— Он так и сказал? 1704 год? — Кащей уставился на меня в изумлении.

Ага, — кивнул я, — и на психа совершенно не похож. Не знаю, возможно ли такое на самом деле, потому как до сих пор считал это нездоровым воображением писателей, которые последнее время вообще свихнулись на этой теме.

— Не читал, — произнёс Кащей, всё так же продолжая изумляться, — а обратно как они возвращались?

— Обратно? — переспросил я, пытаясь припомнить хоть одну книгу с таким финалом. А не найдя на задворках памяти ничего, ответил: — Обратно никак. Они лепят по двадцать — тридцать томов продолжения. Извини, не дочитал.

— Двадцать — тридцать томов? — Кащей удивился этому, кажется, больше, чем нашему переносу. — И чем они занимаются? Чем тут вообще можно заниматься?

Я пожал плечами.

— Строят всех. Неугодных — к стенке. У других получают поддержку государя, обучают спецвойска и устраивают набеги на соседей. Да разное. Один умник в XV веке умудрился построить даже завод по изготовлению калаша на дымном порохе.

— То есть фантастика, — заключил Кащей, — а нам-то теперь чего? Строить или расстреливать?

Никто не ответил. Все остальные молча пережёвывали информацию, переглядываясь между собой, и только Пума осталась невозмутимой. Она с первых минут сообразила: что-то идёт не по плану. А теперь и я, пролистывая в голове момент посадки вертушки, вспоминал всё до мельчайших подробностей и своё беспокойство по этому поводу.

Конечно, глупо думать, что члены группы были абсолютно спокойны. Вертолёт шёл в полной темноте, в неизвестность.

Кто-то, находящийся на земле, должен был отметить огнями посадочное место на несколько секунд и уйти, а нам вменялось тут же забыть о нём и не пытаться разыскать, что мы и сделали.

Уже на подходе в наушниках негромко заскрипело, и мужской голос пробасил:

— Вижу вас, сейчас светану взлётку, там и падайте.

И буквально через несколько секунд слева появился зеленоватый круг, опоясывающий поляну.

— Ни хрена себе подсветили, — проговорил пилот, разворачивая вертушку в сторону круга. — Чем это они?

Мы тоже дружно вытянули шеи, разглядывая место посадки. Обычно включают жёлтые фонари по периметру, которых ночью хорошо видно даже сквозь толщу зелёных деревьев, а тут — мягкий свет от идеального круга, и я мог поспорить, разглядеть его можно было только с воздуха.

Вертушка уже проваливалась между деревьев, когда в нескольких километрах впереди вспыхнул жёлтый сноп от фонарей. Вспыхнул буквально на мгновение и погас. Или его заслонили деревья, потому как «Хьюи» оказался ниже зеленоватого света, исходящего из кроны джунглей.

«Ловушка», — мелькнуло где-то на задворках сознания, однако если и так, то слишком поздно об этом было думать, и я вслед за остальными сиганул в мокрую от росы траву.

Ребята кинулись освобождать груз, защёлкал храповой механизм, освобождая тяжёлые сумки. Винт вертолёта, до сих пор едва вращающийся, прибавил оборотов, и пилот, приложив два пальца к шлему, кивнул и поднял свою старушку в воздух.

Чёрная тень скользнула к верхушкам деревьев, зелёный свет круга погас, оставив нас в полном мраке, и наступила мёртвая тишина. Я распластался на земле, выдёргивая из правого кармана рюкзака ночную насадку. Внимательно всмотрелся в заросли деревьев, проморгал, оглянулся в другую сторону. Увидел в руках Дарса тепловизор.

Шаман, наш эскулап, уже напяливал на себя шлем с прикреплённым к нему ПНВ. Трофей снял с какого-то англосакса под Донецком пару лет назад. Отличная штука!

И остальные вжались в землю, все, кроме Пумы, которая стояла, растерянно глядя в темноту.

Но так как никто на нас нападать не собирался и вокруг стояла мёртвая тишина, все расслабились, потому как ситуация была абсолютно штатной.

Как выяснилось позже, жёлтый свет никто не заметил, кроме меня. Вроде что-то мелькнуло и погасло, или показалось. Во всяком случае, никого не обеспокоило.

А до меня только теперь дошло, что наша полянка была в нескольких километрах, там, где светили жёлтые фонари, а зелёный круг — ни что иное, как внезапно открывшийся портал, который нас перебросил в начало восемнадцатого века. Было это простым совпадением или кто-то специально заманил нас в ловушку — разгадать из-за скудных данных было невозможно, вот мы и перебирали разные варианты, пытаясь спрогнозировать дальнейшее развитие событий.

— Ждём утро, осматриваемся, и тогда решаем, что делать, — подытожил наши теории Шаман, и все согласились.

— Док, — голос Шамана прозвучал вполне бодро, — подъём, у нас гости.

— Гости? — тут же встрепенулся я, вскакивая на ноги.

— Гляди, — он протянул мне бинокль и указал на лес.

Действительно, в сторону форта двигались два всадника, причём один из них, вероятно, был ранен и ехал, склонившись к шее лошади. Второй была девушка. Она постоянно оглядывалась назад и что-то говорила своему спутнику.

— Если это 1704 год, а надо полагать, что так и есть, — то это индейцы, — сказал я, разглядывая гостей.

— Именно, — согласился Шаман, — едут спокойно, то есть не знают, что их соплеменники лежат неровными рядами, и уверены, что форт полностью контролируется.

— Подождём, — сказал я, — пусть въедут на территорию, и попробуем с ними поговорить.

— На каком языке? — поинтересовался Шаман, — я точно не знаю ни одного местного наречия.

— Будем надеяться, что кто-то из выживших сможет изъясниться и узнать у этой парочки, кто они такие. А заодно — что не поделили с бароном, — ответил я и поинтересовался: — Где Марина?

— На вышке, — Шаман кивнул в сторону постройки, — она и сообщила о гостях, ещё когда они в лесу были. Углядела в просвете между деревьями.

— Ладно, считаем, что выспались. Кащей спит?

— Да, в соседнем закутке. Ещё не поднимал его. Разбудить?

— Нет, пусть отдыхает, — ответил я, отдавая бинокль, — сами встретим парочку. Они не представляют угрозы, к тому же парень ранен и довольно качественно. Лошадь под ним серая, со следами красных пятен.

— Группа всадников, — раздался в рации голос Марины, — пока в лесу, но минут через десять вы их увидите. Приблизительно два десятка, и такие же размалёванные, как те, которых мы вчера приголубили. Едут не торопясь.

— Принял, — ответил Шаман и развернулся ко мне, — что-то подсказывает, ребятишки из разных племён. Да и девка всё время оглядывается на лес, словно ожидая погони.

— Может быть, её смущает то, что одна половина ворот нараспашку? Надо было прикрыть ещё вчера, а то словно приглашение в ловушку.

— Очень сильно тебя испугало? — рассмеялся Шаман, продолжая разглядывать парочку и периодически кидая взгляд на опушку.

— Настораживало, — ответил я, — и ведь недаром. Чёртовы дикари приготовили встречу. Кстати, разберёмся с этой группой, и нужно будет осмотреть сараи. Где-то ведь должны находиться семьдесят человек или их останки. Индейцы, на сколько помнится, каннибализмом не страдали, а стало быть, никого не съели.

— По поводу еды надо бы распорядиться. Раз Наташа не Наташа, а кухарка, пусть со своими дочками и дальше управляются, а то отощаем.

— Разберёмся, — согласился я.

Парочка была уже метрах в пятистах от ворот, когда на опушке показались всадники. Не ошиблась Марина. Размалёванные, чем напоминали по фильмам индейцев, вышедших на тропу войны.

Девушка, заметив преследователей, наклонилась к своему спутнику, что-то сказав, и они перешли на рысь, а учитывая, что сёдел под ними не было, парня стало телепать в разные стороны.

— По ходу, ты прав, — согласился я, — парочка не горит желанием встретиться со своими соплеменниками.

— Если они из разных племён, то и неудивительно, — ответил Шаман, — но что любопытно: за ними в погоню никто не устремился. Взмахнул кто-то рукой, показывая на форт, но как ехали не спеша, так и двигаются дальше. И, как мне подсказывает опыт, вот эта группа и те, кого вы вчера положили — одна шайка. А вот эти двое — из другой команды. Но ни те, ни другие не знают, что здесь произошло вчера вечером.

— Согласен, — ответил я, — поднимай Кащея, пусть сверху подстрахует, а мы спустимся к воротам и прикроем их.

— У девушки и раненого парня оружия не наблюдаю, а вот у приближающейся кавалькады есть пару берданок, и вижу за спинами колчаны со стрелами, — сказал Шаман, вешая бинокль на шею, — вот такая диспозиция.

Когда гости оказались на территории, я потянул тяжёлые ворота, но закрыть их полностью не удалось. Пришлось прибегнуть к помощи Шамана. Затянули и повесили бревно, которое, вероятно, служило засовом.

Девушка спрыгнула на землю и, указав рукой в сторону леса, громко проговорила взволнованным голосом одно единственное слово: «Абенаки!»

И теперь я смог её как следует рассмотреть. По лицу возраст я не определил: мог бы дать и семнадцать лет, и с тем же успехом — двадцать два. Волосы чёрные, с пробором посередине и прижатые к голове повязкой, напоминающей очелье, которое я видел на русских девушках на картинках XIX века. Глаза карие, не вытянутые, а наоборот — идеально круглые. Маленький подбородок, чуть пухлые губы — и могла бы сойти за красавицу, если бы не нос. Он на её лице совсем не смотрелся. Но и уродочкой не назвать — вполне приятная внешность. Одежда была сделана не из материала, а из шкуры животного, но хорошо выделанная, тонкая и прекрасно сидела на индианке. Юбка светлого тона, почти до колен, которую она тотчас оправила, так как, пока ехала верхом, задралась на две трети. Куртка тоже светлая, без рукавов, с треугольным вырезом типа декольте аж до ложбинки застёгнутая на большие деревянные пуговицы,. Грудь, вряд ли, тянула больше чем на двоечку, но для изящной фигурки этого было вполне достаточно. На ногах — полусапожки с серо-грязным мехом наружу. На шее — несколько ожерелий из маленьких разноцветных шариков.

— Абенаки, — сказал Шаман, — вот кого вы вчера нашпиговали свинцом. Но есть и плохая новость: живых мы не найдём. Индейцы ведь не брали пленных, как мне помнится. Всегда убивали своих врагов и снимали скальпы. А мне моя причёска дорога.

— Ну, значит, мы обрели союзников, — я кивнул на юношу, который всё ещё находился верхом. — Может, глянешь в таком случае, что с ним? А я поднимусь к Кащею.

Договорить не успел. Снаружи послышался дикий ор, который я сразу идентифицировал с криками краснокожих. Вспомнил, как их называли европейцы. Вот так же они орали в фильмах с Гойко Митичем. Как писали о нём — лучшим в мире индейцем.

Я оставил Шамана разбираться с раненым и взлетел по ступенькам наверх.

Виктор, приподняв голову над бруствером, смотрел вниз. Я присел рядом и тоже выглянул. Индейцы с визгами и криками носились вдоль стены и ворот.

— Что тут? — спросил я, скорее машинально, просто подумав, может, что ещё было, кроме беспорядочной суеты.

Кащей улыбнулся.

— Похоже на массовый психоз. Ехали спокойно и вдруг подняли лошадей в галоп и с тех пор ещё и орут. Некоторые постреливают из своих луков в брёвна. Хотя назвать это луками язык не поворачивается. Видел я однажды соревнование лучников. Дети лет двенадцати-тринадцати. Вот у них были луки — композитные, мощные. А это, — он кивнул в сторону краснокожих, — баловство одно.

— Но даже из этой игрушки, насколько я помню, они бледнолицым нервы трепали.

— Ну, это если вплотную подобраться. Шагов за двадцать, тридцать. Тогда по-любому скорострельность выше, чем у дульнозарядных. Ты мне лучше скажи, что с ними делать будем? Мы ещё с вашими трупами не разобрались, а уже новая партия подоспела. Ещё двадцать два человека. Такими темпами мы быстрее европейцев очистим территорию от индейцев, а я бы наоборот помог коренным жителям в борьбе с колониальными захватчиками.

— Согласен, — я кивнул, — не помню я по книгам, что за народ абенаки. Хотя не вижу ни одного отличия между ними. Они же в каменном веке живут до сих пор.

— А это абенаки? — заинтересовался Кащей.

— Индианка их так назвала.

— А она кто?

— А кто его знает, — я пожал плечами и высунулся сильнее, чтобы увидеть, для чего парочка индейцев спешилась.

И тут же отпрянул назад, когда стрела вонзилась в дерево прямо перед моим носом.

— Твою мать, да они ненормальные! — выругался я, присев за бруствер. — Кащей, сбрось на землю особо ретивых. Только лошадей не трогай. Пригодятся.

— Да легко, — Виктор слегка приподнялся, и его винтовка выплюнула пять одиночных патронов.

Крики мгновенно умолкли, и вся кавалькада помчалась в сторону леса. К сожалению, и лошади, оставшись без седоков, припустили туда же. На земле осталось лежать пятеро, а двое спешившихся, оставшись без транспорта, лёгким бегом понеслись вслед за остальными.

— Похоже, с ними только так и придётся разговаривать, — ухмыльнулся Кащей, вставая в полный рост, — а иначе они себя здесь хозяевами чувствуют. Далеко форт построили от цивилизации. И что здесь понадобилось барону?

— Как они вообще умудрились построиться? — поддержал я. — Или изначально договорились с краснокожими, а потом те решили, что хватит белым топтать чужую землю? Выбрали день подходящий и почти всех перебили.

— Может, и так, — согласился Кащей. — Старый просветит. Он на этих индейцах, да и неграх в Африке, собаку съел и не одну. Кстати, нужно узнать у купцов, кто из них парусником управлять может и какая команда нужна. Пятьдесят километров пешком с грузом не осилим. Да ещё через лес, где бегают индейцы. Помнится, в фильме «Апачи» они мастаки прятаться толпой за одним деревом. Странно, что мы на них не наткнулись, когда двигались сюда. Уж лучше вдоль берега на яхте потихоньку. В это время, помнится, парусники бегали километров 8–10 в час. Хорошее дело. Туда-обратно можно за день управиться.

— Док, — раздался голос Пумы, — давай кто-нибудь меня поменяет. Место здесь хорошее, просматривается во все стороны. А я подумаю насчёт позавтракать, а то вижу, вы не торопитесь. И аборигенов пора подключить к работе. Не нравятся мне трупы посреди посёлка.

— Кащей?

— Уже иду, — согласился Виктор. Закинул рюкзак на плечо, подхватил винтовку и направился к вышке.

Я окинул взглядом открытое пространство до самого леса и спустился по ступенькам к воротам.

Шаман стоял посреди дороги, а раненый индеец со своей подругой сидели на бревне, прислонившись к небольшому сараю.

— Что скажешь хорошего? — поинтересовался я.

— Ну, вообще-то, был уверен, что индеец должен стойко переносить тяготы и лишения. А этот чуть ли не в обморок падал, а всего-то сучком от дерева порвал себе бедро. Больно, конечно, но мог бы и потерпеть. Промыл ему рану, жить будет. Ничего с ним не случится.

— А с девушкой не разговаривал? Из какого они племени?

— Говорит, мохоки. А это осталось у меня в памяти — кровожадные ирокезы. Признаюсь, после Фенимора Купера я их люто ненавижу. Не разобрал точно. Может, и не так. Она ведь и абенаки на своём языке выдала как-то странно. Я таких вообще не помню.

— А на каком языке говорит? Английский знает?

— Очень ломаный английский, половину слов не разобрать. Но она помогает себе руками, машет ими лучше, чем сурдопереводчик. В общем, есть желание — можешь поболтать.

— Так тебе-то она что рассказала?

— Да ничего. Едут откуда-то, едут куда-то, мелькают какие-то названия — чёрт ногу сломит. Увидели всадников, поняли, что это абенаки, и поскакали сюда. С англичанами у них мир. Союзники, одним словом. Вроде лягушатники с англосаксами что-то не поделили. Но это ерунда, они всегда дрались между собой. Но вот то, что ирокезы будут нашими друзьями — для меня больная тема. А в кого там Кащей пулял? Просто погрозил или накинул работы?

— Немного накинул. Сбросил особо резвых с лошадей, а то перепутали мою голову с мишенью.

Шаман удовлетворительно хмыкнул, а я глянул на часы: действительно, пора бы уже и позавтракать. Поднять наших новых друзей из блокгауза, а то уснули там совсем, и глянуть, что делают кухарка с дочками. Какие-никакие продукты должны быть. Что-то же они тут ели. И остальным нечего сидеть, пусть побродят, пошарятся по всем сараям. Ну и подумать, каким образом вывезти полсотни мертвяков.

Пока размышлял, подошла Марина. Предложил ей поболтать с индейцами, а сам двинулся к блокгаузу. Обошёл стороной трупы, запах от которых начал проявляться. Причём нехилый такой запашок, а потому этот вопрос — встал главным на повестке дня.

Дверь в блокгауз была открыта, и уже знакомый сэр Джейкоб стоял на улице, держа наперевес свою берданку. Заметив меня, он приосанился, опустил приклад на землю и попытался встать на одно колено.

— Сэр Джейкоб, я ведь вам уже говорил: пока мы на военном положении, никаких коленопреклонений.

— Простите, ваше сиятельство, — он закивал, — ночь прошла спокойно, после вас больше никто не приходил.

А то я не знал, что больше к ним никто не приходил. Спокойной она была, разумеется, спокойной.

— Сэр Джейкоб, — обратился я к нему, — расскажите, сколько всего человек было в форте в тот день, когда барон уехал?

Он задумался на мгновение, а потом уверенно сказал:

— В тот день, когда его милость уехал, в поселении оставалось 122 человека.

А теперь 18. Скажем так, совершенно не густо. А барон, стало быть, его милость. Ну да, вчера он так его и называл. Даже стало любопытно, как они будут обращаться к Пуме. Она же себя герцогиней представила.

Я вспомнил, что среди них было четверо мужичков, одетых попроще, и поинтересовался происхождением.

— Это слуги барона, ваше сиятельство.

— А как чувствует себя кухарка?

— Хорошо, ваше сиятельство, она уже пришла в себя.

— Ну, тогда замечательно. Давайте-ка поднимайте всех. И было бы неплохо… — я задумался над тем, как обозначить завтрак, а потом решил, что на английском он должен звучать по-любому одинаково, и сказал: — Пора сделать утренний приём пищи, а она, вероятнее всего, ещё не готова.

— О, простите, ваше сиятельство, мы совсем не подумали об этом, а вы ведь с дороги. У нас есть жареные ребрышки, и я тотчас прикажу разогреть и подать их.

Чертыхнулся про себя с его сиятельством, но решил ничего не менять.

— Замечательно, сэр Джейкоб. А пока они будут готовиться, распорядитесь осмотреть постройки. Где-то же должны находиться остальные люди, или хотя бы их останки.

Купец помялся как-то странно.

— Кому распорядиться?

— Передайте, что это приказ герцогини, — я улыбнулся. — И поторопитесь.

Я уже развернулся, чтобы уйти, но вспомнил ещё одну важную деталь.

— Сэр Джейкоб, а скажите, кто управлял вашим судном?

— Моряки, ваше сиятельство, — в голосе купца появилось удивление.

Ну а как мне нужно было задать ему вопрос? Вот не помнил я, когда их стали называть матросами. К тому же, ни на одном из тех, кто вышел вчера из блокгауза, не было знакомой робы.

— А кто-нибудь из них остался жив?

Сэр Джейкоб беспокойно оглянулся по сторонам и отрицательно покачал головой.

— Боюсь, что нет, ваше сиятельство. И как теперь сообщить в форт о нападении, мы не имеем понятия. Сможет ли добраться гонец и не попасть в руки дикарей или французов. Тут ведь их сейчас полно. А ну как французы с пушками подойдут?

— Так у нас война с французами? — спросил и сразу пожалел.

Взгляд у Джейкоба сделался совсем плохим. Он вздёрнул левую бровь и спросил:

— А вы разве этого не знаете? Вы разве сюда не для защиты прибыли?

— Мы-то для защиты, — попытался я выкрутиться, — а вот вы как тут оказались?

Он ещё сильнее выкатил глаза.

— Мы доставили порох, пули, мушкеты, продовольствие. Полковник Арлингтон потребовал от барона удержать крепость во что бы то ни стало до прихода главных сил. Но напали индейцы, и нам только и оставалось молиться. А когда увидели вас, решили, что вы и есть те главные силы, но вас всего четверо. Разве больше никто не придёт?

Хороший выдался денёк, и мы, походу, оказались где-то в самом центре событий. Ещё бы знать, где основные силы союзников. И вообще, на чьей стороне мы? Как бы англичане и французы нас точно не устраивают. А вот если ждать нападения, то просто необходимо доставить сюда нашу команду вместе со всем снаряжением.

Тогда сможем дать пинка и тем, и другим. Создать буферную зону. А для этого нам нужны моряки, которые резво доставят нас туда и обратно. Если действительно французы подтянутся, как того опасается Джейкоб, нашего стрелкового оружия может и не хватить.

В этот момент в проёме появилась Наташа. В принципе, я уже знал, что это не Наташа, а кухарка барона, но смотреть проще на неё не получалось. А уж когда со Старым столкнётся, даже гадать не нужно было, что произойдёт.

Она вышла из пакгауза и села в глубокий реверанс.

— Пока вокруг нас враги, — сказал я, разглядывая женщину, — опустим этикет.

Она выпрямилась, глянула мне прямо в лицо и произнесла:

— Ваше сиятельство, вы меня совсем не помните?

Собственно говоря, как они управлялись этим ящиком, мне даже в голову не приходило. Кораблик выглядел совершенно не презентабельно: нечто прямоугольное, у которого даже нельзя было понять, где нос, а где корма. Длиной 15 метров и шириной около шести. Посреди стояла одна мачта, на которой подняли большой парус, и, как ни странно, как они его назвали, «шлюп» начал двигаться. О восьми километрах в час тут даже не могло быть речи. Мне вообще казалось, будто он стоит на месте, но, учитывая, что от судна пошли волны, догадался: мы начали своё путешествие.

Кристина, так звали женщину, которую я изначально принял за Наталью, вероятно, могла легко и сама управиться с этим судёнышком, если бы парус не был таким тяжёлым. Так что от нас с Кощеем требовалась всего лишь грубая мужская сила, чтобы тянуть канаты и разворачивать полотно по ветру.

Признаюсь, когда женщина заявила о том, что мы знакомы, меня даже в сторону повело, но вовремя сообразил: Кристина имела в виду настоящего графа, лицо которого чем-то ей напомнило моё.

Разумеется, отрицать не стал, потому как это играло нам на руку: худо-бедно, а кто-то признал в нашей компании королевскую гвардию.

Как потом выяснилось в личной беседе, её отец, Томас Гардинер, состоял на службе у моего отца, в смысле, у настоящего графа. Был капитаном трёхмачтового линейного корабля королевского флота. Меня помнила ещё шестнадцатилетним отважным юношей, а последний раз мы встречались 5 лет назад, и я уже тогда находился на службе Его Величества Вильгельма III. Родители Кристины умерли ещё в девяностые, а муж погиб три года назад, оставив только долги. Имение ушло с молотка, и пока женщина размышляла, что теперь делать, дошло письмо от подруги из Новой Англии, в котором та собщала, какая это чудесная страна и что такая расторопная женщина, как Кристина, всегда найдёт себе подходящего мужа. Денег на переезд не было, и женщина обратилась к бывшему другу мужа. Барон согласился взять все хлопоты на себя, но при этом заставил подписать бумагу, в которой она и её дочки на три года поступают к нему в служанки. Выхода Кристина не видела и подписала этот кабальный договор. Таким образом, они оказались на пограничной территории.

От похорон на какой-нибудь полянке в лесу пришлось отказаться, так как среди деревьев периодически мелькали рожи краснокожих. Но, как выяснилось, с другой стороны форта, где паслись бараны, была вполне приемлемая территория. Вот там и решили вырыть глубокую яму. Лошадей на территории не оказалось, но имелись две приличные повозки, которыми и было решено перевозить тела. Купцы не купцы, а впряглись и перетащили всех мёртвых индейцев.

Куда подевались остальные поселенцы форта, было неизвестно, но ни живых, ни их останков мы не обнаружили и пришли к выводу, что краснокожие для чего-то решили получить не скальпы, а нормальных пленников. То, что индейцы забрали полтора десятка женщин, было вполне понятно: они с удовольствием брали их в жёны. А вот для чего понадобились мужчины, осталось загадкой.

Удивительно, как индейцы не вывезли продукты питания. Во всяком случае, мука, сахар, соль, разные крупы, солонина имелись в наличии, и, по заявлению купцов, вроде ничего не пропало. Даже мушкеты, порох и пули не взяли. Или не успели.

Удалось выяснить и кто такие наши гости. Девушку звали Чана. Странное имя для североамериканских индейцев, у которых каждый член племени получал прозвище по своим заслугам. Но во время разговора выяснилось, что мать индианки — белая, и это она дала имя. Индейца звали Сломанная Стрела, из-за чего мы изначально сделали неверное предположение, что это связано с неудачей на охоте или войне. Оказалось, это просто какой-то переходный период. К тому же юноше было всего лишь 15 лет. Он был братом Чаны и сопровождал её ещё с десятком индейцев в качестве невесты в другое племя. Но едва они прибыли на место, как подверглись нападению французов. Брату с сестрой удалось бежать, и они направились в сторону форта, зная, что ещё несколько дней назад он принадлежал англичанам. Можно сказать, повезло: не будь здесь нас, их участи не позавидовать.

Во время беседы с Кристиной выяснилась любопытная подробность. Их имение находилось на берегу реки, и они с мужем часто плавали на своей лодке под парусом, таким образом она и научилась управлять небольшими судами.

Поездку откладывать не стали. К тому же у купцов оказалась вполне приемлемая карта побережья, и мы даже смогли отыскать на ней ту самую пещеру, где находились сейчас наши друзья. Место на карте называлось «Красные скалы».

Во всей этой разношерстной команде ярко выделялись трое. И одеты были практически одинаково: штаны, я бы это брюками не назвал, больше похожи на женские лосины светло-серого цвета, заправленные в высокие сапоги почти до колен; белый ремень, а выше — один в один, как выглядел поручик Ржевский в каком-то фильме. Накинутая на левое плечо короткая синяя куртка с мехом, с кучей пуговиц в несколько рядов, шнурками, петельками и ещё какими-то висюльками. Даже фуражки были слизаны с наших гусар. Ну, или мы у них умыкнули, неважно. И они были единственные, кто не снял перевязи со шпагами.

Кащей кивнул на них, я кивнул в ответ и отрицательно качнул головой. И так было понятно, что эти трое — офицеры до мозга костей. Пререкаться они со мной не собирались по поводу сдачи судна, признавая силу, но и шпаги свои, если начну настаивать, не отдадут. Скорее согласятся умереть.

Сделал вид, что моя фраза по поводу холодного оружия не имела к ним отношения. К тому же именно они принимали самое активное участие: переносили раненых, руководили погрузкой в лодку и вообще вели себя вполне достойно.

Особенно один выглядел так, что я бы именно его назвал поручиком Ржевским: мужественное лицо и явно благородное происхождение. И на курточке висел орден. Во всяком случае, так я подумал, потому как золотой крест с лилиями на красной колодке точно не мог быть медалью. Не знал, что скряга Людовик XIV раскошелился на награды.

Пока все были заняты своими делами, кинул взгляд на наш шлюп. Кристина и обе её дочки стояли на коленях, сложив руки перед собой и подняв лица к небу, что-то шептали.

Почему-то на ум сразу пришёл Гекельберри Финн, когда он объяснял Тому Сойеру, почему сбежал от вдовы: «Они молятся, они постоянно молятся».

Не забыть бы, что вокруг все богобоязненны и таки да молятся при каждом удобном случае. Сразу вспомнил, как на нас за завтраком смотрел ошарашенно сэр Джейкоб. Мы ведь не поблагодарили Создателя за еду, которую Он нам преподнёс, зато сказали спасибо кухарке. Кристина в тот момент тоже испуганно смутилась. Пока доберёмся до форта, и Старый нас просветит, что делать и как разговаривать, Пума с Шаманом ещё неизвестно, как удивят купцов своими атеистическими поступками. Как бы после этого к нам все дружно не стали относиться более настороженно. Гвардия его величества вряд ли так себя вела бы. С другой стороны, припомнить Д’Артаньяна и трёх мушкетёров. Ни разу Дюма их не описывал стоящими на коленях перед распятием. И даже Арамис, будущий аббат, вёл себя совершенно не по-божески. Всё, что осталось в памяти, как они в какой-нибудь таверне, прежде чем вцепиться зубами в курочку, дружно орали: «Чёрт подери!» или «Тысяча чертей!». И уж точно не благодарили Бога за то, что Он подал им эту самую курочку. Поди их разбери.

Когда всех раненых перевезли на берег и лодка отчалила в очередной раз, офицер сделал несколько шагов в мою сторону, остановившись практически вплотную, положил правую руку на эфес шпаги и, сделав лёгкий поклон, сказал:

— Капитан кавалерийского полка его величества, шевалье ордена Святого Людовика, граф Анри Аманье де Монкада.

Мне показалось, что я получил оплеуху. Да я даже не помнил, как меня Пума представила. Нортингерийский какой-то, могла ведь имечко подобрать более произносимое. Без запинки выдать таке не смог бы. Спасибо хоть граф, а не маркиз. И что отвечали в ответ? Он вон как представился: поклон, рука на эфес, смесь формальности и верности королю, и словно невзначай продемонстрировал свой статус. Эпоха изысканности и воинской чести, где этикет — это всё. Чёрт бы их побрал.

Но отвечать всё равно что-то следовало, и так пауза затянулась, сделал такой же лёгкий поклон и сказал:

— Простите меня, граф, но я не могу вам представиться. Я здесь совершенно инкогнито, и если бы вы просто прошли мимо, мне и в голову не пришло захватывать ваше судно, но в данный момент, поверьте, оно мне очень нужно. Может быть, потом, когда-нибудь, в более дружественной обстановке, за бокалом вина, я тоже представлюсь, как того требует этикет. Могу лишь подтвердить, что я также дворянин и состою на военной службе.

Возможно, и не следовало рассказывать про инкогнито. Доберутся до своих, и пойдут разговоры. Неизвестно, кто с секретной миссией и с очень странным оружием. В общем, привлекли к себе внимание по полной. Как бы французы целый консилиум не собрали для обсуждения данной проблемы: имеются у них сейчас разведчики или нет? Купцы ведь в форте сидеть не будут, а их в будущем подкупить — раз плюнуть. Мы ведь тоже не сможем отгородиться от всего мира. Пока продукты есть, следовало осмотреться и прикинуть, кто нам больше по душе, ведь по-любому кого-нибудь придётся брать в союзники. И даже если решим встать на сторону индейцев, то, помнится, Зверобой говорил, что проклятые минги запросто могут переметнутся на сторону врагов и продать за сорок серебряников.

В глазах графа появилось лёгкое недоумение, но тут же пропало. Он несколько секунд постоял, переваривая сказанное мной, сделал ещё один поклон и сказал:

— В трюме находится несколько человек, позвольте его открыть, чтобы они могли также отправиться на берег.

— Разумеется, — я сделал неопределённый жест рукой, — мы не будем никому препятствовать.

Он шагнул в сторону, и только сейчас я обратил внимание на небольшой люк в центре палубы.

Кащей отступил на несколько шагов назад и сел на ящик, я же, наоборот, придвинулся ближе к капитану. Убрал пистолет, находящийся в правой руке, в кобуру и подобрал шпагу, которую тот аккуратно положил на палубу. Вынул её из ножен, с интересом разглядывая. Она была гораздо короче, чем у графа, а эфес был инкрустирован драгоценными камушками. Алмазы, жемчуга — не оружие, а музейный экспонат. А ножны так вообще произведение искусства. Подумал, что Пуме такой экземпляр точно понравится.

Из люка высунулась голова, крутанулась в разные стороны, и на палубу вылез молодой парень в синей робе. Его хваткие глаза мгновенно оценили ситуацию, скользнули по мне, по Кащею и снова глянули на меня. Секунду промешкавшись и, видимо, на что-то решившись, он рванулся в мою сторону, заставив нас напрячься, упал на колени и, громко выговаривая рубленые фразы на ломаном английском, заговорил:

— Сэр, позвольте остаться с вами. Я ирландец, нас тут трое. Мы рабы, не оставляйте нас, умоляю. Нас было пятеро, но неделю назад двух повесили. Нас ждёт та же участь, пожалуйста, спасите нас.

Кащей, продолжая баловаться с мушкетом, замер на мгновение, разглядывая паренька, и переспросил:

— Рабы? Вроде не негры? Я в школе что-то пропустил?

Рабы. И я не слишком силён в истории, да и не интересовала меня как-то жизнь переселенцев. Вроде рабами были только негры, хотя ирландцев тоже не приветствовали. Вспомнить хотя бы «Всадника без головы». Их и англичане не очень любили. Но это в середине XIX века. А как обстояли дела в начале XVIII? Для меня это точно был тёмный лес. Старый, да, у него за спиной историческое образование, он наверняка сориентируется в обстановке и нас просветит. Когда встретимся, а пока…

Я решительно рявкнул:

— На ноги встал! — и когда парень бойко вскочил, спросил: — Как зовут?

— Финиан, сэр.

— Как в рабах у французов оказались?

Парень опустил голову и выдохнул:

— Попали в плен. Посчитали мятежниками, сэр.

— А двоих за что повесили?

— Капитану показалось, что у них слишком дерзкий взгляд, сэр.

Слишком дерзкий взгляд. Я про себя ухмыльнулся. А какой взгляд должен быть у мятежников? Разумеется, дерзкий. Умрём, но не сдадимся.

— Моряк? — спросил я, разглядывая его странную одежду, чем-то похожую на лохмотья каторжников из старых французских фильмов.

— Да, сэр, с четырнадцати лет на корабле.

Я оглядел группу, столпившуюся у трапа.

— Кащей, — произнёс я на русском, — подтолкни их, чего встали? — и когда Виктор прикрикнул, и французы стали живее спускаться в шлюпку, спросил ирландца: — И где твои друзья?

— Мы были заперты в трюме, сэр, они сейчас поднимутся. Мы слышали, как кто-то сказал, что судно захвачено и нужно его покинуть. Вы англичане?

— Нет, мы не англичане.

Брови Финиана поползли вверх.

— Голландцы?

— Нет, не голландцы, — ответил я и, чтобы прекратить вопросы, добавил: — Мы это потом обсудим, главное, что французы на данный момент наш общий враг, а значит, мы союзники. Правильно?

— Так точно, сэр.

Я мельком глянул вокруг. Восемь человек плыли в лодке, которая резво рассекала лёгкую рябь, и шестеро вместе с графом стояли у борта, глядя на ирландца, испепеляя Финиана взглядом. Все, кроме французского офицера. Значит, и он не разделял мнение, что белый человек может быть рабом.

Подумал, что вполне возможно, в будущем мы с ним будем друзьями, если когда-нибудь пересечёмся.

На Кащея вообще никто не смотрел. Он продолжал сидеть, придерживая мушкет, но плащ его был не застёгнут, а сзади на поясе висела здоровенная кобура, скрытая от окружающих взглядов. Это я знал, что в ней РШ-12. Крупнокалиберный револьвер, внутри которого пять штатных дозвуковых патронов калибра 12,7×55 мм, для поражения защищённых целей и живой силы противника в тяжёлых бронежилетах на дальностях до 600 метров. Самое то для начала XVIII века. Если, не дай Бог, кто-то из лягушатников пожелал бы играть в героя, то Кащей без зазрения совести влепил бы ему из своего слонобоя пулю в переносицу, пытаясь создать, вопреки желаниям создателя, третий глаз. Вот только вряд ли. От головы ничего не останется после выстрела с четырёх метров. Зрелище не для слабонервных, а уж тем более не для людей средневековья. Я вообще не хотел больше применять огнестрел, поэтому убрал и второй пистолет в кобуру и стоял со шпагой в руках. Народ тут такой, что пестик Кащея и за оружие не посчитают, пока он его не применит, а шпага для них — явная угроза. Но косились в мою сторону, вероятнее всего, не только из-за шпаги. Помнили нечто фантастическое.

Особенно мне взгляд толстяка не нравился. Он ведь на самом деле человек военный и, наверняка, имел армейский чин. Стоял, размышлял о своей судьбе. От шока уже отошёл и теперь соображал, что будет говорить вышестоящему начальству. Каким образом двое людей захватили его судно и ссадили всех на берег. Как вообще такое могло произойти. Двадцать восемь человек вместе с капитаном. По сути, уподобляясь сегодняшнему времени, могли массой задавить, по его понятию. Не объяснить это членораздельно. Да и ни один из них этого не сделает. Возможно, потому взгляд у него был уже не просто злобный, а свирепый.

Из люка один за другим выбрались последние двое, видимо, те самые ирландцы. А глядя на реакцию Финиана, так оно и было. Ошарашенно озирались, пытаясь осознать происходящее.

— Антэн, Бернард, мы спасены! — закричал Финиан и бросился к ним.

— Бернард, — внезапно произнёс капитан, — спускайся немедленно в пирогу. Эти двое висельников тебе не друзья. Вспомни, твоя жена Дэрин в форте и что она тебе говорила на берегу. И какую клятву ты ей давал. Если ты не вернёшься, я даже представить себе не могу, что будет с ней.

Мужчина, лет сорока, поднял голову, и на его лице отразилась жгучая боль. Понятно, у молодых ребят Антэна и Финиана за душой ничего нет. Вольны, как ветер, а тут в заложниках жена.

Он сделал несколько шагов и остановился перед капитаном.

— Вы ведь не сделаете этого, сэр, — она чем провинилась перед вами?

Краем уха услышал, как вернувшаяся пирога стукнулась об борт, бросил взгляд на Кащея и по его виду понял: что-то сейчас может произойти. Не ошибся Виктор. Капитан внезапно сделал молниеносное движение, и, в принципе, если бы я не ждал подвоха, у него могло получиться. С моей точки зрения, весьма глупо, но он на своём месте. Что просвещённый европеец, коим он меня считает, сделает? Да ничего, раз уж решили отпустить всех. А Бернард — раб. А раб он и есть раб. Никто не будет никого наказывать за смерть раба. Он ведь вроде как имущество. Ну, разбили чайный сервиз, и что с того? Попереживают немного и ладно. Ведь, по сути, я как европеец сам не против рабства и потому и слова не скажу. Вот и ошибся капитан.

А вообще молодец, для своей фигуры резвенько дёрнулся. Если бы тут стояли бравые парни из восемнадцатого века, он вполне мог рассчитывать на успех, но не против пришельцев из будущего. Правда, ждал нападения я на себя, и потому упустил одно мгновение, а в следующую секунду шпага взмыла вверх, и англичанин буквально сам насадил своё горло на остриё клинка. Глухо звякнул об дощатый пол палубы кинжал, которым капитан почти достал ирландца. Умудрился всё-таки спрятать в складках одежды. И замерли оба напротив друг друга — капитан и Бернард, оба молчаливо, но с ужасом в глазах. Потом в горле капитана громко заклокотало, и он стал опрокидываться через борт, рядом с которым стоял. Словно в замедленной съёмке. Я успел вытереть остриё шпаги об костюм мертвеца дважды, прежде чем он так же медленно исчез за кормой. Раздался негромкий всплеск, кто-то вскрикнул, и стоящие невдалеке французы вдруг разом ринулись в сторону шлюпки, отталкивая друг друга. Наверное, только сейчас до них дошло, что церемониться с ними никто не собирался. Либо на берег, либо, как капитан, с перерезанным горлом на корм рыбам. Один, самый нетерпеливый, спрыгнул с борта в воду и вполне сносным кролем поплыл. Ну а что? Всего-то сотня метров. Зато подальше от злобных карликов.

Только граф никуда не торопился, поджал нижнюю губу, сделал, как мне показалось, одобряющий кивок и самым последним полез в лодку.

На горле Бернарда выступила капелька крови. Успел-таки достать его капитан. Я сам не понял, почему не рванулся вперёд, а просто выставил руку со шпагой, ведь мог не успеть. Хорошо обошлось.

Кащей подошёл ближе, глянул за борт и, ухмыльнувшись, сказал:

— Он не любил синематограф и мы рассмеялись.

Бернард опустился на колени, сложил руки над головой и громко запричитал. Лишь по его движениям можно было догадаться, что он молится, произнося слова то ли благодарности, то ли прося помочь любимой жене.

Финиан несколько раз растерянно оглянулся, словно кого-то разыскивая, потом, подойдя ко мне ближе, спросил:

— Сэр, простите мне моё недоумение, но где ваша команда?

— Какая команда? — переспросил я, не понимая, о чём это он.

— Но, сэр, вы захватили французский шлюп, а я вижу только вас двоих. А где остальные ваши люди?

Ну да, ему и в голову не могло прийти, что захват произвели два человека. На борту лоханки французов было гораздо больше.

Я развернулся и указал на наше судёнышко, на палубе которого маячили три женские фигурки. Видимо, уже отмолили у Боженьки наше прощение и потому стояли на ногах.

— Вот и остальные, — и, усмехаясь про себя, посмотрел на остолбеневшего ирландца.

— Но, сэр, вы вдвоём захватили судно, — вскричал Финиан, — но это невозможно!

— Вы не против, мы это обсудим потом, — спросил я, убирая шпагу в ножны, — а сейчас помогите дамам подняться на борт и принимайте командование. Нужно взять на буксир наше маленькое судно и как можно быстрее добраться до красных скал, знаете где это?

Финиан, всё ещё круглыми от удивления глазами, бойко отозвался:

— Да, сэр. Разумеется.

— Вот и отлично, — проговорил я, радуясь, что ирландец, хоть и продолжает находиться в прострации от непонимания происшедшего, команду воспринял вполне адекватно, — сколько времени понадобится, чтобы туда добраться?

Финиан повертел головой и неуверенно проговорил:

— Если ветер не изменится, то к полуночи должны будем бросить якорь совсем рядом, сэр. Но обычно из-за гряды бьёт постоянно встречный ветер, поэтому можем добраться только на рассвете, если Божья милость и удача не покинут нас.

— На рассвете, так на рассвете, — покладисто согласился я. На маленьком шлюпе рассчитывали вообще добраться к полудню. Возможно, из-за того, что не подумали про божью помощь.

Ну а что? Это в XXI веке он плюнул на свои обязанности, глядя на бардак на земле, а в XVIII глядишь и помогает.

Услышав мой голос, Дарс выдохнул облегчённо:

— Наконец-то. У вас всё в порядке? Что так долго?

— Более-менее, — ответил я.

— Далеко от нас?

— А чёрт его знает, — я машинально пожал плечами, хотя Дарс и не мог этого видеть. — Должны быть где-то рядом. Запусти ракету.

— Какую ракету, Док? Ты в своём уме? Сразу обозначить, где мы находимся?

— Дарс, запускай, а то проскочим мимо. Мы тут транспортом обзавелись, небольшой яхточкой. И поверь, даже если кто и увидит, нам от этого будет и не холодно, и не жарко. Объясню при встрече.

Пауза продлилась секунд десять.

— Ладно, Док, надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Даже боюсь спрашивать, у кого вы яхту отжали. Надеюсь, не сильно обидели? Сейчас запущу.

И спустя минуту впереди по курсу, в небе рассыпалась гирлянда.

— Вижу, — сообщил я в рацию. — Километров десять будет. — И, повернувшись к ирландцам, сказал: — Нам прямо на эти огни.

Они меня явно не услышали. Финиан обернулся к своим соратникам и громко воскликнул:

— Антэн, Бернард! Это божественное проявление! Помолимся ему за то, что путь указывает в кромешной тьме! — И они дружно опустились на колени.

Хорошо, что у штурвала стоял Кащей, а ирландцы успели закрепить паруса после того, как судно легло на новый галс, а то с их постоянным желанием помолиться вообще неизвестно куда в темноте могли вылететь. Хотя ночь выдалась безоблачной, звёздами было усыпано всё небо, и лунная дорожка упиралась в чёрный берег, но рисковать не хотелось. К тому же, как и предупреждал Финиан, едва мы вынырнули из-за гряды, как появился встречный ветер, и судну пришлось двигаться галсами.

Порадовался, что женщины спят в небольшой каюте, которая оказалась на этом шлюпе, и не видели огни ракетницы.

Но и удивило. Шутихи, фейерверки существовали уже в девятом веке, а Пётр I, помнится, вообще устраивал целые представления в небе, а для ирландцев это нечто божественное.

— Финиан, — прервал я их, а то уже начали что-то бормотать себе под нос, — это не Бог. Он тут ни при чём. Наши друзья подали сигнал. Вот прямо на эти огни нам и нужно идти, они нас там ждут.

— Ваши друзья подали такой сигнал? — В голосе ирландца было столько же удивления, как у ребёнка, который впервые увидел говорящую куклу, так что я едва не расхохотался.

— Вы что, никогда не видели фейерверков? В Лондоне их постоянно устраивают на разные праздники по случаю каких-либо торжеств, балов и прочего.

Знать этого, разумеется, я не мог, но предположил, что король, каким бы скрягой не был, фейерверки обязательно должен был устраивать перед дворцом на потеху публики.

Они изумлённо переглянулись, и Бернард сказал:

— Мы никогда не были в Лондоне, сэр, и ничего такого не видели. А у нас на празднества только шествия с факелами были.

— Ещё увидите, — пообещал я, — а сейчас давайте держим курс прямо на огни.

— Шлюп движется в этом направлении, — заверил меня Бернард.

— Очень хорошо, что движется, но давайте будем молиться не чтобы нормально добраться, а помолимся за то, что нормально добрались, когда будем на месте. А сейчас будете внимательнее следить за курсом.

— Есть, сэр, — тут же откликнулся Финиан и шагнул к штурвалу.

Ну хоть никто спорить не стал, и на том спасибо.

Едва начало светать, попросил Дарса выплюнуть ещё одну ракету, и, как оказалось, весьма вовремя. Ещё немного, и мы бы проскочили мимо нашей стоянки.

— Но сэр, — удивлённо произнёс Бернард, глядя в небо, — мы ещё не добрались до красных скал. Нам ещё не меньше часа идти, если ветер не переменится.

— Да хоть зелёные! — гаркнул я. — Немедленно разворачивайте судно к берегу. Нам сюда, — и я указал направление.

Они втроём уставились на берег словно о чём-то размышляя, после чего стали переглядываться.

— Мы не сможем подойти близко к берегу, — покачал головой Бернард. — Смотрите, кругом буруны, это значит, имеются подводные камни. Шлюп тяжёлый, у него осадка около четырёх футов. Нам придётся бросить якорь не менее чем в кабельтове.

Я глянул на Кащея, но он только пожал плечами, выдавив на лбу пару морщин.

— Мы не морские волки, Бернард. Это сколько до берега примерно в сухопутном варианте?

— Чуть больше, чем 500 футов, сэр.

Да уж. Я поскрёб затылок, прикидывая, что делать в этом случае. На шлюпке, конечно, свободно доберёмся до берега и обратно, а вот что делать с ящиками? Перевозить по одному? Или грузить оружие валом, разбирая тару на берегу? Но, других вариантов всё равно не было.

— Кидайте якорь, где вам удобно, — согласился я, — но постарайтесь как можно ближе к берегу.

Они синхронно кивнули, и Бернард с Антэном стали убирать один парус. И так как за штурвалом стоял Финиан, мы с Кащеем устроились на двух ящиках на корме, чтобы не мешать морякам.

— Почти 200 метров, — сказал Кащей. — Хорошо, если за день управимся плавать на этой лодочке.

— А у нас есть выбор? — я усмехнулся. — Ещё неизвестно, как этот шлюп в заливе у форта к берегу подойдёт. Какая там глубина?

Я замолчал, мы переглянулись друг с другом, и, словно обоим пришла в голову одна и та же мысль, обернулись назад. Наш маленький шлюп болтался приблизительно в 50 метрах на длинной верёвке.

— А ведь это мысль, — сказал Кащей.

Я подождал, пока ирландцы сбросят в воду болванку, которая заменяла якорь, подтянут канат и, подозвав Финиана, спросил:

— А на малом шлюпе мы можем подойти к берегу?

— На малом шлюпе? — переспросил Финиан. — На малом шлюпе да. Он узкий и поместится между бурунами. Если ветер сильнее не поднимется, тогда придётся ждать. Только зачем, если есть пирога? На ней гораздо удобнее.

Я скривился, представив, насколько это удобнее, и отрицательно покачал головой.

— Подтягивайте шлюп, на нём пойдём к берегу.

В этот момент рация зашипела голосом Старого:

— И это корыто ты назвал яхтой? Где вы раскопали эту рухлядь, отняли у бомжей?

— Ну, извини, ничего другого не нашёл. Тут, знаешь ли, нет яхт-клуба.

— А Марина с Шаманом где? — поинтересовался Дарс.

— Всё в порядке, сейчас высадимся и доложу.

— Сейчас они высадятся, — рассмеялся Старый. — Да вы эти двести метров два часа преодолевать будете!

— Может, и два часа, — согласился я, — но вы бы тоже не сидели без дела, а таскали ящики на берег, чтобы время не терять. Нам их на это самое корыто грузить придётся. Мы место более-менее отыскали. Пума с Шаманом остались его охранять.

Пауза затянулась секунд на тридцать, а потом Дарс спросил:

— Какого чёрта, Док? Что вы ещё задумали?

— Высадимся — расскажу, а вы всё же займитесь ящиками, это не шутка. И да, Старый, мы тут одного человечка привезли. Ты не кидайся на неё, это не Наташа.

— Не понял, — голос Старого прозвучал почти грозно.

— Увидишь — поймёшь. Ладно, мы тут делами занимаемся, и вы займитесь. Поговорим на берегу.

Ирландцы, пока я болтал по рации, не стали подтягивать лодку за канат, как я изначально подумал. Спустили на воду пирогу и успели не только добраться к малому шлюпу, поднять парус, но и довольно резво двигались в нашу сторону. Похоже, Финиан не врал, когда говорил, что с четырнадцати лет ходит по морям.

— Кащей, поднимай женщин, а то ребята почти управились, а они ещё спят. Ты не только разбуди, ещё и поторопи их, чтобы слишком долго не растягивали это удовольствие.

Вопреки прогнозам Старого, всего лишь через час с небольшим утлое судёнышко уткнулось мордой в песок, и я с наслаждением спрыгнул на берег. Всё ж таки я до мозга костей сухопутный товарищ, и подобное плавание мне совершенно не по нутру.

Ирландцы и женщины остались на палубе, а мы отошли на некоторое расстояние, и я вкратце обрисовал ситуацию.

— Значит, не показалось, — проговорил Поли, когда я закончил свой рассказ.

— Что не показалось? — тут же поинтересовался я.

— Да, через пару часов, как вы ушли, по дороге, по которой мы на осликах сюда притащились, проехала группа всадников, — сказал Дарс. — Мы как раз осматривались. Изначально решили, что цирк-шапито гастролирует. Два фургона, таких же, что вы с Пумой нашли. И все как один — разряженные, как клоуны. А выходит, это мы здесь лицедеи. — Дарс умолк, кинул взгляд в сторону шлюпа и спросил: «А это что за оборванцы? Поприличнее никого не нашлось?»

Пришлось кратко изложить встречу с французами.

— Ну вы и накуралесили! Так, чего доброго, можно и историю пустить по другому пути, и неизвестно, как лучше будет.

— Ну, извини, — я театрально развёл руки, — как-то не было желания свою голову класть на рельсы.

— Я не в том смысле, — отмахнулся Дарс, — просто прикидываю, что нам предстоит тут делать и сколько народу отправить на тот свет. Оружие уже засветил, и, стало быть, тех, кого вы высадили на берег, к своим доберутся.

— И даже очень быстро, — поддакнул Старый. — Если сейчас действительно 1704 год, то озёра под протекторатом Франции, и лягушатников здесь как собак нерезаных. Они с англичанами два года уже махаются. И индейцев, которые примкнули к ним, не мало. Они по всему побережью фортов понатыкали, а тот, куда вас занесло, вероятнее всего, англосаксы отбили. Так что нам грузиться и лететь на всех парах нужно. Французы просто так это не оставят. — Он замолчал, уставившись в какую-то точку за моей спиной. Несколько раз моргнул и удивлённо произнёс: — Наташа⁈

— Стой, Старый! — я едва успел перехватить его за руку. — Я же тебе сказал. Очень похожа. Но эта дама местного разлива и на сегодняшний день числится поварихой у барона. Вдова. Зовут Кристина. И две дочки взрослые. Старшая — Грейс, и младшая — Камила.

Я оглянулся на судно. Вопреки моему приказу сидеть и не отсвечивать, и Кристина, и обе девчонки стояли рядом с ирландцами и глазели на нас.

— Поварихи, говоришь? — задумчиво проговорил Дарс. — А давай-ка их сюда. Мы тут вчера вечером оленя у водопоя зацепили. Разделать-то разделали, но готовку решили на утро перенести. Вот пусть и занимаются по профилю. А бомжей этих давай запрягать к тасканию ящиков. Раз уж они теперь вроде как твои слуги, — и в конце добавил с сарказмом, — господин граф какой-то. Даже фамилию свою не запомнил. Как же так, Док?

И все дружно расхохотались.

Управились до обеда благодаря тому, что ящики таскали под гору. Вот если бы наоборот, реально упыхались, а шлюп стал выглядеть как цыганская кибитка.

Старый, проходя мимо Кристины, каждый раз хмурил брови и шею выворачивал на 180 градусов, с удивлением выговаривая:

— Как две капли воды! А я и не знал, что у моей Наталки английские корни. Ну надо же! Вот удивится, когда я ей это расскажу.

Он единственный из нас, кто был твёрдо убеждён, что попадание в начало XVIII века — дело временное и не далее как через пару дней, максимум неделю-другую, нам удастся открыть портал в обратном направлении.

Кристина, вероятно, решила, что взгляды Старого — не что иное, как внезапно вспыхнувшая любовь к её персоне, и всячески поощряла их. Строила глазки и обаятельно улыбалась.

Завтрак совместили с обедом здесь же, на берегу. Всю пустую тару наполнили водой и отчалили.

Правда, ещё около двух часов дрейфовали, пока Старый с ирландцами модернизировал мачту на малом шлюпе, оснастив её косым парусом. Добавил на нос бушприт и подвесил на него кусок ткани, найденной в трюме.

Согласились на предложение Старого только по одной причине: он пообещал, что эта маленькая посудина будет бегать быстрее всех на озере.

Мы тоже не сидели сложа руки. Перетаскали две трети ящиков на большой шлюп и достали пару убойных пушечек на случай, если кому-нибудь вновь придёт в голову поинтересоваться нашим направлением.

Со Старым на переделанном судне остались я и Поли, да напросилась Кристина, уверяя, что негоже быть кораблю без повара. И Старый, смущаясь как юноша, согласился. Все остальные разместились на большом шлюпе, и мы понеслись к форту. Образно, конечно. Пять-шесть узлов в час — это ни о чём.

Смогли воочию убедиться, что модернизированное судно стало гораздо проще в управлении и, конечно, резвее. Оставило большой шлюп далеко позади, и это при попутном ветре. При встречном, Старый пообещал полностью оторваться.

Солнце уже клонилось к закату, когда я стал раскисать. Сказалась бессонная ночь. Поэтому, поужинав, устроился на одном из ящиков и, подложив под голову куртку, отключился.

Разбудил меня Поли, сообщив, что мы, вероятно, уже рядом, и, приложив палец к губам, предложил прислушаться.

— Канонада, — сон выветрился мгновенно. — С ребятами связывались? Что там у них?

— Только донеслось, — сказал Поли. — Поднимайся. Второе судно отстало километров на пять, так что ориентируй.

Старый стоял у штурвала в шлеме Шамана, вытянув шею и прислушиваясь к отдалённым выстрелам. Увидев, что я подскочил, сунул мне ПНВ и достал рацию.

— Пума, ответь, меня слышно?

— Старый! — раздался радостный голос Марины. — Кто бы мне сказал, что я буду счастлива услышать твой противный, скрипучий голос! Надеюсь, вы уже очень близко, потому как у нас всех боеприпасов полрожка. Только для того, чтобы качественно застрелиться.

— Твою ж мать, — выругался Старый. — Это кто вас так прижал, да ещё в таком количестве?

— Лягушатники, — отозвалась Марина. — От синих мундиров аж в глазах рябит, и прут словно бессмертные.

— Док, — Старый перевёл взгляд на меня. — Места узнаёшь?

— Чуть правее протока в залив, — подтвердил я, различив вдали холм, на котором стоял форт. — Тебе бы лучше определиться, как туда проскочить, не снижая скорость.

— Пума, держись, мы уже на подходе, — сообщил Старый и, забрав у меня шлем, спросил: — Пролив сразу за деревьями?

— Да, — подтвердил я. — Как проскочим его, он короткий, метров пятьдесят. Слева увидишь высокий забор. Там вторые ворота, вот нам прямо на них.

— Понял, — ответил Старый. — Кристина, садись за ящики, как показывал, и крепко держись. Поли, отвязывай мачту, отпустим её сильнее, чтобы не терять скорость.

— А не перевернёмся? — обеспокоенно спросил я, когда наше судно накренилось на правый борт, чуть ли не черпая воду.

— Да что ему будет, это нормально. Ты главное штурвал крепко держи и сам за борт не вылети, — хохотнул Старый, повиснув над водой.

— У этого кораблика киля нет, — на всякий случай напомнил я, но никто мне не ответил.

Шлюп сделал крутой вираж, однако пролив оставался гораздо левее.

— Поли, держи крепко, — закричал Старый и, оттолкнув меня в сторону, закрутил штурвал.

Маленькое судёнышко накренилось, черпануло бортом воду, и Поли на какое-то мгновение оказался в озере. Донёсся его мат. Громко закричала Кристина из-за ящиков.

Всё ж таки каким расчётливым оказался Старый! Заставил закрепить груз на палубе намертво, а иначе имели бы все шансы оказаться в воде. Но это продлилось не более мгновения: шлюп выпрямился и идеально пошёл по протоке.

У меня создалось впечатление, что Старый забыл, где мы находимся, и наше судёнышко на всём ходу врежется в берег со всеми последствиями. Однако, как ни странно, шлюп, сделав поворот в сторону ворот форта, резво замедлил ход.

Слаженно у ребят получилось. Поли закрепил мачту на корме, а Старый почти мгновенно обвалил парус, хотя это уже не требовалось. В заливе ветра почти не было.

Пока судно наползало на берег, Старый поставил у борта небольшую сумку и кивнул мне на неё.

— Магазины для «Пумы» и «Шамана». Ты знаешь, где они, так что летишь без остановки, а мы будем прикрывать, если что.

Вот как, пока я спал, ребята постарались. Ответить не успел. Из-за ящиков выбралась Кристина, мокрая с ног до головы. Всё-таки ей нужно было на корме место подобрать, а не спереди. Но кто знал, что Старый устроит регату?

По мне так, имели все шансы или перевернуться, или развалиться. Шлюп явно не был предназначен для такой скорости, все его переборки натужно скрипели на разворотах, и я реально опасался, что до берега придётся добираться вплавь.

Не обратив на состояние женщины никакого внимания, Старый сказал:

— Кристина, остаёшься на палубе и ждёшь прихода второго шлюпа. С места никуда, — и на всякий случай уточнил, заметив, что она явно не в адеквате, — поняла?

Не дождавшись ответа, он потряс её за плечи и повторил свой вопрос.

В этот раз Кристина поняла, что от неё требуется, и интенсивно закивала, но Старого такой ответ явно не удовлетворил.

— Повтори, — приказал он и лишь после того, как женщина произнесла его слова почти слово в слово, отпустил её. И так как мы уже почти достигли берега, сиганул с борта в озеро.

Воды было едва по щиколотку, поэтому мы с Поли последовали его примеру и через минуту уже были у задних ворот.

Остановились, соображая, в каком месте лучше перемахнуть через забор, но внезапно одна створка начала распахиваться, и я увидел купца со своей берданкой.

— Сэр Джейкоб, очень вовремя, — похвалил я его. — Идите на шлюп и охраняйте Кристину, — и, закинув сумку на плечо, побежал вдоль забора на звук выстрелов.

Начинало светать, и я, едва добравшись до места, где отстреливались от индейцев, сразу увидел и Шамана, и Марину, которые стояли за постройками напротив ворот, хотя назвать их воротами в данный момент было невозможно. Одной створки не было вообще, а от второй осталось несколько бревен, свисавших абы как.

А на территории лежало полтора десятка людей в синих мундирах.

Увидев меня, Марина радостно улыбнулась, и я, скинув сумку на землю, расстегнул молнию.

— Мальчики и девочки, — сказал я, улыбаясь в ответ, — подарки от Деда Мороза. Разбираем.

Шаман тут же переметнулся на нашу сторону и принялся распихивать магазины по карманам разгрузки. В каждом всего по двадцать патронов, так что он сразу десяток утащил, а один, вставив в винтовку, двумя очередями опустошил, направив ствол в сторону проёма, который теперь зиял вместо ворот.

С другой стороны постройки Старый и Поли тоже открыли огонь. Бухнула граната.

— Старый, — тут же заорал Шаман, — отставить гранаты! Там пороха до ядреной матери. Взлетим все на воздух!

Услышали, не услышали, но бухать перестало, и только трескотня винтовок продолжила нарушать тишину.

— Готовы? — спросил Шаман. — Выдвигаемся. Тут их немного, выдавим за пределы форта, и тогда дальше прикидывать будем.

И мы, рассредоточившись, выскочили на открытое место.

Немного — это около двух десятков врагов, которые дружно колотили шомполами, загоняя в стволы пули. Завалили их секунд за пять, и Марина, на ходу меняя магазин (а у её «Бизона» он, как никак, на сорок пять патронов), перепрыгивая через ступеньку, поднялась к пушкам и тут же, прильнув к брустверу, стала поливать свинцом кого-то, находящегося внизу, у стен форта.

Шаман, спрятавшись за тем, что осталось от ворот, короткими очередями стал лупить в невидимого мной противника.

Недолго думая, я поднялся вслед за Пумой и, глянув вниз, едва не присвистнул.

Приблизительно в километре находилось по меньшей мере несколько тысяч людей. В основной своей массе это были солдаты, облаченные в синие мундиры, но чуть поодаль стояла большая группа индейцев. Так определил, потому как совершенно точно помнил: ни в одной книге Фенимора Купера, а я их в своё время много прочитал, европейцы голыми не бегали по Новому Свету.

Весь склон перед фортом был усыпан телами, вперемешку французами и индейцами, причём большей частью живыми. Они негромко подвывали, а некоторые пытались ползти к лесу.

И не меньше пяти десятков людей сбегали вниз.

Внезапно шеренга французов утонула в дыму. Не успел я сообразить, в чём дело, как Марина, поддев меня под колено, опрокинула на землю.

— Куда высунулся? — зашипела она мне в лицо. — А в следующую секунду по забору, будто молотками, заколотили.

— Ни хрена себе, — отозвался я, когда стук закончился. — Чем это они? Шрапнелью?

— Из мушкетов, — Марина не успела договорить, как стук повторился. — До них 1200 метров. Встали в несколько рядов и бьют по стенам, как с пулемёта. Пристрелялись. И под прикрытием града бегут в нападение. Ещё пушечка на противоположном склоне стоит. Колотят из неё по воротам. Видел, что от них осталось? Так что вы более чем вовремя.

— Из своих допотопных берданок?

Собственно, меня это удивило. Никогда не интересовался старинными ружьями, но в памяти сидело, что стреляли из них не далее чем на двести метров. А тут 1200.

— Убойная сила два километра, — усмехнулась Марина.

— Ого, — протянул я. — Неожиданно. С нашим стрелковым их не выгнать.

Я приподнялся и сел рядом с Пумой.

— Не выгнать, — согласилась Марина. — Но вы ведь привезли оружие? Где Дарс?

— Мы их немного обогнали, они на другом судне, но и у нас вроде пару ящиков с тубусами были.

— И чего сидишь? — спросила Марина. — Волоки, сколько унести сможешь.

— Понял, — согласился я.

— Только пригнись, пока не спустишься вниз.

Я кивнул и собрался подняться, но в этот момент, совершенно не прячась от пуль, по ступенькам поднялся Шаман. Остановился около нас и потянулся.

Мы с Мариной синхронно глянули через бруствер, вытянув шеи, и тоже поднялись на ноги.

Со стороны французов скакали четверо всадников, а в руках у одного из них на длинной палке развевалось белое знамя.

— Никак парламентеры пожаловали опять, — сказала Марина, вглядываясь в гостей. — И никак опять в том же составе. Любопытно, что в этот раз нам предложат?

— А что в прошлый раз предложили? — спросил я.

— Сдаться и пообещали, что в этом случае никто не пострадает, — Марина усмехнулась. — Вероятно, это они себя имели в виду.

Всадники остановились в нескольких метрах от забора и задрали головы, разглядывая нас. Один из них снял с головы шляпу с пером и сделал вид, что кланяется:

— Герцогиня Эдинбургская, — в его голосе прозвучала небольшая насмешка. — Очень рад, что с вами ничего тривиального не произошло. Было бы весьма прискорбно узнать о несчастье, которое вас могло постигнуть.

— Не дождетесь, граф, простите, забыла ваше имя. Что вам в этот раз понадобилось узнать? Если то же самое, можете уезжать. Только организуйте бригады, и пусть они соберут тела. Многие из них ещё живы.

— Как раз об этом хотел с вами поговорить. Чтобы вы соблюли небольшое перемирие, пока мы окажем помощь раненым. А потом я с удовольствием продолжу наш разговор, и, поверьте, мне есть что вам предложить.

— Отлично, — Марина сделала неопределённый жест рукой, — собирайте. Только не забудьте заслать пару солдат сюда. Здесь, на территории, их тоже хватает.

— Всенепременно, — он снова взмахнул шляпой, и они, развернувшись, неспешно двинулись вниз.

— А что не галопом? — усмехнулся Шаман, — тут как раз склон подходящий.

— Странный народ наши предки, — задумчиво проговорила Марина, — идут на убой как бычки. И оружие наше их не пугает, прут как Гитлер на Москву. Вообще не думают о смерти. Помолились и вперёд.

Снизу по ступенькам поднялись Старый и Поли, каждый с двумя тубусами за плечами.

— Что они хотели? — поинтересовался Поли, снимая рюкзак вслед за Старым, — а то мы решили, что без более серьёзного аргумента они не отстанут.

Так вот куда они пропали. Оценили расстояние, с которого по нам лупят, и сбегали до шлюпа. Если шмелями врезать по толпе, на этом война в самом деле могла закончиться.

— Временное перемирие, — сказала Марина.

— Зачем? — удивился Старый, — сейчас шлёпнем по колонне и закончим на этом.

— А трупы кто будет убирать? — не согласилась Марина, — их не меньше сотни, да ещё раненых полно. Нет уж. Пусть этих уволокут, и послушаем, что они ещё нам предложат. Тогда и решим. И где Дарс?

— Уже в заливе, — ответил Поли, — скоро будут. А эти, — он кивнул на французов, — давно подгребли?

— Вчера вечером, — сказал Шаман, — сначала нам ультиматум выставили. Пума их, разумеется, послала. Они даже не обиделись. Встали в коробочку и пошли строем, как на параде, а мы их с пушки пуганули. Вот они и расположились на противоположном склоне. Деревья пилили, вкапывали столбы. Сначала было непонятно, что делают, но под самый вечер устроили артобстрел, пока не добились того, чтобы мушкеты били по забору и выше. А пушкой своей пару раз по воротам дали. Хорошая у них пушка, эти до них не добивают. Когда наступила ночь, они прекратили пальбу, костры разожгли, готовили еду, хохотали. А под утро устроили новый артобстрел и под его прикрытием кинули пехоту. Я даже пожалел, что вчера, когда они строем двигались, не покрошил их как следует. Сегодня они другую тактику применили. Разрозненно двигались засранцы. Звёзды, луна хорошо освещали территорию, и мы их прекрасно видели, но на нашу стрельбу они вообще не обращали внимания. Особенно индейцы. Вот кто совсем безбашенный! Чтобы их удержать, весь боезапас извели. Но я как чувствовал, что вы уже рядом, — и он поднял палец вверх.

Мы только озабоченно переглядывались, слушая Шамана. В основной своей массе у нас было оружие для ближнего боя. Имелось пару убойных пулемётов в ящиках, вот только патронов к ним не так чтобы много. Не предполагалась затяжная война, вот и не озаботились. Сделать переворот на Ближнем Востоке, или в Центральной Америке, или в Африке — это да. Но не сидеть в окопах, обороняясь от превосходящих сил противника, который не будет жалеть людской ресурс.

Тут следовало придумать новую тактику. Чтобы нас не только уважали из-за мощи нашего оружия и обходили за десять вёрст, эдак надолго нас не хватит. Нужно было думать и о хлебе насущном.

— Залезли же в дерьмо, — высказал Старый общую мысль, — и надо полагать, что с французами у нас дружба закончилась, даже не начавшись. Остались англичане, но я их нутром не перевариваю. Голландцы далеко, и остаются только индейцы, а они ещё те предатели. Словом, место, где мы высадились, откровенно говоря, пованивает неприятностями, с какой стороны ни глянь.

— А куда бы ты предложил перебазироваться? — поинтересовалась Марина. — В условиях реального времени?

— В условиях реального времени, — усмехнулся Старый, — нет нормального места.

— А что у нас в России? — спросил Поли.

— А что в России, — махнул рукой Старый, — Пётр I начал строить на болоте Питер, гоняет шведов в хвост и в гриву и совершенно не уверен, что отнесётся к нам лояльно. Да и вообще. Нечего нам тут делать. Нужно найти портал и возвращаться домой.

— Хорошая идея, — согласился Шаман, — ещё бы знать, где его искать.

— Там же, где провалились, а то отклонились километров на восемьдесят. Так недолго и навсегда здесь остаться.

— И что ты предлагаешь? — спросил Поли, — вернуться на поляну?

— На поляне нет защиты, — возразил Шаман, — не будем же мы строительством крепости заниматься. У нас для этого ни людей, ни ресурсов. Таджиков здесь не найдешь. Да и у пещеры место не совсем подходящее. Здесь, с точки зрения безопасности, лучше всего. А теперь, когда мы снова вместе, благодаря оружию сможем отгородиться от всех.

— А дальше? — спросил Старый, — дальше что? Через год, через два? Так и зависнем в этом нигде?

Никто не ответил. Да и что можно было вот так сходу придумать.

— Дарс, — сказал Поли и помахал рукой.

Мы оглянулись. Дарс как раз вышел из-за постройки и, увидев нас, направился к лестнице, обходя трупы французов и покачивая головой.

Поднявшись наверх, он поздоровался с Пумой и Шаманом, глянул на поле битвы и спросил:

— Французы, значит, договориться не получилось? А это что за команда выдвинулась к нам?

— Небольшое перемирие, чтобы собрали раненых и… — Шаман оборвал себя на полуслове.

— Да? — с ехидцей спросил Дарс, — похоронная команда?

Действительно, за кого угодно можно было принять, но только не за бюро ритуальных услуг.

Выдвинулось вперёд человек триста. Носилок ни у кого не было, зато каждый держал в руках мушкет.

— Да они нас за дураков держат, — возмутился Шаман, — хотят под видом перемирия преодолеть подъём и спокойно войти в форт. Да ещё такой толпой. Инвалиды ума!

— Я думаю, — сказала Марина, — что они это задумали сделать одновременно. А сигналом будет тот момент, когда они окажутся на территории. Типа, врасплох нас взять.

— Одновременно с чем? — спросил Дарс.

— Они снизу бьют толпой мушкетов, — пояснил Шаман, — аккурат поверх бруствера. Не высунешься — запросто башку отстрелить могут.

— Да, — согласился Дарс, рассматривая в бинокль позиции французов, — и похоже, они к этому готовы. Док, Шаман, Пума. Давайте вниз и, если что, встретите дорогих гостей шквальным огнём. Поли, сходи ещё за шмелём, чтобы был в запасе. А мы со Старым, если что, угостим их медком.

— А где Кащей? — спросил Старый, — может, ему по рации сообщить?

— Охраняет он наш арсенал, а то ваш купчиха уже по ящикам полез шариться. Заметил нас и не знал, куда деваться.

— Любопытство торгаша, — отмахнулся Шаман, — он из всех оставшихся здесь самый адекватный.

— И самый любопытный, — добавил Дарс, — разбежались и ждём. Когда французы окажутся в непосредственной близости, дам вызов по рации. Начали.

Я, Шаман и Марина заняли места в пятидесяти шагах от проёма, так что вся группа, которая могла ворваться в форт, мгновенно оказалась бы под перекрёстным огнём. Поли побежал к дальним воротам, а вот что делали Старый и Дарс, мне видно не было. Но, вероятнее всего, тоже нашли себе великолепные места в зрительном зале. И время потянулось медленно, как в детстве. Всегда удивляло это, но сидеть, ждать, не дышать было крепко вбито годами тренировок.

Почему-то пришла в голову Настюха, всего три месяца назад обосновавшаяся на моей территории. Подумал, что я вовремя её прописал к себе, как чувствовал. А иначе турнули бы, выяснив, что главный квартиросъёмщик канул в неизвестность, а прекрасную жилплощадь на Тверской занимает какая-то самозванка. А так — дуля им.

Прикинул, сколько времени будет ждать Настёна и надеяться на моё возвращение. Она ведь даже понятия не имела, кто я и в какой структуре работаю. Однажды спросила, но я отнекался, заявив, что работа связана с компьютерами и новыми технологиями. Оттого и командировки бывают внезапными и частыми.

Вдруг вспомнил, какой радостной и возбуждённой она примчалась в тот вечер, когда я собирался в путь. Что-то хотела сообщить, но я сказал: «Сделаешь это потом. Когда приеду». Настя расстроилась, но кивнула и попросила вернуться как можно скорее.

«Я очень скучаю», — это были её последние слова, а в уголках глаз появились слезинки.

Я ободряюще обнял, поцеловал и ушёл.

«Внимание, — рация заговорила голосом Дарса, прерывая мои мысли, — у них в стане нешуточное оживление пошло, а ребятушки из похоронной команды прямиком топают к бывшим воротам. Пятьдесят метров осталось. Приготовиться».

Мимо прошёл Поли, таща четыре тубуса на горбу и полез по ступенькам вверх.

«Двадцать метров», — сказал Дарс.

«Ну вот, — подумал я, — началось».

Триста человек сразу протиснуться в проём, разумеется, не могли, тем более что первые проникнувшие на территорию остановились почти на входе и начали озираться в поисках противника. Около десятка, ухватив мушкеты наперевес, стали подниматься по ступенькам, сделавшись идеальной мишенью для Шамана, который находился прямо за их спинами. Марина оглянулась на меня и показала два пальца. Я кивнул и, едва Шаман выдал первую короткую очередь, шагнул из укрытия.

Французы стояли так кучно, что даже целиться особо не требовалось. Марина начала отстрел справа, я — слева, и буквально за несколько секунд создали для атакующих преграду из тел, и толпа отхлынула.

— Док, что у вас? — спросил Дарс спустя несколько секунд.

Я щёлкнул тангентой.

— Отступили. Живых нет.

— Живые бегут вниз, — ответил Дарс, — можете подниматься.

Шаман выглянул в проём и показал кулак с оттопыренным большим пальцем, после чего начал проверять тела, чтобы не получить подарок в спину, хотя, на сколько я мог уже убедиться, притворяться мёртвыми в этом веке они ещё не умели.

Когда мы поднялись наверх, стало ясно, что в рядах врага произошло какое-то замешательство. Колона полностью расстроилась, и среди тех, кто ещё недавно устраивал артобстрел, было полно убитых и раненых. А некоторые тела продолжали полыхать огнём.

— Четыре выстрела прямо в яблочко, — сказал Старый, разглядывая противника в бинокль, — и, по ходу, на этом их оптимизм полностью исчерпался. Ваши тоже побросали ружья и мчатся вниз, как будто за ними черти гонятся. И их хорошо поубавилось. Сколько вы там их положили? — он оглянулся и вопросительно уставился на Шамана.

— Не считали, — ответила Марина, — но на территории форта живых нет.

— Ясно, — удовлетворительно хмыкнул Старый, отвернулся и добавил: — Опять к нам делегация. Только в этот раз пешком и всего двое.

— И графа среди них нет, — сказала Марина, глянув в сторону французов.

— А и не будет, — мрачно проговорил Дарс, — Поли угодил прямо в кучку разодетых франтов, которые, вероятно, представляли собой начальство. И, по ходу, никто из них не уцелел.

— Может, оно и к лучшему, — сказал Шаман, — если их никто не будет посылать в бой, на этом и закончим.

— Послушаем, что скажут, — согласился Дарс, — они потеряли треть войска, да ещё контузию получили многие. Весьма вероятно, в этот раз пойдут на настоящее перемирие.

— Похоже, у них даже офицеров не осталось, — сообщил Старый, продолжая рассматривать французов в бинокль, — у этого погоны, приблизительно, как у старшины, две полоски, хотя, может, у них это что-то другое.

Старшему было лет сорок с небольшим. На рукаве два жёлтых треугольника, правый эполет — обычный, левый — с шевроном. Так что, возможно, он и был офицером в каком-нибудь младшем чине. Бросались в глаза усы — большие, залихватски вздёрнутые вверх. Вторым был молодой парень не старше двадцати, у которого вместо эполет были зелёные погоны с двумя красными треугольниками. Он и держал древко с белым знаменем. И поди разбери, что у них за звания.

Но старший сам обозначился. Поднявшись на холм, выпрямился и, задрав голову, громко проговорил:

— Адъютант-су-офицер Полянский. Я остался самым старшим и взял на себя смелость узнать об условиях сдачи.

— Да они совсем охамели! — возмутился Шаман. — Ещё два таких нападения, и у них от войска ничего не останется. А туда же!

Я тоже обалдел от такой наглости. Совсем берега потеряли или коноплёй обкурились. Он взял на себя смелость.

— Подожди, — прервала его тираду Марина, — он совсем не выглядит победителем.

Она оперлась о бруствер, который в некоторых местах уже зиял дырами, и, вытянув руку в сторону, властным голосом заявила:

— Вот ровная площадка, видите, адъютант-су-офицер Полянский. Всё оружие сложить здесь. Собрать всех своих погибших товарищей и похоронить в лесу. Там полно полян. Восстановить ворота и выкопать столбы, которые вы зарыли. После чего можете быть свободны. Вам всё понятно?

— Я понял вас, мы подчиняемся. И я вам верю герцогиня Глостерская и Эдинбургская. Я помню что ваше слово не расходится с делом.

Парламентеры развернулись и двинулись в обратный путь.

— Они сдались? — не поверил Шаман. — А почему не развернулись и не ушли? Что за хрень?

— Сейчас так не принято, — сказал Старый. — К тому же, они, вероятно, обалдели от нашего оружия и побоялись, что мы их всех сожжём. Да и какая разница. Сдались и ладно.

— А мне нравится XVIII век, — весело произнёс Поли, — эдак мы со всеми имеем возможность договориться.

— Кроме индейцев, — сказал Дарс, и мы оглянулись, куда он указывал.

Эти точно сдаваться не собирались. Развернулись и неорганизованной толпой шагали к лесу.

— Вот от этих мы можем получить проблему, — сказал Старый, — эти умеют партизанить. Придётся выкуривать, если не сбегут самостоятельно. Надо было для острастки и им один подарочек кинуть.

— Ну да ладно, — отмахнулся Дарс, — вряд ли они после такого скоротечного боя захотят связываться. Даже своих собратьев не стали подбирать.

— Злопамятные они, — возразил Старый, — залижут раны и обязательно вернутся.

— Значит, и их уменьшим в количестве, если не дошло, — Дарс оглянулся на Поли, — давай-ка поменяй Кащея, и неплохо было бы позавтракать. А заодно и познакомиться со здешним контингентом. Вижу, лягушатники, потеряв своих начальников, вняли уму разуму, и надеюсь, ждать от них неприятностей не придётся. Тем более они верят герцогине, — он издал небольшой смешок. — Но на всякий случай пулемёт на вышку поставить нужно. И осмотреться.

Французы ушли вечером. Парни, по большей части бывшие работяги, довольно быстро сколотили новые ворота и исправили повреждения. Мы весь день держали их на прицеле, но никому из них и в голову не пришло устроить бучу. Раненых загрузили в повозки, сделав из тонких бревен вторую полку. Было у них с собой восемь штук на таких же осликах, и хватило в аккурат. Погибших, чуть больше пяти сотен, похоронили в братской могиле, а вот для индейцев выкопали отдельную яму, отказавшись соединять всех вместе. Мы и не настаивали.

Отдали им треть мушкетов, а вот пушку, порох и ядра приказали занести на территорию форта, оставив им по десять зарядов на ствол. Они и за это благодарили.

Дарс предупредил Полянского, что в следующий раз мы не будем столь великодушны, поэтому к форту дорогу лучше позабыть. Чтобы так и передали вышестоящему начальству. Мы на них нападать не собираемся, но если не внемлют, то не обессудьте.

— Вариантов у нас всё равно нет пока, — подвёл итог Дарс, когда последние французы вошли в лес и мы устроились на совет, — сунутся — получат по сопатке и оставят нас в покое. Завтра какой-нибудь сарай присмотреть нужно будет покрепче, и разгрузим ящики. И хорошая мысль прогуляться к индейцам. Дочку вождя всё-таки спасли. Что скажешь, Старый?

— Такое добро индейцы помнят. Вождь будет благодарен. Но они союзники англосаксов. Вот ежели бы мы на пару веков раньше попали — это в дырочку, а сейчас, когда белых здесь уже тьма народу, — под вопросом. Но попытка не пытка. У нас теперь восемь жеребцов имеется, а седел так в два раза больше. Можно было у французов и больше лошадей отжать, да только они нам пока без надобности. Но раз барон пару сараюшек сеном забил или до него это сделали, и фураж имеется — пусть будут. Другого транспорта всё равно нет.

— Значит, так и решаем. А сейчас, Док, ты к Поли — охраняете груз. Пума, — Дарс развернулся к Марине, — к Шаману на вышку. Сегодня небо чистое, видимость нормальная. Сами определяйтесь со сном. Кащей, ты со Старым здесь, ну а я похожу, осмотрюсь.

Марина, остановившись у сосны, минуту разглядывала дерево, словно что-то искала на нём. Потом решительно развернулась и негромко произнесла:

— Док.

Я, внезапно догадавшись, о чём подумала девушка, вздрогнул и, не вставая, проговорил:

— О, нет.

— Док, — упрямо повторила Марина.

Вождь мохоков, не понимая языка, но догадавшись, что девушка обращается ко мне, повернул голову.

Я понял, что медлить нельзя. Если Марина уже что-то задумала и решила сделать меня своей мишенью, от этого не уйти. Поэтому, поднявшись и чувствуя дрожь в ногах, я всё же, твёрдой поступью, подошёл к ней.

— Всё в порядке, — негромко проговорила Марина и показала на ствол сосны. — Встань здесь.

Я попытался воспротивиться.

— Чёрт возьми, ты ведь не сделаешь этого!

— А ты хочешь, чтобы я вышла за одного из этих бродяг замуж? — возразила она.

— Ты можешь это сделать другим способом, — не унимался я, прекрасно понимая всю бесплотность своей попытки. Конечно, то, что задумала Марина, сразу закончит спор вождей, потому что никто из них не решится повторить.

Но я уже сожалел, что согласился отправиться с Мариной сопроводить Чану и её брата в своё племя. Совсем рядом, со слов индианки, оказалось почти пять часов верхом, причём и рысью, и галопом иногда. Да ещё Чана начала кидать на меня взгляды полные любви и обожания ещё в форте.

Дарс сразу обратил внимание и заявил, что это весьма любопытно. Любопытно ему.

Встретили нас прекрасно, как самых дорогих гостей, но появилась и проблема. В племени было около десятка молодых вождей, и они, едва завидев Марину, стали пожирать её глазами. А уж когда узнали, что зовут её Пума и она не замужем, совсем взбеленились.

У индейцев, кстати, в плену находилось несколько французов и одного из них как раз собирались подвергнуть пыткам, но наше появление спутало им все карты.

Они, причём с согласия самой Марины (развлекалочки ей захотелось), устроили меж собой соревнования: кто будет её мужем. Ножи в дерево покидать, стрелы, томагавки.

Разумеется, Марина оставаться в племени не собиралась, но возбудила индейцев, как мужчин, так и женщин, по самые гланды. А под конец решила из меня сделать мишень.

— Ты уверена? — спросил я, сдаваясь на волю девушки.

— Более чем, — подтвердила она.

— Чёрт с тобой, Пума, делай что нужно. Но не забудь. Я к тебе всегда хорошо относился.

Она улыбнулась и снова показала на ствол высокой сосны.

— Встань здесь.

И когда я повиновался, достала из кармана яблоко.

— Зараза, — процедил я сквозь зубы, — ты уже заранее всё спланировала.

— Не шевелись, — с улыбкой произнесла Марина и водрузила плод на мою бренную голову. Потом сделала шаг назад и добавила: — Разведи руки.

— Вильгельм Телль недоделанный, — снова процедил я, однако руки послушно расставил в стороны.

Она отступила на несколько шагов назад и минуту рассматривала меня, потом попросила:

— Сделай ладони лодочкой, вот так, и правую руку подними на сантиметр выше. Хорошо, так и стой. — И, развернувшись, зашагала к пню, около которого располагались вожди, участвующие в соревновании за обладание девушкой.

Индейцы, уже догадавшись о предстоящем событии, негромко, но возбуждённо перешёптывались, указывая на меня, на яблоко и на саму Марину.

Я, в принципе, особо не переживал. У нее единственной из нашей группы в арсенале оказался лук, из которого она уверенно за пятьдесят метров попадала в десятирублёвую монету, а тут всего-то 15 шагов — для Марины это вообще не расстояние. Однако чувство опасности не покидало меня. Это всё-таки лук, и стрела, пущенная из него, весьма непредсказуема.

Индейцы сдвинулись в сторону, и краем глаза я увидел, что Марина им что-то сказала, а Чана перевела. Они дружно загугукали и подошли ко мне почти вплотную, обступив со всех сторон и внимательно всматриваясь в моё лицо.

Попытавшись сделать его совершенно непроницаемым, я уставился на Марину и от неожиданности вытаращил глаза. И было от чего! Девушка, усевшись на неровный пень, расшнуровала берцы, скинула их с ног, сняла носки и, расстегнув ремень, вполне сексуальным образом стянула брюки. Одним быстрым движением сбросила футболку на землю, оставшись в белых прозрачных трусиках и таком же лифчике, едва прикрывавшем соски, и на мгновение замерла, услышав, как громко завыли мохокские женщины, уставившись на её наряд.

Мужчины даже не хмыкнули, пытаясь понять, что вообще происходит. Но уже в следующее мгновение дикий рёв возбуждённой толпы заставил меня вздрогнуть. Марина, упёршись руками в пень, легко подняла своё тело в воздух и выпрямилась, задрав ноги вверх. А я едва сам не взвыл, когда увидел, что левой ногой она сжимает лук между пальцами, а стрела смотрит в небо. В этот момент Марина, согнув правую ногу в колене, пальцами ухватила стрелу и, слегка натянув тетиву, замерла, словно примериваясь. Мохоки замерли, вытянув шеи и выпучив глаза на это зрелище. Наверное, какое-то выражение появилось и на моём лице в тот момент, когда наступила зловещая тишина, а Марина, подняв голову, ободряюще глянула мне в глаза. Только какое к чёрту ободрение! Я видел не раз на YouTube, как стреляют из лука ногами, но расстояние там было не более 4–6 метров, и при этом они целились по огромным воздушным шарикам, устанавливая рекорды Гиннеса. С 15 метров по яблоку, находившемуся на голове живого человека, никто не пускал стрелу, да и само попадание считалось удачным, если получалось попасть в круг диаметром почти полметра.

Я не успел перебрать в голове все варианты такой стрельбы, когда увидел, что Марина начала складываться. В буквальном смысле этого слова. Она отклонилась назад, заваливая ноги над головой и удерживая таким образом баланс. Лук медленно опустился, и натянутая тетивой стрела уставилась своим наконечником прямо мне в лицо. Марина замерла, пытаясь на ощупь найти цель, и я вдруг понял, что мое нервное напряжение при полете на американской вертушке на самом деле было детским нетерпением, забавой по сравнению с тем, что я испытывал в этот момент. Но мне явно повезло, что Марина своим акробатическим, невозможным для всех стоящих на поляне людей, трюком отвлекла всё внимание на себя, иначе индейцы, глядя на мое побледневшее лицо, наверняка расхохотались бы, увидев проявление трусости, которое они с детства учатся в себе подавлять.

В этот момент Марина пальцами правой ноги натянула тетиву сильнее. Всё, казалось, замерло, даже шелест листьев исчез, погрузив мгновение в тишину. По-видимому, в этот момент я отвлекся, увидев Чану, которая с ужасом переводила взгляд с Марины на меня, словно только сейчас догадавшись, что должно произойти. Я не услышал, как щелкнула, тетива, только почувствовал, что тяжесть яблока, стоящего на голове, внезапно исчезла, а по ладоням что-то ударило. В правой руке, сложенной лодочкой, это что-то осталось, а вот из левой начало вываливаться, и чтобы не потерять, я крепко сжал пальцы. Марина, ловко соскочив на землю с ленивой грацией львицы, виртуозно вихляя бедрами, зашагала ко мне с улыбкой победительницы. И в этот момент вокруг всё взревело, словно болельщики на трибунах дождались триумфального гола своей команды. Нет, конечно, это было гораздо хуже, когда двести глоток дикарей, находясь не далее чем в десяти метрах от меня, внезапно заголосили.

Я перевел взгляд на левую руку, внезапно почувствовав подвох, увидев аккуратный срез яблока. Стрелой, каким бы ни были выкрутасы Марины, этого сделать было невозможно. Срез был слишком аккуратным и сделан был явно ножом. Я глянул на правую руку, из которой девушка, подойдя вплотную, выхватила половину яблока. В центре среза торчала длинная палочка.

— Ах ты же зараза, — прошипел я, осенённый внезапной догадкой.

— Я тебя тоже люблю, — прошептала, улыбаясь, Марина и, чмокнув меня в щеку, надкусила своими острыми белоснежными зубками половинку яблока. Развернувшись ко мне спиной, она зашагала к пню под несмолкаемые крики индейцев.

Чана остановилась передо мной, всё с тем же ужасным взглядом разглядывая мою голову. Дотронулась до моей щеки нежными пальчиками, закрыла лицо руками, отвернулась и бросилась бежать. Я попытался сделать шаг вслед за девушкой и едва не упал, когда что-то резко дёрнуло меня за волосы. Обернулся, возмущённый таким обращением чтобы найти наглого обидчика. Но всё что я увидел: стрелу, вонзённую в сосну и несколько волос, вырванных с моей головы и колеблющихся лёгким ветерком. Даже дыхание спёрло.

Вождь Молимо внезапно громко рявкнул что-то на мохокском наречии перекрывая гул толпы и почти мгновенно наступила тишина.

Выдержав паузу, вождь громко произнёс:

— Мохоки, то, что мы сейчас увидели, ещё раз доказало, что посланники Великого Маниту принесли нам способности, которых невозможно достичь простому человеку, будь он хоть белый, хоть красный. Нужно срочно послать известие нашим братьям о великой милости Маниту и созвать большой совет.

А я-то думал что Маниту — Бог Могикан.

В этот момент вождь вдруг понял, что говорит на английском языке, отчего всё племя тихо загудело, как потревоженный улей, и он продолжил дальше что-то бубнить на своём наречии. Я оглянулся и увидел уже одетую Марину и рядом с ней Чану, которую она крепко держала за плечи, что-то тихо выговаривая. Француз сидел на бревне с благоговейным трепетом, уставившись на Марину. В его глазах отражалась такая гамма чувств, что я даже не стал себя заморачивать, пытаясь их понять. Ведь то, что Марина продемонстрировала несколько минут назад, даже в далёком XXI веке считалось диковинкой и чудом. Что говорить про XVIII век, в котором попадание из лука с тридцати шагов по мишени размером со слона уже считалось великим искусством.

Мне показалось, что Чана готова броситься мне на шею (явление для индианки недопустимое), глазами указала на высокие кусты на краю поляны и нырнула в них. Марина, прикрыв глаза, качнула головой, словно уговаривая меня шагнуть вслед за дочерью вождя, и уселась на бревно рядом с Поли, который тоже пришёл в себя от аттракциона.

Заметив, что я не шевельнулся, она поднялась и сама шагнула за девушкой.

— Жорж! — Жан Клод Кавеньяк, барон де Лонгей, от неожиданности едва не свалился со стула, когда дверь отворилась и на пороге замер Жорж-Луи Леклерк, граф де Бюффон, которого они похоронили ещё две недели назад. — Жорж! — повторил он, восторженно пожимая крепко руку товарищу. — Как вам удалось сбежать от проклятых дикарей и сохранить скальп? Вы один?

— Нас трое, — проговорил Леклерк, вытирая пот со лба и протискиваясь в узкую дверь. — Но как нам удалось спастись, я до сих пор не понимаю.

— Мне сообщили, вас было четверо.

— Да, но Луи Мишель остался лежать на поле брани.

— Бедный маркиз! — всплеснул барон руками. — Но прошу вас, граф, присаживайтесь, — он указал на длинную деревянную скамью. — Присаживайтесь и расскажите, расскажите, что с вами произошло после того, как вы попали в плен к ирокезам.

— Жан, то, что я могу рассказать вам, это не для ушей солдат и сержантов. Вы уверены, что нас больше никто не услышит?

Барон с удивлением уставился на графа и несколько мгновений молча созерцал его, потом поднялся и неслышной поступью прошёлся по комнате, выглянул наружу и, плотно прикрыв дверь, развернулся к Леклерку:

— Уверяю, все уже ложатся спать, кроме постов, разумеется. Нас никто не услышит. Хотите чаю?

Граф кивнул и, облокотившись на бревенчатую стену, закинул ногу на ногу, как привык это делать в салоне госпожи де Лессер.

Он вспомнил её белоснежную кожу, нежный взгляд, который она бросала на него всякий раз при его появлении, и тяжело перевёл дыхание, ещё раз подумав, за каким лешим он отправился в Новый Свет. В конце концов, он уже три года как назначен главой парижского Королевского сада, не без помощи господина Жана-Фредерика Фелипо, первого графа Морепа, конечно. Но неужели в Европе мало деревьев, чтобы он отправился к дикарям?

Поразмыслив немного, Жорж-Луи снова тяжело вздохнул. Увы, его покровитель попросил Академию наук произвести исследования древесины для строительства новых кораблей и под это выпросил у Людовика XIV 27 миллионов ливров — неслыханная сумма. Приходилось подчиняться, но как же хотелось всё бросить и вернуться в Париж! Нет, эти лесные дебри, чащи, дикари — это не его. Обещали помощь, защиту, и что, если бы не эта, как её все называли, «Пума», ещё неизвестно чем закончилось бы его путешествие. Хотя Луи-Мишелю это не помогло, но он сам виноват: бросился на неё с ножом, а если бы убил? Кто бы их отпустил? Индейцы? Нет, только благодаря этой женщине он, граф де Бюффон, сидит в гарнизоне под защитой солдат и пушек. Но какая женщина! Он снова вспомнил её невероятную стойку на руках и откровенно нагое тело в наряде, словно амазонка, как их описывал Плутарх. Единственное отличие: у неё не была выжжена правая грудь для удобства стрельбы из лука. Да и зачем, если она стреляет ногами лучше, чем индейцы руками? Это был словно невероятный сон.

— Сам завариваю, — перебил его мысли барон, ставя на стол высокую чашу. — Попробуйте, успокаивает. Я пока не выпью и уснуть не могу. И с молоком, удалось привезти несколько коз. Вы ведь помните, это напиток всего двора, и Король, поговаривали, выпивал огромное количество этого чая.

— Ну, потому во дворе чай и пили: полное подражание королевской власти, развлечение аристократии.

— Правильно, — согласился барон, шумно отхлёбывая из своей чаши горячий напиток. Потом достал трубку, табак и принялся её набивать. — Ну, милый граф, я жду вашего невероятного рассказа.

— Вот это точно, невероятного, — согласно кивнул Леклерк. — Лучшего названия не дать.

Граф снова впал в задумчивость, вспомнил Пуму, так ошеломившую его, и произнёс:

— Я, пожалуй, не буду пересказывать, как мы оказались в плену, наверняка вам это уже доложили.

— О, да, но всё же хотелось услышать из первых уст, — закивал барон, отставляя в сторону пустую чашу.

— Полно, в этом не было ничего тривиального, что могло бы иметь какое-либо отличие от подобных происшествий. Гораздо интереснее то, что произошло потом. Вы же знаете, любой белый, оказавшийся в руках краснокожих, подвергается пыткам. Правда, сначала они делают вид, что судят его поступки, курят трубку, совещаются, однако всё едино: все заканчивают свой путь у столба или сосны. Так было и с нами. Сначала нас привязали в стороне от их стойбища, но утром второго дня меня привели к костру, у которого расположились индейцы. Мне сообщили, что я первым встану у столба пыток и что могу готовиться, меня позовут. Чем заканчиваются пытки, я прекрасно знаю, просветили солдаты, да и не только они. Здесь, пожалуй, только и разговоры что про дикарей да про пытки и снятые скальпы. Я вообще не понимаю, зачем солдатам нужна эта бесполезная муштра, маршировка, построения. Вы думаете, сюда приедет король? Единственное, что им нужно, — это учиться стрелять. Они не в состоянии попасть в мишень с пятидесяти ярдов. Индейцы и те уже стреляют гораздо лучше.

— Я согласен, полностью разделяю ваше мнение, милый граф, вот только наше правительство не уделяет стрельбам должного внимания, и союзным племенам отдают гораздо больше пороха и пуль, чем гарнизону. Обосновывают это тем, что мы всегда на месте, под защитой крепости, а они в лесу и в опасности. Укоряют, что мы гораздо меньше воюем, чем наши краснокожие друзья, в чём я лично сомневаюсь. И к тому же доставлять сюда грузы — весьма сложное и опасное дело. К примеру, недавно украли обоз, который вёз груз нашим союзникам, абенакам. И никто, слышите, никто не побеспокоился о его поиске. Вот и получается, что ни кампания — полный кавардак.

Леклерк вспомнил, сколько выделено денег на его миссию, и замолчал. Действительно, как можно упрекать солдат за неумение вести бой в лесу? И, махнув рукой, он продолжил своё повествование:

— Внезапно индейцы племени разразились восклицаниями, и, глянув на поляну, я увидел четырёх человек. Трое белых, и, как потом выяснилось, четвёртой спутницей была дочь вождя. Но меня заинтересовали белые. Они все трое были в одинаковых плащах, а когда сняли плащи, я удивился ещё больше. Все трое были одинаково одеты. Такая грязно-зелёная одежда… Ничего подобного не видел. Они буквально сливались с местностью, и периодически, чтобы их разглядеть, нужно было напрячь зрение. Я не знаю, о чём они говорили, далеко стояли, да и не до этого мне было. Ждал, когда привяжут к столбу. Трое незнакомцев, по-видимому, были дорогими гостями: им выделили вигвам прямо в центре племени, а когда они вышли наружу, я едва не был шокирован. Одной из них была молодая женщина.

— Женщина? — воскликнул барон. — Вы сказали, женщина?

— Именно. Думаю, не старше двадцати пяти. Потом услышал, как её назвал вождь: «Пума». И кстати, мужчины пришли в лагерь с мушкетами, а женщина — с луком.

— Пума, с луком, — восторженно произнёс его собеседник. — Надеюсь, она не дурна?

— Не дурна? — Леклерк рассмеялся. — Она обворожительна.

— Обворожительна, — барон причмокнул. — А зачем эти трое прибыли к индейцам?

— Отвечу вам честно, — я так и не понял. — Однако про меня словно все забыли. Я сидел на пне среди индейцев, и на меня никто совершенно не обращал внимания. Ни о какой пытке не было и речи, словно меня вовсе не существовало. Все были заняты предстоящими состязаниями.

— Состязаниями? — барон закашлялся. — Вы сказали, состязаниями?

— Да. И из отрывочных фраз я понял, что лучшие воины племени, они же молодые вожди, проведут состязания, и будет выбран самый достойный, в вигвам которого войдёт Пума.

— Что вы говорите! Первый раз слышу о таком обычае у индейцев. И вы говорите, она белая женщина?

— Белая. Сначала я подумал, что она мулатка, но потом понял: белая.

— А может, всё же ошиблись? Зачем белой женщине устраивать такие игры с краснокожими? — барон, задумчиво глядя в окно на залив, снова, словно обращаясь к самому себе, спросил: — Зачем белой женщине нужны эти состязания?

— Да нет, мне было ясно: она не желает быть женой индейца, но согласилась на ритуал, может, чтобы не обидеть краснокожих. Мне показалось, что этим белым что-то очень нужно от индейцев, вот и они согласились.

— Но ведь после состязаний ей бы пришлось занять место в вигваме одного из дикарей. Очень, очень интересно. Но вы так и не узнали, что этим странным типам понадобилось от индейцев?

— К превеликому сожалению.

— Ну хорошо, я всё понял: вы воспользовались суматохой, развязали товарищей и бежали, — барон величественно кивнул, — вы поступили как герой.

— Нет, — граф покачал головой, — не совсем так. Ведь я оказался среди дикарей, и уйти у меня бы не получилось. Тем более мои товарищи были связаны и под охраной, а одному бежать я бы так никогда не поступил. В общем, они соорудили что-то наподобие мишени и, взяв луки, отсчитали десять шагов, после чего, бахвалясь на каждом шагу, начали кривляться, прежде чем отправить стрелу в цель. Потом кидали нож, боролись. В итоге победил самый высокий из индейцев, крепкий и, наверное, хорош собой, но по их размалёванным лицам разве можно что-то определить? Думаю, любая девушка из племени с удовольствием стала бы его женой. Племя громко гудело, победитель махал над головой луком, и тут поднялся Молимо, старший вождь, и в наступившей тишине он что-то долго говорил. Недалеко от меня находилась его дочь, которая пришла с незнакомцами и теперь сидела рядом с ними и переводила слова отца на английский.

— Значит, всё-таки англичане, — словно констатировал барон.

— Не факт, совсем не факт. Я разговаривал с Пумой, и, если бы встреча произошла где-нибудь во Франции, я бы принял её за француженку. Более того, по разговору сразу понятно: она умна и образованна.

— Красива, умна, образованна, — барон с удивлением развёл руки в стороны, — да, много бы я дал, чтобы узнать, что англичанам нужно от мингов. Но даже это делает ваше сообщение бесценным. А как на самом деле зовут Пуму? Раз она белая, у неё должно быть имя соответствующее.

— Увы, другого имени я не услышал. Все, даже те, с кем она пришла, обращались к ней именно так.

— Жаль, хотелось бы узнать, кто она такая. Так что вам удалось разобрать в словах дочери вождя? Вы ведь что-то подслушали?

— Что-то да, вождь поздравил победителя, рассказал о его родителях, о боевом пути молодого вождя. Потом спросил у Пумы, согласна ли она, что состязание было честным. Она согласилась, что бой был честным, и тут же отказалась стать женой победителя. Насколько я понял, отказать она не может, вернее, может, но тогда должна показать свою сноровку и пустить стрелу лучше, чем это сделал победитель. И вот теперь, Жан, я подошёл к своей невероятной истории. И хочу заметить: мне её никто не рассказывал, я это увидел собственными глазами и до сих пор не верю в произошедшее.

— Граф, вы меня заинтриговали, я уже и забыл это чувство настоящего предвкушения. Уверен, ваш рассказ сразит меня наповал.

«Он уверен, — подумал Леклерк, — он уверен, он даже не представляет, как это его сразит», — а вслух произнёс:

— Девушка постояла минуту около мишени, словно о чём-то размышляя, а потом решительно сняла её с дерева и положила на землю. Индейцы издали неопределённый возглас, как я понял, радости, что она согласна. Но она отрицательно помотала головой и, повернувшись к своим друзьям, подозвала одного из них. Они о чём-то негромко поговорили, и мужчина встал вплотную к дереву, а девушка, достав из кармана яблоко, водрузила ему на голову.

— Невероятно! — громко вскрикнул барон. — И он согласился, чтобы яблоко стало мишенью для её стрелы с десяти шагов?

— С пятнадцати. Она отошла ещё дальше. Хотя мне и показалось, что мужчина не одобрил её идею, однако он безропотно остался неподвижно стоять, — подтвердил граф.

— Ещё бы одобрить! Нет, в мире нет такого лучника, чтобы я согласился на подобное, — барон задумался, словно перебирая в уме всех своих знакомых. — Вот взять бы хоть лейтенанта Родбери, что служил в нашем полку. Как он стрелял из лука! На лету чайку мог сбить, однако и он промахивался. Из лука тяжело прицелиться точно, и любой порыв ветра может легко изменить движение пущенной стрелы, или лучник не так натянет тетиву, как нужно. Нет, это совершенно неоправданный риск.

— Согласен, вполне с вами согласен, Жан, — охотно кивнул Леклерк, — но то, что произошло дальше, меня буквально околдовало. Индейцы громко обсуждали это событие, но они говорили на своей тарабарщине, никто не переводил, и о чём они болтали, я не знаю, хотя нетрудно было догадаться. Потом мужчина развёл руки в разные стороны, вот так, — Леклерк продемонстрировал, — видимо, по просьбе своей подруги, и девушка пошла к пню, высотой не более двух футов, и, остановившись около него, что-то сказала. Индейцы кивнули и отодвинулись шагов на пять ближе к сосне, около которой стояла живая мишень, и замерли в ожидании. И тут девушка разделась.

— Что вы говорите? — барон даже привстал со своего места, — Разделась? Совсем? А для чего она это сделала?

— Для чего? — Леклерк задумался. Действительно, он это тоже не мог понять, но сейчас, вспомнив всю сцену, догадался, — Я думаю, одежда бы сковала её движения, и она могла бы промахнуться. Но она не полностью разделась. В смысле, не в полном понимании этого. На ней осталось не более трёх дюймов прозрачной ткани, хотя они полностью облегали все пикантные места, и перевязь, которая закрывала её грудь. Но какая это была перевязь! Скажу сразу, я никогда не видел более непонятной одежды, индейцы даже слова не проронили, зато женщины зашушукались. И знаете, Жан, я скажу больше. Она в этом маленьком полупрозрачном наряде была восхитительно хороша. Полностью обнажённая женщина никогда не будет так соблазнительна и желанна, как та, в которой осталась загадка.

Барон поёрзал на стуле и, шумно выдохнув, видимо, пытаясь представить подобное зрелище, молча взялся раскуривать трубку.

— А потом девушка положила обе ладони на пень и, — Леклерк на мгновение умолк, решая, как лучше объяснить увиденное, — вы видели, как это делают уличные акробаты, циркачи, я имею в виду, как они встают на руки, подняв ноги вверх? — и, взглянув на ошеломлённого барона, продолжил, — Я видел и не раз. Они это делают очень быстро для того, чтобы поймать равновесие, и при этом ногами двигают в разные стороны. Девушка оторвала ноги от земли очень медленно. Было видно, удерживать равновесие ей легко, она будто проделывает это каждый день. Она не торопилась, поднимая ноги всё выше и выше, пока они не оказались на самом верху.

— Она акробатка или циркачка? — удивлённо спросил барон, выдыхая клубы дыма. — И решила выступить перед дикарями? Просто не укладывается в голове.

— Я сначала тоже так подумал, — признался граф, — но в этот момент индейцы издали возглас, и я увидел, что пальцами левой ноги она сжимает лук, а правая нога чуть согнута, и ею она удерживает стрелу с тетивой.

Барон, словно лягушка, выпучил свои рыбьи глаза и поднялся на ноги, уставившись на Леклерка.

— Но это невозможно, Жорж, это никак невозможно! Если тетиву со стрелой и можно зажать пальцами ног, то лук слишком толст для этого. Вы понимаете, это невозможно!

— Я не могу объяснить некоторые вещи, которые происходят в жизни человека, но я могу рассказать то, что видел собственными глазами, — невозмутимо продолжил Леклерк.

— Но вы сами подумайте, попробуйте! У нас в гарнизоне есть несколько штук, некоторые офицеры любят пострелять, даже устраивали своего рода состязания. Конечно, до краснокожих им далеко, но я вам точно заявляю: это невозможно! — не унимался барон.

— Может быть, лук был тоньше или она подогнула один палец, этого я не скажу, — Леклерк невозмутимо пожал плечами. — Но по сравнению с дальнейшим, я вам честно признаюсь, это был просто пустячок. — Довольный произведённым эффектом, граф продолжил: — Девушка стала опускать тело назад и в то же время, чтобы сохранить равновесие, её ноги наклонились вперёд. Был момент, когда я подумал, что её спина сейчас сломается, так сильно она прогнулась. Потом она подняла голову и замерла. В этот момент стрела оказалась направленной на её друга, стоявшего у сосны. Я глянул на индейцев и увидел, как они вытянули шеи. Ни одного возгласа, просто оглушительная тишина. И тут правая нога девушки начала оттягивать тетиву, опять замерла на мгновение, и в тишине прозвучало как удар хлыстом. Я не один раз слышал о том, что индейцы — народ невозмутимый и сдержанный, но то, что произошло в следующее мгновение, поколебало моё мнение. Мне показалось, что я сейчас оглохну от их дикого крика. С каким-то ужасом я перевёл взгляд на сосну и увидел мишень. Вернее, то, что от неё осталось. Стрела была в дереве на полдюйма выше головы добровольного помощника, а половинки яблока, разрезанные стрелой как ножом, лежали в его вытянутых руках!

Барон беспомощно опустился на стул и несколько минут молча смотрел на своего собеседника, пока тот, достав трубку, медленно стал набивать её табаком.

— Граф, — наконец проговорил он, уже немного успокоенный, — признайтесь, вы меня разыгрываете. Вы пишете книгу о своих приключениях и решили сделать меня первым слушателем. Признаюсь, вы меня едва не провели, и я готов был поверить, но выпустить ногами стрелу из лука точно в цель… Граф, я даю вам голову на отсечение: ни один читатель в это не поверит, даже самый неискушённый. Что говорить об офицерах форта, которые тренируются стрелять из лука каждый день!

— Ничуть, — проговорил Леклерк, — я не пишу книгу и рассказал вам истинную правду. Только то, что видели мои глаза. Или вы желаете поставить мои слова под сомнение?

— Нет, нет, — тут же отреагировал барон, вдруг понимая, что дело может повернуться в весьма неприятную сторону, — но представьте себе другое. Представьте, что вы последний месяц никуда не выезжали из гарнизона, пили с офицерами за здоровье Его Величества, и с вами ровным счётом ничего не происходило. Представили?

Леклерк помолчал минуту, потом нехотя буркнул:

— Представил.

— А теперь представьте себе, что из индейского плена бежал ваш соотечественник, не вы — вы ведь были тут и пили с офицерами. Представили?

— Представил, — повторил Леклерк, пытаясь понять, чего добивается барон.

— И вот он рассказывает вам эту историю. Признайтесь себе, милый граф, вы бы ему поверили? Признайтесь, Жан, только честно: вы что-то добавили для красного словца?

Леклерк открыл было рот, чтобы ответить, и вдруг вспомнил, что и тогда, и сейчас никак не мог поверить, что такое возможно. И это он, который видел всё собственными глазами! Что говорить про барона? Действительно, он прав: никто не поверит, и потому рассказывать об этом не стоит. А с другой стороны, эта история через неделю или две всё равно достигнет гарнизона. Такое не утаишь, индейцы разнесут по всей границе, вот тогда барон сам захочет узнать все подробности, даже тех, которых не было.

Леклерк спрятал трубку, поднялся и, словно разговаривая сам с собой, произнёс:

— Ну что ж, подождём, покуда эта история появится из других уст, — и он шагнул к двери.

— Жан, — удивлённо воскликнул барон, — вы уходите? Но ведь вы обещали рассказать, как вам удалось сбежать от дикарей.

— Мы не убегали от индейцев, — усмехнулся Леклерк, — но вы в эту историю тем более не поверите: нас отпустили.

— Как отпустили? Индейцы вас отпустили, не потребовав ничего взамен?

— Нам предложили убить её, эту девушку, Пуму, и, если мы это сделаем, вождь мохоков пообещал нас отпустить.