказывался от свинины или от бутылки вина. Я воспринимаю это как одну из тех нелепостей, которые человек говорит, когда хочет быть избранным в парламент, например: "Отдайте мне свои голоса, и я обязуюсь покончить с государственным долгом за восемнадцать месяцев". Полагаю, он не больший магометанин, чем я. Для этого ведь надо делать обрезание.

– Что касается меня, то я ничего не знаю о душе, сердце или интимных местах этого господина; я уверен только в том, что такое заявление было сделано и что на данном этапе оно может иметь первостепенное значение. Впрочем, мы уже болтаем, как пара старых сплетниц... – Его прервал вошедший секретарь, который сказал:

– Прошу прощения, милорд, но только что прибыл курьер с пакетом.

Джек вскочил и спросил:

– Мне зайти к вам позже, сэр, когда вы освободитесь?

– Там есть что-то срочное, мистер Кэмпбелл? – выжидательно спросил лорд Кейт, махнув рукой.

– Скорее обычная утомительная рутина, чем что-то, требующее немедленного ответа, за исключением одного приложения, которое я уже отправил.

– Очень хорошо. Благодарю вас, мистер Кэмпбелл. Садитесь, Обри. Я только пробегусь по заголовкам, затем выслушаю ваш отчет о состоянии эскадры и дам вам некоторое представление о том, что я хотел бы, чтобы вы сделали. – Адмирал помолчал, опытным глазом просматривая корреспонденцию, уже помеченную секретными кодами Кэмпбелла; ни один из конвертов не был оценен выше "с3", и, отложив бумаги, он сказал: – Что ж, Обри, в первую очередь вы должны выделить силы, достаточные для защиты торговли с Константинополем. Были вновь введены конвои, и, как вы знаете, один из них должен появиться в течение недели, и алжирцы, в частности, стали очень дерзкими, хотя некоторые суда также ожидаются из Триполи, Туниса и других стран, в то время как другие корсары отправляются из Сале[8] и пересекают проливы в новолуние. Затем вы должны, насколько это в ваших силах, предотвратить любое несанкционированное перемещение в Средиземное море или из него. Но, безусловно, ваша самая важная задача – осмотреть те адриатические порты, которые вам так хорошо известны. Даже на небольших верфях можно построить фрегат, и у нас есть сообщения о целых линейных кораблях, стоящих на стапелях в четырех портах, названия которых вам даст Кэмпбелл. Если какой-либо из двухдечных кораблей открыто встанет на сторону Наполеона, вы должны не рисковать и, не теряя ни минуты, сообщить мне об этом. Что касается фрегатов, корветов или шлюпов, особенно если они недостроены, вы должны постараться остановить строительство и добиться их разоружения, что потребует предельной тактичности; я так рад, что с вами Мэтьюрин. Любая стычка, как я уже сказал, была бы крайне нежелательна, хотя, конечно, если есть четко выраженное намерение присоединиться к Бонапарту, вы должны, как обычно, сжечь, потопить или уничтожить врага.

– Мне все ясно, сэр, – сказал Джек, а затем добавил: – Милорд, я полагаю, вы говорили о курьере. Если он еще здесь, могу я попросить, чтобы мой тендер "Рингл" был немедленно отправлен сюда? Уильям Рид, помощник штурмана, действительно очень хорошо управляет этим необычайно быстрым и маневренным чесапикским клипером, и я буду крайне нуждаться в таком судне.

– Уильям Рид, тот молодой джентльмен, который потерял руку в плавании с вами в Ост-Индии? – спросил адмирал, делая пометку. – Разумеется. Вы хотели бы отправить ему сообщение или что-то передать? Или, возможно, Мэтьюрин? Что ж, я думаю, мы обсудили самое главное; вы, конечно, получите подробные приказы, а когда будете в Маоне, также сможете получить от наших людей на Мальте более определенное представление о том, чего вы можете ожидать, – Адмирал встал. – Надеюсь, вы пообедаете с нами завтра?

Джек поклонился и сказал:

– Буду очень рад.

Кейт продолжил:

– Я не хочу быть назойливым, но если вы чувствуете, что смогли бы передать Мэтьюрину наши чувства, нашу заботу и сопереживание, пожалуйста, сделайте это. В любом случае, я с нетерпением жду возможности узнать его мнение о положении дел сегодня вечером, когда он уединится с Кэмпбеллом и двумя джентльменами, прибывшими из Уайтхолла[9]. Ему не нужно быть на флагмане: они сами посетят его на борту "Помоны".

Незадолго до вечерней пушки к каюте Стивена подошел Киллик, стюард капитана Обри. Он был тощим, нервным и сварливым человеком с неприятным лицом и раздражительным характером, который в любых обстоятельствах содержал форму, снаряжение и серебро капитана в строгом, даже образцовом порядке и который делал для Стивена Мэтьюрина, близкого друга и товарища Обри, то же самое или даже больше, поскольку в случае с доктором Киллик к своим обязанностям добавлял роль капризной няни, как если бы Мэтьюрин был "не совсем" разумным существом. Среди матросов действительно было широко распространено мнение о некоторой "неполноценности" доктора, ибо, хотя Стивен уже давно мог отличить правый борт от левого, это все еще требовало некоторых умственных усилий и означало предел его морских талантов. Это общее мнение, однако, никоим образом не влияло на их глубокое уважение к нему как к хирургу: его работа с трепаном или пилой, иногда выполнявшаяся на открытой палубе ради лучшего освещения, вызывала всеобщее восхищение, и поговаривали, что если бы он захотел и если случай был не слишком запущенный, он мог воскресить даже мертвеца, который уже начал покрываться тленом. Кроме того, даже меньшая половина одной из его знаменитых пилюль могла справиться с самым запущенным запором. Эффект плацебо, вызванный такой репутацией, действительно спас многих моряков, бывших на краю гибели, и на борту его очень любили. Итак, незадолго до вечернего выстрела Киллик вошел в каюту Стивена и обнаружил, что тот сидит в одних подштанниках, а перед ним стоит кувшин с уже холодной водой и лежит неиспользованная бритва, а также чистая рубашка, шейный платок, свежевыглаженный черный сюртук и недавно завитый парик, чистые бриджи, шелковые чулки и приличный носовой платок. Доктор читал только что доставленное курьером написанное мелким шрифтом и зашифрованное послание от сэра Джозефа Блейна, начальника военно-морской разведки.

– О, сэр! – воскликнул Киллик, но, едва успев открыть рот, подавил в себе врожденную сварливость, понизив "сэр" до самого мягкого увещевания.

– Минуточку, Киллик, – ответил Стивен. Он разобрал особенно трудную комбинацию, сделал на полях пометку, убрал письмо и сказал: – Я готов.

– Там эти джентльмены ждут уже десять минут, дважды просили принести вина и спрашивали, здоровы ли вы, – пробормотал Киллик, деловито одел доктора и проводил в капитанскую каюту, где секретарь адмирала и два джентльмена из Уайтхолла поднялись, чтобы поприветствовать его. Один из них, мистер Уильям Кент, был ему знаком: его высокий пост иногда требовал от него разрешения разногласий между различными правительственными ведомствами и службами, чтобы конфиденциальная работа могла вестись в обстановке официального согласия; другого, мистера Ди, он лишь видел на нескольких закрытых встречах, на которых тот выступал редко или не выступал вовсе, хотя к нему относились с уважением, как к авторитету в восточных делах, особенно в тех, которые касались финансов, ведь он был связан с некоторыми крупными банковскими домами лондонского Сити. В зашифрованном послании сэра Джозефа о нем говорилось только: "Вы, конечно, помните его книгу о персидской литературе".

Стивен действительно помнил ее: у него был собственный потрепанный и зачитанный экземпляр первого издания, и он знал, что на переплете внизу корешка была указана дата публикации: 1764 год.

Когда все снова уселись, Стивен, который был спиной к свету, посмотрел на мистера Ди со сдержанным любопытством, как на человека, чья работа радовала его в молодости. Но, увы, на лице мистера Ди не отражалось ничего, кроме недовольства и усталости. Он не счел нужным начать разговор, поэтому, бросив на него нерешительный взгляд, Уильям Кент обратился к Стивену со словами:

– Что ж, сэр, поскольку ветер так долго держал вас в море, где вы были совершенно оторваны от мира, возможно, будет уместно вкратце обрисовать нынешнюю ситуацию?

Стивен поклонился и придвинулся ближе. Краткое изложение Кента, по сути, мало отличалось от рассказа лорда Кейта; но Стивен, который не стеснял себя уважением к званиям и рангам, а также хорошо разбирался в вопросе, без колебаний задавал вопросы. Он узнал, что голландцы отнюдь не в восторге от присутствия армий Веллингтона и Блюхера; что различные правители, командиры и военные ведомства действительно расходились во мнениях по самым разным вопросам; что секретность в отношении планов, приказов и назначенных встреч едва ли существовала в австрийской армии с ее многочисленными соперничающими национальностями и разными языками; и что, в отличие от восхитительного чувства возвращения былой славы во Франции, во многих полках союзников наблюдалось полное отсутствие энтузиазма, а среди русских, особенно в частях из разрушенной и разделенной на части Польши, – нечто худшее, уже близкое к мятежу. Барклай-де-Толли делал все, что мог сделать хороший военачальник с плохо оснащенными и недовольными войсками, но он не мог заставить их двигаться быстро, и они уже на шестнадцать дней отставали от согласованного графика. Им предстояло пройти еще огромное расстояние, а арьергард пока даже не покинул самых отдаленных казарм. Присутствовали также взаимное недоверие и боязнь предательства со стороны других членов коалиции или той или иной из многих областей, входивших в состав восточных держав.

Мистер Ди кашлянул и, наклонившись вперед, впервые заговорил, напомнив Кенту об одной древней войне на Востоке, в которой более многочисленная армия, состоявшая из представителей разных народов, вела себя примерно так же и была наголову разбита объединенными персидскими силами на берегах Тигра. Ди все говорил и говорил, но, поскольку голос у него был тихий и с места, на котором сидел Стивен, было слышно плохо, он не мог во всех деталях следить за ходом его рассказа и постепенно все глубже и глубже погружался в собственные размышления, которые неизбежно были настолько болезненными, насколько это вообще возможно. Время от времени он смутно осознавал, что мистер Кэмпбелл пытается вернуть разговор к основной теме, упоминая Каребаго, Спалато, Рагузу и другие порты на Адриатическом побережье: ведь если французы выйдут в море, они будут представлять большую опасность, – мало кто из морских офицеров был предан делу роялистов, если вообще кто-либо.

Он добился некоторого успеха, и со временем Стивен осознал, что все трое на самом деле вернулись к военно-морским делам; но большая часть его мыслей все еще была в недавнем прошлом, когда голос Кента внезапно пронзил его с поразительной ясностью :

– ...очень важно понимать, что в конечном итоге тот или иной из этих кораблей может быть задействован, чтобы защитить или даже перевезти сокровище.

– Сокровище, сэр?

Все трое повернулись к нему, и почти в тот же миг он увидел, как выражение удивления и даже неудовольствия на их лицах сменилось серьезным, осторожным вниманием, которое теперь всегда окружало его и которое, по правилам приличия, должно было окутывать его, как покров, с тех пор, как в обществе стало известно о его потере. Иначе и быть не могло; его присутствие неизбежно сковывало присутствующих; легкомысленные разговоры, даже дружелюбие, и уж тем более веселье были так же неуместны, как и упреки или недоброжелательность.

Кент откашлялся, и секретарь адмирала, извинившись, удалился.

– Да, сэр, сокровище, – сказал Кент и после небольшой паузы продолжил: – Мы с мистером Ди обсуждали план, разработанный Дюмануаром и его друзьями, – план вбить мусульманский клин между медленно продвигающимися войсками подозрительных австрийцев и медлительных русских, не допустить их объединения и, таким образом, сорвать запланированную встречу союзников на Рейне, – Последовала еще одна пауза. – Вы, наверное, помните, что Бонапарт принял ислам во время египетской кампании?

– Да, я об этом помню. Но я ведь не ошибусь, если скажу, что это не имело никакого значения, если не считать того, что еще больше подорвало его репутацию? Ни один из настоящих магометан, которых я встречал или о которых слышал, не выказал по этому поводу особенного восторга. Сам верховный муфтий не придал этому никакого значения.

– Совершенно верно, – согласился Ди, и его голос зазвучал тверже. – Но ислам – это мир, столь же разнообразный, сколь и наше жалкое скопище враждебных друг другу сект, и некоторые из самых отдаленных стран действительно с восторгом восприняли новость о его обращении. Среди них были народы, живущие очень далеко друг от друга, как обитатели Азгара на краю пустыни и некоторые еретические шиитские сообщества в европейской части Турции, особенно в Албании, Монастире и регионе, расположенном недалеко от северной границы, чье прочтение Сунны, произведенное без обычных пояснений, указывает на Наполеона как на "сокрывшегося имама", махди. А самыми радикальными из них являются потомки и последователи шейха Аль-Джабаля[10].

– Самого "Горного старца"? Так они должны быть теми самыми настоящими ассасинами? Хотел бы я увидеть хоть одного, – сказал Стивен, несколько оживившись.

– Так и есть, и хотя они ни в коем случае не настолько влиятельны, как во времена Крестовых походов, они по-прежнему представляют собой большую опасность, даже несмотря на то, что федаев, настоящих профессиональных убийц, насчитывается всего несколько десятков человек. Остальные потенциальные наемники в обсуждаемом нами плане, хотя и жаждут убивать неверных, не движимы таким чистым религиозным пылом, чтобы рисковать своей шкурой бесплатно. Все три родственных сообщества в европейской части Турции сходятся во мнении: солдаты есть, и как только они увидят жалование за два месяца вперед, они начнут действовать. Иначе они и с места не сдвинутся.

– А это большая сумма?

– Огромная, особенно при нынешнем положении дел, когда стоимость золота так шокирующе, неслыханно высока, а кредит практически не существует. Она намного превосходит все, что французы могут собрать немедленно, ведь, как вы понимаете, это внезапное вторжение должно быть очень хорошо подготовлено. Это бывшие турецкие иррегулярные войска, башибузуки, племенные воины, бандиты и тому подобный сброд, причем все они являются членами мусульманских братств или предоставлены ими. Это должен быть очень грозный отряд, чтобы он смог преуспеть в достижении своей цели – разрушить планы союзников и дать Наполеону шанс вступить в бой со слабейшей из противоборствующих армий и уничтожить ее, как он уже делал раньше.

– Конечно, – сказал Стивен. – Но, полагаю, роль ассасинов заключается в чем-то более тонком, чем стремительная атака диких башибузуков?

– Да, по-настоящему преданная группа федаев могла бы оказать делу Наполеона несравненную услугу, устранив Шварценберга, или Барклая-де-Толли, или имперского принца, или любого другого способного лидера. Но даже в этом случае потребовалась бы масштабная акция, предпочтительно ночью, и по-настоящему кровопролитный бой, чтобы действительно добиться паники, взаимного недоверия и промедления.

– Откуда должны прибыть деньги?

– Султан неохотно качает головой, – сказал мистер Ди. – Берберские государства предоставят добровольцев и одну десятую от общей суммы, когда увидят остальное. Марокко пока остается в стороне. Их настоящая надежда – шиитский правитель Азгара, на которого они возлагают все свои надежды. Из очень надежных источников известно, что золото уже было обещано и что будут отправлены гонцы – возможно, они уже в пути, – для организации его перевозки, вероятно, из Алжира.

– Я человек, совершенно несведущий в денежных делах, – сказал Стивен. – И все же я всегда полагал, что даже умеренно процветающие государства, такие как Турция, Тунис, Триполи и им подобные, или банкиры Каира и дюжины других городов, могут в любой момент без труда собрать миллион или около того. Возможно, я ошибаюсь?

– Сильно ошибаетесь, мой дорогой сэр, если позволите, совершенно ошибаетесь в том, что касается настоящего положения дел. Вам следует знать, что несколько моих кузенов являются банкирами в Сити – один из них связан с Натаном Ротшильдом, – и что я выступаю в качестве их консультанта по восточным вопросам. Поэтому, полагаю, я могу с уверенностью утверждать, что на данный момент ни один банк в тех краях не смог бы без предварительного уведомления выдать столько средств, не говоря уже о том, чтобы кредитовать хотя бы один мараведи для таких целей. А что касается правительств... – Наклонившись вперед и заговорив гораздо более ясным, молодым голосом, со сверкающими глазами, он начал рассказывать об экономике каждой мусульманской страны от Персидского залива до Атлантики, о ее доходах и обязательствах, банковской практике и формах кредитования. В нем ощущалась высокая компетентность и авторитет, а прежняя дребезжащая старческая многословность полностью исчезла. Наконец, он закончил: –...их единственная надежда – Ибн Хазм из Азгара.

Стивен воскликнул:

– Я в этом уверен, сэр. Не будете ли вы так любезны рассказать нам что-нибудь об этом месте и его правителе? К стыду своему должен сказать, что мне ничего о них неизвестно.

– Конечно, эта страна невелика и почти не имеет истории, но она удачно расположена на пересечении трех караванных путей, где из скалы бьет один из немногих чистых и прохладных источников в этой обширной местности, орошая замечательную рощу финиковых пальм. Она защищена своим местоположением, гробницами трех общепризнанных мусульманских святых, засушливостью окружающей местности и мудростью своих владык, правящих на протяжении долгого времени. С незапамятных времен это маленькое государство управляется по правилам, напоминающим те, что я наблюдал на хорошо управляемом военном корабле: у каждого человека есть свое место и свои обязанности; в течении дня звук бараньего рога возвещает о начале собраний, молитв, трапез, развлечений и тому подобного, и, за исключением Рамадана, проводятся ежедневные учения с пушками или стрелковым оружием. Кроме того, вы должны знать, что обычные пошлины, взимаемые со всех караванов, выплачиваются и всегда выплачивались в виде очень маленьких слитков чистого золота, которые публично взвешиваются и делятся в соответствии с установленными долями, часто измельчаются в порошок и снова взвешиваются с исключительной точностью до требуемого количества. Очевидно, что больше всех получает правитель, и на протяжении жизни нескольких поколений это должно было составить очень значительную сумму, несмотря на вошедшую в поговорку склонность этой семьи к благотворительности. Где оно хранится, неизвестно, – любопытство в Азгаре, к сожалению, было бы неуместно, – но поскольку шейх проводит большую часть своего времени в дикой местности со знаменитыми стадами азгарских верблюдов, у него могут быть надежные тайники в любой из бесчисленных пещер, которые можно найти там, где над песками возвышаются известняковые скалы. Во всяком случае, у него есть и средства, и желание для проведения этой операции.

– Сэр, существуют ли в экономике такого рода какие-либо аккредитивы, векселя на банковские дома и тому подобное?

– Они известны среди купцов с безупречной репутацией, которые много лет ведут дела друг с другом; но в данном случае непосредственно само золото должно быть доставлено к побережью, а затем погружено на корабль, – не такая уж большая проблема, с хорошо вооруженным отрядом на азгарских верблюдах и быстрыми алжирскими шебеками или галерами. Но при том темпе, с которым продвигается русская армия, особой спешки нет, хотя, судя по последней полученной информации, посланцы, возможно, уже находятся на пути в Азгар; а за оставшееся время, задолго до того, как Барклай-де-Толли и Шварценберг смогут соединиться, можно надеяться, что наш военно-морской флот сделает невозможным для любого французского военного корабля переправить золото по воде, а для любого судна с африканского берега – войти в порт на Адриатике, – Мистер Ди сделал паузу; его лицо, раскрасневшееся, пока он говорил, снова побледнело. Он снова сделался старым и отстраненным и, заметив, что Кент смотрит на него с явным беспокойством, сказал: – Пожалуйста, продолжайте, мистер Кент.

– Очень хорошо, сэр, – сказал Уильям Кент. – Доктор Мэтьюрин, когда мы обсуждали этот вопрос с сэром Джозефом и его коллегами, было высказано предположение, что, учитывая вашу осведомленность об этих краях и о турецких чиновниках, управляющих – по крайней мере, номинально, – ими, о многих важных частных лицах и духовных особах, вы могли бы сыграть свою роль, словом, посодействовать провалу этого заговора. Министерство придает большое значение этому вопросу, и вы могли бы привлечь из казны очень крупные суммы, если бы, например, потребовались аресты и тому подобное, – Он серьезно посмотрел на Стивена, кашлянул и продолжил: – Один из присутствующих заметил, что вы можете отказаться по личным причинам и на том основании, что ваш уровень владения турецким и арабским языками не соответствует вашим высоким стандартам...

– Арабским?

– Да, сэр, возможно, потребуется действовать в Африке, например, в Алжире или в одном из других портов, или, возможно, в самом Азгаре. Другие же отметили, что ваше знание языков уже позволяло вам успешно общаться с турками, албанцами и черногорцами, но сэр Джозеф, хотя и согласился с этим самым решительным образом, высказал мнение, что помощник, способный писать на обоих этих языках, мог бы снять с ваших плеч значительную часть нагрузки. Он сказал, что мистер Ди, – Он поклонился пожилому джентльмену, который кивнул. – и он сам были знакомы именно с таким человеком, чье благоразумие можно было гарантировать, чьи манеры и внешность обычно считались приемлемыми и чье присутствие могло склонить вас к согласию, и к тому же врачом.

– Действительно, знание как литературного, так и разговорного варианта обоих этих языков, а также иврита, было бы большим подспорьем, – сказал Стивен. – Возможно ли увидеться с этим человеком?

– В данный момент он находится в Гибралтаре, доктор, – ответил Кент, а затем добавил: – Насколько я понял из слов сэра Джозефа, вы, возможно, уже с ним знакомы.

– Могу я спросить, сэр, – сказал мистер Ди, слегка оживляясь. – испытываете ли вы какую-либо неприязнь к евреям?

– Нет, сэр, – ответил Стивен.

- Я этому рад, – сказал мистер Ди. – потому что джентльмен, о котором идет речь, – еврей, испанский еврей. То есть он был воспитан как ортодоксальный сефард[11], благодаря чему он владеет не только тем необычным испанским, на котором говорят сефарды в Африке и турецких владениях, но также ивритом и арабским, а также столь же бегло говорит по-турецки. Но с возрастом и под влиянием Просвещения – до революции он учился в Париже, – его принципы стали более... скажем, более либеральными. На самом деле, даже более того: он поссорился со своей синагогой, и это катастрофически сказалось на его практике, которая, с точки зрения дохода, полностью состояла из ее членов, и оказался в плачевном положении. Но в прежние времена, просто по доброте душевной, он часто использовал свои лингвистические способности, чтобы помочь одному из наших друзей; и некоторое время назад было высказано предположение, что эта помощь должна оказываться на более официальной основе. С тех пор он выполнил для нас несколько поручений, обычно в роли торговца драгоценными камнями, в которых хорошо разбирается; и благодаря своим обширным знакомствам, связям, медицинским навыкам и так далее, он смог оказать нам неоценимую помощь. Мы, конечно, неоднократно проверяли его... его осторожность – обычным способом.

– Скажите, этот господин женат?

– Думаю, что нет, – сказал Кент. – Но если ваш вопрос связан с завтрашним неприятным мероприятием, то могу заверить вас, что в этом отношении он абсолютно ортодоксален. По нашему поручению он некоторое время жил в Алжире, и нам докладывали о двух любовницах – одной белой, другой черной. Но, помимо этих дам, у него было много связей в Алжире, и его музыкальные способности делали его особенно желанным гостем среди европейцев из лучшего общества, и эти связи могут оказаться чрезвычайно полезными, если Алжир будет выбран в качестве порта, что, по-видимому, и произойдет...

– Совершенно верно, – согласился мистер Ди. – Но я должен настаивать на том, что порты и верфи Адриатики стоят на первом месте: демонстрация силы, уничтожение потенциальных врагов и присутствие британского военно-морского флота обязательно окажут большое впечатление на мусульманские братства, – настолько большое, что весь их заговор вполне может развалиться. Все наши усилия должны быть направлены именно на это. Я слишком стар и немощен, чтобы самому принимать активное участие, но у моих кузенов есть банкирский дом в Анконе, прямо через море, и оттуда я могу связываться со своими турецкими друзьями в османских провинциях и координировать наши действия. Я также могу поддерживать связь с Лондоном с помощью банковских курьеров.

Во время этого совещания Джек был очень занят остальными судами своей эскадры. По пути с Мадейры он приглашал всех капитанов на обед, неоднократно бывал на борту их кораблей и имел представление об их способностях. Но ему все еще было неясно, как следует распределить корабли для выполнения их отдельных заданий. Что касается Адриатики, то он, несомненно, перенес бы свой вымпел на "Сюрприз" с его замечательными ходовыми качествами и опытной, хорошо обученной и во всем надежной командой, к тому же способной обеспечить такую убийственную скорострельность, но в качестве судна сопровождения он не мог выбрать между "Помоной" и "Дувром". Разница в весе бортового залпа между ними была очень велика: не менее ста сорока четырех фунтов. Но тридцатипушечная "Помона" была несчастливым кораблем: капитан остался в Фуншале с тяжелым переломом ноги, и на него вряд ли стоило рассчитывать, а второй лейтенант был заперт в своей каюте в ожидании суда за преступление, предусмотренное двадцать девятой статьей военно-морского устава, которая касалась "противоестественного и отвратительного греха". На этот корабль лорд Кейт назначил молодого капитана, совсем недавно получившего это звание, – единственного квалифицированного офицера, оказавшегося под рукой. Каким бы ни был исход завтрашнего злосчастного трибунала, матросы "Помоны" будут очень расстроены – новые офицеры, новые порядки, насмешки.

– Левый борт, сэр? – спросил Бонден вполголоса.

Джек кивнул. Гичка подошла к борту, и он поднялся на палубу фрегата, все еще погруженный в свои мысли. Он уже видел, как катер с флагмана увозил гражданских, и ожидал найти Стивена в каюте.

– А где доктор? – крикнул он.

– Так он, это, в каюте другого доктора, – сказал Киллик, появившийся словно по мановению волшебной палочки. – обсуждает медицинские вопросы и пьет отличный ост-индский херес. Доктор Гловер попросил вторую бутылку четверть часа назад.

В данный момент они говорили о половом бессилии. Их разговор начался с того, что, отметив, что отдел здравоохранения флота – сборище некомпетентных коновалов, способных только танцевать вокруг надутого бурдюка, доктор Гловер спросил Стивена, слышал ли он о смерти губернатора Сьерра-Леоне Вуда.

– Да, увы, – сказал Стивен. – Очень гостеприимный человек: он и его жена великолепно нас принимали, когда мы заходили туда на "Беллоне". Я собираюсь написать ей... писать такие письма невероятно трудно, как бы высоко вы ни ценили человека, которому оно адресовано, и как бы сильно вы ему ни сочувствовали. Мне ужасно ее жаль.

Доктор Гловер некоторое время молчал, а затем, допив свое вино, искоса взглянул на своего старого друга и сказал:

– Я провел во Фритауне большую часть года, и они оба были моими пациентами. Как один врач другому, могу сказать вам, что в данном случае формальных соболезнований было бы вполне достаточно, а нечто большее могло бы показаться оскорбительным. Этот брак был неудачным, понимаете ли. Более того, юридически это вообще нельзя было считать браком. Губернатор был импотентом. Я предпринял все обычные меры, а также ряд необычных, но безуспешно. Как вообще возникла эта связь и что было целью этого брака, я не знаю, но они спали в разных комнатах, и у меня сложилось стойкое впечатление, что это было всего лишь печальное сожительство: чувства вины и обиды были очень заметны. Он, конечно, был очень занятым человеком, а она, к счастью, увлекалась анатомией – необычайно одаренная женщина. Нет. Стоит выразить обычные соболезнования, но не более. Кроме того, в данном случае совершенно отсутствует один очень распространенный источник подлинного горя: у нее самой неплохое состояние. Я знаю ее семью из Ланкашира.

– Это, безусловно, хорошо. Если вернуться к вопросу импотенции, то имела ли она физические причины?

– Насколько я мог судить, нет.

– Употреблял ли пациент опиум?

– Что вы, нет. Однажды я прописал ему очень умеренную дозу, и эффект был ошеломляющим. Нет, нет: все причины были в голове, а какие только неисчислимые и странные фантазии не таит в себе голова физически здорового, активного, умного человека, не говоря уже о тревоге, которая у большинства... Что такое?

– Коммодор передает наилучшие пожелания, сэр, – сказал мичман. – и когда доктор Мэтьюрин будет свободен, он будет рад его видеть. Но меня просили добавить, что спешки нет.

– Давайте еще по стаканчику, прежде чем вы уйдете... или возьмем еще бутылку, раз спешки нет.

– Вы очень любезны, – ответил Стивен, покачав головой, и сказал мичману: – Прошу, сообщите коммодору, что я сейчас же к нему приду.

– А, Стивен, вот и вы, – воскликнул Джек. – Прошу прощения, что прервал ваш разговор. Но поскольку, уверен, вы слышали о смерти бедного губернатора Вуда, я подумал, что вам было бы интересно узнать, что сегодня вечером отплывает судно в Гвинейский залив, – на случай, если вы решите что-то отправить... Кроме того, у адмирала есть курьер, который отправится в Англию в течение часа; я попросил Уильяма Рида привести "Рингл" сюда, и, поскольку шхуне потребуется день или два на подготовку, он мог бы съездить в Вулхэмптон, передать письма и привезти что-нибудь обратно.

– Да, я слышал о смерти капитана Вуда, – упокой, Господи, его душу, – и я мысленно сочинял письмо его вдове; возможно, мне удастся набросать что-нибудь к сегодняшнему вечеру, хотя такие послания даются мне с трудом. Что касается Уильяма Рида, то, если он купит в Портсмуте красивый обруч и передаст его Бригите с моей любовью и этой монетой, я буду ему бесконечно признателен. И если бы он привез мне мой рог нарвала, или, скорее, бивень, – тот самый бивень, который вы так любезно подарили мне много лет назад, – я был бы ему необычайно благодарен. Ночью я как раз о нем думал, потому что мне сказали, что в Маоне мы, вероятно, встретимся с выдающимся инженером, металлургом и естествоиспытателем Джеймсом Райтом, и я надеюсь, что он сможет сказать мне... Вы же помните рог?

– Довольно отчетливо.

– ...сможет сказать мне, добавляют ли эти завитки, – или, возможно, мне следовало бы сказать, эти переплетения или волнистости, – и эти спирали, идущие от основания почти до самого кончика, прочности или, возможно, эластичности всей этой невероятной конструкции.

– Прошу прощения, сэр, – сказал Киллик. – но ваша лучшая шляпа не в том виде, чтобы ее можно было носить на борту флагмана, – Он поднял шляпу с золотым галуном, очень красивую, но странно помятую. – Вы на нее наступили в прошлый четверг и, не сказав ни слова, запихнули обратно в коробку, но я еще успею отвезти ее на ремонт в магазин Броуда.

– Так и сделай, Киллик, – сказал Джек. – Попроси мистера Уиллиса выдать тебе шлюпку. – Он обратился к Стивену: – Я добавлю ваши просьбы в свое письмо Риду: обруч и монету для Бригиты, с вашей любовью, и рог нарвала.

– И, конечно, мое почтение дорогой Софи, и самые добрые пожелания Клариссе Оукс. Рог находится в футляре для смычка, висящем в одном из шкафов в оружейной комнате. Брат мой, вы чем-то расстроены.

– Я ненавижу трибуналы, а особенно по такому поводу. А вы будете присутствовать?

– Нет. В любом случае, у меня назначена встреча на берегу, – Из кормовых окон они смотрели на коричневатую скалу Гибралтара, возвышавшуюся вдали, такую же невероятную и впечатляющую, как и всегда. – Джек, – продолжил он с многозначительным выражением лица, знакомым им обоим. – не исключено, что я могу привезти с собой помощника. Если я не ошибаюсь, этому джентльмену не подобает общаться с мичманами и помощниками штурмана, поэтому, если его нельзя поместить в кают-компании, может быть, вы позволите ему составить нам компанию в качестве гостя?

– Конечно, позволю, – сказал Джек. – Но если, как я предполагаю, это джентльмен определенного возраста и положения, то я уверен, что кают-компания сможет потесниться, особенно учитывая, что вас там почти никогда не бывает: он мог бы занять ваше место.

– Что касается положения, то он такой же врач, как и я, доктор медицины. Некоторое время мы вместе учились в Париже: он был на несколько лет младше меня, но уже считался выдающимся анатомом. Это, безусловно, было бы лучшим вариантом, потому что, хотя он и сносный музыкант, и вы вполне могли бы при случае пригласить его, это, безусловно, было бы самым удобным.

Почувствовав смущение Стивена, Джек воскликнул:

– О, я еще не сказал вам: завтра весь день будет адская суматоха. Я переношу свой вымпел на "Сюрприз", и произойдут некоторые важные изменения; помимо всего прочего, эскадре обещано пополнение, которое позволит нам более или менее укомплектовать все экипажи.

Адская суматоха началась перед восемью склянками ночной вахты, когда в полной темноте матросы, которым предстояло перейти на другие корабли, начали паковать свои сундуки и тащить их по узким, переполненным проходам и вверх по крутым трапам в наиболее удобные уголки, откуда их можно было быстро поднять на палубу, как только шлюпки окажутся у борта. Эти стратегически важные позиции часто оказывались уже заняты, что приводило к разногласиям, иногда очень шумным, после чего грохот возобновлялся, когда побежденный хозяин сундука тащил его прочь. В восемь склянок, или в четыре утра, та часть вахты правого борта, которой удалось поспать, была разбужена обычным оглушительным шумом и собралась на палубе; затем, чуть позже, были вызваны нестроевики, и в течение следующих двух часов они вместе с вахтой правого борта мыли палубы водой, песком, большими и маленькими кусками пемзы и швабрами. Едва безупречно чистые палубы успели высохнуть, как наверх свистали койки, и в разгар лихорадочной деятельности подошли шлюпки с "Дувра", "Радуги", "Ганимеда" и "Брисеиды"; к несчастью, вахтенный офицер мистер Клегг находился где-то на нижней палубе, улаживая ссору из-за сундуков, произошедшую в опасной близости от священной капитанской каюты, и помощник штурмана, неверно поняв его крик, позволил лодкам встать к борту. Матросы с них хлынули на борт со своими пожитками, и разъяренному капитану Обри, выскочившему в ночной рубашке, потребовался весь авторитет, чтобы навести хоть какое-то подобие порядка.

– Я очень сожалею о обо всем этом шуме, Стивен, – сказал он, когда они наконец сели за завтрак, поданный теперь уже молчаливым и робким Килликом. – Все эти безумные метания взад и вперед, и рев, как у стада гадаринских свиней...[12]

Сам завтрак был отличным, с большим количеством свежих яиц, сосисок, бекона, великолепным пирогом со свининой, булочками, тостами и сливками к кофе; но насладиться им в полной мере не получилось, поскольку каждые пару минут его прерывали сообщения с того или иного корабля, часто доставляемым мичманами, – умытыми, причесанными и чрезвычайно взволнованными, – с наилучшими пожеланиями от своего капитана и вопросом, нельзя ли выделить ему нескольких, буквально одного-двух, умелых моряков, или парочку тяжелых карронад вместо девятифунтовых пушек, или чего-нибудь из бесчисленных припасов, которые могут быть предоставлены чиновниками верфи по настоятельной рекомендации коммодора. Еще больше раздражала постоянная суета Киллика вокруг великолепного мундира, в котором Джек должен был предстать на военном трибунале: он невыносимо часто поправлял салфетку, прикрывавшую бриджи и нижнюю часть жилета, и постоянно бормотал предупреждения насчет яичного желтка, масла, анчоусов и джема.

Наконец, появился помощник вахтенного офицера с сообщением от первого лейтенанта, что "Ройял Соверен" подал сигнал о сборе капитанов на трибунал. Выпив по последней чашке кофе, оба вышли на палубу; на водной глади бухты уже виднелись капитанские шлюпки, направляющиеся к флагману. Катер Джека уже ждал его, и после небольшой паузы он кивнул Стивену и шагнул вперед к трапу, пока боцман и его помощники свистели в свои дудки, а все офицеры отдавали честь.

– Сэр. Сэр, прошу вас, – повторил мальчишеский голос, на этот раз с некоторым нетерпением, и, отвернувшись от поручня, Стивен увидел знакомое лицо молодого Уизерби, ранее служившего на "Беллоне". Стивен так и не понял, почему после назначения Джека на "Помону" происходила постоянная перетасовка офицеров и рядового состава. Он знал, что рулевой "Сюрприза" и гребцы его шлюпки последовали за своим капитаном, но что здесь делал этот парнишка, он не мог сказать. Хотя сейчас многое, очень многое оставалось неясным, пока он не предпринимал решительных усилий собраться с мыслями и сосредоточиться на настоящем.

– Мистер Уизерби, – сказал он. – что я могу для вас сделать?

– Ну, как же, сэр, – сказал юнга. – я так понял, что вам надо на берег, а у меня здесь под кормой ялик, если вам угодно, пройдите сюда.

Уизерби высадил его у лестницы Рэггид-Стафф, и когда он прошел ворота Саутпорт, знакомая обстановка помогла ему немного расслабиться: переезд на неизвестную "Помону", хотя сам по себе совершенно незначительный, на этот раз вызвал странное беспокойство. Он уверенно направился к уютному, непритязательному отелю Томпсона, поглядывая направо и налево на магазины и здания, которые были ему уже так давно знакомы. На улицах было много красных мундиров, немало морских офицеров, но это все равно не походило на настоящее скопище военных в Гибралтаре в разгар прошлой войны. Он подошел к двери гостиницы Томпсона.

– Я к доктору Джейкобу, – сказал он. – Он меня ожидает.

– Да, сэр. Вы хотите, чтобы он спустился?

– О, нет. Скажите мне номер его комнаты, и я сам к нему поднимусь.

– Очень хорошо, сэр. Паблито, отведи джентльмена на третий этаж.

Паблито постучал, дверь открылась, и знакомый голос спросил:

– Доктор Мэтьюрин, я полагаю?

Дверь закрылась, и звук шагов Паблито затих вниз по лестнице. Доктор Джейкоб обнял Стивена, расцеловал в обе щеки и повел в прохладную, затененную комнату, где на низком столике стоял кувшин с орчатой, а дым от кальяна скрывал потолок.

– Я так счастлив, что это оказались вы, – сказал Джейкоб, подводя его к дивану. – Уловив тонкие намеки сэра Джозефа, я был почти уверен в этом и привез вам образец ладонного апоневроза с контрактурами, которые так заинтересовали вас с Дюпюитреном[13], – Он проскользнул в свою спальню и вышел оттуда с банкой в руках, но, поняв, что в полумраке его подарок невозможно оценить по достоинству, распахнул балконные двери и вывел Стивена на яркий свет.

– Вы невероятно любезны, дорогой Амос, – сказал Стивен, глядя на отрубленную руку, четко видную в спирте, чьи средние пальцы так крепко вжались в ладонь, что ногти вросли в плоть. – Не стоило вам так утруждаться. Я никогда не видел такого характерного случая. Не терпится ее препарировать.

Но Джейкоб, не обращая внимания на его слова, осторожно повернул его лицом к солнцу и пристально посмотрел доктору в лицо.

– Стивен, я надеюсь, вы не поставили себе какой-то жестокий диагноз?

– Нет, – ответил Стивен и в нескольких словах описал свою личную ситуацию. Амос не стал навязывать ему своего сочувствия, а только деликатно положил ему руку на плечо, но предложил подняться повыше на Скалу, где они могли бы поговорить о своем нынешнем начинании в полной безопасности.

– То есть, если вас все это еще хоть как-то заботит.

– О, еще как заботит, поверьте, – сказал Стивен. – Если бы это не было так ужасно, я был почти благодарен этому мерзкому негодяю и его отвратительному режиму.

Они вышли из города, поднимаясь все выше и выше к самому хребту, где скалы обрываются к Каталонскому заливу и где Стивен со сдержанным удовлетворением увидел, что гнездо сапсана снова обитаемо: сокол сидел на внешнем его краю и кричал. Пока они шли, над головой все время сновали перелетные птицы, иногда очень низко, и с обеих сторон; Стивен машинально отмечал редкие виды (шесть бледных луней – больше, чем он когда-либо видел вместе). Они добрались до самого дальнего конца Скалы, откуда открывался вид на мыс Европа, и вернулись обратно; и все это время, теперь с гораздо более внимательным и сосредоточенным видом, Стивен слушал рассказ Джейкоба о том, что ему, благодаря его замечательным источникам, удалось узнать об адриатических портах, мусульманских братствах и текущей ситуации с получением ими денег для оплаты наемников. Джейкоб также говорил, и с не меньшим авторитетом, об их возможном спонсоре и о давлении, которое может быть оказано на алжирского дея.

– Но что касается Африки, – сказал он. – мне кажется, что не следует предпринимать никаких действий, пока мы не добьемся хоть какого-то успеха в Адриатическом море.

Стивен согласился, провожая взглядом стаю черных аистов, пролетавших над флагманским кораблем, и совершенно неожиданно понял, что на "Ройял Соверене" больше не был поднят флаг военно-морского трибунала. И действительно, шлюпки капитанов уже возвращались на свои корабли.

Спускаясь обратно вниз, они почти все время молчали. Теперь все важное для дела было уже сказано, хотя в Маоне следовало ожидать больше информации, и Стивен часто поглядывал на грот-рей флагманского корабля. В этих водах главнокомандующий был всемогущим: он мог утвердить смертный приговор трибунала без оглядки на короля или Адмиралтейство. В военно-морских трибуналах приговор выносился немедленно, был окончательным и обжалованию не подлежал, а лорд Кейт был не из тех, кто медлит.

К тому времени, когда они добрались до города, на ноке рея по-прежнему никто не болтался, но на крепостных стенах по эту сторону ворот Саутпорт стояли несколько офицеров, включая Джека Обри, и несколько человек из команды "Помоны", которые пристально смотрели на юг вдоль побережья. Стивен подошел к ним и сказал:

– Сэр, позвольте представить доктора Джейкоба, ассистента хирурга, о котором я вам рассказывал.

– Очень приятно, сэр, – сказал Джек, пожимая руку Джейкобу. Он, очевидно, сказал бы больше, но в этот момент сильный гул, доносившийся с бастиона, значительно усилился, а от флагманского корабля отошли две шлюпки; направляясь к берегу, они потащили за собой решетку, на которой лежали промокшие и несчастные пленники. Через несколько минут решетку отцепили; небольшой прибой вынес ее на берег, и наказанные выбрались на мелководье. Из толпы послышались редкие издевательские выкрики, но не слишком громкие, и с полдюжины человек помогли им выбраться из воды.

– Доктор Джейкоб, сэр, – сказал Джек. – я надеюсь, что вы сможете подняться на борт без промедления. Мне не терпится побыстрее убраться из этого места, – И, обращаясь только к Стивену, он прошептал: – Я повторил ваш довод "Нет проникновения, нет и факта содомии", что сразило наповал всех без исключения; хотя, должен сказать, большинство из них были рады быть сраженными. Я убедил остальных, что это была всего лишь грубая непристойность.

– А что, вывозить нарушителей на берег привязанными к решетке является установленным наказанием за грубую непристойность?

– Нет. Мы называем это морскими обычаями: так всегда было и будет.

Уже довольно давно Стивену Мэтьюрину было известно, что жизнь в море, особенно на военном корабле, – это не тот морской пикник, который иногда представляют себе те, кто живет далеко от берега; но он никогда не предполагал, насколько тяжелым может быть это пребывание между двумя стихиями, когда судно находится ни в свободном плавании, ни на прочной стоянке, где доступны все те удобства, которые может предоставить суша.

Эскадру, собранную в спешке и испытывающую нехватку людей, нужно было основательно реорганизовать, и в первую очередь злосчастную "Помону". Любому кораблю трибунал за содомию наносил серьезный вред, и, хотя ее матросы еще не проделали на фрегате настоящего долгого плавания, им хватило времени, чтобы теперь остро ощущать свое положение и возмущаться теми криками, которые они слышали на берегу, или улыбками и многозначительным молчанием, когда их группа заходила в таверну. В конце концов, один из их офицеров был уволен со службы самым недостойным образом из всех возможных и вывезен на берег на решетке на глазах у бесчисленных зрителей, и часть этого позора легла на его бывших товарищей по кораблю. Это общее чувство стыда крайне негативно сказалось на дисциплине, которая никогда не была сильной стороной "Помоны", и новый капитан со вторым лейтенантом, которые никого не знали на борту, вряд ли могли быстро исправить положение дел. Однако у них был хороший боцман, а главный канонир, хотя и был сильно расстроен, проявлял должное усердие и знания. Он и капитан Помфрет были по-настоящему поражены, когда коммодор пригласил их сопровождать "Сюрприз" далеко в пролив, к Альхесирасу, чтобы оба корабля могли потренироваться в стрельбе из орудий главного калибра по буксируемым мишеням. Экипаж "Помоны" достойно вывел свой корабль из гавани, и они были достаточно проворны, выкатывая восемнадцатифунтовые пушки из портов и возвращая обратно, но некоторые из орудийных расчетов вели себя неуверенно, когда дело касалось настоящей стрельбы. Только три или четыре расчета из батареи правого борта имели представление о чем-то более сложном, чем стрельба в упор или грубая поправка на качку. Командиры первого и второго расчетов в целом были довольно компетентны, но мичманы, командовавшие отрядами, оставляли желать лучшего, а некоторые матросы, обслуживавшие орудия, возможно, никогда раньше не видели, как стреляют из восемнадцатифунтовой пушки. Жестокая отдача орудий потрясла их до глубины души, и после первого же разрозненного, неровного бортового залпа нескольких из них пришлось отвести вниз с травмами от туго натянутых тросов или даже частей лафета. Морские пехотинцы, занявшие их места, по крайней мере, держались на безопасном расстоянии от орудий, но в целом данные стрельбы имели весьма плачевные результаты, а матросы "Сюрприза" без зазрения совести сделали их еще более смехотворными, полностью уничтожив до сих пор невредимую цель тремя бортовыми залпами за пять минут и десять секунд.

– Капитан Помфрет, – сказал Джек перед тем, как покинуть корабль. – я предвижу, что нам предстоит очень много артиллерийских учений, утром и днем, а иногда и вечером: команда должна знать свои орудия досконально, чтобы им даже не приходилось думать, как, я уверен, вы и сами хорошо знаете.

– Да, сэр, – ответил Помфрет, пытаясь взять себя в руки. – Единственное, что я могу сказать в свое оправдание, это то, что у нас катастрофически не хватает матросов, а экипаж совсем недавно служит вместе.

– У вас достаточно настоящих моряков, чтобы укомплектовать катер и полубаркас?

– Да, сэр.

– Тогда пусть ваш первый лейтенант и второй, когда он присоединится, – я знаю, адмирал хочет дать вам одного отличного молодого офицера, – выведут их в море на ночной вахте и побудут у мыса Спартель до рассвета. Я буду сильно удивлен, если они не смогут завербовать новых матросов с проходящих мимо торговых судов, которые еще не слышали о начале войны. Но, прежде всего, не давайте вашим людям сидеть без дела, особенно мичманам, – эти ленивые собаки слоняются, засунув руки в карманы, – муштруйте их, но не оскорбляйте. Хвалите, когда это уместно, и вы увидите, что это принесет результаты. На следующей неделе вы сможете провести учебные стрельбы, и ничто не доставит им большего удовольствия, как только они привыкнут к грохоту.

Вернувшись в гавань, Джек посетил другие корабли и суда своей эскадры, потребовав на каждом пробить боевую тревогу и, по крайней мере, выкатить орудия. Точность и аккуратность крепления орудия канатами к борту, правильное расположение банника, гандшпуга, порохового рожка, затравника, подъемного клина, ядер и всего остального снаряжения могли многое рассказать знающему человеку об орудийном расчете и еще больше о мичмане этого отряда. "Дувр", на котором все еще велись работы по реконструкции, выглядел довольно слабо, но не слишком позорно; остальные, приложив усилия, тоже справлялись, а маленькая "Брисеида", одна из того многочисленного класса судов, который называют "бригами-гробами" из-за их склонности переворачиваться и тонуть, проявила себя просто великолепно. Джек сказал об этом ее капитану, и матросы в пределах слышимости заметно приосанились от удовольствия.

Он вернулся на "Сюрприз", в его великолепную капитанскую каюту, такую знакомую, элегантную, но недостаточно просторную для всей административной работы, которую ему теперь приходилось выполнять. В эскадре было не более шести кораблей и судов, но их учетные книги и бумаги уже переполняли стол коммодора; экипажей было не более тысячи человек, но все, кто действительно имел значение для управления эскадрой, должны были быть занесены на отдельные листы вместе с примечаниями об их способностях. Чтобы разместить все эти документы, он попросил своего столяра сделать к письменному столу временные дополнения в виде больших подносов, чтобы вся необходимая информация была у него под рукой, когда он будет планировать выполнение задач, поставленных перед эскадрой. В этих совершенно исключительных обстоятельствах, когда у него не было устоявшихся судовых команд, кроме "Сюрприза" и, в некоторой степени, "Брисеиды", это дало бы ему столь же исключительные возможности.

Но Джек Обри был человеком аккуратным и по натуре, и благодаря многолетним привычкам, и не успел он переступить порог каюты, как увидел, что порядок нарушен, что чья-то преступная рука смешала по меньшей мере три важных документа в одну бессмысленную кучу и что эта же рука разбросала по столу несколько листов партитуры паваны в до-минор.

– О, прошу прощения, Джек, – воскликнул Стивен, быстро входя с кормовой галереи. – Мне вдруг пришла в голову мысль, которую нужно было записать, но, надеюсь, я ничего не испортил?

– Вовсе нет, – ответил Джек. – Кстати, Стивен, полагаю, я решил вашу проблему. Думаю, что я нашел вам санитара, которого вы точно одобрите.

Стивен, хотя и был занят своей музыкой, – ему оставалось записать всего два такта, но волшебные звуки уже затихали в его ушах, – и был уверен, что за мягким "вовсе нет" Джека скрывается сильное раздражение, ничего не ответил, а лишь вопросительно посмотрел на своего друга. Своим выживанием в качестве агента разведки он был обязан тому, что отлично распознавал ложь, и последние слова Джека, безусловно, звучали фальшиво.

– Да, – продолжал Джек. – вместе с командой матросов, переданной в эскадру со вставшего на ремонт "Левиафана", на борт прибыли Мэгги Чил и Полл Скипинг, а ведь Полл обучалась в Хасларе[14]. Ее не испугать кровью и вашими ужасами.

– Вы говорите о женщинах, брат мой? У вас же всегда вызывал негодование даже шорох юбки на борту военного корабля? Они ведь служат причиной всех бед и ссор и приносят несчастья. Им совершенно не место в море, тем более на военном судне. Я никогда не видел, чтобы они служили на военных кораблях.

– Ну же, Стивен, как вы можете так говорить? Разве вы не видели, как они помогали с орудиями и подносили ядра на "Беллоне"?

– Разумеется, нет. Вы забыли, что я во время боя заперт на нижней палубе?

– Согласен. Но если бы, например, Джилл Трэверс, жена парусного мастера, которая помогала обслуживать восьмое орудие, была ранена, вы бы ее увидели.

– Но, если серьезно, Джек, вы что, действительно собираетесь взять этих женщин на борт? Вы же всегда с негодованием отвергали даже возможность их присутствия.

– Но это ведь не бабы какие-то, в смысле не шлюхи или портсмутские кобылы, нет. Обычно это женщины средних лет или старше, часто жены или вдовы младших офицеров. Одна или две из них, возможно, и сбежали, как девушка из баллады, в штанах, чтобы быть со своим парнем, который отправился в плавание; но большинство из них служат на флоте уже десять или двадцать лет и выглядят как моряки, только в юбке и, иногда, в платке.

– И все же я ни разу не видел ни одной из них, кроме, быть может, жены канонира, которая присматривает за самыми младшими юнгами, – конечно, не считая той несчастной миссис Хорнер на Хуан-Фернандесе[15].

– Они, действительно, стараются не привлекать внимания. Они, конечно, не входят ни в одну из вахт и не участвуют в боевой тревоге, ни где-либо еще, за исключением тех случаев, когда мы проводим церковную службу, – В любое другое время он бы добавил, что, несмотря на все свои увлечения ботаникой и набивкой чучел любопытных птиц, Стивен был на редкость ненаблюдательным человеком: он даже не заметил великолепных кремневых затворов, которые теперь, по милости лорда Кейта, украшали орудия "Сюрприза", предотвращая возможные осечки, если пальник растрепался или его обдало летящими брызгами, – осечки в несколько секунд, которые могли решить исход боя. А они ведь сверкали, как золотые гинеи, и служили предметом гордости расчетов, которые тайком дышали на них и протирали шелковыми платками.

– Помилуйте, настоящая санитарка? Вы меня поражаете, Джек.

– Ну же, Стивен, санитар – это всего лишь фигура речи, используемая на флоте. Их пол тут не играет никакой роли. И если уж говорить о фигурах, то Полл очень похожа на пушечное ядро; она добрая, веселая, заботливая женщина, но вряд ли она вызовет ухаживания со стороны пациентов лазарета. Кроме того, она привыкла к матросам и постоянно ставит их на место. Может, вы хотя бы с ней поговорите? Я обещал замолвить вам за нее словечко. Когда-то мы служили на одном корабле, и я могу поручиться за то, что она вела себя отлично: не ругалась, не пыталась командовать, не изображала капрала, добрая, честная, всегда трезвая и очень нежная с ранеными.

– Конечно, я поговорю с ней, брат мой: видит Бог, добрая, честная и всегда трезвая сестра милосердия – очень редкое и ценное создание.

Джек позвонил в колокольчик и сказал появившемуся Киллику:

– Передайте Полл Скипинг, что доктор сейчас же ее примет.

Полл Скипинг провела в море двадцать лет, иногда под командованием суровых и деспотичных офицеров, но для нее "сейчас же" все еще означало достаточно времени, чтобы надеть чистый фартук, сменить шапочку и найти свой аттестат; подготовившись таким образом, она поспешила к двери каюты, постучала и вошла, немного запыхавшись и явно нервничая. Она присела перед офицерами, прижимая свою характеристику к груди.

– Садитесь, Полл, – сказал капитан Обри, указывая на стул. – Это доктор Мэтьюрин, который хотел бы поговорить с вами.

Она поблагодарила его и села, держа спину прямо и прикрываясь своим аттестатом, как щитом.

– Миссис Скипинг, – сказал Стивен. – мне нужен помощник в лазарете, санитар, и капитан сказал мне, что вам, возможно, понравится эта должность.

– Это было очень любезно со стороны его чести, – сказала она, кланяясь Джеку. – И я была бы счастлива помогать вам в лазарете, сэр.

– Могу я узнать о вашем опыте и профессиональных навыках? Капитан уже говорил мне, что вы добры, усердны и очень заботливы к раненым; и действительно, вряд ли можно желать большего. Однако, что если мы будем делать ампутации, литотомию, трепанации?

– Благослови вас Господь, сэр, мой отец, царствие ему небесное, – Она перекрестилась. – был мясником и забойщиком лошадей на крупной бойне, на Дептфорд-Уэй, а мы с братьями играли в хирургов в точильной мастерской, а когда я поступила в Хаслар, они меня почти сразу назначили в анатомический театр. Так что, как вы понимаете, сэр, меня вряд ли можно назвать брезгливой. Но могу я показать свою характеристику, сэр? Хирург с моего последнего корабля, очень ученый джентльмен, там меня расписал даже лучше, чем на самом деле.

Она передала немного потрепанный конверт, и, попросив прощения у Джека, Стивен сломал печать. Составленный на изящной латыни аттестат о достоинствах, способностях и исключительной трезвости миссис Скипинг был написан удивительно знакомым почерком, но он не мог вспомнить имени, пока не перевернул страницу и не увидел подпись Кевина Тивана, ольстерского католика из Кавана[16], друга его студенческих лет и еще одного ирландца, который считал наполеоновскую тиранию гораздо большим злом, чем английская власть в Ирландии.

– Что ж, – сказал он, с удовольствием похлопывая по письму. – та, о ком мистер Тиван так высоко отзывается, несомненно, устроит и меня; и поскольку у меня еще нет помощника хирурга, – он прибудет на борт сегодня после обеда, – я сам покажу вам лазарет, если капитан нас извинит.

– Ну, – наконец продолжил он, показав ей все устройство аккуратного лазарета на "Сюрпризе". – вот такая система вентиляции: ни на одном линейном корабле нет ничего лучше. А теперь расскажите мне, как поживал мистер Тиван, когда вы с ним последний раз виделись.

– Он весь прямо светился от счастья, сэр. Его двоюродный брат, у которого практика в каком-то престижном районе Лондона и отбоя нет от пациентов, предложил ему войти в дело, и в тот же вечер он покинул Маон на "Нортумберленде", отправившись домой, чтобы выйти в отставку и отдохнуть. Потому что ведь тогда мы думали, что война закончилась, а тут такое горе... опять этот Бонапарт.

– Это воистину прискорбно, – сказал Стивен. – Но, с Божьей помощью, мы скоро рассчитаемся с ним. – И, пробежав взглядом по аккуратным полкам аптечного шкафа, он сказал: – У нас не хватает синей мази. Вы же знаете, как ее готовить, миссис Скипинг?

– О да, сэр, видит Бог, не одну банку я смолола в свое время.

– Тогда, пожалуйста, подайте маленький бочонок свиного сала, банку бараньего жира и ртуть. Прямо под сульфатом железа есть две ступки с пестиками.

Когда они уже с полсклянки мирно занимались приготовлением мази, Стивен сказал:

– Миссис Скипинг, за время моих плаваний я видел очень мало женщин на кораблях, хотя мне говорят, что на самом деле они не такая уж большая редкость. Не расскажете ли мне, как они оказываются на борту и почему вообще живут в таком сыром и лишенном удобств месте?

– Ну, сэр, во-первых, многие младшие офицеры – такие, как канонир, например, – берут в море своих жен, некоторые капитаны это позволяют. А такие жены иногда берут с собой родственниц: моя близкая подруга Мэгги Чил – сестра жены боцмана. А некоторые просто отправляются в плавание как пассажиры с разрешения капитана или первого лейтенанта. И есть еще те, кто в очень трудные времена на суше переодеваются мужчинами, и их узнают только очень поздно, когда на это уже никто не обращает внимания: они говорят по-мужски грубо, они хорошие моряки и после сорока лет большой популярностью не пользуются. А что касается пребывания в море, то, конечно, это не самая комфортная жизнь, за исключением судов первого или второго ранга, которые не несут военного флага; но там есть компания, и всегда обеспечен кусок хлеба; и потом, мужчины, в целом, добрее женщин, ко всему этому привыкаешь, – и порядок, и регулярность, а это само по себе уже большое преимущество. Что касается меня, то все случилось очень просто. В Хасларе меня приставили ухаживать за офицером, капитаном, который потерял ступню, – ему делали повторную операцию, и перевязку надо было выполнять очень осторожно. Его жена, миссис Уилсон, и дети навещали его каждый день, а когда рана зажила и его назначили на семидесятичетырехпушечный корабль, отправлявшийся на Ямайку, она попросила меня поехать с ними, чтобы присмотреть за малышами. Это было долгое, неспешное плавание без штормов, и всем оно понравилось, особенно детям. Но не прошло и месяца, как все они умерли от Желтого Джека[17]. К счастью для меня, офицер, который принял командование кораблем капитана Уилсона, привел на борт очень много юнг, больше, чем могла справиться жена канонира; а так как мы уже с ней подружились, она попросила меня помочь ей; так и пошло-поехало: где-то у меня были родственницы, – сестра замужем за помощником парусного мастера на "Аяксе", – где-то подруги на других кораблях, пару раз я служила в военно-морских госпиталях. И вот я могу стать санитаркой на "Сюрпризе", – надеюсь, сэр, что не подведу вас.

– Конечно, станете, особенно после того, как я узнал от мистера Тивана, что вы не разыгрываете из себя врача, не озадачиваете пациентов непонятными словами и не критикуете предписания хирурга.

Миссис Скипинг сердечно поблагодарила его, но, уходя, задержалась в дверях и, покраснев, сказала:

– Сэр, могу я попросить вас называть меня просто Полл, как капитан, и Киллик, и все остальные, с кем я служила раньше? Иначе они подумают, что я зазналась, а вот этого они не потерпят, нет, ни в коем случае, упаси Бог.

– Разумеется, дорогая Полл, – ответил Стивен.

Он прочитал пару страниц о пиявках и их удивительном разнообразии в "Медицинских записках", а затем, посмотрев на время, вызвал стюарда и сказал:

– Почтенный Киллик, я схожу за доктором Джейкобом, моим ассистентом, который, как ты знаешь, будет размещаться в кают-компании.

– Да, капитан мне сказал, – ответил Киллик с самодовольной улыбкой. – и мистер Хардинг тоже.

– И я бы хотел, чтобы ты нашел ему в слуги крепкого парня, который привез бы его сундук из гостиницы Томпсона на той маленькой двухколесной тележке. Уверен, что повара кают-компании ты тоже предупредишь.

Встреча прошла так хорошо и непринужденно, как только мог пожелать Стивен. Хардинг, Сомерс и Хьюэлл были гостеприимными, вежливыми людьми, а тихий, неприхотливый доктор Джейкоб, стремившийся угодить и себе, и другим, преуспел и в том, и в другом. Он был несколько старше лейтенантов, что вызывало определенное уважение; его дружба с многоуважаемым доктором служила лучшей рекомендацией; и когда штурман Вудбайн спешно вошел в кают-компанию, он застал их за оживленной беседой. Он извинился перед первым лейтенантом за свое опоздание:

– Во время этого внезапного порыва ветра грек Эльпенор[18] упал за борт, и мы пытались его выловить, – действительно, был очень сильный и внезапный порыв северо-восточного ветра. Очень рад познакомиться, сэр, – сказал он Джейкобу. – Мы вам очень рады, уверяю. Давайте с вами выпьем вина.

Благодаря постоянному доступу к свежим продуктам, это была приятная трапеза, сопровождавшаяся непрерывными разговорами, в основном о море и его чудесах, огромных скатах Вест-Индии, непуганых альбатросах, гнездящихся на острове Запустения (одном из многих островов, имеющих такое название), огнях Святого Эльма, северном сиянии. Вудбайн принадлежал к более старшему поколению, чем присутствовавшие лейтенанты, побывал во многих местах и, воодушевленный пристальным вниманием нового помощника доктора, довольно долго рассказывал о лужах или естественных источниках смолы в Мексике.

– По размерам они не идут ни в какое сравнение с Смоляным озером на Тринидаде, но зато гораздо интереснее: есть одно место, где смола пузырится в середине, настолько жидкая, что ее можно черпать ковшом; и время от времени в огромном пузыре всплывает белая кость. И какие кости там только не увидишь! Люди могут болтать об этих русских мамонтах[19], но по сравнению с этими существами – или некоторыми из них, – мамонты всего лишь мопсы. Джентльмен, что водил меня туда, ученый и коллекционирует разные диковинки, и он показал мне огромные изогнутые бивни длиной в три сажени и... – Еще один из этих странных яростных порывов ветра, прилетевший с поверхности Скалы, взбудоражил всю бухту и так накренил "Сюрприз", что все присутствующие машинально потянулись за бокалами, а слуги ухватились за спинки стульев. Штурман – необычайно честный, щепетильный человек, староста конгрегации сетиан в Шелмерстоне, – сдержался и сказал: – Ну, может быть, две, в любом случае. И вот что я вам скажу, джентльмены: за то время, что мой корабль стоял здесь, я четыре или пять раз слышал, что этот порыв предвещает семидневный ветер с северо-востока.

– В таком случае, да поможет Бог бедолагам в шлюпках с "Помоны", – сказал Сомерс.

Он говорил полушутя, но штурман покачал головой и спросил:

– Вы когда-нибудь видели, чтобы дурное предзнаменование оказалось неверным, мистер Сомерс?

Действительно, вскоре задули сильные, устойчивые ветры с северо-востока, почти не менявшие направления, сохранявшиеся день за днем, так что иногда нужно было брать все рифы на марселях. И все это время Джек распределял новые команды матросов и перетряхивал экипажи с Дэвидом Адамсом, своим секретарем, который на протяжении многих лет то появлялся, то исчезал, но теперь снова занимал эту должность. В данном случае было решено, что Джеку, с такой небольшой эскадрой, которую вскоре к тому же предстояло разделить для выполнения различных задач, в то время как ему самому предстояло выполнить особую миссию, не будет дан в подчинение капитан, но ему, безусловно, дали право иметь личного секретаря. Коммодор проводил артиллерийские учения, когда это было возможно, и регулярно обедал со своими капитанами. Двое из них ему очень нравились: молодой Помфрет, временно исполнявший обязанности командира "Помоны", и Харрис с "Брисеиды", оба отличные моряки, полностью разделявшие его мнение о первостепенной важности быстрой и точной стрельбы из орудий. Броули и Картрайт с корветов "Радуга" и "Ганимед", хотя и не обладали достаточным авторитетом, были приятными молодыми людьми; но им не повезло с офицерами, и ни один из кораблей нельзя было назвать образцовым, что было прискорбно, поскольку оба были построены по бермудскому образцу – легкие, быстроходные и маневренные суда. С другой стороны, Уорд с "Дувра" был из тех людей, которые Джеку никак не могли понравиться: смуглолицый, грузный, развращенный, грубый и властный человек и неумелый командир. Говорили, что он был богат и при этом скуп, – очень редкое сочетание для моряка, хотя Джек встречался с этим и раньше: человек, которого все недолюбливают, вряд ли склонен угощать хорошей едой и вином тех, кто его презирает, и обеды Уорда были отвратительны.

Ветер, который временами был настолько сильным, что в верхней части Скалы нес мелкие камешки, не мешал Стивену каждое утро посещать госпиталь; обычно он ходил туда с Джейкобом, и в двух отдельных случаях имел удовольствие провести свою коронную операцию, надлобковою цистотомию, в присутствии главного врача флота и Полл, которая успокаивала пациента и накладывала швы. Потом, наедине, она сказала Джейкобу:

– Это была самая аккуратная и быстрая операция, которую я когда-либо видела. Никогда бы не поверила, что это можно сделать так быстро, а пациент не издал ни единого стона. Я поставлю свечи за здравие обоих, Господь да хранит их от инфекции.

И все же, хотя ветер не мешал его работе, которая включала в себя тщательное препарирование примечательной кисти с помощью Джейкоба, он почти полностью был лишен удовольствия находиться на свежем воздухе. Перелетные птицы, всегда испытывавшие отвращение к пересечению широких морских пространств и совершенно неспособные противостоять подобным штормам, застряли в Марокко; а в закрытых от ветра лощинах за мысом Спартель на одном кусте можно было увидеть по двадцать орлов-карликов. Поэтому он занялся музыкой, и, поскольку она уже некоторое время вертелась у него в голове, особенно по ночам, быстро закончил вторую часть той самой сюиты, форланы, в тот же день переписал ее начисто и вечером показал Джеку.

Сидя в каюте с партитурой, прислоненной к лампе, дававшей так мало света, под шорох мелкого дождя, висящего над морем, Джек то насвистывал (но беззвучно), то напевал очень низким голосом, когда вступала виолончель, пока не дошел до конца сарабанды, с ее странно повторяющимся мотивом. Он собрал листы и потянулся за форланой:

– Звучит ужасно печально, – заметил он почти про себя, и тут же всем сердцем пожалел о сказанном.

– А вы встречали счастливую музыку? – спросил Стивен. – Я – нет.

В каюте повисло неловкое молчание, но не более чем на мгновение, а потом его нарушили сначала размеренная череда небольших взрывов, а затем Сэлмон, помощник штурмана, ворвавшийся внутрь, когда корабль, накренившись под очередным порывом ветра, буквально швырнул его в дверь.

– Прошу прощения, сэр, – воскликнул он. – прошу прощения. "Рингл" пришел. Это он дал салют флагману.

Охваченный одновременно яростью из-за того, что шхуна могла подойти незамеченной, и радостью от ее прибытия, Джек бросил на Сэлмона холодный взгляд. Он увидел, что молодой человек сильно вымок, и велел принести свой плащ. Как только он оказался на палубе, то понял, почему ни один вахтенный не доложил о появлении паруса: даже на этом коротком расстоянии непрекращающийся ветер поднял стену воды у возвышающегося мола, которая стала еще более непроницаемой на высоте палубы из-за мельчайшего, похожего на туман, дождя, а также из-за того, что слабый, едва заметный призрак солнца уже исчез за Скалой. Чтобы пройти между молами, "Ринглу" потребовался лишь небольшой штормовой кливер, который его матросы теперь умело убирали.

Его однорукий капитан был уже на полпути по борту фрегата, необычайно ловко орудуя своим крюком. За пазухой у него была пачка писем.

– Прибыл в ваше распоряжение, сэр, – сказал он, поднимаясь на шканцы и отдавая честь.

– Как, ради всего святого, вам удалось так быстро добраться, Уильям? – воскликнул Джек, пожимая ему руку. – Я не ждал вас раньше, чем через неделю, а то и больше. Спускайтесь в каюту и выпейте бренди, вероятно, вы смертельно устали.

– Что вы, сэр, вы не поверите, как мы неслись, – этот великолепный бриз день за днем дул самым благоприятным для нас образом. Но, сэр, прежде чем я скажу что-то еще, кроме того, что дома у вас все хорошо, и все передают свою любовь, – Тут он положил пакет на стол. – я должен вам сообщить, что мы видели, как шлюпки "Помоны" были атакованы малыми судами с подветренной стороны Спартеля, где они лежали в дрейфе после долгого и тяжелого плавания. Мы быстро отогнали мавров и предложили взять лодки на буксир. Но первый лейтенант "Помоны" и слышать об этом не хотел и сказал, что мы должны мчаться дальше и сообщить флагману, что в Лараше[20] находится с полдюжины корсаров из Сале, ожидающих ост-индские суда, которые дрейфуют чуть дальше по побережью. Он сказал, что, конечно, сможет разобраться с маврами, если они вернутся, с тем стрелковым оружием, которое мы им оставили, и велел нам немедленно отправляться в путь, ведь нельзя было терять ни минуты.

– Совершенно верно, – согласился Джек. – Мистер Хардинг, спустить брам-стеньги на палубу, вывезти верп к молу и дать сигнал эскадре готовиться сняться с якоря. Я отправляюсь на флагман на шлюпке мистера Рида.

До "Ройял Соверена" было недалеко, но, несмотря на плащи с капюшонами, Джек и Уильям Рид поднялись по борту мокрые насквозь. Однако промокшие офицеры были отнюдь не редкостью в Королевском военно-морском флоте, и их вид не вызвал никаких комментариев, но когда Джек в двух словах обрисовал ситуацию, начальник штаба флота присвистнул и сказал:

– Боже мой, полагаю, вам следует поговорить с адмиралом.

Джек повторил свое сообщение лорду Кейту, который помрачнел и спросил:

– Что вы предлагаете делать?

– Милорд, я предлагаю повести эскадру прямо к Ларашу. Если корсары все еще там, я просто проведу демонстрацию силы и буду стоять там до тех пор, пока не найду ост-индские суда, предположительно все еще лежащие в дрейфе у Сахарной Головы. Если я обнаружу, что они вступили в бой, то, разумеется, отгоню пиратов; если нет, я сопровожу их на запад, забирая как можно ближе к северу и оставив "Дувр" провожать их домой.

– Отлично, выполняйте, капитан Обри.

– Есть, сэр. Мои наилучшие пожелания леди Кейт, если позволите.

На обратном пути лодка миновала "Дувр" и "Помону", которые он окликнул, приказав им поднять паруса, проложить курс на Танжер[21] и ждать его сигналов. Когда он добрался до "Сюрприза", ночь еще не наступила, но погода была такая плохая, что он отправил приказы с посыльными остальной эскадре, добавив, что теперь сигналы будут подаваться огнями и пушечными выстрелами.

Он с огромным удовольствием наблюдал, как стремительно и естественно оживился фрегат: на носу и корме загорелись боевые фонари; мичман-сигнальщик и его помощник уже вовсю возились с сигнальными ракетами, бенгальскими огнями и другими приспособлениями; с помощью верпа шестисоттонный корабль со всем экипажем легко передвинули к молу; и вот, в совершенно профессиональной, даже несколько небрежной манере "Сюрприз", двигаясь тихо и плавно, поднял передние паруса, вышел через проход в открытое море, где лег в дрейф, ожидая, когда к нему присоединятся остальные. Эскадре удалось это сделать с достаточно похвальной быстротой, хотя при таком ветре места стоянки судов были довольно неудачными, а два перекрывающих друг друга мола, один из которых еще строился, являлись серьезным препятствием. Но, в конце концов, всем удалось успешно выйти, хотя "Дувр", поставивший слишком много парусов на этом неудобном повороте, задел новую каменную кладку и повредил грот-руслень правого борта. Срывающийся от ярости голос капитана разносился далеко по ветру, но все же на борту было достаточно умелых матросов и офицеров, чтобы поднять паруса и следовать курсом, указанным по сигналу коммодора, пока его превосходный боцман с помощниками устраняли самые серьезные повреждения. Поэтому фрегат, хотя и не в самом лучшем виде, не опозорился, когда эскадра построилась в линию, направляясь к точке к западу от Танжера со скоростью не более восьми узлов, чтобы дать "Дувру" время укрепить грот-ванты перед поворотом на юг, к Ларашу.

Едва они вышли из пролива, оставив огни Танжера по левому борту, как дождь прекратился и ветер стал утихать, иногда с довольно сильными порывами с того же направления.

– Мистер Вудбайн, – обратился Джек к штурману. – думаю, мы можем поднять брам-стеньги и нести больше парусов.

Благодаря ясному небу над океаном, сиянию великолепной луны и спокойствию моря, они так и сделали, и эскадра, в ровном строю, на расстоянии кабельтова друг от друга, двинулась вдоль марокканского побережья под нижними парусами и марселями. Ветер и небольшое волнение заходили с кормы по левому борту, и они плавно шли в том же порядке, в каком покинули гавань; "Рингл" держался с подветренной стороны "Сюрприза", как и положено тендеру.

Плыть было одно удовольствие: волны плавно и равномерно покачивали корабли, вода шуршала у борта, ветер шумел в натянутых шкотах и наветренных вантах, а луна и звезды совершали свое извечное путешествие по ясному небу.

В восемь склянок первой вахты бросили лаг, и очень маленький и сонный юнга доложил:

– Двенадцать узлов и одна сажень, сэр, с вашего позволения.

– Благодарю вас, мистер Уэллс, – ответил Джек. – Можете ложиться.

– Большое вам спасибо, сэр, и спокойной ночи, – сказал паренек и, пошатываясь, отправился поспать свои четыре часа.

Плавание было просто великолепным, и Джек с некоторой неохотой отдал сигнал перестроить линию, чтобы они шли так: "Сюрприз", "Помона", "Дувр", "Ганимед", "Радуга" и "Брисеида", и покинул палубу; ему очень хотелось еще раз перечитать свои письма, тщательно смакуя каждую деталь.

Каюта еще не была полностью очищена для боевой тревоги, и Стивен сидел там, при свете кинкета с вогнутым зеркалом, склонившись над этой ужасной, темно-фиолетовой рукой, которая теперь была вытянута зажимами на доске. Он делал необычайно точный рисунок одного сухожилия, несмотря на качку фрегата.

– Вы стали настоящим морским волком, – сказал Джек.

– Я тешу себя надеждой, что целая стая морских волков не смогла бы лучше изобразить этот апоневроз с правого борта, – сказал Стивен. – Секрет в том, что я надавливаю коленями на нижнюю часть стола, а локтями – на его верхнюю часть, так что все мы – бумага, предмет, стол и рисовальщик, – движемся вместе, почти одновременно, как единое целое. Конечно, для этого требуется довольно равномерное движение судна, а для обеспечения равномерности нет ничего лучше, чем это медленное, ровное волнение моря, хотя при такой амплитуде требуется большое напряжение сил, поэтому, думаю, сейчас я немного передохну.

Оба вернулись к своим стопкам писем, довольно небольшим, поскольку Уильям Рид не давал их авторам покоя со своим драгоценным приливом, а так как времени было совсем в обрез, то многие важные вещи просто вылетели у них из головы. Кларисса Оукс, безусловно, написала самое лучшее, наиболее уравновешенное письмо о семье и ее возвращении к чему-то вроде нормального существования, – чему во многом способствовали неизменные сельские традиции, – в частности, о землях Джека и о его посадках, и о неуклонно продолжавшемся образовании его детей. Две страницы от Софи, написанные торопливо и политые слезами, делали больше чести ее сердцу, чем разуму, но было ясно, что присутствие миссис Оукс приносило ей огромное облегчение; хотя, конечно, их соседи, как дальние, так и ближние, были очень добры; она спрашивала совета у Джека, какую эпитафию лучше написать своей матери – надгробный камень был уже готов, и резчику не терпелось приступить к работе, – и упомянула о новом налоге.

– Софи и дети передают вам привет, – сказал он, когда Стивен отложил письмо, которое читал. – Джордж сказал мне, что сторож показал ему клетку с молодыми барсуками.

– Очень любезно с их стороны, – ответил Стивен. – Бригита тоже шлет вам свой привет; есть также длинный пассаж от Падина, который я пока не смог разобрать. Видите ли, он сказал ей все по-ирландски, – обычно между собой они говорят по-ирландски, – но, хотя она великолепно владеет этим языком, она совершенно не знает орфографии, поэтому пишет так, как это могли бы произнести англичане. Уверен, что я смогу понять смысл его послания, если буду бормотать его вслух.

Он погрузился в свое бормотание, а Джек попытался внимательнее перечитать торопливые, рассеянные строки Софи; их обоих прервал звук семи склянок на ночной вахте. Джек собрал бумаги, потянулся за секстантом и встал.

– Что-нибудь случилось? – спросил Стивен.

– Мне нужно взглянуть на побережье, определить нашу широту и поговорить с Уильямом: сейчас мы, должно быть, уже почти достигли траверза Лараша.

Поднявшись на палубу, он обнаружил, что небо еще прояснилось, и на его фоне отчетливо проступили очертания берегов. И ветер, и волнение постепенно стихали, и, если бы он не сомневался в прочности грот-мачты "Дувра", он бы уже давно приказал прибавить парусов; он взглянул вдоль линии – все на на своих местах, – и в подветренную сторону, где шхуна, расправив свои белые крылья, шла параллельным курсом, в пределах оклика громким голосом. Голос у Джека был громкий, к тому же усиленный многолетней практикой; но в данный момент он довольствовался тем, что просмотрел бортовой журнал с записями о курсе и скорости, произвел кое-какие расчеты в уме и установил точную, дважды проверенную высоту Мицара – звезды, к которой он испытывал особую привязанность.

– Мистер Хьюэлл, – обратился он к вахтенному офицеру. – какое у нас местоположение?

– Ровно в семь склянок, сэр, я провел очень хорошие наблюдения и обнаружил, что мы находимся на 35 градусах, 17 минутах и, возможно, двенадцати секундах.

– Отлично, – удовлетворенно сказал Джек. – Подайте сигнал эскадре притушить огни и убавить парусов, – Затем, перегнувшись через поручень, он крикнул: – "Рингл"?

– Сэр?

– Подойдите для разговора.

– Уильям, – сказал Джек уже обычным голосом несколько минут спустя, глядя сверху вниз на молодого офицера, который стоял, улыбаясь, а его стальной крюк поблескивал сквозь ванты фок-мачты. – полагаю, вы довольно часто бывали в Лараше?

– Да, и не раз, сэр. Там была одна девушка... то есть, я довольно часто там бывал, сэр.

– А мы достаточно близко, чтобы вы могли различить береговую линию?

– Да, сэр.

– Тогда будьте так добры, загляните в гавань, и если вы увидите больше двух или трех корсаров, – большие шебеки и галеры, – остановитесь в полукилометре от берега и зажгите три синих ракеты, если меньше, то красных, и возвращайтесь, не теряя ни минуты.

– Есть, сэр. Больше трех, отойти на полкилометра и три синих ракеты. Меньше, красные ракеты и сразу же возвращаться.

– Выполняйте, мистер Рид. Мистер Хьюэлл, эскадре убавить парусов, ориентируясь на флагмана, – И, задрав голову, крикнул: – Смотреть вперед, эй, там!

В восемь склянок часовые по всему "Сюрпризу" объявили, что "Все в порядке" и приготовились спуститься вниз, но без особой уверенности, так как знали общую ситуацию и тон своего капитана. Чутье их не обмануло. Как только стих приглушенный топот матросов вахты внизу, спешащих на палубу, Джек громко и отчетливо сказал Сомерсу, заступившему на вахту:

– Мистер Сомерс, можно подать сигнал к завтраку в две склянки или раньше, а затем пробить боевую тревогу. Нет смысла спускаться вниз. Эй, на фок-мачте, повнимательнее там!

Он перемахнул через поручень на ванты левого борта и поднялся на грот-марс.

– Доброе утро, Уилсон, – сказал он впередсмотрящему и встал рядом с ним, вглядываясь в восточную часть горизонта.

Колокол пробил дважды, и почти сразу же один за другим, как распускавшиеся алые цветы, появились три красных огонька, быстро угасая и уносясь прочь по ветру. Прежде чем второй из них окончательно погас, Джек крикнул вниз:

– Свистать к завтраку.

Спустившись на шканцы, он приказал добавить парусов, держать курс на юг-юго-запад и приготовиться к бою; все это, конечно, передавалось сигналами, а на словах он передал коку, чтобы тот использовал ведро жира и как можно быстрее разогрел камбузную плиту.

– Стивен, – сказал он, входя в каюту. – боюсь, мы вынуждены будем вас побеспокоить. Уильям только что сообщил, что в Лараше нет корсаров, а поскольку ветер на последней вахте ослаб, есть вероятность, что ост-индские суда очень скоро покинут свое убежище под прикрытием Сахарной Головы и направятся домой и что корсары намерены их перехватить. И мы спешим, чтобы положить конец их выходкам, сейчас мы будем ставить зарифленные брамсели, и совсем скоро нам придется вас попросить выйти, чтобы приготовиться к бою. Но, по крайней мере, есть одно утешение: мы выпьем по незапланированной чашке кофе. Для матросов всегда гораздо полезнее подкрепиться перед боем, даже если это всего лишь горячая овсянка, и раз уж в камбузе развели огонь, то и мы можем извлечь выгоду из сложившейся ситуации.

– Очевидно, это наш долг, – сказал Стивен с бледной улыбкой. Раньше во время тяжелых периодов в жизни он часто прибегал к настойке опия, а в последнее время – к листьям коки, но теперь он полностью отказался от них, а также от табака и всего другого, кроме небольшого количества вина, чтобы не слишком выделяться. Однако он всегда презирал фанатический аскетизм монахов и все еще допивал остатки кофе почти что с удовольствием, – Джек ушел десятью минутами ранее, – когда загрохотал барабан, бьющий боевую тревогу.

Он сделал последний глоток и поспешил на нижнюю палубу, где нашел Полл и Харриса, корабельного мясника; матросы уже связали сундуки, соорудив два операционных стола, а Полл опытной рукой закрепляла на них чехлы из парусины; она уже приготовила набор пил, зажимы, жгуты, обтянутые кожей цепи, перевязочные материалы, шины, а Харрис расставил ведра, тампоны и емкости для отрезанных конечностей.

После долгой паузы к ним присоединился доктор Джейкоб, которого вел взволнованный паренек, –юнга, номинальный слуга капитана, зачисленный волонтером первого класса, за которым присматривал канонир, пока ему не присвоят звание мичмана и он не сможет присоединиться к их каюте, – одно из тех бесполезных маленьких существ, которых Джеку Обри навязали в Гибралтаре бывшие товарищи по плаваниям, люди, которым он не мог отказать, хотя в первоначальном экипаже выполнявшего гидрографические задачи "Сюрприза" не было новичков, только хорошо подготовленные мичманы, способные сдать экзамены на звание лейтенанта через год или два.

– Вот, сэр, – сказал волонтер первого класса. – это очень просто, как я и говорил вам в первый раз. Сначала налево, потом второй раз налево, вниз по трапу и вторая дверь справа. Справа от вас.

– О, благодарю вас, – сказал Джейкоб и обратился к Стивену: – О, сэр, прошу меня простить. Как вы знаете, я не моряк, и этот огромный темный запутанный лабиринт сбил меня с толку, повсюду одна видимая тьма[22]. В какой-то момент я обнаружил, что нахожусь в отхожем месте, и на меня обрушиваются брызги от поднимающейся волны.

– Без сомнения, со временем вы ко всему привыкнете, – сказал Стивен. – Что вы скажете о том, если мы хорошенько наточим наши инструменты? Любезная Полл, на нижней полке аптечного шкафа есть два грубых точильных камня и два оселка.

Каждый из хирургов очень гордился своим мастерством в заточке всевозможных ножей, скальпелей и других инструментов, – почти всех, кроме пил, которые они оставляли оружейнику, – и они занялись делом при свете яркой лампы. Присутствовало некоторое молчаливое соперничество, о котором свидетельствовали лишь слегка демонстративная манера, с которой каждый пробовал заточенное лезвие у себя на предплечье, и очевидное удовлетворение, когда кожа оставалась совершенно гладкой. Стивен неизменно успешно затачивал скальпели, но ему приходилось снова и снова возвращаться к самому большому ножу – тяжелому, обоюдоострому орудию для ампутаций, – с грубым точильным камнем.

– Нет, сэр, – воскликнул Харрис, который больше не мог этого выносить. – Позвольте мне показать вам, – Стивен не отличался особым добродушием, а особенно теперь, когда у Джейкоба почти не осталось волос на руках, чтобы демонстрировать свои успехи, но профессиональный авторитет Харриса был настолько очевиден, что он позволил взять у себя нож. Мясник плюнул на грубый камень, разгладил плевок с помощью равномерных быстрых движений, от начала лезвия к кончику, затем взял оселок для тонкой правки, добавив еще слюны и масла, и закончил заточку. – Вот, сэр, – сказал мясник. – вот так мы делаем на рынке в Лиденхолле[23], если позволите.

– О, будь я проклят, Харрис, – сказал Стивен, попробовав остроту лезвия. – Если мне когда-нибудь придется оперировать тебя, я сделаю это инструментом, который ты сам наточил, и...

Он уже собирался добавить что-то еще более приятное, когда все присутствующие подняли головы, внимательно прислушиваясь и не обращая внимания на шум довольно сильного волнения на корпусе судна, на все разнообразные звуки корабля в море; и через несколько секунд они снова услышали его – не гром, а грохот орудий.

На палубе Джеку было не только лучше слышно, но еще и видно. Эскадра шла недалеко от берега, направляясь к мысу, за которым возвышался небольшой холм под названием Сахарная Голова; при первых отдаленных звуках стрельбы он подал сигнал прибавить парусов, и когда они обогнули мыс со скоростью двенадцать или даже тринадцать узлов, то увидели сражение, развернувшееся в маленькой подветренной бухте, вода которой отливала розовым от горящего корабля и бесчисленных вспышек орудий. Шедший полным ходом ост-индский конвой подвергся нападению по меньшей мере двух десятков шебек и галер, в то время как крупные лодки, битком набитые маврами, ждали возможности взять на абордаж любое поврежденное торговое судно.

Конвой, сопровождаемый только шестнадцатипушечным бригом, выстроился в нечто вроде боевой линии и довольно успешно отбивался от шебек, несмотря на их мощное вооружение. Но он был почти беззащитен против галер, которые могли заходить с подветренной стороны линии судов, поворачивать и, налегая на весла, атаковать торговые суда с кормовых углов, где их орудия, хотя и сравнительно небольшого калибра и немногочисленные, могли нанести ужасный урон, стреляя так низко и близко, прямо вдоль палубы, в то время как сама галера была вне досягаемости пушек своей жертвы.

Бухту освещал пожар на самом крайнем торговом судне в линии, – вражеский выстрел, без сомнения, попал в его пороховую камеру, – но даже без этого вся битва была, как на ладони, благодаря лунному свету, ясному небу и вспышкам орудий. Джек подал сигнал всем судам вести бой самостоятельно, подчеркнув его двумя выстрелами из пушки, и направил "Сюрприз" на, по всей видимости, головную шебеку, предводителя корсаров: у мавров не было четкого боевого порядка, но на этом корабле было несколько красных и коричневых вымпелов.

Они встретились, двигаясь в галфвинд, "Сюрприз" – на правом галсе, а корсарское судно – на левом. Когда противники были друг у друга в пяти румбах по носу, Джек приказал вынести фор-марсель на ветер и скомандовал:

– На опускающейся волне, начиная с носа, огонь по готовности!

Вдоль всего борта замерли расчеты, командир орудия с пальником в руке пристально смотрел вдоль ствола. Офицеры и мичманы стояли наготове на выверенном расстоянии друг от друга.

Беспорядочная стрельба из ружей, два или три метких выстрела с шебеки, звенящий звук ядра, попавшего прямо в ствол орудия, и, сразу же после того, как волна прошла свой пик, "Сюрприз" дал бортовой залп с расстояния сорока метров. Ветер отнес дым прямо на них, закрывая противника, а когда он рассеялся, экипаж увидел самые ужасные разрушения: половина орудийных портов шебеки были разбиты, а руль оторвало. Они также услышали рев Джека:

– Живее, накатить орудия! Марсель по ветру! Лево руля!

Он провел "Сюрприз" за кормой шебеки. Фрегат сделал безупречный поворот и встал борт к борту с противником. Следующий, более медленный и выверенный бортовой залп окончательно уничтожил пиратское судно. Шебеки были маневренными, легкими, быстроходными судами, но прочности корпуса им не хватало, и судно сразу же начало оседать, а его экипаж столпился на палубе и швырял в воду все, что могло плавать.

Джек видел, что вся остальная эскадра уже вступила в бой, "Рингл" завязал перестрелку с полугалерой, которая пыталась занять позицию, чтобы атаковать с кормы торговое судно, и даже "Дувр", несмотря на то, что потерял грот-стеньгу, уже был в деле. Вся бухта огласилась грохотом пушек. Но исход боя был уже решен. На первом этапе конвой и его охрана нанесли корсарам довольно серьезные повреждения, а прибытие шести британских военных кораблей сделало продолжение боя для них бесполезным самоубийством. Те шебеки, которые могли расправить свои огромные латинские паруса, помчались со скоростью около пятнадцати узлов на юг, обратно в Сале, где со своей небольшой осадкой они могли укрыться за отмелью, в то время как уцелевшие галеры шли прямо против ветра, и их не смог бы преследовать ни один парусный корабль. Некоторые поврежденные шебеки и другие суда отстали, но гнаться за ними не было смысла: они были бесполезны в качестве трофеев, и в любом случае были дела поважнее, – например, помощь горящему кораблю.

К восходу солнца пожар был потушен, и боцманы и плотники конвоя, объединившись, приступили к ремонту, после чего коммодор конвоя и старшие капитаны торговых судов прибыли, чтобы высказать Джеку свою признательность и выразить надежду на то, что его эскадра понесла не очень тяжелые потери.

– К сожалению, я вынужден сообщить, что двое наших матросов были убиты в начале боя, когда ядро попало прямо в их орудие. В остальном, у нас только раненые ружейными пулями и осколками – в лазарете около двадцати человек. На остальных судах эскадры примерно такая же картина. Но, боюсь, ваши потери были более серьезными?

– Им досталось гораздо сильнее, сэр, уверяю вас: только на трех галерах, которые "Помона" уничтожила или разрезала надвое, они потеряли, вероятно, экипаж целого тяжелого фрегата.

Киллик нарочито громко кашлянул и, когда Джек обернулся, сказал:

– Там, это, прошу прощения, сэр, кофе готов, и небольшая закуска.

Закуска состояла из гибралтарских крабов, омаров, речных раков и креветок, и капитаны уплетали их с аппетитом тех, кто только что проделал долгое, изнурительное и, в конечном счете, чрезвычайно опасное плавание со скудными припасами от самого Кейптауна. Гости смотрели на Джека с большей, чем обычно, доброжелательностью, и, намереваясь сделать любезное замечание, один из них сказал, что он очень рад, что эскадра коммодора Обри так мало пострадала в этом довольно кровавом сражении.

– Как заметил этот джентльмен, мы действительно понесли не такие большие потери, – ответил Джек. – но у нас каждый матрос на счету. К сожалению, в эскадре серьезно не хватает людей, и прежде всего, на "Помоне"; и, скажу вам откровенно, что до того, как я узнал о вашем бедственном положении, я отправил ее шлюпки к вам в надежде найти подходящих моряков. Со своей стороны, я был бы благодарен за двух-трех умелых марсовых и, прежде всего, за надежного помощника штурмана. Когда вы отплывали, никто из вас, должно быть, не знал, что война возобновилась, поэтому осмелюсь предположить, что в составе экипажей конвоя есть два-три десятка человек, которые хотели бы поступить на службу добровольно и получать жалование военных моряков.

В последовавшей короткой паузе капитаны смотрели на своего коммодора с нарочитым безразличием, но он, хорошо зная их, уловил настроение компании: все присутствующие понимали, что Джек может завербовать матросов силой, если захочет, и все знали, скольким они ему обязаны, и он ответил:

– Я уверен, что вы правы, сэр, и я не сомневаюсь, что никто из нас не стал бы настолько пренебрегать своим долгом, чтобы создавать вам хоть малейшие трудности. Сообщение будет передано на все корабли, входящие в состав конвоя, вместе с обещанием, что любой человек, присоединяющийся к вам, получит расчет на текущую дату, заверенный моей подписью. Что касается опытных марсовых, то я вам отправлю четверых со своего корабля. Но что до помощников штурмана, то мы сами не в лучшем положении, на борту одни новички, и никого такого, кто подошел бы вам, сэр. С другой стороны, я мог бы предложить вам умного, квалифицированного, хорошо воспитанного казначея. В качестве волонтера, сэр, – добавил он, видя сомнение в глазах коммодора, вызванное не только странностью самого предложения, но и особенно (поскольку предложение само по себе было достаточно уместным, хотя и неожиданным) бесчисленными формальностями, связанными с назначением казначеем на корабль Королевского военно-морского флота, – все эти поручительства, гарантии, многословие, бумажная волокита. – Просто в качестве волонтера, всего на несколько месяцев или около того, если он того пожелает, или, по крайней мере, пока не уладятся его домашние дела. Дело в том, что, пока он был в трехлетнем плавании в Китай, у него дома родились дети. Впервые он узнал об этом на мысе Доброй Надежды на обратном пути, и ему не хотелось возвращаться домой, пока юристы не разберутся со всем этим; он не может смириться с тем, что войдет в свой дом, где бегают маленькие бастарды, если можно так выразиться, никого не обижая. Он служил на военном флоте, сэр, был секретарем капитана на "Гебе", затем казначеем на "Дриаде" и "Гермионе", прежде чем присоединиться к компании, где его брат командует торговым судном.

Во время гидрографического плавания Джек намеревался сам выполнять обязанности казначея, но уже в Фуншале он нашел, что это довольно утомительно, а теперь, когда он получил новое назначение, необходимо было кому-то передать хотя бы эту часть своей работы. Трижды он собирался заговорить об этом на борту "Ройял Соверена" и трижды упускал возможность.

– Вы можете за него поручиться? – спросил он.

– Без сомнений, сэр.

– Тогда я буду рад с ним встретиться; и с его товарищами, разумеется. Что касается меня, то я ни на секунду не поверю, что эти негодяи будут сидеть в Сале, заламывая руки и оплакивая свои потери. Так что на случай, если они снова появятся, когда эскадра уйдет, я пошлю "Дувр" усилить ваш эскорт. Они не осмелятся снова проверять эффективность вашей стрельбы, когда с вами будет тридатидвухпушечный фрегат. Кроме того, в Ла-Манше всегда могут быть французские каперы или даже военные суда.

– Отлично, вот это здорово, – закричали капитаны, стуча по столу.

Когда они похоронили убитых, – что в такое время следовало делать быстро, – и устранили самые серьезные повреждения, конвой и эскадра расстались в наилучших отношениях: ост-индские суда и их эскорт взяли курс на северо-запад, а эскадра отправилась к Гибралтару.

Среди пациентов Стивена и Джейкоба было несколько тяжелораненых, а также обычные растяжения, переломы, ушибы и пороховые ожоги, и именно теперь доктор Мэтьюрин в полной мере оценил, насколько ценен хороший женский уход за ранеными. И Полл Скипинг, и миссис Чил отличались преданностью, свойственной, вероятно, женскому полу в целом, а также легкой рукой и ловкостью в перевязках, равной которой он не видел ни у кого за пределами монастырских больниц. Он был занят, но не слишком сильно (как бывало когда-то после нескольких более кровопролитных боев), и смог принять приглашение Джека пообедать с несколькими капитанами и другими офицерами. Его посадили между Хью Помфретом и мистером Вудбайном, штурманом, старым знакомым, который был увлечен спором с капитаном Картрайтом с "Ганимеда" о лунных наблюдениях, – спором, начавшимся еще до обеда и нисколько не заинтересовавшим Стивена. Капитан Помфрет, хотя и был явно не в себе и пребывал в очень подавленном настроении, был воспитанным человеком и должным образом поддерживал беседу; однако их часть стола вряд ли можно было назвать особенно веселой, и Стивен не удивился, когда, после окончания обеда, Помфрет тихо спросил его, может ли он попросить о консультации, медицинской или какой-то в этом роде, в любое удобное для доктора Мэтьюрина время.

– Конечно, можете, – сказал Стивен, которому этот молодой офицер нравился и который знал пределы способностей хирурга "Помоны". – Но только с согласия мистера Гловера.

– Мистер Гловер, без сомнения, очень способный доктор, – сказал Помфрет. – но, к сожалению, мы с ним едва общаемся, а это сугубо личный, конфиденциальный вопрос.

– Давайте поднимемся на верхнюю палубу.

Там, под открытым небом, когда корабль лег на левый галс, он объяснил собеседнику основы медицинского этикета.

– Я вполне разделяю вашу точку зрения, – сказал Помфрет. – но этот вопрос скорее можно назвать моральным или духовным, а не физическим, – как, например, различия между добром и злом.

– Если бы вы объяснили суть дела немного более конкретно, я, возможно, сказал бы вам, могу ли я быть чем-то полезен.

– Вот что меня гложет: "Помона" по моему приказу разнесла в щепки одну мавританскую галеру пушечным огнем и таранила в схватке две другие, разрезав их пополам так, что они затонули в течение минуты. И теперь я постоянно вижу эти десятки людей, рабов-христиан, прикованных к веслам, которые в ужасе смотрят вверх, возможно, моля о пощаде. А я плыл дальше, чтобы уничтожить еще одного корсара. Правильно ли это? Можем ли мы так поступать? Я не могу уснуть, все вижу эти лица, с мольбой устремленные к небу. Может быть, я выбрал не ту профессию?

– Если не вдаваться в подробности, – сказал Стивен. – я так не думаю. Я очень сочувствую вашему глубокому горю, но... нет, мне пришлось бы сделать больше усилий, чем я сейчас в состоянии сделать, чтобы оправдать войну, даже эту войну против диктатора, открыто отрицающего свободу. Я скажу только, что, по моему мнению, эта война необходима. И поскольку мы должны вести эту войну, то она, по крайней мере, должна вестись, хотя бы с одной стороны, с той гуманностью, которая вообще возможна на войне, и такими офицерами, как вы. Как врач, я пришлю вам коробочку пилюль, которые обеспечат вам крепкий сон на пару ночей. Если, выспавшись, вы пожелаете выслушать мои доводы, я надеюсь, что смогу изложить их достаточно подробно, а после этого вы уже сами будете своим собственным врачом.

----------

В ту ночь ветер устойчиво поворачивал, пока к двум склянкам на кладбищенской вахте не стал почти юго-западным, после чего усилился и понес их прямо через пролив: больше никаких "свистать всех наверх" на каждой склянке или двух, спокойный переход до самой Скалы, к их привычным стоянкам.

Стивен и Джейкоб были искренне рады этому, потому что состояние троих тяжелораненых серьезно ухудшилось: в одном случае ногу уже нельзя было спасти, в другом была необходима резекция, а в третьем трепанация на неподвижном столе была предпочтительнее той же операции на качающейся палубе. Эти и все остальные пациенты, кроме легкораненых, были доставлены в госпиталь, где в любом случае сейчас требовались дополнительные хирурги, так как один из огромных кранов на новом моле под тяжестью груза рухнул на группу рабочих.

Закончив работу, они сняли окровавленные фартуки и уже мыли руки, когда прибыл мичман с "Сюрприза" с запиской от коммодора, в которой он просил их немедленно прибыть на борт.

Гребцы в шлюпке, торопливо доставившей их к кораблю, мрачно молчали, а мичман, юный Адамс, выглядел особенно подавленным; оба хирурга тоже не произнесли ни слова, так как были ужасно измотаны, но Стивен заметил сигнал к срочному отплытию на верхушке мачты "Сюрприза", а также странный, потрепанный вид обычно подтянутой и более чем аккуратной "Помоны", – с невыровненными реями, обвисшими парусами, трепетавшими на ветру, незакрепленными тросами там и тут. Он никогда раньше не видел, чтобы военный корабль выглядел так уныло.

Когда они приблизились к флагману, то увидели капитанскую шлюпку у трапа по правому борту и поэтому подошли с другой стороны. К тому времени, как Стивен поднялся на палубу, – что заняло немало времени, так как фалрепов не было, – офицер уже попрощался с коммодором, и шлюпка отчалила.

– А, вот и вы, доктор, – сказал Джек. – Пойдемте, выпьем кофе. Как там наши люди?

– Боюсь, любезный друг, лишь настолько хорошо, насколько можно было ожидать после такого тяжелого плавания в сильном штормовом море. Но бедняге Томасу мы так и не смогли сохранить ногу. Мы отняли ее за считанные секунды, он и застонать не успел.

– Что ж, хорошая работа. У него будет свидетельство кока, если только у меня и моих друзей есть хоть какое-то влияние. Хотел бы я сообщить вам столь же радостные новости. Пока вы были в госпитале, на "Помоне" случилось большое несчастье. К величайшему сожалению, бедный Хью Помфрет чистил свои пистолеты, – ведь нам приказано немедленно выйти в море, – и по какой-то нелепой случайности один из них оказался заряженным. Выстрел вышиб ему мозги. Потом за мной послал адмирал. Он очень высоко оценил наши действия и отдаст нам должное в своей реляции, отправив ее с тем же курьером, который доставил ему приказ немедленно отправить эскадру в море: министерство очень обеспокоено настроениям балканских мусульман. Он был очень расстроен смертью Помфрета, но у него под рукой есть молодой офицер, Джон Во, который отличился при захвате и, самое главное, при вооружении скалы Дьяман[24] в четвертом году и которому давно следовало присвоить звание капитана; это тот человек, которого вы видели уходящим со шканцев, когда поднимались на борт. Его шлюпка доставит тело Помфрета на кладбище, но наши приказы настолько срочные, что о похоронах позаботятся адмирал и его штаб. Как только шлюпка вернется, мы снимемся с якоря и отправимся в Маон, где получим морских пехотинцев. Капитан Во снимет с "Помоны" траур и приведет корабль в порядок: вы же видели, что реи у них в полном беспорядке, как и безобразная бизань? Причины понятны, но зрелище неприятное.

Эскадра получила не больше повреждений, чем боцманы и плотники с некоторой помощью с верфи смогли починить за день; и к вечеру, заменив разбитую пушку на "Сюрпризе", они воспользовались благоприятным северо-западным ветром, чтобы отплыть в Маон, где должны были пройти более основательный ремонт, погрузить припасы и, прежде всего, получить самые последние разведывательные данные из Адриатики и Восточного Средиземноморья и узнать о конвоях, которые должны были охранять. К тому времени, как они потеряли из виду землю, ветер, дувший с запада-северо-запада, был таким стабильным, что судно развивало скорость десять узлов и более, без необходимости маневрировать парусами или даже прикасаться к брасам, так что вскоре на камбузе, в единственном месте на корабле, где разрешалось курить, собралась обычная компания.

Хотя большинство матросов "Сюрприза" уже давно плавали вместе, многие предпочитали жевать табак; были те, кому нравилось ловить рыбу через борт; и были те, кто был слишком застенчив, чтобы присутствовать на этом собрании, потому что это была встреча не для новичков, недавних сухопутных жителей или даже рядовых моряков, – не то, чтобы на корабле было таких много, – и не для тех, кто неуверенно себя чувствовал в разговоре, особенно в веселой беседе, оживленной разными историями.

И все же этот конкретный вечер начался весьма неудачно. Миссис Скипинг, несмотря на удивительную аккуратность в своей профессии, умудрилась споткнуться о стопку пыжей, служившую ей стулом, и опрокинула только что вскипяченный чайник на колени и живот Джошуа Симмонсу. Она попросила у пострадавшего прощения, вытерла его более или менее досуха, повесила его жилет на веревку и со смехом заверила, что теперь он, по крайней мере, местами чистый, а жилет вообще как новенький. Но Джошуа Симмонса, широко известного как Старый Ворчун, которого терпели только потому, что он служил на Ниле с Джеком Обри, потом под командованием Нельсона при Копенгагене и, наконец, при Трафальгаре, все это не могло ни позабавить, ни утешить, ни даже смягчить хоть немного. Через некоторое время он сказал:

– Что ж, отличное начало: это самая неудачливая эскадра из всех, какие когда-либо выходили в море. Эти чертовы ост-индские купцы не дали нам и медного фартинга, хотя мы спасли их жизни и денежки; а теперь на "Помоне" это проклятое самоубийство. Какая же удача может быть в таком плавании? Оно с самого начала обречено, будь оно проклято.

– К хренам собачьим, – сказал Киллик.

– Эй, не такой уж почтенный Киллик, – воскликнула Мэгги Чил, сестра жены боцмана, вынимая изо рта свою короткую глиняную трубку, так что при каждом слове изо рта у нее вылетал дым. – Давай-ка без этих грубостей в присутствии дам, здесь тебе не Севен-Дайалс[25].

– А откуда ты знаешь, что это было самоубийство? – спросил повар, дернув головой в сторону Симмонса. – Тебя там не было.

– Нет, не было. Но это ведь очевидно.

– Брехня, – закричал Киллик. – Если бы это было самоубийство, его бы похоронили на перекрестке дорог, и кол бы в сердце вбили. А его разве похоронили на перекрестке с колом в сердце? Нет, братишки, ничего подобного. Его зарыли по-христиански, на церковном кладбище, священник прочитал молитву в присутствии адмирала, с флагом на гробу и залпом из ружей. Так что катился бы Старый Ворчун со своим несчастьем куда подальше, – Симмонс презрительно фыркнул, снял с веревки жилет и пошел прочь, демонстративно ощупывая карманы и оглядываясь на своих спутников. – Как бы то ни было, – продолжал Киллик. – даже если бы он покончил с собой дюжину раз, у нас на борту есть джентльмен, который приносит огромную удачу. Настоящее везение! Я такого в жизни не видел. У него в каюте есть рог единорога, целый и невредимый, – настоящий рог единорога, который защищает от любых ядов, как хорошо известно некоторым людям, – Он взглянул на Полл, которая кивнула с очень выразительным и знающим видом. – и который стоит в десять раз дороже своего собственного веса в золоте. В десять раз! Представляете? И дело не только в нем, братишки, совсем не только. У него же еще и Рука Судьбы есть! Вот это я понимаю, вот что приносит удачу.

Все пораженные слушатели замолчали, и были слышны лишь звуки плывущего корабля.

– А что это за рука такая? – спросил кто-то боязливо.

– Ну, баран ты бестолковый, не знаешь, что такое Рука Судьбы? Ну, так я тебе скажу. Это один из самых главных аксессуаров вешателя.

– А что такое аксессуар?

– Ты что, и этого не знаешь? Ну ты и деревня. Уж такое-то надо знать.

– Это то же самое, что причиндалы, – сказал кто-то.

– Это навроде сувениров, – заметил другой голос.

– Конечно, есть сама веревка. Он может получить полкроны за короткий кусок веревки, на которой повесили настоящего злодея. А есть еще одежда, которую покупают те, кто думает, что обоссанные и обосранные штаны...

– Эй, Киллик, – воскликнула Полл. – здесь тебе не пивная и не забегаловка, так что следи за языком. Ты хотел сказать "испачканное белье".

– ... она стоит гинею, вроде как приносит удачу. Но самое ценное, что есть у вешателя, это Рука Судьбы. А все почему? Потому что она тоже ценится на свой вес в золоте... ну, в серебре.

– А что такое Рука Судьбы? – спросил боязливый голос.

– Это рука, которой совершили преступление – задушили молодую девушку или перерезали горло пожилому джентльмену, – и которую палач отсекает и поднимает. И у нашего доктора есть одна такая рука в банке, которую он прячет в каюте и рассматривает по ночам со своим помощником, тихо переговариваясь.

Напряженную тишину нарушил оклик впередсмотрящего на баке:

– Вижу землю! Земля по правому борту.

Это был остров Альборан[26], почти в точности там, где ему следовало быть, но немного раньше, чем ожидал Джек. Он немного изменил курс и направил корабль прямо к Маону.

В эскадре Джека Обри было несколько довольно медленных судов, и только во вторник днем они обогнули остров Эйр, направляясь к мысу Мола и узкому входу в гавань, а ветер дул им прямо впереди траверза, так что приходилось садить галсы по левому борту.

Коммодор хорошо знал Порт-Маон, и он вел свой корабль первым, отдав салют точно на нужном расстоянии от главных батарей и продолжая плыть до тех пор, пока его не окликнули с катера капитана порта, уведомив, что он может занять свою старую стоянку, а остальные суда могут встать позади него.

– Здесь мало что изменилось, – сказал он, пока они скользили по длинной бухте, с огромным удовольствием оглядываясь по сторонам и повышая голос, чтобы перекричать оглушительные раскаты орудий ответившего на приветствие форта, эхом разносившиеся от берега к берегу.

– Здесь все даже лучше, чем я помню, – сказал Стивен.

Они плыли все дальше, мимо лазарета, мимо госпитального острова; теперь теплый бриз, встретившийся с краем мыса Мола, дул в корму, но так слабо, что даже с поднятыми брамселями эскадре потребовалось около часа, чтобы достичь своих причалов в дальнем конце порта, прямо под поднимавшимся по крутому склону городом, на расстоянии кабельтова от главной набережной, куда с главной площади спускалась лестница Пигтейл-Степс. Весь этот путь они проделали под совершенно ясным небом, ярко-синим в зените и плавно переходящим в мягкий лазурит прямо над землей.

Они даже не плыли, а скользили по воде, и это было так прекрасно, как только можно вообразить. Обычно северная сторона этой огромной гавани выглядела несколько суровой, даже неприступной, но сейчас, в самый разгар средиземноморской весны, повсюду была восхитительная молодая зелень бесчисленных растений, и даже мрачные карликовые дубы выглядели счастливыми. А если бы они повернулись, чтобы полюбоваться гораздо более близкой, возделанной землей по левому борту, то увидели бы апельсиновые рощи с аккуратно остриженными маленькими деревцами, расположенными на равном расстоянии друг от друга, будто кто-то сделал красивейшую гигантскую вышивку; до них доносился аромат, одновременно от фруктов и распускающихся на дереве цветов.

Они молчали, лишь изредка показывая друг другу на знакомые дома или гостиницы, а Стивен один раз заметил сокола Элеоноры, и наконец оказались в конце большой пристани для военных судов, где Джек, обменявшись со Стивеном счастливой улыбкой, сказал штурману:

– Бросить якорь, мистер Вудбайн.

– Есть, сэр, – ответил Вудбайн и заорал боцману, уже стоявшему поблизости: – Всех наверх, бросить якорь!

Боцман и его помощники повторили приказ еще громче, подчеркнув его необычайно пронзительным свистом дудок, хотя вся команда уже и так стояла наготове с тех пор, как стали видны швартовные буи; им вторили крики и свистки по всей линии эскадры и даже на борту "Рингла", находившегося очень близко с подветренной стороны.

– Паруса свернуть, будьте любезны, мистер Вудбайн, реи выровнять брасами и топенантами.

Заметив вопросительный взгляд Бондена, Джек кивнул и обратился к Стивену:

– Надеюсь, вы составите мне компанию? Я должен засвидетельствовать свое почтение испанскому коменданту.

Всем на "Сюрпризе" было давно известно, что доктор отлично говорит по-иностранному, и к нему всегда обращались, когда надо было сказать важную речь; сегодня он должен был передать церемониальный привет от коммодора старшему офицеру на берегу, который представлял здесь суверенитет своей страны, хотя в настоящее время и чисто номинальный, поскольку с полного согласия своего испанского союзника британский военно-морской флот продолжал неограниченно использовать эту крупную базу.

Пока его катер спускали на воду, Джек задержался на шканцах, наблюдая, как другие корабли тоже сворачивают паруса и выравнивают реи. Это требовало значительных усилий, но зато потом суда выглядели очень аккуратно, и он надеялся, что это в какой-то степени скрасит этот слишком долгий вход в гавань.

– В общем, сэр, – сказал Киллик, стоявший рядом с ним. – все готово, включая вашу парадную саблю. Но, сэр, – Он понизил голос. – доктора нельзя выпускать на берег в таком виде. Иначе он опозорит корабль.

На Стивене и в самом деле был старый черный сюртук, в котором он, очевидно, оперировал или что-то препарировал без фартука; и хотя вчера поздно вечером Киллик тайком унес рубашку и шейный платок, лежавшие рядом с его койкой, доктор, очевидно, обнаружил, где они были спрятаны.

За несколько лет до этого отдел здравоохранения флота разработал специальную униформу для судовых хирургов: синий суконный сюртук с суконными лацканами, манжетами и вышитым воротником, тремя пуговицами на манжетах и карманах и белой подкладкой, белый суконный жилет и бриджи; такой костюм на борту был, его сшил портной Джека, но Стивен упрямо не замечал намеков на то, что ему следует надеть его, даже когда в кают-компании давали торжественный обед в честь мистера Кэндиша, их нового казначея.

Однако теперь доводы Джека о том, что ради их плавания по Адриатическому морю и всего, что с ним связано, они оба должны выглядеть как можно более серьезно и ответственно, тем более что после визита к испанцу они должны были встретиться с адмиралом Фэншоу, его секретарем и политическим советником, а хорошие отношения были важнее всего, – все это было высказано с большой серьезностью, – преодолели упрямство Стивена, и они оба перешагнули через борт по всем великолепии.

– Боже мой, – сказал Джек, останавливаясь перевести дух на верхней ступеньке лестницы Пигтейл-Степс. – надо снова начать взбираться на верхушку мачты хотя бы раз в день по утрам. Я старею и слабею, одышка начинается.

– Вы толстеете. Точнее, вы уже растолстели. Вы слишком много едите. Я обратил ососбенное внимание на то, с каким бесстыдством вы налегали на тушеную свиную голову на нашем празднике в честь мистера Кэндиша.

– Я делал это намеренно, чтобы ободрить его. Он немного стеснителен, хотя очень достойный человек. Я очень рад его появлению, хотя я не могу понять, почему мистер Смит решил предложить его кандидатуру.

– Как вы помните, когда капитаны конвоя были у нас в гостях, в каюте не хватало свечей.

– Да, и что с того?

– Возможно, мистер Смит слышал, как один из наших матросов воскликнул: "Если бы только у нас был настоящий казначей, нам не пришлось бы бегать каждый раз и орать, когда нам нужен огарок". А один из офицеров с торговых судов спросил: "А что, у вас нет настоящего казначея?"

– Что ни говори, а я все же рад, что он к нам присоединился. Если бы у нас еще был такой же компетентный помощник штурмана. Бедняга Вэнтедж. Он был одним из самых многообещающих молодых людей, которых я когда-либо встречал, прирожденный штурман. Он наизусть знал "Необходимые таблицы"[27], так что мог указать местоположение, даже не заглядывая в них. И он очень хорошо изучил сильные и слабые стороны "Сюрприза". Как же мне его не хватает! И все из-за этой проклятой бабы.

После заключения мира в 1814 году "Сюрприз", отправлявшийся якобы в экспедицию для обследования берегов Чили, вышел в море только с необходимой командой, без обычных мичманов и тем более юнг. На первом этапе плавания он доставил Софи Обри и ее детей, а также Диану Мэтьюрин и ее дочь в отпуск на Мадейру, и планировалось, что женщины и дети вернутся в Англию на пакетботе, когда "Сюрприз" отправится в Южную Америку. Но во время пребывания на этом острове юный Вэнтедж, гуляя по горам, встретил пастушку. Затем, после бегства Наполеона с острова Эльба, "Сюпризу" было приказано срочно следовать в Гибралтар. За отставшими были посланы отряды, стреляли из пушек, на мачте до самого отплытия развевался "Синий Питер"[28]. На борту собрался весь экипаж, кроме Вэнтеджа, и все считали, что пастух, не вовремя вернувшийся в горную хижину, убил его.

– Действительно, очень любезный молодой человек, – сказал Стивен. – Но я полагаю, что дон Хосе живет в этом большом доме, перед которым стоят два часовых.

Так оно и было, и дон Хосе оказался дома. Он принял их очень любезно; они со Стивеном обменялись столь характерными для испанцев изящными комплиментами, Джек время от времени кланялся, и дон Хосе проводил их до самой входной двери.

Так же дружелюбно их встретили адмирал Фэншоу и его секретарь. Джек представил Стивена, а адмирал сказал:

– Здравствуйте, сэр. Я хорошо помню, как вы лечили моего брата Уильяма после того жуткого боя у Альхесираса[29], – Стивен поинтересовался здоровьем своего бывшего пациента. – Очень хорошо, благодарю вас, доктор, – сказал адмирал. – Сейчас он вполне может обходиться без костылей, и ему изготовили седло, которое позволяет ему совершать такие прыжки, которые бы вас изумили.

Вскоре секретарь сказал:

– Я полагаю, сэр, что мне следует отвести доктора Мэтьюрина к мистеру Колвину.

– Да, конечно, а мы с коммодором поговорим о конвоях.

– Простите, сэр, – сказал Джек адмиралу и, понизив голос, обратился к Стивену: – Если ваш разговор затянется, давайте встретимся в "Короне".

Следуя по коридорам за секретарем адмирала, Стивен размышлял о том, как получилось, что Колвин оказался здесь, а не на Мальте. Это был человек, с которым Стивен довольно часто имел дело, почти всегда в Лондоне или Гибралтаре; не будучи друзьями, они были достаточно хорошо знакомы. Колвин, вероятно, намеревался свести их разговор исключительно к разведке, к вопросу об Адриатике, но не смог удержаться от некоторой серьезности, прозвучавшей в его словах "Надеюсь, я вижу вас в здравии?", и чуть более сильно, чем обычно, пожал ему руку.

Когда секретарь адмирала покинул их, они сели, и Колвин с несколько наигранной бодростью начал:

– Я рад сообщить, что, хотя министерство все больше и больше беспокоится о медлительности русских, о том, что мы теряем время, и о возможности этого неожиданного вмешательства, мы, по крайней мере, предприняли ряд шагов, которые помогут нам в вопросе с верфями на Адриатике. Из Анконы и Бана наш друг-банкир, человек необычайно энергичный для своего возраста, смог не только отозвать все займы, предоставленные мелким и отдаленным верфям, работающим с французскими судами, но и предупредил всех поставщиков, чтобы они настаивали на наличных деньгах: никаких расписок, никаких обещаний. Он и его партнеры на побережье тесно связаны с теми немногими местными банками, которые есть на турецкой стороне моря; они не создадут никаких трудностей, как, конечно, и никто из беев или пашей. Мистер Ди прекрасно знает, что у всех этих маленьких верфей почти нет собственного капитала – они работают на заемные деньги, – и что, когда приходит день зарплаты, а ее нет, рабочие очень часто становятся опасными, крайне опасными. Они в значительной степени зависят от приезжих квалифицированных рабочих, в основном итальянцев. Я не знаю, сэр, будете ли вы испытывать какие-либо угрызения совести по поводу того, что имеете дело с карбонариями, или даже с масонами, вступая, так сказать, в союз с такими людьми, – или мне следовало бы сказать, используя их в своих целях.

И Колвин, и Стивен были католиками, и, как большинство себе подобных, они были воспитаны на некоторых любопытных представлениях: в детстве те, кого они любили и уважали, уверяли их, что всякий раз, когда франкмасоны устраивают официальное собрание, среди них неизменно присутствует сам дьявол, иногда в более или менее замаскированном виде. После короткой паузы Стивен ответил:

– Что касается карбонариев, то лорд Уильям без колебаний заключил с ними сделку на Сицилии...

– Говорят, что в этих краях они странным образом связаны с франкмасонами, и некоторые из их обрядов схожи.

Стивен покачал головой.

– Я знал только одного настоящего масона, – сказал он. – члена моего клуба, и когда он проголосовал за казнь короля, своего брата, его попросили уйти в отставку. Подобные вещи порождают в значительной степени иррациональные предрассудки. Но для того, чтобы я отказался от каких-либо средств положить конец этой гнусной войне, угрызения совести должны быть по-настоящему жестокими. Как я понимаю, вы считаете, что эти люди могут быть нам полезны?

– Да, могут. Многие итальянские плотники на верфях и даже некоторые местные жители – карбонарии. В то же время наши друзья в Анконе и Бане имеют большое влияние на своих собратьев-масонов в портах Адриатики – я имею в виду банкиров и финансистов, – и помешают им вовремя выплатить деньги рабочим. В это время года древесина по своей природе легко воспламеняется, и, когда пройдет два дня, а плата так и не будет получена, не будет ничего удивительного в том, если верфи загорятся. Карбонарии очень склонны к поджогам из мести, – я полагаю, это связано с их мистическими верованиями, – и совсем небольшое побуждение или ощутимая поддержка со стороны более энергичных людей, несомненно, привели бы к блестящим результатам. Я могу почти пообещать вам настоящую вспышку энтузиазма.

Неприязнь Стивена к Колвину возросла, но, не меняя тона и выражения лица, он ответил:

– Насколько я понимаю, на некоторых верфях французские офицеры, которые руководят строительством, являются убежденными бонапартистами, на других – колеблются или прямо поддерживают короля. Потенциальную опасность представляют только первые, которые могут действовать либо как каперы на свой страх и риск, либо в рядах берберских пиратов, терзающих нашу торговлю. Совершенно независимо от любых других соображений, всеобщий поджог совершенно противоречил бы нашим интересам: вы должны учитывать, что некоторые суда могут перейти к нам добровольно, поддержав короля Франции, а на данном этапе даже несколько французских военных кораблей-союзников были бы чрезвычайно ценны здесь, в Средиземном море. Кроме того, такой пожар уничтожил бы возможность захватить в качестве призов любые почти достроенные или отремонтированные суда, которыми командуют убежденные бонапартисты. Сухопутному человеку трудно представить, с каким восторгом моряки смотрят на призовые суда или на те чудеса храбрости и находчивости, которые нужно проявить, чтобы их захватить. Есть ли у вас какая-нибудь информация о настроениях французов?

– К большому сожалению, нет. Из-за грубой неосторожности, допущенной агентом другой организации незадолго до моего прибытия, мой визит на турецкий берег был сочтен нежелательным. С другой стороны, у нас есть все подробности, которые вы могли бы пожелать, о географическом и финансовом положении верфей, а также о подарках, которые ожидают беи, паши и местные чиновники, чтобы делать необходимые одолжения или закрывать глаза на то, что нужно.

Эта "другая организация" была своего рода разведывательной службой, или, скорее, группой служб, находящихся в ведении армии, и ее агенты часто вмешивались в военно-морские вопросы, иногда нанося серьезный ущерб и всегда вызывая очень сильное недовольство.

– Я был бы очень признателен, если бы вы предоставили мне эту информацию, – сказал Стивен.

– Разумеется. Вы получите ее сегодня же вечером... – Колвин поколебался, а затем продолжил: – Хотя, если подумать, я вовсе не уверен, что бумаги у меня с собой, – Сделав еще одну паузу, он сказал: – Осмелюсь предположить, что вы были удивлены, обнаружив меня здесь, а не на Мальте или в Бриндизи?

– Отнюдь, – ответил Стивен.

– Из-за той неосмотрительности, о которой я упомянул, возникли некоторые неприятности, и я направляюсь либо в Гибралтар, либо, возможно, даже в Лондон, чтобы все уладить, и, зная, что эскадра коммодора Обри должна прибыть сюда, я решил подождать, чтобы рассказать вам об общем положении дел в районе Адриатического моря. Эти сведения, конечно же, будут в вашем распоряжении, как только вы прибудете на Мальту.

Стивен выразил необходимые благодарности, и они немного поговорили о коллегах в Уайтхолле, прежде чем он откланялся, сказав, что должен безотлагательно присоединиться к коммодору, – заставлять его ждать было равносильно смерти.

– Итак, сэр, – сказал Джек Обри, отрываясь от своих записей и подсчитывая квитанции, которые позволили бы офицерам, отвечающим за снабжение, обеспечить эскадру всем поразительным разнообразием предметов, которые могли бы ей понадобиться, от ружейных кремней до юферсов, шкотовых колец и распорок для матросских коек. – Я думаю, нас это очень поддержит, огромное вам спасибо. А теперь, сэр, с вашего позволения я бы хотел откланяться. У меня назначена встреча с моим хирургом в "Короне", а, как известно, никогда не следует раздражать человека, которого вы в следующий раз можете встретить, лежа на столе на нижней палубе, где он будет стоять над вами со скальпелем. Обычно он не особенно вспыльчив, но я знаю, что сегодня ему не терпится навестить того самого инженера.

– Джеймса Райта, этого ученейшего человека? Я бы дал пять фунтов за то, чтобы посмотреть, как они будут беседовать.

На самом деле это зрелище того не стоило, особенно поначалу. Доктор Мэтьюрин, держа в руке свою визитную карточку, собирался постучать в дверь дома мистера Райта, когда она распахнулась изнутри и сердитый голос крикнул:

– Что вам еще от меня нужно? А? Что вам надо?

– Мистер Райт? – спросил Стивен с легкой улыбкой. – Меня зовут Мэтьюрин.

– Да хоть сам Вельзевул, – сказал мистер Райт. – До конца месяца вы не получите от меня ни гроша, как я уже сказал этому назойливому ублюдку, вашему начальнику.

– Мой дорогой сэр, – воскликнул Стивен. – клянусь честью, я осмелился обратиться к вам как к члену научного общества, а не в качестве настойчивого кредитора, будь они все прокляты.

– Вы из Королевского научного общества? – спросил Райт, наклоняясь с верхней ступеньки и подозрительно вглядываясь в лицо Стивена прищуренными глазами.

– Конечно же, я член общества, – сказал Стивен, на этот раз несколько мягче. – Более того, мистер Уотт когда-то оказал мне честь, представив нас. Я сидел рядом с ним, а с другой стороны был старый Болтон. Это было в тот вечер, когда вы читали доклад о сверлении.

– О, простите – сказал озадаченный Райт. – пожалуйста, проходите, прошу прощения, я потерял очки. По вашему костюму мне показалось, что ко мне пожаловал пристав. Прошу меня простить. Прошу вас, проходите, – Он провел Стивена в большую, хорошо освещенную комнату с аккуратными чертежами на стенах, на высоких столах и на паре валиков, на которых можно было рассмотреть устройство любого уголка порта или верфи. Он нашел свои очки – одну из пар, которые валялись на стульях и столах, – и, надев их, посмотрел на Стивена. – Сэр, – сказал он, теперь уже более вежливо. – могу я спросить, что это за форма? Кажется, я такой раньше не видел.

– Сэр, – ответил Стивен. – это мундир, который некоторое время назад ввели для хирургов Королевского военно-морского флота, и его редко носят.

Обдумав услышанное, мистер Райт склонил голову набок, став похожим на какую-то умную собаку, и спросил, чем он может быть полезен своему посетителю, которого он теперь вспомнил по их встрече в "философском клубе", перед официальным заседанием научного общества.

– Я позволил себе посетить вас, сэр, – сказал Стивен. – потому что некоторые из наших наиболее выдающихся коллег, особенно в области механики и математики, заверили меня, что вы больше, чем кто-либо из ныне живущих, знаете о физических свойствах веществ, присущей им прочности и способах ее увеличения, их устойчивости к атмосферным воздействиям. Потому, если позволите, я хотел бы спросить, приходилось ли вам когда-нибудь в ходе ваших исследований сталкиваться с рогом нарвала?

Произнося последнее предложение, Стивен заметил на пожилом лице собеседника полное отсутствие внимания и не удивился, услышав, как мистер Райт воскликнул:

– Доктор Мэтьюрин, доктор Мэтьюрин, конечно же, я становлюсь все более забывчивым день ото дня, но теперь я помню нашу встречу еще более отчетливо. И, что гораздо важнее, я вспоминаю письмо от моей юной кузины Кристины, до замужества Кристины Хизерли, а теперь она вдова губернатора Сьерра-Леоне Вуда. Это было ее обычное письмо с поздравлениями с днем рождения, и среди прочего она сообщала, что подготовила сочлененный скелет какого-то существа, которое вас заинтересовало, – она всегда была замечательным анатомом, даже в детстве, – и спрашивала, стоит ли отправить этот образец в Сомерсет-Хаус[30]?

– Как это любезно с ее стороны. У меня сохранились самые приятные воспоминания о дорогой миссис Вуд. Без сомнения, она говорила о моем бесхвостом потто, одном из самых интересных приматов, который, увы, прожил так недолго.

– Итак, я ей ответил, что непременно стоит его отправить в Сомерсет-Хаус: Робертшоу и его сотрудники проявляют величайшую заботу об образцах, присланных членам общества. Но, если я не ослышался, сэр, вы говорили о нарвале. Прошу вас, объясните, что это за нарвал?

– Китообразное из далеких северных морей, небольшой кит длиной около пяти метров; у самца есть рог, который может быть длиной в половину тела. Я говорю "рог", сэр, потому что так обычно его называют; но на самом деле этот объект состоит из кости.

– И его носят только самцы?

– Так мне говорили китобои и те немногие, кому выпало счастье препарировать это создание.

– Тогда мы с ними похожи, потому что и у нас рога носят только самцы, – Через мгновение мистер Райт рассмеялся, и низкий, скрипучий звук продолжался довольно долго. – Простите меня, – сказал он наконец, снимая очки и протирая их. – Временами я люблю пошутить. Вы говорили о кости?

– Да, сэр, об особенно плотном и твердом костяном бивне. У детеныша нарвала всего два зуба, оба в верхней челюсти. Тот, что справа, обычно остается в зачаточном состоянии, а другой превращается в сужающийся бивень, который может выступать на полтора-два метра и весить килограмм шесть или семь.

– Для чего он используется?

– Это пока остается неизвестным. Нет никаких сообщений о его использовании в качестве оружия, и ни одна лодка никогда не подвергалась нападению; и хотя были замечены нарвалы, скрещивающие свои клыки над поверхностью воды, за этим не следовало драки, и считалось, что они таким образом играют. Что касается его предполагаемого использования в качестве остроги, то животное, у которого нет лап, вряд ли смогло бы переложить свою пронзенную добычу в пасть; кроме того, у самок нет бивней, но они не умирают с голоду. Существует бесчисленное множество предположений, и все они основаны на очень скудных знаниях. Но есть один несомненный, сразу заметный факт – очень любопытная форма самого рога. На нем не только большое количество параллельных спиралей, поднимающихся несколькими оборотами влево от основания почти до голого, гладкого кончика, но и несколько гораздо более крупных выступов или волнообразных витков, поднимающихся в том же направлении. Все это меня чрезвычайно озадачивает, хотя я в большей степени физиолог, занимающийся сравнительной остеологией; и мне бы очень хотелось спросить, предназначены ли эти особенности бивня для его укрепления, без увеличения его и без того значительного объема, и помогают ли гораздо более крупные выступы животному, которое очень быстро плавает, уменьшить турбулентность, с которой оно должно сталкиваться при каждом гребке. Я знаю, сэр, что турбулентность – одна из главных областей интересов джентльменов вашей профессии.

– Турбулентность. Да, турбулентность, – сказал мистер Райт, качая головой. – Любой человек, который собирается построить маяк, мост или пристань, должен учитывать турбулентность и ту огромную силу, которой обладает движение бурлящей воды. Но как трудны такие расчеты, как много в них неопределенности! На первый взгляд, сэр, ваши предположения кажутся разумными: рифленая поверхность часто повышает устойчивость к определенным формам нагрузок; и, возможно, ваши выступы могут оказывать благоприятное воздействие, направляя спиральный поток мимо движущегося тела и противодействуя вращательной силе, – ведь ваше животное плавает с помощью хвоста, не так ли?

– Именно так. Горизонтально расположенного хвоста, разумеется, как и других его сородичей.

– Это интересный вопрос, но любое предположение, которое я мог бы выдвинуть, основываясь исключительно на словесном описании, каким бы подробным оно ни было, вряд ли стоило бы потраченного времени. Если бы я мог увидеть рог, измерить глубину и угол наклона спирали и более крупных выступов, я мог бы, вероятно, составить более содержательное мнение.

– Сэр, – сказал доктор Мэтьюрин. – если вы согласитесь составить нам компанию за обедом, скажем, завтра, я был бы рад показать вам свой бивень – небольшой, но превосходный экземпляр.

Джек и Стивен встретились снова, почти на самых ступенях "Короны".

– Рад вас видеть, брат мой! – крикнул Джек еще издалека.

Стивен вгляделся в лицо коммодора и его походку: он что, пьян?

– Вы выглядите на редкость бодрым, мой дорогой друг, – сказал он, ведя его по направлению к лестнице Пигтейл-Степс. – Надеюсь, вы не встретили какую-нибудь покладистую молодую особу, очарованную золотыми кружевами на вашем мундире?

– Нет, ну что вы, – ответил Джек. – Всем на флоте известно, что меня прозвали Обри-монах. Правда, я действительно встретил молодую особу, но такую, которая бреется, когда может себе позволить. Стивен, вы, наверное, помните, как я рассказывал о том, что нам не хватало помощников штурмана, и как я мечтал заменить беднягу Вэнтеджа?

– Да, вы ведь каждый день упоминали об этом не менее десяти раз.

– Речь идет не о тех мичманах, которые получают звание помощника штурмана только для того, чтобы по окончании срока службы сдать экзамен на лейтенанта, – вы, конечно, знаете, что они должны предъявить сертификаты, подтверждающие, что они прослужили в этом звании два года, – нет, нет, это настоящий помощник штурмана, если вы понимаете меня, единственная цель которого – самому стать штурманом, опытным навигатором и судоводителем, но в качестве офицера, получившего патент от военно-морского совета, а не офицерский приказ от короля. Правда, у нас есть Сэлмон, но как же мне хотелось получить еще одного, хотя бы для того, чтобы облегчить работу бедному, уставшему старому Вудбайну! Наши мичманы – хорошие молодые ребята, но они не математики, и в навигации они слабы, очень слабы, – Бдительный наблюдатель на борту "Сюрприза" уловил размашистые жесты коммодора, призванные проиллюстрировать то, насколько мичманы слабы в навигации, и его шлюпка немедленно направилась через гавань. Ей потребовалось некоторое время, чтобы пробраться сквозь множество кораблей и судов, – вся эскадра грузила припасы и ремонтировалась с максимальной скоростью, – и Джек продолжил: – Ну, молодого человека, которого я встретил, зовут Джон Дэниел, – Он вгляделся в лицо Стивена, надеясь увидеть хоть какой-то проблеск узнавания этого имени, но ничего такого не увидел. – Джон Дэниел, – повторил Джек. – мы некоторое время плавали вместе на "Ворчестере". Потом он служил на "Агамемноне". Вудбайн его хорошо знает, как и многие другие офицеры. Его рассчитали после заключения мира, и он нанялся на каперское судно.

– Сэр, сэр, о, сэр, будьте любезны, – пронзительно крикнул мальчик с покрасневшим от бега лицом. – адмирал передает вам наилучшие пожелания, и у меня послание доктору Мэтьюрину.

– Мое почтение адмиралу, – ответил Джек, беря письмо и передавая его Стивену. – и вы можете передать ему, что его приказы выполнены.

Они спустились по ступенькам к ожидавшей их шлюпке, и пока они шли, Стивен задумчиво вертел в руках письмо.

– Прошу вас, не обращайте на меня внимания, – сказал Джек, но матрос на носовом весле – старый моряк, хорошо знавший Стивена, – уже был рядом, чтобы помочь ему одним решительным шагом перемахнуть через планширь.

Когда коммодор уселся на банку, Бонден оттолкнулся от берега и крикнул: "Эй, там, уступите дорогу", и катер плавно пронесся сквозь хаос мелких суденышек и с обычной совершенной точностью встал к борту фрегата.

В каюте Стивен сказал:

– Джек, боюсь, я позволил себе пригласить мистера Райта пообедать на борту, не посоветовавшись с вами. Мне очень интересно услышать его мнение о воздействии воды, текущей по всей длине рога, который вы давным-давно так любезно мне привезли, о природе турбулентности, создаваемой завитками или извилинами, и о влиянии более тонких восходящих спиралей.

– Вовсе нет, что вы, – сказал Джек. – Я бы сам очень хотел его послушать, уверяю вас. Несмотря на то, что большую часть своей жизни я провел в море, я, к сожалению, ничего не смыслю в гидростатике, за исключением нескольких практических наблюдений. Мы могли бы пригласить Джейкоба и сыграть. Я знаю, что мистер Райт, как и некоторые другие математики, любит послушать фуги. Кстати, Стивен, позвольте мне вернуться к Джону Дэниелу, который заменит Вэнтеджа: он в настолько плачевном виде, что его нельзя просто так отправить в каюту мичманов. Он низкий, сгорбленный, тщедушный, невзрачный человечек, очень похожий на... иными словами, вы – единственный взрослый человек на борту, чья одежда подошла бы ему по размеру. Вы, конечно, получите ее обратно, как только он сможет найти что-нибудь, в чем можно появляться на шканцах.

– Киллик, – позвал Стивен, почти не повышая голоса, поскольку знал, что их незаменимый общий слуга подслушивает за дверью. Киллик был немного простужен, и его тяжелое дыхание было слышно на достаточно большом расстоянии. – Киллик, будь так добр, принеси приличную белую рубашку, синий сюртук, на котором ты менял пуговицу, шейный платок, парусиновые бриджи, чулки, туфли с пряжками и носовой платок.

Киллик открыл было рот, но, к изумлению капитана Обри, снова закрыл его, помолчал и ответил:

– Так точно, сэр, приличная белая рубашка, синий сюртук, шейный платок, бриджи, чулки, туфли с пряжками, носовой платок, – И он поспешил прочь. Стивен не удивился: это был всего лишь еще один пример той странной деликатности, которую проявляли окружающие, – подобно тому, как относятся к людям, приговоренным к смерти.

– Джек, пожалуйста, расскажите мне об этом помощнике штурмана, – попросил он.

– Его зовут Джон Дэниел, родом он из Леоминстера, где его отец был мелким книготорговцем; он получил неплохое образование в лавке своего отца и в городской школе. Но мистер Вудбайн, чья семья жила там, рассказывал мне, что это был совсем не читающий город, и из-за спада торговли клиенты перестали оплачивать свои счета. Дела в лавке пошли плохо, становилось все хуже и хуже, и, чтобы уберечь своего отца от долговой тюрьмы, юный Дэниел взял вознаграждение добровольца и поднялся на борт вербовочного корабля в Помпи[31]. Его отправили на "Аретузу" с партией такого безнадежного отребья, что он был единственным, кто мог написать свое имя. Эдвард Николлс, первый лейтенант "Аретузы", не питал в отношении него особых надежд – не моряк, слишком слаб, чтобы тянуть за шкоты, никакого ремесла не знает, – и уже собирался зачислить его в нестроевики, когда случайно спросил его, что, по его мнению, тот мог бы делать полезного на борту корабля. Дэниел ответил, что изучал математику и умеет вести счета. Николлс задал ему несколько вопросов и, убедившись, что тот говорит правду, сказал, что, если Дэниел может писать аккуратным почерком, он мог бы помогать казначею, секретарю капитана и, возможно, штурману. Так он и сделал, и получалось неплохо, но как только они вышли из Ла-Манша, у казначея и секретаря не нашлось для него работы, и большую часть времени он проводил с штурманом, Окхерстом. Вы же помните Окхерста, Стивен? Он служил на "Эуралисе", в брестской эскадре, большой знаток Луны. Однажды он обедал с нами и обрушился с критикой на всех этих невежественных бездельников, которые полагаются на хронометры.

– Я припоминаю, что он был довольно эмоциональным, даже вспыльчивым собеседником.

– Да. Но он был добр к Дэниелу, который был очарован всеми прелестями навигации – небесными светилами, вращением звезд, планет и Луны, – и который, получив старый квадрант, постоянно измерял высоту или расстояния между Луной и различными звездами. Этот молодой человек восхищался красотой математики, был в восторге от исчислений... Более того, когда весь экипаж "Аретузы" оказался на "Несгибаемом", его перевели в разряд обычных матросов, и, поскольку он был маленького роста и легкий, его назначили в грот-марсовую команду.

– Вероятно, ему там пришлось нелегко.

– Уверен, что так оно и было, и я не могу себе представить, о чем думал их первый лейтенант, – конечно, у них был жестокий недокомплект матросов, но все же... Однако он смог освоиться. Он уже некоторое время провел в море, бежал на палубу, когда свистали всех наверх, и привык к жизни на флоте; он был не чужаком, но популярным матросом, который нравился товарищам, и они помогали ему. Примерно через год – а он был способным учеником, – у него появилось неплохое представление о том, как обращаться с парусами и управлять кораблем. Но он был очень рад, когда "Несгибаемый" встал в док на ремонт, и Окхерст попросил своего капитана назначить Дэниела помощником штурмана на "Бегемоте". А потом, после заключения мира, – конечно, как и на большинстве военных кораблей, – команда "Бегемота" был списана на берег; он провел некоторое время, пытаясь найти хоть какое-то место, а потом присоединился к каперу, который готовили для преследования и поимки берберийских пиратов. Однако этот злополучный корабль мало подходил для этой задачи, и один из первых встреченных им пиратов, корсар из Танжера, так их потрепал, что они едва смогли добраться до Орана, где сели на мель и едва не пошли ко дну. Он нанялся на генуэзскую тартану, чтобы вернуться в Маон, где надеялся найти кого-нибудь из своих знакомых, но по пути его обобрали до нитки. Когда я его встретил, он сидел в одной из галерей в последней рубашке и босой. Что касается обеда, я поговорю со своим поваром, и, если мистер Райт согласится, мы могли бы сыграть ему фугу Зеленки[32], которую мы втроем репетировали в воскресенье, – совершенно прелестная пьеса.

Обед, данный на фрегате для мистера Райта, прошел на удивление удачно: повар капитана, у которого все деликатесы Менорки были под рукой, постарался на славу, и они поели с аппетитом, выпив много легкого местного красного вина из Форнелса[33], а затем немного выдержанной мадеры. Но что особенно понравилось Стивену, так это то, как быстро этот великий инженер, обычно угрюмый и трудный в общении человек, проникся симпатией к Джеку Обри и еще больше к Джейкобу. Они с интересом обсудили местные разновидности новогреческого и любопытные варианты турецкого, которые появились среди народов, подвластных огромной Османской империи.

– В школе я неплохо читал тексты Гомера, – сказал Райт, поднимая бокал. – кстати, athesphatos oinos[34], но когда меня пригласили построить причалы и волнорез в Хиле, я, к своему ужасу, обнаружил, что мой греческий совсем никуда не годился, я ничего не понимал и был вынужден нанимать драгомана на каждом шагу. Несомненно, сэр, вы больше подготовлены к посещению восточного Средиземноморья?

– Что ж, сэр, с моей стороны это были не столько прозорливость или опыт, сколько чистая удача, ведь я провел свои юные годы – время, когда язык проникает в наше сознание без особых умственных усилий, – среди турок, греков и людей, говорящих на многих разновидностях арабского и берберского, а также на архаичном иврите евреев Бени-Мзаб[35]. Мои предки были торговцами драгоценностями, которые жили в основном в Леванте, но очень часто путешествовали, даже в Могадор[36] на Атлантическом побережье, с одной стороны, и Багдад – с другой.

– Послушайте, доктор, – сказал Джек. – Это, должно быть, опасное занятие, бродить по горам и пустыням с драгоценными камнями в кармане или седельной сумке? Не говоря уже о диких зверях, – львах, рыщущих в поисках добычи, – должны быть еще и бандиты, разве нет? Об арабских землях можно услышать печальные истории, и я хорошо помню, как на Святой земле, где люди, без сомнения, были намного лучше, чем сейчас, добрый самаритянин наткнулся на бедолагу, которого избили и ограбили на большой дороге. Чуть позже, в течение этой вахты, я собираюсь отправить два хорошо вооруженных корабля для охраны нескольких торговых судов, которые направляются в Лондон, а они ведь нагружены только смирнскими фигами и тому подобным, не то чтобы жемчугами или бриллиантами. Что касается меня, я бы никогда не осмелился бродить по пустыне с драгоценными камнями без отряда конной охраны.

– Мне бы тоже не хватило смелости выходить в море на хрупком деревянном суденышке, дрейфующем по воле ветров; но, вам известно, сэр, лучше, чем мне, при небольшой практике все это оказывается почти безопасным, даже обыденным делом. Конечно, и горы, и пустыни могут быть смертельно опасны для того, кто не привык к ним, но спустя несколько поколений они уже кажутся немногим опаснее путешествия в Брайтон.

К коммодору Обри подошел мичман и осторожно передал наилучшие пожелания от мистера Хардинга, а также сообщил, что офицер, командующий конвоем, просит разрешения отправиться.

– Джентльмены, прошу меня извинить, – сказал Джек, поднимаясь. – Я скоро вернусь.

Долго он действительно не задержался, но оживленный разговор продолжался без него, и Джейкоб с некоторым ударением повторял слово "Мзаб" мистеру Райту, который наклонился вперед, приложив ладонь к уху.

– Прошу прощения, сэр, – сказал Джейкоб. – я просто объяснял, как поколения кочевников, торгующих драгоценностями, учатся выживать: сеть надежных партнеров, часто связанных родственными узами; обычай путешествовать небольшими семейными группами – женщины средних лет, маленькие дети; несколько охранников, и те на расстоянии; скромное количество простых лошадей или верблюдов в качестве единственной видимой собственности. Особое внимание уделяется маленьким и предпочтительно грязным, оборванным детям: глядя на них, никто и не подумает о богатстве. И я сделал это отчасти для того, чтобы объяснить доктору Мэтьюрину, как я познакомился с зенетским диалектом берберского языка и архаичным ивритом Мзаба.

– Поистине завидное знакомство, – сказал Джек.

Джейкоб поклонился и продолжил:

– Мои кузены из Александрии взяли меня с собой, и я в совершенстве играл роль немытого ребенка; но когда мы пришли к их обычному месту отдыха посреди Бени-Мзаб, меня так сильно укусил верблюд, – долго не заживало, – что они были вынуждены уехать далеко на важную встречу, оставив меня с двоюродной тетей. Именно там я выучил двойной гортанный говор иврита Бени-Мзаб и полностью освоился с трехбуквенными корнями берберского языка, – Он привел множество примеров из иврита, о котором идет речь, и из берберской грамматики, проиллюстрировав их цитатами из Ибн Хальдуна[37].

– Если позволите, сэр, – крикнул Киллик к огромному облегчению Джека, который не только уже был готов уделить внимание вареному пудингу с изюмом, но также опасался, что интерес мистера Райта к архаичным вариантам иврита, и так небольшой, быстро начал угасать.

Однако, несмотря на почтенный возраст, его интерес к еде был таким же большим, как у самого Джека, и через некоторое время он сказал авторитетным тоном:

– Французы могут говорить, что им заблагорассудится, а Апиций[38] с его муренами, которых откармливали рабами, был, конечно, знатоком своего дела, но мне кажется, что цивилизация достигла своего апогея в этом блестящем, испещренном изящными пятнами пудинге, политом ароматным соусом.

– Совершенно с вами согласен, сэр, – воскликнул Джек. – Позвольте мне отрезать вам кусочек от этой полупрозрачной части с правого борта.

– Что ж, не смею отказываться, – сказал мистер Райт, охотно пододвигая тарелку.

Постепенно пудинг исчезал, графины совершали свой торжественный обход стола, и Джек Обри заговорил о музыке.

– До недавнего времени, – заметил он. – я никогда не слышал о богемском композиторе по фамилии Зеленка.

– Его зовут Дисмас, кажется.

Джек поклонился и продолжил:

– Но мне подарили его "Ричеркар для трех голосов"[39], который мы уже сыграли несколько раз и который, я подумал, мы могли бы предложить вам к кофе, если, конечно, вы не предпочитаете трио в до-мажор Локателли[40].

– Если честно, дорогой коммодор, я бы предпочел Локателли. В этом трио есть что-то по-настоящему бесстрастное и как бы геометрическое, что меня трогает, – примерно так же, как ваша статья о колебании земной оси и прецессии равноденствий, рассмотренных с точки зрения морского навигатора, в "Альманахе Королевского научного общества". Но сначала могу я попросить доктора показать мне его рог? Тогда, пока я буду слушать музыку, находясь в то же время в физическом контакте с этим невероятным китовым зубом, возможно, интуиция поможет мне найти решение его вопроса, как это уже случалось в трех или четырех очень удачных случаях.

Джек Обри упомянул о кофе, и, конечно,его появление было так же неизбежно, как заход солнца; но пока люди более крепкого телосложения все еще поглощали остатки пудинга, и все присутствовавшие, даже матросы, по-прежнему пили мадеру, – особенно матросы, поскольку Киллик, его помощник и юнга, который им помогал, очень любили это выдержанное и благородное вино и пили его с удовольствием, достигнув совершенства в искусстве заменять полупустой графин полным в конце каждого своего появления. Юнга выносил первый графин, разливал его целиком в бокалы, которые все трое затем осушали торопливыми глотками, как только представлялась возможность.

Стивен уже некоторое время наблюдал за их действиями, – в любом случае, он был хорошо знаком со склонностью Киллика доедать все, что убирали со стола, и даже поощрять преждевременное убирание некоторых блюд, хотя она редко проявлялась в такой замечательной степени. Стивена мало волновал моральный аспект происходящего, но он заметил, что, похоже, юнга – щуплый, низкорослый негодник, – уже явно хватил лишнего, ведь возможностей у него было больше, чем у двух других, а выносливости, разумеется, гораздо меньше. Поэтому Стивен испытал некоторое облегчение, когда убрали последний графин, из которого они выпили тост за короля, и Джек, мистер Райт и Джейкоб выжидательно посмотрели на него.

– Киллик, – сказал он. – будь так добр, зайди в мою каюту и принеси футляр для смычка, который висит за дверью.

– Слушаюсь, сэр, – заорал Киллик, более бледный, чем хотелось бы доктору, и пучивший глаза. – Есть принести футляр для смычка.

Но футляр для смычка они так и не увидели. Киллик счел нужным вынуть из него рог, и вот на мгновение его можно было увидеть в открытой двери, когда, скорчив рожу, он делал какие-то странные движения острием рога в сторону юнги, который допивал остатки вина.

– О-грхм! – захрипел тот, задыхаясь, и в приступе подросткового опьянения рухнул вперед, извергая невероятные потоки мадеры, схватил Киллика за колени и повалил. Стюард упал на палубу, крепко прижимая к груди рог, который с резким треском сломался посередине, и от него отлетел длинный осколок, влетевший в большую каюту.

Все это происходило в небольшой проходной каюте ближе к носу по левому борту, обычно используемой в таких случаях. Джек пересек ее, переступив через два тела, и громким голосом позвал боцмана, матросов с швабрами и оружейника.

Бонден, мгновенно оценив ситуацию и молча сдерживая холодную ярость, вытолкал потерявшего дар речи Киллика наружу, в то время как оружейник потащил несчастного обмякшего юнгу к ближайшему насосу. Нестроевики, опытные мастера своего дела, принялись за уборку без единого слова, с необычайной быстротой, без каких-либо комментариев, вычистили все и еще до того, как палуба совсем высохла, вернули каюте совершенно чистый и цивилизованный вид.

Мистер Райт сидел на широком рундуке, который тянулся поперек капитанской каюты "Сюрприза", как раз у ряда кормовых окон, когда Стивен вернулся, неся свою виолончель и партитуры. Старый джентльмен аккуратно разложил куски рога нарвала рядом с собой, составив вместе сломанные части, а почти полуметровый осколок так точно вставил на место, что на первый взгляд рог казался целым.

– Дорогой доктор Мэтьюрин, – сказал он. – боюсь, вы, должно быть, очень огорчены.

– Ничуть, сэр, – сказал Стивен. – Ничего страшного.

Райт с мгновение поколебался, а затем продолжил:

– Но поверьте, это одна из немногих вещей, которые я умею делать действительно хорошо. Этому осколку было суждено показать мне структуру внутреннего вещества рога; трещины идеально чистые; и у меня есть цемент, который срастит их так, что бивень сохранит всю свою первоначальную прочность. Этот цемент принес бы дантистам целые состояния, будь он менее вреден для здоровья. Прошу вас, разрешите мне взять его с собой домой.

– Я был бы вам бесконечно благодарен, сэр, но...

– Много лет назад я так же склеивал кости для скелетов кузины Кристины. И пока вы играете, я буду размышлять о нижней части бивня, в которой эти завитки и спирали особенно отчетливо видны. Это действительно интереснейшая загадка.

– Вы все еще собираетесь сыграть, Стивен? – прошептал Джек ему на ухо.

– Непременно.

– Бонден, – позвал Джек. – поставь пюпитр и принеси мою скрипку, слышишь?

– Есть, сэр, подать пюпитр и принести скрипку, сэр.

Снова прогремели салютующие батареи, пока эскадра Джека Обри совершала мучительный и опасный выход из гавани Маона, двигаясь короткими галсами по узкому проливу Кала-де-Сан-Эстебан и преодолевая хаотичные порывы южного ветра и самое сильное приливное течение, которое можно встретить в Средиземном море. Теперь это была небольшая эскадра, поскольку "Брисеиду", "Радугу" и "Ганимед" отправили охранять торговлю на востоке, а "Дувр" все еще сопровождал ост-индские суда, возвращавшиеся домой.

"Рингл", шедший впереди, был самым маневренным и быстрым, как и подобает шхуне такого класса, и в этих водах чувствовал себя как дома; то же самое можно сказать и о "Сюрпризе", управлявшемся человеком, который провел на нем лучшую часть своей жизни в море и очень любил его; кроме того, на нем было необычайно много по-настоящему умелых моряков, хорошо знакомых с кораблем и его капитаном. Хотя даже им приходилось непросто, поскольку пролив становился все уже, команды "Приготовиться к повороту!" раздавались все чаще, а недавно прибывшие морские пехотинцы (их было, по крайней мере, по одному в каждом орудийном расчете) чувствовали себя еще более неуверенно: ради соблюдения правил приличия необходимо было отвечать на салюты, которые батареи давали брейд-вымпелу коммодора, и это требовало лихорадочной активности на палубе.

И все же страдания матросов "Сюрприза", хотя и тяжелые и часто вызывавшие недовольное ворчание, не шли ни в какое сравнение с теми, что выпали на долю наскоро собранного экипажа "Помоны", находившейся под командованием неопытного капитана, недовольного жизнью первого лейтенанта и новичка на должности второго, который сейчас был вахтенным офицером. Он не знал ни одного человека на борту, и его путаные приказы часто понимались неправильно, а иногда и совсем не были слышны за раздраженными, нервными криками помощников боцмана, с трудом справлявшихся со своими обязанностями; и все это происходило на неуклюжем, сильно качающемся фрегате, несущем слишком много парусов, которые давили на его носовую часть.

Коммодор и его офицеры наблюдали за происходящим со шканцев, и на их лицах часто появлялось озабоченное выражение, и они качали головами с одним и тем же серьезным видом людей, охваченных дурными предчувствиями. Если бы не невероятные усилия престарелого главного канонира "Помоны" и его помощников, она никогда бы не отдала и десятой части своей доли салютов, и даже с этим корабль едва смог справиться.

– Смогу ли я когда-нибудь использовать ее мощный бортовой залп в Адриатическом море? – пробормотал Джек себе под нос. – Или вообще где-нибудь, если уж на то пошло? Три сотни неуклюжих, безнадежных сухофруктов, ради всего святого... – добавил он, когда "Помона" в самый последний момент едва успела сделать поворот, задев утлегарем безжалостную скалу.

Каким бы невероятным это ни казалось временами, но даже Кала-де-Сан-Эстебан не был бесконечен: сначала "Рингл" обошел мыс и встал в бакштаг, а за ним последовали остальные. И все же, несмотря на то, что, вопреки всей вероятности, ему удалось избежать крушения, молодой капитан Во (очень добросовестный офицер) не расслабился и не поддался, подобно некоторым своим товарищам по кораблю, самовосхвалению.

– Тишина на носу и корме! – крикнул он подобающе громким для случая голосом, и, когда потрясенная команда замолчала, продолжил: – Мистер Бейтс, давайте воспользуемся тем, что орудия уже прогреты, а экраны установлены, и попросим разрешения сделать несколько выстрелов.

К счастью, у мистера Бейтса, чьи таланты мало где могли его зарекомендовать, были очень толковый помощник штурмана и старшина сигнальщиков: вдвоем они вытащили флаги из рундука, составили нужный сигнал и подняли его. Флаги едва успели расправиться на ветру, как другой молодой и сообразительный помощник штурмана, недавно поступивший на корабль Джон Дэниел, прошептал мистеру Хьюэллу, третьему лейтенанту "Сюрприза":

– Прошу прощения, сэр, но "Помона" просит разрешения сделать несколько выстрелов.

Мистер Хьюэлл убедился в этом с помощью подзорной трубы и старшины сигнальщиков, а затем, подойдя к Джеку Обри, снял шляпу и сказал:

– Сэр, если позволите, "Помона" просит разрешения сделать несколько выстрелов.

– Ответить: Сколько вам будет угодно, но с уменьшенными зарядами и позади траверза.

Капитан Во происходил из богатой, щедрой семьи и боялся показаться человеком, который был обязан ранним продвижением по службе своим связям; он хотел, чтобы его корабль был такой же грозной боевой машиной, как и "Сюрприз", и если несколько сотен килограммов пороха могли продвинуть его в этом направлении, он был готов был заплатить за них из своего кармана, тем более что мог пополнить свои запасы на Мальте.

Таким образом, через несколько минут после ответного сигнала коммодора снова началась канонада: сначала одиночные выстрелы из носовых, время от времени рявкала карронада, а затем послышались довольно регулярные бортовые залпы, окутавшие фрегат облаком дыма, – бортовые залпы, которые постепенно становились заметно более выверенными.

Языки пламени и потрясающий грохот стрельбы такого рода почти всегда вселяют бодрость духа, и сам по себе этот шум имел волнующий эффект, а такое волнение имеет некоторое сходство с радостью. И все же, несмотря на оглушительный грохот пушек "Помоны", на борту ее ближайшего соседа, "Сюрприза", не было заметно особой радости.

Даже после обеда (полкилограмма свежей говядины с Менорки на каждого) и восхитительного грога, поданного не только на обед, но и после ужина, общее уныние не рассеялось. Злосчастная оплошность Киллика была всем известна до мельчайших подробностей; о поведении несчастного юнги рассказывали снова и снова, как и об ужасном падении, в результате которого драгоценный рог разбился вдребезги.

На следующий день было почти то же самое, и еще через день, и когда Маон остался уже далеко за кормой, за линией горизонта, даже если смотреть на запад с верхушки грот-мачты. Эскадра держала курс на Мальту, а в правую скулу дул ровный, легкий бриз.

У матросов "Сюрприза" не было причин радоваться, потому что удача покинула корабль вместе со сломанным рогом: ведь чего еще можно было ожидать от сломанного рога, как бы искусно его потом ни склеили? Много раз самые старые матросы бормотали что-то о девственности и непорочности, и эти слова, сопровождаемые меланхоличным покачиванием головы, выражали все, что следовало выразить. На борту "Помоны" тоже было невесело, потому что их новый шкипер показал себя настоящим извергом, заставляя их утром, днем и ночью проводить артиллерийские учения и лишая грога весь расчет орудия из-за малейшей ошибки. Кроме того, некоторые из них были серьезно ранены отдачей или обожжены пороховыми вспышками или орудийными канатами, и их пришлось переправить на флагманский корабль, поскольку у их собственного хирурга так прогрессировал сифилис, что он не решался на серьезные операции, и на борту "Сюрприза" матросы с "Помоны" вскоре тоже узнали, что произошло. Не осталось это секретом и для команды "Рингла": их капитан обедал с коммодором, и гребцы его шлюпки провели вторую половину дня среди своих друзей и двоюродных братьев. Всем было ясно, что удача от них отвернулась.

У офицера, командовавшего королевскими морскими пехотинцами "Сюрприза", капитана Хобдена, был длинноногий, поджарый, слегка прихрамывающий желтоватый пес, Нейсби, чья мать жила в полку конной артиллерии и который был в полном восторге от запаха пороха, даже от того, который слабо доносился с трудившейся над своими орудиями "Помоны". Это было дружелюбное создание, привыкшее к корабельной жизни и очень чистоплотное, хотя и склонное к воровству; но, по крайней мере, этот пес был по-настоящему жизнерадостным животным. Конечно, ему нравились морские пехотинцы, к форме которых он привык, но ему также нравились и моряки; а поскольку капитан Хобден увлекался игрой на немецкой флейте (которую собаки терпеть не могли), в то время как другие его подчиненные проводили свободное время за чисткой мундиров, полировкой оружия и белением ремней, Нейсби очень скоро познакомился с кружком курильщиков на камбузе. В настоящее время это было не очень веселое место, но здесь к нему относились хорошо, и женщины могли угостить его сухарем или даже кусочком сахара; и в любом случае это была хоть какая-то компания.

– Ну, Нейсби, это опять ты, – сказала Полл, когда они были уже далеко-далеко от земли и звезды начали показываться на небе. – По крайней мере, это не ты натворил, – Она протянула ему кусочек сухаря и продолжила: – ...и вот они, доктор и его помощник, или, скорее, два доктора, как я бы сказала, топали ногами в ужасной ярости, как пара бешеных львов, и произносили слова, которые я не буду повторять в такой компании.

В этот момент вошел Киллик с невероятной кипой рубашек в руках, которые он придерживал своим остроконечным подбородком, чтобы проветрить их на камбузе, когда погасят огонь. Он выстирал, выгладил и наплоил (где это было нужно) все рубашки Джека и Стивена, их шейные и носовые платки, жилеты, панталоны и парусиновые брюки, а также начистил все серебро в капитанской каюте до неземного блеска в надежде на прощение; но везде, от большой кормовой каюты до камбуза и даже до самых гальюнов на носу, к нему по-прежнему относились с раздражением и неприязнью, и никто из женщин, ни даже юнги, больше не называли его мистером Килликом.

Но даже в состоянии крайнего отчаяния, которое лишило его аппетита, удовольствия от табака и сна, его болезненное любопытство взяло верх, и теперь он спросил, почему хирурги так ругались.

– Что ж, Киллик, – сказала Полл Скипинг. – Странно, что ты не знаешь, это ведь случилось с твоей так называемой Рукой Судьбы, которая должна была сделать нас всех такими богатыми.

– О, нет, – прошептал Киллик.

– О, да! – воскликнула Полл, вскидывая голову. – Как ты прекрасно знаешь, доктора хранили ее в банке со спиртом двойной очистки, чтобы она оставалась свежей и незапятнанной. И что же произошло? Я тебе скажу, что произошло, раз уж ты спросил. Какой-то проклятый злодей или злодеи отливали спирт и заменяли его водой, так что теперь это просто одна чертова вода и больше ничего, в то время как Рука стала, как бы это сказать, с душком. С тканями все кончено, но, по крайней мере, они разложили ее сушиться и надеются завтра вечером натянуть сухожилия и соединить кости проволокой.

Но их надеждам не суждено было сбыться. Когда в одну из своих немногих свободных минут (учения на "Помоне" оказались на редкость кровопролитными, а у матросов "Сюрприза" обнаружилось неожиданно большое количество фурункулов, тревожно напоминающих багдадскую язву), медики подошли к столику рядом с открытым портом, где они оставили руку сушиться, они не нашли там ничего, кроме очень слабого кровавого следа, деревянной доски для препарирования и отпечатка правой передней лапы большой собаки на обитом тканью стуле.

– Ваш прекрасный подарок совершенно осквернен, он пропал глубоко в пасти этой мерзкой дворняги! Вся наша работа пошла насмарку! – кричали они и с особой яростью проклинали пса на берберском и гэльском языках.

Стивен нашел Хобдена в кают-компании, где тот перебирал пальцами свою злополучную флейту, а два лейтенанта, свободные от вахты, играли в нарды.

– Сэр, – сказал он, побледнев от гнева. – мне нужна ваша собака. Она украла мою заспиртованную руку, и я должен либо вскрыть ее, либо дать сильное рвотное, пока не стало слишком поздно.

– А откуда вы знаете, что это была моя собака? На корабле полно кошек, и они крадут все подряд.

– Пройдите со мной на камбуз, и я вам покажу.

Нейсби действительно был на камбузе, удобно устроившись между женщинами, которые тут же вскочили. Стивен схватил пса, поднял его правую переднюю лапу, покрытую глубокими шрамами, показал ее Хобдену и сказал:

– Вот вам доказательство.

– Ты ведь ничего не воровал, да, Нейсби? – спросил Хобден. Нейсби был умным псом: он мог найти зайца и делать всевозможные вещи, например, считать до восьми и открывать запертую дверь; но лгать он не умел. Прекрасно понимая, в чем его обвиняют, он опустил уши и голову, облизался и полностью признал свою вину.

– Я должен либо вскрыть его и вернуть руку, либо дать ему очень сильное рвотное, а если рвотное не подействует, тогда придется резать.

– Вы сами виноваты, что оставляете ее, где попало, – воскликнул Хобден. – Вы не тронете мою собаку, жестокий ублюдок.

– Вы готовы ответить за свои слова, сэр? – спросил Стивен после короткой паузы, наклонив голову набок.

– Когда вам будет угодно, – ответил Хобден немного громче, чем следовало.

Стивен вышел, улыбаясь. Он застал Сомерса, второго лейтенанта, стоящим на баке и любующимся красотой передних парусов, сверкавших на солнце.

– Мистер Сомерс, – сказал он. – прошу прощения, что прерываю вас, – поистине великолепное зрелище, – но у меня возникли разногласия с капитаном Хобденом, который позволил себе очень подлое оскорбление, причем публично, клянусь Богом, на камбузе, и высказал готовность ответить за свои слова. Могу я просить вас быть моим секундантом?

– Разумеется, мой дорогой Мэтьюрин. Мне очень жаль, что так случилось. Я сейчас же отправлюсь к нему.

– Входите! – крикнул Джек Обри, поднимая глаза от бумаг на столе.

– Прошу прощения, что прерываю вас, сэр, – сказал Хардинг, первый лейтенант фрегата. – но я должен сообщить вам кое-что неприятное и очень важное, – Он сказал это тихим голосом, и Джек отвел его к рундуку под кормовыми окнами, где он мог говорить абсолютно безопасно, ведь, как он знал из очень долгого опыта, на корабле длиной в сорок метров, набитом двумя сотнями человек, уединение было большой редкостью.

– Итак, сэр, – продолжал Хардинг, которому явно не нравилась роль доносчика. – доктор Мэтьюрин прижал Хобдена, поскольку его собака съела заспиртованную руку, а Хобден, которому сказали, что руку можно извлечь с помощью ножа или рвотного, оскорбил Мэтьюрина. Я говорю вам это только потому, что люди очень расстроены. Не мне вам рассказывать, сэр, что матросы – или, по крайней мере, наши матросы, – суеверны, как кучка старух; они смотрели на этот рог, сэр, как на самый счастливый талисман, и столько же, или даже больше, удачи должна была принести эта Рука Судьбы... вы же знаете об этом, сэр?

– Разумеется, знаю. Спасибо, что вы мне сказали, Хардинг: вы правильно поступили. Прошу вас, передайте Хобдену, что я хочу его видеть сейчас же. И пусть не мешкает с переодеванием.

Минуту спустя он снова крикнул "Войдите", и появился Хобден в рубашке без рукавов и парусиновых брюках.

– Капитан Хобден, – сказал Джек тоном, выражавшим глубочайшее неудовольствие. – я так понимаю, что ваша собака съела заспиртованную руку доктора Мэтьюрина, а когда он поставил вас перед фактом, вы сказали ему несколько оскорбительных слов. Вы должны либо отозвать оскорбление и позволить ему вернуть руку, насколько это будет возможно, либо покинуть этот корабль на Мальте. Я не могу дать вам больше пяти минут на размышление, поскольку мы знаем, как быстро работает пищеварительная система у собак. Но пока вы размышляете, помните вот о чем: сгоряча любой может ляпнуть что-нибудь недостойное, но через некоторое время любой джентльмен, который чего-то стоит, понимает, что должен отказаться от своих слов. Записка с извинениями тоже подойдет, если вы опасаетесь, что слова застрянут у вас в горле, – Хобден пару раз изменился в лице, разрываемый самыми противоречивыми чувствами, и вид у него был ужасно несчастный. – Если вы решите написать записку сейчас, вот перья и бумага, – закончил Джек, кивая на свой стол и стул.

На нижней палубе Джейкоб и Стивен Мэтьюрин какое-то время говорили о приятных моментах вечера, проведенного с мистером Райтом, затачивая свои инструменты на различных камнях при свете кинкета. Когда они закончили обсуждать свое бесстрастное, даже геометрическое прочтение пьесы Локателли, Джейкоб сказал:

– Хотя, боюсь, тогда я был несколько излишне словоохотлив, приводя примеры диалекта зенета и двойных гортанных звуков местного варианта иврита; но, по крайней мере, я не утомлял компанию рассказом о том, что является самым любопытным в Бени-Мзаб – любопытным, но труднообъяснимым в двух словах. Я имею в виду тот факт, что там не только мусульмане являются еретиками-ибадитами, но и многие евреи – каинитами, что, по мнению ортодоксов, столь же неприемлемо.

Стивен задумался, продолжая водить лезвием по камню, а затем сказал:

– Мне ничего неизвестно о каинитах.

– Они ведут свое происхождение от кенитов, которые, в свою очередь, считают брата Авеля Каина своим общим предком; более того, посвященные все еще носят его метку, хотя и тайно, поскольку не хотят, чтобы об этом стало известно всем, ведь против него до их пор существует так много вульгарных предрассудков. Эта общая метка Каина образует между ними самую прочную связь, какую только можно вообразить, намного превосходящую связь между франкмасонами и являющуюся намного более древней.

– Полагаю, вы правы.

– В раннехристианские времена некоторые из них образовали гностическую секту, но те, кто был из Бени-Мзаб, вернулись к древним обычаям, утверждая, что Каин был создан высшей силой, а Авель – низшей, и что он был предком Исава, Кораха и жителей Содома...

– Войдите, – крикнул Стивен.

Наклонившись под балкой, вошел капитан Хобден.

– Извините, что прерываю вас, доктор Мэтьюрин. Я прошу у вас прощения. Вот записка с моими извинениями, – Он протянул письмо. – а вот мой пес.

– Вы очень добры, сэр, – воскликнул Стивен, вскакивая и пожимая ему руку. – Не бойтесь за Нейсби: это очень простая операция, и я ни за что на свете не причинил бы ему вреда.

Из опыта доктор Мэтьюрин знал, что моряки даже больше, чем большинство обычных людей, любили те лекарства, действие которых сразу можно было увидеть и почувствовать на себе, и аптечный шкаф "Сюрприза" была набит сильнодействующими рвотными средствами.

– Надежды мало, – сказал Стивен, вливая дозу в горло послушного Нейсби. – Мы так много времени потеряли, что надеяться вообще не на что.

– С другой стороны, раннее обнаружение животного и последующее очевидное чувство вины вполне могли привести к уменьшению или даже остановке его пищеварительной секреции.

– Держите ведро крепче. Эй, там, отойдите подальше.

Собаку сильно стошнило. Но было действительно уже поздно.

– По крайней мере, мы получили обратно почти все кости, – сказал Стивен, ковыряясь в ведре щипцами. – И они почти не пострадали. Все остальное уже потеряно, но как только кости будут проварены дочиста, мы сможем соединить их проволокой: рука будет еще больше напоминать настоящую кисть, и это успокоит команду. Полл, эй, Полл! Позовите, пожалуйста, пару матросов с швабрами, а я отведу этого беднягу к хозяину.

Соединение костей руки проволокой, проведенное с помощью самых точных сверл, которые нашлись у плотника, было завершено до окончания последней собачьей вахты, и это действительно успокоило команду. Матросы ждали, выстроившись в очередь, чтобы увидеть, как длинные мертвенно-белые пальцы возвышаются над аккуратным узором запястных костей, выложенных в черной блестящей смоле. Все это было закрыто стеклом от кормового фонаря. Каждая группа, посмотрев на нее положенную минуту, спешила вернуться в начало очереди, чтобы увидеть ее снова; и все пришли к единому мнению, что более великолепной Руки Судьбы на свете еще не бывало. Никто не был настолько глуп, чтобы поминать удачу, но у команды "Сюрприза" теперь был очень довольный вид, который выражал гораздо больше, чем любое открытое ликование.

На следующий день во время учебной тревоги они все еще были необычайно оживлены и веселы, несмотря на то, что ветер стихал, заворачивая так сильно к востоку, что к концу учений он мог стать совсем неблагоприятным, а также нес с собой клубы тумана, а иногда и дождь. Но даже настоящий снегопад не охладил бы их пыл и не испортил бы им настроение, и они с победным грохотом выкатывали и возвращали орудия на место.

Затем, как раз перед тем, как барабан отбил конец тревоги и раздался приказ спустить вниз койки, с фор-марса раздался пронзительный крик:

– Эй, на палубе! На палубе! Вижу два судна, четыре градуса на правом траверзе. Идут на юго-восток. Только показался корпус.

– Мистер Дэниел, – позвал Джек помощника штурмана. – Будьте добры, возьмите мою подзорную трубу из каюты и давайте поднимемся на мачту.

К тому времени, как Дэниел с подзорной трубой добрался до него, он уже устроился на фор-салинге; но если коммодор отдувался, то Дэниел, несмотря на недавние тяжелые скитания, сохранил ровное дыхание.

– Вон там, сэр, – крикнул впередсмотрящий, устроившийся рядом на рее. – Прямо за лось-штагом.

И действительно, на мгновение там мелькнуло белое пятно, – возможно, два белых пятна, – а затем низкие облака скрыли их из виду.

– Джо, – спросил коммодор, который знал дозорного с детства. – что ты успел разглядеть?

– Когда я крикнул, сэр, их было видно довольно хорошо. Я бы сказал, это настоящий военный корабль, средних размеров фрегат, – красивый, хотя и иностранный. И, возможно, за ним идет торговое судно. Под незарифленными парусами. Но когда я увидел их снова, они изменили курс, идя против ветра; и я почти уверен, что на фрегате был поднят белый флаг, как будто для переговоров.

Джек кивнул, улыбнувшись: белый флаг, обозначающий либо покорность, либо отсутствие враждебных намерений, либо желание провести переговоры, часто использовался как военная хитрость для проведения разведки, а иногда и чтобы получить тактическое преимущество; в любом случае он не собирался позволять любому потенциальному противнику занять наветренное положение от своей эскадры. И все же, прежде чем он отдал приказы, которые позволили бы избежать столь неприятной ситуации, разрыв в низких облаках и рассеянный лунный свет позволили довольно четко разглядеть два неизвестных судна. Они не несли всех парусов, но все же немного больше, чем "Сюрприз" или "Помона", и они, несомненно, придерживались курса, который вскоре должен был привести их в наветренное положение со всеми вытекающими из него преимуществами – возможностью атаковать или уклоняться от боя по своему усмотрению, а также общим чувством уверенности в своих силах. Он также увидел, хотя и едва заметный, белый квадратный флаг, о котором упоминал Джо Виллетт, но не обратил на него особого внимания, ведь его мысли были заняты тем, чтобы при таких переменчивых ветрах, течениях и недостатках "Помоны" с первыми лучами солнца эскадра оказалась с наветренной стороны от незнакомцев.

Пока он обдумывал возможные варианты, внизу на палубе морские пехотинцы начали отбивать отбой тревоги, койки спустили, и в восемь склянок была произведена смена вахты; все эти действия были выполнены, как полагается, но с совершенно необычной степенью легкомыслия – шутливыми замечаниями, открытым смехом, дурацкими выходками с койками.

Первую вахту нес штурман, мистер Вудбайн. Джек сказал ему, что эскадре следует очень постепенно прибавлять парусов – без признаков беспокойства или спешки, – и постоянно лавировать против ветра, чтобы на рассвете у них наверняка было преимущество. Затем он вызвал "Рингл" и сказал его капитану:

– Уильям, я не собираюсь просить "Помону" подойти на расстояние оклика в этом бурном море, так что вы отправляйтесь к ней, встаньте к ее левой скуле и передайте капитану Во, что на востоке-северо-востоке видны два неизвестных паруса. Вы их видели?

– Да, сэр, мы пару раз могли их разглядеть сквозь эти тучи.

– И что вы увидели?

– Я подумал, что они похожи на фрегаты. Один из них нес белый флаг, как будто для переговоров.

– К черту эти переговоры, Уильям. Эти подлые псы стараются прокрасться в наветренную сторону от нас. Нам стоит сделать то же самое, и будет проклят тот, кто придет последним.

– Аминь, сэр, так тому и быть.

– Так что подойдите к "Помоне" и сообщите им. Это довольно маневренное судно, несмотря на его уродливый, неуклюжий нос. Потом двигайтесь дальше в наветренную сторону и с первыми лучами солнца попробуйте получше их рассмотреть.

"Рингл" наполнил паруса ветром и развернулся. Джек вошел в свою каюту и склонился над картами, прикидывая возможные местные течения в такую погоду и в это время года. Он провел очень хорошее полуденное наблюдение, и оба его хронометра показывали очень близкое время; в этой сырой темноте он не мог надеяться увидеть какое-либо подтверждение, но был достаточно уверен в местоположении корабля, и в любом случае в этой части моря не было ни суровых рифов, ни коварных отмелей. При нынешнем или даже вдвое более сильном бризе у него было достаточно пространства, чтобы маневрировать против потенциального противника до завтрашнего полудня, и его беспокоил только неумелый экипаж "Помоны". Он не хотел пользоваться марсовыми или даже кормовыми фонарями, которые могли бы так легко выдать его передвижения противнику; но для того, чтобы бедняга Во со своей неуклюжей командой не потерял флагманский корабль, он спустил за кормой крепкую, хорошо снаряженную шлюпку, в которой находились Бонден и полдюжины его товарищей, которые должны были направлять путь фрегата рыбацким фонарем, если он собьется с пути.

Закончив с этим, он в последний раз взглянул на доску для исчисления курса и вахтенный журнал, нарисовал карандашом пробный круг на своей карте, указав точное время, вернулся на палубу и приступил к такой знакомой, приятной задаче – вести корабль против ветра, пользуясь каждым, даже самым незначительным изменением волнения моря или бриза. Окруженный отборными матросами, с полуслова понимавшими его приказы и мастерски умеющими выполнять их с максимально возможной скоростью, он набрал такой великолепный ход, что спустя два склянки и с величайшими колебаниями Хардинг, его первый лейтенант, попросил у него прощения и заметил, что "Помона" сильно отстает, в то время как была реальная опасность, что буксируемый за кормой катер может перевернуться.

Его слова вызвали сильное недовольство у всех, кто находился в пределах слышимости, но, оглянувшись, Джек воскликнул:

– Клянусь Богом, вы правы, Хардинг... Мы слишком разогнались.

Он повысил голос и отдал приказы, которые снизили скорость судна, – приказы, которым матросы подчинялись неохотно, с угрюмыми взглядами, но которые, тем не менее, за считанные минуты изменили звук воды вдоль бортов и под рулем, так что он уже не был волнующе настойчивым и превратился в совершенно обыденный шум.

– Прошу прощения, сэр, – сказал Киллик. – но ужин уже можно подавать на стол, когда вам будет угодно.

Стивен уже был в каюте, пытаясь наигрывать полузабытую мелодию пиццикато на запасной скрипке Джека.

– Я слышал ее давным-давно на перекрестке дорог, к северу от Дерри, а может быть, и просто где-то в графстве Донегол[41], на таком сборище для музыки, песен и, прежде всего, танцев, которые мы называем "сеилид"; но ближе к концу в ней было такое внезапное затихание, которое я не могу вспомнить.

– Потом вспомните, посреди ночи, – сказал Джек. – Пожалуйста, придвиньте стул и давайте приступим к еде: я просто умираю с голоду.

Они съели огромное количество супа из бычьих хвостов, причем Джек поглощал его так же жадно, как изголодавшийся юнга, затем половину небольшого тунца, пойманного на блесну, а потом почти неизменный поджаренный сыр – формаджио дуро с Минорки, похожий на чеддер, который удивительно хорошо подходил для этого блюда.

– Как приятно бывает насытиться, – заметил Джек, когда все было съедено. Он осушил стакан, бросил салфетку и сказал: – Стивен, вы не собираетесь ложиться? Уже очень поздно. Мы будем всю ночь лавировать против ветра, и ничего интересного не произойдет до самой утренней вахты, когда я надеюсь обнаружить этих хитрых негодяев с подветренной стороны.

Приятно было слышать такие слова, но едва только подали сигнал поднять койки на палубу (в шесть склянок, это было воскресное утро) и послышались звуки, сопровождающие тщательную уборку, как началось что-то очень похожее на сражение: довольно отдаленная поначалу канонада все усиливалась, и вскоре пушки, казалось, ревели уже совсем рядом.

Тем не менее, ничто не нарушало равномерного шарканья швабрами и протирания безукоризненно чистой палубы шканцев до безупречной сухости, не было слышно ни возбужденных криков, ни приказов, и, самое главное, не били боевую тревогу; и когда "Сюрприз" начал стрелять из своих орудий, Стивен начал просыпаться – не без труда, все еще несколько ошеломленный необычайно ярким и цветным сном, в котором он соединял скелет маленького примата, а Кристина Вуд руководила им или выполняла более тонкие работы, – и понял, что это вовсе не сражение, а неторопливый, размеренный и совершенно бесстрастный ответ на салют.

В комнату ворвался молодой джентльмен, встал у койки Стивена и очень пронзительным голосом прокричал:

– Сэр, будьте добры, если вы уже проснулись, капитан просит вас подняться на палубу в форме, – Очевидно, ему было приказано сделать ударение на последних словах, и он сделал это с с такой силой, что его ломающийся голос стал пронзительнее на целую октаву.

Сообщения о требовании надеть форму и принять надлежащий вид также дошли до Киллика, который, открыв дверь, крикнул:

– С вашего позволения, мистер Спунер, мне нужно заняться доктором. Приказ капитана. Нельзя терять ни минуты, а то нам придется туго.

Что он имел в виду, было не совсем ясно, но он вытолкнул юнгу вон и с рвением, сравнимым только с его желанием получить прощение, сорвал со Стивена ночную рубашку, вытер губкой и намылил ему лицо, гладко выбрил, как жениха, надел на него чистые подштанники, батистовую рубашку и парадную форму, шипя при этом и словно успокаивая норовистую лошадь, поправил галстук, надел и пригладил его лучший парик, – причем все это без единого слова в ответ на все более раздраженные расспросы Стивена, но с таким напором, который заставлял повиноваться, – провел его на шканцы и, в последний раз подтолкнув, передал Хардингу у кабестана.

– А, вот и вы, доктор, – крикнул Джек, поворачиваясь к нему от поручня правого борта. – Добрейшего вам утра. Великолепное зрелище, не правда ли?

Щурясь от ярких лучей утреннего солнца, Стивен проследил за тем, куда показывала его рука, и увидел прекрасный фрегат вместе с его меньшим по размеру и более потрепанным спутником, вероятно, двадцатидвухпушечным корветом; на обоих судах был флаг Бурбонов, белый с белым же крестом, и плавно шедший капитанский катер уже преодолел больше половины расстояния между двумя французскими кораблями и "Сюрпризом".

Стивен все еще не очнулся до конца от своего удивительного сна, и даже после этих стремительных сборов, на ярко освещенной рассветом палубе, ему было трудно сосредоточиться на объяснении Джека:

–...и вот он в своем катере, плывет к нам завтракать. Вы его узнаете, Стивен? Ведь наверняка узнаете? Возьмите мою трубу.

Стивен взял трубу и навел ее на шлюпку, и там, в ярких лучах утреннего солнца, ясно увидел знакомое, счастливое лицо капитана Кристи-Пальера, взявшего их в плен незадолго до сражения при Альхесирасе в 1801 году, а затем принимавшего их в Тулоне во время последовавшего за этим краткого перемирия[42].

– Как я рад его видеть! – воскликнул он.

– Да. Он сразу же поддержал короля, как и все его офицеры. Они в тот момент почти закончили переоснащение на маленькой верфи к югу от Кастельнуово[43], за исключением нескольких деталей рангоута и некоторого количества снастей, но многие другие морские офицеры по всему побережью были за Бонапарта или хотели действовать самостоятельно, и некоторые из них готовятся к выходу в море. Он собирался направиться прямиком на Мальту, где у него были друзья, но ветер был неблагоприятный (как и у нас), поэтому он прошел мимо Мессины и в проливах подобрал тот корвет, которым командует его двоюродный брат.

Морские пехотинцы уже начали выстраиваться на шканцах; боцман держал свой церемониальный свисток, а юнги у фалрепов теребили перчатки. Стивен собирался с мыслями, но не так быстро, как ему хотелось бы: сон все еще не отпускал его. Он взглянул за корму, где "Помона" стояла с обстененным фоком, покачиваясь на волнах, и ее вид, хотя как корабль она ему не очень нравилась, еще больше вернул его к реальности. "Рингл", с подобающей скромностью тендера, покачивался с подветренной стороны флагмана.

Французская шлюпка встала к борту, юнги подали фалрепы, и в тот момент, когда капитан Кристи-Пальер ступил на трап, боцман поднес к губам дудку и дал тожественный сигнал.

– Капитан Кристи-Пальер, – воскликнул Джек, с радостью хватая его за руку. – как я рад видеть вас здесь, и вы выглядите на редкость хорошо. Я уверен, мне не нужно представлять вам доктора Мэтьюрина?

– Ну, что вы, – ответил Кристи-Пальер на своем безупречном английском. – Дорогой доктор, как вы поживаете?

Они тоже пожали друг другу руки, и Джек продолжил:

– Но вы позволите мне представить моего старшего лейтенанта, мистера Хардинга. Мистер Хардинг, это капитан Кристи-Пальер, командующий фрегатом Его Христианского Величества "Каролина".

– Очень рад познакомиться, – сказали оба, поклонившись, и Джек повел гостя вниз.

– Прежде всего, коммодор, – начал Кристи-Пальер, занимая свое место за столом для завтрака. – позвольте мне поздравить вас с вашим брейд-вымпелом. Я никогда еще не салютовал ему с таким удовольствием.

– Как любезно с вашей стороны так говорить, и позвольте мне сказать, что мне очень приятно видеть вас здесь в качестве друга и союзника. Помимо всего прочего, я знаю, как у бедного адмирала Фэншоу в Маоне не хватает людей или, скорее, кораблей. Он встретит вас с распростертыми объятиями, хотя бы для того, чтобы сопроводить несколько торговых судов до входа в Ла-Манш.

– Могу ли я попросить вас о рекомендации?

– Безусловно. Положить вам еще сосиску?

– О, прошу вас, спасибо. Я не ощущал такого божественного сочетания запахов тостов, бекона, сосисок и кофе с тех пор, как в последний раз был у своих кузин на Лаура-Плейс[44].

Они немного поговорили о его кузинах и Бате, а затем приступили к действительно серьезной трапезе. Помощник Киллика Гримбл на суше когда-то занимался разделкой свинины, и, имея жирную, упитанную свинью, он мог приготовить настоящие лиденхоллские сосиски самого высокого качества.

Наконец, когда они добрались до тостов, джема и третьей чашки кофе, Джек Обри сказал:

– Я получил приказ следовать в Адриатическое море. При благоприятном ветре я загляну на Мальту в поисках возможного, но маловероятного подкрепления и последних разведывательных данных из тех мест, а затем отправлюсь в Дураццо[45] и далее с целью усиления роялистов и захвата или уничтожения бонапартистских или каперских судов. Не будет ли нескромным с моей стороны спросить вас, как там сейчас обстоят дела вдоль побережья? Я имею в виду места, где есть верфи, которые так или иначе могли бы меня заинтересовать.

– Это не было бы ни в малейшей степени нескромно, мой дорогой Обри, – сказал Кристи-Пальер. – и я расскажу вам все, что знаю. Но ситуация там настолько сложная, с сомнительной лояльностью, скрытыми мотивами, грубыми ошибками в Париже, что мне нужно собраться с мыслями и все обдумать... и я полагаю, что смог бы дать вам достаточно четкое представление о том, как обстояли дела, когда я покидал Кастельнуово, если бы мне можно было взглянуть на ваши карты.

Стивену было ясно, что Кристи-Пальер считает вопросы, связанные с разведкой, неподходящей темой для общего разговора. Он был полностью с ним согласен и вскоре – после двух чашек кофе – извинился и встал: ему предстояло не только совершить утренний обход, но и провести небольшую операцию.

– Мы снова увидимся с вами в лазарете ближе к концу смотра, – сказал Джек ему и своему гостю. – Я так рад, что мы встретились в воскресенье. Я смогу вам показать одну из особенных церемоний нашего флота – смотр по отрядам.

– В самом деле? – воскликнул Кристи-Пальер. – В таком случае, могу я пригласить секретаря "Каролины" присутствовать? Его очень интересуют такие вещи, и он пишет сравнительное исследование экономики, дисциплины, церемоний и тому подобного в военно-морских флотах разных стран.

– Этот джентльмен говорит по-английски?

– О, ни слова, – воскликнул Кристи-Пальер, рассмеявшись над таким нелепым предположением. – Чтобы Ришар и говорил по-английски? О, нет, что вы. Отлично знает латынь, но английский... о, ха-ха-ха!

– Тогда, возможно, доктор Мэтьюрин мог бы присоединиться к нам в начале смотра, – сказал Джек, вопросительно взглянув на Стивена.

– С удовольствием, – ответил доктор Мэтьюрин, чувствуя себя совершенно спокойно, ведь у него теперь был Джейкоб, и все будет в полном порядке, когда коммодор и его гость придут осмотреть лазарет. Поэтому, когда пробило пять склянок утренней вахты, он был уже на положенном месте, такой неестественно аккуратный, что его вид едва ли не делал честь фрегату. Боцман дал сигнал к смотру, и под протяжные звуки свистка коммодор со своим гостем и мистером Хардингом поднялись на шканцы, сопровождаемые Стивеном и Ришаром.

Здесь, несмотря на качку, в строгом порядке, как фигуры на шахматной доске, стояли морские пехотинцы "Сюрприза", выстроившись поперек судна и глядя на корму, со своим офицером, сержантом, капралом и барабанщиком. На них были прекрасные алые мундиры, белые жилеты, облегающие белые бриджи и гетры; их черные кожаные воротники были аккуратными и настолько тугими, что едва можно было вздохнуть, а ружья, холодное оружие и пуговицы горели на солнце. Обычно, когда они помогали в работах на корабле или входили в состав орудийного расчета, они носили матросскую одежду, иногда со старым сюртуком или фуражкой морской пехоты. Наивысший уровень военного великолепия достигался только тогда, когда они несли караульную службу или в этот главный момент всей недели. Из христианского милосердия Джек сначала осмотрел их, чтобы они могли быть отпущены и больше не страдали на солнцепеке. Когда топот их сапог, бряцанье оружия и барабанная дробь утихли, коммодор перешел к чисто морским вопросам.

– Как вы видите, – бормотал Стивен. – различные отряды, каждый с кем-то из лейтенантов, с подразделениями под командованием мичманов или помощников штурмана, уже выстроились на палубе в заранее определенном порядке. Они одеты в свою лучшую морскую одежду, только что выбриты, а косицы заново переплетены. Подготовка заняла у них два с половиной часа, а потом их тщательно осмотрели соответствующие лейтенант и мичман. И теперь, как вы видите, коммодор проверяет их всех еще раз: видите, он сделал замечание мичману за то, что тот не надел перчатки. Но в целом у него очень мало поводов для недовольства... не к чему особенно придираться в столь опытной и профессиональной команде корабля.

– А пороть никого не будут?

– Нет, сэр. Только не во время смотра.

– Я очень этому рад. Я нахожу это зрелище очень неприятным.

Джек закончил с первым отрядом; он сказал что-то приятное лейтенанту и старшему мичману и двинулся дальше. Группа, которую он только что осмотрел, состояла из матросов ютовой команды и нестроевиков, но на таком корабле, как "Сюрприз", почти все они были настоящими моряками, хотя некоторые могли оказаться чуть менее проворными, чем выглядели. Стивен знал каждого из присутствующих, за исключением тех, кто заменил погибших в недавнем бою, и даже с одним из вновь прибывших он плавал на "Ворчестере". Он перекинулся парой слов с большинством из них, особенно с теми, кого лечил, называя их по именам, пока на полпути не заметил лицо, – открытое, смуглое, морщинистое лицо, типичное для моряка средних лет, с золотыми серьгами в ушах, – имя обладателя которого он никак не мог вспомнить. Матрос прекрасно это понял, для него это было привычно, и он крикнул:

– Уокер, сэр, будьте любезны, и мне гораздо лучше после той пилюли.

Они оба рассмеялись, и Стивен сказал:

– Я сам должен что-то принять, чтобы освежить память.

– Такая фамильярность – обычное дело на флоте? – спросил секретарь "Каролины".

– Только в экипажах, которые долго служат вместе, – ответил Стивен.

– На русском корабле за такое замечание... – начал секретарь, но осекся, когда они подошли к следующему отряду, возглавляемому Хьюэллом, третьим лейтенантом, и тремя сравнительно взрослыми мичманами или помощниками штурмана. Эти люди, все первоклассные моряки, управлялись с орудиями в средней части корабля так быстро, что даже Джек был в высшей степени доволен; многие из них были родом из этого любопытного маленького порта Шелмерстон, где "Сюрприз" когда-то был каперским судном. Стивен знал их и их семьи, неоднократно лечил их от самых разных болезней – от тяжелейших ран и цинги до геморроя, а также от обычных болезней моряков. Многих, если не большинство из них, он всегда называл по именам.

– Ну, Том, – сказал он. – как твои дела?

Коммодор, французский капитан и мистер Хардинг были далеко впереди, так что некоторые из наиболее остроумных товарищей Тома хриплым шепотом ответили за него, – Том снова заделал какой-то молодой женщине ребенка, – и все дружно сдерживали смех.

Церемония продолжалась: баковые матросы, самые старые и опытные моряки на корабле, затем немногочисленные юнги под руководством оружейника, и так далее, через камбуз со сверкающими котлами, которые Джек ритуально протирал, глядя на свой безупречно чистый носовой платок, и до лазарета, где Полл Скипинг и ее друзья навели сверхъестественную чистоту и где оба пациента (с кровавым поносом), не могли даже пошевелиться, притянутые к своим койкам туго натянутыми, без единой складки простынями, и не смели ни говорить, ни двигаться, а лежали так неподвижно, словно их уже охватило трупное окоченение.

Однако лазарет, в каком бы порядке он ни содержался, был лишь прелюдией к кульминации воскресного смотра; и когда Джек, Стивен и Кристи-Пальер вернулись на шканцы, они обнаружили, что все уже готово: стулья для офицеров и что-то вроде кафедры, сделанной из оружейной стойки с развевающимся на ней британским флагом, для капитана.

– Товарищи, – сказал он с многозначительным видом. – в это воскресенье я не собираюсь читать проповедь. Давайте просто споем сотый псалом[46]. Мистер Адамс, – обратился он к секретарю. – Дайте нам ноту.

Тот вытащил из-за пазухи камертон-дудку, громко и отчетливо прозвучала нужная нота, и вся команда бесстрашно присоединилась к своему капитану, распевая псалом, исполненный прекрасной глубины чувства. В левую скулу фрегата дул умеренный бриз, а "Помона" находилась недалеко за кормой; и когда экипаж "Сюрприза" произнес свое громогласное "аминь", до них над водой удивительно отчетливо донесся такой же гимн с "Помоны". Джек постоял, прислушиваясь, затем подошел к кафедре, открыл книгу, которую принес ему секретарь, и громким, серьезным голосом прочитал устав военно-морского флота, вплоть до статьи XXXV: "Если какое-либо лицо, состоящее на действительной службе и получающее полное жалованье на военных кораблях и судах его Величества, совершит на берегу, в любом месте за пределами владений его Величества, любое из преступлений, наказуемых настоящими статьями и приказами, то лица, совершившие такое правонарушение, будут нести ответственность, судимы и наказаны таким же образом, как если бы те же преступления были совершены на море, на борту любого из военных кораблей или судов его Величества". В завершение прозвучала итоговая статья XXXVI: "Все другие преступления, совершенные любым лицом или лицами во время службы на флоте, которые не упомянуты в настоящем уставе или за которые не предусмотрено никакого наказания, должны караться в соответствии с законами и обычаями, применяемыми в таких случаях на море".

Слушая этот до боли знакомый текст (двадцать одна статья включала смертную казнь), Стивен размышлял о своем необычайно удачном утре и очевидной доброжелательности, которая окружала его, когда он прогуливался по палубе. Он редко видел так много из своих товарищей по кораблю одновременно; и уже долгое время те, с кем ему приходилось сталкиваться по долгу службы или в свободное время, были очень серьезны и если не замкнуты, то что-то в этом роде: были слишком заняты текущим делом, не желали говорить долго, даже выглядели смущенными. При этом не было никакого открытого выражения сочувствия, а тем более соболезнований, до тех пор, пока не разбился рог, после чего Бонден, Джо Плейс и еще несколько человек, которых он знал очень давно, сказали, что это было большое горе и они очень сочувствовали его беде.

В тот день Стивен обедал в кают-компании, гостем которой был Ришар. Общее радостное настроение не покидало его. За ним скрывалось черное отчаяние, и он это прекрасно знал; но эти два чувства могли существовать в одном человеке. Некоторая часть дружелюбия кают-компании, несомненно, была вызвана присутствием гостя, а хорошее настроение доктора частично можно было объяснить тем фактом, что он большую часть времени говорил по-французски (язык, на котором он говорил, когда был студентом в Париже, во времена безумного счастья, любви и даже политического энтузиазма), а частично превосходным обедом. Но было и что-то еще, что он должен был приписать своему возвращению в то место, которое после стольких лет стало для него чем-то вроде родной деревни, – в команду его корабля, это сложное сообщество, которое гораздо легче ощутить, чем описать, ставшее частью его естественной среды обитания.

Долгая пауза после обеда в кают-компании, во время которой Джек и Кристи-Пальер продолжали свой разговор в каюте, была посвящена, по крайней мере для Стивена и Ришара, медицинской консультации.

– Я ни в коем случае не собираюсь критиковать кухню британского флота, – сказал Ришар, когда они остались одни. – Отличный обед, честное слово, и на редкость хорошее вино. Но что это была за тяжелая масса, клейкая и в то же время крошащаяся, покрытая сладким соусом, которая послужила десертом?

– Это же пудинг с изюмом, его очень любят на флоте.

– Что ж, я уверен, что это очень вкусно, если вы к этому привыкли, но боюсь, что такая тяжелая стряпня не подходит для моего пищеварения, с детства отличавшегося деликатностью. Если честно, сэр, то я думаю, что сейчас умру.

После обычных вопросов, ощупываний и других манипуляций Стивен предложил мягко вызвать рвоту; это предложение было отвергнуто с содроганием, но небольшой бокал бренди оказал некоторое благотворное воздействие, и они провели остаток времени, без особого энтузиазма играя в пикет и стараясь не заснуть с помощью кофе.

Наконец, однако, они услышали, как боцман засвистел в свою дудку и вахта на палубе, выстроилась у борта, вниз спустился мичман с наилучшими пожеланиями от коммодора: катер "Каролины" отправлялся обратно.

Два капитана попрощались очень дружески, хотя оба охрипли от разговоров; и когда Джек Обри отвернулся от борта, в последний раз помахав Кристи-Пальеру, он выглядел усталым и измотанным.

– Не уделите мне минутку? – спросил он Стивена. – Как бы я хотел, чтобы вы были с нами, – продолжал он, когда они уселись у кормовых окон, наблюдая, как французский корабль берет курс на Маон, а за ним следует его потрепанный спутник.

– Это было бы невежливо.

– Да. Полагаю, вы правы... жаль, что никто не мог вести записи. Он славный малый и отличный моряк, но склонен говорить довольно бессвязно и ходить вокруг да около; и в любом случае, как он не раз повторял, на Адриатике сложилась необычайно сложная ситуация: противоречивые лояльности, есть хорошие офицеры с обеих сторон, но многие еще гадают, к кому выгоднее присоединиться, или, как выразился Кристи, "пытаются перестраховаться" для любого сценария. А некоторые, конечно, просто действуют на свой страх и риск, занимаясь каперством самостоятельно или с алжирскими ренегатами. Большинство из них считают, что Бони победит, и, безусловно, он собрал невероятное количество сторонников... Одной из вещей, которая поразила Кристи больше всего, была полная неразбериха в Париже. Он побывал там в прошлом году и, сделав соответствующие заявления и снова принеся те же клятвы в их адмиралтействе, а также пожаловавшись в нужные инстанции на продолжающуюся задержку оплаты ремонта и переоснащения "Каролины" в Рагузе[47], посетил прием в королевском дворце. Там было много гостей, среди которых были люди, которых он никогда не видел, одетые в морскую форму, иногда высокого ранга, которые пристально смотрели на него; царила атмосфера необъяснимой подозрительности и борьбы за должности; было известно, что он приехал с Адриатики, и некоторые из его знакомых по флоту избегали его. Но когда король заговорил с ним вполне доброжелательно и велел морскому адъютанту попросить месье Лезера принять его в тот же день, произошла удивительная перемена: он больше не представлял потенциальной опасности для окружающих. Однако эти изменения не коснулись министерства, там он нашел других чиновников, которые его не знали, вообще ничего не знали ни о нем, ни о его корабле – как там его зовут, а что за фрегат такой? – и которые смотрели на него, прищурившись, и заставили его снова пройти через все формальности. Они сказали, что месье Лезер сейчас занят, но, возможно, он сможет его принять на следующий день после обеда. Так оно и было, и хотя он заставил Кристи-Пальера ждать почти два часа, он все же сказал, что сожалеет об этом, что Кристи поймет, что в такие моменты он сам себе не хозяин, что министерство было бы очень признательно за подробный отчет о положении в Адриатическом море, потому что они опасались, что там что-нибудь пойдет не так, и что капитану Кристи-Пальеру следовало бы встретиться с адмиралом Лафаржем. Кристи-Пальер в юности служил под началом Лафаржа, и они не любили друг друга ни тогда, ни сейчас. Лицо Лафаржа все еще было красным после предыдущей встречи, и все тем же сердитым тоном он спросил Кристи-Пальера, кто, черт его дери, дал ему разрешение приехать в Париж, и, отмахнувшись от объяснений, сказал ему, что Его Величество платит ему не за то, чтобы он распутничал в столице и искал для себя выгоды, – его прямой обязанностью было немедленно вернуться на свой корабль, заняться его ремонтом и переоснащением и ждать дальнейших распоряжений. Адмирал не желал ни слушать его оправданий, ни видеть его снова. Кристи также рассказал мне, что у этого адмирала Лафаржа были сводный брат и кузен на Адриатике, которые, как говорили, поддерживали связь с Бонапартом, когда он был на Эльбе; может, быть, этим и объяснялось его поведение. Я не знаю, что бы это все могло значить, но вот что я вам скажу, Стивен, у меня в голове как-то странно все перемешалось: я не только боюсь забыть половину того, что рассказал мне Кристи, но и так же, как и он, не разбираюсь в этих хитроумных политических делах, и даже еще меньше. Когда мы, наконец, вернулись к его кораблю, – а им действительно пришлось несладко, беднягам, – он сказал, что ему было бы легче объяснить ситуацию в Адриатике, насколько он ее вообще понимает, если бы мы стояли у стола с картами. Давайте сделаем то же самое.

– Разумеется.

– Ну, вот здесь Кастельнуово, на северной оконечности Бока-ди-Каттаро[48]: "Каролину" ремонтировали и переоснащали на вполне приличной верфи, расположенной прямо за мысом. В бухте были два военных брига, строительство которых уже подходило к концу. Далее, в Рагуза-Веккьо[49], тридцатидвухпушечный фрегат, почти готовый к выходу в море после длительной реконструкции на двух разных верфях, – почти готовый, кроме некоторых недостатков и почти полного отсутствия тросов и канатов. Им командует ярый бонапартист, которого зовут Шарль де Ла Тур, своеобразный джентльмен, и в каком-то смысле Кристи он нравится. Довольно хороший моряк, и очень храбрый: провел несколько достойных боев, и именно он напал на "Фебу", едва не уведя ее у нас из-под носа. Но голова у него забита романтикой, и он большой поклонник Байрона, даже специально выучил английский. Одно только Кристи терпеть в нем не может – его любовь к Бонапарту. Ла Тур наизусть знает все его кампании, и говорят, что он носит за пазухой одну из перчаток императора. При этом он из очень приличной семьи и великолепно образован. Кстати, надо сказать, что, хотя большинство морских офицеров по всему побережью вполне обоснованно уверены в победе Бонапарта, мало кто открыто высказывался за него. Этот корабль в Рагуза-Веккьо, который, по слухам, частично оплачивается группой алжирцев, пришвартован напротив разрушенного замка. Если продвигаться дальше на север вдоль островов, то там мы увидим по меньшей мере полдюжины небольших верфей, где строятся куттеры, шебеки и бриги, очевидно, предназначенные для каперства, однако в последнее время работы почти прекратились из-за нехватки средств и материалов. Но вот ближе к Спалато[50] можно увидеть "Цербер", вполне готовый к выходу в море, командир которого, всегда недовольный империей или императором, был бы вполне готов сдаться союзникам Людовика XVIII, если бы они появились в превосходящих силах и подняли большой шум. С другой стороны, Кристи действительно беспокоился о количестве тех офицеров, которые пока выжидают, и о том, какой ущерб они могли бы нанести, если бы дела у Бонапарта пошли хоть немного лучше, как они могли бы повредить поставкам на верфи в Валлетте древесины, такелажа и всего, что поступало с побережья Далмации, – Он помолчал. – И еще больше его беспокоил какой-то заговор, о котором он слышал от третьих лиц, но который ни он, ни его самый лучший, заслуживающий доверия информатор до конца не понимали, тем более что английский информатора в любом случае был весьма несовершенным, а греческий и лингва-франка Кристи знал еще хуже. Несмотря на эти сложности, все это его очень обеспокоило. Похоже, что мусульмане этой страны готовятся отправить на север очень сильный отряд опытных наемников, чтобы предотвратить соединение австрийской и русской армий и, если возможно, заставить каждую сторону поверить в предательство другой, и в любом случае задержать их объединенный поход на запад, дав Наполеону время подтянуть свои резервы с юго-востока и занять очень выгодную позицию для ведения кампании. Он почувствовал, что дело очень срочное и поспешил выйти в море, бросив большую часть запасов воды и половину такелажа на берегу.

– Я уверен, что он прав, – сказал Стивен. – И наше адмиралтейство тоже так думает, вот почему мы здесь. Полагаю, вам известно, что Джейкоба, моего номинального ассистента, направил ко мне сэр Джозеф? Он уже несколько лет работает на наш департамент. Он отлично говорит на языках, распространенных в тех краях. Я бы хотел, чтобы вы посадили его на борт "Рингла" и велели Уильяму Риду как можно скорее доставить его в Кутали, – я полагаю, в этом прекрасном городе у нас есть настоящие друзья, – чтобы он разузнал все, что возможно, от Шиахан-бея и его визиря, а также от православного и католического епископов и всех их знакомых, а затем вернулся к нам с такой же чрезвычайной быстротой либо на Мальту, либо, если позволите, когда мы уже будем на пути вдоль побережья Далмации.

Джек Обри некоторое время внимательно смотрел на своего друга, затем кивнул и сказал:

– Очень хорошо. Передайте доктору Джейкобу свои распоряжения и необходимые рекомендации, а я вызову "Рингл", – Он позвонил и, обращаясь к вошедшему Киллику, сказал: – Мои наилучшие пожелания доктору Джейкобу, и я хотел бы его увидеть, как только это будет удобно. Доктор Джейкоб, – сказал он через некоторое время. – пожалуйста, присаживайтесь. Доктор Мэтьюрин объяснит вам причину этого несколько неожиданного вызова, а я тем временем поднимусь на палубу.

На палубе он сказал сигнальному мичману:

– Передайте на "Рингл": Капитану прибыть на флагман.

Когда Уильям Рид поднялся на борт, поблескивая своим крюком, его вид напоминал зоркого, умного пса, который, вероятно, только что услышал, как кто-то снял со стены охотничье ружье. Джек повел его вниз.

– Итак, Уильям, – сказал он, подводя его к столу с картами. – вот Кутали[51], это прекрасный город, уходящий ввысь, как лестница внутри Монумента[52], – по крайней мере, таким он был, когда я видел его в последний раз. Подходы к нему простые, и здесь хорошее дно на глубине в пятнадцать-двадцать морских саженей отсюда и досюда: только вам нужно иметь два якоря на носу, если вдруг задует бора. Вам нужно доставить туда доктора Джейкоба. По всей вероятности, вы нас обгоните, поэтому, если не получите других распоряжений, то отправляйтесь в Спалато, как только доктор Джейкоб снова окажется на борту, по-прежнему с максимальной скоростью.

– Есть, сэр, следовать в Кутали, а затем в Спалато, и в обоих случаях как можно скорее, – ответил Рид. – А джентльмен готов?

Готов ли был Джейкоб или нет, но его поспешно доставили на борт шхуны с теми письмами, которые Стивен успел написать своим друзьям в Кутали, с чистой рубашкой, подготовленной Килликом, и его лучшим сюртуком, а в ушах у него еще звучали слова Стивена: "Вся суть в том, чтобы узнать, были ли посланцы братства уже отправлены, и если да, то можно ли их еще перехватить. Деньги не имеют особого значения".

"Рингл" действительно обогнал "Сюрприз" и "Помону", но не так сильно, как это могло бы быть, если бы капитан Во, уже привыкший к повадкам своего судна, не откорректировал его оснастку и не изменил дифферент на корму, так что даже при умеренном бризе в полный бейдевинд фрегат добавил к скорости судна целый узел. Шхуна действительно была еще видна с верхушки мачты, когда они на рассвете обогнули мыс Санта-Мария, но она исчезла из виду вскоре после восхода солнца. Оно поднялось над горами на побережье Черногории, и какое-то время берег оставался темным, хотя небо в зените уже было ярко-голубым. Этот восточный берег был знаком Джеку и Стивену: на этом же корабле они когда-то зашли из Ионического моря довольно далеко вглубь Адриатики[53].

Они подошли ближе к берегу, – в левую скулу дул приятный бриз, – и вскоре в море начали появляться многочисленные фелуки, трабаккало, торговые суда различных размеров и с самым причудливым парусным вооружением, направлявшиеся в Бока-ди-Каттаро или выходившие из великолепной огромной гавани, а также рыбацкие суда, в том числе быстрые шебеки с длиннейшими шестами для троллового лова, торчащими с обеих бортов, как антенны какого-то огромного насекомого.

Один из рыбаков окликнул "Сюрприз" и, подплыв к борту, показал улов – одного-единственного тунца, но такого огромного, что он заполнил все дно лодки. Такой рыбой можно было бы накормить двести человек. Жизнерадостный шкипер крикнул Джеку "Дешевый, о, очень дешевый" и сделал жест, означающий, что он что-то ест с большим удовольствием.

– Позвать кока, – сказал Джек и, когда тот встал рядом, вытирая руки о фартук, обратился к нему: – Франклин, спустись в лодку, посмотри, свежая ли это рыба, и если да, назначь справедливую цену.

Франклин считался знатоком рыбы и хорошо владел местным жаргоном.

– Рыба свежайшая, сэр, – крикнул Франклин, глядя вверх из лодки. – Еще теплая.

– Ты говоришь в переносном смысле? – спросил Стивен.

– Не понял, сэр?

– Ты сказал "теплая", как говорят о только что убитом кролике, мясо которого еще теплое?

Кок выглядел встревоженным и ничего не ответил, и Стивен спустился по борту, споткнулся о планширь шебеки и упал на колени в рыбью кровь.

– Ну, вот, сэр, – сказал кок, поднимая его на ноги. – теперь вы изрядно испортили свои бриджи, это теперь будет не отмыть, так что можете с таким же успехом приложить руку к тому месту, куда они его ударили и откуда течет вся эта кровь.

– Ей-Богу, а ты прав, – воскликнул Стивен, вставая и пожимая неохотно поданную Франклином руку. – Это противоречит природе. Я поражен, поражен и восхищен.

После горячего пятиминутного спора кок договорился о справедливой цене, передал ее казначею, который кивнул, а затем сказал Стивену:

– С вашего позволения, сэр, с вашего позволения, – С грот-рея спустили двойной трос, чтобы поднять огромную рыбу на борт.

Стивен снова поднялся на палубу, оставляя повсюду следы.

– Это было чудесно, просто удивительно! – воскликнул он, вырываясь из рук назойливого Киллика. – Я должен сбегать вниз за термометром.

Этой огромной рыбой пообедала вся команда фрегата; и так как был четверг, день починки одежды, то они сидели на палубе, некоторые чересчур объевшись, наслаждаясь легким ветерком, который смягчал жар солнечных лучей.

– Я едва ли могу припомнить более приятный день, – сказал Стивен, отрываясь от своих записей. – а вон там, прямо над возвышенностью за Кастельнуово, пара подорликов, почти в точности там же, где я увидел одного из них в первый раз. Я только жалею, что Джейкоба не было и он не смог увидеть эту кровь тунца. Но какой доклад я прочту в Королевском научном обществе, ха-ха... – Он обмакнул перо, отхлебнул еще кофе и продолжил писать.

– Вахта мистера Хардинга, сэр, – сказал мичман, – и катер у борта.

Джек последовал за ним и, взглянув на царившее в шлюпке безобразие, сказал:

– Отличная работа, мистер Хьюэлл. Не думаю, что кому-либо придет в голову заподозрить, что это шлюпка британского флота.

– Надеюсь, что нет, сэр, – сказал Хьюэлл, оглядывая жир, слизь, грязь и безвкусные украшения на носу и корме, спутанный такелаж и команду разодетых в невероятные лохмотья головорезов. – Мне не хотелось подниматься на борт в таком виде.

– Вся кают-компания покраснела бы от такого количества румян, – сказал Джек. – Ну, а теперь, мистер Хьюэлл, будьте добры, отправляйтесь. К счастью, ветер меняется, и я полагаю, назад вам не придется грести.

Так и вышло. На рассвете они заметили, как катер огибает мыс, идя круто к ветру и развивая скорость в добрых пять узлов; его команда потратила много времени на то, чтобы почистить лодку и самих себя, и хотя ни паруса, ни такелаж не соответствовали высоким стандартам "Сюрприза", пока боцман и парусный мастер снова не взяли дело в свои руки, Хьюэлл без колебаний поднялся на борт и даже не постеснялся позавтракать с коммодором и судовым хирургом.

– Итак, сэр, – сказал он. – фрегат там, перед старым замком, как вы и говорили, но там еще два вооруженных полакра, или, скорее, обычный полакр и еще один, с косым парусами, – оба из Алжира, как я понимаю.

– Сколько у них было орудий?

– Было очень трудно что-либо разглядеть, сэр, поскольку порты были закрыты, а с бортов свисали парусина и такелаж, но я бы сказал, что у них было, вероятно, двенадцать пушек на одном и, возможно, восемь на другом. Девятифунтовые, я полагаю, хотя не могу утверждать наверняка. На борту было полно народу.

– Береговые батареи, я так понимаю? – Джек плохо умел притворяться, и Стивен заметил искусственную беззаботность в его тоне, но продолжал неотрывно смотреть на кофе в своей чашке.

– Да, сэр, по одной на каждом конце мола. Мне не хотелось слишком привлекать к себе внимание, рассматривая их в трубу, но я думаю, что разглядел по шесть амбразур на каждой. О калибре орудий судить не могу.

– Нет, конечно, нет, – Джек помолчал. – Мистер Хьюэлл, будьте добры, угощайтесь беконом: он справа от вас в накрытом блюде.

----------

Когда капитан Во, получив соответствующий приказ, поднялся на борт флагмана, он обнаружил, что в каюте капитана все еще уютно пахнет беконом, кофе и тостами.

– Доброе утро, Во, – сказал коммодор, предлагая ему стул. – Мистер Хьюэлл только что представил мне свой отчет о Рагуза-Веккьо, где находится бонапартистский фрегат. Как вы знаете, он пришвартован у мола напротив старого замка. Им очень не хватало припасов и снастей, но теперь, кажется, их снабдили алжирские друзья; в настоящее время с ним еще два судна, полакры, оба вооружены и имеют, возможно, по два десятка орудий на каждого – шести-, девяти-, или, самое большее, двенадцатифунтовых. Есть две береговых батареи по шесть пушек каждая, калибр неизвестен. Теперь, если, как мы думаем, у них есть весь необходимый такелаж, они, скорее всего, выйдут в море вместе со своими алжирскими спутниками: нынешняя ситуация заставляет некоторых людей думать, что Наполеон очень скоро захватит власть. Поэтому я считаю, что мы должны сейчас же разделаться с этим фрегатом. Мы подготовимся к бою, подойдем к ним и предложим сдаться; если они не подчинятся, тем хуже для них. А, может, и для нас: они несут восемнадцатифунтовые. Сегодня постный день, но я распорядился подать говядину вместо сушеного гороха, чтобы лучше подготовиться к бою. Вы можете принять это к сведению.

– Я тоже прикажу подать мясо, сэр, – сказал Во.

– При таком ветре и устойчивом барометре, думаю, мы должны подойти к Рагуза-Веккьо в четыре или пять склянок послеполуденной вахты. Но есть еще береговые батареи, мистер Хьюэлл сообщает, что там по одной на каждом конце мола. Посмотрите на карту, вот здесь. Он не смог определить, какие пушки там установлены, но даже девятифунтовые орудия, которые грамотно наводят, – а вообще-то французская артиллерия очень хороша, – смогут сильно нам досадить на подходе, повредив рангоут и даже мачты. У вас на борту, полагаю, полный комплект морских пехотинцев?

– Да, сэр, под командованием очень способного и опытного офицера, лейтенанта Тернбулла.

– Что ж, на двоих у нас шестьдесят пять солдат. И я подумал, что если мы высадим их здесь, – Он указал на небольшую бухту к югу от Рагуза-Веккьо. – они смогут перебраться через небольшое возвышение на следующий пляж и атаковать батареи с тыла. Мол защитит их от пушек фрегата, как только они доберутся до него. Пусть офицеры морской пехоты ознакомятся с этим планом и сообщат нам свои соображения. Ваш мистер Тернбулл из них старший, судя по всему?

– Да, сэр, и он провел несколько успешных вылазок на суше.

– Очень хорошо. Пусть они все обдумают, пока мы будем заправлять картузы и ставить защитные экраны. Я думаю, нам следует сняться с якоря примерно в четыре склянки: это даст нам достаточно времени, чтобы спокойно пообедать и подготовиться к бою без излишней спешки.

На самом деле, спешки было так мало, что, когда незадолго до назначенного времени Стивен вернулся на корму с бака, где он наблюдал за стаей далматинских пеликанов, – предположительно, летевших из Скутари[54], – он обнаружил Джека Обри, играющего на скрипке в каюте, где уже было довольно пусто, хотя окончательная подготовка фрегата к бою еще не началась.

Джек выслушал его рассказ о многочисленных пеликанах и их любопытном поведении, – несомненно, связанном с брачным сезоном, – а затем сказал:

– Как вам известно, я мало что знаю о птицах, но позвольте мне рассказать вам о замечательном примере проявления человечности среди особей нашего собственного вида. Офицеры морской пехоты пришли ко мне, чтобы высказать свое мнение о предполагаемой атаке на береговые батареи. Они сочли, что план превосходный, и им очень понравилась идея подобраться поближе под прикрытием мола. Но они предложили, чтобы в этом случае, ради исключения, поскольку погода была на редкость жаркой, их люди надели штаны, а не узкие бриджи и гетры, и чтобы им разрешили снять воротники.

Громко и отчетливо пробило четыре склянки, и было слышно, как мистер Хардинг еще громче отдал приказ крепить рычаги на кабестан. С этого момента не было смысла играть на скрипке или даже разговаривать, потому что, хотя кабестан на шканцах и не был прямо у них над головой, его рычаги, теперь уже установленные, доходили почти до штурвала, и как только несущий трос был закреплен на якорном канате и туго натянулся, а боцман крикнул "И, взяли!", маленький, сморщенный пожилой баковый матрос вскочил на кабестан с флейтой и заиграл песню "Идем по кругу, и по кругу, и по кругу, давайте, ребята, поможем друг другу", и все вокруг заполнилось невероятным хаосом звуков, в котором преобладали ритмичные шаги матросов у рычагов, прерываемые бесчисленными криками, а также неописуемый шум, с которым огромный намокший канат втягивался на корабль, прикреплялся зажимами к тросу, а затем тяжело опускался на нижнюю палубу, где самые сильные матросы сворачивали его в бухты и укладывали.

Фрегат заскользил по воде довольно быстро, затем все медленнее и медленнее, пока боцман не крикнул: "Цепь распрямилась, сэр", а вахтенный офицер не ответил: "Готовы поднять якорь", что мгновенно в глубине корабля своим необычайно пронзительным голосом повторил Эдди Соумс, – матрос-евнух, который всегда был готов посмеяться.

Моряки, которые проделывали все это сотни раз, проворно подняли и закрепили якорь на борту; выполнив это, они поспешили на свои посты, чтобы поднять паруса, но никаких приказов с кормы не последовало. И Джек, и Сомерс видели, что не такие умелые матросы "Помоны" испытывали трудности с кат-гаком, а кто-то даже упал с кат-балки в море.

– Готовы свалиться в воду, – крикнул Эдди Соумс. – Ха-ха-ха!

Однако, похоже, их быстро выловили, потому что вскоре "Помона" расправила большую часть имевшихся у нее парусов, а несколько позже заняла подобающее положение на расстоянии кабельтова за кормой флагмана, и оба корабля медленно пошли вдоль побережья. Теперь они были полностью готовы к бою: все ненужное было убрано в трюм, ядра уложены у орудий, над пороховыми картузами установлены защитные экраны, палуба полита водой и посыпана песком, абордажные топоры и пистолеты заточены и готовы к использованию. В это же время внизу был подготовлен операционный стол Стивена (морские сундуки мичманов, связанные вместе и накрытые туго натянутой парусиной), на потолке в нужном месте подвешен фонарь, а перевязочные материалы, жгуты и бинты были разложены поверх окованных кожей цепей, необходимых для некоторых операций. С одной стороны лежали пилы, ретракторы, крючки, скальпели, бистури (острые и тупоконечные), щипцы, трепаны, односторонние ножи для ампутации и хирургические ножи с двойным лезвием, аккуратно разложенные Полл и ее подругой, сестрой жены боцмана, а на них обеих были накрахмаленные фартуки, нагрудники, рукава и белые шапочки. Конечно же, наготове были ведра и большое количество губок и тампонов.

Они плыли почти прямо в фордевинд, не самый удобный ветер для "Сюрприза", но зато движение корабля почти не ощущалось; а идеальная равномерность легкой качки во многом усиливала впечатление того, что они находились во сне. Чувство времени их покинуло, если не считать череды ударов склянок, и, несмотря на свой воинственный вид, плотно пообедавшая команда остановившимся взглядом смотрела на ровный пустынный берег, медленно проплывавший совсем рядом, и даже начинала подремывать. При таком неспешном движении корабль издавал мало звуков, и было слышно, как Нейсби, запертый в трюме, завывает от скуки.

Джек, штурман и Стивен находились на носу; штурман держал в руках азимутальный компас.

– У меня сложилось впечатление, – сказал Джек. – что, обогнув этот мыс, мы окажемся в мелководной бухте, с противоположной стороны которой открывается вид на Рагуза-Веккьо. А что вы скажете, доктор? Вы ведь там дважды бывали.

– Если посреди нее есть низкий остров, на котором в это время года полно крачек, то я уверен, что вы правы, – сказал Стивен. – потому что даже с середины дальнего склона видна башня разрушенного замка – точнее, самая ее верхушка.

– Мой прибор не так точен, как хотелось бы, – сказал мистер Вудбайн. – но я склонен с вами согласиться.

Оба корабля обогнули мыс, и перед ними, по правому борту, открылась та самая мелководная бухта с низким островом посередине; даже отсюда можно было различить бесчисленных птиц, и Стивен, не удосужившись даже попросить разрешения, взял подзорную трубу коммодора, и, положив ее на кат-балку, начал перечислять виды:

– Чайконосая крачка... Каспийская, ого! Еще одна. Пестроносая... много обычных крачек, прекрасные создания... черная... Полагаю, да, это она, это же белокрылая черная крачка. Я удивлен.

Он повернулся, чтобы поделиться своим удивлением, но рядом уже никого не было. С обоих кораблей уже спускали шлюпки, в которые собирались садиться морские пехотинцы в ярких алых мундирах, со сверкавшими на солнце ружьями.

Шлюпки отчалили, нагруженные по самые борта, – на катере с "Помоны" даже обмотали тряпками весла, – и направились к берегу прямо под тем местом, где башня разрушенного замка едва выделялась на фоне ровного горизонта.

Они высадили солдат, которые на таком расстоянии было едва заметны на берегу, а затем, когда лодки направились к северной оконечности залива, Джек прибавил парусов, чтобы догнать их, и пошел прежним курсом. Через пять минут показалась Рагуза-Веккьо, вымирающая деревушка к северу от разрушенного замка, а в центре залива – тот самый фрегат и два алжирских судна. Лодки сновали взад и вперед по гладкой воде, а легкий морской бриз все еще дул с юго-юго-запада.

На "Сюрпризе" и "Помоне" пробили боевую тревогу. Джек приказал поднять флаг и сказал штурману:

– Мистер Вудбайн, подведите нас на расстояние двадцати метров от их левого борта, а затем обстените марсели. Доктор, прошу вас, будьте готовы переводить.

На борту французского фрегата царила большая суматоха, и казалось, что там пытались отдать причальные канаты. Полакр уже поднял свой единственный якорь, а его спутник вытягивал якорный канат. "Сюрприз" проплыл между ними и французом, обстенил два марселя и остановился, слегка покачиваясь. Джек приветствовал французский корабль обычным морским окриком "Что это за корабль?", а Стивен Мэтьюрин повторил его слова.

Удивительно красивый молодой человек на шканцах в форме капитана и треуголке, которую он приподнял, ответил:

– "Ардент", из императорского флота.

При этих словах раздался необычайно впечатляющий крик "Да здравствует Император!", который издала вся команда "Ардента".

– Мой дорогой сэр, – продолжал Джек, ответив на приветствие. – Францией сейчас правит Его Христианское величество Людовик XVIII, союзник моего государя. Я вынужден попросить вас поднять соответствующий флаг и сопровождать меня на Мальту.

– Мне жаль разочаровывать вас, сэр, – сказал капитан "Ардента", побледнев от ярости. – но это противоречило бы моему долгу.

– Мне жаль настаивать, но если вы не подчинитесь, мы будем вынуждены применить силу.

За время этой беседы, затянувшейся из-за необходимости перевода, алжирские суда не теряли времени даром: теперь они заходили с левого борта "Сюрприза" по носу и корме, а люди на их палубах выкрикивали приказы.

– Открыть порты на обоих бортах, – крикнул Джек.

Орудийные расчеты давно ждали команды, и теперь все разом подняли выкрашенные в красный цвет крышки портов, а через две секунды из них с глухим гулким стуком выкатились орудия.

То же самое произошло и на борту французского фрегата.

– Господа англичане, – обратился к ним капитан "Ардента", – Стреляйте первыми[55].

Кто на самом деле выстрелил первым, так и осталось невыясненным, потому что, как только на борту полакра с косыми парусами прогремел случайный выстрел, обе стороны открыли огонь так быстро, как только могли, и раздался оглушительный грохот, эхом отразившийся от замка и мола, а выстрелы орудий закрыли ближайший берег плотной завесой белого дыма, который то и дело пронизывали ярко-оранжевые языки пламени.

Поначалу стрельба "Сюрприза" была довольно медленной, – у него не хватало матросов, чтобы стрелять с обоих бортов одновременно, – но очень скоро алжирцы поняли, что их легкие суда не выдержат тяжести его ядер, и отступили за пределы досягаемости.

В начале боя грохот канонады со стороны "Ардента" был значительно усилен береговыми батареями, стрелявшими из восемнадцатифунтовых орудий; но даже в суматохе боя матросы "Сюрприза" скоро уловили, что скорость вражеской стрельбы резко снизилась, и те, у кого были свободные секунды, кивали друг другу, улыбались и говорили:

– А, пехтура подоспела.

И едва морские пехотинцы заставили замолчать последнее орудие батареи, как три метких выстрела, выпущенных из ближних к корме орудий "Сюрприза" на опускающейся волне, пронзили борт "Ардента", поразив его крюйт-камеру. Раздался небольшой взрыв, вызвавший пожар, а затем, через несколько секунд, прогремел второй взрыв, гораздо более мощный. Огромный столб дыма и пламени взметнулся в небо, закрыв солнце.

Вся кормовая часть французского фрегата была полностью разрушена, обломки сразу же затонули, а за ними последовала и остальная часть корабля, медленно кренясь и оседая на дно, так что скоро на поверхности воды виднелась только фор-стеньга. Но еще до того, как судно упокоилось на дне, в море обрушились падающие обломки – грот-марс с несколькими метрами мачты, множество крупных кусков рангоута, почти неповрежденных, бесчисленные блоки и огромные тлеющие куски древесины; большая часть всего этого упала на берег, но еще несколько мгновений спустя мелкие осколки продолжали дождем сыпаться с неба, причем некоторые из них дымились.

– Прекратить огонь! – крикнул Джек в наступившей непривычной тишине. – Орудия на место. Мистер Хардинг, спустите те шлюпки, которые у нас остались, – Баркас был пробит насквозь. – и попросите "Помону" подойти на расстояние оклика.

Он побежал вниз, где Стивен как раз выпрямился после того, как наложил шину на разодранную и сломанную руку, которую Полл быстро и умело перевязывала.

– Доктор скоро тебя поправит, Эдвардс, – сказал он пациенту и, отведя Стивена в сторону, спросил его наедине, насколько срочной, по его мнению, является их миссия в Спалато.

– Срочность величайшая, – сказал Стивен.

Джек кивнул и ответил:

– Хорошо. Какие у нас потери?

– Харриса убило ружейной пулей. Шесть ранений осколками, одно тяжелое, и двое ранены упавшими блоками.

В целом, счет у мясника был очень скромный. Джек перекинулся словом с каждым из матросов, ожидавших помощи, и вернулся на палубу. "Помона" уже была рядом.

– Капитан Во, – крикнул он. – У вас большой урон?

– Нет, сэр, небольшой для такой жаркой схватки, хотя она и была короткой. Четыре пороховых ожога, одно орудие перевернулось, четыре пары вант оборвано, повреждения в бегущем такелаже. Несколько раненых упавшими блоками и осколками. Но все шлюпки целы.

– Тогда спустите их на воду, пожалуйста. Подберите уцелевших, кого сможете, и заберите морскую пехоту. Высадите пленных в Рагузе, – новой Рагузе дальше на побережье, – а затем, не теряя ни минуты, следуйте за мной в Спалато.

На последнем этапе их путешествия в Спалато, которое было довольно утомительным из-за капризных ветров, варьировавших от яростного бора, с воем налетевшего с севера и сорвавшего фор-стеньга-стаксель с ликтроса, до легких бризов, дувших прямо в корму и часто сменявшихся полным штилем, а также из-за опасного побережья Далмации с его многочисленными островами, не говоря уже о зловредных рифах, Стивен проводил большую часть своего времени наверху, на грот-салинге. Постепенно он привык сам подниматься на грот-марс, хотя никто на борту не мог спокойно смотреть, как он туда забирался, каким бы спокойным ни было море; и он утверждал, что, несомненно, мог бы подняться еще выше, на салинг, совершенно безопасно для здоровья. Однако это так и не было ему позволено, и Джек просил Джона Дэниела сопровождать доктора, когда тот решал понаблюдать за чем-нибудь с большей высоты, чем лафет носового орудия.

Дэниел когда-то плавал в этих водах на корабле из эскадры Хоста[56], и однажды, преодолев свою застенчивость, не только назвал Стивену различные мысы и островки, но и описал некоторые схватки, в которых он принимал участие, часто приводя точное число потраченных ядер и вес израсходованного пороха.

Стивену понравился этот открытый, искренний и дружелюбный молодой человек, и как-то раз, когда они сидели наверху, он сказал:

– Мистер Дэниел, я полагаю, вы придаете особое значение числам?

– О, да, сэр. Мне кажется, что числа лежат в основе всего.

– Я уже слышал такое утверждение, а один джентльмен, которого я знал в Индии, сказал мне, что в простых числах есть совершенно особая прелесть.

– Безусловно, – кивнул Дэниел. – они божественно прекрасны.

– А вы можете объяснить, почему они вам так нравятся?

– Нет, сэр, но я чувствую это всем сердцем.

– Число как восприятие количества, без сомнения, является прискорбно узким пониманием его истинной природы; но сколько, по-вашему, метров отсюда до палубы?

– Что ж, сэр, – ответил Дэниэл, взглянув вниз. – Полагаю, метров тридцать шесть. Или, скорее, тридцать семь, ведь это простое число, – Он посмотрел на доктора, ожидая увидеть на его лице то же удовольствие, что испытывал и он сам, но Стивен только покачал головой.

– Есть такие несчастные люди, которым музыка не приносит никакого удовольствия; боюсь, что я подобным же образом лишен не только радости от простых и иррациональных чисел, но и от математики в целом. Хотелось бы мне, чтобы все было иначе. Я бы хотел пообщаться с такими математиками, как Паскаль[57] или Кардано[58]...

– О, что вы, сэр, – воскликнул Дэниел. – я не математик в таком возвышенном смысле. Мне просто нравится работать с числами: определять местоположение корабля на основе ряда наблюдений, стараясь допустить как можно меньшую погрешность, вычислять скорость судна, высчитывать сложный процент с десяти фунтов, вложенных тысячу лет назад под два и три четверти процента годовых, и тому подобное.

– В одном из старых бестиариев, – сказал Стивен после долгой паузы. – один мой знакомый антиквар как-то показал мне изображение амфисбены, змеи с головами на каждом конце тела. Я забыл моральное значение этого создания, но я помню его внешний вид и его завидную способность смотреть сразу на нос и на корму, – Он слегка подчеркнул использованные морские слова и продолжил: – Всю последнюю склянку я крутился и вертелся, как душа в муках ада, пытаясь разглядеть "Помону" позади и "Рингл", да благословит его Господь, вместе с легендарным городом Спалато, впереди. Нижняя часть моего тела теперь болит и зудит.

– Хорошо, сэр, – сказал Дэниел. – Полагаю, я мог бы предложить решение, если бы вы сказали мне, что бы вы хотели увидеть первым.

– О, без сомнения, "Рингл".

– Тогда я повернусь и буду смотреть за корму, и если "Помона" покажется в поле зрения до захода солнца или когда бы вы ни решили спуститься на палубу, я дам вам знать. Но прежде чем я повернусь, позвольте мне попросить вас еще раз взглянуть на Браззу, большой остров, расположенный далеко за мысом Лесина. Слева от Браззы вы увидите низменную местность, а когда мы подойдем немного ближе, – узкий проход между ней и Браззой. На самом деле, его уже можно увидеть в подзорную трубу.

– Да, я его различаю: очень темный и узкий пролив.

– Ну, судя по тому, как убирают паруса, я полагаю, мистер Вудбайн намерен провести нас по нему, несмотря на ветер на траверзе. Ему эти воды очень хорошо известны. Он не очень длинный, слава Богу, и корабль у нас маневренный, а когда мы его пройдем, прямо перед нами будет Спалато.

И действительно, скоро ужасы очень темного и крайне узкого прохода были забыты, и перед ними открылся Спалато, а заходящее солнце отбрасывало слабый, но удивительно красивый отблеск на огромный прямоугольник дворца Диоклетиана.

И прежде чем "Сюрприз" успел полностью выйти из прохода, раздался громкий голос впередсмотрящего на фор-марсе:

– Эй, на палубе. На палубе! По правому борту вижу "Рингл".

Джек немедленно отдал несколько приказов, и прежде чем фрегат достиг открытой воды, он уже двигался с голыми реями, направляемый к берегу лишь легким течением. К тому времени, как "Рингл" подошел к борту "Сюрприза" и Рид с доктором Джейкобом поднялись на борт, уже стемнело, и над водой можно было видеть множество светлячков.

Джек отвел их обоих вниз, но у Джейкоба так сильно текла кровь из раны, которую он ухитрился нанести себе, когда поднимался по борту, вероятно, острым концом треснувшего планширя, что Стивену пришлось увести его в лазарет, где он зашил ему рану, а затем попросил Полл перевязать ее, замочить бриджи в холодной воде и найти пару чистых парусиновых брюк, которые подошли бы по размеру. Во время всей этой суматохи Джейкоб спросил:

– Я полагаю, вы не получали моих сообщений?

– Нет, ни одного. Посланцы братства уже отправились в путь?

– Три дня назад. Ваши друзья в Кутали приняли меня очень благосклонно и многое мне рассказали. Позвольте поведать вам о главном. Во-первых, шейх Азгара пообещал необходимую сумму для наемников: весть об этом пришла больше недели назад. Русские и австрийцы все еще медлят, и говорят, что с обеих сторон присутствуют подозрения и недоброжелательность. Энтузиазм бонапартистов среди мусульман достиг высшей точки, когда паломник, возвращавшийся из одной из шиитских святынь в дальнем Атласе, сообщил, что, проезжая через Азгар, он видел, как в присутствии Ибн Хазма взвешивали золото. Главы братства встретились в мусульманской деревне, разрешили все трудности, связанные с личными неприязнями и соперничеством, и выбрали пятерых своих наиболее значительных членов, двое из которых были влиятельными фигурами в Константинополе. Они едут в Дураццо, получая лошадей от местных пашей, а там сядут на один из быстроходных хуарио Селима и отправятся в Алжир. Там они будут умолять дея перевезти деньги, то есть сокровище, обещанное шейхом. Возможно, удастся перехватить их между Пантеллерией и Келибией[59].

Джек открыл дверь лазарета и заглянул внутрь.

– Простите, что прерываю вас, – сказал он. – но я лишь хотел спросить доктора Джейкоба, где находится французский фрегат.

– У Марсы, сэр, возле широкого северного пролива. Там недалеко еще стоят несколько торговых судов с берберийского побережья.

– А сколько на нем орудий?

– К сожалению, сэр, я не смог этого узнать, но, по словам его секретаря, достаточно, чтобы он не мог достойно сдаться маленькому фрегату с девятифунтовками.

– Я понимаю, – сказал Джек. – Благодарю вас, доктор.

– Боюсь, я его обидел, – сказал Джейкоб, когда дверь закрылась.

– О, ни в коем случае, коллега, – ответил Стивен. – Прошу вас, продолжайте.

Но Джейкоба так потряс этот холодный неприязненный взгляд, что ему потребовалось несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями.

– Да, – сказал он. – что ж, я взял на себя смелость известить нашего друга в Анконе и организовать встречу с главами карбонариев, как только вы прибудете. Надеюсь, я правильно поступил?

– Разумеется. Время уже назначено?

– Как только взойдет луна.

– А в котором часу это будет?

– Полагаю, ночью, конечно, но, боюсь, точнее сказать не могу.

– Я видел луну и днем, несмотря на то, что в присутствии солнца у нее довольно бледный вид. Однако я спрошу у коммодора.

– Любезный коммодор, – спросил он некоторое время спустя. – не знаете ли вы, когда сегодня взойдет луна?

– Через тридцать три минуты после полуночи, и она находится всего на пять градусов ниже планеты Марс. И, Стивен, позволь мне кое-что вам сказать: "Помона" уже находится в проливе, недалеко у нас за кормой. Будь я один, я бы послал офицера, говорящего по-французски, на борт французского фрегата, чтобы сообщить его капитану, что тридцатипушечный фрегат "Помона" с восемнадцатифунтовыми орудиями и "Сюрприз" с двенадцатифунтовыми войдут в гавань завтра с первыми лучами солнца, и что они дадут полдюжины бортовых залпов холостыми с близкого расстояния, на которые он ответит, тоже холостыми. А затем, когда все приличия будут соблюдены, мы все должны будем поднять паруса, выйти широким северо-западным проливом, – если попутный ветер сохранится, как я ожидаю, – и направиться на Мальту. Но не помешает ли это вашим планам?

– Ничуть, и, если хотите, я сам передам ваше предложение на "Цербер".

– Это будет очень любезно с вашей стороны, Стивен. Стоит ли мне все записать?

– Да, прошу вас.

Джек немного поскрипел пером по бумаге и, передавая лист, сказал:

– Вы увидите, что я каждый раз подчеркиваю слово "холостыми", но в своем волнении бедняга может и не додуматься разрядить все орудия до первого выстрела. Если позволите, я бы попросил вас ему об это напомнить... только очень тактично, если вы меня понимаете.

– Какое время было бы подходящим для этого визита? – спросил Стивен, не подавая ни малейшего вида, что услышал его, а размышляя о крупном, четком, немного округлом и даже женственном почерке своего друга, о его способности мгновенно принимать решения в критические моменты и о том, как часто он делал совершенно неуместные замечания.

– Как только вы наденете приличную форму, а Киллик найдет ваш лучший парик. Шлюпка и боцманский стул будут вас ждать.

Капитан и офицеры "Цербера" были интеллигентными господами, а поскольку капитаны обычно собирают вокруг себя единомышленников, все они были крайне недовольны нынешним положением дел. Им не терпелось поскорее выбраться из этого двусмысленного положения, и все они были весьма обрадованы, увидев, как из узкого входа в Порте-ди-Спалато выходит шлюпка, явно с военного корабля. Они долго изучали ее в ночные подзорные трубы, и когда стало ясно, что гости намереваются подняться к ним на борт, вахтенный офицер приказал подать боцманский стул, ведь они уже были свидетелями одной почти фатальной попытки доктора Джейкоба подняться на палубу.

Они окликнули шлюпку подобающим образом и были несколько удивлены, когда в ответ прозвучали слова "сообщение от английского коммодора", хотя и сказанные по-французски, но явно не голосом Джейкоба. Тем не менее, они спустили стул за борт, и Стивен поднялся на борт со всей грацией, какая только возможна в таком транспортном средстве, но, по крайней мере, в приличном, а главное, сухом виде.

Он ответил на приветствие первого лейтенанта и сказал, что хотел бы поговорить с капитаном, после чего его провели в главную каюту.

Капитан Делалан принял его с подчеркнутой вежливостью и молча выслушал. Когда Стивен закончил, он сказал:

– Будьте так добры, передайте коммодору мои наилучшие пожелания и скажите, что я согласен на все его предложения, отвечу на холостые залпы его судов такими же холостыми выстрелами, пойду за ним через Канале-ди-Спалато, а затем проследую на Мальту, – Он кашлянул, немного расслабился и предложил выпить кофе.

Когда они выпили по две чашки и съели по паре далматских миндальных печений, напряжение спало настолько, что Стивен спросил, известны ли капитану случаи, чтобы салют или что-то подобное сопровождались непроизвольным выстрелом боевым ядром, по причине того, что орудие забыли разрядить.

– Нет, сэр, ответил Делалан. – Мне о таком неизвестно. Когда мы отдаем салют или что-то в этом роде, мы стараемся, чтобы орудие производило как можно больше шума. И с этой целью мы достаем ядра из стволов – ведь они, уверяю вас, сами по себе достаточно ценны, как считает наше министерство, – и заменяем их пыжами, а иногда и парой деревянных дисков.

Стивен поблагодарил его и откланялся, сопровождаемый лейтенантом, и не только на шканцах, но и на шкафуте корабля он заметил одобрительные, даже дружеские взгляды матросов. Он пришел к выводу, что секретность была редкостью на борту корабля не только в Королевском военно-морском флоте.

– Мой дорогой Уильям, – сказал он, без происшествий вернувшись на палубу тендера. – полагаю, луна скоро взойдет?

– Примерно через полчаса, сэр, – сказал Рид.

–Тогда, если это возможно, не будете ли вы так любезны одолжить мне вашу маленькую лодку и надежного, серьезного, трезвого матроса, который доставит нас с доктором Джейкобом на берег, скажем, минут через двадцать?

– Разумеется, сэр, буду очень рад помочь.

– Джек, – сказал он, входя в каюту, где коммодор и его секретарь разбирали счетные книги. – прошу прощения за это несвоевременное...

– Завтра утром, мистер Адамс.

– ...но сначала я должен сообщить вам, что капитан Делалан полностью принимает ваши предложения и будет ждать вас завтра с первыми лучами солнца.

– О, я так...

– С другой стороны, посланцы братства уже выехали в Алжир. Сейчас мне нужно написать короткий отчет для Мальты, а потом у меня встреча на берегу. До завтра, брат мой.

– Доктора съезжают на берег, – сказал Джо Плейс своему старому другу Баррету Бондену.

– Я их понимаю, – ответил Бонден. – Я бы и сам осмотрел достопримечательности Спалато. Думаю, они хотят там свечку какому-нибудь святому поставить.

– Это ты вежливо выразился, – отозвался Плейс.

В шесть склянок ночной вахты, когда из всех орудий левого борта и большей части пушек правого достали ядра и зарядили их одним порохом, который Джек хранил для салютов, доктора вернулись на борт. Дюжие матросы любезно помогли им взобраться на борт, и они, усталые и измученные, поплелись к своим койкам.

– Хорошо погуляли, – сказал помощник канонира. – Боже мой, да они едва ноги передвигают.

– Что ж, все мы люди, – ответил парусный мастер.

– А, вот и вы, джентльмены, – окликнул их коммодор, стоявший у штурвала. – Я вижу, вы снова на борту. Я бы вам советовал хоть немного поспать, а то скоро здесь поднимется большой шум.

– Верп-анкер поднят, – крикнул Хьюэлл с бака.

– Закрепите его поскорее, мистер Хьюэлл, – ответил Джек, обращаясь к стоящему позади него канониру, спросил: – Вы готовы, главный канонир?

– Да, сэр, все готово, – ответил канонир, этот могучий бык Башана[60].

– Мистер Вудбайн, – обратился Джек к штурману. – сейчас мы начнем движение, поднять только марсели. Вы же видите огни на французском судне, полагаю?

– О, да, сэр.

– Тогда подведите нас к точке, находящейся на расстоянии кабельтова от него за кормой, а затем подойдите к их левому борту на расстояние пятидесяти метров. Но к тому времени я уже снова буду на палубе, – Он прошел на нос и окрикнул "Помону".

– Сэр? – ответил капитан Во.

– Я собираюсь начать движение.

– Очень хорошо, сэр.

– Матросам поднимать паруса, – сказал штурман боцману, который немедленно подал нужный сигнал. – Марсели, – приказал штурман.

Почти в полной тишине матросы, назначенные управляться с сезнями, шкотами, гитовыми, бык-горденями, бриделями, фалами, а затем и с брасами, выполняли свои задачи практически молча, с удивительной скоростью, которая являла бы собой прекрасный пример точного расчета времени, координации и давно отработанного мастерства, если бы на борту был кто-то, кто не воспринимал бы их мастерство, как нечто само собой разумеющееся.

Марсели были подняты и наполнились ветром, шкоты выбрали, и корабль начал движение с теплым бризом, дувшим с кормы по левому борту. Через несколько мгновений судно набрало минимальный ход, и вода заструилась вдоль бортов так же тихо, как легкий ветер посвистывал в снастях; выйдя из укрытия в бухте Браззы, фрегат начал слегка покачиваться, как бы возвращаясь в к жизни после пребывания в дрейфе.

Была полная темнота, если не считать слабого пятна луны за очень высокими облаками, ни одной звезды, и лишь кое-где виднелись фонари на кораблях далеко по правому борту и одинокие огни на причалах. Тишина и мрак: так темно, что даже марсели терялись в темноте уже на высоте салингов.

Вдоль всего правого борта стояли безмолвные орудийные расчеты, едва различимые в свете затененных боевых фонарей, за ними мичманы или помощники штурмана, и лейтенанты на каждом отряде.

Мистер Вудбайн не сводил глаз с освещенной кормы "Цербера" с того момента, как они миновали пролив, и огни становились все больше и ярче. Он взглянул на коммодора, который кивнул.

– Приведись к ветру, – скомандовал Вудбайн матросу у штурвала, а затем, когда, повернув, "Сюрприз" стал параллельно "Церберу", сказал: – Так, очень хорошо, вот так, – И он выровнял фрегат на этом курсе.

Когда нос корабля поравнялся с кормовой частью французcкого фрегата, штурман обстенил грот-марсель, замедляя ход судна, и Джек крикнул:

– Огонь!

Мгновенно раздался оглушительный бортовой залп, и огромная стена дыма озарилась яркими вспышками; дым понесло на "Цербер", ответивший еще более громким – хотя и, как с удовлетворением отметил Джек, не таким слаженным, – залпом.

После бесчисленных часов переговоров, в основном на славянских языках, которые он понимал не больше, чем турецкий, и которые приходилось переводить, – причем все они проходили в душных помещениях, в то время люди на улице из всех сил играли на дудках, чтобы их никто не подслушал, в тональностях и с интервалами, совершенно ему не известными, – Стивен Мэтьюрин чувствовал себя невероятно измотанным и, едва добравшись до койки, повалился в нее, мгновенно погрузившись скорее в тяжелое оцепенение, чем в настоящий сон.

Из этого забвения его вырвал первый же оглушительный грохот, и когда он пришел в себя, то обнаружил, что сидит у двери, напрягшись, как испуганный кот. Понимание и осознание происходящего пришли вместе с ревом следующего бортового залпа; он узнал свою тускло освещенную каюту и ощупью выбрался на палубу, оказавшись там как раз перед очередным ответом французских орудий. Над стелящимся по воде дымом весь низкий свод неба был ярко освещен, и было видно, как алжирские торговые суда лихорадочно поднимают паруса, как мелькают бесчисленные огни на берегу, как весь город озаряется мгновенными вспышками света.

"Сюрприз" ушел вперед, и теперь настала очередь "Помоны", ее восемнадцатифунтовые орудия издавали еще более шокирующий грохот, невероятно громкий; снова и снова, с обеих сторон, небо озаряли почти одновременные вспышки, и можно было заметить перепуганных морских птиц, которые дико метались по небу.

– Ну что ж, доктор, – сказал коммодор, стоявший рядом с ним. – боюсь, вам не удалось вздремнуть, но мы скоро закончим... Мистер Вудбайн, я думаю, мы можем начать поворот оверштаг, – И, обращаясь к Стивену, пока боцман подавал сигнал "Свистать всех к повороту", продолжил: – Вон та большая шебека из Кутали, которая удирает в страхе, как будто за ей сам черт гонится, ха-ха.

– Все это действительно весьма похоже на преисподнюю, – сказал Стивен и пробормотал: – ...день суда и воздаянья в прах повергнет мирозданье[61].

Теперь они повернули на другой галс, осторожно двигаясь параллельно "Церберу"; настала очередь орудий левого борта, и на этот раз они были так близко, что несколько тлеющих пыжей с французского фрегата оказались на палубе, где их потушили под громкий смех и возмущенные, сердитые окрики мичманов "Тишина на носу и на корме!"

Еще один поворот, еще одна серия сокрушительных бортовых залпов, сопровождаемых апокалиптическим грохотом, после которых на берегу возобновились крики, суматоха и беготня, послышались отдаленные звуки барабанов и труб, звон церковных колоколов, и, отдав приказ перезарядить орудия настоящими ядрами и вкатить обратно в порты, Джек продолжил путь, прокладывая курс в Канале-ди-Спалато, за ним следовали "Цербер" и "Помона", а "Рингл" шел с подветренной стороны. Он приказал зажечь кормовые и марсовые фонари, попросив мистера Хардинга отпустить вахту правого борта, как только будут установлены нижние паруса, а сам спустился вниз, зачем-то передвигаясь на цыпочках. В каюте – той самой, которую они делили столько лет, – он нашел Стивена, но совсем не спящим мертвым сном, а пишущим за столом.

– Надеюсь, что я вам не помешал.

– Отнюдь. Я всего лишь составляю краткий отчет о своей беседе с некоторыми организациями в Спалато для офицера разведки адмирала на Мальте; и как только это будет сделано, мой долг, считаю, заключается в том, чтобы как можно быстрее отправиться в Алжир.

– Как вы считаете, что нам следует делать?

– Очевидно, я не могу диктовать коммодору, но что касается главной цели, – предотвратить вмешательство бонапартистских наемников, это потенциально "чрезвычайно опасное вмешательство", как выразился госсекретарь, – я думаю, нам следует пройтись вдоль побережья, внимательно осматривая верфи, на которых находятся суда в любом состоянии готовности, и затем, как только мы осмотрим Дураццо, сразу же отправиться в Алжир, стараясь как можно внимательнее следить за возможным появлением хуарио в районе между Пантелларией и Келибией. Затем, поскольку предполагается, что мы вряд ли догоним это судно, я должен буду отправиться на "Рингле", чтобы отговорить дея от перевозки обещанного сокровища, в то время как вы останетесь видимой угрозой на горизонте – знаменитым мощным фрегатом, который видят все суда, которые приходят в порт и уходят из него.

– Без "Помоны"?

– Ее восемнадцатифунтовые очень впечатляют, но это уже не вопрос огневой мощи. Мы разобрались с двумя опасными тяжелыми фрегатами, и я – должен сказать, за баснословную сумму, – предпринял ряд мер, которые избавят нас от нескольких небольших, но опасных судов, находящихся в ремонте или почти готовых – военных бригов, корветов, трех канонерских лодок. Отправить "Помону" на Мальту с ее спутником кажется мне достойным завершением кампании.

Немного подумав, Джек сказал:

– Хорошо, так мы и поступим. Как только вы закончите свой отчет, я отправлю его на "Помону", которая доставит его в Валлетту.

Сильный десятиминутный ливень очистил небо, почти не ослабив попутный бриз; на востоке разгорался ясный день, и, взглянув на своих спутников, он увидел, что "Цербер" поднял французский королевский флаг.

– Мистер Роджер, – обратился он к сигнальному мичману. – Передайте на "Рингл": прислать шлюпку на борт флагмана

Молодой человек много раз присутствовал на артиллерийских учениях, но никогда не бывал в чем-либо, столь похожем на настоящее сражение, чем это, и все еще плохо слышал и туго соображал от недосыпания. Джек повторил приказ чуть громче, но седой старшина сигнальщиков услышал его с первого раза, и все нужные флаги уже были у него наготове.

– Стивен, – сказал Джек. – я совсем не хочу вас торопить, но как только вы закончите, шлюпка доставит пакет на "Помону". Может, мне тоже отправить послание, сообщив о наших намерениях?

– Это не помешает, только добавьте: "...было решено, что..." Ваше письмо будет в отдельном конверте.

Он придвинул к себе свечу, растопил воск и запечатал свой отчет, потом ловко завернул его в промасленный шелк, сунул все это в сверток из парусины, еще раз запечатал и передал Джеку.

– Удивляюсь, как такой неуклюжий во многих вещах человек может быть таким же аккуратным, как умелая швея, когда дело доходит до посылок или, если уж на то пошло, до вскрытия животов, – заметил Джек, наблюдая за ним.

– Все зависит от практики, – ответил Стивен.

– О, молчу, молчу, – воскликнул Джек. – Я был нем, как лебедь.

Шлюпка с "Рингла" подошла к борту. Молодой офицер почтительно принял посылку, а Джек развернул свой корабль и направился обратно к побережью при ветре на траверзе, сопровождаемый "Ринглом". Проходя мимо судов, направляющихся на Мальту, они обменялись приветствиями, – официальными со шканцев и шутливыми и даже непристойными из открытых орудийных портов. Коммодор намеревался соблюсти древнюю военно-морскую традицию и поднять сигнал, состоящий из книги, главы и стиха. "О, если бы записаны были слова мои! Если бы начертаны были они в книге"[62] – с такой цитатой когда-то на Балтике обратился к нему самому адмирал Гамбье, когда он сильно промедлил с подвозом припасов, но прежде чем он успел придумать что-нибудь подходящее, по шканцам разнесся поистине божественный запах кофе и копченой селедки.

– Мистер Роджер, – обратился он к сигнальному мичману. – не желаете ли позавтракать в моей каюте?

– О, да, сэр, с удовольствием.

– Передайте мои наилучшие пожелания мистеру Хардингу и пригласите его к нам присоединиться.

Завтрак был веселым и обильным, какими всегда были завтраки у Джека Обри, когда он оказывался где-нибудь поблизости от цивилизованного побережья; его нынешний повар, Франклин, был старым ветераном Средиземноморья, который гениально умел торговаться, используя местный лингва-франка, жестикулируя и весело повторяя все громче и громче, пока бедный иностранец (в данном случае далматинец) не понимал, что от него требуется. Копченую рыбу они, конечно, привезли с собой, но совершенно свежие яйца, масло, сливки и телячьи котлеты были с самого острова Бразза, а новый мешочек настоящего мокко – с дружественного турецкого судна, встреченного у берегов Бока-ди-Каттаро.

Хардинг служил в Адриатическом море с Хостом в 1811 году, помощником штурмана на "Активном", 38 орудий, и, поскольку теперь через кормовые окна по правому борту они могли видеть остров Лисса, он без лишних подсказок очень красочно поведал им об этом знаменитом сражении, – одном из немногих боев в истории войны, в котором участвовали сразу десять фрегатов, не считая небольших судов, – иллюстрируя передвижения эскадр корками хлеба[63].

В тот день завтрак и так был поздним, а из-за очень подробного описания боя с таким количеством кораблей, находящихся в постоянном движении, он еще больше затянулся. "Фаворит" только что сел на мель в ужасающей неразберихе, когда вошел мичман и, попросив прощения у коммодора, спросил, может ли он передать доктору Мэтьюрину, что доктор Джейкоб хотел бы с ним поговорить.

– Надеюсь, что я ненадолго, – сказал Стивен. – Я бы не хотел пропустить ни одного маневра.

– Я поступил неправильно, позвав вас? – спросил Джейкоб. – Я подумал, вам будет интересно ознакомиться с первыми результатами наших переговоров в Спалато, – При ярком солнце пламя было видно слабо, но огромный столб дыма, тянувшийся на запад-северо-запад, был очень красноречивым. – Это на верфи Бертолуччи, конечно, – сказал Джейкоб. – Там была наполовину законченная "Нереида"... Как называется судно меньше фрегата?

– Корвет.

– Да, именно так, корвет. Рабочим там не платили уже три недели... Кажется, я видел, как французские матросы пытались потушить пламя.

– Не хотели бы вы подняться вон на ту платформу с подзорной трубой?

– О, нет, что вы. Кроме того, нас ждет утренний обход, и мы уже так опоздали. Вы же не забыли о вашем ангеле-хранителе, мистере Дэниеле?

Команда с такой отличной выучкой, как на "Сюрпризе", обычно могла быстро дать несколько бортовых залпов, не понеся никаких потерь, но на этот раз, почти исключительно из-за легкомыслия и небрежного отношения к делу, в лазарете оказались три или четыре матроса, некоторые из-за ожогов тросами, полученных, когда они пытались остановить отдачу орудия, а другие с ушибами от самих лафетов. Исключением был Джон Дэниел, единственная настоящая боевая потеря: капитан Делалан, как и его противник, предпочитал, чтобы стрельба его корабля, какой бы формальной она ни была, производила много шума, и он тоже зарядил пушки деревянными дисками. Один из таких дисков, опередивший пыж, попал бедному Дэниелу в грудь, сломав ключицу и оставив огромный синий кровоподтек.

Стивен, разумеется, не забыл о нем; но позже тем же утром, когда все пациенты были перевязаны и получили необходимую помощь (а в случае Дэниела – достаточную дозу настойки опия), он был рад возможности подняться на грот-марс без обычного сопровождения, пока фрегат шел (или, скорее, полз, ловя стихающий бриз) между Саббиончелло и Меледой[64].

Верфи Пападопулоса с одной стороны и Павелича с другой уже были уничтожены: лишь небольшой дымок поднимался над мостками и почерневшими корпусами, остатками сараев для парусины и такелажа. Он пристально смотрел на южную оконечность Саббиончелло, где, согласно его списку, находилась небольшая верфь, принадлежавшая некоему Бокканегре. Но поскольку Бокканегра, сицилиец, имел тестя, довольно влиятельного среди карбонариев и их иногда очень необычных союзников, Стивен не был уверен, что его верфь тоже войдет в число жертв их замысла. Фокусируя и наводя трубу Джека, он со все возрастающим напряжением наблюдал за берегом, пока фрегат плавно двигался по спокойным водам Адриатики; какой-то отдаленной частью своего сознания он отмечал, как пробило восемь склянок, как офицеры проводили полуденное наблюдение, как боцманские дудки возвестили о начале обеда для матросов, а затем в одну склянку прозвучал ожидаемый, но все же очень приятный сигнал о том, что грог готов.

Радостные крики и стук деревянных тарелок о столы, которыми команда приветствовала его появление, все еще были слышны далеко внизу, когда взволнованный юнга в ярко-синей куртке, номинальный слуга доктора Мэтьюрина, взобрался на мачту и закричал:

– О, сэр, будьте добры... о, сэр, пожалуйста... мистер Киллик просил меня напомнить вам, что коммодор, его честь, сегодня обедает в кают-компании, а вы весь грязный. А он уже напудрил ваш лучший парик.

– Спасибо, Питер, можешь сказать ему, что передал сообщение, – сказал Стивен. Он взглянул на свои руки. – Не сказал бы, что такой уж грязный, – пробормотал он. – Но я действительно забыл об этом.

Хотя Питеру Киллик покою не давал, он еще не вернул себе даже и половины той власти, влияния или уважения, которые были у него до того, как он сломал рог, – ни в каюте, ни на нижней палубе, – но теперь он все же довольно сварливо напоминал, что джентльмены уже все собрались, что они ждали только коммодора и что чистые бриджи доктора Мэтьюрина, его лучший вычищенный сюртук и только что напудренный парик лежали вон на том стуле, и у него не было времени даже на то, чтобы просто ополоснуть лицо в этом тазу с теплой водой, и как ему удалось привести себя в такой вид?

– Мы никогда не успеем вовремя, о, Боже, ну за что мне такое наказание?

Однако они успели вовремя, и за пять или даже за десять секунд до того, как вошел коммодор, Стивен уже сидел на своем месте между Хьюэллом и штурманом, его слуга стоял за стулом, а доктор Джейкоб был напротив него. Они обменялись спокойными, ничего не выражающими взглядами, когда дверь открылась и вошел коммодор. Все встали.

– Прошу садиться, джентльмены, – воскликнул Джек. – Я так сильно опоздал, что не заслуживаю такой любезности. Для того, кто склонен взывать к пунктуальности больше, чем к вере, надежде или милосердию, это очень серьезная провинность. Как ни странно, я искал свою подзорную трубу; я заглянул во все мыслимые места, но ее нигде не было. Но вот то, что меня утешит, – Он осушил стакан хереса.

Стивен похолодел: именно он без разрешения взял трубу капитана и, повесив ее на шею, почти как настоящий моряк, поднялся с ней на грот-марс, а потом, когда его застало врасплох появление Питера, оставил ее лежать на стопке аккуратно сложенных стакселей. Чтобы скрыть свою вину, он сказал:

– Мы часто слышим, как люди называют своих дочерей Надежда, Любовь, или даже Вера, но никогда Справедливость, Стойкость или Воздержанность, а тем более Пунктуальность, хотя я уверен, что в этих качествах есть своя прелесть.

Он положил себе супу, и разговор продолжился. Никто не сказал ничего особенно остроумного или мудрого и не ляпнул по-настоящему запоминающейся глупости, но это была приятная дружеская беседа, сопровождавшаяся неплохой едой и более чем достойным вином.

Когда они выпили тост за короля, Стивен извинился, пояснив присутствующим, что "кое-что забыл", и избегая смотреть Джейкобу в глаза. Так оно и было на самом деле, но он совершенно упустил из виду, что для тех, кто не относится к более проворным видам приматов, лазание по мачтам в обтягивающих бриджах, ботинках с пряжками и красивом длиннополом сюртуке сопряжено с некоторыми трудностями. В спешке он снова и снова поскальзывался, потому что корабль, теперь уже замерший в штиле с подветренной стороны очередного мыса, кренился и качался самым постыдным и нехарактерным образом. Иногда он повисал на обеих руках, извиваясь, чтобы снова поставить ноги на выбленки, а иногда – даже на одной. Он как раз замер в этой нелепой позе, пребывая в сильном смятении, когда Бонден взбежал по вантам, подхватил его своей железной рукой, перевернул на обращенную к морю сторону вант и, вняв его тихой, хриплой просьбе, доставил его наверх, где отдал ему туфлю с пряжкой, которая упала на палубу. Он не задавал вопросов и не давал советов, но очень задумчиво посмотрел на подзорную трубу коммодора: в конце концов, он был рулевым Джека Обри.

– Баррет Бонден, – сказал Стивен, отдышавшись. – я действительно тебе очень признателен. Очень благодарен, честное слово. Но тебе не стоит говорить об этой подзорной трубе коммодору. Я собираюсь сам отнести ее вниз и объяснить, что...

– А, вот она где! – воскликнул коммодор, приподнимая свою мощную фигуру над верхним краем платформы. – Вот моя труба. А я-то ее обыскался.

– Мне очень жаль, я причинил вам ненужное беспокойство... спасибо, Бонден, за твою очень своевременную помощь. Пожалуйста, будь так добр, передай доктору Джейкобу, что я, возможно, опоздаю на несколько минут, – Когда Бонден исчез, Стивен продолжил: – Этот добрый малый протянул мне руку помощи, когда она была особенно желанна: бриджи и туфли меня ужасно стесняли. Дело в том, что... – Он на мгновение заколебался. – Дело в том, – продолжил он более уверенно, – что на берегу было нечто, что меня чрезвычайно заинтересовало. Я не мог быть ни в чем уверен, не рассмотрев берег поближе, поэтому, увидев, что ваша труба висит на своем обычном месте, а вас рядом нет, я позволил себе, возможно, неоправданную вольность, схватил ее и поднялся на мачту так быстро, как только позволяли мои силы. И, клянусь, мои усилия были вознаграждены. Хотя, наверное, не стоило бы так говорить, но моя вольность тоже оказалась оправдана.

Все это время – довольно долгое, поскольку смущение превратило обычно быструю речь Мэтьюрина в сбивчивый монолог с частыми остановками, – Джек ревниво рассматривал свою драгоценную трубу, один из ахроматических шедевров Доллонда[65], но, обнаружив, что она совершенно не пострадала, сказал:

– Что ж, я рад, что вы увидели, что хотели. Не сомневаюсь, что это был двуглавый далматинский орел.

– Видите облачко дыма над мысом, немного левее?

– Да. Похоже, будто они сжигают дрок на дальнем его конце, хотя делать это весной было бы странно. Мыс Сан-Джиорджио, я полагаю. Вы заметили, как иностранцы часто перевирают английские имена?

– Бедняги, но я надеюсь, что это имя, хоть и искаженное, станет добрым предзнаменованием. На дальней стороне этого небольшого выступа находится деревушка Сопопея с ее железистыми источниками, а в глубокой, защищенной бухточке, скажем, метров двести к югу от нее, находится верфь Саймона Маккабе, жалкого негодяя, который строил канонерскую лодку, пока его рабочие, не получив оплату, не сложили свои инструменты. Я думаю, что они сожгли верфь несколько часов назад, и этот стелющийся дым, которого стало значительно меньше с тех пор, как я впервые его увидел, поднимается уже только от оставшейся золы.

Стивен не был уверен в том, как его друг воспримет такую форму ведения войны, но когда корабль обогнул мыс, открыв взору верфь Маккаби, мрачные почерневшие руины которой Джек рассматривал в подзорную трубу с пристальным вниманием, то прежде чем сложить ее, он сказал:

– Хьюэлл видел недавно сгоревшую верфь на побережье Курзолы. Ее не было в нашем списке, но вон та есть, и сейчас я должен был бы заняться ей, отправив "Рингл" или шлюпки, если потребуется.

– В таком случае, вы бы тоже сожгли эту наполовину построенную канонерскую лодку. Даже если бы у нас было время, – которого у нас, безусловно, нет, – такой жалкий приз не стоил бы потраченного времени. Джек, должен сказать вам по секрету, что у нас есть союзники на берегу, довольно своеобразные люди, которые, признаюсь, руководят этими действиями. Полагаю, даже почти уверен, что вы увидите еще много сожженных верфей, прежде чем мы доберемся до Дураццо. Я понимаю, что этот способ ведения войны вам не по душе: в нем нет ничего славного. Но, как вы видите, он очень эффективен.

– Не думайте, что я такой кровожадный, Стивен. Я не стремлюсь к славе любой ценой. Поверьте, я предпочел бы увидеть, как первоклассный линейный корабль сгорит до ватерлинии, чем как будет убит или изувечен самый последний матрос, – Перегнувшись через поручень, он отдал приказы, которые начали уводить фрегат подальше от берега. – Давайте спустимся и посмотрим на список Кристи-Пальера с вашими дополнениями, – сказал он. – И могу я попросить вас расстегнуть ваши бриджи на коленях, оставить сюртук на этих стакселях, чтобы юнга забрал его позже, и спуститься в это отверстие? Я буду направлять ваши ноги.

Список был значительно дополнен секретными данными, полученными Стивеном и Джейкобом, и, когда ветер изменился на западный и усилился до той степени, чтобы можно было поставить брамсели, они направились вдоль побережья с приличной скоростью. Не проходило ни одной ночи, чтобы они не увидели хоть одного пожара, большого или не очень, по левому борту; и Стивен заметил, что Джек и штурман даже тщательнее обычного рассчитывали пройденное расстояние и что всякий раз, когда корабли оказывались напротив одной из верфей, Джек Обри оказывался на фор-марсе, а Рид поднимался повыше по такелажу шхуны, и они с мрачным удовлетворением рассматривали руины. Он также заметил, что атмосфера в кают-компании стала напряженной и на удивление сдержанной; они знали, что в работе разведчиков есть что-то такое, что не следует открыто обсуждать, хотя Сомерс, страстный рыбак, однажды выразился, что пылающий остов недостроенного корвета был больше похож на покупку лосося на рынке, чем его ловлю на хорошо насаженную мушку.

И все же они чувствовали и радость, и она достигла своего апогея у самого Дураццо, где все семь верфей (считая те, что находились в пригородах) были охвачены пламенем, озарявшим небо, и где мачты и реи небольшого фрегата и двух корветов пылали, как огромные факелы.

– Что ж, – сказал Джек, – может, это и не очень славно, Стивен, но, клянусь Богом, ваши союзники чудесно очистили все побережье; и хотя мы потеряли из-за этого небольшое количество призовых денег, они сэкономили нам кучу времени. Не зря ведь говорят, что святой Георг[66] приносит удачу.

----------

В Дураццо они повернули в открытое море, оставив пожары на берегу по левому борту, и поплыли по пустынным водам при неплохом бризе, позволявшем поднять брамсели. Но два дня спустя, вскоре после семи склянок на последней собачьей вахте, слабый северный ветер, который унес их так далеко, в последний раз вздрогнул и стих, и те, кто хорошо знал эти воды, говорили: "Теперь нас ждет настоящий левантер, приятель".

Джек смотрел на небо, а его офицеры, боцман и бывалые матросы смотрели на Джека, и никто не удивился, когда как раз перед обычным сигналом "Приготовиться к отбою" коммодор поднялся на палубу и распорядился натянуть лось-штаги, установить рей-тали, подготовить штормовые кливер и стаксели, а также закрепить пушки вдоль бортов так тщательно, чтобы лафеты скрипели, – все, за исключением медного носового орудия, которое использовалось для вечернего выстрела.

Матросы безропотно бросились выполнять эти приказы, какими бы неприятными они ни были для вахты внизу, собиравшейся спать, и работали с поразительной быстротой, понимая все с полуслова, поскольку все ветераны "Сюрприза" были действительно умелыми моряками, – отчасти потому, что вахта левого борта хотела поскорее улечься в койки после тяжелого рабочего дня, а отчасти потому, что все они знали, насколько жестокими, внезапными и коварными могут быть эти средиземноморские ветры.

Когда, наконец, прогремел вечерний выстрел и боцман засвистел сигнал к отбою, первый порыв левантера пронесся по воде с низкой тучей брызг; он налетел на "Сюрприз" с кормы с такой силой, что нос фрегата глубоко зарылся в воду, и он резко накренился, как лошадь, перелетающая через изгородь и обнаруживающая, что земля на противоположной стороне гораздо ниже, чем она ожидала. Это движение было настолько сильным, что Стивена и Джейкоба отбросило на другую сторону кают-компании вместе с их доской для игры в нарды, игральными костями и шашками.

– Это тот самый, давно ожидаемый грозовой шквал, – сказал Стивен.

– Я не в том положении, чтобы противоречить вам, коллега, поскольку я ваш подчиненный, – сказал Джейкоб. – но, по-моему, это первый удар левантера. И мне кажется, что Шекспир говорил о том, что "Громы в небе – лишь для грозы"[67].

– Не буду утверждать, что разбираюсь в Шекспире, – ответил Стивен.

– Я тоже. Мне лишь известно, что у него была "вторая самая лучшая кровать"[68].

– Я чувствовал, что вы разозлились, проиграв два раза подряд, но чтобы до такой степени... Я удивляюсь, что азартные игры сохранились так долго, ведь они вызывают такое сильное негодование. Даже я не люблю проигрывать в шахматы.

Джейкоб, собравший c палубы последние кости, уже собирался сказать что-то очень резкое, когда вошел Сомерс.

– Что ж, джентльмены, – сказал он. – я ни за что на свете не позволил бы вам выйти на палубу без штормовки и зюйдвестки. Я промок до нитки, и мне нужно скорее переодеться.

Он двинулся в сторону своей каюты, и Джейкоб крикнул ему вслед:

– Там что, дождь?

– Нет, что вы. Это всего лишь огромное количество брызг, поднятых этим левантером, льет просто как из ведра.

– Прошу прощения, сэр, – обратился Киллик к Стивену (он редко замечал присутствие помощника хирурга). – мистер Дэниел упал, и Полл считает, что у него снова может быть сломана ключица.

Так оно и было, и он еще не пришел в себя, потому что упал с рострового бимса на палубу, ударившись головой и плечом о ствол и лафет орудия. Стивен перевязал его, облегчил боль и велел двум сильным матросам из его отряда (его все любили, хотя он и был новичком) отнести его на койку, где он мог полежать в той тишине, которая была возможна на корабле, что было не так уже и мало. Фрегат шел с ветром на траверзе, очень быстро и, если не считать плеска воды о борт, довольно тихо; и поскольку в команде был недокомплект, а больных не было, то у Дэниела был целый свободный угол в лазарете. Но Стивен был недоволен его переломом, а еще больше – его общим состоянием. Он сидел с ним, пока молодому человеку, казалось, не стало легче, и он даже задремал, а затем попросил Полл давать ему пить, сколько захочет, при смене вахты принести ему супа с вбитым в него яйцом, а также велел никому не беспокоить его ненужными разговорами.

Стивен вернулся в кают-компанию, где Джейкоб наблюдал за тем, как Сомерс и Хардинг играют в шахматы на специальной морской доске, где фигуры удерживались на месте с помощью колышков. Он отвел его в сторону и сказал:

– Вы ведь знали Лаэннека[69] гораздо лучше, чем я, не так ли?

– Думаю, да. Мы часто подолгу беседовали о выслушивании; я прочитал первый вариант его трактата и высказал несколько предложений, которые он любезно включил в окончательный вариант.

– Тогда прошу вас, осмотрите одного из наших недавних пациентов.

– Кока, который обварился?

– Нет, мистера Дэниела, помощника штурмана. Коммодор взял его на борт в Маоне. Мне не нравятся звуки в его груди, и я бы хотел услышать ваше мнение.

Они долго выстукивали и выслушивали своего пациента, пытаясь отличить производимое ими эхо от шумов плывущего корабля. Теперь, когда ветер усилился, корабль двигался еще быстрее, и вибрация от туго натянутого такелажа, передаваемая на корпус с различных мест его крепления, наполняла лазарет всепроникающими звуками, к которым добавлялись скрип или дребезжание бесчисленных блоков.

Мнение помощника хирурга было ненамного определеннее выводов его начальника, но более пессимистичным.

– Здоровье этого любезного молодого человека, как вам прекрасно известно, находится в плохом состоянии: он недоедает, истощен. Я не могу с уверенностью диагностировать начальную стадию туберкулеза, но если бы завтра или послезавтра мы увидели пневмонию, я бы не удивился. И эта контузия может иметь очень опасные последствия. Полагаю, у нас нет пиявок?

– Мичманы украли их на наживку.

Пробило четыре склянки на первой вахте, и Стивен вспомнил о своей традиционной встрече с коммодором и поджаренным сыром; он поспешил вверх по различным трапам, держась за поручни обеими руками и размышляя, каким естественным теперь это для него стало. А что будет делать бедняга Дэниел в штормовую погоду и с одной здоровой рукой? Ответ сразу же пришел ему в голову: он будет сидеть в штурманской каюте и делать все расчеты, необходимые для точной навигации. Мистер Вудбайн уже говорил, что получить такого помощника было подобно манне небесной, ведь он разбирался в числах не хуже Ньютона или Ахашвероша[70].

В кои-то веки он пришел раньше коммодора, хотя аромат поджаривающегося сыра, поданного на изящных серебряных блюдцах, уже чувствовался, и Киллик взглянул на него через дверную щель. Стивен задумался о том, какой короткий промежуток времени проходит между ощущением приятного запаха и активным выделением слюны, и даже провел несколько опытов, замеряя интервалы с помощью своего красивого и точного репетира работы Брегета, прежде чем дверь распахнулась и вошел коммодор, уверенно ступая по качающейся палубе и разбрасывая повсюду брызги морской воды.

– А, вот и вы, Стивен, – крикнул он. Его раскрасневшееся лицо и ярко-голубые глаза были полны восторга, и он выглядел лет на десять моложе. – Простите, что заставил вас ждать, но я никогда и вполовину так не наслаждался левантером. Сейчас он на удивление устойчив, и мы идем под зарифленными марселями и нижними парусами, делая почти четырнадцать узлов! Четырнадцать узлов! Не хотите подняться на палубу и полюбоваться тем, какую носовую волну мы отбрасываем?

– С вашего позволения, сэр, – сказал Киллик тоном, в котором слышалась плохо скрываемая обида. – Жратва готова, – Он вошел, совершенно трезвый, невозмутимый, как скала, неся в руках изысканное блюдо с сыром и спиртовками, горящими синим огнем, а за ним следовал его столь же серьезный и трезвый помощник Гримбл, несущий графин романе-конти. – Извольте ее съесть сию же минуту, – сказал Киллик, явно намекая на то, что коммодор опоздал, и поставил блюдо на стол с определенной торжественностью.

Зрелище было поистине великолепное: полдюжины прямоугольных блюдечек с крышками стояли на подставке, подогреваемой спиртовками; весь этот сервиз был сделан на совесть одним дублинским серебряных дел мастером, жившим неподалеку от Стивенс-Грин[71]. Но оба были слишком голодны, чтобы восхищаться посудой, пока каждый не очистил по два блюдечка и не вытер их дочиста остатками далматинского хлеба; затем они с некоторым самодовольством любовались серебром, попивая превосходное вино и держа бокалы так, чтобы сквозь них лучше проникал свет от свечей.

– Я не люблю хвастаться ходовыми качествами корабля, – сказал Джек, постучав по дереву. – но, если не будет поломок, ошибок и упущений, мы должны пройти более трехсот километров за двадцать четыре часа, как это иногда случалось с пассатами, или даже больше; и если не сорвет какой-нибудь парус, а этот милый левантер не утихнет за один день, как это бывает, в пятницу мы должны увидеть вашу Пантелларию, как и мыс Бон[72], о котором вы так часто упоминаете. Этот ветер может дуть один, три, шесть или девять дней.

– Так же бывает и с моим родным трамонтаной. Но, Джек, неужели вас не пугают ужасы подветренного берега?

– Стивен, ну как вы можете так говорить? Разве вы не знаете, что мы уже в Ионическом море и оставили мыс Санта-Мария[73] далеко за кормой, а на сотни морских миль вокруг нет подветренного берега?

– Скажите, а чем отличаются морская и сухопутная мили?

– Ничем особенным, разве что морская довольно длиннее и намного более мокрая, ха-ха-ха! Господи, какой же я остряк, – сказал он, закончив смеяться и вытирая глаза. – Очень мокрая, да. Но, если говорить серьезно, то еще три дня, как вы понимаете, – если мы не будем тратить время на остановку на Мальте, – и мы будем уже к западу от Пантелларии.

Они действительно были к западу от Пантелларии, когда левантер, после полудюжины сердитых порывов, окончательно стих. Два хирурга у борта рассматривали берег и маленький рыбацкий порт.

– После долгих размышлений, – сказал Стивен Мэтьюрин. – я пришел к выводу, что тот факт, проскользнули ли посланцы мимо нас, или нет, не имеет особого значения; наша миссия в любом случае остается прежней – отговорить дея от отправки того, что еще не находится в его распоряжении. А при таком ветре, как уверяет меня мистер Обри, ни одно судно не смогло бы покинуть Алжир, даже если бы сокровища были уже переданы дею, что крайне маловероятно. Он также утверждает, что крайне маловероятно, чтобы хуарио смог пережить такой шторм, это ведь не шебека. Хотя, возможно, они могли укрыться вон в той гавани, – Он кивнул в сторону Пантелларии. – и поскольку, полагаю, знание все же лучше неведения, я попрошу вас сесть в шлюпку, которую отправит казначей, якобы для покупки конских шкур, сала, ремней и прочего в этом роде, чтобы выяснить, слышали ли они что-нибудь о хуарио из Дураццо, ведь ваш итальянский лучше моего. А затем, обогатившись новыми знаниями, мы сможем продолжить путь, проплыв мимо мыса Бон, который я мечтаю увидеть в это время года. У вас нет возражений против того, чтобы спуститься в шлюпку?

– Отнюдь, любезный коллега. Никто не посмеет сказать, что меня могут испугать двухметровые волны; и, кстати, в чем разница между хуарио и шебекой?

– О, существует так много местных вариантов судов, и без бесконечных технических подробностей это было бы невозможно объяснить, но, грубо говоря, шебека длиннее, мощнее и, что самое замечательное, быстроходнее. Дорогой коллега, вот и шлюпка. Попросите их не терять ни минуты.

Они действительно не теряли даром ни одной минуты, и мистер Кэндиш купил необходимые кожи и, с помощью доктора Джейкоба, два бочонка знаменитого местного вина, но что касается хуарио из Дураццо, они вернулись с пустыми руками. Капитан порта, который продал им кожи и вино, утверждал, что к ним не заходило никакое подобное судно, и он очень сомневался, что столь легкая посудина могла пережить такой сильный шторм. Однако, по его словам, им не стоило бояться: по крайней мере в течение трех дней не будет никакого ветра, только очень слабый западный бриз принесет с собой мелкий дождь. Если джентльменам нужна была компания, пока они отдыхают возле острова, он будет рад прислать на борт несколько молодых женщин.

Его прогноз оказался совершенно точным: они день за днем лежали в дрейфе недалеко от острова, иногда видимого сквозь моросящий дождь; матросы на фрегате делали мелкий ремонт снастей, оплетали концы, обтягивали кожей гики и гафели и, конечно же, ловили рыбу с борта. Мелкий дождик не позволял устраивать танцы на баке, но было много посещений между кораблями, и Джек и все его офицеры, сколько их можно было усадить за стол, обедали с Уильямом Ридом на борту "Рингла". А вот мрачный прогноз Джейкоба не сбылся. Он первым признал, что грудная клетка Дэниела больше не издавала тех зловещих звуков, которые встревожили их обоих; и все же он утверждал, что ключица, скорее всего, будет долго срастаться и что активные физические упражнения, такие как лазание по мачтам, пока недопустимы.

– Хотя не мне вам рассказывать о переломах ключицы, – добавил он. – Прошу меня простить.

– О, что вы, я полностью с вами согласен, – сказал Стивен. – Когда молодые люди выздоравливают, за ними часто требуется присматривать, и когда с ним не сидят ни Полл, ни другие женщины, ни его товарищи по кают-компании, я сам буду его посещать. В таком малонаселенном лазарете, как этот, скорее всего, возникнет скука, достигающая невыносимой степени.

На самом деле коммодор, штурман, другие офицеры и обитатели мичманской каюты заглядывали к пациенту достаточно часто, чтобы он не отчаивался, но плечо продолжало болеть, и после отбоя, который означал, что читать больше будет нельзя, он был очень рад присутствию Стивена. К тому времени, когда гнетущий штиль у Пантелларии сменился легким и переменчивым бризом, часто приносившим дождь, и "Сюрприз" начал двигаться в направлении Алжира, пользуясь каждым благоприятным моментом, он совершенно утратил свою первоначальную робость перед доктором.

Мыс Бон стал жестоким разочарованием: они миновали его еще до восхода солнца, и когда, наконец, неохотно забрезжил день, все, что можно было увидеть, – это далекий африканский берег на высоте семи-восьми метров, а все выше этого было затянуто тонкими серыми облаками, и хотя были слышны голоса перелетных птиц, передвигавшихся стаями, – клекот журавлей, беспрерывная болтовня зябликов, – разглядеть было ничего нельзя, хотя мыс Бон был известен как отправной пункт для некоторых очень необычных для этого времени года поздних перелетных птиц.

– Надеюсь, вы смогли увидеть ваших журавлей, сэр? – спросил Дэниел, когда Стивен пришел посидеть с ним в тот вечер.

– Ну, я смог их услышать: громкие резкие крики в облаках. А вы когда-нибудь слышали журавля, Джон Дэниел?

– Никогда, сэр. Но я думаю, что слышал или видел большинство птиц в наших краях: довольно часто цапель, а иногда и выпь. Мистер Сомервилл, наш викарий и школьный учитель, показывал их нам; нас было с полдюжины, в основном, сыновья фермеров, и он давал по пенни за гнездо, – я имею в виду определенных птиц, сэр, а не каких-нибудь там вяхирей или ворон. Само собой, яйца в гнездах нам трогать не разрешалось. Он был очень добр к нам.

– Расскажите о школе, в которой вы учились.

– О, сэр, это было очень старое, древнее здание, одна длинная комната с таким высоким потолком, что едва можно было разглядеть балки, и управляли ей приходской священник, его сын и дочь, и мистер Сомервилл, викарий. Не так уж много чему там можно было научиться. Прелестная мисс Констанс учила мальчиков чтению и письму в своей маленькой комнате – как же мы ее любили! А потом они переходили в большой зал, где могли проходить сразу три урока. Мальчишки были, по большей части, сыновьями фермеров или более состоятельных лавочников; и, несмотря на шум, те, что поумнее, если оставались там достаточно долго, неплохо знали латынь, историю, Священное Писание и бухгалтерский учет. Латынь мне никогда не давалась, но я действительно хорошо считал и разбирался в том, что мы называли измерением длин и весов; я уже тогда любил цифры и никогда не забуду своего счастья, когда мистер Сомервилл показал мне, как использовать логарифмы.

– Мистеру Дэниелу пора есть овсянку, – сказала миссис Скипинг. – А теперь, сэр, позвольте мне покормить вас, – Она приподняла его на койке – привычной сильной рукой, да и весил он немного, – и с профессиональным мастерством и быстротой скормила ему полную миску каши, остановившись только тогда, когда посуда блестела.

– Спасибо, Полл, – крикнул Дэниел ей вслед и откинулся на спину, отдуваясь. – Так вот, логарифмы, – продолжил он через некоторое время. – Да, но это было позже, уже когда отцу пришлось забрать меня из школы, и я сидел в лавке, пока он составлял каталоги для библиотек разных джентльменов или ходил по рынкам. Мистер Сомервилл обычно давал мне частные уроки, и в качестве своего рода оплаты я старательно переписывал его математические эссе: у него был неразборчивый почерк, и он вносил много исправлений, в то время как я писал довольно аккуратно. Он жил с нами, на втором этаже, как, кажется, я уже говорил, и мы как раз дошли до конических сечений, когда он умер.

– Боюсь, для вас это стало большой потерей.

– Так оно и было, сэр, – жестокая, невыносимая потеря, – Помолчав, он продолжил: – И хотя не стоило бы так говорить, но худшего момента для этого и представить было нельзя. Торговля пришла в ужасный упадок, и без его нескольких шиллингов мы столкнулись с настоящей бедностью. Бывало, я сидел в лавке целый день, и никто не заходил. Я целыми днями читал – Боже, как много я читал в то тяжелое время!

– А что именно вы читали, по большей части?

– Ну, я пытался читать книги по математике, оставшиеся от мистера Соммервилла. Но для меня они были сложноваты. А в остальном – книги о путешествиях, как и всегда было в моем детстве. У моего отца было много таких авторов, как Харрис, Черчилль, Хаклит[74] и многие другие. С этими огромными томами я и проводил свое время. Это были прекрасные книги, приносившие мне огромную радость, но их никто не хотел покупать. Люди больше не покупали книги, и если когда-нибудь и появлялся посетитель, то только для того, чтобы продать что-то, а не купить. В те времена, когда люди покупали, мой отец продавал книги в кредит, на длительный срок, но, как бы долго мы ни ждали, счета не оплачивались. А потом умер пожилой джентльмен, библиотеку которого мой отец долгое время описывал и который задолжал ему крупную сумму, на которую отец полагался. Его наследники поссорились из-за завещания, и ни одна из сторон не пожелала оплатить счет моего бедного отца: пусть суд решит, кому платить, сказали они. В городе ходили слухи, что судебный процесс займет годы и что у моего отца больше нет ни гроша за душой. Некоторые торговцы поговаривали о том, чтобы подать на него в суд, потому что мы уже были очень много должны, и все нам отказывали в кредите. И мы жили в ужасной бедности, продавая кое-какие вещи, и едва сводили концы с концами. Потом один лондонский книготорговец, у которого мой отец когда-то купил несколько замечательных, дорогих книг по архитектуре и тому подобному для джентльменов, которые еще не успели расплатиться, приехал и, увидев, как у нас обстоят дела, сказал, что ему нужны его деньги. А в то же время надо было вносить арендную плату и платить налоги, и хотя один из джентльменов написал из Ирландии, что оплатит наш счет в первый день квартала, ему никто не поверил, и никто больше не хотел одалживать нам ни гроша. Было ясно, что мой отец очень скоро окажется в долговой тюрьме, поэтому я отправился в Херефорд[75] – на сборный пункт, как они это называют, – и записался добровольцем в военно-морской флот; там на меня посмотрели довольно подозрительно, но найти людей было очень трудно, поэтому мне выплатили вознаграждение, – сумму, которой хватило на год скромной жизни и оплату всех долгов, – и я отправил их домой с человеком, которого хорошо знал. А потом небольшую группу завербованных...

– О, сэр, прошу вас, – воскликнула Полл, вбегая. – доктор Джейкоб говорит, что с капитаном Хобденом случился припадок, и, пожалуйста, не могли бы вы подойти и взглянуть на него?

Было ясно, что Джейкоб, хотя и был опытным врачом на суше, недостаточно долго служил в море, чтобы мгновенно диагностировать алкогольную кому, – состояние, нередкое для офицеров на кораблях Его Величества, которым (в отличие от матросов) разрешалось приносить на борт любое количество вина и крепких напитков, в зависимости от их предпочтений и финансовых возможностей. И в любом случае, он лечил чаще всего евреев, которые пьют очень мало, и мусульман, которые – по крайней мере теоретически, – вообще не пьют.

Двое матросов, обмениваясь восхищенными и завистливыми взглядами, отнесли Хобдена в койку, где он лежал неподвижно, еле дыша, и лицо его не выражало ничего, кроме обычного недовольства.

– Что ж, мы можем оставить страдальца, – сказал Стивен. – Или, скорее, будущего страдальца; есть какое-то слово для обозначения этого утреннего состояния, но оно ускользает от меня.

– Похмелье, – сказал Джейкоб. – Очень отвратительное состояние, с которым я редко сталкивался.

Стивен вернулся в капитанскую каюту, где обнаружил Джека, диктующего письмо своему секретарю, а мистер Кэндиш, казначей, сидел рядом с кипой ведомостей, которые нужно было проверить и подписать. В любом случае, приближалось время вечернего обхода, который сейчас ограничивался парой запущенных случаев уретрита и недержания мочи, и когда он закончил с этими пациентами, то сказал Джейкобу:

– Я займусь перевязкой Дэниела вместе с Полл, если вы хотите посидеть со своим коматозным пациентом и сделать записи о пульсе, частоте дыхания и чувствительности к свету.

Перевязка была несложной, но Полл, проведя рукой по плечу Дэниела, воскликнула:

– А вот и он, сэр!

– Отличная работа, Полл, – сказал Стивен. – вот и он. Принеси мне ланцет и тонкие щипцы, и мы его тут же достанем, – Полл выбежала и тут же вернулась. – Вот, – сказал он Дэниелу, показывая ему осколок кости. – Теперь рана заживет быстро и безболезненно. Поздравляю – и вас, Полл, тоже. Итак, – продолжал он, когда Полл, покраснев, опустила голову и унесла использованные бинты и инструменты. – некоторое время назад вы рассказывали мне о красоте и очаровании чисел. Как вы думаете, можно ли это сравнить с удовольствием от музыки?

– Возможно, так оно и есть, сэр, но я слышал ее так мало, что вряд ли смогу дать вразумительный ответ. А что касается этого осколка, сэр, – Он поднял его. – возможно, мои кости подобны шаткому рангоуту, который вот-вот развалится, потому что несколько лет назад у меня как раз такой осколок уже выходил. Я служил на "Болтуне", шестнадцать пушек, и мы изо всех сил гнались за французским капером, вышедшим из Ла-Рошели и захватившим в заливе два судна вест-индской компании; он направлялся домой, тяжело нагруженный, со всем, что мог на них забрать, и наш шкипер не жалел судно и команду, и хотя дно у нас сильно обросло после многонедельного плавания в Бенинском заливе, мы уже догоняли их, когда потеряли грот-брам-стеньгу. Я был наверху, и упал вместе с ней. Долгое время я был без сознания, а когда пришел в себя, то обнаружил, что мои товарищи безутешны. Француза мы, конечно, не догнали, но его на следующее утро захватил "Дельфин" и отвел в Дартмут. Судно сразу же конфисковали, и призовые за груз, корпус, пленных и все остальное составили 120 000 фунтов стерлингов с какими-то пенсами. Сто двадцать тысяч фунтов, сэр! Можете себе представить такую сумму?

– Только с большим трудом.

– А так как у нас был большой недокомплект после лихорадки в Бенинском заливе, мои полторы доли составили бы 768 фунтов. Семьсот шестьдесят восемь фунтов! К счастью, они не сказали мне об этом, пока я не оправился от своей тяжелой раны, – как раз когда мне брили голову, осколок кости, о котором я вам говорил, проткнул мне кожу головы, – иначе, думаю, я бы сошел с ума. Но даже и тогда меня эта сумма даже по ночам преследовала. Семьсот шестьдесят восемь фунтов. Это не было какое-то прекрасное простое число или чем-то в этом роде; и это, конечно, не было тем, что люди обычно называют состоянием; но для меня это стало бы или, скорее, должно было стать свободой от тяжелого труда и, прежде всего, свободой от постоянного беспокойства, которое так отравляет жизнь обычных людей, – страх потери работы, потери клиентов, даже потери свободы. Под пять процентов это приносило бы 38 фунтов и 8 шиллингов в год, или 2 фунта 18 шиллингов и 11 пенсов стерлингов в месяц – лунный месяц, как это принято на флоте; в то время как даже умелый моряк получает не больше 1 фунта 13 шиллингов и 6 пенсов в месяц. Нет, это нельзя было бы назвать богатством, но это означало бы спокойную жизнь дома, где я бы читал и изучал математику, а иногда ловил рыбу, – раньше я любил рыбачить. Боже милостивый, когда я думал об этом своем потерянном рае, я все не мог отделаться от мыслей об этих 768 фунтах стерлингов и о том, сколько в них было было крон, фартингов или пенни, так что уже был на грани безумия, хотя, конечно, для этого были и другие причины, ведь лихорадка била меня примерно через день. Но, Господи, сэр, я так жестоко злоупотребляю вашим безграничным терпением, жалея себя и так много болтая.

– Вовсе нет, Джон Дэниел, но все же, пожалуйста, расскажите мне вкратце о призовых деньгах на военно-морском флоте, а потом я должен идти. Я так много о них слышал, но никогда не задумывался о принципах их распределения.

– Что ж, сэр, капитан получает две восьмых от стоимости приза; но если он действует под командованием адмирала, он должен отдавать ему треть своей доли; потом лейтенанты, штурман и капитан морской пехоты имеют равные доли от одной восьмой; дальше лейтенанты морской пехоты, хирург, казначей, боцман, канонир, плотник, помощники штурмана и священник делят поровну еще одну восьмую часть; оставшуюся половину делят между членами команды, хотя и не поровну: мичманам – по четыре с половиной доли, таким чинам, как кок и так далее, – по три; матросам, умелым и обычным, – по полторы, нестроевикам и слугам – по одной, а юнгам – по половине доли каждому.

– Благодарю вас, мистер Дэниел, я постараюсь это запомнить. А пока я попрошу Полл устроить вас поудобнее, и спокойной вам ночи.

Если мыс Бон Стивена разочаровал, то об Алжире и одноименной бухте этого нельзя было сказать. Коммодор Обри послал одного из юнг, которых бывшие товарищи по плаваниям навязали ему в Гибралтаре, – коротконогого, длиннорукого мальчишку, очень похожего на обезьянку, – разбудить Стивена Мэтьюрина на рассвете и просить его немедленно подняться на палубу, – хоть в ночной рубашке, или в халате, или в чем угодно, но главное поскорее.

– Боже, какая прелесть, – воскликнул он, поднимаясь по трапу на шканцы и щурясь от яркого света. Тэк помог ему преодолеть последнюю ступеньку, повторяя:

– Смотрите! Ну, смотрите же!

– Где?

– На правой скуле, примерно в кабельтове на правой скуле.

Сильные руки матросов мягко развернули его, ночная рубашка развевалась на ветру, и тут он увидел прекрасную стаю белых цапель, снежно-белых, так близко, что он мог разглядеть их желтые лапы, а чуть дальше – другую, еще более многочисленную, и все они летели на север, предположительно к какому-нибудь болоту на Балеарских островах. И вместе с первой стаей летел блестящий ибис, казавшийся нелепо черным при таком освещении и в такой компании, постоянно издававший недовольный крик, нечто среднее между карканьем и кряканьем; время от времени он с громким криком пролетал перед ведущими птицами.

У Стивена сложилось впечатление, что ибис был крайне возмущен поведением белых цапель: действительно, столь поздняя миграция, в самом разгаре мая, была необъяснимой, неразумной, противоречила всем устоявшимся обычаям. Однако эти прекрасные белые птицы не желали его слушать, и вскоре ибис, издав последний крик, покинул их и изо всех сил поспешил к другой стае, которая, возможно, прислушалась бы к его совету.

Но Стивен так и не узнал, чем все закончилось, потому что Джек повел его на нос по правому борту, – корабль шел под нижними парусами и фока-стакселем, – и оттуда он увидел бескрайнее ярко-синее море и огромный конвой, включавший, вероятно, сотню торговых судов под британскими, голландскими, скандинавскими и американскими флагами, собравшихся из Триполи, Туниса и других портов дальше к востоку. С наветренной стороны их охраняли посланные Джеком два корвета и шлюп, а еще дальше наметанный глаз моряка мог различить несколько длинных, низких пиратских судов, выжидающих удобного момента для атаки.

– Это дает некоторое представление о размахе морской торговли, вы не находите? – спросил Джек. – Потрясающее зрелище. Но подойдите к этому борту, и вы увидите совсем другую картину, – Он отодвинул фока-стаксель и провел Стивена к кат-балке по левому борту, где они остановились, глядя на еще более глубокую синеву моря и африканский берег. С борта "Сюрприза" уже была видна вся бухта, и теперь восходящее солнце осветило сначала горы за городом и по обе стороны от него, – ярко-зеленые после весенних дождей, – а затем, через несколько мгновений, великолепные здания на вершине высокого, ровно закругленного холма, на котором был построен город. – Это Касба, дворец дея, – сказал Джек.

Яркий свет утреннего солнца опускался все ниже, высвечивая бесчисленные белые дома с плоскими крышами, построенные очень близко друг к другу, высокие минареты, узкие улочки, несколько пустых пространств, которые, вероятно, оказались бы большими площадями, если бы можно было увидеть их сверху. Дома рядами тянулись по склону, спускаясь все ниже и ниже к огромной каменной стене, порту, огромному молу и внутренней гавани.

– Этот город действительно впечатляет, в нем есть какая-то необъяснимая красота, – сказал Стивен. – Я бы хотел узнать его получше.

– Да, – сказал Джек. – А когда мы подплывем поближе, я попрошу доктора Джейкоба сойти на берег и посетить британского консула, чтобы убедиться, что если я, командуя военным кораблем, отсалютую замку, то будет дан подобающий ответ. И если ответ будет утвердительным, что почти наверняка, то ему следует узнать, сможет ли он организовать вам встречу с деем как можно скорее.

– Если вы не возражаете, брат мой, я лучше поеду сам, а доктор Джейкоб будет меня сопровождать. У меня есть письмо, которое нужно вручить консулу лично. Вы ведь дадите нам "Рингл", для большей солидности?

– Разумеется, но в таком случае вам, возможно, придется подождать вечернего бриза, с которым вы сможете выйти обратно. В бухте Алжира ветер почти всегда с моря.

Несмотря на предсказание Джека, именно солидный "Рингл" доставил их на берег. Было решено, что его шлюпка должна отплыть обратно как можно скорее с ответом консула о салюте, а "Рингл" будет у мола ждать Стивена и попутного ветра. Шхуна изящно вошла в порт, торжественно подошла к молу и пришвартовалась там к восхищению всех зрителей, но этим солидность прибывшей делегации и ограничилась. Доктору Мэтьюрину удалось ускользнуть от бдительности Киллика, который предположил, что оба доктора поднялись на борт шхуны только для того, чтобы повидаться со своими друзьями, и который не обратил внимания на его поношенный черный сюртук, расстегнутые на коленях бриджи и мятый шейный платок, запачканный кровью от недавнего бритья. Кроме того, у самого Киллика утро выдалось не самое удачное. Полагаясь на свой авторитет стюарда капитана, он толкнул Билли Грина, помощника оружейника, когда тот шел ему навстречу вдоль борта, и Грин в ответ пихнул его с такой силой, что Киллик провалился между ростровыми балками на шкафут, упав на двух матросов, которые там работали, и разбросав их инструменты. Когда Киллик обратился с упреком к Грину, тот рявкнул что-то вроде "Ты и твой проклятый рог единорога", и матросы набросились на него с тычками и тумаками, а один из них пригрозил ему свайкой, обозвав его "чертовой жабой" и заметив, что такому невезучему сукиному сыну лучше было бы заткнуться и прекратить свой гнилой базар. И хотя вахтенный офицер очень скоро положил конец этой стычке, Киллик осознал, что все присутствующие по-прежнему настроены против него.

Он был зол и расстроен. Но он разозлился и расстроился бы еще больше, если бы увидел доктора Мэтьюрина, шагавшего по молу с Джейкобом и одним из юнг с "Рингла" в удобных, но сильно поношенных туфлях со стоптанными каблуками, которые у него отобрали, но недостаточно хорошо спрятали. Его вид – в сбившемся набок парике и синих очках на носу – совершенно не делал чести фрегату, и его спутник выглядел ненамного лучше. На докторе Джейкобе была довольно старая одежда, характерная для восточного или западного Средиземноморья: серый кафтан со множеством обтянутых тканью пуговиц, серая ермолка и серые же туфли без каблуков.

– Это действительно очень впечатляющая стена, – сказал Стивен.

– Двенадцать метров высотой, – отозвался Джейкоб. – Когда-то давно я измерил ее шнуром, причем дважды.

Они вошли в город через сильно укрепленные ворота, и, к удивлению Стивена, никаких формальностей соблюдено не было: турецкие стражники лишь посмотрели на них с любопытством, но после краткого заявления Джейкоба, что они с английского корабля, кивнули и отошли в сторону. Они миновали несколько узких улочек и оказались на маленькой площади с миндальным деревом, и юнга с "Рингла" закричал:

– О, сэр, сэр! Это же верблюд!

– Да, верно, – сказал Джейкоб. – Верблюдица, – И он повел их мимо животного, через еще один лабиринт улочек, на другую площадь, побольше. – Это невольничий рынок, – заметил он будничным тоном. – но до позднего вечера здесь не будет ни торговцев, ни их товара, и вам стоит запомнить все повороты, которые мы совершаем, поскольку вам придется искать дорогу обратно одному.

– Да, сэр, – ответил мальчик, но почти в тот же миг, несмотря на слова Джейкоба, они увидели усталого старого раба, который медленно шел через рынок к фонтану, неся в руках свою цепь, и это так поразило юнгу, который уставился на него во все глаза и даже вернулся немного назад, чтобы лучше его рассмотреть, что Стивен решил попросить консула дать какому-то слуге задание показать ему обратную дорогу к молу. Они вышли на еще одну широкую прямоугольную площадь, и Джейкоб показал на дом, в котором когда-то жил.

– Я жил в нем с подругой, дочерью последнего потомка очень древнего рода гуннов, но, к сожалению, мы не оправдали ожиданий друг друга. В углу слева есть кофейня, где мы вполне можем посидеть в тени и выпить чашечку кофе, потому что дальше нам предстоит подняться примерно на пятьсот ступенек почти к самой Касбе. Зайдем?

Они вошли, и после вежливых приветствий Джейкобу и Стивену было предложено сесть на кожаные подушки, которые лежали вокруг столика высотой сантиметров двадцать, у входа в переполненную лавку (где также продавались гашиш и табак), а обрадованный юнга уселся просто на землю.

– Может быть, молодой человек предпочтет шербет? – предположил Джейкоб.

– О да, сэр, с вашего позволения, – сказал молодой человек и с наслаждением начал пить, глядя на целую вереницу верблюдов, которые медленно проходили мимо, нагруженные гибкими корзинами, набитыми финиками и покрытыми пальмовыми листьями.

Людей на улице становилось все больше: в основном, мавры, но было много и чернокожих африканцев, а некоторые, по словам Джейкоба, были евреями разного толка, греками и ливанцами. Но когда, выпив по второй чашке кофе и шербета, они отказались от предложенного кальяна и начали подниматься в гору, то обнаружили, что на ступенях было довольно пусто.

– Сегодня у мусульман какой-то праздник или пост, раз столько людей сидят дома? – спросил Стивен. – Я всегда думал, что Алжир – многолюдный город.

– Так оно и есть, обычно, – ответил Джейкоб. – Я думаю, что все, кто мог, переехали за город или в близлежащие деревни. Я слышал, как люди, сидевшие позади нас, говорили о том, что, вероятно, город ожидает обстрел со стороны английского флота; и я никогда раньше не видел такой пустоты на рынках, даже во времена чумы, – Говоря это, он уже задыхался и, пройдя несколько шагов, указал на нишу и сказал: – Вот где я обычно сижу, когда поднимаюсь к Касбе.

Они втроем уселись на каменную скамью, отполированную бесчисленными задами усталых путников, и вскоре юнга воскликнул:

– О, сэр! Видите этих ужасно огромных птиц?

– Конечно, – сказал Стивен. – Это, видите ли, cтервятники, обыкновенные бурые... – Он осекся, не желая разочаровывать парня, и добавил: – Но они великолепно летают. Смотрите, как они кружатся!

– Я увидел стервятника, – сказал юнга, скорее самому себе, но с бесконечным удовлетворением.

Еще двести ступеней, и Джейкоб свернул направо.

– Вот и консульство, – сказал он, указывая на внушительных размеров здание с садом финиковых пальм. – Не хотите ли еще раз перевести дух, прежде чем войти?

Стивен нащупал в кармане письмо из министерства, услышал успокаивающее шуршание и сказал:

– Не стоит, давайте не будем терять ни минуты. Молодой человек, подождите нас здесь, в тени пальмы, хорошо?

Они с Джейкобом вошли в боковую дверь, очевидно, предназначенную для деловых посетителей, и обнаружили в кабинете молодого человека, который сидел, закинув ноги на стол.

– Кто вы такие, черт возьми? – спросил он. – И что вам нужно? Попавшие в беду подданные британской короны, как я посмотрю.

– Меня зовут Мэтьюрин, доктор Стивен Мэтьюрин, хирург военного фрегата "Сюрприз", и я хотел бы встретиться с консулом, для которого у меня есть письмо и устное сообщение.

– Не можете вы с ним встретиться. Он болен. Дайте мне письмо и передайте сообщение, – сказал молодой человек, но ноги со стола так и не снял.

– Письмо из министерства и может быть отдано только лично в руки консулу. Сообщение тоже может услышать только он сам. Если хотите, можете показать ему мою визитную карточку, и он решит, принимать меня или нет, – Он достал визитку, написал карандашом несколько слов на обороте и положил ее на стол. Молодой человек изменился в лице и сказал: – Я поговорю с ее светлостью.

– Доктор Мэтьюрин, – вскричала, вбегая в комнату, удивительно красивая женщина лет тридцати пяти или около того. – Вы, наверное, меня не помните, но мы встречались в Сьерра-Леоне, когда Питер был в штате бедного губернатора Вуда. На обеде мы сидели по разные стороны стола. Конечно, вы можете поговорить с консулом... Я уверена, вы не будете возражать, что он примет вас в постели, – это все подагра, и он так жестоко страдает... – Ее глаза наполнились слезами.

– Дорогая леди Клиффорд, я прекрасно вас помню. На вас было жемчужно-серое платье, и, как заметила миссис Вуд, оно вам очень шло. Могу я представить своего коллегу, доктора Джейкоба? У него больше опыта, чем у меня, в лечении ишиаса и подобных заболеваний, и он, возможно, сталкивался с подобными случаями.

– Очень рада познакомиться, сэр, – сказала леди Клиффорд и повела их наверх, в спальню, в которой царил унылый беспорядок.

– Доктор Мэтьюрин, прошу меня извинить, что принимаю вас в таком виде, – сказал консул. – но я не решаюсь встать: приступ только что закончился, и я очень боюсь его повторения... – Он вежливо, но вопросительно посмотрел на Джейкоба. Стивен объяснил его присутствие и указал на полное доверие к нему со стороны министерства, а затем передал письмо, которое было у него с собой. Сэр Питер приветливо улыбнулся Джейкобу, извинился перед Стивеном и сломал печать. – Что ж, – сказал он, откладывая письмо. – все предельно ясно. Но, мой любезный сэр, полагаю, ситуация сильно изменилась. У вас были новости из Алжира с начала апреля?

Немного подумав, Стивен ответил:

– Не было. Между этим портом и Дураццо мы останавливались только в Пантелларии, где они нам ничего не могли сказать, ни хорошего, ни плохого, – только то, что ни один хуарио не заходил туда и не проходил мимо и что ни одно такое судно не смогло бы выжить в том яростном шторме, который обрушился на нас. Мы также не получали вестей с других судов, хотя коммодор Обри, возможно, прямо сейчас совещается с кем-нибудь из капитанов, которых он послал сопровождать торговые суда с востока... И, сэр, прежде чем продолжить, могу я выполнить одно из своих поручений? Коммодор просил меня узнать у вас, ответите ли вы нужным образом, если он зайдет в порт, – возможно, с частью своей эскадры, – и отдаст салют замку?

– О, Боже милостивый, да, в этом нет никаких сомнений, – после того, какой переполох он устроил на Адриатике.

– Тогда могу я вас попросить дать нам слугу, который покажет нашему юнге дорогу обратно к молу? Ему нужно передать сообщение коммодору, но он впервые увидел другой город после того, как покинул Стоу-он-Волд[76], и все время глазеет по сторонам, и я боюсь, что он может окончательно заблудиться.

– Конечно. Я отправлю одного из своих охранников, степенного седобородого турка, – ответил консул. Он позвонил, и когда пришел охранник, велел ему отвести юнгу к молу с запиской "На салют ответят", которую написал Стивен.

– О, Господи, – сказал консул, осторожно откидываясь на подушки. – мы тут слышали такие истории о том, как французы присоединялись к вам, как французы тонули, как пострадали алжирские суда, как десятки верфей были охвачены пламенем. В море сейчас только корсары с востока, а все местные заперты во внутренней гавани. Но вернемся к сути дела: если у вас не было последних новостей отсюда, вы не могли знать, что ситуация полностью изменилась и что мое влияние на дея больше не имеет значения. Он был задушен янычарами, а несколько дней спустя они избрали новым деем своего нынешнего агу, Омара-пашу. Я едва с ним знаком. Его мать была турчанкой, и он одинаково свободно говорит по-турецки и по-арабски, и немного по-гречески, хотя не умеет читать и писать, но у него репутация умного человека с очень сильным характером, что, должно быть, правда, иначе его бы не выбрали.

– Меня очень тревожит то, что вы рассказываете. А есть ли у вас новости о союзниках?

– Насколько я понимаю, русские и австрийцы все еще очень медленно продвигаются вперед. Они до сих пор разделены огромными пространствами с горами, реками и болотами, а также сильным взаимным недоверием.

– Как вы думаете, сэр, можно ли будет в ближайшее время организовать встречу с новым деем? Возможно, завтра?

– Боюсь, что нет. Ни сейчас, ни в ближайшем будущем. Дей охотится на льва в Атласе, это его любимое занятие, а его визирь, если и не с ним, – охота на льва ему не по вкусу, – то в ближайшем удобном оазисе.

– Господин консул, – сказал Стивен после небольшой паузы. – не кажется ли вам, что для такого узурпатора неразумно отправляться охотиться на львов через несколько недель после прихода к власти и, таким образом, оставлять свою столицу беззащитной для врагов и соперников, которые неизбежно должны были появиться после переворота?

– Согласен с вами, это кажется абсурдным, но Омар – особенный человек. Он вырос среди янычар и знает их вдоль и поперек, и несмотря на свою неграмотность, он очень успешно руководил тем, что можно было бы назвать разведывательной службой бывшего аги. Я считаю, что он совершает это путешествие по Атласу, чтобы узнать, кто из янычар начнет объединяться в группы в его отсутствие. У него повсюду есть осведомители, и я убежден, что, когда он сочтет момент подходящим, он тихо вернется, соберет тех, кто предан его интересам, и снесет десяток честолюбивых голов.

Джейкоб, до сих пор не принимавший никакого участия в разговоре, если не считать кивков и улыбок, свидетельствовавших о его внимании, при этих последних словах решительно произнес:

– Да, я тоже так думаю.

– Скажите, сэр, – спросил Стивен. – насколько влиятелен визирь?

– Мне кажется, что его влияние очень велико. Он возглавляет администрацию нынешнего дея и является его главной опорой; это очень умный и образованный человек с большими связями в Константинополе. Хотя, как вам известно, деи уже давно только номинально подчиняются Блистательной Порте, титулы, ордена и награждения от султана имеют здесь вполне реальную ценность, особенно для таких людей, как Омар, и, кроме того, Хашин знаком с многими высокопоставленными людьми в мусульманских государствах Африки и Леванта. Добавлю, что он свободно говорит по-французски.

– В таком случае, – сказал Стивен. – мне кажется, нам с доктором Джейкобом следует как можно скорее отправляться в Атлас и встретиться если не с самими деем...

– Обращение к самому дею без официального статуса или прежнего знакомства противоречило бы местному этикету. Могу я посоветовать вам обратиться к визирю?

–... то с визирем, чтобы сделать все, что в наших силах, для предотвращения отправки золота, которое может очень сильно повредить нашему положению в этой войне. Вы полагаете, что его нельзя подкупить?

– Честно говоря, я не знаю. Но в этих местах, как вам прекрасно известно, к подаркам всегда относятся благосклонно. Я видел, что он носит на своем тюрбане аквамарин. Ох, ох... – консул нагнулся вперед, и его лицо исказилось от боли. Они перевернули его на бок, раздели, осмотрели и нашли источник спазма. Джейкоб уже собирался открыть дверь, когда появилась крайне встревоженная леди Клиффорд. Джейкоб спросил, как пройти на кухню, приготовил очень горячую припарку, приложил ее пациенту и вышел в город, вскоре вернувшись со склянкой настойки опия.

– Лауданум, – прошептал он Стивену, который кивнул и попросил принести ложку; приподняв голову бедного консула, он дал ему дозу лекарства и осторожно уложил его обратно.

Через некоторое время консул произнес:

– Благодарю вас, господа. Я уже чувствую, как боль уходит... Боже, какое облегчение! Моя дорогая Изабель, у меня никогда не было такого короткого приступа. Как ты думаешь, не могли бы мы все выпить по чашечке чая или кофе, если эти джентльмены его предпочитают?

Когда они пили чай, во внутренней гавани через совершенно равные промежутки времени раздались выстрелы из орудий, всего двадцать один: это коммодор Обри салютовал замку. И едва эхо двадцать первого выстрела затихло на стенах, башнях и батареях порта Алжира, как все укрепления, обращенные к морю, ответили оглушительным грохотом, где один залп сливался с другим, поднимая поистине чудовищные клубы порохового дыма, поплывшего над водой.

– Боже мой! – воскликнула леди Клиффорд, отнимая руки от ушей. – Я никогда раньше не слышала ничего подобного.

– Это новый ага проявляет свое усердие. Если бы он не выстрелил из всех имеющихся орудий, дей бы его посадил на кол.

– А сколько всего орудий салютовали, как вы считаете? – спросил Стивен.

– От восьмисот до тысячи, – сказал консул. – Некоторое время назад я пытался их посчитать, но моего человека остановили как раз перед батареей Полумесяца, что было для него только лучше, поскольку там на цепях держат львов и леопардов, с которыми могут справиться только сами артиллеристы. Насколько я помню, он досчитал до восьмисот сорока. Я могу вам передать копию составленного им списка, если вам это интересно.

– Спасибо, сэр, вы очень любезны, но я бы предпочел не рисковать тем, что меня застанут с такой бумагой, – это почти верная гарантия того, что меня посадят на кол, а затем скормят львам и леопардам. Кроме того, в том путешествии, которое мы планируем, мы сможем увидеть львов и леопардов в их естественной среде обитания. Если вы не слишком устали, сэр, после этого жестокого приступа, – похожего на случай ишиаса, но который может оказаться, я бы не сказал легким, но, по крайней мере, более скоротечным и менее опасным заболеванием, – если вы не слишком устали, давайте поговорим о средствах, пункте назначения, мулах и даже, Боже сохрани, верблюдах, охранниках, припасах и всем остальном, о чем вы сочтете нам нужным рассказать, исходя из вашего гораздо более богатого опыта.

– Я совсем не устал, благодарю вас, после вашего чудесного лекарства, превосходной припарки, которая все еще меня так приятно согревает, и, прежде всего, таких утешительных слов. Но, полагаю, вы не упомянули, что вам нужен драгоман?

– Нет. Доктор Джейкоб с детства говорит на арабском и турецком языках.

– О, отлично, – сказал консул, поклонившись. – Так даже лучше. Что касается средств, то, конечно, консульство может выдать вам тысячу фунтов, если вы считаете, что путешествовать с таким количеством золота безопасно. А что до пункта назначения и, конечно, необходимого проводника, то нам нужно взглянуть на карту. Несомненно, можно будет нанять лошадей, вьючных мулов, а на некоторых участках, полагаю, и верблюдов; я поговорю со своим старшим конюхом. Охрана, возможно, и не так уж необходима, поскольку дей и его сопровождающие совсем недавно прошли этим же путем, но мне было бы жаль отправлять вас в путь без нее.

– Могу я замолвить слово за турок? – спросил Джейкоб, во второй раз приняв участие в беседе. – Может, они и не блистают как правители, но обычные турки кажутся мне вполне хорошими людьми. Я часто с ними путешествовал в Леванте.

– Я вполне с вами согласен, сэр, – ответил консул. – Из своего опыта могу сказать, что турки – люди слова. Большинство моих охранников – турки. И мне как раз пришло в голову, что один из наших людей очень хорошо знает ближнюю к нам часть Атласа. Когда он не работал здесь над отчетами, записями и корреспонденцией, он охотился на огромного дикого кабана и других животных. И он был особенно хорошо знаком с местностью вокруг Шатт-эль-Хадны, куда, как я полагаю, дей и намеревается отправиться.

– Вы говорите о молодом господине, который нас встретил?

– О, что вы, нет. Джентльмен, о котором я упомянул, был секретарем консульства. Мне так жаль, что вам пришлось иметь дело с этим юношей: большинство алжирских чиновников уехали из города со своими семьями, и мне пришлось посадить за конторку его. Он сын моего близкого и, к огромному сожалению, уже покойного друга. Он совершенно не похож на своего отца, его выгнали из школы за пьянство и лень, – выгнали, хотя ее закончили его отец и дед. Так как его семья хотела, чтобы он сделал дипломатическую карьеру, – ведь его отец был послом в Берлине и Петербурге, – они упросили меня взять его сюда на некоторое время, чтобы он мог освоить хотя бы азы такой службы; его матери, благослови ее Господь, дали понять, что в магометанских странах не разрешается пить ни вино, ни крепкие спиртные напитки, ни даже пиво. Нет, что вы. Бывший секретарь, о котором я говорил, – ученый, а также охотник и ботаник.

– Как вы думаете, он согласится проделать с нами хотя бы часть пути?

– В мыслях он, несомненно, последует за вами. Но гигантский дикий кабан, которого он ранил, так изуродовал ему ногу, что началась гангрена, и ее пришлось отрезать. Но он вам точно посоветует совершенно надежного проводника.

– Каким приятно знакомым, даже домашним все это кажется, – сказал Стивен Мэтьюрин. – Они сидели рядом на высоком, поросшем травой склоне, откуда открывался вид на местность, которую они уже прошли: Стивен слева, Джейкоб посередине, а справа их совершенно надежный проводник. – Те же виды ладанника, тимьяна, розмарина, различные ракитники, те же душистые пионы, растущие тут и там на осыпях, те же невзрачные камнеломки, пыреи и каменки.

– Господин сказал "домашним"? – спросил проводник с недовольством в голосе. Он уже давно сотрудничал с консульством, и его английский был на удивление хорошим, но он так привык к тому, как иностранцы восхищаются чудесами его страны, что отсутствие такого восхищения его разозлило.

– Полагаю, что да, – сказал Джейкоб.

– У него дома есть такие огромные птицы? – Он указал на группу белоголовых грифов, круживших в восходящем потоке воздуха.

– О, да, – ответил Стивен. – У нас много видов стервятников: бородатые, бурые и обыкновенные.

– Орлы?

– Разумеется, несколько видов.

– Медведи?

– Конечно.

– Кабаны?

– Этих, увы, даже слишком много.

– Обезьяны?

– Само собой.

– Скорпионы?

– Под каждым плоским камнем сидят.

– Где же находится дом господина? – спросил разгневанный проводник

– В Испании.

– А, Испания! Мой прапрапрадедушка был родом из Испании, из маленькой деревушки недалеко от Кордовы. У него было почти шестнадцать акров орошаемой земли и несколько финиковых пальм: просто рай.

– Да, там прекрасные места, – сказал Стивен. – а в самой Кордове до сих пор стоит мечеть Абд-ар-Рахмана[77], подобной которой нет в западном мире.

– Завтра, сэр, – сказал гид, наклоняясь вперед и поворачиваясь, чтобы Джейкоб не заслонял от него собеседника. – я надеюсь показать вам льва или леопарда, а, может быть, с Божьего благословения, их обоих, или, по крайней мере, их следы у ручья Арпад, впадающего в Шатт, где, несомненно, сейчас располагается лагерь дея.

– Нам пора, – сказал Джейкоб. – Солнце уже близится к горам.

Они присоединились к остальным и, когда удалось преодолеть нежелание верблюдов вставать, двинулись дальше, следуя по довольно хорошо проторенной дороге вверх, через холодный перевал и вниз к полям Хадны, последней деревни перед оазисом, откуда было недалеко до Шатта и необитаемых просторов. Когда они добрались до нее, уже сгустились сумерки, и они едва заметили фигурку маленькой девочки в синих одеждах, которая ждала за колючей изгородью; но она их хорошо видела и, когда они вышли на прямую дорогу, позвала: "Сара!"

При этих словах высокий, тощий верблюд – на редкость уродливое, неуклюжее и сварливое создание, которое перенесло Стивена через широкий участок сланца и песка, – перешел на неуклюжий бег и, добежав до ребенка, склонил свою огромную голову, давая себя обнять. Верблюды были из этой деревни, и они отправились на свои обычные места еще до того, как их нехитрый груз был отвязан, а охрана и слуги установили палатки. Стивена и Джейкоба отвели в дом старосты, где их угостили кофе и печеньем, намазанным теплым медом, который, несмотря на все их усилия, иногда капал на красивые ковры, на которых они сидели.

Джейкоб чувствовал себя как дома: он говорил ровно столько, сколько требовалось, выпил нужное количество крошечных чашечек и раздал обычные маленькие подарки, а затем, благословив дом, покинул его в сопровождении Стивена. Когда они пересекали темный двор, направляясь к своей палатке, то не без удовольствия услышали вой гиены.

– Когда я был мальчиком, я часто им подражал, – сказал Джейкоб. – И иногда они отвечали.

Следующий день выдался тяжелым, им приходилось идти то вверх, то вниз, но подъемов было все больше, а местность становилась более пустынной и каменистой, и довольно часто они вели лошадей на поводу. Теперь здесь было больше незнакомых растений, включая один вид пырея, который Стивен не мог с уверенностью идентифицировать, несколько черепах и удивительное количество хищных птиц, сорокопутов и небольших соколов, почти по одному на каждый куст или дерево средней величины, хотя местность была исключительно пустынной.

На вершине одного голого холма, пока турки разводили костер для приготовления кофе, Стивен наблюдал за африканским вороном с коричневой шеей, который летел по бескрайнему ясному небу и все время кричал своим резким глубоким голосом, обращаясь к своему спутнику, находящемуся по меньшей мере в километре впереди.

– Вот птица, которую я всегда хотел увидеть, – сказал он проводнику. – птица, которой нет в Испании.

Проводник обрадовался даже больше, чем Стивен ожидал, и провел своих подопечных примерно пятьдесят метров по тропе до того места, где скала круто обрывалась, а тропинка вилась все ниже и ниже, к сухой долине с маленьким зеленым пятнышком в ней – оазисом, в котором был единственный источник и который никогда не разрастался. За сухой долиной снова начинался подъем, но дальше, слева, сияла прекрасная водная гладь озера Шатт-эль-Хадна, питаемого ручьем, который едва можно было разглядеть справа, среди гор.

– Прямо внизу, перед плоскогорьем, видите всадника? – спросил Стивен, доставая свою маленькую подзорную трубу. – Разве он не боится упасть?

– Это Хафиз на своей быстроногой кобыле, – сказал Джейкоб. – Я послал его вперед сообщить визирю о нашем прибытии, пока вы любовались своим вороном. В этих местах принято так делать.

– Что ж, храни его Бог, – сказал Стивен. – Я бы не стал скакать вниз по этому склону с такой скоростью, разве что на крылатом Пегасе.

– Я тут кое о чем подумал, – сказал Джейкоб метров через двести, когда дорога перестала быть такой тяжелой, а оазис был заметно ближе. – так вот, я подумал...

–... что мы теперь на известняковых почвах, ведь растительность изменилась – тимьян, совсем другой ладанник?

– Конечно. Но мне также пришло в голову, что мне лучше будет представиться обычным драгоманом. Поскольку визирь в совершенстве владеет французским, в моем присутствии нет необходимости, и вам будет легче достичь взаимопонимания, общаясь наедине. Как, уверен, вы уже заметили, человек, которому приходится общаться сразу с двумя собеседниками, находится в несколько невыгодном положении и чувствует, что должен как-то самоутвердиться. Я так одет, что меня можно принять за кого угодно. Сами вы лучше справитесь, особенно если заручитесь его благосклонностью с помощью броши для тюрбана с лазуритом, очень эффектным кабункулом с золотыми вкраплениями, который подарил мне двоюродный брат-каинит, торговец из Алжира, – у него лавка рядом с аптекой. Он сказал мне, что в свите визиря есть еще один каинит, из Бени-Мзаб, каллиграф; и это еще одна причина, по которой я предлагаю в данном случае побыть драгоманом, не более.

– Могу я ее увидеть?

– Я покажу вам ее до того, как нас примут, когда передам рекомендательное письмо консула; вы сможете незаметно взглянуть на нее, поскольку она лежит в маленькой шкатулке на европейский манер, которая открывается и закрывается с щелчком.

– Полагаю, вы сами написали это письмо?

– Да, оно составлено на турецком языке, и в нем говорится, что ваша миссия носит личный, конфиденциальный характер и вы представляете министерство. В начале и в конце письма содержатся обычные комплименты, они занимают большую часть страницы.

– Очень хорошо. Это гораздо более публичная форма разведывательной работы, чем та, с которой я когда-либо сталкивался, и это лишит меня возможности выполнять многие другие обязанности такого же характера, но, безусловно, на карту поставлено очень многое.

– Вы правы, ставки действительно очень высоки.

Они выехали на ровную местность и теперь ехали молча, пока берберская куропатка с шумом не взмыла в воздух почти у них под носом, заставив лошадей пуститься вскачь, хотя после такого утомительного дня они сделали это без особого энтузиазма.

– А это, конечно, малая горлица? – спросил Стивен.

Доктору Джейкобу нечего было сказать по этому поводу, и он лишь произнес:

– Уверен, что вы правы, – и, повернувшись в седле, добавил: – Возможно, нам следует дать остальным возможность нас догнать, чтобы мы могли прибыть в достаточно представительном виде.

И они действительно выглядели довольно внушительно, турецкие охранники и их лошади вели себя подобающим образом, и они проехали по интенсивно возделанным полям оазиса, покрытым яркой зеленью под высокими финиковыми пальмами, вокруг центрального бассейна (с неизбежными болотными курочками) к низкому, просторному дому с амбарами и конюшнями.

– Это охотничий домик дея, – сказал Джейкоб. – Я был здесь однажды, еще мальчишкой.

Чиновник и несколько конюхов вышли из ворот, и чиновник произнес что-то, что Стивен принял за приветствие. Он также заметил особый взгляд, которым обменялись они с Джейкобом, – легкий и мимолетный, незаметный для тех, кто не знал Джейкоба так хорошо и кто не смотрел в этот момент в его сторону. Затем конюхи отвели лошадей и вьючных мулов на конюшни, а Стивен и Джейкоб вышли на передний двор.

– Это Ахмед бен Ханбал, заместитель секретаря визиря, – представил его Джейкоб. Стивен поклонился, и заместитель секретаря ответил ему тем же, приложив руку ко лбу и груди. – Сам секретарь сейчас с деем. Зайдем?

В необычном внутреннем дворике с колоннами, огороженном искусно сделанными коваными решетками, Джейкоб что-то сказал Ахмеду, который кивнул и поспешил прочь.

– Вот письмо, – сказал Джейкоб, передавая его. – а вот маленькая шкатулка в западном стиле.

Стивен открыл ее и с восхищением посмотрел на великолепный синий камень, размером и формой напоминающий разрезанное вдоль яйцо. Он улыбнулся Джейкобу, который сказал:

– Теперь я вас покину. Этот – как бы его назвать? – глашатай через пару минут выйдет из-за этой двери, – Он указал на нее кивком. – и представит вас визирю.

Пара минут тянулась довольно долго, и Стивен снова украдкой взглянул на камень: ему редко доводилось видеть такую чистую лазурь, а золотой ободок восхитительно сочетался с золотистыми крапинками внутри камня. Но вдруг в его голове всплыло очень болезненное сравнение. У Дианы был необыкновенный голубой бриллиант, с которым ее похоронили. Конечно, то был совершенно другой синий цвет, но он почувствовал, как его охватывает знакомый озноб, какое-то холодное безразличие практически ко всему, и он обрадовался тому, что дверь наконец открылась. Он увидел очень высокого седобородого мужчину, казавшегося еще выше из-за высокого белого тюрбана, который властно махнул ему рукой и прошел впереди него в комнату, где на низком диване, скрестив ноги, сидел мужчина средних лет в белых одеждах и курил кальян.

– Христианин, – сказал седобородый громким официальным голосом, очень низко поклонился и вышел, пятясь назад.

– Добрый день, сэр, – сказал Стивен по-французски. – У меня есть рекомендательное письмо к его высочеству дею от консула Его Британского Величества в Алжире, но прежде чем вручить его ему и выполнить остальную часть моей миссии, я счел нужным засвидетельствовать вам свое почтение и, возможно, если это будет уместно, показать вам письмо. Так как я узнал, что вы прекрасно говорите по-французски, я не стал брать своего переводчика.

Визирь встал, поклонился и ответил:

– Очень раз познакомиться, сэр. Прошу вас, садитесь, – Он похлопал по дивану. – я, как и вы, свободно говорю по-французски: это мой родной язык, поскольку одна из жен моего отца была из Марселя. И вы правы в том, что любой документ, предназначенный для дея, принято показывать его главному министру. Прошу вас, курите, если угодно, пока я буду читать.

Вежливость Стивена редко подвергалась такому испытанию, но, выбрав наименее изношенный мундштук для кальяна, он принялся курить, сохраняя всю видимость самообладания. Однако это продолжалось недолго, потому что визирь пропустил вступительную часть и еще более замысловатую концовку и сказал:

– В письме говорится о частной и конфиденциальной миссии, а поскольку дей всегда обсуждает со мной вопросы такого рода, возможно, если бы вы в общих чертах рассказали мне о ней, это сэкономило бы вам время и избавило от многих утомительных поездок. Боюсь, что у вас сегодня был тяжелый день.

– Разумеется. Но сначала позвольте мне вручить вам этот скромный знак моего личного уважения.

Он положил шкатулку так, чтобы до нее можно было дотянуться; визирь открыл ее, и выражение его лица изменилось; он осторожно вынул брошь и поднес ее к свету.

– О, что за камень! – воскликнул он. – Я никогда не видел ничего более совершенного. От всей души благодарю вас, любезный сэр. Я надену его на свой тюрбан в пятницу.

Стивен пробормотал подобающие случаю слова и, возвращаясь к их сегодняшней поездке, сказал, что, хотя физически она действительно была утомительной, но как натуралист-любитель он был вознагражден растениями, птицами и если не животными, то, по крайней мере, следами довольно крупных животных, которые он видел.

– Возможно, вы охотитесь, сэр?

– Да, сэр, в меру своих скромных возможностей.

– Я тоже, хотя это не идет ни в какое сравнение с мастерством его высочества, который, как вы, наверное, знаете, в настоящее время охотится на львов в долине Хадна. Но, возможно, когда мы обсудим этот вопрос и вы отдохнете, мы могли бы вместе поохотиться. Но теперь, сэр, – Он бросил последний взгляд на синий камень. – можем ли мы перейти к причине вашего присутствия – которому мы, безусловно, рады, – в этой глуши?

– Что ж, сэр, прежде всего, я должен сообщить вам, что британскому правительству стало известно о том, что несколько многочисленных шиитских конфедераций и братств на адриатическом и ионийском побережьях, а также в Сербии, поддерживающих Бонапарта, объединились, чтобы выступить на его стороне и сделать все возможное, чтобы предотвратить или хотя бы помешать соединению русской и австрийской армий, которые движутся на соединение с союзниками. Но для того, чтобы их вмешательство было эффективным, им нужно еще большее количество вооруженных людей; наемники хорошо вооружены, обучены и готовы на все, но они не будут действовать без оплаты. Повсюду в этой части света они искали очень крупную сумму денег, и, наконец, она была найдена. Марокканский правитель готов заплатить золотом за два месяца их работы, и совсем недавно из Дураццо в Алжир были отправлены гонцы с просьбой переправить это сокровище через море, чтобы они могли немедленно выступить в поход. Погода на море была такой, что они могли и не прибыть, но в любом случае правительство Его Британского Величества было бы очень огорчено, если бы этим людям была оказана какая-либо помощь.

Визирь смотрел на него с удивлением, хотя и благожелательно.

– Позвольте, мой дорогой сэр, – сказал он наконец. – человек вашего ума и проницательности не может верить этим диким россказням? Его высочество – очень ортодоксальный суннит, в то время как агитаторы в Герцеговине и других регионах, о которых я довольно часто слышал, – самые ярые шииты, и они обратились к печально известному шиитскому шейху в Марокко. Для них обратиться к такому дею-ортодоксу выходило бы за рамки разумного: это все равно, как группа кальвинистов просила бы помощи у Ватикана. Можно ли предположить, что наш дей стал бы поддерживать их, даже если бы он не ненавидел Бонапарта со времен его недостойного поведения в Яффо, Акко и Абукире и даже если бы он не восхищался королем Георгом, чей королевский флот недавно добился таких успехов в Адриатике, – королем, которому никто из алжирских правителей никогда добровольно не нанес бы оскорбление? Он и сам скажет вам об этом, когда вы его увидите; и я уверен, что его грубоватая, по-солдатски откровенная речь будет еще более убедительной, чем все, что я могу сказать. А сейчас позвольте мне заказать для вас успокаивающую ванну и вызвать моего личного массажиста, чтобы восстановить гибкость ваших конечностей; а потом, когда вы отдохнете, мы перекусим и отправимся на охоту. У меня есть два лондонских ружья, очень красивых, и здесь полно совсем не пуганных горлиц. А завтра рано утром я дам вам и вашему драгоману приличных лошадей и поручу вас одному из егерей дея, который отвезет вас по личной дороге его высочества через горы и лес на другой их стороне к реке Арпад, которая питает Шатт-эль-Хадна, показав вам всевозможные виды цветов, птиц, и зверей или их следы. Это большой охотничий заказник, куда обычные люди не допускаются без специального разрешения, а браконьеров сажают на кол. Последними дей посадил на кол пятерых юношей и одного гермафродита за один раз: он решил, что это послужит действенным предупреждением.

Рано утром Стивен и Амос Джейкоб отправились на юг через оазис, следуя по очень узким тропинкам между посевами (в основном ячмень и немного нута). Горлиц по-прежнему было много, но эта ночь выдалась на редкость дождливой, рассвет был туманным, и птицы предпочитали сидеть тихо, нахохлившись. Горлиц в этих местах действительно было в изобилии, а визирь и понятия не имел о стрельбе по летящим птицам, и как только Стивен это понял, он тоже стал ждать, когда какая-нибудь птица сядет на ветку, пристально разглядывая охотников.

Они попрощались довольно сердечно, хотя было еще очень рано и визирь выглядел уставшим (у него было три жены, а один претендент на высокий пост недавно прислал ему наложницу-черкешенку). Он сказал Стивену, что дал охотнику особые указания показывать им все, что может заинтересовать натуралиста, включая какой-то "львиный клуб", и попросил передать дею все возможные выражения его преданности.

Они ехали сквозь сырой утренний туман, Стивен и Джейкоб на сильных, выносливых, хотя и пожилых меринах, а молодой охотник – на отличном пони. В начале зарослей кустарника, которыми с поразительной внезапностью сменилась зелень оазиса, с тернового куста слетел воробей. Ибрагим развернул своего пони и закричал:

– Птица! Вон птица!

– Он говорит, что там птица, – сказал Джейкоб.

– Неразумно было бы ожидать, что ему будет известно, какие виды обитают как в Арклоу[78], так и в Алжире, – сказал Стивен. – Может быть, вы попросите его указывать только на рептилий, четвероногих и их следы?

Джейкоб так и сделал, но очень деликатно, и не успели они отойти на десять минут от оазиса, как юный Ибрагим показал им следы нескольких шакалов, гиены и очень большой змеи, длиной примерно два метра.

– Я почти уверен, что это была ящеричная змея. У нас была одна такая дома, когда я был ребенком.

– И что, она действительно была ручной?

– Можно было сказать, что вас узнавала и проявляла некоторое терпение, но не более того.

Извилистая дорога становилась все круче, ведь ее изгибы были тщательно вырублены в скале и укреплены на обочинах; по мере того, как солнце поднималось все выше, люди и лошади уставали, и на одном из поворотов налево, на который указал Ибрагим, они были рады свернуть с пути к небольшой площадке, где один из этих удивительных источников в известняке вытекал из расщелины, образуя зеленую полосу вниз по склону на протяжении больше сотни метров. Когда они отдыхали, то увидели какого-то всадника, на очень хорошем коне, который приближался к тому месту, где они только что поднимались; и пока они смотрели на него, подкрепляясь финиками, то услышали стук копыт еще одной лошади по дороге откуда-то сверху. Два всадника миновали поворот почти в один и тот же момент; они приветствовали друг друга, но не остановились. Очевидно, это были посланники дея.

Они двинулись дальше, поднимаясь все выше и выше, пока не достигли самой вершины хребта, где начинался прекрасный редкий лес, и хотя деревья на самом склоне были несколько чахлыми от ветров, не прошло и пяти минут, как дорога стала петлять между величественными дубами, тут и там попадались буки, каштаны и иногда даже неожиданный здесь тис. И вот, там, где тропинка сужалась между нависавшими с двух сторон скалами, они увидели ворота с хижинами для солдат справа и слева, а за ними – небольшую открытую равнину.

Ибрагим поехал вперед и предъявил выданный визирем пропуск. Охранники открыли ворота, по-восточному элегантно отсалютовав гостям. На небольшой травянистой равнине площадью около десяти акров всадники остановились, чтобы посмотреть вниз, поверх верхушек деревьев, на бескрайний простор Шатт-эль-Хадна. Долина питавшего озеро потока была скрыта от глаз горной грядой, поднимавшейся и опускавшейся неровными волнами, но само оно представляло собой величественное зрелище, и его великолепие усиливалось благодаря присутствию птиц, летавших совсем рядом и над головой, что во многом усиливало ощущение высоты, расстояния и неподвижности, с одной стороны, и, с другой, чувство того, что перед ними было что-то совершенно необычное. Птицы – по большей части стервятники, а еще два орла поодаль и несколько небольших черных коршунов, – парили совершенно свободно, высоко в бескрайнем небе, а более близкая группа грифов находилась в постоянном плавном движении, скользя все выше и выше по спирали в потоке воздуха, поднимающемся с теплого горного склона.

– Ибрагим говорит, что вон там и сажают на кол, – сказал Джейкоб.

– Несомненно, – ответил Стивен. – И поскольку стервятники, как правило, очень привязаны к своим источникам пропитания, я не удивлюсь, если кто-то из тех, что кружат над нами, опустится за остатками тел. Но только не грифы – они слишком осторожны. Но вот бородатый стервятник, знакомый мне с детства, и я очень рад видеть его здесь вместе с двумя черными стервятниками, этими наглыми хищными созданиями. Видите их?

– Мне все они кажутся одинаковыми, – сказал Джейкоб. – Огромные темные силуэты, кружащиеся в небе.

– Бородатый стервятник – самая дальняя птица справа, – сказал Стивен. – Видите, он чешет голову крылом. На испанском его называют костоломом.

– С вашей подзорной трубой вам, конечно, намного лучше все видно.

– Вот он засомневался. Да, да. Он снижается. Он камнем падает вниз!

И действительно, огромная птица уселась среди разбросанных под кольями костей, отодвинула в сторону несколько обглоданных ребер, схватила своими мощными когтями разбитый крестец и тут же взлетела, сильно взмахивая крыльями, с явным намерением сбросить его с большой высоты на камни. Но не успела она подняться в воздух, как на нее набросились два черных стервятника: один вцепился в спину, а другой пытался попасть в голову. Выпавший из когтей крестец рухнул в густой кустарник, откуда его уже невозможно было достать.

– Совершенно типичный черный стервятник: жадный, грубый, безрассудный, – воскликнул Стивен. – И глупый. Даже у курицы-наседки хватило бы ума напасть на высоте метров двадцати, а вторая поймала бы падавшую кость в воздухе.

Ибрагим не понял ни слова, но уловил разочарование и досаду в голосе Стивена и, указывая вдаль на северо-восток, показал еще одну группу птиц, совершавшую полет кругами высоко в небе. Джейкоб перевел:

– Он говорит, что там два или три десятка таких же мерзких тварей, которые ждут, пока люди дея закончат свежевать то, что он подстрелил вчера вечером; но сначала он покажет вам Шатт, на котором живет множество красных птиц. Нам нужно будет спускаться этим путем, вдоль берега озера, а затем подниматься по берегу реки, – отчасти потому, что склоны очень крутые, а отчасти для того, чтобы не потревожить оленей, диких кабанов, львов и леопардов, которых дей охраняет исключительно для себя.

– Правоверный мусульманин может есть дикого кабана? – спросил Стивен, когда они ехали дальше.

– О, да, безусловно – сказал Джейкоб. – В Бени-Мзаб его без колебаний едят, там я не раз пробовал изысканное рагу из кабана. Но он должен быть диким, как вы понимаете, диким и покрытым шерстью, иначе его нельзя есть. И, кстати говоря, они и рамадан не соблюдают, и не...

– О, это же берберийский сокол! – воскликнул Стивен.

– Отлично, – сказал Джейкоб, не совсем довольный тем, что его рассказ о Бени-Мзаб прервали ради какой-то птицы; кроме того, настроение ему портило неудобное седло.

Некоторое время они ехали молча, постоянно спускаясь под гору, что усугубляло страдания Джейкоба. Но внезапно Ибрагим остановился и, приложив палец к губам, молча указал на два свежих круглых следа на илистом берегу. Он что-то прошептал на ухо Джейкобу, и тот, наклонившись к Стивену, тихо произнес:

– Это леопард.

И действительно, они увидели прекрасного пятнистого зверя, уверенно растянувшегося на покрытой мхом ветке; он довольно долго наблюдал за ними с полным безразличием, но когда Стивен сделал движение, очень осторожное, в сторону своей подзорной трубы, леопард бесшумно соскользнул с ветки в противоположную сторону и мгновенно исчез.

Они двинулись дальше, и теперь, когда спуск стал намного легче и седло причиняло Джейкобу меньше неудобства, к нему, по крайней мере, частично, вернулось хорошее настроение. И все же он сказал:

– Мой дорогой коллега, вы можете считать меня бесчувственным, но когда речь заходит о птицах, зверях и цветах, меня волнует только одно: опасны ли они, полезны ли, годятся ли в пищу.

– Любезный коллега, – воскликнул Стивен. – искренне прошу прощения. Я совсем не хотел вам наскучить.

– О, ну что вы, – ответил смущенный Джейкоб. И тут вдали, слева от них, на расстоянии, которое сложно было определить, лев издал нечто, что можно было бы назвать ревом, – очень глубокий звук, повторившийся четыре или пять раз, прежде чем затихнуть вдали, и производивший впечатление не угрозы, а огромной силы.

– Вот что я и имею в виду, – сказал Джейкоб после минутного молчания. – Мне больше нравится узнать что-нибудь о нем, чем о любопытном и, возможно, ранее не описанном поползне.

Местность стала ровнее, и вскоре они, миновав рощу высоких, разросшихся тамарисков, вышли к берегу озера, где, прямо перед собой, увидели бесчисленных фламинго, большинство из которых стояли по колено в воде, глубоко погрузив в воду свои головы на длинных шеях, а другие глазели по сторонам или перекликались, издавая звуки, похожие на гусиный гогот. Те из них, кто находился в радиусе двадцати метров от всадников, взвились в воздух – великолепные птицы ярко-алого с черным цвета, – и полетели, вытянув шеи и ноги, к центру озера. Но большая их часть не сдвинулась с места, продолжая искать пропитания в водах Шатта. Стивен был очарован. Подняв подзорную трубу, он разглядел холмики их бесчисленных гнезд, сделанных из грязи, иногда с сидящими на них птицами, и стайку неуклюжих, длинноногих, бледных птенцов. Он также увидел несколько хохлатых лысух, самку болотного луня и несколько белых цапель; но ему было неприятно сознавать, что раньше он так назойливо болтал о своем поползне, и теперь он больше ничего не сказал.

Однако Джейкоб сам с сияющим лицом повернулся к нему и воскликнул:

– Если это невыразимо великолепное зрелище и есть орнитология, тогда я орнитолог. Я и подумать не мог, что бывает такая красота. Вы должны мне рассказать побольше всего интересного.

Ибрагим спросил Джейкоба, видел ли господин красных птиц, и, когда ему передали этот вопрос, Стивен улыбнулся юноше, сделал соответствующий жест и после недолгих поисков достал одну из нескольких гиней, которые хранил в кармане жилета.

Когда Стивен закончил свой рассказ, – об анатомии клюва фламинго, о сложных процессах, которые позволяют ему добывать пропитание, о его привередливости к солености и температуре воды, о явном пренебрежении этих птиц к своему потомству, которое они собирают в группы под присмотром всей популяции, и о том, что необходимо больше научной работы, значительно большей точной информации, – Ибрагим подошел ближе и заговорил с Джейкобом, с большой серьезностью указывая на начало озера.

– Он говорит, что, если мы не возражаем против того, чтобы сделать крюк по грязи, он покажет вам зрелище, которое вы оцените по достоинству. Он совершенно справедливо считает вас человеком очень утонченной натуры.

– Господь да благословит его, – конечно, давайте посмотрим, что это за зрелище.

Вероятная сущность обещанного зрелища стала очевидна, когда они приблизились к той части озера, где в него впадала река, к небольшой дельте из ила и песка, на которой с обеих сторон с восхитительной четкостью сохранились следы, которых было необычайно много, так как это было удобное место для водопоя: следы шакалов, различных видов оленей, гиен, леопардов, медведя, но, прежде всего, львов. Большие и даже иногда огромные следы последних с разных сторон сходились к глубокому месту, где ручей быстро бежал между голыми скалистыми склонами, чтобы затем влиться в Шатт. В этом месте почти все многочисленные следы принадлежали львам, они смешивались и пересекались.

– Ибрагим говорит, что иногда по вечерам львы с нашего берега реки спускаются сюда на водопой и встречаются со львами с другого берега – с теми, что живут на равнинах к югу. И когда все они собираются, каждая группа рычит на другую: сначала все на одной стороне, потом на другой. Он наблюдал за этим вон с того дерева. Говорит, что это очень волнующее зрелище.

– Я вполне могу в это поверить, – сказал Стивен. – Примерно по сколько львов на каждой стороне?

– Иногда и по восемь бывает.

– И львицы тоже?

– Нет, нет. О, нет, Боже, нет – ответил Джейкоб. Ибрагим с большим неодобрением покачал головой, но затем несколько минут о чем-то говорил. – Он говорит, что иногда в наши края забредает незнакомая львица, откуда-то издалека, и тогда местные львицы объединяются и нападают на нее, рыча совсем как настоящие львы. А еще он говорит, что надо спешить: мы уже опаздываем, а дей этого не выносит.

Они вернулись на тропинку, и по дороге Стивен заметил:

– Так вот что имел в виду визирь, говоря о "львином клубе". Я предполагаю, что львы не лазят по деревьям, но я был бы вам благодарен если бы вы уточнили этот вопрос у нашего замечательного проводника.

– Он подтверждает, что это так и есть. Леопарды, да, но не львы.

– Тогда я хотел бы взглянуть на этот клуб, если у нас будет на это время.

Как оказалось, времени в охотничьем лагере дея у них было вполне достаточно. Он представлял собой несколько небольших палаток, расположенных в неожиданном и почти незаметном месте, недалеко от берега реки и естественного пути вдоль ручья, главной дороги для всех обитателей этого региона. От нее к лагерю вели разные тропинки, протоптанные людьми, по одной на каждый день недели, чтобы это место не стало слишком заметным. Сегодня был вторник, и Ибрагим повел их через дубовую рощу, где, несмотря на присутствие людей неподалеку, дикие кабаны рыли землю в поисках желудей и клубней на участке площадью от пятнадцати до двадцати акров, так что все это было похоже на хорошо вспаханное и взрыхленное бороной поле.

У охраняемого входа в лощину Ибрагим снова предъявил пропуск, и их провели к палатке, где лежала небольшая стопка ковриков, самый верхний из которых был украшен очаровательным ромбовидным узором, причем его цвета сияли, как драгоценные камни, когда на них падали солнечные лучи.

В ожидании Амос Джейкоб и Стивен коротали время, обсуждая разные хронические заболевания, с которыми они лично сталкивались, и меры лечения, которые они предпринимали, чтобы хотя бы в какой-то степени облегчить их течение, и оценивая их эффективность, обычно очень незначительную или даже отсутствующую, но в паре случаев весьма неожиданную и впечатляющую. Они были поглощены двумя необычными, необъяснимыми и продолжительными случаями ремиссии при туберкулезе и тетраплегии, когда вошел главный егерь и объявил, что Омар-паша готов их принять.

Они застали дея в довольно приподнятом настроении. Стивен поклонился и сказал:

– Я хотел бы передать приветствия и добрые пожелания правительства Его Британского Величества его высочеству Омару-паше.

Джейкоб перевел, но, по мнению Стивена, не совсем дословно, поскольку он несколько раз упомянул Бога. Омар встал, поклонился – они все поклонились, – и сказал, что он очень польщен дружеским посланием своего царственного кузена из Англии, первым, которое он получил от европейского правителя. Он пригласил их присесть и приказал принести кофе и кальян.

– Мне только что удалось собрать их, как полагается, – сказал он, заметив, что Стивен смотрит на пару прекрасных двуствольных нарезных ружей. – Я снял пластины, чтобы посмотреть на спусковой механизм, но потом долго не мог понять, как вернуть их и пружину на место. Однако, с Божьей помощью, мне это наконец удалось, ха-ха! Да будет благословенно Имя Господне.

Джейкоб произнес ритуальный ответ, а Стивен что-то пробормотал; паша выглядел таким довольным, что Стивен спросил, можно ли ему взглянуть на ближайшее ружье.

– Разумеется, – сказал дей, и передал ему ружье. Оно оказалось намного легче, чем ожидал Стивен, приложив его к плечу, – почти как крупнокалиберное ружье для охоты на уток или гусей. – Я вижу, вы умеете обращаться с оружием? – с улыбкой спросил дей.

– Конечно, сэр, – ответил Стивен. – Я подстрелил немало животных, отчасти на охоте, отчасти для изучения.

Принесли кофе и трубки, и после продолжительной паузы, во время которой они курили и пили, Стивен сказал:

– Я не думаю, что когда-либо пил кофе с таким удовольствием, но теперь, сэр, с вашего позволения, я передам вам послание, которое мне поручило министерство Его Величества. Нам стало известно, что несколько многочисленных шиитских братств и конфедераций вдоль побережья Адриатического и Ионического морей и в Сербии поддерживают Бонапарта...

– Бонапарт – собачий сын, – сказал дей, и его лицо потемнело от гнева и приняло очень злобный вид.

–... они объединились, чтобы выступить в его пользу, делая все, что в их силах... – продолжал Стивен, хотя и понимал, что потерял внимание дея и что начинает его раздражать.

– Должно быть, у вашего повелителя очень плохие советники, – сказал дей, когда Стивен закончил. – раз они могут поверить в это после того, как его флот так потрепал друзей Бонапарта в Адриатике. Я люблю британский военно-морской флот; я знавал сэра Смита[79] в Акко... но я предоставляю такие вопросы моему визирю: он разбирается в политике. А я разбираюсь в солдатах – солдатах и их судьбе. И я знаю, что Бонапарту суждено пасть. Есть ли хоть доля правды в этом предполагаемом заговоре и удастся ли он или нет, не имеет значения: Бонапарт должен пасть. Так суждено. Он вышел за рамки дозволенного, и поэтому он обязательно должен пасть. Это предначертано, – Он дернул головой и что-то пробормотал с крайне недовольным видом, но вскоре его взгляд снова упал на ружья, и с гораздо более дружелюбным выражением лица он сказал: – Так вы интересуетесь животными, сэр, охотой и изучением животных?

– Да, очень, сэр.

– Тогда хотели бы вы поохотиться со мной на льва? Завтра вечером я хочу устроить одному из них засаду.

– Я бы с превеликим удовольствием, сэр, но у меня нет охотничьего ружья.

– Что касается ружей, то вы можете выбрать любое из этих, а чтобы привыкнуть к нему, стреляйте хоть весь день напролет, – уверяю вас, в этом лагере нет недостатка в порохе и пулях. А вечером, когда ваше ружье еще не остынет, мы отправимся вдоль берега реки в окровавленных туфлях.

– Окровавленных туфлях, паша?

– Да, конечно, разве вы не знали, что кровь – свиней или оленей – отбивает запах человека? Мы пойдем вдоль берега, пока не окажемся под скалой ибн Хаукаля[80]: в нескольких метрах выше по склону есть углубление, называемое пещерой ибн Хаукаля, поскольку он некоторое время медитировал там во время своих путешествий. Там достаточно места для двоих человек, и оно скрыто высокой травой и растениями, свисающими сверху. Немного дальше вверх по течению, в похожей скале, есть гораздо более просторная и глубокая пещера, где этот лев, Махмуд, и его подруга выводят своих детенышей. Хотя львята уже довольно большие, он все еще кормит их и, конечно, свою львицу; и он часто спускается к ручью, к каким-нибудь кустам, разбросанным неподалеку от общего водопоя, и ждет там кабана, оленя или еще кого-нибудь, кто попадется, – в прошлом году он убил одного из моих людей, который ловил дикобразов. Я собираюсь дождаться, пока он пойдет по привычной дороге домой, так как он несет свою добычу, свесив ее с левой стороны. Поэтому есть возможность попасть ему под правое ухо и, возможно, убить первым же выстрелом. Даст Бог, луна осветит нам его во время выхода на охоту и возвращения.

– Да, будем надеяться, что так и случится.

– Так что, если к концу завтрашнего дня вы поймете, что ружье вас устраивает и если вы способны ждать в молчании, едва переводя дыхание, в течение получаса, а затем, возможно, еще столько же, пока он не вернется, давайте тянуть соломинки, кому стрелять первым.

Омар, с едва скрываемым удовольствием, вытянул длинную соломинку. Он сразу же начал показывать Стивену, как обращаться с ружьем, – незнакомым ему американским оружием, – и когда они вышли на открытое место, чтобы сначала сделать несколько пробных выстрелов в небо, а затем прицельно пострелять по свече, лев где-то внизу, возможно, на самом берегу озера, издал серию громких, кашляющих рыков, удивительно далеко разносившихся в тихом вечернем воздухе.

На следующее утро Стивен и Джейкоб, захватив с собой немного хлеба и баранины, провели большую часть времени на берегу Шатта, где Джейкоб дополнял базовые знания Стивена в арабском, берберском и турецком, а Стивен объяснял ему азы орнитологии, иллюстрируя это теми немногими видами птиц, которые можно было увидеть. Конечно, там были мириады великолепных фламинго, но очень мало других водных птиц, а редкие соколы или представители семейства воробьиных не задерживались достаточно долго, чтобы понаблюдать за ними вблизи. Однако фламинго сами по себе были настоящим праздником, и они смогли понаблюдать за ними во всем разнообразии их жизни: птицы кормились, чистились, поднимались огромными стаями без видимой причины, величественно кружились, снова опускались, разбрасывая брызги, а некоторые просто спокойно плавали. И в течение дня Амос Джейкоб подробно познакомился с грифами, обыкновенными и черными стервятниками, а также, возможно, они видели и ушастого грифа.

Но их главным занятием было изучение особенностей ружья: Стивен стрелял по заранее определенным мишеням вдалеке и вблизи и заявил, что "это было самое точное, самое удобное ружье, которое он когда-либо держал в руках".

– Я так не могу утверждать, – сказал Джейкоб. – у меня очень мало опыта, да и то лишь в обращении с охотничьими ружьями; но я тоже несколько раз попал в цель, и один раз со значительного расстояния, – Он помолчал, а затем продолжил: – Я мало кому стал бы задавать такой вопрос, но я уверен, что вы не станете надо мной подшучивать, если я попрошу вас рассказать мне о предназначении этих спиральных канавок, нарезов внутри стволов...

– Они придают пуле крутящий момент, так что она вылетает, вращаясь вокруг своей оси с невероятной скоростью; это сглаживает неизбежные незначительные различия в весе и шероховатости поверхности пули, придавая ее полету исключительную точность. Американцы стреляют белок, маленьких и осторожных зверьков, с весьма внушительных расстояний, из легких ружей для охоты на белок, знакомых им с детства. Во время войны за независимость у них были очень меткие снайперы. Не сомневаюсь, что эти ружья Омар-паши – это ружья для охоты на белок, только крупного калибра.

На обратном пути, уже в сумерках, они встретили Ибрагима, посланного на их поиски.

– Омар-паша боялся, что вы заблудились и что ягненок будет пережарен, – сказал он. – Пожалуйста, поспешите. Могу я понести ружье?

– Вот и вы, наконец! – воскликнул дей, когда они вошли в лощину, где пахло дымом и жареной бараниной. – Я не слышал, чтобы вы стреляли, уже полчаса или даже больше.

– Нет, сэр, – ответил Стивен устами Джейкоба. – мы наблюдали за стаей берберийских обезьян, которые преследовали молодого и глупого леопарда, прыгая с ветки на ветку и забрасывая его чем ни попадя, что-то бормоча и крича, пока зверь не скрылся от них на открытой местности.

– Что ж, я вижу, вы смогли поизучать местных животных, – сказал Омар. – Я рад этому: в эти времена всеобщего упадка обезьян не так уж и часто встретишь. Но давайте вымоем руки и сразу же приступим к еде, чтобы успеть переварить ее до того, как придет время выходить. Скажите, как вам понравилось ружье?

– Я никогда не стрелял ни из чего лучшего, – сказал Стивен. – Думаю, что при хорошем освещении в безветренный день я мог бы попасть в яйцо с расстояния двухсот пятидесяти шагов. Это великолепное ружье.

Дей рассмеялся от удовольствия.

– То же самое сэр Смит сказал о моей сабле, – заметил он. Трое слуг принесли три таза, они вымыли руки, и дей продолжил: – Теперь давайте сядем, и пока мы едим, я расскажу вам о сэре Смите. Вы же помните осаду Акры? Ну, конечно, так вот, на пятьдесят второй день осады, когда подкрепление под командованием Хасан-бея было уже в пределах видимости, артиллерия Бонапарта усилила огонь, и перед рассветом его пехота атаковала, ворвавшись в брешь через сухой ров, наполовину заваленный рухнувшими стенами, и начался яростный рукопашный бой по обе стороны от груды развалин. Сэр Смит был с нами вместе с почти тысячей моряков и морских пехотинцев со своих кораблей, и они были в самой гуще боя. Мой дядя Джаззар-паша[81] сидел на скале неподалеку от места сражения, раздавая ружейные патроны и награждая людей, которые приносили ему головы врагов, как вдруг ему пришло в голову, что если сэр Смит будет убит, его люди повернут назад и все будет потеряно. Когда я принес ему голову, он велел мне потребовать, чтобы английский офицер покинул поле боя, и сам спустился вместе со мной, чтобы заставить его сделать это, схватив его за плечо. И когда он это сделал, какой-то француз прорвался к нам и ударил его. Я отразил его выпад и своим ответным ударом снес ему голову с плеч. Вдвоем мы отвели сэра Смита обратно к позиции моего дяди, и когда он сел, то взял меня за руку и, указав на мой ятаган, сказал: "Это великолепная сабля". Но давайте же скорее есть: едва теплая баранина даже хуже, чем равнодушная девушка.

– Я и понятия не имел, что сэр Сидни говорит по-турецки, – сказал Стивен Джейкобу, пока Омар разделывал мясо.

– Он был в Константинополе со своим братом, сэром Спенсером, министром; по-моему, они даже вместе были министрами.

Когда от ягненка осталась лишь кучка хорошо обглоданных костей, Омар, его главный егерь и двое гостей полакомились пирожными из сушеного инжира и фиников с медом и выпили кофе, а когда сияние луны начало окрашивать небо за горами, дей встал, произнес полагающуюся молитву и приказал принести чаши с кровью.

– Козья, а не свиная, – решительно заявил он, похлопав Стивена по плечу, чтобы подбодрить его. И вот, вооруженные и в окровавленной обуви, они отправились в путь, сначала выбравшись из лощины, а затем спустившись по тропинке, используемой в среду, к почти голому, хорошо утоптанному берегу. К этому времени глаза Стивена привыкли к полумраку, и ему могло показаться, что он идет по широкому шоссе, следуя за Омар-пашой. Для такого крупного мужчины тот двигался легкой, грациозной походкой, почти бесшумно; дважды он останавливался, прислушиваясь и вроде бы даже принюхиваясь, будто охотничий пес. Он ничего не говорил, но иногда поворачивал голову, и тогда его зубы поблескивали в черноте бороды. С бесшумной походкой и в неброской одежде, он был бы образцовым охотником, подумал Стивен, если бы не тот факт, что в падавшем сквозь деревья свете восходящей луны поблескивала сталь винтовки, висевшей у него на плече. Ружье Стивена, приклад которого едва касался его колена, было спрятано под легким плащом: он так долго жил в холодных, сырых странах, что привычка держать порох сухим приобрела религиозные масштабы. Он вспоминал о других ночных вылазках, предшествовавших схваткам на рассвете, и в то же время с удовольствием отмечал, что поспевает за спутником без особых усилий, хотя у высокого ростом дея шаг был гораздо длиннее. Но вот Омар остановился, огляделся и, указав на массивную голую скалу, возвышающуюся над деревьям, прошептал "ибн Хаукаль". Стивен кивнул, и с бесконечными предосторожностями они подкрались к маленькой пещере с низким потолком. Несмотря на все их усилия, Омар, шедший впереди, сдвинул небольшую кучку сланца, которая с грохотом обрушилась на тропу, создав маленькую, но очень громкую лавину. Они все еще стояли неподвижно, когда очень маленькая ушастая сова, известная Стивену с детства под именем "глок", сова Афины, издала свое скромное "Тю-тю", и почти сразу же ей ответила другая, находившаяся метрах в трехстах от них, – "Тю-тю, тю-тю".

Омар, очень внимательно прислушавшись к другим звукам и ничего, судя по всему, не услышав, двинулся дальше и, согнувшись пополам, забрался в пещеру. Они, конечно, не могли стоять прямо, но передняя часть пещеры, выходившая к ручью, была достаточно широкой для двоих, и они удобно устроились сидя, положив ружья на колени и глядя вниз на тропинку, которая становилась все отчетливее по мере того, как огромная луна, только что вышедшая из-за горизонта, поднималась все выше и выше, затмевая звезды.

Ночь была теплой и необычайно тихой, и Стивен слышал, как пара козодоев безостановочно стрекотала, кружась и преследуя мотыльков, где-то далеко внизу, возможно, даже у самого Шатта. Становилось все светлее, и тропинка прямо под ними, несколько сужавшаяся у скалы ибн Хаукаля, стала отчетливо видна, как только Омар очень осторожно срезал часть нависающего сверху кустарника. И вот на этой тропинке они увидели гиену, – очевидно, ее полосатую разновидность, – которая осторожно кралась, как гончая, по их собственным следам, оставленным кровью. И там, где они свернули с тропы, она остановилась, издала свой обычный пронзительный вой (Стивен заметил, что при этом ее грива вздыбилась) и бросилась прямо в пещеру. На мгновение она замерла у входа, затем развернулась и убежала, и ее безумный хохот эхом разносился от одного края долины до другого. Омар не пошевелился и не издал ни звука, как и Стивен.

Последовало очень долгое ожидание, прерванное только прошедшим мимо дикобразом; и хотя оно было довольно утомительным, у Стивена было утешение в виде его часов, элегантного репетира работы Брегета, который везде путешествовал с ним и верно служил ему так давно, что это казалось вечностью. Примерно каждые четверть часа он нажимал на кнопку, и тонкий серебристый звон сообщал его чуткому уху время. Если Омар и слышал эти тихие звуки, то не подал виду, но примерно через двадцать минут после ожидаемого времени он вдруг напрягся и перехватил ружье поудобнее, и Стивен увидел, как справа налево прямо перед ними стремительно пронеслась большая, бледно-желтая фигура льва.

Через несколько секунд поворот ручья и тропинки, по которой он бежал, вместе с россыпью низких кустов скрыли его, но в памяти Стивена остался очень четкий образ: огромное, плавно двигавшееся существо, бледно-желтого цвета, с такой же светлой гривой, лопатки которого поочередно выступали из-за огромных мускулов на спине. Это был совершенно уверенный в себе, целеустремленный зверь, длиной метра три и около метра в холке (хотя голову он держал гораздо выше), весом добрых двести килограмм, с огромной грудью.

– Махмуд, – прошептал Омар, улыбаясь; Стивен кивнул, и они снова погрузились в молчание. Но на этот раз оно продолжалось недолго: гораздо раньше, чем Стивен ожидал, слева послышался треск веток, кусты бешено закачались, прозвучали несколько высоких отчаянных воплей и очень глубокое продолжительное рычание.

Теперь минуты тянулись очень медленно; оба охотника были в крайнем напряжении, и если Стивен открывал рот, чтобы сделать более глубокий вдох, то слышал, как бьется сердце.

Затем, наконец, послышался лай шакалов, обычных спутников льва на охоте, потом его яростное рычание, когда они подошли слишком близко, и после долгого, но необычайно напряженного ожидания, шум движения в кустах ниже по течению.

Вот слева показался Махмуд, который нес тяжелую тушу дикого кабана, держа ее высоко, слева от себя, чтобы было свободнее ступать. Лев был все ближе и ближе, и когда он оказался прямо напротив них, Омар поднялся и выстрелил в него, целясь в голову за правым ухом. Лев упал, но уже в следующее мгновение снова вскочил, яростно рыча. Омар выстрелил в него еще раз, и на этот раз зверь рухнул вперед, дернувшись, и больше не двигался.

Но львица уже была рядом. Она склонила над ним голову, облизывая его смертельную рану и поскуливая. Затем она посмотрела прямо в пещеру, где находились охотники, и бросилась к ней, преодолев все расстояние пятью огромными прыжками.

В лунном свете Стивен ясно увидел ее глаза; выстрел был очень простой, и с искренним сожалением он убил зверя, когда тот поднимался в последнем прыжке.

Охотники дея очень хорошо знали, что Махмуд был их предполагаемой добычей, и когда в ночной тишине они услышали три выстрела вместо одного, им стало ясно, что что-то пошло не так. Пятеро из них с факелами в руках примчались по ближайшей тропинке от лагеря и обнаружили, что их повелитель и его гость охраняют туши львов от шакалов и гиен, привлеченных даже таким слабым запахом смерти.

При свете большого костра второй егерь и его люди освежевали Махмуда и его подругу, в то время как главный егерь проводил дея и его спутника в лагерь, причем Омар заботливо поддерживал Стивена под руку, когда дорога становилась довольно крутой.

Как только они достигли лощины, Джейкоба вызвали из палатки и попросили перевести благодарности и поздравления дея, на удивление хорошо сформулированные и убедительные. Стивен попросил Джейкоба сказать все, что полагается, а сам улыбался и кланялся, делая жесты, которые должны были подчеркнуть отсутствие каких-либо заслуг с его стороны; но сильные эмоции, которые он так недавно испытывал, но только сейчас осознал в полной мере, очень его утомили, и он очень сильно захотел спать.

– И дей говорит, – продолжал Джейкоб. – что утром за шкурами будет послан мул, привыкший к такой работе. Что касается детенышей Махмуда, то они вполне способны позаботиться о себе сами, – они уже убили нескольких молодых кабанов и двух оленят, – но тем не менее он обещает вам, что в течение нескольких месяцев им будут приносить одну-две овцы каждую неделю. А что до этих глупых слухов о золоте для шиитских еретиков, то он заверяет вас, что ни одна унция, ни даже пол-унции не пройдет через Алжир, пока он будет деем; и он пошлет визирю прямой приказ на этот счет, на случай, если у него когда-нибудь возникнет какое-либо непонимание или, возможно, я бы даже сказал, признаки такого непонимания.

Стивен кивнул, улыбнулся и снова поклонился. Омар ласково посмотрел на него и сказал Джейкобу:

– Мой спаситель сам нуждается в спасении, прошу вас, уведите его как можно более осторожно, – Он обнял Стивена, на мгновение прижавшись к нему своей колючей щекой, поклонился и удалился.

Большую часть следующего дня Стивен и Амос Джейкоб ехали значительно впереди своих спутников, потому что не только хотели обменяться впечатлениями от поездки без шума множества голосов и стука копыт, но и надеялись, что, задав быстрый темп, смогут привести всю группу в оазис визиря до наступления темноты, несмотря на то, что из-за прощального пира им пришлось отправиться в путь гораздо позже, чем они хотели.

В какой-то момент они думали, что им это удастся, потому что они уже проезжали по этой дороге: тот факт, что путь был им уже знаком, сокращал его, и было немного новых диковинок, которые могли бы их задержать. К тому же, их собственная беседа была особенно увлекательной; иногда, правда, они обсуждали еще и возможные причины уродства на руке, которую Джейкоб привез своему другу:

– Я знаю, что некоторые коллеги Дюпюитрена считают, что это вызвано постоянным использованием поводьев, и, вероятно, в этом что-то есть, – заметил Джейкоб.

– Возможно, – ответил Стивен. – Однако до "Смектимнууса"[82] об этом никто не писал, и Ксенофонт[83] не упоминает ни о чем подобном, а мало кто разбрался в поводьях лучше, чем Ксенофонт.

– Ну, что ж... – сказал Джейкоб и после паузы, во время которой его мысли явно обратились к более насущным вопросам, продолжил: – Вы еще не высказали мне своего мнения о дее.

– Моим первым впечатлением было, что он простой, неотесанный солдат, – возможно, сейчас жизнерадостный и приветливый, потому что он только что справился с какой-то задачей, требовавшей грубой силы, но вполне способный стать очень злым и жестоким. Затем, когда мы сидели в засаде, подстерегая льва, меня восхитили его выдержка и непоколебимая неподвижность, как и его открытая, искренняя похвала, когда я подстрелил львицу, не говоря уже о его стойкости в самый трудный момент перед ее нападением. Как вам прекрасно известно, я немного говорю по-арабски и по-турецки, и то, что он говорил, помогая мне подняться по склону, мне очень польстило. Так же как и, хотя и в меньшей степени, тот официальный комплимент, который вы перевели: недалекий человек, как мне показалось, не смог бы так хорошо высказаться. У меня осталось представление об идеальном напарнике по охоте, очень спокойном, весьма знающем, конечно, смелом и веселом, когда веселость уместна, но в остальном не слишком интеллигентном человеке. Не таком глупом, какими бывают некоторые другие солдаты, занимающие высокие посты, и, вероятно, довольно сведущем в военной политике, но не особенно интересном, хотя и в целом симпатичном.

– А все эти сажания на кол вас не беспокоят?

– Я ненавижу их всей душой, хотя в некоторых странах это такая же традиция, как публичное повешение в Англии. Но не это заставило меня усомниться в моем первом впечатлении: в конце концов, у нас содомия карается повешением, а в некоторых других местах – сожжением заживо, тогда как в этой стране это никого не волнует, как это было в Древней Греции. Нет, через некоторое время я начал задаваться вопросом, не была ли эта простота только кажущейся, – так же, по-видимому, как и полное разделение обязанностей между деем и визирем в том, что касалось иностранных дел. Но вы не хуже меня знаете, что чрезмерное недоверие и подозрительность очень широко распространены в нашей профессии и иногда достигают смехотворных масштабов.

– Двоих наших коллег из Марселя пришлось отправить в сумасшедший дом близ Обаня[84], поскольку оба были убеждены, что его любовницы подмешивали им яд в интересах иностранной державы.

– В моем случае цепи, подстилка из соломы и порка пока не требуются, но дело зашло довольно далеко: когда мы остановились перекусить у ручья, я подошел к своему мулу, навьюченному багажом, и обнаружил удивительно красивый, втайне сделанный деем подарок, – американское ружье, из которого была убита львица; но когда я оправился от изумления, что-то заставило меня очень внимательно осмотреть затвор, приклад и оба ствола, прежде чем я смог от всего сердца поблагодарить его. Человек, которого мы оба знали, был убит, когда при выстреле разорвалось подаренное ему охотничье ружье.

– Уильям Дюран. Он вел себя неосторожно, связавшись с той женщиной, но всему есть предел. Человек не может жить в стеклянном шаре, как тот удивительный персонаж с картины Брейгеля[85]. Мне он показался более проницательным и интеллигентным, чем вам, потому что, в то время как с вами на охоте он по необходимости молчал, со мной, разумеется, он говорил много, с употреблением самых разнообразных слов, особенно по-турецки, и с изящностью выражений, удивительной для простого солдата. Но я не знаю, достаточно ли он умен, чтобы справиться с янычарами, корсарами и своим хитроумным визирем. А что вы думаете о визире? Вы с ним общались намного больше, чем я.

– Он политик, разумеется, хотя и вполне приятный в общении. Я бы не доверился ему ни в одном важном вопросе.

Далеко позади них раздались крики и звук рога; они обернулись и увидели, что к ним скачет турецкий охранник на самой лучшей лошади, а основная группа довольно сильно отстала.

Джейкоб перевел его задыхающуюся речь:

– Он говорит, что остальные не успевают, и он боится, – все они боятся, – что через час или два налетит сирокко, – Посмотрев на юг, он добавил: – Если бы мы так не увлеклись обсуждением характеров других людей, я бы сам заметил это уже давно. Видите ту темную полосу над третьим горным хребтом позади нас? Это предвестник бури. Скоро подует юго-восточный ветер, а затем до нас доберется гораздо более сильный, горячий сирокко, несущий очень мелкий песок. Придется прикрывать рот и нос плотной тканью.

– Вы хорошо знаете эту местность, скажите, что нам нужно делать.

– Я не думаю, что этот сирокко будет очень сильным: вероятно, мы не сможем добраться до оазиса и охотничьего домика до наступления темноты, но я думаю, нам следует поторопиться. Сирокко часто дует после захода солнца, а нам нужен лунный свет, чтобы видеть дорогу. В любом случае, я думаю, что это лучше, чем разбивать неподготовленный лагерь в пустынной местности, где мало воды и наши животные могут подвергнуться нападению диких зверей.

– Пожалуй, вы правы, – сказал Стивен, развернул коня и вместе с двумя другими осторожно поскакал назад, навстречу группе, которая приветствовала их радостными криками. – Пожалуйста, спросите Ибрагима, сможет ли он проводить нас после наступления темноты, сможет ли он распознать тропу, даже если она совсем незаметна.

Ибрагим сначала отнесся к этому вопросу с недоумением, а затем изо всех сил постарался скрыть смех.

– Он говорит, что чует путь, как целых семь собак, – сообщил Джейкоб.

– Тогда скажите ему, что если он окажется прав, то получит семь золотых монет, а если нет, то его посадят на кол.

Ближе к концу их путешествия, которое становилось все более тяжелым с каждой пройденной сотней метров, когда плотное облако мелкого песка полностью скрыло луну и пробивалось сквозь защищавшую их лица ткань, а горячий ветер становился все сильнее, даже семь собак то и дело теряли след. Довольно часто Ибрагим был вынужден умолять их остановиться, и они, сбившись в кучу в поисках защиты, ждали, пока он рыскал вокруг. Но заставить их снова тронуться в путь и покинуть слабое укрытие в виде вьючных животных было намного труднее. Его постоянно пинали, толкали и проклинали, и он уже чуть не плакал, когда сквозь завесу летящего песка показался оазис с огнями в охотничьем домике, – редкими, потому что почти все уже легли спать, и, кроме пары фонарей у главных ворот, единственная лампа еще горела только в той комнате, где Ахмед, заместитель секретаря, заканчивал письмо. Очевидно, что привратники не хотели вставать, чтобы отодвинуть засов и открыть ворота, но Ахмед, услышав спор и узнав голос Джейкоба, вскоре убедил их выполнить свои обязанности.

Он спросил Джейкоба, следует ли ему уведомить визиря.

– Ни в коем случае, – ответил Джейкоб. – но если бы вы могли накормить и напоить этих людей и наградить их, а нам с доктором Мэтьюрином позволить принять ванну, мы оба были бы вам безмерно благодарны.

– Все это будет сделано, – сказал Ахмед. – Я разбужу кого-нибудь из слуг. Но когда вы примете ванну, боюсь, вам снова придется лечь в моей комнате.

Стивен, отмытый от песка, наполнявшего даже его волосы, утоливший голод и жажду, завернулся в чистые простыни и провалился в глубокий, благословенный сон, в ту блаженную глубину, где даже изменчивый вой сирокко не мог его потревожить.

Ничто, кроме сильных решительных рук, не могло пробудить его к такой нежеланной сейчас реальности, но именно они это и сделали, и с первыми лучами солнца невыносимый Джейкоб спросил его, помнит ли он, что он рассказывал ему о каинитах, подчеркнув слово "каинит" и даже немного встряхнув Стивена, чтобы окончательно разбудить.

– Черт подери, Амос, дайте хотя бы сначала глоток воды, ради всего святого! – Напившись и отдышавшись, он сказал: – Конечно, я помню, что вы рассказывали мне о каинитах из Бени-Мзаб и других мест, о том, что они были созданы высшей силой и несли на себе печать Каина.

– Да. Ну, так послушайте же: Ахмед тоже каинит. Мы друг друга сразу узнали. Он примерно представляет себе цель нашего пребывания здесь и знает, что мы путешествуем не ради медицинских знаний. Он хочет быть полезным нам, будучи полностью на нашей стороне, и предлагает свои услуги.

– Амос, дорогой друг, вы очень опытный разведчик. Скажите со всей серьезностью, насколько он надежен как источник, какую информацию он может предоставить и по какой цене.

– Более надежного источника мы и пожелать не могли бы; что касается информации, то он показал мне копию послания визиря шейху Азгара ибн-Хазму, в котором тот просил его немедленно отозвать свой караван и погрузить сокровища на удивительно быстроходную шебеку, которая уже отправилась в Арзилу, небольшую мелководную рыбацкую гавань на шиитской территории к северу от Лараша. Яхья бен Халед, капитан шебеки и самый способный и удачливый корсар в Алжире, будет ждать там с очень сильной охраной, пока ветер не сменится на западный, а затем выйдет в море, чтобы пересечь Гибралтарский пролив в темноте, при попутном ветре и сильном восточном течении, которые позволят им развить огромную скорость, и направиться прямо в Дураццо теми морскими путями, которые он знает лучше всего, то есть самыми быстрыми.

Стивен некоторое время размышлял, а потом кивнул и сказал:

– Насколько я понимаю, о вознаграждении речь не шла?

– Нет. Я считаю, что его предложение было совершенно бескорыстным, но пришел к выводу, что в конечном счете, – хотя и отнюдь не в качестве благодарности за эту его помощь, – он был бы рад, если бы кто-то замолвил слово губернатору Мальты, чтобы тот разрешил ему обосноваться в Валлетте, где у него есть двоюродные братья. Это, конечно, не является условием помощи: это было бы совершенно неуместно.

– Очень хорошо. Скажите, как скоро мы сможем выступить? Кстати, я больше не слышу, как воет ветер.

– Он прекратился в полпятого. Очевидно, что мы не можем выехать до утренней молитвы: это было бы не только очень грубо, но и выглядело бы подозрительно. Однако с первыми лучами солнца я прикажу турецким охранникам быть наготове.

– Как я надеюсь, что этот мерзкий ветер не сорвал "Рингл" с якоря и не унес "Сюрприз" к какому-нибудь подветренному берегу за Сардинией.

Время, которое прошло, пока Стивен встал, умылся, побрился и ожидал появления визиря для формальной церемонии прощания, показалось бы ему невыносимо долгим, если бы не тот факт, что, выйдя в лесистую часть оазиса, он снова заметил своего необычного поползня. Это была не особенно пугливая птица, за которой он смог следовать незаметно, делая свои заметки, пока, торопливо пробираясь между деревьями, не появился Джейкоб, сообщивший ему, что визирь скоро будет, а подарка дея нигде нет в их багаже; турецкие стражники были в смятении и спрашивали, что им делать.

– Я не думаю, что кто-то из нашего сопровождения осмелился бы украсть его, но это может быть возвращением подарка, о котором даритель очень жалел, – я знаю, что Омар-паша очень ценит эту пару ружей, – сказал Стивен. – Мне, конечно, жаль, что так вышло, потому что я ценил ружье за связанные с ним воспоминания и то, как оно было преподнесено. Хотя, конечно, могут быть и другие объяснения. Я не буду упоминать о его утере.

Он и не упомянул о ней, но и человек гораздо менее проницательный, чем визирь, мог бы понять по его коротким, хотя и вежливым ответам, что он был не совсем доволен. После обычных любезностей, его первой фразой было:

– Боюсь, сэр, что, когда я допью этот великолепный кофе, нам придется расстаться с вами.

– Я очень сожалею, что мне не сообщили о вашем приезде, – сказал визирь. – Я бы с удовольствием провел еще несколько часов в вашем обществе. Но, надеюсь, вы остались довольны вашей встречей с деем?

– Благодарю вас, сэр, я полностью удовлетворен, – сказал Стивен, допивая кофе и вставая. – Но теперь, если вы позволите, нам предстоит очень долгий путь. Позвольте мне прежде всего выразить вам самую искреннюю признательность за замечательное гостеприимство, а затем просить вас передать его высочеству мое глубокое почтение и благодарность за его доброту.

----------

Путь действительно был долгим и утомительным, в закрытых местах они увязали в мелком песке, а сады на окраинах Алжира, до которых они, наконец, добрались, представляли собой само запустение: вся зелень поникла, была изорвана и опалена, но по большей части ее просто сорвало ветром, и повсюду валялись кучи уже пожухших листьев. Взглянув в подзорную трубу с поворота горной дороги, откуда открывался прекрасный вид на порт и обе гавани, Стивен понял, что "Рингла" возле мола не было. Не было его и нигде в пределах видимости; у него едва хватило духу оглядеть горизонт в поисках более крупных и заметных парусов "Сюрприза", но он все же целую минуту провел за этим занятием, прежде чем разочарованно сложить трубу.

– Мой дорогой Амос, – сказал он через некоторое время. – прошу вас, рассчитайтесь с нашим проводником и этими любезными турками, устройте для них прощальное угощение в любом месте, которое вы сочтете наиболее подходящим, и наградите их подобающими подарками, а затем присоединяйтесь ко мне в консульстве. Уже отсюда я вижу его крышу и флагшток.

Джейкоб выглядел нерешительно, но согласился, и они расстались на следующем перекрестке. Стивен едва ли мог заблудиться, несмотря на тревогу, – как объяснимую, так и беспричинную, – которая все время нарастала в его сердце, потому что для его кобылы это были родные места, и она, перейдя на приятную иноходь и пробираясь сквозь все увеличивающееся число ослов, верблюдов, быков и коней, привезла его к воротам, где он спешился, а лошадь сама направилась в свою конюшню.

Несмотря на беспокойство, Стивен, углубившись в город, заметил, что в городе царит оживление: группы людей разговаривали громче обычного, глазели по сторонам, делали жесты, смысл которых ускользал от него. Людей было так много, что иногда они почти загораживали дорогу, и обычно смирной кобыле приходилось проталкиваться сквозь толпу. Однако никто не кричал недовольно в ответ, радостное волнение пересиливало все остальные эмоции. Стивен, который сохранил свой головной убор, использованный для защиты от сирокко, вполне мог сойти за местного жителя, однако его сразу же узнал тот самый незадачливый молодой человек в приемной. Он попросил его присесть и тут же отправился за леди Клиффорд.

– Дорогой мистер Мэтьюрин, – воскликнула она. – как я рада вас видеть. Боюсь, в пути вам пришлось ужасно трудно. Во время этого жуткого сирокко даже йоркширские болота казались настоящим раем.

– Да, вы правы, однако могу ли я поинтересоваться, как поживает сэр Питер?

– О, очень хорошо, благодарю вас, я никогда не видела в нем такой перемены, и не знала, что бывают такие чудодейственные пилюли. Я сама теперь принимаю две в день, утром и вечером. Но вы же зайдете к нему? Он остается в своей комнате, потому что у него много работы, а люди так надоедливы, и к тому же его главный секретарь болен.

Консул вскочил – не совсем как лев, но гораздо проворнее, чем можно было ожидать от человека, совсем недавно страдавшего от чего-то, очень похожего на обострившийся ишиас.

– Доктор Мэтьюрин, – воскликнул он, беря Стивена за обе руки. – я очень признателен вам и вашему коллеге за ваши драгоценные лекарства. Последние три дня я почти не вспоминал об этой жуткой боли. И – прости, дорогая, – такое мягкое и целительное облегчение. Садитесь же, прошу вас. Вам, должно быть, в дороге пришлось нелегко. Вы встретили два или три эскадрона всадников по пути обратно?

– Нет, сэр.

– Вероятно, они поехали по нижней дороге. Но скажите, как прошла ваша поездка? Милая, – обратился он к леди Клиффорд. – ты же нас извинишь, правда?

– Конечно, а если захотите чаю, позвоните в колокольчик.

– Прежде всего, – сказал Стивен, открывая перед ней дверь. – могу я спросить, что стало со шхуной "Рингл"? У меня очень важное сообщение, которое я должен передать коммодору Обри.

– Увы, в конце этой ужасной бури коммодор, подав сигнал с огромного расстояния, вызвал шхуну к себе. От тех, кто разговаривал с корсарами, которым удалось проникнуть в гавань, я узнал, что какой-то военный корабль лишился мачт и был сильно поврежден, и Обри понадобилась шхуна, чтобы помочь спасти его и отбуксировать, предположительно, в Маон. Мне очень жаль сообщать вам такие плохие новости.

– Действительно, без особенно богатого воображения трудно было бы придумать более плохие вести. Давайте я расскажу вам, как прошла моя миссия, и вы сможете судить сами. Мы с доктором Джейкобом добрались до охотничьего домика в оазисе, и, как вы и говорили, дея там не было, он охотился на львов дальше в Атласе. Но, как вы и предсказывали, там был визирь, поэтому я показал ему ваше письмо и рассказал о своей цели, – кстати, он в совершенстве владеет французским. Он заверил меня, что эти слухи совершенно беспочвенны, сославшись на религиозные разногласия и ненависть дея к Бонапарту. В конце концов, он предложил мне поговорить с Омаром-пашой и услышать еще более убедительное опровержение от него самого. Так я и сделал, с помощью Джейкоба, и дей тоже сказал, что все это полная чушь: он поносил Бонапарта и говорил о его неизбежном падении. Он также выражал свое восхищение сэром Сидни Смитом и британским военно-морским флотом и пригласил меня следующим вечером вместе с ним подстеречь льва, взяв одно из пары очень красивых ружей, которые он недавно приобрел. Ничего политически важного не произошло до следующего дня, когда он действительно убил льва, но только вторым выстрелом, так что, когда совершенно неожиданно появившаяся львица бросилась на него, он был беззащитен, и я убил ее с очень близкого расстояния. Он был так благодарен, что наговорил мне много лестных слов и сказал, что отдаст визирю прямой приказ, чтобы золото не могли отправить через Алжир; а на обратном пути в охотничий домик, случайно заглянув в свой багаж, я обнаружил ружье, из которого стрелял, спрятанное под запасной рубашкой. Немного позже задул сирокко. Он быстро усиливался, и мы добрались до охотничьего домика очень поздно, когда визирь был уже в постели. Доктора Джейкоба определили переночевать в комнате его знакомого и, по-моему, собрата-каинита, который показал ему копию письма визиря шейху ибн Хазму...

– Правителю, который должен был заплатить балканским наемникам?

– Совершенно верно. В этом письме ему предписывалось отозвать свой караван и погрузить сокровища на борт одной из шебек дея в Арзиле, к юго-западу от Танжера; шебека уже была в пути, и капитану было приказано принять сокровища на борт и пересечь пролив ночью при сильном восточном течении и благоприятном ветре, взяв курс на Дураццо под всеми возможными парусами, – а это самая быстрая шебека во всей Берберии. Эту информацию я и хотел передать коммодору, который хорошо знает пролив и смог бы перехватить судно.

– Мне действительно очень жаль, что вы сейчас никак не можете связаться с коммодором. Я также вынужден сообщить вам, что позже этим вечером или, возможно, завтра будет провозглашен новый дей, а Омар-паша к тому времени будет задушен палачами, посланными в долину Хадна с теми кавалерийскими отрядами, о которых я упоминал ранее, – задушен так же, как и его предшественник. Не того юношу он посадил на кол. Я не думал, что он совершит такую ошибку.

Сэр Питер позвонил в колокольчик; подали чай, и Стивен, отпив глоток, спросил:

– Как вы думаете, визирь был посвящен в этот заговор?

– Я в этом ничуть не сомневаюсь. Во-первых, они были совершенно несовместимы: визирь презирал Омара-пашу как безграмотного грубияна, а дей терпеть не мог визиря как коткона, несмотря на его многочисленный гарем, коллекцию оружия и статус крупного акционера в больших корсарских союзах. Более того, визирь втайне восхищался Бонапартом и рассчитывал получить огромные комиссионные за доставку золота ибн Хазма. Но даже в таком маленьком дворе, как алжирский, секретность – настоящая конфиденциальность – едва ли существует. При случае я могу оказать кое-кому услугу, и у меня есть несколько добровольных информаторов.

– Не уверен, что мне знакомо слово "коткон", – заметил Стивен.

– Возможно, сейчас оно уже устарело, но мы жили в отдаленной части Йоркшира, и мой дедушка часто его употреблял: большинство его соседей были котконами, особенно те, кто не любил охотиться на лис или зайцев. Он имел в виду, что они были несколько женоподобны, увлекались вышиванием и, возможно, были склонны к содомии, словом, были немногим лучше вигов.

После некоторого размышления Стивен сказал:

– Мне жаль Омара-пашу. Он обладал прекрасными качествами, был по-настоящему щедр, а я был к нему постыдно несправедлив.

– Войдите, – крикнул консул.

– Сэр, – сказал посыльный. – вы просили меня предупредить вас, как только покажется шхуна. Мусса говорит, что на севере только что показался ее корпус.

– Давайте посмотрим, – предложил сэр Питер. – У меня на крыше есть телескоп.

– А как же ваша бедная нога?

– С тех пор, как "Рингл" ушел, она меня не подводила.

Почти все крыши в городе, включая и эту, были побелены известью для защиты от палящего солнца, так что это создавало впечатление какой-то огромной поляны, на которой было разложено белье для сушки и беления, но все внимание Стивена обратилось к прекрасному массивному телескопу, стоявшему на бронзовой треноге, отягощенной для равновесия свинцовыми болванками; рядом с ним стоял чернокожий мальчик в алой феске, который торжествующе улыбался.

Сэр Питер поспешил к нему, пригнувшись от ветра, но двигаясь еще проворнее, чем когда взбирался по лестнице, и Стивен мысленно поклялся до конца своих дней никогда не спешить с диагнозом.

– Она, несомненно, несет продольное парусное вооружение, – сказал сэр Питер. – Но из-за этого проклятого ветра изображение нечеткое. Взгляните сами, вот это винт для фокусировки.

Стивен вглядывался, опустив голову и прикрыв глаз обеими руками. Из-за ветра действительно было трудно что-либо хорошо разглядеть. Что-то белесое появилось на горизонте, потом стало почти прозрачным, а затем полностью растворилось в мерцании.

– Жаль, что у меня нет окуляра поменьше, – сказал сэр Питер. – В такой атмосфере невозможно сделать необходимое увеличение.

– Вижу! – воскликнул Стивен. – Вижу ее... но, увы, это не "Рингл". На ней латинский парус, и на каждом галсе ее относит все дальше.

– Мне очень жаль, – сказал консул. – сожалею, но, по крайней мере, это доказывает, что все же есть какой-то шанс попасть в гавань. Давайте пока этим и удовлетворимся, и, возможно, утром мы увидим, как ваша шхуна стоит на своем привычном месте у мола.

– Сэр Питер, – раздался голос на уровне их ног, потому что говоривший неуверенно стоял на раскачиваемой ветром лестнице. – доктор Джейкоб шлет вам свои наилучшие пожелания и спрашивает, можете ли вы его принять?

– Сэр Питер, – сказал Стивен. – прошу прощения, но мой коллега, хотя и прекрасный врач, – "Помилуй Господи нас обоих", мысленно добавил он. – и лингвист, но совсем не моряк. Давайте спустимся и поговорим с ним в менее опасном месте.

– Разумеется, – сказал консул и протянул Стивену руку, чтобы помочь ему перебраться через ужасную пропасть между парапетом крыши и верхней частью лестницы.

– Сэр Питер, – воскликнул Джейкоб, вскакивая с места. – прошу прощения за вторжение, но я подумал, вам будет интересно узнать, что жребий пал на Али-бея.

– Не на Мустафу? Я поражен.

– Как и он сам, сэр; и боюсь, его ждет удавка: его куда-то увели. Но я осмелился прийти к вам таким неформальным образом, чтобы сообщить, что Али провозгласят деем сразу после вечерней молитвы.

– Я весьма вам обязан, доктор Джейкоб. И, как я уже сказал, я поражен: из всех кандидатов Али больше всех поддерживал союзников и был противником Бонапарта. Возможно, я неправильно оценил ситуацию... – Он задумался, а затем продолжил: – И я был бы еще более признателен, если бы вы и доктор Мэтьюрин от моего имени – все еще считают, что здоровье не позволяет мне выходить из дома, – первыми поздравили нового дея. У нас здесь есть все церемониальные одежды. А после этого, надеюсь, вы оба останетесь со мной и леди Клиффорд до тех пор, пока этот проклятый южный ветер не стихнет настолько, чтобы ваши корабли смогли зайти в порт. Такие штормы очень редки, но, как только они начинаются, то обычно длятся шесть или семь дней. Хотя, по размышлению, я тоже пойду с вами. Я буду опираться на палку, а вы будете меня поддерживать. Это будет отличный ход.

Джейкоб взглянул на Стивена и, уловив в его взгляде согласие, откашлялся и сказал:

– Сэр, мы были бы очень рады пойти с вами, поскольку всем известно, что мы являемся вашими врачами. Но что касается вашего чрезвычайно любезного и радушного предложения, то, со своей стороны, я хотел бы отказаться. Произнеся все необходимые поздравления, я хотел бы удалиться в один неприметный ночлежный дом неподалеку от Ворот Скорби, в котором на некоторых из моих менее презентабельных алжирских и берберских друзей никто не обратит особого внимания, в то время как их появление здесь вполне могло бы скомпрометировать официальную резиденцию.

– Как вам будет угодно, – сказал консул. – И мистер Мэтьюрин может делать все, что ему заблагорассудится, – обедать и ночевать у нас, а днем гулять с вами и встречаться с вашими, без сомнения, очень интересными друзьями; и я уверен, что он будет следить за барометром и горизонтом с таким же усердием, как мы с Изабель, или даже с большим... заседание дивана состоится, я полагаю, около семи?

– Да, через полчаса после объявления о приходе к власти нового дея.

В городе, находившемся в состоянии сильного, но все еще несколько сдерживаемого возбуждения, перед вечерней молитвой стало удивительно тихо, и не было слышно ничего, кроме завывания южного ветра в пальмах, но едва муэдзинами были произнесены последние слова, едва были скатаны маленькие молитвенные коврики, как раздался оглушительный рев салютующих батарей на алжирских укреплениях, и когда затихло последнее эхо пушечных выстрелов, тысячи янычар и все те граждане, которые дорожили своим благополучием, выкрикивали имя Али, стараясь перекричать бесчисленные резкие звуки разнообразных труб и барабанов.

Город тем временем перешел к открытому ликованию, на узких улочках или на нескольких больших площадях царили веселье и безудержная болтовня, и карета сэра Питера, запряженная четверкой, медленно, но с подчеркнутой церемонностью направилась ко дворцу. Здесь врачи консула, одетые в великолепные мантии, проводили сэра Питера в зал заседаний, где его, первого представителя иностранного государства, прибывшего на прием, с большой любезностью встретил новый дей, велев подать ему особое кресло с глубокими подушками. Он с видом глубокого удовлетворения внимательно выслушал полную изящных комплиментов приветственную речь, которую Джейкоб произнес на беглом и звучном турецком, дополненную персидскими стихами и пословицами. Это была превосходная, а главное, не слишком долгая речь, и когда после ее завершения Стивен вручил дею ритуальную саблю, тот в ответ поблагодарил гостей, пожелав, чтобы Господь хранил короля Георга и его державу. Затем дей хлопнул в ладоши, и четверо могучих чернокожих слуг понесли сэра Питера в его мягком кресле к карете под троекратный рев труб, громче которых Стивен никогда в жизни не слышал.

К этому времени уже стемнело, и экипаж проехал мимо фейерверков, ликующих толп, костров, через которые прыгали дети, а вокруг постоянно гремели выстрелы из ружей, однако дым, увы, все еще несло на север, и, возможно, даже быстрее, чем раньше.

– Боже мой, – сказал Стивен, когда они с Джейкобом, сменив парадные костюмы на более повседневную одежду, спустились вниз, чтобы пообедать в консульстве. – такого ошеломляющего богатства красок, света, шума и разнообразных эмоций я, кажется, никогда раньше не видел; и я даже не подозревал, что в Северной Африке может быть так много людей. И все же, несмотря на ужасное беспокойство по поводу "Сюрприза" и "Рингла", – время тянется ужасно медленно, – я чувствую, что тревога не особенно повлияла на мой аппетит.

– Даже если бы это и произошло, я верю, что мои новости смогут вас взбодрить. Сиди Хафиз, которого я знаю уже много лет, сказал мне, что огромные массы русской конницы, пехоты и артиллерии застряли в Подолии из-за наводнений, и авангард их ждет, поэтому момент опасной близости армий наших союзников – момент, когда наши бонапартистски настроенные балканские мусульмане смогут нанести удар и по тем, и по другим, вызвав неразбериху, недоброжелательность, задержки, недоверие и тому подобное, – откладывается как минимум на неделю. Это стало известно из абсолютно надежного донесения, доставленного по суше из Турции.

– Хвала небесам! – воскликнул Стивен. – Я все следил за календарем и видел, как быстро бежит этот проклятый месяц, и каждое изменение формы этой мерзкой луны разрывало мне сердце.

– За последнее время вы действительно похудели.

– Однако сегодня вечером я голоден, как волк. У нас появилась целая неделя! Благодарю вас за такие хорошие известия, любезный Амос. Возможно, нам подадут баранину.

На обед у леди Клиффорд действительно была баранина, отварная баранина на английский манер, с соусом из каперсов. Для тех, кто привык к подобным блюдам, она была по-своему вкусной (и после нескольких других изысков за ней последовал по-настоящему сытный пудинг, о котором можно было сказать то же самое), но все же она не шла ни в какое сравнение с нежной бараниной, запеченной на вертеле в неприметных покоях Джейкоба рядом с Воротами Скорби. Стивен обедал там ежедневно, когда не всматривался в морской горизонт и не гулял с Джейкобом по Алжиру, но вечером возвращался в консульство, чтобы поужинать с Клиффордами. Как раз в один из таких свободных, ничем не занятых дней, которые им подарила благосклонная судьба, они с Джейкобом проходили по теперь снова действующему, возрожденному рынку рабов, и Джейкоб, увидев знакомого, попросил Стивена подождать его. Джейкоб происходил из семьи торговцев драгоценностями, и эта профессия, дремавшая в его душе, всегда была готова пробудиться; он сохранил не только глубокие познания в драгоценных камнях, но и горячую любовь к некоторым из них, и захотел, чтобы этот знакомый обменял маленькую изящную чашу из яшмы на несколько мелких бриллиантов, которые он обычно носил с собой, надежно спрятанными в бумажном свертке, как раз для таких случаев.

– Я ненадолго, – сказал он. – Давайте встретимся в кофейне с голубым куполом, вон там, в дальнем углу.

– Хорошо, – ответил Стивен. Он медленно брел по этому месту, полному скорби и отчаяния, которые здесь казались вполне терпимыми потому, что были такими привычными и происходили каждый день, как на рынке скота, когда услышал, как полный страдания голос произнес: "О, ради всего святого", – по-ирландски, совсем не громко и без особого выражения. Он обернулся и увидел двух маленьких детей, мальчика и девочку, – некрасивых, грязных и худых. Они были слишком юными, чтобы носить обычные цепи, но их связали вместе куском веревки, левую руку к правой.

Жизнерадостный торговец обратился к Стивену, сначала по-арабски, а затем на лингва-франка, где большинство слов было испанскими, говоря, что он может купить их за бесценок, что они совершенно здоровы и через несколько лет, если их хорошо кормить, будут способны к тяжелому труду и что даже сейчас, ха-ха-ха, их можно было использовать для отпугивания ворон или для удовольствия господина.

– Я с ними поговорю, – ответил Стивен и обратился к детям. Мальчик сказал, что они были двойняшками, Кевин и Мона Фитцпатрики, из Баллидонегана[86], где их отец работал у мистера Маккарти; они отправились на остров Дарси с кузеном Рори на лодке за крабами, и сильный северный ветер с дождем унес лодку в море, пока Рори был со своей возлюбленной на берегу. Утром их подобрали берберийские пираты. Они совершали набеги вдоль побережья, но захватили только одного человека, Шона Келли, и тот джентльмен – он кивнул на торговца, – продал его вчера. Шон рассказывал им, что жители Дангарвана[87] и другого места где-то на севере убили две дюжины мавров.

Какой-то человек с внешностью, напоминавшей секретаря, которого Стивен вполне мог видеть в свите нового дея, поговорил наедине с торговцем, слушавшим его с явным уважением. Когда он ушел, Стивен сказал обычным безразличным тоном человека, покупающего лошадей:

– Я хотел бы знать, по какой цене такие товары продаются в этом городе.

Торговец ответил:

– Четыре гинеи за мальчика, сэр, – обычная плата, и я добавлю девочку бесплатно из уважения к вам.

– Хорошо, – ответил Стивен, нащупывая в кармане деньги. – Но вы должны дать мне квитанцию.

Торговец поклонился, что-то написал на листке бумаги, поставил печать, получил монеты, перерезал веревку и официально передал детей покупателю, сказав традиционное благословение и еще раз поклонившись. Стивен ответил на любезность, сказал детям, что купил их, и предложил им взять его за руки. Они повиновались, не говоря ни слова, и он повел их через рынок к голубому куполу.

– Амос, – сказал он. – как вы думаете, у обитателей этого дома найдется что-нибудь подходящее для этих детей? Я только что их купил.

– А зубы у них есть?

– Кевин и Мона, у вас есть зубы?

Они очень серьезно кивнули и показали свои прекрасные здоровые зубы с обычными для их возраста промежутками.

– Тогда я закажу сладкий йогурт и свежий хлеб. Скажите, на каком языке вы с ними говорили?

– Это ирландский, на котором говорят многие, если не большинство жителей Ирландии.

Джейкоб махнул рукой, сделал заказ и спросил:

– Эти дети не говорят по-английски?

– Я спрошу их, когда они поедят. Если их начать расспрашивать сейчас, они могут заплакать.

Дети набросились на йогурт и большую ковригу мягкого хлеба и через несколько минут стали выглядеть гораздо более похожими на людей. И когда после второй порции вопрос был им задан, Мона сказала, что знает очень мало английских слов, хотя и могла бы произнести большую часть "Аве Мария", а Кевин лишь опустил голову.

– Как вы думаете, та добрая женщина в доме у Ворот Скорби смогла бы вымыть этих детей, найти для них приличную одежду и даже причесать?

– Фатима? Конечно. Может, она даже найдет для них обувь.

– Сомневаюсь, что они когда-либо носили обувь, – Он спросил их об этом, и оба покачали головами. – Даже на мессу? – Они снова замотали головами, а на глаза у них навернулись слезы. – Я знаю, что может им подойти, – сказал Стивен. – Туфли, которые мы называем эспарденьями, они сделаны из парусины, с мягкой плетеной подошвой и ремешками для крепления. Как вы думаете, их можно здесь купить? Я бы не хотел вести их в посольство босыми.

– Разумеется, их можно здесь купить. Вы их найдете в южном конце этой площади.

В этих туфлях (красных у одного, синих у другой) они с комичной гордостью заковыляли к сомнительному пристанищу Амоса Джейкоба; к тому времени, когда они добрались до него, они уже шагали довольно свободно, а их измученные лица приняли почти человеческое выражение, и на них даже стали появляться улыбки. Фатима – умная и опытная женщина – посмотрела на них скорее печально, чем с неодобрением; после продолжительной паузы она привела их обратно вымытыми, одетыми, причесанными, накормленными и почти неузнаваемыми, но во вполне дружелюбном настроении.

– Ну, вот, совсем другое дело – сказал Стивен. – Кстати, вы заметили, что вой ветра стал тише? Но они никогда в жизни не смогут подняться по всем этим адским ступеням. Как вы полагаете, могли бы мы заказать экипаж?

– Конечно, можно, я пошлю за ним Ахмета, если угодно.

– Будьте так любезны.

– И, да, я тоже заметил, что постоянный рев ветра стал тише; раньше от него в тугой узел сжималось все нутро в человеке, – диафрагма, солнечное сплетение, перикард, – а теперь все это немного расслабилось. Если мы возьмем экипаж, нам придется сделать большой крюк, чтобы добраться до консульства, и две трети пути мы будем любоваться морем...

И вот перед ними раскинулось огромное пространство моря с белыми крапинками, горизонт которого отодвигался все дальше и дальше по мере того, как они поднимались; но даже к тому времени, когда они добрались до консульства, на нем так и не появилось ни одного паруса. Стивен оставил озадаченных детей с Джейкобом под пальмами и вошел внутрь; ему сказали, что сэр Питер на совещании консульства, и он, улыбнувшись этой новости, попросил сообщить о своем прибытии леди Клиффорд.

– О, доктор Мэтьюрин, – воскликнула она. – мне так жаль, что сэр Питер занят: он на одной из этих отвратительных встреч, которые продолжаются бесконечно и без всякого толку.

– Мне так его жаль, честное слово, – сказал Стивен. – Но у меня дело скорее к вам, чем к нему. Сегодня утром я купил на невольничьем рынке двух детей, мальчика и девочку, двойняшек лет шести-семи. Хотя они не говорят ни слова по-английски, кроме молитвы "Аве Мария", они самые настоящие британские подданные, попавшие в беду. Их подобрали с дрейфующей лодки алжирские пираты, совершавшие набеги на побережье Манстера, привезли сюда и продали в рабство. Могу я попросить вас приютить их на два-три дня, пока я распоряжусь об их отправке домой?

– Доктор Мэтьюрин, – сказала она, не меняя ни выражения лица, ни тона. – я хотела бы быть вам полезной, но дети вызывают у моего мужа отвращение, абсолютное отвращение: он совершенно их не выносит.

– Да, я слышал, что так часто бывает с мужчинами.

– Это как некоторые люди не выносят котов: он терпеть не может, когда они в доме. Но если, как я полагаю, исходя из их происхождения и из того, что они, как вы говорите, католики, то вы можете обратиться в конгрегацию Святейшего Искупителя[88].

– Благодарю вас, ваша светлость, – сказал Стивен, вставая. – Мои наилучшие пожелания сэру Питеру.

На улице его радостно встретили его новые рабы, которые показали ему пальмовую ветку, упавшую с дерева, и он с большим удовольствием увидел, что Джейкоб задержал экипаж.

– Я зря потратил время, придя сюда, – сказал он. – Леди Клиффорд не желает оставлять детей у себя. Меня просто поразила ее откровенность.

– Действительно? – спросил Джейкоб, с любопытством взглянув на него. – Тем не менее, мы можем прекрасно провести время и в нашем пристанище, но мне жаль, что вы были разочарованы.

Он на самом деле был разочарован, и это значительно поколебало его веру в собственные суждения. Послав в консульство записку с извинениями, что не придет на ужин, он провел приятный вечер: вместе с Фатимой они кормили детей, этих простодушных маленьких созданий. Джейкоба не было, он навещал двоюродного брата-ливанца, который также торговал драгоценными камнями, хотя и в гораздо более крупных масштабах, и давал деньги в рост. Вернувшись, когда Стивен был уже в постели, Джейкоб спросил, спит ли он.

– Я не сплю, – сказал Стивен.

– Тогда позвольте сказать вам, что мой двоюродный брат получил известие о том, что караван ибн Хазма повернул обратно только вчера. Местность там труднопроходимая, и им понадобится десять дней, чтобы добраться до Азгара, не говоря уже о том маленьком порте, название которого ускользает от меня.

– Арзила, как я помню.

– Действительно, Арзила. Таким образом, благодаря Богу, у нас в запасе еще две недели или даже больше.

– Отличные новости, я очень этому рад.

– А Абдул Рейс, руководитель одной из корсарских флотилий, говорит, что завтра ветер стихнет. Если мы захотим посмотреть на какие-нибудь из его галер, нас будут ждать во внутренней гавани, но только пораньше, потому что, если ветер будет дуть так, как он думает, он может отплыть на Сардинию еще до полудня. Сейчас все хотят выслужиться перед новым деем.

– Конечно. Послушайте, Амос, вы когда-нибудь читали автора, который сказал: "Никогда не стоит недооценивать способность женщины к ревности, какой бы нелогичной, непоследовательной или даже разрушительной она ни была"?

– Не думаю, но это мнение довольно широко распространено среди тех, кто считает, что мужчины и женщины принадлежат к двум разным нациям, и тех, кто хочет выглядеть глубокомысленными.

Тем не менее, поведение леди Клиффорд озадачило Стивена, и, засыпая, он снова и снова прокручивал этот случай в голове, так и не найдя удовлетворительного ответа. На рассвете его разбудили, но это был не обычный шум в доме, где часто царит беспорядок, и не ровный, настойчивый храп доктора Джейкоба, а голос маленькой девочки, который шептал ему на ухо, спрашивая, есть ли здесь коровы, которых нужно подоить.

Дойных коров в доме не было, но с помощью Фатимы можно было набрать воды, умыться, помолиться и съесть совершенно восхитительный завтрак в маленьком скрытом дворике позади дома: детей особенно поразили бананы и финики, а еще был мягкий хлеб, поджаренный на жаровне, которая служила для подогрева кофе, и намазанный медом.

– Дети, вам не холодно в одних рубашках? – спросил он.

– Вовсе нет, и это не просто рубашки, а настоящая одежда: у Ахмета, хотя он и довольно старый, больше ничего нет, – ответили они. – А вот и другой джентльмен. Доброго вам утра, сэр, храни вас Бог.

Джейкоб благословил их на иврите, отхлебнул большой глоток кофе и сказал Стивену:

– Когда вы легли спать, для вас пришла посылка. Я не хотел вас будить, но она здесь, в нашей комнате. Когда я окончательно проснусь, я за ней схожу. Насколько лучше выглядят дети после ночного сна: их уже трудно принять за полуголодных обезьян.

Через некоторое время к Джейкобу вернулось его добродушие, и он принес посылку, присланную из консульства. В европейском понимании этого слова она была не очень похожа на посылку: ни бумаги, ни бечевки, а роскошный темный халат, обернутый шелковыми шарфами и скрывавший под собой ружье, из которого Стивен убил львицу. К нему было приложено письмо от визиря с изящными объяснениями по поводу ошибки, допущенной слугами в обозе, его вежливыми извинениями и надеждой, что если о пропаже ружья сообщили его высочеству, то и о его возвращении стоило бы упомянуть. А после подписи на европейский манер следовал гораздо более красивый отрывок на арабском.

– Пожалуйста, не могли бы вы прочитать это для меня? – попросил Стивен.

– Это благословение, даже несколько благословений для вас и ваших близких, в которых упоминаются многие качества Бога, милостивого, сострадательного... У меня сложилось впечатление, что визирь был совершенно уверен в том, что его друг Мустафа будет избран деем, и решил, что сможет безнаказанно делать все, что пожелает, а теперь он сдался вам, связанный по рукам и ногам.

Стивен немного подумал, кивнул, а затем, достав другой листок, сказал:

– Могу я попросить вас прочитать и это тоже?

– Здесь подтверждается получение четырех английских золотых монет соответствующего веса в качестве оплаты за двух юных франков, мужского и женского пола, гарантированно девственных; бумага датирована, скреплена печатью и подписана в установленном порядке.

– Благодарю вас, я бы не хотел, чтобы их отобрали, забрали обратно, они и так достаточно натерпелись, – Он некоторое время с восхищением смотрел на свое ружье, а затем спросил, когда они должны встретиться с корсаром Абдулом Рейсом.

– Мы можем отправиться, когда вам будет угодно. Внутренняя гавань – всего в нескольких шагах от Ворот Скорби.

– Тогда мы можем взять собой и детей. Я оставлю его на попечение доброй Фатимы, – Он погладил сверток с ружьем. – а потом мы можем отправиться.

Улица была очень узкой, и балконы почти касались друг друга; часть ее была забита овцами, козами, всадниками и алжирскими детьми, игравшими в игру, в которой требовалось много бегать и визжать. Многие из них были удивительно похожи на Мону и Кевина, которые были из черноволосых ирландцев, и носили такие же туники. Затем, осторожно обойдя трех тяжело нагруженных и на редкость сварливых верблюдов, Стивен, Джейкоб и дети внезапно оказались за воротами, и над ними раскинулось бескрайнее небо, а море простиралось вдаль, все еще покрытое барашками, но уже гораздо более спокойное. И на самом дальнем северном краю горизонта был различим "Рингл", продвигавшийся галсами к берегу, едва видимый со стены внутренней гавани, но узнаваемый для того, кто очень хорошо его знал.

Дети, испугавшись при виде галер, заполнивших внутренний рейд, замолчали, и каждый из них схватил Стивена за руку. Рейс, грозного вида рыжебородый мужчина, был очень дружелюбен с Джейкобом, показывая ему устройство и оснастку своего красивого судна; он почти наверняка отправится на Сардинию, когда парусный мастер привезет новый латинский парус.

– То есть они не собираются идти на веслах? – спросил Стивен, когда ему перевели.

– О, нет, они пускают в ход весла только тогда, когда не дует попутный ветер, а сейчас ветер самый подходящий для любого плавания на северо-восток, прямо на север и на северо-запад, особенно учитывая, что волнение с каждым часом становится все меньше.

– Любезный Амос, прошу вас, спросите его, достигнет ли в конце концов этого порта то судно на горизонте, которое сейчас так отважно поворачивает на ветер.

Вопрос Джейкоба, обращенный к Рейсу, был прерван появлением угольно-черного парусного мастера с двумя бледными рабами из славян, закованными в легкие цепи, но сгибавшимися под тяжестью груза; но, в конце концов, когда новый латинский парус был установлен на очень длинный, сужающийся к концам рей, Абдул посмотрел на море и улыбнулся, увидев, как судно ловко повернуло на левый галс, а потом сказал:

– Та маленькая американская шхуна... Я видел ее раньше, тендер фрегата. Да, ветер стихает, и она сможет достичь порта к восходу луны, или в любом случае в начале ночи.

Стивен сказал:

– Джейкоб, если я не ошибаюсь, она скоро будет почти точно на пути галеры, взявшей курс на Сардинию. Если Рейс доставит нас на ее борт, я заплачу ему любую сумму, которую вы сочтете подходящей. У нас каждый час на счету.

– Я так уверен в этом, что поспешу обратно, рассчитаюсь с Фатимой и привезу наши вещи, – ответил Джейкоб. Сложив руки, он задал соответствующий вопрос, ответом на который послужила дружелюбная улыбка, и поспешил прочь.

Послышались приказы и крики, по интонации довольно сильно напоминавшие те, что можно было услышать в Королевском военно-морском флоте, но иногда с добавлением мавританского завывания; и как только Джейкоб с помощью Ахмета погрузил на борт их скудный багаж, галера начала плавно скользить к выходу из гавани; дети стояли молча, прижавшись к Стивену, потому что, хотя это и не был рейд пиратской галеры, полной вооруженных бандитов, а обычный коммерческий рейс, уменьшившаяся команда судна по-прежнему состояла из настоящих корсаров, для которых привычная звериная свирепость на лицах была такой же частью экипировки, как ножи и пистолеты на поясах.

Они вышли в открытое море, Рейс поставил руль прямо, ослабил шкот и стал слушать дальнейшие объяснения Джейкоба. Засмеявшись сквозь рыжую бороду, он сказал:

– Если ваш друг гарантирует, что шхуна не откроет по нам огонь, то я, если Аллах будет милостив, доставлю вас на борт.

Когда ему перевели это, Стивен несколько раз поклонился Рейсу и сказал Джейкобу:

– Могу я взобраться на какое-нибудь возвышение и помахать, скажем, платком, когда мы будем ближе, чтобы показать наши мирные намерения?

– Разумеется, если вы сможете найти такое возвышение и удержаться на нем, несмотря на всю эту отвратительную качку.

Стивен окинул взглядом незнакомый такелаж: на верхушке мачты было что-то вроде ящика, но, похоже, добраться до него можно было, только прибегнув к левитации. На вантах, конечно, были выбленки, по которым можно было карабкаться, как по лестнице, но между самой верхней поперечиной и ящиком была ужасающая пропасть, которую, возможно, и могли преодолеть опытный корсар или обезьяна, но никак не доктор медицины.

– Я буду стоять на носу, наблюдая в подзорную трубу, и, когда мы подойдем достаточно близко, я начну делать соответствующие жесты.

С носа галеры, идущей в фордевинд, было не слишком удобно наблюдать за происходящим, особенно если учесть, что дети, которые ни за что не хотели оставаться одни, запутались в вулингах бушприта; в конце концов, все трое довольно удобно уселись вдоль короткого носового переднего планширя, и Стивен показывал им, как пользоваться его маленькой подзорной трубой. Этим они занимались до тех пор, пока два судна не сблизились настолько, что он смог отчетливо разглядеть сверкающий стальной крюк Уильяма Рида, которым тот уцепился за ванты фок-мачты "Рингла" по правому борту. Стивен помолился про себя, чтобы все обошлось, и помахал носовым платком; юный помощник штурмана, стоявший позади капитана шхуны с гораздо более мощной подзорной трубой, немедленно сообщил об этом, и Рид помахал в ответ. Стивен велел детям встать – их присутствие объяснило бы ситуацию, – и только по милости Божьей смог уберечь их от падения в море, когда галера накренилась. Однако их рубашечки оказались достаточно прочными, и он втащил их обратно на борт, задыхаясь и глубоко сожалея о своей неосторожности.

Время, которое с самого утра тянулось утомительно долго и без видимой пользы, внезапно ускорило свой бег; он видел и узнавал лица, слышал знакомые голоса. Стивен поспешил на корму, развязал свой сверток, завернул ружье в несколько рубашек и пару длинных шерстяных подштанников и прижал к груди роскошный халат, подаренный визирем. Когда два судна осторожно соприкоснулись бортами, матросы "Рингла" закрепили галеру и перебросили мостки для своего неуклюжего хирурга, который вручил Абдулу великолепное одеяние вместе с потоком сердечных благодарностей, переведенных Джейкобом, а затем осторожно перебрался на шхуну, держа детей за руки.

– О, сэр, как хорошо, что вы здесь! – воскликнул Рид, приветствуя его на палубе. – Как я рад вас видеть и как будет счастлив коммодор. Он там, в Маоне, совсем извелся. Прощайте, сэр, – крикнул он Абдулу Рейсу. – и огромное спасибо вам и вашей прекрасной галере.

Эти последние слова и ответ Рейса уже не были слышны, так как два судна стремительно расходились: "Рингл" направлялся на Менорку, а галера – на Сардинию, но они продолжали махать друг другу, пока не скрылись из виду.

– Эти дети, – сказал Стивен. – Мона и Кевин Фитцпатрики из Манстера. Мона, сделай реверанс капитану, Кевин, шаркни ножкой, – Это было сказано по-ирландски. – Корсары подобрали их в лодке у побережья, привезли сюда и продали на невольничьем рынке. Я их купил и собираюсь отправить домой на следующем корабле, которым командует какой-нибудь знакомый и который направляется в залив Корк. Как только мы окажемся на борту "Сюрприза", Полл позаботится о них, но где мы можем их здесь разместить? И чем мы их будем кормить?

– О, у нас вдоволь молока, свежих яиц и овощей, – ну, относительно свежих, поскольку мы так долго бились против этого проклятого ветра, но они пока съедобны, – а что касается сна, то мы повесим для них койку в каюте: эти двое поместятся в одну, еще и место останется.

– Может быть, теперь им дадут что-нибудь на камбузе и покажут, где отхожее место? Я чувствую в них некоторое беспокойство, знакомое мне с детства.

– Обязательно, – ответил Рид. – Они говорят по-английски?

– Почти нет, но они выучили удивительно много арабских слов, – сказал Стивен, глядя на Джейкоба, который кивнул.

– Тогда я передам их Берри: у него есть свои дети, и он несколько лет был рабом в Марокко.

Позвали довольно пожилого, добродушного моряка, и он увел детей, а Стивен сказал:

– Но прошу меня, ради Бога, извинить, Уильям, давайте перейдем к самому главному. Расскажите мне о "Сюрпризе" и коммодоре.

– Кофе готов, сэр, не хотите ли выпить его в каюте? – спросил стюард.

– Конечно. Господа врачи, не спуститься ли нам вниз? – Наливая кофе, он собрался с мыслями, а затем продолжил: – Ближе к вечеру того дня, когда начался этот ужасный ураган, коммодор был далеко в море, помогая одному пострадавшему кораблю, "Льву", у которого от всех мачт осталось метра три бизани, и мы едва различили его сигнал, вызывавший нас. Итак, мы отдали швартовы, спустили на палубу брам-стеньги, подняли штормовые паруса и вышли из гавани. Очень скоро мы могли только нести штормовой фока-стаксель и еще несколько небольших парусов. Когда мы прибыли на место, ориентируясь по выстрелам из орудия, которые раздавались с минутным интервалом, то едва могли видеть на расстоянии пятидесяти метров из-за песка и летящих брызг, но нам удалось разглядеть, что "Сюрприз" смог взять "Лев" на буксир и немного повернуть его, чтобы он мог поднять часть обломков и установить временный рангоут, чтобы давать хотя бы минимальный ход. Я подошел к фрегату с подветренной стороны, ожидая приказаний, и пока мы переговаривались, на нас вылетело тяжелое голландское торговое судно с почти голыми мачтами, входившее в разбросанный штормом конвой; торговец заметил нас в самый последний момент, переложил руль под ветер, оборвал буксирный канат и врезался в "Сюрприз" сразу за кат-балкой правого борта, снеся бушприт, гальюн, форштевень, большую часть руля и выбив Бог знает сколько стыковых планок обшивки, – Хирурги слушали, пораженные: они достаточно знали о море и об этом конкретном шторме, чтобы понять, в каком ужасном положении оказались три корабля, о которых шла речь. Оба молчали, лишь качая головой. – Трудно поверить, что мы смогли пережить эти Бог знает сколько дней, но, по крайней мере, "Рингл" не пострадал и мог помогать, и у всех было довольно хорошо с припасами. И, к счастью, хотя погода и была самой отвратительной, какую только можно себе представить, было не холодно: ведь все койки на борту "Сюрприза" пришлось использовать, чтобы закрыть течь, в которую первые два дня вливалась вода, несмотря на все наведенные пластыри. Течи на кораблях с такими острыми носовыми обводами очень трудно заделывать. Всем пришлось очень нелегко, постоянно приходилось качать воду, и я никогда не видел, чтобы такое большое количество грога было выпито с таким незначительным эффектом. И матросы – по крайней мере, наши матросы, – проявили себя превосходно: ни разу ни одного недовольного слова. Со временем "Льву" удалось поставить временный рангоут, достаточный для того, чтобы развивать скорость в пять узлов; ветер немного ослаб, как и наша течь, и во вторник утром мы кое-как добрались до Маона, который возник на горизонте прямо по курсу. Мы высадили раненых, – в основном, растяжения, грыжи и травмы от упавших блоков, – коммодор осмотрел "Рингл" и признал его готовым выйти в море, мы приняли на борт кое-какие припасы, и, когда ветер переменился ровно настолько, чтобы мы могли выйти из Маона, нас отправили за вами, а капитан и все плотники с верфи, которые не были заняты на "Льве", круглосуточно трудились над ремонтом "Сюрприза". Мы отправились в путь с тяжелым сердцем, особенно когда ветер снова переменился на южный, и мы боялись, что больше никогда не увидим Африку. И я не думал, что когда-нибудь снова буду благословлять южный ветер, ведь сейчас он – все, чего только можно пожелать.

Действительно, теперь дул самый приятный бриз, и с его помощью поздним утром следующего дня они прошли по длинной бухте Порт-Маона, где с военно-морской верфи доносился гулкий стук молотков конопатчиков, работавших над корпусом "Льва". А в главном фарватере стоял "Сюрприз", выглядевший таким же подтянутым, как и всегда, а его капитан в лодке под свежевыкрашенным носом фрегата указывал своему столяру, где именно разместить последние прямоугольники сусального золота на верхней части форштевня.

Увидев "Рингл", он послал своего столяра обратно на палубу, развернул лодку и быстро поплыл через гавань. Он был в простой рабочей одежде, но на "Рингле" его заметили издалека и приняли со всеми церемониальными почестями, на которые имеет право любой коммодор, и с гораздо большим удовольствием и доброжелательностью, чем те, что ждали бы большинство других офицеров.

– Сердечно всех вас приветствую! – воскликнул он. – Я никогда не думал, что увижу вас так скоро, с таким стабильным ветром с юга.

– И вы бы нас не увидели, сэр, – сказал Уильям Рид. – если бы не необыкновенно удачное стечение обстоятельств. Мы никак не могли продвинуться вперед, все лавировали в виду Алжира, и в последний день на каждом галсе нас относило все дальше; но тут появилась корсарская галера, которая неслась во всю прыть по ветру, расставив свои латинские паруса с обеих сторон, а на борту был доктор Мэтьюрин со своими рабами и доктор Джейкоб.

– Господа хирурги, – сказал Джек, пожимая им руки. – как я рад вас видеть. Давайте проследуем со мной на корабль, и мы все вместе пообедаем; будут гости, среди них адмирал, и мы наводим там идеальный порядок.

– Мона, – сказал Стивен. – сделай реверанс коммодору, Кевин, шаркни ножкой.

Джек в ответ поклонился обоим детям и спросил:

– Так это и есть ваши рабы, я полагаю?

– Именно так, – сказал Стивен. – Могу ли я взять их с собой на фрегат и поручить заботам Полл?

– Разумеется, можете, – сказал Джек. – Уильям, подведите шхуну борт к борту, это будет удобнее, чем сновать туда-сюда в шлюпках.

Это было очень похоже на возвращение домой, и, оглядывая безупречно чистую палубу, безукоризненно выровненные реи и сверкающую краску, не говоря уже о невероятном блеске каждого куска металла, который можно было заставить сиять, Стивен почувствовал, будто снова оказался на борту фрегата, только что сошедшего со стапелей верфи Сеппингса и прибывшего на Мадейру, где он у нового мола ожидал визита главнокомандующего и леди Кейт, а не на корабле, который пережил такой жестокий шторм, что едва не пошел ко дну со всем экипажем. Однако Джек Обри выглядел на двадцать лет старше и сильно похудел, а следы тяжелой работы и усталости были заметны на большинстве – хотя и улыбающихся – лиц, которые он видел. Он даже не узнал одну серую, ссутулившуюся фигуру, пока она не приблизилась, не коснулась своей шляпы и не сказала:

– Поздравляю с возвращением, сэр.

– Киллик! – воскликнул он, освободившись от Моны и пожимая ему руку. – надеюсь, ты в добром здравии?

– Грех жаловаться, сэр, а вы сами выглядите свежим, как огурчик, если позволите. Я там на вашей койке разложил чистую одежду.

– А мне что, нужно переодеться?

– Вы же не хотите опозорить корабль всей этой грязью, – Киллик указал на несколько небольших пятен ружейного масла. – А к нам сам адмирал на обед приедет.

Стивен смирился с неизбежным и сказал:

– Киллик, пожалуйста, сделай мне еще одно одолжение и отведи этих детей к Полл, попроси ее вымыть, причесать и привести их в надлежащий вид, накормить подходящей едой, и, прежде всего, быть с ними очень доброй и нежной. Они пока не говорят по-английски, но Геган переведет.

– Доброй и нежной, сэр? – Он фыркнул и добавил: – Что ж, я ей все передам.

Стивен объяснил все это детям, но он сомневался, что при таким количестве новых и необычных встреч и впечатлений они хоть что-либо поняли из его слов. Однако они подали руки Киллику и последовали за ним к кормовому люку, бросая на доктора усталые и встревоженные взгляды.

Он застал Джека и Хардинга за пристальным рассматриванием нового трапа, установленного для именитых гостей.

– Джек, – сказал он. – прошу прощения, но мне нужно поговорить с вами. Вы нас извините, мистер Хардинг? – В каюте он продолжил: – Меня просто распирало от новостей, а на борту "Рингла" не было ни одного подходящего момента. Как вам прекрасно известно, одной из главных целей нашего путешествия было не допустить попадания золота к мусульманам на Адриатике, – Джек кивнул. – Тогдашний дей согласился не пропускать его через Алжир, но его убили и предали, и золото скоро окажется или уже находится на борту очень быстроходного судна в порту Арзила. Это судно, – насколько я помню, галера, – должно попытаться пересечь пролив ночью при благоприятном ветре. В таком случае можем ли мы ждать здесь, ничего не предпринимая? Я узнал все это в Алжире и места себе не находил от того, что не мог сообщить вам об этом из-за этого жестокого южного ветра, а дни все шли и шли.

– Я прекрасно понимаю ваши страдания, дорогой Стивен, – сказал Джек, положив руку ему на плечо. – Но вам следует помнить, что такие же южные ветры дули и в других местах, даже далеко к западу от Канарских островов. Они удерживали почти все суда на западном побережье Испании и Португалии в портах, и до прошлого понедельника даже крепкие, недавно построенные линейные корабли не пытались пересечь пролив с его опаснейшим подветренным берегом. Эта ваша арабская галера или шебека никогда бы не отважилась выйти в море в такую погоду. Не переживайте, брат мой. Выпейте немного джина, чтобы восстановить аппетит, и наслаждайтесь обедом. Приедет адмирал, и его политический советник, и ваш друг мистер Райт – он часто спрашивал о вас.

– Теперь я могу вздохнуть с облегчением, Джек. – Стивен некоторое время сидел, глубоко дыша; он выглядел таким бледным, что Джек сразу налил ему джина, добавил сок лимона и посоветовал пить маленькими глотками, а потом уже переодеваться.

Прежде чем стакан доктора опустел, кто-то постучал в дверь каюты. Это был Симпсон, корабельный цирюльник, в чистом белом фартуке и с кувшином горячей воды.

– Симпсон, сэр, – сказал он. – Киллик говорит, что доктору, кажись, надо будет побриться.

Стивен провел рукой по подбородку, как обычно делают мужчины в таких случаях, – как известно, даже у папы римского замечали такой же жест, – и молча согласился. Таким образом, незадолго до назначенного часа чисто выбритый, причесанный и вполне прилично одетый доктор Мэтьюрин стоял на палубе позади коммодора, его первого лейтенанта и офицера морской пехоты, которые являли собой образцы аккуратности и сияли во всем великолепии своих мундиров, синих с золотом и алого с золотом, соответственно. Когда наиболее добросовестные часы Маона приготовились отбить положенный час, адмирал Фэншоу вышел из кареты в сопровождении своего секретаря и советника по политическим вопросам; и прежде чем он ступил на палубу, команда сняла головные уборы, боцман засвистел сигнал, а морские пехотинцы синхронно отсалютовали оружием.

Некоторое время спустя пожилой джентльмен, одетый в потрепанную одежду прошлого века, в сопровождении двух носильщиков, которые несли медную трубу, нерешительно направился к трапу; с некоторым трудом поднявшись на борт, он сказал вахтенному офицеру:

– Сэр, меня зовут Райт, капитан Обри любезно пригласил меня, но, боюсь, я немного опоздал.

– Вовсе нет, сэр, – ответил Хьюэлл. – Могу я проводить вас в каюту и позаботиться о вашем грузе? Уилкокс, Прайс, возьмите трубу, будьте добры.

– Вы очень любезны, сэр, – сказал мистер Райт и последовал за Хьюэллом на корму.

Но носильщики не собирались расставаться со своей ношей и продолжили путь, войдя с трубой в и без того уже переполненную каюту. Не обращая внимания на скатерть, бокалы и серебро, они положили трубу на стол и громко заявили:

– Один шиллинг и четыре пенса, сэр, будьте любезны.

– А? – воскликнул мистер Райт, уже занятый разговором с коммодором и доктором Мэтьюрином.

– Один шиллинг и четыре пенса, или мы ее понесем обратно.

Хардинг обошел вокруг стола, дал им по полкроны и тихим, но очень сердитым голосом приказал им покинуть корабль. Киллик и его помощник Гримбл вместе с более представительными слугами из кают-компании разгладили белоснежную скатерть, расставили бокалы и столовое серебро и наблюдали, как мистер Райт, совершенно не обращая внимания на их недовольство и суету, распечатал один конец трубы, дал другой подержать коммодору и вынул сверкающий рог нарвала, в совершенных изгибах и спиралях которого нельзя было разглядеть и намека на недавний ремонт.

– Я не вижу ни одного шва! – воскликнул Стивен. – Это шедевр. Благодарю вас, сэр, от всего сердца благодарю.

Все это, к великому огорчению повара коммодора, привело к опасной задержке начала обеда, но в конце концов все расселись по местам. Джек был во главе стола, адмирал Фэншоу справа от него, затем Рид, офицер морской пехоты, секретарь адмирала, Хардинг в конце стола, затем Стивен с мистером Райтом, потом советник адмирала и, наконец, доктор Джейкоб – довольно большая компания для такого маленького фрегата, но все же, так как орудия были выкачены из каюты, а стол поставили поперек, всем хватило места. Обед прошел с большим успехом. Новость о великолепном возрождении рога и о том, что он стал еще прекраснее, чем раньше, – мистер Райт со своими изящными сверлами и полировкой придал ему прелестный блеск старой слоновой кости, – быстро распространилась по фрегату: талисман удачи снова был на борту. Неприятное, сварливое лицо Киллика снова сияло, его товарищи (его почти уже исключили из общества) теперь улыбались, подмигивали и кивали ему в каюте и хлопали по спине, когда он ходил на камбуз и обратно.

Хорошее настроение – это очаровательно заразительное состояние где угодно, а особенно на борту корабля, которому недавно пришлось нелегко и который сейчас стоял в порту, прочно пришвартованный к причалу. Разговор за столом вскоре стал очень громким, и мистеру Райту пришлось напрягать свой дрожащий старческий голос, чтобы рассказать Стивену о многочисленных математических расчетах и даже тщательных натурных испытаниях в условиях сильного напора воды, которые он провел, чтобы определить влияние спиралей и наростов на роге нарвала на движение животного. Но все они были безрезультатны – пока безрезультатны; но у столь значительного объекта должна быть функция, почти наверняка гидродинамическая, и либо упорная научная работа, либо одно из тех прекрасных вспышек интуиции – или, возможно, мистеру Райту следовало бы сказать "внезапных озарений", – должны были подсказать решение. Хардинг и секретарь адмирала пришли к полному согласию. Хотя офицеру морской пехоты и Уильяму Риду, сидевшим рядом, поначалу было трудно продвинуться дальше фразы "На редкость хороший день, сэр", они каким-то образом выяснили, что в детстве вместе учились в школе мистера Уиллиса. И с этого момента, за исключением тех случаев, когда правила хорошего тона требовали, чтобы они сказали что-нибудь своим соседям или выпили вина со знакомыми по другую сторону стола, с их стороны только и слышно было, как "Старина Томас и его бешеный бульдог... помните, как те добрые девушки раздавали вчерашний холодный пудинг из кухонных окон на заднем дворе... а та знаменитая взбучка, которую устроил Смит Мейджору Хабблу". Адмирал знал Джека с незапамятных времен, и у них было много флотских новостей и общих воспоминаний для разговора, в то время как Джейкоб и советник неплохо поладили, как только они нашли нейтральную тему, на которую могли говорить, не опасаясь кого-либо скомпрометировать, и в которой ни одно неосторожное слово не могло бы причинить никому вреда.

– Боже милостивый, – сказал Джо Плейс, болтавшийся на шканцах, чуть позади штурвала. – какой там стоит шум, право слово. Можно подумать, что ты субботним вечером попал в кабак Уильяма в Шелмерстоне.

– Не волнуйся, приятель, – сказал его кузен Бонден. – графины с портвейном только что поставили на стол, и как только они выпьют за здоровье короля, то сразу же станут вести себя потише. Они двух целых молочных поросят съели, от такого отяжелеешь.

Действительно, после того, как все присутствующие провозгласили "Да благословит его Господь" и выпили вина, наступила пауза; и когда разговор перешел на более умеренные тона, Джейкоб сказал советнику:

– Я полагаю, моему коллеге не терпится перекинуться с вами парой слов.

– И мне тоже, как вы можете себе представить: с тех пор, как начался шторм, мы почти не получали вестей с той стороны.

В достаточно осторожных выражениях, которые другие люди – их соседи и слуги, стоявшие за их стульями, – не поняли бы, они договорились о личной встрече чуть позже в тот же день, но все их профессиональные хитрости оказались бесполезны, когда трапеза подошла к концу и адмирал совершенно открыто попросил Стивена поговорить с ним о его впечатлениях на берберийском побережье и о нынешнем положении дел в самом Алжире.

Доктор так и сделал, в самых простых и прямолинейных выражениях, и адмирал Фэншоу слушал серьезно, с пристальным вниманием, ни разу не перебив.

– Что ж, – сказал он, когда Стивен закончил. – мне жаль Омара-пашу: это был симпатичный негодяй. Но это один из рисков, на которые идет любой дей, и с политической точки зрения, я думаю, главнокомандующий посчитает, что мы только выиграем от этих перемен. Али-бей всегда был более благосклонен к нам, чем кто-либо другой, и у многих английских купцов были причины быть благодарными ему за сдержанность, а иногда и настоящую доброту. Но, боюсь, вам, должно быть, там пришлось нелегко.

– Что ж, сэр, это тоже один из рисков, связанных с моей профессией, но зато я увидел много интересного в горах Атласа. Единственное, о чем я действительно очень сожалел, – это о том времени, когда тендер "Сюрприза" тщетно боролся с этим ужасным встречным ветром, а мне так отчаянно нужно было сообщить свои новости в Маон. Однако даже это крайнее волнение улеглось, когда капитан Обри заверил меня, что тот же самый шторм, должно быть, заставил корсарскую галеру остаться в порту, так что для моих страданий не было особенных причин.

– Действительно, шторм был жестокий. Все суда из Ост-Индии и Турции были заблокированы в Лиссабоне, и лорду Бармуту едва удалось добраться до Гибралтара.

– Лорду Бармуту, сэр?

– Ну, да, он сменил лорда Кейта, и именно ему вам следует направить свой доклад.

– Лорд Бармут! – воскликнул Стивен, утратив свою обычную невозмутимость. – Да, разумеется. Я помню, как леди Кейт говорила капитану Обри, что ее муж не желает долго оставаться на этой должности и что они хотели переехать в дом рядом с губернаторской резиденцией, пока погода в Англии не станет более сносной. Но я не предполагал, что это произойдет так скоро. И не думал, что его заменит лорд Бармут.

– Вы чем-то недовольны, доктор Мэтьюрин? – с улыбкой спросил адмирал.

– Прошу меня извинить, сэр, – сказал Стивен. – У меня нет ни малейшего права на собственное мнение по этому вопросу, но я знал, что лорд и леди Кейт давно дружат с капитаном Обри, и я надеялся, что адмирал сделает все возможное и невозможное, чтобы усилить его потрепанную эскадру и сделать захват галеры из Арзилы более вероятным.

– О, я уверен, что лорд Бармут сделает все, что в его силах, – ответил адмирал Фэншоу. – Но, как вы знаете, силы, находящиеся в его распоряжении, крайне малочисленны. И все же, – помолчав, добавил он и встал. – я желаю вам всяческих успехов и, по крайней мере, попутного ветра в вашем плавании.

----------

Стивену всегда нравилось такое плавание: при слабом бризе, дувшем с северо-востока, "Сюрприз", с тендером с подветренной стороны, развивал устойчивую скорость в четыре с половиной узла почти под всеми парусами, а крен и качка были практически незаметны. Сначала он удивлялся отсутствию бом-брамселей и стакселей во всем их интересном разнообразии, а неторопливый ход фрегата возмущал его до глубины души, пока здравый смысл не напомнил ему, что Джек Обри разбирается в своей профессии не хуже любого другого офицера, что он прекрасно знаком с относительным расположением Арзилы и Гибралтара и что его планы должны учитывать фазы Луны, ведь ни один корсар, командующий галерой, доверху набитой золотом, не стал бы пытаться пересечь пролив в полнолуние. Но несмотря на голос разума (довольно громкий в его случае), он расстроился, увидев что при смене вахты были убраны и брамсели.

В этот вечер он вышел на палубу подышать свежим воздухом, оставив лазарет (более переполненный, чем обычно, из-за болезней, обычно вызываемых частыми увольнениями на берег, и нескольких случаев брюшного тифа) на попечение Джейкоба, и уселся на моток троса на баке. Он слышал, как на грот-марсе улюлюкали и визжали дети: мичманы и матросы чрезвычайно баловали их, они выучили уже очень много английских слов и пока не нанесли себе серьезных увечий. И все же, пока он сидел там и размышлял, его мысли были заняты по большей части новым главнокомандующим в Гибралтаре. Адмирал лорд Бармут – его фамилия была Ричардсон, – когда-то был знаменитым капитаном фрегата, на счету которого было несколько блестящих дел. Джек Обри и теперь был знаменитым капитаном фрегата, и один или два из его подвигов, возможно, были еще более блестящими. В начале своей карьеры Джек служил под началом капитана Ричардсона помощником штурмана на "Сибилле"; время от времени у них возникали разногласия, не слишком серьезные, но достаточные для того, чтобы капитан Ричардсон не предложил Джеку последовать за ним, когда перешел на свой следующий корабль, тяжелый фрегат, на котором, вместе со вторым судном с почти такой же огневой мощью, они уничтожили французский линейный корабль у побережья Бретани. Джек сожалел, что не участвовал в том сражении, но это не помешало ему взять молодого Арклоу Ричардсона на свой корабль и даже назначить его, в свою очередь, помощником штурмана, то есть старшим мичманом. Однако в юном Арклоу все те черты его отца (ныне лорда Бармута), которые не нравились Джеку, проявлялись в еще более значительной степени: в условиях суровой военно-морской дисциплины того времени даже помощник штурмана мог быть грубым, жестоким и деспотичным, и Арклоу в полной мере использовал возможности своего положения. В какой-то степени капитан должен поддерживать своего офицера, и Джек неохотно делал выговоры, лишал грога или налагал какие-то другие небольшие наказания.

Но вскоре стало очевидно, что Арклоу не собирался прислушиваться к убедительным советам своего капитана; более того, на борту не было ни одного способного матроса, который не видел бы, что Арклоу, в отличие от своего отца, никогда не станет настоящим моряком. Когда это стало окончательно ясно, Джек избавился от него, хотя и сделал это в такой тактичной манере, что юноша, у которого были очень хорошие связи, очень скоро стал лейтенантом. Затем ему дали под командование собственное судно, где он мог пороть матросов, сколько угодно, и вполне естественно, что его команда взбунтовалась, и доказательства против молодого человека были настолько очевидными, что ему больше никогда не давали назначений.

Бармут никогда открыто не винил в этом Джека Обри; они были членами одного лондонского клуба и при встрече обменивались любезностями; но полномочия главнокомандующего действительно были очень широкими, и, если бы "Сюрприз" пришел в Гибралтар не в идеальном состоянии, Бармут вполне мог послать для перехвата галеры другой, совершенно не поврежденный фрегат.

Действительно, "Сюрприз" не проходил тщательный осмотр в Маоне; почему так случилось, Стивен не мог сказать наверняка, но он предполагал, что адмирал Фэншоу, который осознавал срочность обстоятельств и благоволил Джеку, поверил ему на слово, что фрегат в идеальном состоянии. Это предположение было в значительной степени подкреплено совершенно необычной активностью плотника и всей его бригады, которые были заняты целыми днями и даже после отбоя на баке, форпике и на нижней палубе в носовой части корабля, стуча молотками, визжа пилами, подгоняя и вбивая огромные клинья. Стивен заявил, что это были не самые лучшие условия для пациентов находившегося поблизости лазарета, но, заметив смущение Джека и его неловкое и, вероятно, ложное утверждение о том, что "ничего страшного, и в любом случае это ненадолго", он не стал настаивать, тем более что в этот момент с ними был Джейкоб, который настраивал скрипку, купленную в Маоне, так как они собирались сыграть Гайдна в ре-мажор.

Сам плотник тоже вел себя как-то скрытно, как будто в его работе на форпике и в других местах было что-то неподобающее или даже незаконное; он отделывался сугубо техническими комментариями вроде "Мы просто немного подправляем гасписы и недгедсы", и Стивен размышлял о том, как далеко зашло такое отношение к делу среди подчиненных плотника, когда к его ногам упали ситцевые панталоны и он услышал голос Полл:

– Нет, сэр, если позволите, но это никуда не годится. Там эта язычница Мона бегает повсюду голая, в одной своей алжирской рубашке, а панталоны бросила вниз с мачты. Я пыталась ей втолковать, что надо же стыдиться, и миссис Чил тоже, но все без толку. Она повторяет: "Не говорить по-английски, ха-ха", лезет на мачту и оттуда швыряет свои панталоны.

– Я очень сожалею о причиненном вам беспокойстве, дорогая Полл, – сказал Стивен. – Но вот что я сделаю. Баррет Бонден, этот добрый моряк, превосходно владеет иголкой и ниткой. Я попрошу его сшить пару – даже две – штанов из парусины, обтягивающих вверху, но свободных внизу, и со швами, прошитыми зелеными нитками. Как только она их наденет, то уже не снимет, и тем более не будет бросать, это я гарантирую. И такие же выдадим ее брату Кевину.

Полл покачала головой.

– Когда я думаю обо всем этом великолепном ситце, сколько меряла и кроила, и только взгляните на эти оборки! Будь моя воля, я бы ее выпорола и заперла в каюте на хлебе и воде.

Штаны действительно оказались удачной идеей: оба ребенка невероятно ими гордились и никогда не снимали, и теперь они днем и ночью скрывали все неприличные места, за исключением тех случаев, когда дети шли в гальюн. Кроме того, они способствовали такой ловкости и свободе передвижения, что однажды, когда выдалось затишье и большинство матросов, занятые с иглами, наперстками и ножницами на баке или на шкафуте (был день починки одежды), именно Кевин, направляясь на верхушку грот-мачты, заметил на западе парус. Отчасти из-за природной смекалки, отчасти потому, что не мог вспомнить, как по-английски будет "запад", он преодолел оставшиеся пару метров и сообщил об этом Гегану, впередсмотрящему, который наблюдал за парой рыбачьих лодок далеко за кормой и тут же окликнул палубу:

– Эй, на палубе. На палубе! Парус в трех румбах по правому борту, – А через некоторое время он добавил: – Думаю, это фрегат, сэр, – Последовала пауза. – Да. Это "Гамадриада", и на ней прибавляют парусов.

– Вот здорово, – сказал Джек Стивену. – На ней из Гибралтара должен идти Хинедж Дандас. Я еще не успел поздравить его с новым кораблем; мы пригласим его на обед, – у нас есть пара цыплят, и еще остался молочный поросенок. Эй, Киллик. Позовите Киллика, – И когда появился его стюард, с неизменно оскорбленным видом человека, который заранее отрицал все, что могло быть выдвинуто против него, Джек сказал: – Киллик, охлади-ка, будь добр, шампанского.

– Так его же нету, ваша честь, – сказал Киллик, едва сдерживая свое обычное злорадство. – Совсем нету, с тех пор, как адмирал обедал на борту. Господи, вот вспомнили, шампанское!

– Тогда белого бургундского, и опусти его на глубину в двадцать саженей.

Белого бургундского тоже не было, но Киллик был вполне способен насладиться личной победой и ответил лишь:

– Есть двадцать саженей, сэр.

– А теперь, мистер Холлэм, – обратился Джек к сигнальному мичману, – как только пройдет обмен обычными сигналами, пригласите, пожалуйста, капитана Дандаса и мистера Рида на обед. Доктор, не хотите ли подняться на фор-марс и посмотреть, как "Гамадриада" прибавляет парусов?

На самом деле это был не очень долгий и не особенно высокий подъем, и Стивен, бывало, поднимался еще выше и совершенно самостоятельно; но его так часто находили цепляющимся из последних сил за самые невероятные части такелажа, что Джек и Бонден с облегчением обменялись понимающими взглядами, когда им удалось протолкнуть доктора через отверстие в платформе марса.

Хотя фор-марс не был таким уж высоким, с него открывался великолепный вид на просторы западного Средиземноморья; они пропустили несколько первых этапов активного подъема парусов на "Гамадриаде", но впереди их ждало еще много интересного: конечно же, стаксели вверху и внизу, по обе стороны фок- и грот-мачты, и даже бом-брамсели, что, как заметил Джек, само по себе уже граничило с дерзостью, а затем и трюмсель над грота-бом-брамселем.

– И смотрите, смотрите же, Стивен, – воскликнул Джек. – этот наглец даже трюмсель поставил, видите? Это продольный парус над всеми остальными, возьмите мою трубу, и вы сможете разглядеть даже его шкот. Ты когда-нибудь видел что-нибудь подобное, Бонден?

– Никогда, сэр. Но однажды, когда я служил на "Мельпомене", мы во время штиля поднимали парус над бом-брамселем, хотя он был прямым, и мы называли его мунселем.

Это поразительная громада парусов привела "Гамадриаду" на расстояние пистолетного выстрела от "Сюрприза" перед наступлением сумерек. На ней переложили руль под ветер, и корабль, описав изящную дугу, убрал паруса, а его капитан спустился в свой катер, такой же аккуратный и подтянутый, как британский флот в Ла-Манше.

– Мой дорогой Хинэдж, как поживаете? – воскликнул Джек, встречая его на шканцах и крепко пожимая руку. – Я полагаю, вы знакомы с доктором Мэтьюрином и всеми моими офицерами? – Капитан Дандас обменялся приветствиями с присутствующими. – Давайте спустимся вниз, – сказал Джек. – и промочим горло, – у вас, должно быть, во рту все смертельно пересохло после такой энергичной работы с парусами. Сколько удалось выжать?

– Только немногим больше восьми узлов, даже со всей стиркой, которую мы развесили сушиться, – сказал Дандас, смеясь. – Но наши марсовые были в восторге.

– Как и все у нас на борту: впечатляющее зрелище. Хереса или настоящего плимутского джина?

– Джин, пожалуй. Два наших судна снабжения разбились на островах Берленгаш во время того ужасного шторма, налетевшего с юга, и с тех пор мы ничего не получали, – так получилось, что на них были все запасы. До вас он тоже дошел?

– Да, и до самой Александрии, я полагаю, это был настоящий ад. Но скажите мне, Хинэдж, – сказал он, налив ему джина и напустив на себя беззаботный вид, который не обманул ни одного из его друзей. – как у лорда Бармута с фрегатами?

– Их совсем нет, – ответил Дандас. – Несколько потрепанных семидесятичетырехпушечных кораблей, один шестидесятичетырехпушечник, пара ничтожных шлюпов и, конечно, флагман. Но "Гамадриада" была последним фрегатом. Остальные отправили на Мальту и дальше на восток, хотя он должен получить подкрепление через две-три недели, а может быть, и раньше. Они тоже сильно задержались из-за непогоды, к тому же перевозили новую жену главнокомандующего и были вынуждены вернуться в Лиссабон.

Джек с явным облегчением выпил свой херес, и они сели за удивительно обильный ужин. Взяв вилку, он спросил:

– Вы сказали, что лорд Бармут снова женился? Я ничего об этом не слышал.

– Да, женился. На замечательно красивой молодой вдове адмирала Хортона. В ее отсутствие он стал особенно невыносим.

Джек неопределенно кивнул и, воспользовавшись паузой между птицей и молочным поросенком, спросил:

– Вам удалось навестить лорда Кейта?

–Да, – ответил Дандас. – У меня было для него поручение от моего отца, но я бы в любом случае поехал. Я очень уважаю адмирала.

– Я тоже. А как поживает леди Кейт?

– Так же мила, добра и умна, как и всегда; она была так любезна, что пригласила меня на ужин, и они с капелланом с одного из семидесятичетырехпушечных долго болтали о некоторых особенностях иврита, используемого в еврейской общине Гибралтара.

– Они там действительно используют разговорный иврит? – вступил в разговор Стивен. – Я всегда полагал, что они придерживаются своего архаичного испанского.

– Насколько я понял, они говорили на иврите, когда общались с евреями из отдаленных стран, где испанский заменил арабский или персидский. Подобно тому, как те, кто более образован, чем я, используют латынь, когда находятся в Польше или, не дай Бог, в Литве.

– Насколько я помню, – сказал Джек. – они собирались поселиться где-нибудь рядом с домом губернатора.

– Да, в Баллиндене. Надо подниматься в гору, но зато это ближе к городу. Очаровательное место с потрясающим видом на пролив и прекрасным садом, за которым присматривает один местный житель; хотя, возможно, он слишком велик для них, и я боюсь, что иногда там спасу нет от обезьян. Но, кажется, они оба там очень счастливы.

– Дай им Бог здоровья, – сказал Джек, поднимая свой бокал. – Они оба были необычайно добры ко мне.

Почти сразу же после того, как они выпили за здоровье Кейтов, подали пудинг, великолепный морской пудинг, который так любили Джек и Дандас и к которому Стивен (в отличие от Джейкоба) успел привыкнуть.

– Большое вам спасибо, – сказал Дандас, отказываясь от второго куска. – но, боюсь, я должен...

Прежде чем он успел произнести "вас покинуть", колокол "Сюрприза" пробил восемь раз, дверь каюты открылась, и мичман, управлявший катером капитана Дандаса, сказал:

– Сэр, вы мне велели...

– Совершенно верно, Симмонс, – согласился Дандас. – Джек, сердечно вас благодарю за великолепный обед, но если я не потороплюсь, меня выпорют перед всем флотом. Джентльмены, – Он поклонился Стивену и Джейкобу. – Я ваш покорный слуга.

Ужин был закончен, со стола убрали, оставив только бренди. Джейкоб пожелал всем спокойной ночи, и в каюте наступила странная тишина.

– Когда я вижу, как Дандас спешит исполнить свой долг, как образцовый морской офицер, – сказал Стивен. – мне невольно приходит на ум тот нескромный вопрос, который меня часто подмывало задать вам; и поскольку, в конце концов, я тоже по-настоящему заинтересован в нашем путешествии, я рискну задать его сейчас. Если даже Хинэджу Дандасу грозит порка на глазах у всего флота за то, что он недостаточно проворно выполняет свои приказы, не подвергнетесь ли вы такому же риску, когда, наконец, вашим черепашьим темпом прибудете в Гибралтар к главнокомандующему, который отнюдь не является вашим близким другом?

– Стивен, – сказал Джек. – полагаю, вы заметили, что Луна время от времени меняет свою форму и время восхода и захода?

– Да, заметил, это на редкость непостоянное светило. Иногда это просто серп, обращенный влево, иногда вправо, а иногда, как вы, без сомнения, сами видели, луны вообще нет. Они называют это новолунием! Припоминаю, как вы однажды высадили меня на французском побережье как раз в новолуние. И все же я не большой специалист по Луне: когда-то священник из графства Клэр объяснил мне суть ее перемещений, но, боюсь, я не до конца запомнил его урок.

– А он смог до вас донести, что это регулярный процесс, что эти изменения можно предсказать?

– Уверен, что он это доступно объяснил. По крайней мере, ему самому так казалось.

– Так оно и есть, уверяю вас, Стивен, и самое первое появление новой луны в определенное время года имеет огромное значение для евреев и мусульман. Как вы знаете, капитан галеры из Арзилы должен быть либо тем, либо другим. Почти наверняка он мусульманин и, в любом случае, моряк. Более того, он, по-видимому, находится в здравом уме, поэтому, если позволят ветер и погода, он обязательно должен пройти через пролив в новолуние или как можно ближе к нему, а когда именно выпадет такая ночь, он может предсказать не хуже нас. Поэтому, полагая, что мы с ним мыслим одинаково, я надеюсь встретить его где-нибудь к югу от Тарифы[89].

– Честное слово, вы показали мне этот вопрос в совершенно ином свете.

– Более того, у меня нет ни малейшего желания, чтобы треснул какой-нибудь рангоут, и я не хотел бы стоять в порту день за днем под пристальным взглядом главнокомандующего, который меня недолюбливает. Я признаю, что он очень выдающийся моряк и его репутация боевого командира была действительно очень высока, однако как адмирал он не проявил себя таким же выдающимся образом... Это очень странно, но в столе в зале заседаний Адмиралтейского совета есть что-то такое, что оказывает пагубное воздействие на некоторых из тех, кто за ним сидит, – когда-то настоящих моряков, которые могли спасти свой корабль от ревущего подветренного берега или захватить такой огромный испанский корабль, как "Сантиссима Тринидад"[90], и оставаться при этом совершенно вежливыми и непритязательными, вплоть до того момента, когда они оказываются за этим самым столом. Это не всегда так происходит, но я служил под началом некоторых людей, которые, став морскими лордами, прежде всего первыми лордами Адмиралтейства, внезапно превращались в богоподобных существ, к которым приходилось подползать на четвереньках и обращаться в третьем лице. Нет, у лорда Бармута в Вестминстерском аббатстве будет памятник, на котором будет выгравировано множество прекрасных сражений, но он вполне способен совершить недостойный поступок, и я предпочел бы оказать ему свое почтение незадолго до наступления новолуния, а затем отправиться по своим делам, выглядя как можно более похожим на попавшее в беду торговое судно, насколько это возможно.

Это действительно был хороший план, который предохранял корабль от ненужного износа во время поспешного перехода, так чтобы он (помимо прочих соображений) был бы полностью готов к долгожданной встрече. Но он был основан на ложном предположении, что главнокомандующий находится в Гибралтаре.

На самом же деле он проводил учения среди судов под своим командованием: линейные корабли выстроились в кильватерную колонну слева, шлюпы и мелкие суда справа, а немного позади шел многочисленный конвой торговых судов.

По мере того, как с рассветом все больше прояснялось, с верхушки мачты начали поступать сообщения об этой неожиданной армаде, начиная с передового отряда шлюпов; и у Джека было время поставить гораздо больше парусов, чтобы ловить северо-восточный бриз, прежде чем раздался оклик:

– Эй, на палубе. Вижу флагман в двух румбах по правому борту.

К счастью, на "Сюрпризе" царила идеальная чистота: палубы уже высохли после обычного мытья, орудия были расставлены, как по линейке, все матросы были в приличной одежде и непременно трезвы, как стеклышко; но несмотря на это, Хардинг, Вудбайн и офицер морской пехоты метались по кораблю с проверками, а Киллик чистил контр-адмиральскую форму, которую Джек как коммодор должен был надевать в официальных случаях.

Окончательно рассвело. Мичман и старшина сигнальщиков наблюдали за почти непрерывным потоком сигналов, поднимаемых на флагмане, пока лорд Бармут проводил с флотом различные маневры и высказывал свои, в основном, критические замечания. Наконец, они увидели номер "Сюрприза" вместе с сигналом "Коммодору прибыть на флагман".

Бонден и команда гребцов уже подготовили катер к спуску, и в тот момент, когда он увидел Джека, выходящего из своей каюты во всем великолепии, – в лучшей шляпе, с парадной саблей и большим количеством золотого шитья, – прозвучала команда, и шлюпка заскользила вниз, а за ней немедленно последовали матросы и дежурный помощник штурмана.

– Как только мы окажемся на расстоянии кабельтова, – сказал Джек Хардингу. – начинайте салютовать, и я уверен, что вы не забудете приготовить пару запасных орудий на случай осечки.

С этими словами он спустился в катер, и Бонден, как обычно, оттолкнулся от борта, сказав своим товарищам:

– Гребите аккуратнее ребята, и не брызгать.

И когда они отошли всего на кабельтов, "Сюрприз" начал салютовать главнокомандующему семнадцатью выстрелами, потому что это был первый раз, когда фрегат встретил нового командующего. Когда стих грохот семнадцатого орудия, "Неумолимый" начал отвечать, но после тринадцатого выстрела слегка заколебался, словно сомневаясь в праве Джека на большее, хотя его брейд-вымпел был отчетливо виден, и неловкую паузу прервал чей-то сердитый голос на шканцах, после чего оставшиеся два выстрела прозвучали почти одновременно.

Капитан "Неумолимого" Генри Джеймс, его старый товарищ, дружелюбно встретил Джека, когда тот поднялся на борт, морские пехотинцы отсалютовали ружьями, а флаг-лейтенант сказал:

– Давайте пройдем к главнокомандующему, сэр.

– Я рад вас видеть, мистер Обри, – холодно сказал лорд Бармут, привставая из-за стола и протягивая ему руку.

– Я тоже, честное слово, – сказал сэр Джеймс Фрер, начальник штаба флота, чье рукопожатие было гораздо более сердечным.

– Но я не совсем понимаю, что вы делаете в этих водах. Садитесь и докладывайте.

– Милорд, предыдущий главнокомандующий дал мне эскадру с приказом отправиться в Ионическое и Адриатическое моря и, сопроводив соответствующие конвои, положить конец строительству кораблей для бонапартистски настроенных сил, убедить несколько французских кораблей перейти на сторону союзников и захватить, потопить, сжечь и уничтожить тех, кто этого не сделает. Эмиссар сэра Джозефа Блейна также сообщил об обеспокоенности министерства в связи с сообщениями о намерении мусульманской конфедерации предотвратить соединение русских и австрийских войск, направлявшихся на запад, чтобы присоединиться к британской и прусской армиям, или, по крайней мере, отсрочить его на время, достаточное для того, чтобы превосходящие силы Наполеона смогли сокрушить каждую из союзных армий по отдельности. Однако этот план со стороны мусульманской группировки потребовал привлечения большого числа наемников, и им нужно было заплатить. Деньги должны были поступить из одной мусульманской страны, расположенной на границе с Марокко, и предполагалось, что их отправят через Алжир; наши разведчики смогли помешать этому, и теперь они должны быть переправлены морем, через проливы, как я неоднократно сообщал лорду Кейту в своих докладах, не зная о том, что его заменили. Возможно, мне следует добавить, что сэр Джозеф также снабдил моего политического советника местным специалистом, – джентльменом, в совершенстве владеющим турецким и арабским языками, который был чрезвычайно полезен; с его помощью мы увели один французский фрегат, уничтожили два других и сожгли несколько десятков верфей вместе с кораблями, которые на них строились.

– Да, – сказал адмирал. – Я кое-что слышал об этом и поздравляю вас с успехом... – "Как он их отделал!", пробормотал сэр Джеймс. – Вы подготовили доклад?

– Еще нет, милорд.

– Тогда вы можете вернуться с нами в Гибралтар и подать мне его как можно скорее. Вы упоминали о вашем политическом советнике и его коллеге?

– Да, милорд.

– Я был бы очень признателен, если бы вы отправили их обоих переговорить с моим советником. И еще, Обри, хотя лорд Кейт выделил вам довольно приличную эскадру, она рассеялась для сопровождения конвоев и тому подобного. Что за шхуна вас сопровождает?

– Она принадлежит моему хирургу и действует в качестве нашего тендера.

– Что ж, это красивое маленькое судно, но на эскадру это не похоже, так что, возможно, будет правильнее, если вы спустите свой брейд-вымпел и ограничитесь ролью капитана частного корабля.

Джек намеревался спросить главнокомандующего, есть ли какие-нибудь новости о французской или союзных армиях, но эти последние слова прозвучали с таким явным упреком, что он сразу откланялся. Однако на палубе капитан "Неумолимого" рассказал ему, что, хотя ходили самые дикие слухи о восстании в Ирландии и вторжении французов в Кент, он не слышал ничего достоверного, за исключением часто выражаемого армейскими офицерами недовольства медлительностью русских.

Джек удовлетворенно кивнул и затем сказал:

– Лорд Бармут приказал мне отправить к нему хирурга и политического советника; они удивительно одаренные лингвисты и очень образованные люди, но ни один из них не имеет ни малейшего представления о том, как подниматься на борт корабля, и если бы вы оборудовали для них боцманский стул, я был бы вам благодарен.

Вернувшись на "Сюрприз", он снял мундир, приказал спустить брейд-вымпел, велел Хардингу следовать за флагманом в Гибралтар и послал за вахтенными журналами. Они с Адамсом все еще сочиняли свою часть отчета, – очевидно, что большие пробелы могли заполнить только Стивен и Джейкоб, – когда услышали тревожные крики и детский писк "Дорогие доктора, добро пожаловать, о, добро пожаловать на борт!", сопровождавшие возвращение шлюпки.

Спустившись вниз, Стивен внимательно посмотрел на своего друга, погруженного в бумаги, и сказал:

– Вы что-то не в духе, брат мой.

– Ваша правда. Только между нами скажу, что я очень боюсь, что мы останемся без нашей галеры, в дураках, ни с чем. По простоте душевной я сказал главнокомандующему, что она будет пересекать пролив и что я намереваюсь перехватить ее. Я дал понять, что я по-прежнему действовал по приказу лорда Кейта, но боюсь, что меня могут отстранить от дел и предоставить шанс какому-нибудь более приближенному офицеру.

– Оставьте ваши страхи, любезный друг, – сказал Стивен тоном, в котором звучала большая убежденность. – Мы с Джейкобом только что разговаривали с главнокомандующим и его советником, а затем с одним только советником. Это Мэтью Арден, очень умный человек, имеющий большое влияние в Уайтхолле. Министерство рассматривает этот регион как первостепенный театр военных действий, и они прислали сюда одного из своих умнейших сотрудников, человека, который отказался от действительно очень высокого поста. Он также близкий друг лорда Кейта, который был бы смертельно оскорблен, если бы его очевидные желания были проигнорированы. Мы с Арденом знакомы уже много лет, у нас никогда не возникало разногласий ни по одному важному вопросу, и на этот раз мы снова отлично поладили. Более того, я рад сообщить, что, несмотря на все свои властные манеры, лорд Бармут благоговеет перед Мэтью Арденом... Я вижу, вы составляете отчет о нашей небольшой кампании... Это непросто, очень даже непросто. Мне следует высказать вам несколько замечаний об алжирской политике и моем пребывании в Африке. Я так жалею, что вы не слышали, как Арден восхищался вашими действиями в Адриатическом море и как он заставил главнокомандующего признать, что устранение этой конкретной опасности было чрезвычайно важным достижением... Нет, нет, Джек, каким бы смелым ни был лорд Бармут, а я в этом не сомневаюсь, я ни на секунду не поверю, что он осмелился бы дурно поступить с вами в подобных обстоятельствах.

– Как любезно с вашей стороны так говорить, Стивен, – сказал Джек. – Кому-то другому я бы вряд ли поверил, но вам... – Он отбросил в сторону перо, которое грыз, прошелся по каюте, взял скрипку и сыграл серию очень быстрых восходящих трелей, совсем незаметно затихших. Затем он сел за стол и, взяв другое перо, быстро составил несколько списков, послал за канониром и спросил его о запасах пороха и ядер на корабле.

– Я смогу сказать вам совершенно точно через пять минут, когда наведаюсь в крюйт-камеру, сэр, – ответил канонир.

– Очень хорошо, тогда добавишь свои цифры в эту ведомость, где я оставил место, и возьмешь их с собой. Вот тебе гинея для смазывания обычных колес, чтобы они там поторапливались. А вот еще бумага для портовского арсенала.

– Синие и красные ракеты, – бормотал канонир, медленно просматривая список. – У нас есть несколько, но лучше будет обновить. Конгревовы ракеты большой дальности... не знаю, что это за штука, сэр.

– Это белые ракеты, взрываются в форме звезды, иногда очень полезная вещь. Полгинеи для всех фейерверков будет достаточно, полагаю?

– О, более чем, сэр, и я обязательно лично прослежу, чтобы все доставили на борт.

Когда закончилась эта встреча и еще несколько других, из которых стал ясен ход мыслей капитана Обри, Стивен сказал:

– А я должен пополнить кое-какие медикаменты: у нас, к сожалению, не хватает сухого бульона и, после той неудачной задержки в Маоне, голубой мази. Скажите мне, Джек, правильно ли я предполагаю, что мы пробудем здесь на четыре или даже на пять дней дольше, чем вы хотели?

– Да, вы правы.

– А вы собираетесь навестить леди Кейт?

– Обязательно. И адмирала тоже.

– Могу ли я пойти с вами?

– Разумеется. Куини так тепло о вас отзывалась.

В день визита Стивен рано сошел на берег, купил у Барлоу новый парик и обошел весь рынок, пока не нашел горшок с ландышами в только что распустившихся бутонах. Вернувшись, он угостил Мону и Кевина шоколадом, рассчитанным на крепкие челюсти и железные желудки; но, хотя они вежливо поблагодарили его, они не стали есть и замерли, глядя вверх с выражением, в котором сочетались удивление и тревога. Наконец Мона сказала:

– Вы сменили волосы.

– Не обращай внимания, милая, – ответил он. – Это всего лишь парик, – Он снял его, чтобы показать, и дети тут же разрыдались.

– Дорогая леди Кейт, – сказал он, когда они сидели в гостиной с видом на ее прекрасный сад и пролив, за которым виднелась туманная Африка. – помните ли вы, как впервые увидели мужчину без парика?

– Нет. Папа всегда снимал его, когда учил меня плавать в Брайтоне, и я была так увлечена брызгами, что не замечала, или почти не замечала перемены: да, он как-то быстро линял, но это выглядело совершенно естественным.

– Я спрашиваю потому, что двое моих детей, – то есть дети, которых я купил на невольничьем рынке в Алжире, мальчик и девочка, близнецы, – горько заплакали, когда я снял свой парик сегодня утром, и их никак нельзя было утешить.

– Бедные малыши, – опять эти несносные обезьяны, Джек, пожалуйста, постучите в окно, ладно? – а сколько им лет?

– У них только начали выпадать молочные зубы. Алжирские пираты захватили их у берегов Манстера, и я собираюсь отправить их обратно к их родителям, крестьянам из одной деревни, которую я знаю. Я надеюсь найти судно, которое идет в залив Корк.

– С этим не должно быть трудностей, я спрошу адмирала. Но что вы предполагаете с ними делать сейчас? Если вас, например, снова отправят в море? Может, даже в Вест-Индию?

– Я надеялся найти подходящую, добросердечную семью, которая могла бы приютить их у себя, пока подходящий военный корабль с таким же добросердечным экипажем не отвезет их домой с письмом к моему знакомому священнику в Корке и кошельком, чтобы оплатить их поездку в Баллидонеган в повозке, запряженной ослом.

– А они говорят по-английски?

– Очень мало, и это, в основном, довольно грубые слова, но ведь дети так удивительно быстро усваивают иностранные языки.

– Что ж, если вы решите доверить их мне, я скажу нашему местному слуге, главному садовнику, чтобы он их устроил: у него хорошая жена, довольно большой домик и свои уже взрослые дети. Он говорит по-английски, на гибралтарском диалекте, и он хороший, порядочный человек. В любом случае, я буду за ними присматривать.

– Как это мило с вашей стороны, леди Кейт. Могу я привести их сегодня вечером?

– Конечно, приводите. Мне не терпится с ними познакомиться. А теперь расскажите мне, доктор Мэтьюрин, кого вы видели на берберийском побережье? Я имею в виду птиц.

– На некотором расстоянии от берега было огромное соленое озеро, в котором обитали фламинго и большое разнообразие куликов, стервятники всех обычных видов и ворон с коричневой шеей. Что касается четвероногих, то, разумеется, я видел гиен, а еще грациозного леопарда. Но что бы вас по-настоящему порадовало, так это совершенно необычный поползень.

– Боже мой, Мэтьюрин, – воскликнула леди Кейт, которая особенно увлекалась поползнями. – в каком отношении он был необычным?

– Ну, сразу было понятно, что это поползень, хотя и до нелепого маленький; но потом я заметил, что в его окраске почти нет черного, что он весь более синий, чем положено, что хвост у него даже короче, чем у других видов, а голос больше похож на вертишейку, чем на...

Описание птицы было прервано вошедшим адмиралом, который воскликнул:

– Ох, эти обезьяны, черт бы их побрал, они снова за свое... – Но его сердитый голос сразу же изменился, когда он увидел гостей: – О, это же Обри! Как я вам рад, и вам тоже, доктор. Господи, как вы потрепали их там, в Адриатике! Ваши первые доклады пришли мне, разумеется, и в Уайтхолле ими были очень довольны. И я очень надеюсь, что вы нам составите компанию за обедом в воскресенье.

– Я был бы очень рад, милорд, но я еще не завершил выполнение ваших приказов. Надеюсь, что мне удастся все закончить сразу после новолуния, и потом мы будем в вашем полном распоряжении.

Послышались звуки экипажа, затем еще одного, а потом громкие голоса. Джек и Стивен откланялись, и, по счастливой случайности, им удалось обойти новоприбывших, которые собрались вместе на посыпанной гравием дорожке, обсуждая, как удивительно, что они прибыли одновременно.

Они вернулись в город пешком и пока шли по набережным, Стивен заметил, что ежедневное судно в Танжер – его можно было бы назвать даже паромом, – быстро заполняется маврами, гибралтарскими евреями и немногочисленными испанскими торговцами. Среди них был и Джейкоб, в кафтане и ермолке, совершенно неузнаваемый; Стивен ничего не сказал, но его не удивило, что он нашел записку от своего коллеги, в которой довольно туманно объяснялось, что тот отправился повидаться с людьми, у которых, возможно, есть на продажу довольно ценные камни. Позже, когда они с Джеком ужинали, он спросил:

– Я полагаю, Джейкоб официально не числится в корабельных книгах?

– Думаю, нет, он проходит как сверхштатная единица, без выдачи съестных припасов, жалованья и табака.

– Кто же его тогда кормит?

– Вероятно, вы. В любом случае, все, что он съест, выпьет или выкурит, будет вычтено из вашего жалования до последнего полупенни, и без всяких послаблений.

– Я так понимаю, что попался на растерзание шайке жестокосердных, корыстолюбивых и хищных акул, – сказал Стивен с довольно натянутой улыбкой.

– Точнее не скажете. А на детей, которых вы купили в Алжире, заведена отдельная ведомость, в которой вам предъявлен расчет за каждую миску каши, а также за глиняный горшок, который они разбили. Мы же, в конце концов, на флоте.

– То есть, как я полагаю, его не будут пороть или заковывать в кандалы, если он покинул корабль без разрешения?

– Нет, обычно в таких случаях людей протягивают под килем. Но не волнуйтесь, жертвы этого наказания довольно часто выживают. Однако прошу меня простить, сейчас все эти шутки неуместны. Боюсь, вы сильно скучаете по вашим детям. Они очаровательные создания. Простите меня.

– Признаюсь, я действительно по ним скучаю, хотя леди Кейт очень добра, и я не мог бы оставить их в лучших руках. Но мне их не хватает, и когда они поняли, что к чему, то очень горько рыдали. Однако мое горе несколько уменьшилось из-за их восхищения обезьянами, собравшимися вокруг, а также из-за того, что они продолжали сомневаться в серьезности моих намерений. Наконец, до меня даже донесся их веселый смех, когда я уже был довольно далеко, почти у подножия холма, где наблюдал за двумя переплетенными в любовном объятии змеями, поднимающимися в воздух почти на всю свою длину...

– О, сэр, – воскликнул присланный от мистера Хардинга мичман. – пожалуйста, не мог бы доктор прийти и взглянуть на Абрама Уайта? У него случился какой-то припадок.

Абрам Уайт действительно чувствовал себя не лучшим образом, он был без сознания, распух и был сильно ушиблен, но речь шла не об апоплексическом ударе и даже не об эпилепсии. По причинам, известным только ему одному, он тайно пронес с собой на борт три меха с ромом, чтобы выпить их медленно, в уединении, с наслаждением. Но, заподозрив, что его обнаружил корабельный капрал, он решил покончить с уликами своего преступления и проглотил все сразу, отключился и свалился в носовой люк. Теперь он лежал бледный, без чувств, едва дыша, а пульс был еле различим.

Однако после стольких лет в море Стивен вполне привык к бледным, бесчувственным морякам, и когда он убедился, что конечности, позвоночник и череп Абрама целы, то промыл ему желудок и велел отнести в лазарет, так что пациент уже чувствовал себя отлично и выполнял свои обязанности к тому времени, как вернулся Джейкоб. Если кто-то и заметил его отсутствие, то, должно быть, его списали на какие-то официальные или медицинские поручения, – посещение госпиталя или что-то в этом роде, – поскольку его возвращение не вызвало никаких комментариев, тем более что он снова переоделся.

Он застал Стивена за пересчитыванием твердых, как стекло, брикетов сухого бульона, и сказал:

– Надеюсь, мое внезапное исчезновение не доставило вам неудобств? Я внезапно получил сообщение от одного приятеля на той стороне пролива.

– Отнюдь. Я надеюсь, ваша поездка того стоила?

– Предоставлю вам об этом судить. На той стороне представления о конфиденциальности крайне ничтожны, и я располагаю информацией не менее чем из трех согласующихся источников, – Они говорили по-французски, как обычно, когда речь заходила о пациентах, частных или конфиденциальных вопросах, но он все же понизил голос: – Галера из Арзилы сейчас находится в Танжере, загружена, укомплектована многочисленной командой и вооружена настолько хорошо, насколько это возможно на галере: два двадцатичетырехфунтовых орудия на носу и два на корме, с изрядным количеством стрелков, когда они идут под парусами. Говорят, что эти пушки изготовлены из особо прочной меди, с очень гладкими стволами и с идеально круглыми ядрами. Яхья бен Халед, который всем этим командует, намерен пересечь пролив, если только не будет дуть очень сильный восточный ветер, в пятницу вечером, в полной темноте, направиться прямо в Дураццо, доставить золото, – он оставил в заложниках своих родителей, жен и детей, – забрать себе его десятую часть и вернуться, используя свою огневую мощь против всех торговых судов, которые ему попадутся.

– Это очень дерзкий план.

– Несомненно. Мурад Рейс[91] очень хорошо известен своими дерзкими подвигами – дерзкими и почти неизменно успешными. Но на одну удачу он никогда не полагается, и на этот раз он отправил две небольшие галеры в качестве приманки: одна поплывет недалеко от африканского берега, а другая – посередине пролива, в то время как он, затаившись у Тарифы, совершит свой бросок вдоль европейского берега.

– Амос, – сказал Стивен. – Не могу выразить, как я вам благодарен за эти известия. Вы сможете повторить это все капитану Обри?

– Разумеется.

Джек выслушал его с серьезным видом, и постепенно его лицо приобретало выражение, появляющееся у крупной хищной птицы, которая внезапно увидела невдалеке какую-то добычу.

– Доктор Джейкоб, – сказал он, пожимая ему руку. – я от всего сердца благодарю вас за эту информацию, которую смело можно назвать бесценной. Значит, если ветер будет западный, Мурад Рейс отплывет в пятницу и будет дрейфовать у Тарифы до тех пор, пока, как я предполагаю, не начнется отлив чуть позже полуночи, и тогда предпримет свою попытку. Очевидно, мы должны быть готовы как следует его встретить, – размышлял он. – И вот что следует сказать, – продолжил он. – Если в Танжере так много людей об этом болтают и эта информация распространяется так быстро, нам следует предположить, что любая неосторожность с нашей стороны может так же стремительно распространиться и по другую сторону пролива. Я, конечно, сразу же отменю все увольнения на берег, а поскольку к завтрашнему утру будут погружены все припасы, то единственное, что может выдать наше намерение отплыть, – это перевозка наших больных на берег. К стыду своему, я не могу припомнить, сколько у нас сейчас людей в лазарете.

– О, что до этого, – сказал Стивен. – у нас есть только пара трудноизлечимых случаев сифилиса и одна грыжа, и я их могу передать моему старому другу Уокеру с "Полифема" поздно вечером в пятницу.

– Очень хорошо, просто отлично: к тому времени, когда какой-нибудь дурак решит проболтаться, мы, с Божьей милостью, будем уже далеко в море.

Капитан Обри и его офицеры провели вторую половину дня на "Рингле", занимаясь разведкой в проливе и кое-где даже производя промеры глубин; в какой-то момент, далеко на западе, они увидели два тяжелых фрегата, "Акасту" и "Лавинию", с которыми обменялись сигналами; оба корабля, очевидно, сильно пострадали во время шторма и по-прежнему усиленно откачивали воду: с подветренного борта были видны струи.

Они прошли по проливу, еще лучше запомнив столь знакомые очертания горизонта, и вернулись ближе к вечеру. В каюте, наедине со Стивеном, Джек сказал:

– Теперь, когда уже можно об этом говорить, мне стало казаться, что информация, которую принес Джейкоб, со всеми ее удивительными подробностями, слишком уж идеальна, чтобы быть правдой.

– Согласен, это удивительно. Но я все же склонен ему верить. Джейкоб и Арден – единственные из моих коллег по разведке, за кого я готов поручиться головой.

– В таком случае, любезный Стивен, я переоденусь, поднимусь на борт флагмана и либо попрошу о встрече, либо оставлю эту записку, – Он передал ее, и Стивен прочитал следующее: "Капитан Обри выражает свое почтение лорду Бармуту и, в связи с полученными сведениями, самым настоятельным образом просит разрешения отплыть сегодня вечером. Он берет на себя смелость добавить, что его политический советник полностью поддерживает его намерение".

– Отлично написано, Джек, – сказал он.

Джек улыбнулся и крикнул:

– Киллик! Эй, Киллик! Простой сюртук и приличные бриджи, и скажи Бондену, что мне срочно нужен катер.

Шлюпка доставила его по гладкой воде к флагманскому кораблю, где в ответ на окрик Бонден отозвался: "Сюрприз". После формальностей, связанных с встречей гостя в капитанском звании, Джек сказал:

– Извините, что снова беспокою вас, Холден, но я должен либо встретиться с адмиралом, либо передать ему эту записку.

Через несколько мгновений флаг-лейтенант вернулся и попросил капитана Обри пройти в большую каюту, где лорд Бармут, выглядевший на десять лет моложе, принял его с сердечностью, которой он никогда прежде в нем не замечал, хотя адмирал всегда был известен как человек темпераментный и склонный поддаваться противоречивым чувствам.

– Что касается этой записки, – спросил главнокомандующий. – насколько вы доверяете своему источнику?

– Настолько, что мог бы поручиться своей жизнью, милорд, – ответил Джек. – И доктор Мэтьюрин придерживается того же мнения.

– Тогда вам следует так и поступить. Послушайте, Обри, я понятия не имел, что вы друг детства моей жены, даже в некотором роде ее кузен. Сегодня днем прибыла "Акаста", которая, наконец, привезла ее в полном здравии, несмотря на всю непогоду, – она прекрасно переносит качку, – и, поскольку у нее была посылка для леди Кейт, мы сразу отправились к ним. Они очень любезно пригласили нас на обед, – простой обед на скорую руку, для нас четверых, – и я не знаю, почему было упомянуто ваше имя, но очень скоро стало очевидно, что обе женщины знали вас с тех пор, как вы были в коротеньких штанишках, и даже раньше; они следили за вашей службой на разных кораблях в течение многих лет в "Газетт" и "Военно-морском листке", и когда они ошибались, как, например, с датой вашего назначения на "Софи", лорд Кейт их поправлял. В конце концов, было решено, что мы должны пригласить Кейтов, вас и доктора Мэтьюрина – лорд Кейт о нем самого высокого мнения, – пообедать с нами завтра на борту флагмана. Но, боюсь, этот ваш запрос поставит крест на наших планах.

– Боюсь, что так, милорд, но я очень ценю вашу доброту и уверен, что доктор Мэтьюрин тоже.

Адмирал наклонил голову и продолжил:

– Теперь, что касается вашей просьбы: вы полностью уверены в информации, предоставленной вашим агентом?

– Совершенно уверен, милорд, я готов поручиться за нее своим кораблем и жизнью. И доктор Мэтьюрин со мной согласен.

– И действовать нужно сейчас же?

– Да, милорд, срочность чрезвычайная.

– Тогда вам следует отплыть. Но мы с леди Бармут будем очень рады видеть вас обоих и Кейтов по возвращении, – Он позвонил в колокольчик и велел стюарду принести выдержанного бренди. Наполнив стаканы, они выпили "за "Сюрприз" и его успех.

– Честное слово, это великолепный бренди, – сказал Джек и, помолчав, с некоторым смущением продолжил: – Я никогда не имел чести служить под началом адмирала Хортона и, часто находясь за пределами Англии, не слышал ни о его женитьбе, ни о его смерти.

– Он женился на Изабель Кэррингтон сразу после получения адмиральского чина.

– Изабель Кэррингтон! – воскликнул Джек. – Конечно, я должен был подумать о ней, когда вы говорили о ней и Куини. Изабель и Куини! Боже, какие приятные воспоминания вызывают эти два имени! Я буду с нетерпением ждать возможности оказать свое почтение леди Бармут. И благодарю вас за разрешение отплыть, милорд.

Главнокомандующий подал ему руку, и они расстались большими приятелями, чем Джек мог себе представить.

Вернувшись на "Сюрприз" и переодевшись в повседневную одежду, он позвал плотника и спросил:

– Учитывая все обстоятельства, как ты думаешь, какая у нас самая быстрая и маневренная шлюпка?

– Синий катер, сэр, без сомнения, – синий катер, если им управляет мистер Дэниел. С ним у румпеля шлюпка может идти на полрумба круче к ветру и на пол-узла быстрее.

– Очень хорошо, тогда проверьте его, и если чего-нибудь не хватает, дайте знать мистеру Хардингу; канонир выдаст вам несколько синих и красных ракет и других фейерверков, – Затем, голосом, далеко разносившимся над спокойной водой, он крикнул: – Эй, на "Рингле", мистер Рид, мы очень скоро выходим в пролив, так что, если у вас на борту есть женщины, им лучше немедленно сойти на берег. А когда мы оставим мол позади, мне нужно будет с вами поговорить.

С какой легкостью два судна отплыли вскоре после вечерней пушки: едва ли требовалось отдавать какие-либо приказы, и офицеры не произнесли почти ни слова; привычными, доведенными до автоматизма движениями матросы сматывали канаты, натягивали и закрепляли тросы, пока корабль плавно отдалялся от мола. Но Джек все-таки отдал приказ не поднимать фонарь на верхушке мачты и зажечь только один-единственный, на корме. Матросы "Сюрприза" подмигивали друг другу и понимающе качали головами: они прекрасно понимали, что все это неспроста, и вскоре им стало ясно, в чем именно было дело.

Джек вызвал Уильяма Рида, который присоединился к нему и его офицерам на шканцах.

– Господа, – сказал он. – вы все прекрасно понимаете, что это плавание было предпринято для того, чтобы помешать Бонапарту усилиться на море, но у него была и другая цель. На сухопутном театре войны сторонники Наполеона в Боснии, Сербии и других местах верили, что, если они смогут помешать русской и австрийской армиям присоединиться к британской и прусской, он сможет разгромить каждого из союзников по отдельности, частями. Для этого им пришлось нанять большой отряд наемников из балканских мусульман; мы помешали алжирскому дею переправить деньги через свою страну, но теперь сокровища находятся на пути морем из Марокко на большой галере, которая должна пройти через пролив сегодня ночью. По сведениям нашей разведки, галера намерена затаиться у Тарифы до начала прилива, а затем, при благоприятном ветре, пересечь пролив. А если ветер подведет, тогда в ход пойдут весла: какое-то время они смогут давать семь или даже восемь узлов. Кроме того, в их пользу будет восточное течение. Капитан галеры, хорошо известный и опытный корсар, нанял еще два судна в качестве отвлекающего маневра: одно у африканского берега, а другое – в середине пролива. Мы не будем обращать на них внимания, а двинемся к Тарифе, "Рингл" – по левому борту, а мистер Дэниел на синем катере – по правому, оба на расстоянии трех кабельтовых от "Сюрприза". Тот, кто первым заметит галеру, подаст синий сигнал, если враг находится по правому борту, красный – если по левому, и белую ракету, если галера прямо по курсу.

– Синий по правому борту, красный по левому борту, белый прямо по курсу, – пробормотали они, и Рид вернулся на свою шхуну, а синий катер спустили на воду.

Луны не было, зато звезд было видимо-невидимо: Орион во всем его великолепии, огромная Вега, сияющая по левому борту, и за ней Денеб; чуть впереди на траверзе – обе Медведицы и Полярная звезда; Арктур и Спика по правому борту, и если бы не фок, Стивен увидел бы и Сириус, но ему показали Процион, а затем по носу с левого борта – Капеллу, еще низкую, но уже яркую, и Кастор с Поллуксом.

– Кастор – великолепная двойная звезда, – сказал Джек, указывая на нее Стивену. – Я обязательно покажу его вам в телескоп, когда мы будем дома, – Затем, слегка повысив голос, он добавил: – Мистер Хардинг, я думаю, мы можем немного убавить парусов.

Слабые клубы дымки, – их едва ли можно было назвать облаками, – различимые под звездами, теперь были градусов на пять или даже шесть южнее, чем тогда, когда он впервые начал указывать на них Стивену. Ветер, несомненно, начал менять направление, и если так продолжалось бы и дальше, "Сюрприз" наверняка оказался с наветренной стороны от галеры к тому времени, как они достигнут Тарифы. Более того, если Джек подождал бы начала атлантического прилива, то велика была вероятность того, что галера начнет свой маневр; и хотя она могла идти на полрумба круче к ветру, чем судно с прямой оснасткой, как только корсарское судно немного углубилось бы в пролив, у "Сюрприза" было бы наветренное положение, и столкновение стало бы неизбежным.

Даже без луны рассеянный свет звезд позволял опытному глазу разглядеть очертания испанского берега: Пунта-Карнеро, Пунта-Секрета, Пунта-дель-Фрейле и Пунта-Асебуче остались за кормой, а значит, до Тарифы было уже недалеко.

– Оставить только брамсели, – тихо приказал Джек, и ход корабля еще замедлился.

– Четыре узла и две сажени, сэр, с вашего позволения, – вполголоса доложил мичман, ответственный за лот.

Напряжение на борту постоянно нарастало, и вот уже некоторое время квартирмейстер отбивал склянки только костяшками пальцев. На палубе, где орудия уже выкатили из портов и возле них тлели фитили, не было слышно никаких разговоров или даже шепота.

Первым галеру заметил Дэниел на синем катере: она была между ним и берегом, и два ее красивых латинских паруса уже наполнялись ветром. Он дал синюю ракету, и в ее продолжительном сиянии ясно был виден вражеский корабль, море и дымка над ним, наползавшая с юга.

Галера еще не вошла в пролив так далеко, как хотелось бы Джеку, но ее положение и так уже было довольно удобным для атаки. Он подал сигнал "Ринглу", чтобы тот подобрал катер и следовал за ним, затем поднял все паруса, которые "Сюрприз" мог нести при таком умеренном ветре, который поворачивал и усиливался, и повел фрегат так круто к ветру, как только мог.

Галера, увидев, что ее заметили, вероятно, целых три военных судна, – а, возможно, на другой стороне были и другие, уже предупрежденные о ее приближении, – оставила всякую надежду проскочить пролив, убрала паруса и пошла на веслах, устремляясь прямо против ветра.

Огромные белые паруса фрегата были хорошо видны при свете звезд, и Мурад Рейс рискнул выстрелить из левого кормового орудия, когда галера оказалась на одной линии с "Сюрпризом", ведь эти тяжелые орудия невозможно было поворачивать вручную, их нужно было наводить, разворачивая корпус судна, и он опытной рукой повернул штурвал.

Выстрел был с максимальной дистанции, но благодаря точному прицелу, отличной расточке ствола орудия и хорошему пороху, а также благоприятному волнению моря, двадцатичетырехфунтовое ядро попало во второе орудие правого борта "Сюрприза", убив Бондена, командовавшего расчетом, и юного Холлэма, мичмана этого отряда. Как только опрокинутую пушку закрепили, Джек пробежал вдоль борта, проверяя наводку орудий – ведь низко сидящая в воде галера казалась всего лишь едва заметным пятном, – и приказывая брать как можно выше, а затем, на поднимающейся волне, крикнул:

– Пли!

Даже с подзорной трубой на грот-марсе он не мог с уверенностью сказать, произвели ли выстрелы какой-либо эффект, но после еще нескольких ответных выстрелов, из которых до "Сюрприза" долетел лишь безобидный рикошет, это уже казалось вероятным. Как бы то ни было, через двадцать минут ход галеры явно замедлился, – то ли из-за поврежденных весел (очень уязвимых для бортовых залпов), то ли из-за того, что гребцы уже начали уставать.

Наведя подзорную трубу туда, где должна была быть галера (ведь их курсы сходились), Джек приказал открыть огонь из носового орудия и при свете вспышки отчетливо увидел, что на ней поднимают паруса.

Это было быстроходное судно, и его латинская оснастка давала ей преимущество при плавании на встречных ветрах; но в их нынешнем положении и при устойчиво поворачивающем бризе любая попытка галеры пройти мимо носа или кормы фрегата до того, как перемена ветра сделает это совершенно невозможным, подставила бы ее под по меньшей мере три или четыре бортовых залпа, на которые она не могла бы ответить. А галера, какой бы тяжелой, маневренной и опасной она ни была, даже с ее четырьмя двадцатичетырехфунтовыми орудиями не имела шансов в столкновении борт к борту с военным фрегатом, который нес по четырнадцать двенадцатифунтовок на борт, не считая носовых и кормовых, вертлюжных пушек на марсах и ружейного огня и не говоря уже о гораздо более прочном корпусе.

У нее также не было никакой возможности пойти на абордаж без того, чтобы не попасть под несколько губительных продольных бортовых залпов; и хотя Мураду Рейсу доводилось захватывать и более крупные торговые суда, чем "Сюрприз", но очевидная военно-морская выучка орудийных расчетов, скорость и точность бортовых залпов убедили его, что эта попытка была обречена на провал, и он выбрал единственную реальную альтернативу – попытаться уйти от преследования (галера могла развивать отличную скорость в относительно спокойном море при попутном ветре) и, оторвавшись на достаточное расстояние, сделать огромную петлю в восточном направлении, снова получить преимущество позиции и спастись.

Солнце, взошедшее над Африкой, показало галеру точно в том месте, где Джек ожидал ее увидеть, примерно в трех километрах к западу. Два ее паруса ловили умеренный юго-западный бриз, и так началась погоня, которая продлилась весь этот ясный безоблачный день, а затем и следующий, в течение которого волнение, ветер и течение почти не изменились. Крайнее напряжение первого дня, когда каждый человек на борту буквально пытался подтолкнуть фрегат вперед всеми силами, проявляя необычайное рвение в работе с парусами или в любом другом деле, которое могло бы увеличить скорость судна, наконец, уменьшилось до такой степени, что свои обычные обязанности – уборку палуб, укладку коек, полив парусов из пожарных шлангов, чтобы они лучше ловили ветер, прием пищи, – матросы уже выполняли, не отвлекаясь постоянно, чтобы посмотреть на преследуемое судно. Один юнга даже рассказал Стивену о любопытной птице, бурой олуше, и его и Джейкоба гораздо реже беспокоили на их любимом наблюдательном пункте на носу фрегата, у кат-балки правого борта. У них почти не было работы в лазарете, которую нельзя было бы поручить Полл и Мэгги. Джек был так же сильно занят, как и любой из его офицеров, пытаясь выжать из этого ветра всю возможную скорость, и в любом случае, он ничем другим сейчас и не смог бы заниматься. Ему, конечно, было не привыкать к внезапной смерти товарищей, но на этот раз он по-настоящему сильно переживал потерю Бондена, этого замечательного моряка, и молодого Холлэма, сына одного старого друга.

Этот день выдался на редкость жарким, а на следующий, в понедельник, было настоящее пекло; Джейкоб самым естественным движением надел тюрбан, а Стивен, без особых напоминаний, повязал на голову белый носовой платок.

– Это может продолжаться целую вечность, – заметил он перед обедом, усаживаясь на бухту троса.

– Безусловно, в этих кильватерных струях и бесконечной глади моря есть что-то от самой вечности, – ответил Джейкоб.

– Похоже на сон. Но все же мне кажется, что развязка уже близко. Я бывал на борту алжирского корсарского судна и пиратского корабля из Сале, и поскольку их главная тактика заключается в абордаже, на них обычно очень большой экипаж. Более того, если только они не намеревались совершить набег на отдаленное побережье, – что в данном случае маловероятно, они же собирались переплыть пролив и добраться до Дураццо, – то они редко берут с собой много провизии. К тому же, когда галера развивала такую скорость на веслах, я заметил совершенно удивительное количество гребцов, и все эти рты нужно кормить.

Пробило восемь склянок, матросам подали сигнал к обеду, и те из них, кто поспешил на бак, чтобы посмотреть, как продвигается погоня, еще жевали и допивали свой грог.

– А что ты думаешь, Тобиас Белчер? – просил Стивен, обращаясь к седовласому моряку из Шелмерстона, своему товарищу по прежним плаваниям и члену сетианской общины, известному своей правдивостью. Белчер оглянулся по сторонам, поразмыслил и после небольшой паузы ответил, что ему "эта погода совсем не нравится".

В этот момент подошел стюард из кают-компании, чтобы предупредить хирургов, что сейчас будет подан обед, поэтому они поспешили уйти, обуреваемые смутными предчувствиями. На "Сюрпризе", ставшем частным судном, больше не было офицера морской пехоты, но, тем не менее, с тремя лейтенантами, капитаном, казначеем и двумя хирургами, за столом было полно народу, и было много разговоров о вероятном исходе дня, которые вдруг резко оборвались, когда, сразу после того, как подали пудинг, с носа донесся оглушительный грохот, вызванный ударом очередного срикошетившего ядра, пущенного из кормового орудия галеры.

Теперь, под палящим солнцем, бой между кораблями перешел в новую, довольно своеобразную форму. Небольшое усиление ветра первым достигало фрегата и приводило его в зону досягаемости кормовых орудий галеры, но поскольку суда не шли по одной линии, галере, чтобы навести эти орудия, приходилось перекладывать руль, что подставляло ее кормовую скулу под огонь преследователя. Эта опасность усиливалась из-за ветра, который позволял использовать носовые орудия "Сюрприза", направленные прямо вперед; кроме того, существовала опасность, что "Сюрприз" мог резко положить руль на борт, повернув к галере весь свой борт и отправив сто шестьдесят восемь фунтов ядер в ее относительно хрупкий корпус.

Оба капитана – один на носу, другой на корме, – внимательно наблюдали друг за другом, пытаясь уловить малейший маневр противника и противодействовать ему. Джек, конечно же, держал все передние орудия наготове, чтобы не терять ни секунды; и когда благоприятный порыв ветра приблизил фрегат метров на пятьдесят, он сказал Дэниелу, отвечавшему за передние пушки левого борта:

– Мистер Дэниел, я собираюсь переложить руль под ветер и выстрелить из носового, и сразу после этого стреляйте по готовности, – Он подошел к носовому орудию левого борта, принадлежавшей ему самому прекрасной девятифунтовой медной пушке; она уже была, по его мнению, наведена на нужную высоту, и, опустившись на колени, чтобы проверить прицел, он крикнул: – Руль под ветер!

И когда корма галеры оказалась в поле зрения, он выстрелил. Ядро отрикошетило от воды в кильватере вражеского судна и пронзило его задний латинский парус, и в то же время выстрелы трех передних бортовых орудий попали в корму галеры, разбрасывая щепки; но они тоже достигли цели только рикошетом. Почти сразу после этого порыв ветра, который приблизил фрегат к добыче, подхватил корсарское судно и снова вынес его за пределы досягаемости.

– Боже мой, ну и жара, – сказал Джек и, повернувшись, напился из бочонка, что за ним повторили и остальные матросы у орудия.

И так один невероятно жаркий день следовал за другим, и теперь даже залитое лунным светом ночное небо, казалось, излучало тепло. День за днем каждый из них делал все, на что были способны человеческий ум, изобретательность, хитрость и злоба, чтобы уничтожить врага, но ни один так и не добился решающего преимущества, хотя каждый не раз ранил своего противника, но далеко не смертельно.

Если бы Джек и его секретарь Адамс не вели судовой журнал, – точные записи о местоположении, пройденных расстояниях, изменениях ветра и погоды, природных явлениях, – он вряд ли вспомнил бы, что была среда, первая среда июня, когда ветер наконец стих окончательно и, стоя в той слабой тени, которую могли дать обвисшие паруса, они наблюдали, как галера выдвигает весла и уходит, по-прежнему на запад, к тому, что могло бы показаться тучей на горизонте, если бы на этом безжалостном небе появилось хотя бы одно облако.

В этот день у Стивена в лазарете было три случая солнечных ударов, и Джек, чтобы предотвратить подобное и развлечь команду, опустил за борт парус – необходимая мера в этих водах, где было поистине невероятное количество акул, – и прыгнул в море сам, чтобы подать пример матросам, но, увы, обнаружил, что такая теплая вода едва ли могла хоть как-то освежить.

Ни один из хирургов не счел нужным присоединиться к плещущимся морякам, и, видя, что за ними никто не наблюдает, Стивен взялся проводить Джейкоба на грот-марс, откуда – поскольку корабль повернуло течением, – они могли разглядеть галеру в подзорную трубу, позаимствованную в кают-компании. Это было не очень опасное восхождение, но Дэниел и три мичмана, совершенно голые, взбежали по борту и взобрались по такелажу, чтобы не только давать им советы, но и активно и умело подталкивать их в нужный момент мускулистыми руками.

На площадке марса Мэтьюрин отправил их обратно в воду, поблагодарив и заверив, что они смогут спуститься самостоятельно, используя только силу тяжести, и, немного отдышавшись, продолжил:

– Амос, я думаю, вы никогда раньше здесь не были.

– Никогда, – ответил Амос Джейкоб. – но я очень рад наконец тут оказаться. Боже, какой простор... и какой близкой кажется галера. Она довольно быстро движется. Можно мне трубу? О, Господи... – добавил он тоном глубочайшего отвращения. – Но я это предвидел.

Он передал подзорную трубу обратно. Ветер наполнил паруса галеры, и корсары бросали многих из закованных в кандалы гребцов за борт.

Пораженные, они наблюдали за происходящим в полном молчании, а затем Стивен наклонился и крикнул:

– Капитан Обри, галера поймала ветер. Она плывет к острову, который мы отсюда видим.

Та туча на горизонте действительно оказалась островом конической формы, ближний, восточный берег которого образовывал глубокий залив.

Мокрый Джек мгновенно оказался рядом с ними.

– Я слышал, что они так поступают, чтобы сэкономить еду и воду, – сказал он и, помолчав, добавил: – Мне этот остров незнаком. Но мы сейчас в неизученной части моря.

– Кажется, я видел это место на старой каталонской карте в Барселоне, – сказал Стивен. – И, насколько я помню, он называется Кранк, то есть краб.

– Мы тоже скоро поймаем ветер – сказал Джек и отдал приказ всем матросам подниматься на борт.

Через несколько минут фрегат снова ожил, его паруса наполнились, и поднялась носовая волна. И задолго до того, как адски палящее солнце наконец зашло, они уже были у острова Краба. На борту не было ни одного человека, который не видел бы, как кричащих от ужаса гребцов – рабов или пленников, которых не могли выкупить, – бросали в окрашенное кровью море, и не было никого, кто бы теперь не испытывал бы настоящей ненависти к тем, кто это сделал.

Остров, по-видимому, возник тогда, когда взрыв во время извержения вулкана разрушил его восточную сторону, образовав неглубокую лагуну с высокой стеной, соединявшуюся с морем лишь узким проходом. С верхушек мачт они увидели, что галера бросила якорь под каменной стеной у прохода в лагуну, рядом с разрушенным молом и несколькими заброшенными зданиями. Она была полностью недосягаема для всего, кроме мортир, а мортир на фрегате не было, и он не мог зайти на такое мелководье, чтобы воспользоваться своими орудиями.

С легким ветром фрегат всего за один галс обошел вокруг острова, осматривая берега и делая замеры: везде глубоко, никаких видимых рифов, почти никакой растительности на суше, совсем никаких признаков источников воды и, к удивлению Стивена, даже морских птиц не было. Только на западной стороне, под довольно крутыми скалами, виднелась небольшая серо-зеленая полоска.

Джек взял шлюпку и переплыл туда вместе со Стивеном, и пока они шли по песку, Джек заметил, что сейчас был пик прилива, что на этой стороне прибой должен был быть очень сильным после сильного западного ветра и что он надеется, что Стивен нашел в той пещере каких-нибудь интересных существ.

– Я обнаружил кое-что еще более интересное, – сказал Стивен. – Полное отсутствие жизни. Сейчас уже июнь, а здесь ни одного гнездящегося буревестника. Ни птиц, ни пухоедов, ни перьевых клещей. И я скажу вам, в чем дело, брат мой: в этой скале, в этих трещинах, чувствуется неприятный запах. Пожалуйста, посмотрите сюда. Я не химик, ни в коем случае, но я очень сильно подозреваю наличие ядовитых паров. Это могло бы объяснить почти полное отсутствие растительности даже в июне.

Он задумался, а в это время к ним подошел Дэниел и сказал Джеку:

– Сэр, у нас есть матрос, Маклеод, который служил на "Кентавре" в четвертом году; он говорит, что позиция здесь очень похожа на то, что он видел, когда капитан Худ захватил остров Дьяман. В юности он лазил по скалам на Сент-Килде[92] и помогал затаскивать пушки на тот утес.

– Я об этом не подумал, – сказал Джек. – но действительно, это очень похоже. Но сможет ли он поднять канат на такую скалу? Маклеод, – позвал он, и высокий моряк средних лет, недавно переведенный с "Эребуса" в Гибралтаре, подошел, скрывая смущение. – Как думаешь, ты мог бы поднять канат на тот утес? Прямо вон на ту скалу?

– Думаю, да, сэр, – ответил Маклеод со своим характерным акцентом. – с помощью небольшой кирки и крепкого колышка с блоком я бы поднялся и еще на двадцать пять саженей. Она не такая крутая, как скала Дьяман, но более мягкая, и там может быть сложно закрепиться, ближе к вершине.

– Может, попробуешь? Даже если совсем нельзя будет закрепиться, можешь вернуться, никто тебя не будет винить. Это просто попытка, не более.

– Мы там тогда двадцатичетырехфунтовые поднимали, – сказал Маклеод, не совсем понимая капитана.

– Давайте сейчас же возвращаться на фрегат, – сказал Джек и повел всех к шлюпке.

Они поспешили назад, подгоняемые течением и вдохновленные воспоминаниями о скале Дьяман, этом удивительном подвиге. "Сюрприз" стоял на якоре так, чтобы его бортовой залп мог разнести галеру вдребезги, если она посмеет высунуться по правому борту, в то время как "Рингл" сделал бы то же самое, появись она с левой стороны.

Боцман сматывал в бухты самый прочный несмоленый трос; оружейник раскалил кузнечный горн, изготовил клинья с отверстиями для блоков, выковал и закалил маленькую кирку, с одним заостренным концом, а другим в форме молотка, следуя инструкциям Маклеода.

Когда лодка отошла, инструменты все еще были такими горячими, что их было не удержать в руках, хотя Маклеод и его двоюродный брат к тому времени сшили из парусины плотные альпинистские туфли.

– В Пиренеях я, да простит меня Господь, преследовал ящериц, которые обитают на самых высоких кручах, – сказал Стивен который стоял, заложив руки за спину, и наблюдал за восхождением Маклеода. – но я никогда не видел ничего подобного. Он сам ловчее любой ящерицы.

Это было действительно необыкновенное зрелище: рослый мужчина весом килограмм в девяносто взбирался по почти отвесной нижней части утеса, которая, конечно, была изрезана трещинами, но снизу казалась гладкой; и когда он достиг более неровного участка, где мог передохнуть, а затем вбить колышек и закрепить трос, все присутствующие радостно закричали. Он бросил вниз конец бечевки для следующего мотка троса и так, подтянув его к себе и перекинув через плечо, поднялся, на этот раз быстрее, еще выше, в то время как его двоюродный брат Александр, воспользовавшись первой веревкой, поднялся следом. За удивительно короткое время они уже могли осторожно выглянуть с вершины скалы, и под ними открылась вся лагуна.

И вот, пока смелые, но не совсем бестрепетные руки вырубали опоры для ног вдоль линии первого троса и дальше, началось сооружение одного из самых сложных подъемных устройств, которые Джек когда-либо видел; хотя это и не шло ни в какое сравнение с канатной дорогой на скале Дьяман, боцман был на седьмом небе от счастья. Вскоре все было готово, и девятифунтовая пушка могла начать путь вверх по крутому склону до точки, откуда открывался вид на всю лагуну. А если бы и девятифунтовки было бы недостаточно, то два четырнадцатифунтовых орудия точно оказались бы очень убедительными.

Ночью, во время отлива, когда уровень воды был слишком низок, чтобы галера могла попытаться выйти из лагуны, "Сюрприз" подошел к импровизированному подъемнику. В море, на отличном месте для стоянки, было брошено два якоря, а затем на берег передали тросы. Их подняли с помощью мощных лебедок мимо промежуточных опорных пунктов на самую вершину, где прикрепили к сложной системе кольев и туго натянули с помощью кабестана.

– Крепи носовую, – сказал Джек, и его личную девятифунтовую пушку закрепили на несущем кабеле железными обручами. Под крики "Ну-ка, осторожнее" матросы у верхней лебедки под командованием Хьюэлла начали поворачивать рычаги, и длинные тросы, соединенные один с другим, натянулись, натужно заскрипев, и выпрямились, и орудие начало плавно подниматься вверх. Подъем орудия, боеприпасов и всего остального потребовал неимоверных усилий; но когда взошло солнце, осветившее лагуну и галеру, стоявшую у мола, никто не чувствовал усталости.

Джек отлично знал свою пушку, и расстояние для хорошего орудия было небольшое, около двухсот метров, но, как он сказал Стивену, которого вместе с Джейкобом подняли наверх, как живые посылки, ему редко приходилось стрелять под таким углом.

– Я просто попробую пару пристрелочных, – сказал он. – прицелюсь по тем полуразрушенным домам. А ну, товарищи, накатывай.

Пушка с глухим стуком ударилась об импровизированную амбразуру; Джек сдвинул клин еще дальше, посмотрел в прицел, сделал еще одну незначительную поправку и опустил затвор, отклоняясь всем телом, чтобы избежать отката тяжелого орудия. Пока расчет пробанивал ствол, перезаряжал, забивал пыж и снова накатывал пушку, он стоял, разгоняя дым и удовлетворенно улыбаясь: ядро попало точно в цель. Арабы на галере и на моле забегали, как потревоженные муравьи.

Это были корсары, опытные вояки, и они очень быстро поняли всю безнадежность своего положения. Они схватили Мурада Рейса, оттащили к ближайшему к скале краю мола, связали ему руки, поставили на колени и закричали:

– Наши грехи на нем! Это все его вина!

Одним ударом один из корсаров начисто снес голову Мураду, показал ее наблюдавшим с утеса и крикнул:

– Вот вам его голова! Дайте воды, и мы ваши рабы до скончания века. Возьмите галеру, возьмите золото, все забирайте.

Некоторые из них пили кровь, но большинство смотрели вверх, умоляюще протягивая руки.

– Вы им ответите, доктор Джейкоб? – спросил Джек.

– Я бы не хотел себя выдавать раньше времени, – сказал Джейкоб. – Давайте немного подождем. Я думаю, они нам еще кое-что могут предложить.

Несколько мгновений спустя вперед вытолкнули с дюжину почти обнаженных могучих моряков, – сильно загорелых, покрытых шрамами от плетей, но явно когда-то белокожих, – и их предводитель, обращаясь к утесу, прокричал голосом с акцентом выходца из портовой части Лондона:

– Боже, благослови короля Георга. Мы британские подданные, нас забрали с "Трех братьев", "Роста торговли" и других судов, и мы будем очень благодарны вашей чести за каплю хоть какого-нибудь питья. Аминь.

– Да, верно, – хрипло поддержали его остальные. – Мы умираем от жажды. Уже неделю одну мочу пьем.

– Послушайте, вы, – крикнул Джек своим сильным, раскатистым голосом. – Соберите у мавров оружие и сложите его в конце мола, свяжите им руки, а я подам сигнал на шхуну, чтобы прислали шлюпку с пресной водой и чего-нибудь съестного.

Бывшие британские подданные издали хриплый нестройный вопль согласия; Джек еще три или четыре раза выстрелил наугад, чтобы поддержать их энтузиазм, и корсары стали сваливать свое оружие в кучу на краю мола.

Недалеко от лагуны довольные матросы "Сюрприза", перебрасываясь шутками, переносили маленькие тяжелые сундучки с галеры в те места в трюме фрегата, где их вес был бы наиболее полезен в качестве балласта. Пленных мавров очень умеренно напоили и накормили и поместили на нижней палубе среди тросов и канатов. Они были, по крайней мере, на какое-то время, очень подавлены, даже морально уничтожены; но Джек уже видел удивительные перемены в людях, спасенных от смертельной опасности; он не понаслышке знал о стойкости человеческого духа, особенно у моряков, и поэтому, вместе со своими офицерами с предельной точностью определив местоположение судна, проложил курс к ближайшей точке Африки, где намеревался высадить их на берег.

Однако в данный момент они со Стивеном завтракали, удобно устроившись и с некоторым самодовольством разглядывая остров Кранк.

– Джейкоб говорит, – заметил Стивен. – что на мавританском арабском это место теперь называется остров Двух Недель. Когда-то это был довольно процветающий рыбацкий и корсарский порт, – финики, рожковое дерево, жемчужницы, кораллы, – отсюда мол и руины со времен, я думаю, Мулей Хассана[93]; но затем новое извержение уничтожило несколько источников, разрушило акведуки и цистерны и постепенно высвободило те ядовитые пары, которые мы заметили. Рассказывают, что человек может дышать ими четырнадцать дней, не испытывая ничего, кроме головной боли и желудочных расстройств, но на пятнадцатый день он внезапно умирает.

– Прошу прощения, что прерываю, сэр, – сказал Хардинг. – но вы просили сообщить вам, когда все будет погружено. Только что доставили последний сундук.

Пока он говорил, его обычно серьезное лицо расплылось в заразительной улыбке: этот последний сундук, который, пошатываясь, несли дюжие матросы, весил более пятидесяти килограмм, и Хардинг, хотя и не был жадным или алчным человеком, точно знал, сколько унций из этой массы золота достанется ему в качестве призовых денег.

Не зря ведь патриотизм, продвижение по службе и призовые деньги называли тремя китами, на которых держался весь военно-морской флот Его Величества. Разумеется, было бы преувеличением утверждать, что призовые деньги были самым важным, но когда они отошли от плоского берега к северу от Рас-Уферни в Марокко, где они наконец высадили своих пленников после утомительного плавания при встречных ветрах, эта тема, безусловно, по-прежнему оставалась наиболее обсуждаемой на борту.

– Если вы отведете галеру в Гибралтар вместе с нами, – сказал капитан Обри рабам. – то получите долю умелых моряков.

– О, большое вам спасибо, сэр, – сказал Хэллоус, их старший. – Мы вам очень благодарны за это и будем рады выполнить свой долг, отведя приз куда следует.

– Да, мы согласны, – подтвердили его помощники, и они действительно отлично управились с галерой. Но даже чувство долга не помешало им три раза подходить как можно ближе к борту фрегата, умоляя вахтенного офицера убавить парусов. "В этой корзине слишком много яиц, чтобы вообще чем-то рисковать", говорили они, считая эту формулировку одновременно остроумной и подобающе вежливой.

Джек был на палубе в тот момент, когда они сделали это в последний раз, и он крикнул:

– Хэллоус, если вы не будете поддерживать нужную скорость, я тут же высажу вас на берег, – Он говорил с такой убежденностью, что они, хотя как раз собирались сообщить на фрегат о сильном пожаре на самой вершине мыса Трафальгар, все же передумали и приберегли эту новость для "Рингла".

Действительно, по всей европейской стороне пролива пылали огромные костры, вызывая полное недоумение на борту трех судов. Но вид самого Гибралтара, с бесчисленными огнями, гаванью, заполненной разукрашенными флагами кораблями и трубящими в трубы и бешено бьющими в барабаны оркестрами, пресек все обсуждения, и "Сюрприз", подняв сигнал со своим номером, плавно вошел в порт и встал на свое обычное место, сопровождаемый своими спутниками.

– Прибыл флаг-лейтенант, сэр, если позволите, – сказал мичман, стоявший рядом с Джеком.

– Разрешите вас поздравить со столь великолепным призом, сэр, – воскликнул флаг-лейтенант. – Клянусь Богом, вы выбрали самый подходящий момент.

– Спасибо, мистер Беттертон, – сказал Джек. – Но, пожалуйста, скажите мне, что происходит?

Флаг-лейтенант с секунду непонимающе смотрел на него, а потом сказал торжественно:

– Наполеон побежден, сэр. В Бельгии, при Ватерлоо, было большое сражение, и союзники победили[94].

– Тогда это я вас должен поздравить, сэр, – воскликнул Джек, пожимая ему руку. – А есть какие-то подробности?

– Нет, сэр. Но курьер уже прибыл, и главнокомандующий сможет вам рассказать больше. Когда ему сообщили о вашем прибытии, он попросил меня напомнить вам о вашем обещании, а леди Бармут отправилась в карете за Кейтами.

– Пожалуйста, передайте лорду Бармуту, что мы с доктором Мэтьюрином будем рады стать его гостями, особенно в такой день.

– А вот и вы, Обри, – воскликнул главнокомандующий, выглядевший довольно потрясенным последними событиями и, очевидно, слегка раскрасневшийся от вина. – Доктор, к вашим услугам, сэр, очень рад вас видеть. Итак, наконец-то вы здесь, Обри, и привели за собой чертовски богатый приз. Поздравляю вас, хотя вам ведь пришлось очень долго за ними гнаться?

– Так и было, сэр. Они укрылись на острове, о котором я никогда не слышал, под названием Кранк, в очень мелкой, но защищенной лагуне, слишком мелкой для "Сюрприза", и мне пришлось выкурить их оттуда, проделав что-то вроде маневра на скале Дьяман и подняв орудие на двухсотметровый утес, чтобы обстрелять их сверху.

– Что ж, я уверен, что это была очень успешная операция, и, конечно, поздравляю вас; но как бы мне хотелось, чтобы это случилось при любом другом алжирском дее. А этот повел себя очень грубо: он утверждает, что это была его галера и все, что в ней было, принадлежит ему. Он прислал мне гневное письмо, в котором клянется, что выместит все на наших торговых судах, если ему не возместят ущерб, не возвратят груз и тому подобное.

– Но, милорд, галера первой открыла по нам огонь. Таким образом, они считались пиратами, и мы поступили с ними, как полагается.

– Дей утверждает, что все было не так.

– Разве слову какого-то новоиспеченного дея, которого даже там не было и который ничего не знает о том, как было дело, поверят больше, чем слову морского офицера, который там был и который действительно все об этом знает?

– ... если бы это было при другом дее, – повторил Бармут. – Мой политический советник придерживается самого мрачного взгляда на всю ситуацию, и, боюсь, так же считают и в министерстве. Они создали специальную комиссию из нескольких очень влиятельных людей, которые должны обсудить возможности заключения мирного договора, поскольку Али-бей всегда был на стороне Англии... А большая там оказалась сумма, Обри?

– Не могу сказать, милорд. Груз был в очень маленьких золотых слитках, размером с полпальца. Но один сундук весил килограмм пятьдесят.

– Хм, такой тяжелый... а сколько было всего сундуков?

– Я не считал, милорд.

– Ну, если бы их было всего восемь, и то моя треть как флаг-офицера составила бы около пяти тысяч. Я готов рвать на себе волосы... – Джека так и подмывало сказать, что он действовал вовсе не по указанию Бармута, а выполнял приказы Кейта, которые никто не отменял. Однако он сдержался. Некоторое время Бармут что-то бормотал себе под нос, а затем, опомнившись, сказал: – Но, конечно, для вас все это гораздо хуже, и я не знаю, как вы сможете все объяснить своим людям и при этом избежать мятежа. Но не будем об этом, Кейты как раз приехали.

Дверь открылась, и вошли дамы, выглядевшие по-настоящему великолепно, сияющие от счастья и сверкающие всеми своими лучшими драгоценностями, а за ними следовал лорд Кейт.

– Джек! – воскликнула одна.

– Дорогой кузен Джек! – вторила ей другая, и обе радостно поцеловали его.

С величайшей нежностью и самым счастливым видом он сказал:

– Куини и Изабель, Изабель и Куини, как же я рад видеть вас обеих вместе, мои дорогие, и вы обе так очаровательны.

– А вы помните?.. – восклицала одна.

– А помните?.. – вскрикивала другая, пока главнокомандующий не разрушил эти неподобающие воспоминания, не слишком учтивым и почти невежливым тоном потребовав, чтобы гости расселись.

Он занял один конец стола, Куини села справа от него, а Арден, его политический советник (едва не опоздавший и все еще бледный от волнения) – слева; Изабель Бармут сидела на другом конце, справа от нее был лорд Кейт, а слева кузен Джек.

У советника появились еще некоторые подробности великого сражения или, скорее, серии сражений, и он изложил их достаточно подробно, но после этого разговор увял. В тот день у всех было очень много переживаний, и оба адмирала особенно остро почувствовали свой возраст. Куини и Стивен весело обсуждали загадочный остров, но затем она, неудачно попытавшись отвлечь главнокомандующего от его слишком явно дурного настроения, замолчала, и Стивен последовал ее примеру. По-настоящему наслаждались обедом только Джек и Изабель. Изабель была намного моложе Куини: кузены действительно были почти ровесниками, и когда они были подростками, в характере их дружбы чувствовалась определенная двусмысленность, которая теперь стала еще более очевидной. Голос Изабель весело звенел, у нее было очень приподнятое настроение, и Стивену, сидевшему по другую сторону стола, было заметно, что под прикрытием скатерти они держатся за руки.

В ней было, как ему показалось, что-то беспутное, и при этом она была очень красива. И не было ничего невероятного в том, что ее сердитый старый муж об этом догадывался, потому что, когда ее кузен сказал что-то, вызвавшее у нее неприлично громкий приступ смеха, лорд Бармут выпрямился в кресле и крикнул через стол:

– Обри, я тут подумал, что раз теперь вы больше не имеете никакого отношения к военно-морскому флоту, я бы посоветовал вам сняться с якоря и отправиться в плавание, чтобы осмотреть мыс Горн и исследовать глубины Магелланова пролива; местные жители будут вам очень благодарны, и я уверен, что тамошние юные леди будут рады такому забавному собеседнику.

Это было сказано таким тоном, что Изабель тут же встала; они с Куини вышли в гостиную, оставив смущенных мужчин размышлять о том, как сгладить эту неловкую ситуацию.

Слуги были явно привычны к таким внезапным переменам, и очень скоро на столе появился портвейн; он обогнул стол три раза, когда слуга спросил Стивена, не сможет ли он переговорить с доктором Джейкобом.

Стивен извинился и вышел в прихожую, где его ждал Джейкоб.

– Прошу прощения, что беспокою вас, – сказал тот. – но первый представитель алжирской делегации принес мне известие о низложении Али-бея, – его задушили на невольничьем рынке, – и, поскольку известие о поражении французов достигло Алжира раньше, чем Испании, новый дей, Хассан, послал этих людей поздравить главнокомандующего, объявить о своем вступлении на престол и отказаться от абсурдных притязаний его предшественника на захваченные сокровища. Но он хотел бы получить галеру обратно, как символ признания своего статуса, и был бы весьма признателен за немедленную ссуду в размере двухсот пятидесяти тысяч фунтов стерлингов, чтобы укрепить свое положение в Алжире.

– Ваши слова меня чрезвычайно радуют, – сказал Стивен. – Однако, поскольку здесь не присутствуют главнокомандующий, лорд Кейт, политический советник, капитан Обри и никто другой, я полагаю, вам следует повторить все это для них.

– Хорошо, и со мной еще глава английской миссии, который может подтвердить все мои слова. Мне взять его с собой?

– Только если это займет не больше десяти минут. Такие новости надо подавать горячими.

– Тогда пойдемте.

Стивен провел его в комнату.

– Милорд, – обратился он к Бармуту. – могу я представить моего коллегу, доктора Джейкоба, – джентльмена, очень хорошо знакомого с сэром Джозефом Блейном?

– Вот, слушайте! – сказал советник.

– Разумеется, – ответил Бармут. – Рад познакомиться, сэр. Прошу вас, садитесь. Могу я вам предложить стакан вина?

– Милорды и джентльмены, – произнес Джейкоб, поклонившись над своим портвейном. – Я должен вам сообщить, что один из наших самых надежных агентов в Алжире в сопровождении члена специальной комиссии министерства, мистера Бленкинсопа, только что сообщил мне, что завтра утром прибудет делегация от нового дея, Хассана, чтобы поздравить Его Величество с поражением Бонапарта и объявить о его собственном приходе к власти, а также урегулировать спорный вопрос об алжирской галере и ее предполагаемом грузе. Он отказывается от абсурдных претензий своего предшественника, но хотел бы вернуть галеру, как символ своего положения. Он полностью признает, что ее командир, открыв огонь первым, лишил всех лиц, кроме капитана корабля Его Британского Величества, каких-либо прав на ее груз. Однако он был бы весьма признателен за немедленную ссуду в размере двухсот пятидесяти тысяч фунтов стерлингов для укрепления своего нынешнего положения, – ссуду, которая очень скоро будет возвращена.

Воцарилось молчание, а затем главнокомандующий сказал:

– Доктор Джейкоб, мы действительно очень благодарны вам за отрадные новости и заблаговременное предупреждение: по крайней мере, мы сможем принять этих джентльменов надлежащим образом. Лорд Кейт, вы старший по званию из присутствующих, могу я спросить вашего мнения?

– Я считаю, что мы должны от всего сердца приветствовать такой подход...

– Вот это правильно! – сказал советник.

Стивен и Джек, будучи заинтересованными лицами, ничего не сказали, но Джек, во всяком случае, почувствовал, как его охватывает радость.

– ...кроме того, – продолжал лорд Кейт. – поскольку именно я отдал первоначальные приказы капитану Обри, и поскольку я досконально знаю все тонкости работы призового суда, я предлагаю немедленно обратиться к ним с этим делом, а затем потребовать, чтобы верфь украсила судно чем-нибудь вроде сусального золота, чтобы сделать подарок более презентабельным. Что касается займа для дея, то я, очевидно, больше не в том положении, чтобы рассуждать о финансовых делах колонии, но я не сомневаюсь, что министерство сочло бы это очень разумной тратой.

– Верно говорите! – сказал советник.

Главнокомандующий только кивнул, но его переменчивое лицо, еще недавно такое кислое и недоброжелательное, теперь озарилось каким-то радостным светом: за последние несколько минут эта третья часть от доли Джека от приза, которая полагалась ему как флаг-офицеру и которую он уже отчаялся увидеть, вдруг снова стала осязаемой.

Лорд Кейт был хорошим другом Джека Обри, и ранним утром его визит застал нестроевиков за уборкой палубы; и через несколько минут рядом с "Сюрпризом" на пристани стояли десятки тележек, чтобы под охраной увезти тяжелые маленькие сундуки к трем крупным ювелирам Гибралтара, которые превратили весь груз в слитки определенного веса задолго до того, как прибыл корабль с алжирской делегацией и подарком в виде нескольких взрослых страусов.

Джейкоб присутствовал на различных церемониях, но Джек и Стивен были всецело заняты другими делами: Джек убеждал всех офицеров и нижних чинов отослать домой по крайней мере две трети своих призовых денег, а также занимался подготовкой корабля к первому этапу нового путешествия, в то время как Стивен делал почти то же самое по своей части, а также писал очень длинный зашифрованный отчет для сэра Джозефа.

Все церемонии, кажется, прошли очень успешно, особенно торжественное вручение займа на серебряных подносах; но вечером, когда алжирское судно отплыло под звуки пушек, барабанов и труб и к ним спустилась попрощаться чета Кейтов, сопровождаемая очень взволнованными Моной и Кевином, которых няня едва могла удержать, Джек и Хардинг, к своему огорчению, обнаружили, что им не удалось обеспечить среди команды абсолютную трезвость.

Обошлось без особых конфузов, ведь даже Куини не раз видела пьяных матросов, но все равно Джек испытал большое облегчение, когда швартовы были отданы и "Сюрприз", подняв фок, плавно отошел от мола.

– Храни вас Бог, – крикнула Куини.

– Освободите Чили и возвращайтесь домой поскорее, – воскликнул ее муж, в то время как дети пронзительно кричали, размахивая платочками.

А на самом конце мола, когда фрегат повернул на запад вдоль пролива и пошел, подгоняемый попутным ветром, стояла элегантная молодая женщина со служанкой, и она тоже махала, махала, махала им вслед...

Аристократический охотничий клуб 17-19 вв.

Автор афоризма - Сэмюэл Джонсон (1709-1784), английский литературный критик, лексикограф и поэт.

Эти события описаны в романе "Миссия в Ионическом море".

Имеется в виду эпизод в конце романа "Желтый адмирал".

Квинт Энний (239-169 до н.э.) - древнеримский поэт.

Эдвард Пеллью (1757-1833) - британский адмирал. Наравне с Кокрейном считается одним из прообразов капитана Обри.

Один из островов архипелага Мадейра, расположенного в Атлантическом океане у западного побережья Северной Африки.

Сале - город и порт в Марокко, недалеко от Рабата, бывший тогда одной из главных баз берберийских пиратов.

В здании Уайтхолла в Лондоне находилось британское адмиралтейство.

Абу-аль-Касим Мухаммад ибн аль-Хасан аль-Махди (869-?) - двенадцатый имам шиитов-двунадесятников. Отождествляется ими с махди - мессией, который должен появиться перед концом света. Рашид ад-Дин Синан, также известный как "Аль-Муалим", шейх Аль-Джабаль или "горный старец" (1130-1193) - лидер сирийской ветви Аламутского государства (ассасинов) и важная историческая фигура эпохи Крестовых походов.

Субэтническая группа евреев, сформировавшаяся на Пиренейском полуострове из иудеев, бежавших из Римской империи.

Евангелие от Луки, 8:26-32: "И приплыли в страну Гадаринскую, лежащую против Галилеи(...) Бесы, выйдя из человека, вошли в свиней, и бросилось стадо с крутизны в озеро и потонуло".

Гийом Дюпюитрен (1777-1835) - выдающийся французский врач, военный хирург, лейб-хирург короля Людовика XVIII. Контрактурой Дюпюитрена называется невоспалительная патология, поражающая сухожилия ладоней.

С 1740-х годов в Хасларе находился крупнейший военно-морской госпиталь.

Стивен вспоминает события, описанные в романе "На краю земли".

Город в Ирландии, административный центр графства Каван (провинция Ольстер).

Имеется в виду тропическая желтая лихорадка, которой сам Стивен переболел во время событий, описанных в романе "Коммодор".

Гомер,"Одиссея", песнь XI:

Божеской злою судьбой и чрезмерным вином я погублен.

Спавши на крыше Цирцеи, совсем позабыл я, что должно

Было обратно мне, к спуску на лестницу, шаг свой направить.

Я же вперед поспешил, сорвался и, ударясь затылком

Оземь, сломал позвонок, и душа отлетела к Аиду.

(пер. В.А. Жуковского).

Первый целый скелет мамонта был найден на реке Лене в 1799 году.

Портовый город на северо-западе Марокко.

Город на побережье Африки, на другой стороне Гибралтарского пролива.

Д. Мильтон, "Потерянный рай", книга первая:

Он оглядел пустынную страну,

Тюрьму, где, как в печи, пылал огонь,

Но не светил и видимою тьмой

Вернее был, мерцавший лишь затем,

Дабы явить глазам кромешный мрак

(Пер. А. Штейнберга).

Лиденхолл-маркет - крытый рынок в историческом центре Лондона.

Базальтовая скала высотой 175 м, расположенная к югу от залива Гранд-анс-дю-Дьяман на Мартинике в Вест-Индии. В 1804 году британский флот занял скалу, укрепил ее и включил в списки на правах корабля. В 1805 французы захватили скалу после долгой осады.

Исторический район в центре Лондона.

Вулканический остров в западной части Средиземного моря, между Испанией и Марокко, у восточного входа в Гибралтарский пролив.

"Таблицы, необходимые для использования с астрономическими и морскими эфемеридами", изданные в 1766 году.

Сигнал, подаваемый кораблем, который срочно покидает порт.

Сражения в заливе Альхесирас произошли 6 и 12 июля 1801 года между французской и английской эскадрами. Джек наблюдал за ними в романе "Командир и штурман".

Общественное здание, занимающее целый квартал между Стрэндом и Темзой в Лондоне, чуть восточнее моста Ватерлоо. В это время использовалось Адмиралтейством, а одно крыло занимало Королевское научное общество.

Военно-морская база в Портсмуте.

Дисмас Зеленка (1679-1745) - чешский и немецкий композитор эпохи барокко.

Деревня на острове Менорка.

Отличное вино (греч.).

Мзаб - долина в северной части Сахары, в Алжире.

Город в Марокко.

Абу Зейд Абдуррахман ибн Мухаммад ибн Хальдун аль-Хадрами (1332-1406) - арабский мусульманский философ, историк.

Апициевский корпус - единственная сохранившаяся древнеримская кулинарная книга. С античности ошибочно приписывается легендарному гурману I в. Марку Габию Апицию.

Ричеркар - жанр многоголосной инструментальной (реже вокальной) музыки в западной Европе XVI—XVII веков.

Пьетро Антонио Локателли (1695-1764) - итальянский скрипач-виртуоз и композитор, один из крупнейших представителей итальянской скрипичной школы XVIII века.

Графство в провинции Ольстер, Ирландия.

Речь идет о событиях, описанных в романе "Командир и штурман".

Итальянское название города Херцег-Нови в Черногории.

Площадь в городе Бат, в графстве Сомерсет, Англия.

Итальянское название Дурреса, второго по величине города Албании.

Гимна из второго издания Женевской псалтири, одна из самых известных мелодий во многих западных христианских музыкальных традициях. Мелодию обычно приписывают французскому композитору Луи Буржуа (1510-1560).

Историческое название города Дубровник в Хорватии.

Которский залив в Черногории.

Город Цавтат в Хорватии.

Город Сплит в Хорватии.

Судя по всему, это вымышленное место. Деревня Куталли в Албании находится далеко от берега моря.

Вероятно, монумент в память о Великом лондонском пожаре 1666 года. Внутри колонны этого монумента находится винтовая лестница из 311 ступеней.

Это происходило в романе "Миссия в Ионическом море".

Город Шкодер в Албании.

Предположительно, эти слова были сказаны французским генералом д’Антеррошем английскому генералу Хэю во время битвы при Фонтенуа в 1745 году, во время войны за австрийское наследство.

Уильям Хост (1780-1828) - английский капитан, командовавший эскадрой во время Адриатической кампании 1807-1814 гг. Некоторые из его подвигов послужили основой для сюжета романов О’Брайана.

Блез Паскаль (1623-1662) - французский математик, один из основателей математического анализа, теории вероятностей и проективной геометрии.

Джероламо Кардано (1501-1576) - итальянский математик, опубликовавший фундаментальные труды по алгебре, теории вероятностей и механике.

Пантеллария - остров, расположенный в Сицилийском проливе. Келибия – город в Тунисе.

Псалтирь 21:13: "Множество быков меня обступило, крепкие быки Башана меня окружили".

Слова из гимна "Dies irae" (лат. "день гнева", т.е. Страшный суд), одного из самых популярных григорианских распевов (пер. Л. Эллиса).

Книга Иова, 19:23.

Сражение 13 марта 1811 г. между английскими и французскими эскадрами у острова Лисса.

Саббиончелло, или Пелешац, - полуостров в южной Далмации. Меледа, или Млет, - остров к югу от Пелешаца, отделенный проливом Меледа.

Питер Доллонд (1731-1820) - английский оптик.

Отсылка к упоминаемому выше мысу Сан-Джиорджио.

У. Шекспир, "Отелло", акт 5, сцена 2 (пер. А. Радловой).

В своем завещании Шекспир оставил своей жене "вторую самую лучшую кровать". Значение этой фразы до конца неясно.

Рене Теофиль Гиацинт Лаэннек (1781-1826) - французский врач и анатом, основоположник клинико-анатомической диагностики, изобретатель стетоскопа.

Ветхозаветный персонаж, царь. Ассоциация его с числами до конца не ясна.

Сант-Стивенс-Грин - сквер в центральной части Дублина.

Мыс на побережье Туниса.

Санта-Мария-ди-Леука - мыс в Италии, отдел яющий залив Таранто от пролива Отранто, соединяющего Адриатическое и Ионическое моря.

Джон Харрис (1702-1764) - ученый из Уэльса, написавший работы по навигации и оптике. Оншем Черчилль (1658–1728) - английский книготорговец и политик. Вместе с братом Джоном опубликовал серию книг о путешествиях. Ричард Хаклит (1552/1553-1616) - священник и писатель, собиратель географических сведений, описавший вклад англичан в Великие географические открытия в своем сборнике "Книга путешествий" (1589).

Город в Англии на реке Уай.

Город в графстве Глостершир, Англия.

Вероятно, Мескита, или Кордовская соборная мечеть - сейчас римско-католический собор, расположенный в андалусском городе Кордова. В Средневековье была второй по величине мечетью в мире.

Город на юго-востоке Ирландии.

Уильям Сидней Смит (1764-1840)- британский адмирал. Командовал английским отрядом во время осады Акры (Акко) Наполеоном в 1799 году.

Абу-л-Касим Мухаммад ибн Хаукаль ан-Нисиби (932?-988?) - арабский географ и путешественник.

Ахмед Аль-Джаззар (1721-1804) - османский правитель провинции Сидон с 1776 по 1804 годы, прославившийся во время обороны Акры.

Стивен иронизирует: "Смектимнуус" ("Smectymnuus" - акроним имен авторов: Стивен Маршалл, Эдмунд Кэллами, Томанс Янг, Мэтью Ньюкомен и Уильям Сперстоу) - опубликованная в 1641 г. в Англии книга в поддержку пресвитерианской богослужебной практики против англиканской. По-видимому, он намекает на следующую цитату из книги: "В-третьих, потому что Святой Дух, который мог предвидеть, что последует за этим, никогда бы не назначил такое средство, которое само по себе не было бы неэффективным для искоренения зла, но послужило бы стременем для того, чтобы Антихрист сел в свое седло".

Ксенофонт (430-356 до н.э) — древнегреческий писатель и историк. Среди его произведений есть эссе "О коннице".

Город на юго-востоке Франции.

Вероятно, Джейкоб имеет в виду "Мизантроп", картину Питера Брейгеля Старшего.

Поселок на западном побережье Ирландии.

Город в провинции Манстер, на юге Ирландии.

Конгрегация Святейшего Искупителя, или редепмтористы - католическая мужская монашеская конгрегация. Основана святым Альфонсом де Лигуори в 1732 году для проповедования самым бедным и отверженным людям.

Город на южном побережье Испании.

Самый крупный линейный корабль эпохи, захваченный во время Трафальгарского сражения в 1805 году, но затонувший на следующий день.

Вероятно, ошибка автора, ведь из текста следует, что Яхья бен Халед и Мурад Рейс - одно и то же лицо.

Сент-Килда - архипелаг в северной части Атлантического океана.

Возможно, Мулай Абу-уль Насир Исмаил ас-Самин ибн Рашид (1645-1727) - второй правитель Марокко династии Алауитов.

Это произошло 18 июня 1815 года.