– Мама, нет! Оставьте его! Мама! – мой крик разорвал ночную тишину, прозвучав дико и отчаянно даже в моих собственных ушах. Я бросилась вперед, заслонив собой брата. Его худое тело вздрагивало под моей ладонью. Кир лежал на старом, продавленном диване, вмятые пружины которого уродливо упирались ему в бок. Его лицо было мертвенно-бледным, влажным от липкого, лихорадочного пота. С трудом приподнявшись на локтях, он смотрел на людей в черной форме, ворвавшихся в наш хлипкий,старый дом, и в его широко распахнутых глазах плескался немой ужас.

В комнате запахло пылью и металлом.

– Ничего личного, у нас приказ, – голос самого крупного мужчины прозвучал грозно.

В дверь, запнувшись о порог, ворвалась мама. Ее каштановые волосы, обычно уложенные с такой тщательностью, сейчас были собраны в лохматый, небрежный пучок, из которого выбивались пряди. На плечи наброшен старый плед, а из-под него торчала ночная рубашка. Ее глаза, еще мутные от сна, метались по комнате, пытаясь осознать кошмар, разворачивающийся в крошечной гостиной.

– Что здесь? Ох... – только и смогла выдохнуть она, прижимая ко рту худую, исчерченную прожилками руку.

– Вирен Хэт, – снова заговорил их главный. – У нас приказ. Мы забираем вашего сына в военную академию «Стикс», для дальнейшей защиты страны. Ситуация выходит из-под контроля, наши войска значительно редеют. Император принял решение о принудительном призыве.

Шесть других солдат стояли по струнке смирно, безликие и неподвижные, словно и вовсе не живые.

– Он... Кириен болен! – голос мамы сорвался на визгливую, отчаянную ноту. Она замерла в дверях, словно надеясь, что ее хрупкая фигура сможет стать непреодолимой стеной. – Сделайте исключение, умоляю вас! Он не переживет этого!

– Я сожалею, но таков закон, – отрезал мужчина. Он сделал шаг ко мне, к дивану. Его тень накрыла нас с братом целиком.

– Не смей! – яростно закричала я, выставив перед собой дрожащие руки, словно они могли остановить эту лавину.

Он даже не взглянул на меня. Грубый толчок отбросил меня в сторону, я ударилась плечом о косяк, в моих глазах потемнело от боли и унижения. Его рука в толстой кожаной перчатке впилась в воротник брата, поднимая его, как вещь.

– Пожалуйста! Оставьте его, он болен! От него не будет толку! – мама было рванула вперед, но один из солдат преградил ей путь, не давая возможности подобраться ближе.

Я, давясь беззвучными, горькими слезами, смотрела, как Кира подняли. Его ноги подкашивались, все тело било мелкой дрожью. Он еле держался, его стеклянный, невидящий взгляд был устремлëн в пустоту, будто душа уже покинула тело. Он просто бессильно отпустил голову, и этот жест что-то окончательно надломил во мне.

И тогда из моей груди вырвались слова, которые должны были изменить все.

– Я доброволец!

– Не смей, Энни! – завопила мама, и в ее голосе был уже не просто страх, а настоящая, леденящая душу паника.

Их главный медленно обернулся ко мне. Свет лампы скользнул по забралу его шлема, ослепительно сверкнув. Я не видела его глаз, но чувствовала на себе тяжелый, оценивающий взгляд.

— Вы слышали? — повторила я, заставляя свой голос не дрожать, гордо вставая во весь рост. — Я доброволец. Берите меня.

Моя жизнь никогда не была усыпана розами — я родилась не в сияющих верхах и даже не в почтенных средних слоях. Я принадлежала к самому низу, к его грязной, неприглядной изнанке. Но я не жаловалась. Пока отец был жив, наш маленький ветхий дом на отшибе дышал теплом и смехом. Среди всех невзгод наша семья была тем надёжным оплотом, где царили любовь и взаимопонимание.

Все рухнуло, когда тяжелая болезнь, та самая, что выкашивает целые деревни, безжалостно забрала отца. Мне было тринадцать, и мир в одночасье лишился красок и устойчивости. Вся тяжесть бытия грузным камнем легла на плечи матери. Я видела, как она сгибалась под этим весом, но не ломалась. Она пропадала на работе с рассвета до глубокой ночи, ее руки, некогда такие нежные, покрылись грубыми мозолями и трещинами, а в глазах поселилась вечная усталость. Мы с Киром продолжали ходить в школу — мама гнала нас учиться, видя в этом наш единственный шанс на хорошее будущее.

В пятнадцать я поняла, что больше не могу быть обузой. Я бросила школу и пошла работать. Мама одна не могла тянуть и нас, и неподъемные, словно свинец, налоги, которые империя возлагала на плечи бедняков. Брат, с его добрым и отважным сердцем, тоже рвался помочь, но его не брали никуда — слишком молод. Я настояла, чтобы он оставался в школе, прикрываясь прагматичным аргументом: «Закончишь — найдешь работу получше моей». Внутри же просто хотела уберечь его, дать ему то немногое детство, что у нас еще оставалось.

Мои руки быстро познали цену медяков. Я мыла полы в лавках, оттирая застарелую грязь, часами сидела с чужими капризными детьми, а по вечерам подменяла маму в душной, прокуренной таверне «У старого ворона», где от посетителей пахло дешевым пойлом и тоской. Я хваталась за любую работу, любой грош, особенно после того, как страшный недуг, точь-в-точь отцовский, сковал и Кира. Его юное тело отчаянно боролось с болезнью, и я из последних сил верила, что он победит. Эта вера грела меня холодными, голодными ночами.

И да, пусть это прозвучит эгоистично, но я мечтала не только о его выздоровлении. Я мечтала о том дне, когда мне станет хоть чуточку легче. Когда я не буду валиться с ног от усталости, когда не придется считать каждый медяк, откладывая на очередное дорогое, но бесполезное снадобье для брата. Я мечтала просто выспаться.

И поэтому, подавив ком отчаяния в горле, я гордо выпрямила спину и пошла за этим грубым мужланом, для которого мы все были лишь живым скотом. Ему было совершенно плевать, кого бросать в мясорубку — меня, худощавую и мелкую девчонку, или больного, едва живого парнишку. Лишь бы цифры в отчете сошлись.

Но никакая гордость не могла заглушить то, что резало мое сердце без ножа, тихо и беспощадно. Ужасающий, пронзительный крик мамы... Не плач, а именно крик — полный такого отчаяния и боли, от которого ныла душа. Я обернулась в последний раз и увидела, как она, обезумев от горя, прижимала к себе Кира, а ее слезы падали на его всклокоченные волосы. Эта прощальная картина — мать, теряющая своего ребенка, и брат, смотревший на меня пустыми глазами стыда и бессилия, — стало последним, что я увидела, переступая порог нашего старого, покосившегося дома. Дома, который был уже не крепостью, а лишь хрупкой скорлупой, не сумевшей нас защитить.

На улице стоял зловещий, густой туман. Та самая ядовитая пелена, что появилась именно тогда, когда из самых темных глубин выползли Они. Он стелился по земле молочно-белым, мертвенным облаком, скрывая очертания знакомых улиц, превращая мир в призрачный кошмар. Он въелся в стены, отравлял колодцы и медленно подтачивал жизнь. Никто из наших точно не знал, откуда Они пришли, но Они принесли с собой лишь боль, голод и болезни.

Сначала, помнится, власти говорили, что все под контролем. Но ложь быстро выцвела. Вот уже семь лет ведется эта ужасная, изматывающая война, в которой мы лишь пушечное мясо. Особенно тяжело пришлось нашей стране, раскинувшейся у подножия гор. Этерия — имя, звучащее как насмешка над его нынешним состоянием, будто эфирная, невесомая надежда, которую вот-вот поглотит туман. Некоторые говорят, что первый прорыв произошел где-то на западных рубежах, у Серых Хребтов, где шахты уходят так глубоко, что уже никто не помнит, что на их дне.

– Шевелись, давай! – грубый толчок в спину заставил меня споткнуться. Сапог солдата пришëлся точно по стоптанной пятке моего старого ботинка. Раздался отвратительный сухой хруст – подошва окончательно рассталась с кожей. Я лишь цокнула языком, глядя на отвалившийся лоскут. Что с того? Мне уже было нечего терять. Всё, что имело хоть каплю ценности, осталось там, за покосившейся дверью нашего дома, в рыдающих криках матери и в стеклянном взгляде брата.

Мы подошли к огромной, угловатой машине, похожей на бронированного железного зверя. Она стояла, урча глухим мотором, и из её выхлопной трубы валил едкий, тёмный дым, смешиваясь с туманом. Внутри, за запотевшими стёклами, сидели люди. Только мужчины. Ни одного женского лица. Их взгляды были пустыми и отрешёнными. Большинство из них было чуть старше или младше меня, около двадцати лет. Лица покрывал шок и неверие. Изредка встречались более взрослые лица, лет тридцати-сорока, с глубокими морщинами у глаз и плотно сжатыми губами.

Дверь серого механического монстра со скрипом распахнулась, главный лишь молча отошёл в сторону, жестом указывая войти. Я бросила на него укоризненный взгляд, полный немой ненависти, но тут же получила новый толчок.

– Быстрее, ущербная, – бросил один из солдат, и его товарищи коротко, по-собачьи, хмыкнули. От этого слова меня передёрнуло, но я встряхнула головой и, подняв подбородок, уверенно поднялась внутрь.

Мест было не так много, и на меня почти не смотрели. Появилось ощущение, будто я стала невидимой. А может они просто не хотели, чтобы я села с ними рядом. Я опустилась на первое свободное сиденье у прохода. Оно оказалось жёстким, холодным и скользким от влаги, что витала в воздухе. Я впервые в жизни находилась внутри чего-то подобного. Раньше я лишь издали видела, как такие машины проносятся мимо леса, что расстилался за нашей деревней, поднимая тучи пыли.

Мой взгляд случайно встретился с сидящим рядом парнем. Он выглядел слегка потерянным. Его глаза были красными и опухшими от слёз, но в них читалось не отчаяние, а растерянность. На нём надета хорошая, новая одежда, резко контрастирующая с моим жалким видом: чистая, выглаженная рубашка и строгие, ни разу не штопанные брюки. Видимо, ему позволили собраться, попрощаться с семьёй по-человечески. А на мне висела всего лишь серая ночная рубашка, в которой я спала. В некоторых местах ткань протерлась до полупрозрачности, но, к счастью, дыр ещё не было. А даже если бы и были… Мне совершенно плевать, что обо мне подумают эти люди. Мы все здесь не больше, чем расходный материал для войны, которую даже не мы начинали.

Он уставился на меня, а точнее — на мою жалкую ночную рубашку. Его глаза скользнули по потертой ткани, и в них читалось не столько любопытство, сколько растерянное недоумение. Я почувствовала себя голой, выставленной на показ.

— Что? — свирепо бросила я, сжимая кулаки на коленях. Мой голос прозвучал резко, отсекая его немой вопрос.

— Ничего, — смущенно отвёл он взгляд, будто пойманный на воровстве, и резко повернулся к окну, утыкаясь лбом в холодное стекло.

Этот обмен и стал нашим коротким диалогом.

Неожиданно металлический монстр с глухим рычанием резко дёрнулся с места. Подчиняясь какому-то внутреннему порыву, я уставилась в запотевшее окно вслед за богатеньким парнем. За ним проплывало жуткое шествие: на обочине метались женщины, их лица были искажены гримасой боли, они плакали и безнадежно махали руками. Кто-то стоял на коленях, бессильно опустив голову, словно провожая нас в последний путь. Горькая, едкая усмешка сама сорвалась с моих губ.

— Почему ты здесь? — его вопрос прозвучал негромко, почти в стекло. Он по-прежнему не смотрел на меня, и это бесило еще сильнее. Я невольно отметила, как тусклый свет из окна играет в его волосах, окрашивая их в теплый, медный оттенок. Неприлично красивые волосы для того, кто едет на убой.

— По той же причине, что и ты, — отрезала я сухо, скаля зубы. Чего он прицепился? Я ненавидела, когда на меня смотрели с жалостью. Пусть засунет её куда подальше, мне она точно никак не поможет.

Больше он не разговаривал, и я мысленно вздохнула с облегчением.

Водитель сделал еще несколько остановок в призрачном предрассветном городе, пока все места не заполнились. Я не увидела ни одной девушки или женщины. Только мужчины. Они заходили сами — кто-то с небольшими узелками, сжимая в руках последние крохи прошлой жизни, кто-то с пустыми руками. Но никто не был в одном ночном белье, как я. Со мной не церемонились — выдернули из дома, не дав даже одеться. Быть может, дело в моей дерзости, а может просто в том, что я являюсь женщиной. В нашей империи, в Аэтрионе, к нам относились по-особенному. Мы были вторым сортом, годным лишь для производства новых людей и обслуживанию мужчин. Ну, так считала империя. Я едва слышно хмыкнула про себя. Какая же это глупость.

Страха нет. Ни капли. Вообще, я не чувствовала ничего, кроме привычной пустоты. Моя жизнь и так сплошное разочарование, так что грядущие перемены мало что меняли. В глубине души шевелилось лишь одно чувство — жалость к маме. Ей теперь будет еще тяжелее одной тянуть брата. Но, по крайней мере, одним «лишним ртом» станет меньше. В нашей жизни это уже было счастьем.

 За окном царил кромешный мрак, такой густой, что можно было ощутить его на кончиках пальцев. Даже не туман, а молочно-белая стена, поглотившая весь мир. Видимость нулевая; казалось, эта странная машина, на которой мы ехали — единственное хоть что-то живое в этой слепой пустоте. От резкого поворота меня качнуло, и я случайно толкнула плечом сидевшего рядом рыжеволосого парня. Он съежился с такой инстинктивной брезгливостью, словно я прокажëнная, разносчица чумы. Злость, словно мерзкий паразит, зашевелилась в моей груди. Я нарочно, с особым усилием, потерлась о него еще раз, демонстративно. Он буквально впечатался в холодное стекло, стараясь стать как можно дальше от меня. Жалкий...Жалкие они все.

И вдруг, в разрыве этой белесой пелены, вдалеке, над самым слоем тумана, проступил контур. Черная, зубчатая крыша какого-то сооружения, угрюмая и подавляющая. Я никогда не бывала в этих местах. Да что уж там — у нас не было ни гроша, чтобы выбраться за пределы своей убогой деревушки, на еду-то еле хватало. Эти чудовища, эти твари из бездны, предпочитали нападать на окраины, на деревушки и мелкие фермы. Они не шли на штурм городов — они хладнокровно душили нас голодом, уничтожая скот и вытаптывая поля, отравляя саму землю. Они приносили не просто смерть — они несли медленное угасание.

Я с силой стряхнула мрачные воспоминания, накатившие волной тошноты: первый раз, когда я увидела одного из них... Изогнутый, неестественный силуэт в тумане, звук, похожий на скрежет костей по стеклу... Нет, лучше не вспоминать.

Вместо этого я почти обрадовалась, когда бесконечная, укачивающая дорога наконец закончилась. Металлический монстр с резким, болезненным для ушей скрежетом остановился. Я не успела среагировать и с размаху ударилась лицом о спинку переднего сиденья. По лицу разлилась горячая волна, и на секунду в глазах поплыло.

— На выход! По одному! — рявкнул знакомый голос главного. Дверь с неприятным шипением распахнулась, впуская внутрь порцию леденящего, влажного воздуха.

Я не стала толкаться, подождала, пока бóльшая часть обреченного стада покинет железного монстра и лишь тогда поднялась с места. Из-за неподвижного положения в течение долгого времени ноги потеряли чувствительность. Каждое движение отдавался покалыванием в онемевших мышцах. Но это не страшно. Гораздо хуже то, что ждало снаружи.

За мной по пятам, словно хвостик, плелся тот самый рыжик. Он раздражающе шаркал ногами, а его дыхание вырывалось с противным, булькающим звуком, будто в легких у него стояла вода. Серьезно? Уже сейчас сдали нервы?

Я резко спрыгнула с высокой металлической ступеньки, и мое лицо окутал тяжелый, влажный туман. Нос неприятно щекотал запах машинного масла.

Грубый, раскатистый голос вырвал меня из пучины собственных мыслей:

— Внимание, новобранцы! Слушаем приказ! В ближайшие минуты вы будете распределены по боевым отделениям и последуете в казармы.Никаких отступлений от приказа, никаких вопросов! Отныне ваша жизнь, ваше тело и ваш разум принадлежат Великой Империи! За любое неповиновение — наказание.

Нас начали пересчитывать. Солдат с бумагой и ручкой в руках, монотонно выкрикивал фамилии, а его напарник грубо толкал людей в разные стороны, словно расставляя коров. Подошла моя очередь.

— Ты, в десятом отделении, — прозвучало сухо.

Я машинально подняла взгляд,пытаясь разглядеть лицо за темным стеклом шлема, но встретила лишь собственное искаженное отражение — оборванку в ночной рубашке.

— Ты глухая? — голос зазвучал резче, раздражительнее.

— Нет, — ответила я без единой эмоции, сквозь стиснутые зубы.

Его же ответом стал сильный толчок. Меня грубо схватили за ворот ночной рубашки и оттолкнули в сторону, к немногочисленной кучке таких же потерянных душ. В горле встал ком от унижения. Нужно быть внимательнее. Здесь любая оплошность может стоить жизни.

О, да это просто насмешка судьбы! Рыжик оказался в моем отделении. Он стоял, бессильно опустив голову, и его плечи были сгорблены. Его пальцы с изящными, чистыми ногтями — явно не знавшие черной работы — лихорадочно теребили и без того идеально выглаженную рубашку. Нервно. Словно он пытался отряхнуть с себя прилипшую грязь этого места.

Я нарочно встала рядом, плечом к плечу. Он снова резко отшатнулся, будто от прикосновения с раскаленным металлом. Его взгляд мельком скользнул по мне и снова уткнулся в землю. Да что, черт возьми, с ним не так? Я что, дышу на него чумой?

Мысли прервал резкий, как выстрел, окрик:

— За мной, десятое отделение! Не зевать!

Это был уже другой солдат, что ранее стоял один у ржавого, высокого забора. Теперь у меня появился шанс разглядеть его лучше. Его куртка была небрежно растëгнута, вопреки всем порядкам, и из-под нее виднелась темная майка. На мощной груди поблескивала серебряная цепочка с каким-то темным, зубастым амулетом. Он отличался от остальных безликих солдат — в его позе выделялась хищная мощь, а во взгляде, который я на мгновение поймала из-под козырька шлема, холодная уверенность. По спине пробежали ледяные мурашки. Он явно опаснее других.

Мы тронулись. Он шел быстро, не оглядываясь, его широкие плечи рассекали сырой воздух. Нашей группе пришлось почти бежать, чтобы поспевать за его размашистым шагом. Я, со своим низким ростом и короткими ногами, отчаянно семенила сзади, спотыкаясь о камни. Мои стоптанные ботинки скользили по мокрому гравию. Остальные парни, с их длинными ногами, легко обгоняли меня, и я чувствовала себя ещё большей неудачницей.

Наш бег завершился у подножия сооружения, которое, казалось, было воплощением отчаяния. Казарма представляла собой громадный, продолговатый бункер из темного, проржавевшего металла, по которому струились тёмные подтеки. Никаких окон, лишь щелевидные отверстия под самой крышей, похожие на прищуренные глаза. Массивная дверь из стальных листов стояла приоткрытой, и из её темного проема тянуло запахом плесени и окисленного железа.

Тот самый солдат с цепочкой на груди развернулся к нам. Его тень, отброшенная тусклым светом прожекторов, поглотила нас с головой.

— Прибыли. — его голос прозвучал властно и низко. Он не стал кричать. Он просто указал большим пальцем в сторону зияющего проема. — Внутри вас ждут койки. Занимайте любые свободные. С рассветом начнется ваша новая жизнь. Постарайтесь в ней не сдохнуть сразу.

— Миленько, — ядовито прошипела я себе под нос, но внезапная пауза оказалась настолько тихой, что слова прозвучали на удивление громко.

Он замер, будто я бросила в него камень. Плечи напряглись, и он медленно, с почти звериной грацией, развернулся. Его взгляд, даже сквозь затемненное стекло шлема уперся прямо в меня. Я почувствовала, как кровь стынет в жилах, и мысленно прокляла свою несдержанность. Привлекать внимание сейчас — чистое безумие.

Он сделал несколько медленных, мерных шагов в мою сторону. Скрип его берцов по гравию был оглушительным.

—Ты… что-то сказала? — от его интонации, я вся сжалась.

Я заставила себя поднять подбородок, впиваясь взглядом в его шлем.

—Вам показалось, — выдохнула я, поздно было быть паинькой.

Он остановился в паре шагов.

—Так, — он обвел наше отлеление взглядом. — Все, внутрь. А ты,«длинный язычок», останешься… Чувствуешь себя особенной, новенькая?

Последнюю фразу он произнес почти ласково. От этого псевдо-шепота по спине побежали ледяные мурашки.

— Нет, — честно ответила я. Особенной я себя не чувствовала. Никогда. А вот глупой сейчас — вполне.

— Здесь все равны. Если ты ещё не поняла, куда тебя занесло, я с удовольствием это продемонстрирую.— от его слов я непроизвольно вздрогнула.

Пока он говорил, остальные члены десятого отделения, словно стая испуганных овец, поспешно и бесшумно проскользнули в темный проём казармы. Рыжий парень снова мельком бросил на меня взгляд, полный не то жалости, не то страха, и исчез внутри. Я осталась стоять одна перед этой грозной фигурой, ощущая, как ледяной ветер пробирается сквозь тонкую ткань ночной рубашки. Я нервно сглотнула, чувствуя, как комок страха подступает к горлу, но с силой прогнала его. «Не показывай слабость.»

Он медленно обошел меня кругом.

— Выглядишь хрупкой. Сломаешься в первый же день,— прошипел он позади меня. — Но, может, в тебе есть характер? Проверим.

Я слегка съëжилась, обхватив себя руками от холода и его пугающего тона.

— Стоять прямо! — приказал он и я инстинктивно выпрямилась,вжав голову в плечи. Куда уж прямее.

— Не двигаться с места. Пока не рассветет. Или пока не упадешь. Для начала хватит.

Он развернулся с таким видом, будто только что сделал мне одолжение, и его тяжелые берцы медленно удалились по гравию. Скрип шагов затих, и я осталась наедине с ночью.

Холод, который сначала лишь слегка щипал кожу, теперь впивался в нее ледяными когтями. Влажный воздух, насыщенный ядовитым туманом, обволакивал меня, безжалостно высасывая последние крохи тепла из моего худого тела. Я стояла ровно, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Стояла, даже когда тьма сгустилась до непроглядной, бархатной черноты, и лишь тусклые отблески на облаках напоминали о существовании луны. Стояла, когда по ногам и рукам побежала мелкая, неконтролируемая дрожь, а зубы выбивали предательскую дробь.

Из щелевидных окон казармы доносились приглушенные голоса, обрывки смеха. Кто-то рассказывал историю, кто-то спорил. За маленьким окном мелькали тени — теплые, живые, находящиеся под крышей. Я сглотнула ком обиды и злости, такой горький, что он обжигал горло. Жалела, что раскрыла свой болтливый, глупый рот. Я лишила себя возможности провести ночь в тепле, вдали от этого пронизывающего ветра.

А потом я взяла себя в руки. Мне ведь было всего лишь холодно, а не страшно. Холод я могла выдержать. Холод мой старый знакомый. Я не сдвинусь с этого места. Пусть убедится, что Энни Хат так просто не сломается.

 К рассвету мои ноги превратились в две деревянные палки, онемевшие и негнущиеся, которые лишь судорожно подрагивали на ледяном ветру. Я устала так, как не уставала никогда, даже после самых изматывающих смен в таверне. Это ожидание оказалось пыткой куда более изощренной, чем я могла предположить.

И когда первые тусклые лучи солнца, прорвались сквозь плотную пелену тумана, я не почувствовала радости. Лишь позволила себе усталую, кривую усмешку. Я выдержала. Хотя веки жгло, а в глазах стояла колющая боль.

Все тело ломило, руки тряслись от перенапряжения, а во рту было сухо и горько, как в адской пустыне. Я не пошла в казарму. Я осталась стоять, собирая последние крупицы сил. Пусть он придет. Пусть увидит, что я не сломалась. Не упала. Что меня, выросшую в холоде и голоде, просто так не напугать.

Солнце медленно ползло вверх, окрашивая туман в грязно-серые тона, но его все не было. Ноги предательски подкашивались, и я с силой заставляла их выпрямляться, впиваясь зубами в нижнюю губу.

— Новобранец. Ты меня… удивила. — Его голос прозвучал прямо за моей спиной. На сей раз я не слышала его шагов. — Наказание окончено. Можешь идти переодеваться.

Я молча, не оборачиваясь и не удостаивая его взгляда, поплелась к казарме. Мне потребовалась масса усилий, чтобы идти прямо.

Внутри казармы стоял тот ещё аромат — тошнотворная смесь пота и грязных мужских тел. Здесь были не только «богатенькие» вроде рыжего парня, но и простые рабочие. Одна свободная кровать ждала меня в самом конце казармы, у стены, покрытой потëками конденсата. На ней лежало потрёпанное серое одеяло, подушка отсутствовала, а рядом лежала бесформенная грубая форма.

Проходя мимо храпящего мужчины, я краем глаза заметила рыжего. Он не спал, лежал на спине и тупо пялился в потолок, словно пытался просверлить в нем дыру.

— Эй, солнышко. Как тебе новая постелька? — колко бросила я, срывая на нем злость за многочасовое стояние на холоде.

Он лишь зыркнул на меня исподлобья и резко отвернулся в другую сторону.

Я подошла к своей койке и подняла одежду. Это было нечто. Я точно утону в этих штанах и куртке, сшитых явно для здоровенного мужчины. Ткань пахла плесенью и старостью. Не долго думая, я быстро скинула свою ночную рубашку и запрыгнула в это недоразумение. Рукава свисали далеко за кисти, а штанины волочились по грязному полу. Пришлось несколько раз туго закатать их, чтобы хоть как-то передвигаться.

Мои длинные каштановые волосы спутались в колтун от ночного ветра. Я села на край жесткой койки и осторожно, пальцами, начала разбирать прядь за прядью, чувствуя, как по телу наконец-то разливается желанное, пусть и скудное, тепло.

Внезапно из репродукторов, вмурованных в стены, с оглушительным ревом взвыла сирена. Её звук, похожий на предсмертный хрип раненого зверя, оглушил меня. Казарма мгновенно ожила. Молодые парни и мужчины с проклятиями и стонами поднимались с коек, кто-то начинал судорожно натягивать форму. Я же неловко отвернулась к стене, чувствуя жар на щеках — мне совсем не хотелось видеть это мелькание обнаженных, мужских тел.

— Десятое отделение, на построение у выхода! Пять минут! — прорычал знакомый хриплый голос нашего мучителя.

Мы, как стадо, потянулись к выходу, давясь в тесном проходе. Впереди меня оказался незнакомый широкоплечий парень с обритой головой и бычьей шеей. Он оглянулся, его взгляд скользнул по мне с презрительным любопытством.

— Что, ущербная, еще жива? Я думал, ты за ночь окочуришься,— бросил он, и его гортанный смех прозвучал глупо.

Я не стала тратить слова. Ответом стал резкий, точный удар моего стоптанного ботинка по его пятке.

Он резко шикнул от боли и остановился так внезапно, что я едва не врезалась в его широкую спину. Когда он обернулся, его лицо было искажено чистой, немой яростью. Я инстинктивно отшатнулась назад, понимая, насколько он больше и сильнее меня.

— Слушай сюда, дрянь, — он прошипел так тихо, что услышала только я. Его рука молнией метнулась к поясу, и в пальцах блеснуло короткое, отточенное лезвие. Он не стал замахиваться, лишь поднес его острие к моему горлу, едва касаясь кожи. Ледяной металл испускал холод, от которого сердце упало куда-то в пятки и замерло.

— Прежде чем сегодня лечь спать, хорошенько подумай… У меня есть вот это.

Парень мерзко усмехнулся, увидев мой страх, спрятал лезвие и, толкнув меня в плечо, двинулся дальше. Я осталась стоять, чувствуя, как страх просачивается в меня.

Мы кое-как построились перед казармой, превратившись в неровную шеренгу замёрзших и невыспавшихся тел. Тот липкий страх, не просто коснулся меня — он укоренился где-то глубоко внутри, пустил ядовитые корни. Теперь я знала наверняка: этой ночью я снова не сомкну глаз. Быть прирезанной во сне кем-то из своего отделения… этой участи я не желала. Рука сама потянулась к горлу, к тому месту, где кожа все еще помнила призрачный, смертельный холод лезвия.

Наш мучитель медленно прошëлся перед строем, его берцы отбивали неторопливый ритм. Он наслаждался моментом.

— Внимание, новобранцы! —прозвучало громко и четко, без лишних эмоций. — С сегодняшнего дня ваша жалкая жизнь обретает структуру. Распорядок. Будьте благодарны. Сейчас — общая столовая. На поглощение пищевых масс у вас ровно пятнадцать минут. Затем — построение на плацу для первой вводной тренировки.

Он сделал паузу, давая нам осознать смысл сказанных слов.

— Что застыли, как столбы? Время пошло! —он рявкнул внезапно, и наша шеренга дрогнула, бросившись в сторону, куда он указал. — Опоздавшие — останутся без пайка. А голодным у меня на поле делать нечего.

Здание столовой стояло на самом отшибе, словно его тоже сторонились. Оно было сложено из того же темного, ржавого металла, что и казармы, но казалось еще более унылым. Едва переступив порог, я чуть не задохнулась — в столовой висел тяжелый, прогорклый запах пригоревшей каши и чего-то прокисшего. Мы, десятое отделение, вошли в числе первых, робко прижимаясь друг к другу. Сзади нас давило другое отделение — их взгляды буквально впивались в наши спины. Мне до смерти не нравилась их волчья стайность. Если наше отделение просто сборище случайных людей — щуплых, больных, испуганных, — то они были как на подбор: здоровенные, с накачанными плечами и безжалостными глазами. Стало ясно — их собрали вместе не просто так. Их отобрали. А наше отделение являлось лишь их жалким подобием.

Многие из наших, проходя мимо, бросали на меня усмешливые взгляды, когда я с подносом подошла к раздаче. Еда на тарелках выглядела еще отвратительнее, чем пахла: серая, склизкая каша с жирными разводами и рядом лежал темный, влажный сухарь. Но меня этим было не удивить. Чтобы выжить в нашей деревушке, приходилось есть и не такое.

С подносом в руках я замерла в растерянности. Столы вокруг постепенно заполнялись. Не долго думая, я направилась к самому дальнему столу, у стены, не сразу заметив, что он стоит прямо рядом с огромным мусорным баком, от которого шел тот самый кислый запах. Что ж, даже хорошо. По крайней мере, ко мне вряд ли кто-то захочет подсесть.

Но не тут-то было. Мое «рыжее солнышко» топталось у раздачи, уже получив свой паек. Он беспокойно водил глазами по залу, ища свободное место. И когда его взгляд наткнулся на меня, он почему-то тяжело вздохнул, словно собираясь с духом, и медленно поплелся в мою сторону.

— Можно? — его голос прозвучал выше, чем я ожидала, почти мальчишеский. Сколько ему вообще лет? Пятнадцать? Шестнадцать? Выглядит очень молодо.

— Падай, — коротко бросила я, засовывая в рот полную ложку этой отвратной жижи. Он поморщился, глядя на меня, и нерешительно опустился на скамью напротив.

При свете я лучше разглядела его лицо. На переносице и щеках целая россыпь веснушек. Он уставился на свою тарелку, словно перед ним не каша, а чашка с ядом, и начал вяло ковыряться в ней ложкой, явно не решаясь отправить ее в рот.

— Ешь, — равнодушно бросила я, — просто представь, что это жареная свинина или золотистая картошечка.— в моем голосе звучала язвительная усмешка над этим богатеньким мальчиком, который, видимо, в жизни не видел такой дряни.

— Я не уверен, что это вообще съедобно, — с отвращением пробормотал он и отложил ложку.

— У тебя нет выбора, — сухо констатировала я, глотая очередную порцию. — Не будешь есть — просто помрешь. Быстро и без лишнего героизма.

Он неуверенно отправил ложку в рот, и его лицо тут же исказила судорожная гримаса. Рвотный рефлекс сработал мгновенно — он резко наклонился и выплюнул всë обратно в тарелку, сдавленно кашляя.

— Бу, какой нежный, — язвительно протянула я, уже почти доев свою порцию. Эта серая жижа была знакомой, почти домашней по сравнению с тем, что приходилось есть в голодные месяцы.

Он, бледный и подавленный, принялся грызть сухарь, обильно запивая его мутной жидкостью, с гордым названием «чай». Сухарь, надо признать, и впрямь выглядел не так устрашающе, как каша.

— Держи, — протянула я ему свой сухарь.

Он отрицательно покачал головой, смотря на меня с глупым выражением.

— Да бери, я и так наелась, — буркнула я, сунув ему сухарь в руку почти силой. Он удивленно посмотрел на свою руку, словно я совершила необъяснимый поступок.

Закончив с этой жалкой трапезой и сдав подносы тучной, апатичной женщине в форме цвета грязного снега, мы потоком вывалились из столовой. Мы не знали, куда идти, и просто позволили общей массе увлечь нас за собой. «Солнышко» неотступно держался рядом, словно испуганный щенок, видимо, почувствовав во мне хоть какую-то опору. Я едва сдержала усмешку от этой абсурдной мысли.

— Ты чего? — нервно спросил он, заметив мою ухмылку.

— Да так, — отмахнулась я.

Толпа вынесла нас на плац. И от открывшегося вида дыхание перехватило.

Это была гигантская, утрамбованная земляная площадка, окружённая высоким забором с колючей проволокой. По углу стояли ржавые снаряды — гири, манекены для штыкового боя с облезлой краской. Но самое жуткое не это. По всему плацу, словно шрамы на теле, зияли свежие воронки, а кое-где земля стала неестественно черной, будто выжженная кислотой. Это место не готовило к войне. Оно ею уже жило. Каждый сантиметр земли здесь кричал о насилии, и становилось ясно, что «тренировки» будут явно не для галочки.

Наш мучитель уже поджидал нас. Он стоял на плацу, застыв как скала. Рядом с ним лежала какая-то насыпь из белых камней, но сейчас она казалась просто странным украшением этого места пыток. Он равнодушно оценил наше сбившееся в кучку отделение, и на губах заиграла едва заметная усмешка.

— Построиться! — снова резко закричал он, заставляя всех вздрогнуть. — Шеренга, интервал два шага! Быстро!

Мы засуетились, толкаясь и пытаясь создать подобие строя.

— С сегодняшнего дня ваши тела принадлежат мне, — начал он, медленно прохаживаясь перед шеренгой. — А я не терплю слабаков. Лучший способ узнать, на что это тело способно — проверить его на прочность. Сейчас вы начнёте пробежку по периметру плаца. Будете бежать, пока ваши легкие не начнут гореть огнем, а ноги не перестанут вас слушаться.

Он сделал небольшую паузу, заставляя нас нервничать ещё больше.

— Я буду стоять здесь и записывать номера тех, кто показывает лучший результат. Сильнейшие получат... моё внимание.

При этих словах я машинально опустила взгляд на свою грудь. На гимнастерке, поверх грубой ткани, был пришит номер. «106». Сто шестая. Не имя, не человек. Просто число.

— Слабейшим — дополнительные тренировки. А теперь... — он резко свистнул, и этот звук пронзил уши. — Бегом марш!

Толпа рванула с места, подняв облако пыли. Бег по неровной, ухабистой земле был пыткой с первых же метров. Вскоре ровный строй распался. Кто-то вырвался вперед, кто-то сразу начал отставать, хватая ртом влажный воздух. Я бежала где-то в середине, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а на спине тут же выступил ледяной пот. Сбоку от меня, тяжело дыша, бежало «рыжее солнышко». Его лицо стало багровым, а на лбу выступили капли пота.

Мы бежали круг за кругом. Сначала десять минут, потом двадцать. Кто-то уже начал спотыкаться, кто-то замедлялся, получая за это грубый окрик.

Глава нашего отделения неподвижно стоял на своем месте, прислонившись к столбу. В его руках был простой чёрный планшет с зажатым листом бумаги, на который он что-то неспешно выводил тупым карандашом. Он не следил за каждым в отдельности. Его взгляд скользил по бегущей массе, а карандаш периодически останавливался, делая короткую, резкую пометку.

— Не останавливаться! — рявкнул он, когда один из парней чуть затормозил, чтобы перевести дух.

Это не бег. Это пытка, своеобразный отбор на выносливость. И он с холодным любопытством наблюдал, кто из номеров сломается первым. Я сжала зубы, пытаясь не смотреть на других, сосредоточившись только на своих ногах.

Стресс и бессонная ночь давили на плечи тяжелым грузом. Бок начало колоть, а ноги наливались тяжестью, но я продолжала бежать, движимая лишь упрямством. Я сильная. Я справлюсь. Эта мысль стучала в такт ударам сердца.

Внезапно «Солнышко» рядом со мной будто обновился. Его дыхание выровнялось, шаг стал увереннее. Меня это задело за живое. Собрав всю волю в кулак, я выровнялась с ним. И тут его губы тронула улыбка — незнакомая, искренняя, от которой у меня вдруг перехватило дыхание сильнее, чем от бега.

Мы бежали плечом к плечу, и это молчаливое братство придавало сил. Я заметила номер на его груди — «100». Счастливчик.

Я пыталась дышать через нос, ловя рваный ритм, но тело предательски сдавалось. Ноги уже не слушались, двигаясь на чистом автомате. В боку снова заныла острая, колющая боль. Хотелось остановиться, рухнуть на землю, но я гнала слабость прочь.

И вдруг — мощный удар в спину. Я не успела даже вскрикнуть, полетев лицом вниз в жидкую, холодную грязь. Она забилась в нос, в рот, противная и влажная.

— Эй, ты урод! — тут же раздался голос рыжика. Я почувствовала, как кто-то присел рядом. — Ты как? Подняться можешь?

Я приподняла лицо, пылающее огнем. Кожа на щеке была содрана о камень. Рыжий сидел на корточках, протягивая руку, в его глазах читалась искренняя тревога.

— Номер сто, не останавливаться! — прозвучал ледяной окрик.

Рыжик метнул взгляд на командира, потом на меня, неуверенно поднялся и, бросив полный извинений взгляд, побежал дальше.

Поднявшись на локтях, я увидела его — того самого лысого бугая. Он бежал дальше, и на его лице застыла довольная ухмылка. Вот же…

— Сто шесть, ко мне! — рявкнул мучитель.

Я кое-как поднялась на трясущихся ногах. Они горели и подкашивались.

— Меня… меня толкнули в спину! — оправдывалась я, пытаясь вытереть грязь с лица.

Он холодно посмотрел на меня сквозь стекло, его голос не выражал ничего, кроме равнодушия.

—Меня это не интересует.

Ноги подкосились сами собой, и я в изнеможении рухнула на грубую деревянную скамью. На мгновение мир поплыл перед глазами, а в ушах зазвенело. Но передышка длилась меньше секунды.

— Тебе кто-то разрешал сидеть, новобранец? — тут же возмутился он. Я вздрогнула и подскочила на ноги, как ошпаренная. Мучитель стоял рядом со мной. — Раз бегать — не твой конёк, найдём другое применение. Присядь на корточки и двигайся вдоль периметра.

Горло сжалось от невысказанных ругательств. Я бросила взгляд на группу мужчин из другого отделения, которые спокойно сидели на скамье в тени, переводили дух и даже перебрасывались словами.

— Но остальные… — я прошептала, указывая на них дрожащим подбородком.

— Я что-то неясно сказал, номер сто шесть?— оборвал мои слова он.

Это было унизительно. Я присела и заставила себя двигаться, перебирая ногами в этом жалком, утином приседе.

— Ты посмотри на неё! — мимо пробежало то самое отделение «избранных» из столовой. Их здоровенные, вспотевшие фигуры казались воплощением мощи. Они указывали на меня пальцами и ржали, как табун лошадей. Их смех бесил.

Впереди всех бежал парень с чёрными, как смоль, волосами, высокий и поджарый. Он единственный, кто даже не повернул головы в мою сторону, его взгляд устремлялся куда-то вдаль. Форма сидела на нём идеально, даже узковата на мощных плечах, подчёркивая каждую мышцу. Я не успела разглядеть его номер.

А я, в это время, передвигалась на корточках, чувствуя себя абсолютно нелепой, разбитой и уставшей.

Когда этот кошмар наконец-то закончился, нас снова отправили в столовую. До неё я шла, еле волоча ноги. Разбитая щека горела огнём. Ещё одна такая тренировка — и я слягу. И дело вовсе не в слабости духа. Дух мой лишь злобно клокотал внутри. Сдавалось тело — измождённое, не готовое к такому издевательству.

Мой взгляд автоматически потянулся к тому самому столику у мусорного бака. Он был свободен, от него по-прежнему тянуло мерзостью. Я встретилась глазами с «Солнышком», и мы без слов поняли друг друга. Он так же медленно, прихрамывая, направился к нему.

В столовой стоял гул десятков голосов. Кто-то переговаривался устало, кто-то злобно ругал командиров — что было величайшей глупостью, стены здесь наверняка имели уши. Я старалась не обращать внимания на других, отчаянно пытаясь заглушить собственную боль. Щеку, там, где я рассекла кожу о камень, пекло и щипало, напоминая об унизительном падении.

— Надо бы промыть, — внезапно нарушил тишину за нашим столиком рыжик. В его взгляде появилась та самая жалость, которую я ненавидела больше всего. — Выглядит... паршиво.

— Ничего, это просто царапина, — отмахнулась я, с трудом поднося ложку к губам. На обед вариво было особенно отвратительным — серая, слизистая масса с жёсткими, неразваренными комочками, от которой даже мой непритязательный желудок сжимался в протесте. Рыжий, как и утром, даже не притронулся к своей порции, медленно размачивая в чае единственный сухарь.

Он смотрел на мою ссадину, и его собственное лицо будто кривилось от сочувствия.

— Ты себя вообще видела?— не вытерпел он. — У тебя синяк на пол-лица, и там... там, кажется, видно мясо. Или кость. Я не знаю! Это ужасно!

Он отодвинул тарелку, его пальцы дрожали.

— Мы здесь все умрём. Не от чудовищ, а от грязи и сепсиса! Посмотри вокруг! Везде грязь, везде инфекция! Это кошмар!— его эмоции, сдерживаемые весь день, прорвались наружу. Он всё не мог оторвать взгляд от моей щеки, и мне даже стало любопытно — неужели всё выглядит настолько паршиво?

— Выдохни, Солнышко, — ядовито бросила я, наблюдая, как его щёки заливает густой румянец.

— Не называй меня так! — он сжал кулаки. — Лучше просто... Келен. — в его тоне смешались смущение и возмущение, что вызвало у меня новую, едва заметную ухмылку.

— Не-а, Солнышко мне нравится больше. Оно тебе подходит. — я медленно протянула ему руку через стол, покрытый липкими разводами. — Меня, кстати, зовут Эн.

Он с недоумением посмотрел на мою ладонь, затем неуверенно пожал её в ответ. Его пальцы были холодными.

— Знакомства, оказывается, происходят так просто,— пробормотала я про себя.

Всего-то нужно оказаться в таком месте и переброситься парой колкостей... и вот вы уже почти друзья. В этом аду даже такая кривая, неловкая дружба казалась редкой удачей.

Туман, густой и ядовитый, обволакивал всё вокруг, превращая путь к казармам в подобие кошмарного путешествия по загробному миру. Я шла, медленно, следом за Келеном. Сегодня его сгорбленная спина распрямилась, движения наполнились необычной собранностью. Кажется, он наконец начал осознавать простую истину этого места: слабость здесь — верная смерть.

Чуть поодаль, окружённый парой таких же тупоголовых бугаев, шёл лысый. Он то и дело бросал на меня косые взгляды, и на его лице играла неприкрытая гадкая ухмылка. Чёрт. Мне это совершенно не нравилось.

У входа в нашу казарму, напротив таблички с номером «10», застыла высокая фигура. Поначалу я решила, что это кто-то из другого отделения, но форма была иной: чёрные плотные штаны с накладными карманами и такая же чёрная куртка, с ремешками. Парень стоял, слегка отклонившись назад, скрестив руки на груди. Его стрижка была необычной — волосы короче по вискам, а сверху совершенно белые пряди беспорядочно падали на лоб. Такой неестественно белый цвет волос я видела впервые. Даже в густом тумане я разглядела тёмные завитки татуировок, которые выглядывали из-под воротника куртки и покрывали шею. Узоры напоминали древние агрессивные руны, словно начертанные самой тьмой.

— Надеюсь, вы успели как следует размяться на утренней пробежке, — прокричал он. Голос грубый, уверенный и пропитан ядовитым самодовольством.

Меня будто ледяной водой облили. Стоп... Это что наш главный? Я ожидала увидеть сурового, грубого мужчину лет сорока, с лицом, изборожденным шрамами и вечной строгостью во взгляде. А перед нами стоял парень, которому вряд ли было больше двадцати семи. С приятными, даже утонченными чертами лица, аккуратным ртом и высокими скулами. Внешне — вполне симпатичный. Но этот наглый, высокомерный взгляд свысока и ядовитая усмешка, что играла на его губах, делали его отвратительным. И он до сих пор бесил меня за ту унизительную ходьбу на корточках.

— Я вижу, вы устали, — он усмехнулся, ехидно. — Но мне, как бы это сказать... плевать. Легко здесь не будет. Привыкайте. И не ждите от меня никаких поблажек.— его взгляд, скользя по шеренге, намеренно задержался на мне. — После первой тренировки вы наконец-то удостоились чести узнать, как ко мне обращаться. Называйте меня командиром.

«Придурок», — ядовито прокрутила я в голове, сжимая кулаки. Второй раз наступать на те же грабли я не собиралась.

— Итак, на дополнительную тренировку идут... Сто пять, сто шесть и сто девять, — его палец будто бы невзначай указал на нас. — Остальные могут насладиться часовым отдыхом.

Услышав свой номер, я невольно издала короткий, сдавленный звук — нечто среднее между вздохом и стоном. И в этот самый момент, будто поджидая, он снова уставился на меня.

— Какие-то проблемы, номер сто шесть? — его брови язвительно поползли вверх.

— Нет! — нервно бросила я, заставляя себя смотреть прямо перед собой. Мы это уже проходили.

— Тогда чего стоим? Живо за мной! — он резко развернулся, и его тень потащила нас за собой в сторону новых мучений.

Мы снова брели к плацу — я и двое парней, такие же несчастные, как и я. Номер сто пять, тщедушный блондин, еле волочил ноги, а сто девять был чуть крепче, но в его движениях сквозил страх и жуткая усталость. Мы стали козлами отпущения, наглядным примером для остальных.

Боже, только не бег. Какой смысл в этом издевательстве? Я должна стать сильнее от того, что меня ломают? Какой в этом смысл?

— Сто пять и сто девять, — ровный голос, лишённый эмоций, — легкий бег. Не останавливаться. Сто шесть — за мной.

Я удивлённо взглянула на него, пытаясь найти в его каменном лице хоть какой-то намёк. Сердце упало куда-то в пятки, отдаваясь глухим стуком в висках. Куда? Зачем? Это из-за того вздоха? Или я просто ходячая заноза в его заднице, от которой он решил тихо избавиться?

Страх, холодный и липкий, сковал ноги. Он не удостоил меня объяснением, просто резко развернулся и зашагал прочь от плаца, в сторону тёмных, унылых силуэтов подсобных построек. Я, поколебавшись мгновение, сжала кулаки и заковыляла следом, чувствуя, как в спину мне буквально впиваются парни. Обернувшись, я увидела, как эти двое перешёптываются, и на их лицах расползаются гадкие, понимающие ухмылки. Животные. Что они себе представили?

И тут эта же гнилая мысль, как червь, проникла и в мою голову. Я — единственная девушка в его отделении. А он ведёт меня в глухую, нелюдимую часть академии. Остановившись как вкопанная, я почувствовала, как волосы на руках встают дыбом. Что-то тёмное и мерзкое, от чего свело желудок, зашевелилось внутри.

Командир, пройдя несколько шагов вперёд, резко обернулся. Его брови поползли вверх от удивления или раздражения.

— Сто шесть, — недовольство так и сквозило от него. — ты отказываешься выполнять приказ своего командира?

Я уставилась на свои ботинки. Кожа на них была протерта до дыр, швы разошлись, и из-под подошвы торчала грязь. После сегодняшнего бега они выглядели ещё хуже. Я старалась абстрагироваться от него, намеренно игнорируя его вопросы.

Этот самодовольный придурок медленно, почти бесшумно двинулся в мою сторону. До меня донёсся запах дорого табака.

— Куда вы ведёте меня? — выдохнула я, собрав всю свою волю в кулак. Я подняла голову как можно выше, чтобы встретиться с ним взглядом.

Серо-зелёные глаза командира, цвета зелёной яшмы, вспыхнули холодным, нехорошим огоньком.

— Тебе кто-то разрешал задавать вопросы? — если бы словом можно было ударить, я бы уже давно была в отключке.

Прежде чем я успела что-то ответить, его рука в чёрной кожаной перчатке молнией впилась в ворот моей куртки. Он не просто схватил — он рванул меня за собой так резко, что я едва устояла на ногах. Мои стоптанные подошвы заскребли по гравию, пока он, не глядя, тащил меня к тёмному проёму в стене подсобки. Он был полон такой несокрушимой силы, что на мгновение меня охватил ужас.

Я на своей шкуре ощутила всю его мощь. Он почти нёс меня. Тягаться с ним не просто бесполезно — это самоубийственно.

В какой-то момент мои ноги перестали задевать землю. Я болталась в его хватке, как тряпичная кукла, а воротник куртки превратился в удавку, больно впивающуюся в шею. В ушах зазвенело.

Командир одной рукой, без всякого усилия, толкнул тяжелую дверь, и мы оказались в небольшом помещении. Воздух ударил в нос — резкий, с едкой химической нотой спирта и йода, перебивающей запах старой пыли. Глаза не сразу привыкли к свету жёлтой лампы под треснутым абажуром.

Внезапно его хватка ослабла. Он не бросил, а именно отпустил, и я неловко, с глухим стуком, свалилась на стул у стены. Прежде чем я успела вскочить, он уже стоял передо мной, блокируя путь к выходу.

— Сиди. — Его приказ прозвучал тихо, но не оставлял пространства для спора.

Он повернулся к заставленным стеллажам. Это была не кладовая, а нечто вроде лазаретного пункта, но видавшего лучшие дни. На полках рядами стояли склянки с мутными жидкостями, валялись рулоны не самого белого бинта. Командир достал одну из бутылок, смочил вату. Жидкость пахла резко и неприятно.

— Держи. — Он протянул мне мокрую вату. — Прижми к лицу. Пока не пройдёт жжение.

«Так вот зачем он привёл меня сюда — обработать рану? Какая же я идиотка», — пронеслось у меня в голове.

Он молча наблюдал, как я, дрожащими руками, пытаюсь приложить вату к рассечённой щеке. Жжение оказалось настолько острым, что я невольно вздрогнула и едва не выронила её.

— Терпи, — произнёс он без тени сочувствия. — Грязь здесь убивает быстрее любого чудовища. Я не могу позволить тебе сдохнуть от заражения до начала настоящих тренировок.

Я невольно поморщилась и отдёрнула руку от лица. Это не просто легкая щекотка. Едкая жидкость пожирала края раны, словно крошечные стальные муравьи, впивающиеся в живое мясо. Боль оказалась слишком острой.

Он раздражённо выдохнул — короткий, резкий звук, полный презрения к моей слабости.

— Дай сюда.

Его пальцы в грубой перчатке холодно коснулись моей руки, он выхватил пропитанную вату и с силой, не оставляющей места для сопротивления, прижал её к моей щеке. Боль вспыхнула с новой силой, заставив меня стиснуть зубы.

— Зачем вы это делаете? — вырвалось у меня сквозь стиснутые зубы. Вопрос прозвучал не как вызов, а как искреннее непонимание. Зачем лечить, если рано или поздно меня всё равно ждёт смерть? Какая разница, что станет причиной — гниющая рана, клыки монстра или нож в спине от кого-то из своих? Мы все здесь — ходячие трупы.

Он резко отдернул руку, и его губы искривила короткая, беззвучная усмешка.

— Мне проще обеззаразить твою рану, чем объяснять в отчёте, почему новобранец сдох от заражения в первую же неделю.— Он швырнул окровавленную вату в переполненную ржавую корзину, где она легла на горку таких же грязных бинтов. — Обычно девчонок, которых заносит в наши гостеприимные стены, определяют в медики. Учат перевязывать раны, а не получать их. Совсем уж бестолковых — на кухню, чтобы хоть какую-то пользу приносили.

— К чему вы клоните?— не понимая к чему он клонит, спросила я.

Никто не удосужился предупредить меня, что я могу выбрать кухню или медицину. Меня просто швырнули в общий котёл, как будто я обязана была знать все правила этой игры.

— Что ты такого натворила, номер сто шесть? Почему тебя, в отличие от других, определили именно на военную подготовку?

— То есть... ни одна другая девушка не проходит военную подготовку? — мой голос предательски дрогнул, а сердце забилось чаще. Утренние наблюдения, которые я списывала на туман и суматоху, теперь обрели зловещий смысл. Я не просто не видела других девушек — их здесь вообще не было.

— Нет. Ты уникальна, — произнёс он с явной иронией. — Как гвоздь в сапоге. Я, конечно, пытался добиться твоего перевода. Решил, что произошла какая-то ошибка. Но главнокомандующий... лично отклонил мою просьбу. Сказал, чтобы я работал с тем, что мне дали.

Ледяная волна пробежала по спине, заставляя замереть. Лично отклонил. Но почему? Что я такого сделала? За что меня отправили именно сюда?

— Я доброволец, — выпалила я, хватаясь за единственное объяснение, которое приходило в голову. — Может, причина в этом?

При этих словах его лицо выразило искреннее удивление. Он выпрямился во весь рост, скрестив руки на груди. В его позе появилось внезапное напряжение, плечи напряглись, а мышцы на руках обозначились рельефнее.

— Ты... кто?— его вопрос прозвучал резко, почти с нервозностью, будто он не мог поверить в услышанное.

— Доброволец, — повторила я, не понимая его реакции.

— Хочешь сказать, что по собственному желанию оказалась в этом аду? — в его прищуренных глазах вспыхнули острые, почти яростные искры. Тёмные зрачки расширились, придавая взгляду хищное, угрожающее выражение.

— Тогда всё понятно, — продолжил он, чеканя каждое слово. — Вызвалась вместо кого-то, да? Прикрыла собой какого-то труса?

Его губы искривились в саркастической усмешке, обнажив ряд идеально белых зубов.

Я молча поднялась со стула, сжав челюсти до хруста. После его слов о «трусе» внутри меня закипела такая ярость, что затмила даже страх. Как он смел? Бросать такие слова, не зная ровным счётом ничего! Каждая клеточка моего тела наполнилась гневом, руки непроизвольно сжались в кулаки.

— Не смей так говорить! — сорвалось с моих губ. Голос дрожал от едва сдерживаемого гнева. — Никакой он не трус!

И тогда он двинулся.

Это не просто движение, а мгновенное слияние с тенью. Только что он стоял напротив, а в следующее мгновение грубые пальцы в плотной перчатке уже впивались в мой подбородок с такой силой, что, казалось, вот-вот затрещат кости. Я не успела даже моргнуть — настолько стремительно он двигался.

Его скорость была сверхъестественной, пугающей, почти нереальной. О богиня, да он же из того самого элитного подразделения, куда берут только тех, кто уже перестал быть обычным человеком! Тех, о ком ходят зловещие легенды, тех, кто обладает силой, превосходящей человеческое понимание.

Ледяной ком страха сдавил горло стальными тисками, лишив меня возможности дышать. Воздух словно застыл в лёгких, а кровь отхлынула от лица. В его глазах, глубоких и непроницаемых, читалась такая мощь, такая пугающая сила, что я замерла, словно мышка перед лисом. Каждую клеточку моего существа парализовало от ужаса — я не могла ни пошевелиться, ни издать хоть звук.

Его пальцы, сильные и безжалостные, впивались в мою кожу, оставляя болезненные следы. Я не смогла сдержать шипение от острой боли, пронзившей тело. Мышцы непроизвольно напряглись, пытаясь отстраниться, но его хватка оказалась крепкой.

— Кажется, ты забыла, с кем говоришь, девочка, — его голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в нём звенела такая сила, что у меня подкосились ноги. Серо-зелёные глаза вспыхнули изнутри, становясь светлее и бездоннее. В их глубине затаилось что-то древнее и опасное, отчего по коже побежали мурашки, а волосы на затылке встали дыбом. — Понравилось ночевать на улице?

— Нет, — выдохнула я, и собственный голос прозвучал так жалко и испуганно, что я возненавидела себя ещё сильнее.

— Тогда скажи мне «спасибо» за лечение и свали отсюда. — Его пальцы всё ещё сжимали мой подбородок, заставляя смотреть в его глаза — холодные, как утренний иней, и такие же безжалостные.

Я попыталась вырваться, но он не ослаблял хватку, выражая спокойное, хищное ожидание. Он знал, что я сломлюсь.

— Спасибо, — зло произнесла я, и мои собственные слова обожгли горло.

Пальцы командира разжались. Я отпрянула, и ноги сами понесли меня к выходу, к щели дневного света, казавшейся спасением. Я выскочила за дверь, не желая больше оставаться с этим чудовищем рядом.

Я нервно провела пальцами по коже подбородка, пытаясь стереть жгучее воспоминание его прикосновения, но оно въелось глубже, чем синяк.

С этого дня я поняла: нужно держаться от него подальше. Стать тенью, пылью, невидимкой. Да чем угодно, лишь бы никогда не оставаться с ним наедине! Этот парень не просто командир. Он один из тех, на кого ядовитый туман подействовал иначе. Не сгноил заживо, как моего отца, не подточил изнутри, как брата. Нет. Он вдохнул в него нечто хищное, чужеродное, что пряталось под маской человеческого тела.

Их называли «Избранными». Щитом империи и её последней надеждой. Говорили, они могут голыми руками останавливать чудовищ, их сила — это дар, порождённый той же бездной, что породила и саму угрозу. Но, глядя в его глаза, я понимала: дар и проклятие — две стороны одной медали. И если туман безжалостно отнял жизнь у моего отца, то ему он подарил силу, от которой стыла кровь в жилах.

Я медленно возвращалась на плац, парни, из моего отделения, развалились на скамье с видом хозяев положения, даже не думая приступать к бегу. Блондин, увидев меня, показал отвратительный, неприличный жест, потирая большой палец о ладонь. Его тупое лицо расплылось в ухмылке. Я зло фыркнула и плюхнулась на лавку поодаль, чувствуя, как жар стыда и гнева разливается по щекам. Какой смысл что-то им доказывать? Их убогие умы видели лишь то, что хотели видеть.

— Может, и со мной сходишь, ущербная? — бросил блондин, похабно подмигнув. От этого слова меня передёрнуло, будто от прикосновения чего-то склизкого. Ущербная...

Я стиснула зубы, впиваясь взглядом в землю, и попыталась игнорировать его. Сквозь силу. Внутри всё рвалось наружу — хотелось броситься на него, врезать по его самодовольной роже, пусть даже мои худые руки не смогли бы причинить ему настоящего вреда. Но я сжалась в комок. Нельзя. Никакого внимания. Никаких скандалов. Иначе, после ночи в казарме, можно не проснуться.

— Что, мы не в твоём вкусе? — встрял другой, сто девятый. — Конечно, лучше подлизаться к командиру. Может, возьмёт в прислуги, будешь сапоги ему чистить.

Это была последняя капля. Я молча поднялась со скамьи, чувствуя, как трясутся колени. Не от страха, а от бессильной ярости. И, не глядя на них, рывком рванула в лёгкий бег по периметру плаца.

Я бежала, уставившись в туманную пелену за оградой. Сквозь колючую проволоку и ржавую решётку едва угадывались очертания тёмного леса. Их гнусные крики и свист постепенно тонули в шуме крови в ушах. Я отключилась. Заставила себя не слышать, не чувствовать. Пусть себе лают. Мне всё равно. Единственное, что имело значение сейчас — это ритм шагов, жжение в лёгких и туман впереди, который скрывал всё. Нужно было просто бежать. Вперёд. Сквозь боль, сквозь унижения. Просто бежать.

— Номер сто пять и сто девять! Вы не расслышали приказ? Бегом марш! — ледяной голос командира рассек воздух.

Небольшая, едва заметная улыбка коснулась моих губ. Пусть мелкая, но победа.

Я надеялась, что командир, увидев моё рвение, кивнет и отпустит. Но вместо этого он лишь злобно зыркнул на меня, и в его взгляде я прочла не одобрение, а раздражение. Он небрежно достал из кармана куртки сигарету, чиркнул зажигалкой, и яркая вспышка осветила его резкие черты на мгновение. Из его губ вырвалось облачко едкого дыма, которое медленно растворилось в ядовитом тумане. «Как будто в воздухе и так недостаточно отравы,- с горькой усмешкой подумала я.- Почему бы не усугубить?».

Командир неотрывно следил за мной, в то время как два парня, толкаясь и ругаясь, как испуганные школьники, рванули в бег. Я первая отвела взгляд, уставившись в землю перед своими стоптанными ботинками. Не нужно нарываться. Не нужно встречаться с ним глазами.

«Тихая и незаметная. Тихая и незаметная», — затвердила я про себя, как мантру, пробегая очередной круг. В этом была моя единственная стратегия выживания. Стать тенью. Стать никем.

На десятом круге ноги подкосились сами собой. Земля ушла из-под ног, мир опрокинулся, и я с глухим стухом грохнулась на сырую, утоптанную землю. В ушах стоял оглушительный звон, а в легких тлели последние угольки воздуха. Мимо, тяжело дыша, промчался Сто пятый. Его лицо, полное тупого, звериного торжества, на мгновение скользнуло по мне. Надо же, какой герой — обогнал девчонку.

Стиснув зубы до хруста, я поднялась. Снова заковыляла, превращая бег в жалкое, уродливое подражание движению.

— Сто шесть, достаточно. В казарму.

Голос командира прозвучал ровно, беззлобно. Не гнев, не одобрение — ледяная, тотальная усталость. Будто я — надоедливая муха, которую он наконец отмахнул рукой.

Я не удостоила его взглядом. Не проронила ни звука. Просто развернулась и поплелась прочь. Длинное, металлическое укрытие десятого отделения маячило впереди уже не тюрьмой, а желанным укрытием в этом аду.

Единственной мечтой было рухнуть на свою койку, вжаться в тонкое, вонючее одеяло и провалиться в небытие. Мне совершенно плевать на липкую грязь на униформе, на едкий запах пота, исходивший от меня. Я на пределе. Тело требовало отдыха — сна, который стёр бы всё, хотя бы на пару часов.

Я с трудом отодвинула тяжелую конструкцию, служившую дверью, — металлические листы, грубо прикрученные к ржавой арматуре. Шум, царивший в казарме секунду назад — гул голосов, скрежет, — оборвался на полуслове. Я шагнула внутрь, и на меня обрушилась стена полной тишины. Все сразу уставились на меня.

Мужчину, с койки по соседству, скривило отвращение.

— Я уж думал, тебя на кухню определили, —сипло бросил он. — Там бабам самое место.

По помещению прокатилась волна сдержанного, одобрительного смеха. Не присоединился к ним только «Солнышко». Он сидел на своей кровати, уставившись в пол, словно пытался исчезнуть из этого места, хотя бы в своей голове.

Я просто закатила глаза, истощение перевешивало даже гнев. Не глядя на них, я дошла до своей койки и рухнула на неё лицом вниз, как подкошенная.

Блаженная пустота сна накрыла меня с головой. Жёсткие доски под тонким матрасом, отсутствие подушки — всё это растворилось в бездонной усталости. Тело, доведённое до предела, наконец-то отключилось, и ничто больше не имело значения.

Пока в мою спину не впились тысяча ледяных игл.

Я резко подскочила на койке, содрогаясь от шока. Холодная вода залилась за шиворот, промокшая одежда липла к коже, а с волос струились ледяные ручейки. Сознание металось в тумане, не в силах понять, где я. Пока взгляд не наткнулся на злорадную рожу лысого. Он стоял над моей кроватью, с пустым ведром в руках, и его тупое лицо расплылось в ухмылке.

— Умойся, ущербная. От тебя за версту воняет потом и гнилью, — сипло прошипел он.

Что-то во мне надломилось с тихим хрустом. Не страх, не унижение — слепая, всепоглощающая ярость, застившая глаза кровавой пеленой. Тишина и покорность? Нет. В этом аду тебя съедят заживо, если не показать клыки!

Я молниеносно поднялась на ноги и с рывком прыгнула на него, повалив с ног. Он грохнулся на спину с глухим проклятьем, опешив от такой реакции. Он по всей видимости ждал от меня слёз, покорности.

Пока этот урод приходил в себя, я со всей дури врезала ему кулаком в лицо. Удар пришёлся точно в переносицу — хруст кости отдался в костяшках пальцев коротким, влажным щелчком.

Из его ноздрей хлынула тёмная струя крови, растекаясь по щекам и губам. Но его чёрные, пустые глаза не выразили боли — лишь дикий, хищный блеск. Ему словно понравилось.

Ответный удар последовал мгновенно. Он швырнул меня с себя, я ударилась спиной о чужую койку и, пытаясь отползти, поняла: бой только начинается. И пощады не будет.

— Все видели, что это она первая напала? — поднявшись на ноги, он широко раскинул руки, апеллируя к толпе. Его голос стал громким, уверенным, как у зазывалы на представлении.

Казарма ответила гулким рёвом одобрения. Он победно ухмыльнулся, обнажив зубы, испачканные кровью, стекавшей с носа. Его улыбка была кровавой и безумной. Он медленно двинулся в мою сторону, и каждый его шаг отдавался в тишине, наступившей после общего крика.

Долго думать не оставалось времени. Я подскочила на ноги, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Я готова драться. Да, наши весовые категории несопоставимы — он высокий и жилистый, а я — щуплая девчонка. Но в его худобе таилась змеиная гибкость, а в моей — отчаяние загнанного зверька. Это могло сыграть мне на руку, если только он не вырубит меня одним ударом.

— Ох, вы только посмотрите! — он фальшиво рассмеялся, и его глаза, словно у голодной акулы, блестели мокро и неприятно. На его гимнастерке я наконец разглядела номер: сто два. — Она собирается со мной драться. Ну давай, попробуй. Я тебя одной левой размажу по полу.

Он встал в уродливую, но устойчивую стойку, сжав кулаки с привычной практичностью человека, который делал это не раз.

Выбора нет. Отступить, струсить — значит подписать себе приговор на каждую последующую ночь. Проиграть не так страшно, как сбежать. Пусть он изобьёт меня до полусмерти, пусть моё лицо превратится в кровавое месиво — но я хотя бы попытаюсь дать сдачи.

Я бросилась вперёд, пытаясь использовать свой малый рост: пригнулась, нырнула под его замах и с разворота ударила в солнечное сплетение. Удар оказался слабым, как щелчок по броне. Он лишь фыркнул, и его локоть, точный и жёсткий, пришелся мне по затылку.

В глазах взорвалась белая вспышка, мир поплыл и зазвенел. Я потеряла ориентацию, едва устояв на ногах. Но инстинкт заставил меня отпрянуть — как раз в тот момент, когда его кулак со свистом рассек воздух на том месте, где секунду назад была моя голова.

И тогда он пошёл в настоящую атаку. Его длинная нога с силой, не оставляющей шанса на спасение, взметнулась вверх и впечаталась мне в грудь. Воздух с хрипом вырвался из легких, и я отлетела на несколько метров, ударившись спиной о ножки чьей-то койки. Адская, разрывающая боль сковала грудную клетку. Чёрт, я не могла вдохнуть. Мир поплыл перед глазами, а в желудке поднялась тошнотворная волна.

Я лежала в проходе между кроватями, беспомощная, как раздавленный жук. Он не дал мне и секунды, навалившись сверху всем весом. Его кулаки, твердые как булыжники, принялись размеренно, с мерзким хрустом, долбить по моим рёбрам. Я закричала — нечеловеческий, животный вопль, вырвавшийся помимо воли. Боль была настолько всепоглощающей, что стирала всё остальное.

— Пой, пташка! Пой! — его голос сипел у самого уха, слюна брызгала мне в лицо. — Мне нравятся твои крики!

Он был в исступлении, безумен, и каждый удар приходился в одно и то же место, углубляя агонию. Я пыталась прикрыться руками, но это выглядело жалко и бесполезно, словно травинка пытается остановить падающий камень. Во рту появился солоноватый, металлический привкус крови.

— Прекрати! Хватит! Ты убьешь её! — чей-то отчаянный крик прорвался сквозь гул в ушах.

Внезапно тяжесть с моих ног исчезла. Я еле поднялась на локтях, чтобы увидеть, как Рыжик, с лицом, искаженным яростью, вцепился в Сто второго сзади. Его локоть мертвой хваткой сдавил шею обидчика, другая рука усилила хватку. Его ноги обвились вокруг ног противника, не давая тому сбросить себя. Лицо Сто второго сначала побагровело, глаза вылезли из орбит, полные дикого ужаса и непонимания. Он беспомощно пытался хватать ртом воздух, а потом его взгляд закатился, и тело обмякло.

Рыжик с отвращением отшвырнул его от себя. Безжизненное тело дёрнулось в нескольких конвульсиях — неприятное, пугающее зрелище. Но через пару секунд грудь Сто второго слабо задышала. Жив. Но побеждён.

Рыжик тяжело дышал, поднимаясь на ноги. В казарме повисла гробовая тишина. Все смотрели на него не с насмешкой, а с леденящим ужасом. Никто не ожидал такого от тихони.

Он быстро подошёл и протянул мне руку. Я взяла её, но острая, пронзительная боль в рёбрах заставила меня согнуться пополам и закашляться.

— Покажи, что он сделал, — его голос дрогнул, и руки, такие холодные, потянулись к застежке моей гимнастерки, пытаясь приподнять мокрую ткань.

Я резко шлёпнула по его ладоням, отбрасывая их прочь. Боль от движения пронзила бок, но ярость была сильнее.

— Не смей,— выдохнула я, и в моëм голосе прозвучала угроза.

Он сжал челюсти, на скулах выступили белые жгуты, но отступил. Вместо этого его рука осторожно обхватила мои плечи, помогая подняться с грязного пола. Он усадил меня на край моей койки, и я тут же скукожилась, прижав колени к груди в тщетной попытке сдавить, усмирить разгоравшуюся в рёбрах боль. Слёзы предательски подступали к глазам, но я впилась зубами в нижнюю губу, заставляя их уйти. Я не стану. Не перед ними.

— Спасибо, — прошептала я так тихо, что слова едва долетели до него. — Но это ты зря. Сейчас вернутся его дружки, и нам обоим крышка.

— А что, по-твоему, мне нужно было сделать? — он тихо выдохнул, и в его глазах заплясали злые искры. — Стоять и смотреть, как он забивает тебя до смерти?

— А кто я для тебя? — прохрипела я, и каждый звук отдавался в груди новым ударом ножа. — Мы знакомы день. Не стоит лезть в такую мясорубку из-за меня. Я сама нарвалась. Это моя вина, не твоя.

Он резко мотнул головой.

— Не хочу это слышать. Лучше покажи, что он успел тебе сделать,— его настойчивый взгляд снова упал на мою гимнастерку, встревоженный моим состоянием.

— Успокойся, Солнышко. Я в порядке, — я выдавила из себя что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Уголки губ дёрнулись от боли, а в глазах стояла серая пелена.

В этот момент на полу зашевелился Лысый. Он закряхтел, словно поднимая непосильную тяжесть. Его глаза распахнулись, в них плескался животный ужас. Он инстинктивно схватился за горло, на котором уже проступали красные следы, и его взгляд, полный ненависти и страха, уставился на моего защитника.

Сто второму понадобилось несколько попыток, чтобы подняться на ноги. Он пошатнулся и, не говоря ни слова, быстрыми, неуверенными шагами покинул казарму. Неясно было, побежал ли он за подмогой к своим приятелям или просто боялся второго раунда с внезапно ощетинившимся Рыжим.

Давление в воздухе спало. Гробовая тишина сменилась натянутым, приглушённым гомоном. Все разом принялись за свои дела, не глядя в нашу сторону, словно только что не наблюдали за тем, как человека чуть не забили насмерть.

Моя койка и одежда всё ещё были мокрыми. Ледяная влага проникала сквозь ткань, неприятно холодила кожу, но притупляла ноющую боль в рёбрах.

— Перестань притворяться, — его голос прозвучал умоляюще. — Дай я помогу. Я же вижу, как тебе больно.

Жалость в его глазах бесила меня сильнее любой боли. Я зло взглянула на него, стиснув зубы.

— Просто не трогай меня. Оставь в покое.

С трудом, сквозь волны тошноты и боли, я развернулась лицом к стене, отворачиваясь от его взгляда. Ненавижу. Ненавижу эту жалость.

Он тяжело вздохнул, но кажется сдался. Я почувствовала, как он поднялся с моей кровати.

Боль из острой, разрывающей превратилась в тугую, тупую волну, накатывающую с каждым движением грудной клетки. Я дышала крошечными, поверхностными глотками воздуха, боясь сделать полный вдох. Внутри всё выло от боли, хотелось кричать, но я лишь стискивала зубы до скрежета, храня гробовое молчание. Сон, короткий и прерывистый, оказался не отдыхом, а еще одной пыткой.

Внезапно сквозь гул голосов, словно лезвие по коже, прорвался хриплый голос командира. Послышались тяжёлые шаги, скрип коек — все смиренно поднимались на построение. Сквозь туман боли, окутавший сознание, я заставила себя подняться. Не выпрямляясь, почти скорчившись, я заковыляла к выходу.

Толкнув тяжелую, скрипящую дверь, я выбралась на улицу. Резкий ветер ударил в лицо, сорвав с губ тихий стон. Мои волосы, собранные в небрежный хвост, яростно бились по плечам.

Командир стоял спиной к нам, прибивая что-то к обугленному деревянному столбу. Монотонные удары молотка звучали как удары сердца этого проклятого места. Когда медленно он развернулся.

— Ваша новая библия, — Он указал молотком на ламинированный лист бумаги, пришпиленный к столбу. — Распорядок дня. Настоятельно рекомендую выжечь его у себя в памяти. С сегодняшнего дня ваша жизнь больше не принадлежит вам. Она измеряется свистками и приказами. Подъём, приём пищи, тренировки, отбой. Всё по минутам. Любое отклонение будет наказано.

Он обвёл нас взглядом, давая словам впитаться.

— Вопросы?— в его тоне ясно звучало, что вопросов он не потерпит.

Мы нестройной толпой двинулись к столбу. Листок с распорядком дня стал нашим новым законом. Совсем скоро нас ждали «теоретические занятия». Слово «учить» звучало здесь кощунственно. Для чего вдалбливать знания в головы тех, кого растерзают в первом же бою?

Я осторожно обхватила себя за плечи, стараясь не дышать слишком глубоко. Боль в рёбрах была тупой, навязчивой, как зубная, и не собиралась утихать. Рыжик стоял рядом, и его молчаливое сочувствие давило почти так же сильно, как и взгляд лысого. Тот ошивался в стороне со своей сворой, и то и дело бросал на нас злые взгляды. Это хуже всего. Из-за моей глупой вспыльчивости Келен теперь стал мишенью. Зачем я тогда пнула этого урода? Маленький, ничтожный акт неповиновения, который мог стоить нам обоим жизни.

— Тебе нужно в лазарет, — тихо, не привлекая внимание командира, проговорил рыжик, не отрывая взгляда от расписания.

— Лучше подумай о том, что нам делать дальше, — отмахнулась я, с трудом поворачивая голову в сторону Лысого и его прихвостней. — Они это просто так не оставят.

Реальная проблема ведь не в сломанных рёбрах, а в том, что тень мести уже накрыла нас, и от неё не спрятаться.

— Я справлюсь с ними, — самоуверенно заявил Рыжик. Я бы расхохоталась ему в лицо, если бы каждый смешок не отзывался в боку болью.

— Серьёзно? — прошипела я, сжимая зубы. — Хорошо, одного ты взял врасплох. Но что ты будешь делать против трёх? Они не станут нападать на тебя по очереди. Они просто забьют тебя, как щенка.

Он отвел взгляд, и в этом мгновенном движении я увидела всё — тот же всепоглощающий страх, что грыз и меня. Но за ним упрямо тлела искра какого-то мальчишеского героизма. И неожиданно на меня накатила волна вины — тяжёлой, удушающей. Рыжик чем-то напоминал мне брата — этот же слишком упрямый взгляд, готовый скорее сломаться, чем согнуться.

— Придумаю что-нибудь, — пробормотал он, уже не глядя на меня.

— Нет, — мой голос прозвучал строже. Я взяла его за руку — не для утешения, а как знак договоренности. — Мы теперь в одной лодке. Я не позволю тебе одному разбираться с этим.

Келен слабо кивнул, и его плечи расслабились.

Десятое отделение неспешно отправилось на занятия. Несмотря на боль, гнев и усталость, внутри меня шевельнулся крошечный огонёк любопытства: чему же нас собираются учить? Не тратя времени на раздумья, я последовала за своим отделением. Возможно, физически я и слабее многих в этом аду, но знания — это тоже оружие. Теория могла стать моим щитом и мечом, раскрыть секреты чудовищ, превративших нашу жизнь в кошмар.

Мы шли по узкой каменной дорожке, извивающейся между мрачных казарм. Впереди, словно призрак в молочной пелене, вырисовывалось главное учебное здание. Трёхэтажное, сложенное из серого, безликого бетона, оно нагоняло тоску своими квадратными маленькими окнами. Здание казалось не творением человеческих рук, а порождением самой этой ядовитой мглы.

Внутри нас встретило обширное, холодное фойе с голыми стенами. За одним из столов сидела женщина в строгой, серой форме. Огромные, толстые стёкла очков невероятно увеличивали её глаза, делая их похожими на два медяка. Она молча указала длинным пальцем на лестницу.

— Десятое отделение занимается с Первым и Четвёртым. Второй этаж, аудитория семь,— её голос прозвучал тихо и безжизненно, будто она сама превратилась в часть этих бетонных стен.

Как оказалось, у каждого отделения свой путь, своя учебная программа. Мы оказались не просто стадом, а пронумерованными деталями в огромном и бездушном механизме, который методично перемалывал одних, чтобы шестерёнки других продолжали вращаться.

Тесная аудитория была забита до отказа — казалось, ещё немного, и стены начнут трещать под напором людских тел. Два других отделения уже успели занять все лучшие места, оставив нам лишь задние ряды. И, конечно же, первым отделением оказались те самые самоуверенные парни, с которыми нам уже «посчастливилось» встретиться в столовой и плестись в хвосте во время изнурительной пробежки на плацу.

Они сидели с идеально прямыми спинами, их плечи казались неестественно широкими, а взгляды — тяжёлыми и оценивающими. Они смотрели на нас не просто свысока. Их взгляды были напрочь лишены даже презрения — в них читалось холодное, безразличное отторжение, словно мы не люди, а случайный мусор, занесённый в их чистые, отлаженные ряды.

Мы расселись за грубыми деревянными партами, как послушные школьники на первом уроке. Я положила ладони на холодную поверхность парты, стараясь не горбиться и не показывать насколько мне больно. Келен устроился рядом, его поза была такой же скованной как и моя.

Я машинально поправила растрепавшийся хвост на затылке и с раздражением закатала рукава, которые с противным шуршанием тут же сползли вниз, скрывая кисти рук. С этой формой нужно что-то решать — раздобыть ножницы и обрезать этот мешковатый хлам, пока я в нём не запуталась и не свернула себе шею на очередной пробежке. В этих бесформенных одеждах я чувствовала себя не просто уродливо, а нелепо, как ребенок, наряженный в одежду не по размеру.

Рыжик рядом нервно водил пальцами по краю парты, сжимаясь под тяжестью чужого внимания.

Мой взгляд упёрся в того, кто сидел во главе Первого отделения. На его груди красовалась вышитая цифра один. Так вот он, первый из новобранцев. Он не общался с соседями, его лицо просто каменная маска полного безразличия. Он и правда считал себя лучше всего этого. Выше, сильнее, умнее. И на его надменном, отстранённом лице это читалось без слов.

И в этот момент он поднял взгляд неожиданно встречаясь с моим. Чёрт. Я мысленно выругала себя за неосторожность. Его тёмные, почти бездонные глаза на мгновение расширились от лёгкого, безмолвного удивления. Да, увидеть девушку в этом месте было сюрпризом.

— Эй, а эта девчонка-то что здесь забыла? — сиплый голос одного из первого отделения прозвучал как вызов, разорвав тишину.

Я инстинктивно сцепила пальцы под партой, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Ещё одной драки, ещё одного унижения мне сейчас пережить не под силу.

Но прежде чем я нашла что ответить, раздался спокойный, низкий голос Единички.

— А что, боишься, что в рейтинге обойдет? —он произнёс это с лёгкой насмешкой и снова бросил на меня короткий, оценивающий взгляд.

— Ещё чего! — фыркнул задира. — Да она тут и пары дней не протянет.

В чём-то этот наглец был прав. Я и сама не уверена, что смогу пережить грядущую ночь. Возможно, меня во сне прирежет лысый или кто-то из его приятелей. Когда я отправлялась сюда, я готовилась встретить смерть от клыков чудовища, а не от руки того, кто должен стать товарищем по оружию. Горькая ирония судьбы сдавила горло.

Перед глазами встало лицо матери — её взгляд, полный безмолвного отчаяния, когда она провожала меня. Она уже тогда простилась со мной навсегда, зная, что с этой войны не возвращаются. Я резко тряхнула головой, отгоняя пронзительный образ. Нет. Нельзя поддаваться жалости к себе. Нельзя сдаваться. Я должна бороться. Если есть хоть крошечный, призрачный шанс вернуться домой живой, я обязана им воспользоваться. Может, главнокомандующий одумается и переведёт меня в медики... буду перевязывать раны.

— А мордашка-то у неё симпатичная, не смотря на синяк, — раздался очередной похабный комментарий из рядов Первого отделения. — Здесь, за неимением ничего лучшего, и такая сойдёт.

Тошнотворная волна отвращения подкатила к горлу.

«Молчи, — приказала я себе. — Не отвечай».

Моя внешность, эти черты, унаследованные от матери, всегда ощущались как проклятие, притягивая взгляды подобных существ. Серые глаза мамы, когда-то сверкавшие, словно начищенная сталь, теперь казались безжизненными — такими же, как мои сейчас. Тонкое лицо и изящные черты... После того случая в таверне, когда мужчина позволил себе вольности, залез мне под юбку и прижал к стене, мне захотелось изуродовать собственное лицо.

Но прежде чем я успела перевести дух, раздался спокойный, но не терпящий возражений голос Единички.

— Заткнись, Сэн.

Наступившую тишину разорвало не звонком, а тяжелыми, мерными шагами в дверном проеме. В аудиторию вошел мужчина, чей вид заставил содрогнуться даже самых наглых. Строгая серая форма, сидела на нем как влитая, но все внимание отнимало его лицо. Через все лицо, от виска до самого подбородка, тянулся жуткий, багрово-сливовый шрам — глубокий и неровный, будто плохо сросшаяся рана от когтей какого-то неведомого зверя. Левый глаз, на который пришелся шрам, оказался почти белым, затянутым жутким бельмом. Его короткие волосы были седыми, как пепел, и добавляли ему лет десять, но не старости, а некой вечной, окаменевшей усталости. Однако то, как он шел — с прямой, негнущейся спиной, с неоспоримой властью в каждом движении, — исходила такая концентрация силы и воли, что воздух в комнате стал осязаемым.

Он дошел до кафедры, обвел аудиторию своим единственным живым глазом, холодным и пронзительным, и его голос прозвучал низко и глухо, будто доносясь из-под земли.

— Я — майор Вейл. — Пауза, позволившая имени и его облику сложиться в единое, пугающее целое. — Вы здесь для того, чтобы научиться не сражаться. Вы здесь для того, чтобы научиться выживать. А для этого вы должны знать своего врага лучше, чем самих себя. На моих занятиях вы не будете маршировать. Вы будете изучать историю падения нашего мира, биологию тварей, что выползли из Глубин, и находить их слабые стороны. Забудьте всё, что вы знали. Ваша прежняя жизнь кончилась. С этого момента ваш единственный враг — это туман, и ваше единственное спасение — это знание, которое я вам дам. Если, конечно, вы достаточно умны, чтобы его усвоить.

Его единственный глаз, холодный и всевидящий, как у старого орла, медленно обвел аудиторию, вымеривая, взвешивая каждого из нас. Казалось, он читал не только страх на наших лицах, но и сами мысли. Затем он тяжело опустился на стул, и тишину нарушил лишь шелест пожелтевших бумаг в его руках. В этой тишине я поймала себя на мысли, что мне до боли хочется узнать больше о том, что отняло у меня отца, что медленно убивало брата. О монстрах, что внушали страх всей Этерии. И да, мне было жгуче любопытно услышать правду об «Избранных» — этих живых орудиях, одним из которых оказался наш командир.

— Семь лет, — его тон был низким и разбитым, будто наждачная бумага. — Семь лет мир пытается оправиться от удара, который мы сами на себя навлекли. Мы дали им имя. «Бризмы».

Он сделал паузу, дав нам прочувствовать это слово.

— Это не просто имя. Это приговор. Наш приговор. Потому что мы их и выпустили. — Он снова встал и подошёл к карте, его палец лег на запад, на иззубренную линию гор. — Серые Хребты. Глубочайшие шахты Империи. Мы копали так жадно и так глубоко, что проломили потолок над бездной. Первый прорыв произошёл именно там, в глубине, куда не проникал свет. Мы разбудили то, что спало под нашими ногами миллионы лет.

Его единственный глаз прищурился:

— И теперь Бризмы, эти порождения тьмы из самых недр, выползают на поверхность. Больше всего от Бризм страдаем мы, Этерийцы. Ведь мы — стражники у ворот, которые сами же и распахнули. И я буду с вами откровенен: большинство из вас не переживёт финальный экзамен. Вы — расходный материал в войне, которую мы проигрываем с самого первого дня.

В словах ни капли надежды, только вина и груз невыносимой правды.

Серый свет, пробивавшийся сквозь запылённые окна, казалось, впитывал в себя все звуки, оставляя после лекции гулкую, тревожную тишину. Нам вручили краткие справочники — тонкие учебники, от которых веяло холодом официальных отчётов о смерти. Известных видов Бризм было не больше двадцати, но эта цифра обманывала. С каждым днём их становилось больше. Майор Вейн рассказывал, что они эволюционируют, приспосабливаются к нашему климату, а некоторые... некоторые и вовсе научились принимать человеческую форму. От одной этой мысли по коже бежали ледяные мурашки. Мерзкие твари.

— Ты чего застыла? — Голос «Солнышка» вырвал меня из мрачных раздумий. Он прислонился к стене рядом, и я вздрогнула, едва не выронив справочник. Обложка с размытым силуэтом чего-то многоного и клыкастого ужасно улыбалась.

— Да так, засмотрелась, — пробормотала я, с силой закрывая книгу. — Боюсь, после прочтения не смогу уснуть. Хотя, исходя из нашей ситуации, бессонная ночь — не самое страшное.

— Всё будет хорошо, — прошептал он, и в его глазах заплясал озорной огонёк. — Я кое-что раздобыл, пока ты слушала майора.

Он ловко приподнял край гимнастёрки, и на мгновение я увидела не просто худое тело в белой майке. За ремнём, аккуратно заткнутая, пряталась заточка — настоящая, с коротким лезвием, отполированным до зеркального блеска.

— Где ты её взял? — я резко запахнула его форму, озираясь по сторонам. Сердце заколотилось где-то в горле.

— Стащил у одного парня из четвёртого отделения, того, что сидел неподалёку, — ухмыльнулся он, словно совершил не детскую шалость, а геройский поступок.

Я грубо ткнула его кулаком в плечо и тут же застонала, схватившись за бок. Боль в рёбрах вспыхнула ослепительной звездой.

— С ума сошёл? Мало нам врагов в своём отделении, ты решил завести ещё и из четвертого? — прошипела я, подхватив его под локоть и потащив к выходу. Он не сопротивлялся, его глупая улыбка не сходила с лица.

— Да откуда он узнает? — бодро ответил он.

— Ладно, забудем, — я притормозила, переводя дух. Боль отступала, сменяясь холодной язвительностью. — Но тебе хватит смелости? Всадить её кому-нибудь в глотку? Продрать кожу, чтобы брызнула кровь? Запачкать свои чистенькие ручки?

Он нахмурился, и улыбка наконец сползла с его лица. В его взгляде промелькнуло что-то твёрдое, чего я раньше не замечала.

— Если ты намекаешь, чтобы я отдал её тебе, — он высвободил руку и посмотрел на меня прямо, — то не дождешься.

— Ого, ну просто гроза десятого отделения, — я фыркнула, и в голосе прозвучала обида, которую сама не могла объяснить. — Смотри не поранься, Солнышко.

На самом деле, я и сама сомневалась, что смогла бы совершить нечто такое. Стоило лишь представить остекленевший взгляд Сто второго, тёплую кровь, бьющую из его горла... Меня отшатнуло от этой мысли с такой силой, что подступила тошнота. Да, он урод, но смерть... Это уже слишком.

— Я просто припугну их, ясно? — Келен посмотрел на меня с неожиданной серьёзностью. — Чтобы знали, что у меня есть чем ответить. Только и всего.

— Хороший план, — я не смогла сдержать сарказма. — Главное, чтобы он не обернулся против тебя же.

Он словно большой ребёнок — высокий, но ещё не огрубевший, не познавший мир во всей его жестокости. В его ореховых глазах нет той привычной грязи и отчаянности, что есть у меня. Он всё ещё верил в людей.

Тем временем наше отделение, словно по невидимому сигналу, двинулось в сторону, противоположную нашей казарме.

— Куда они все пошли? —растерянно спросила я.

— Хотят избежать давки после ужина и сходить в общую душевную сейчас. Я тоже пошёл, — бросил он через плечо и почти побежал, догоняя остальных.

— А мне как быть? — крикнула ему вдогонку, но он лишь беспомощно пожал плечами, скрываясь за спинами других.

Вопрос о мытье встал передо мной во всей своей неудобной остроте. Я не могу пойти с ними. Это... немыслимо. Нужно найти командира, выяснить, где и когда моются девушки с кухни, и попробовать присоединиться к ним.

Но сейчас единственное, чего я хотела по-настоящему, — это рухнуть на койку и не двигаться, чтобы тупая боль в рёбрах хоть ненадолго отступила. Решение отложить ужин и душ пришло само собой. Я медленно поплелась обратно к казарме.

Тишина в казарме была гнетущей, неестественной. Ни единого голоса, ни скрипа койки — лишь густой, влажный воздух, вязкий, как болотная жижа. Внутри царила та же мёртвая пустота. Даже наш вездесущий командир отсутствовал.

Словно тень, я добралась до своей койки и медленно, со стоном, опустилась на сырую, холодную ткань. Матрас не просох, от него тянуло затхлостью и плесенью. Сон настиг меня мгновенно и безжалостно. Тяжёлый, беспамятный, без сновидений.

Его прервал резкий звук — тяжёлый сапог, грубо шаркнувший по бетонному полу прямо у моего лица. Я вздрогнула и распахнула глаза. Передо мной стояли лишь чьи-то ноги в грязной, потрёпанной форме.

— Чего ты впрягаешься за эту дрянь? — сиплый голос сто второго прорезал тишину. — Сам видел, она первая бросилась. Я прощу тебе ту подлянку со спины, если сейчас же свалишь.

Я с трудом приподнялась на локтях. Рыжик стоял перед моей койкой, закрывая меня собой. В его вытянутой руке блестела та самая заточка, остриё было направлено в сторону лысого.

— Видишь это? — голос Келена дрожал, но не от страха, а от ярости. — Ещё шаг, и оно будет торчать из твоего горла.

— Кишка у тебя тонка, молокосос, — огрызнулся сто второй.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась, впустив в казарму ледяной ветер и нашего командира. Он замер на пороге, его белые волосы, слегка растрепанные , казалось, светились в полумраке. Он не кричал. Он просто вошёл, и пространство вокруг него сжалось, наполнившись тихим, хищным гневом.

Движением, слишком быстрым для глаза, он оказался между ними. Рука в чёрной перчатке мелькнула в воздухе.

Два коротких, звонких звука прозвучали почти одновременно. Сто второй крякнул, непроизвольно схватившись за затылок. Келен ахнул, выронив заточку, которая со звоном отскочила под мою койку.

— В моём отделении не дерутся, — голос командира был тихим, но каждое слово падало, как камень в бездну. Его серо-зеленые глаза, видели нас насквозь. — Здесь учатся выживать. Следующий, кто поднимет руку на своего вне тренировок, будет иметь дело со мной. Лично.

— На выход. Если у вас ещё есть силы для драк, я найду им применение.

Командир повернулся ко мне, его взгляд на мгновение задержался на моём лице.

— Сто шесть, достань заточку из-под кровати, — приказал он.

Ох, чёрт. Я постаралась не морщиться, поднимаясь, но когда наклонилась и потянулась за заточкой, боль пронзила меня с такой силой, что я схватилась свободной рукой за бок. Звук, похожий на шипение, вырвался из моих губ, а по лбу скатилась капля пота.

Когда я поднялась на ноги и протянула ему заточку, он не сразу взял её из моих рук. Его глаза впились в моё лицо.

— Что у тебя там? — указал взглядом на мой торс командир.

— Ничего, — выдохнула я, отводя глаза. Я не нуждаюсь в его лечении, в его внимании. Он не был человеком, а я не хотела оставаться наедине с тем, что скрывалось под этой красивой оболочкой.

Он медленно кивнул, словно уже всё поняв. Забрав заточку, он развернулся и направился к выходу. На полпути его рука щёлкнула по выключателю. Лампа погасла, и казарма погрузилась в кромешную тьму.

Я втягивала воздух медленно, через силу, ощущая, как каждый вдох обжигает лёгкие не только болью, но и страхом. Пока зрение не привыкло к темноте, я сидела на краю койки, вжавшись в стену, каждый мускул напряжён и готов к удару. Приказ командира — всего лишь слова. Кто знает, послушают ли его приятели сто второго?

Это место сводило с ума, заставляя чуять опасность в каждом шорохе, в каждом приглушённом вздохе. Несколько раз я проверила карманы, нащупывая хоть что-нибудь полезное, но они оказались пусты. Зрение медленно привыкало к темноте, постепенно выхватывая из мрака силуэты мужчин. Никто не приближался ко мне — все были поглощены тихими разговорами.

Без Рыжика сразу стало пусто и тоскливо. За этот день я успела привыкнуть к его присутствию, к этой наивной, но искренней опеке. С ним спокойнее.

Внезапно один из силуэтов качнулся в мою сторону. Мужчина, кажется, сто четвёртый, но я могла ошибаться, наклонился так близко, что я почувствовала его затхлое дыхание.

— Как проснёшься завтра, иди и умоляй главнокомандующего перевести тебя, — прошептал он, его слова сливались с общим гомоном. — Иначе тебя просто прирежут во сне. Этот парень... я его знаю. Даос из моей деревни. Он настоящий психопат. Просто так он тебя не оставит.

— Командир уже пытался, — сухо ответила я, словно это могло что-то изменить. Словно я сама не понимала безвыходности своего положения.

— Тогда выбери время и отправь родным прощальное письмо, — бросил он с такой простотой, что у меня сжались челюсти до хруста.

— Без вас разберусь, что мне делать, — резко шикнула я, не в силах сдержать дрожь. Слишком правдивые слова ранили сильнее кулаков. Пугать маму, прощаться с ней заранее... у неё и без меня проблем хватает. О, святая богиня...

— Дурная ты баба, — дернулся он от моего тона, но не отстал. — Я тебе совет даю, как человек поживший. Есть ещё один вариант — заполучи покровительство. Только не от этого мальчишки-рыжего, он и себя-то защитить не в состоянии.

Мысль о покровительстве повисла в воздухе, густая и неприятная. Но что я могла предложить в уплату кроме собственного тела? Больше у меня ничего и не было. Нет. Это не выход. Это просто другая форма пытки.

Ворча что-то бессвязное под нос, я улеглась на сырую койку, не сводя глаз с тёмных силуэтов, что копошились в казарме. Сон не шёл. Была лишь тьма, боль и гнетущее ожидание того, что грядёт.

Даже когда последние голоса смолкли, уступив место тяжёлому, храпящему дыханию множества тел, я не могла заставить себя сомкнуть глаза. Позволить себе уснуть, зная, что опасность может подкрасться в любой миг, было непростительной слабостью. Я лежала, уставившись в закопчённый потолок, и слушала, как боль в боку сливается с ритмом моего собственного страха.

И потому, когда из репродукторов снова взвыла сирена, разрывая предрассветную тишину, я уже была на ногах. Не выспавшаяся, не отдохнувшая, но собранная. Я устало наблюдала, как парни сползают с коек и начинают механически переодеваться. И тут до меня дошло. Они надевали не ту же грязную робу, а новую, чёрную, плотную форму.

Стоп. Чёрную форму?

Взгляд метнулся к прикроватным тумбочкам. И я наконец увидела то, что упустила вчера в суматохе и боли. На каждой из них аккуратно лежали свёрнутые комплекты той же чёрной формы, а рядом — зубная паста, мыло, бритва. Элементарные средства гигиены, которые казались здесь неслыханной роскошью.

— Откуда это у вас? — мой голос прозвучал хрипло, когда я повернулась к мужчине, который, как выяснилось, и впрямь был номером сто четыре.

Он, не глядя на меня, застёгивал куртку.

— А, вчера после ужина отправили всех получить, —бросил он через плечо. — Если не поторопишься, так и будешь в этом хламье ходить до самого экзамена.

Пока я боролась за выживание, мир здесь продолжал жить по своим правилам. И я снова отставала. Горечь подступила к горлу, острая и знакомая.

Когда я поравнялась со строем, вливаясь в этот людской поток, из-за спины донеслись сдавленные смешки. Они резанули по нервам острее, чем утренний холод.

— Фу, что так воняет. Эй, ущербная, тебе не мешало бы помыться, — сиплый голос прозвучал прямо над ухом, и чьё-то тело грубо толкнуло меня в плечо.

Я не дрогнула, не обернулась. Просто вжала голову в плечи и стиснула зубы, чувствуя, как от толчка по рёбрам расходится горячая волна боли. Молчи. Молчи. Их двое. Я одна. И эта проклятая боль не даёт мне даже дышать полной грудью, не то что дать отпор.

На улице, окутанной предрассветной мглой, нас не ждал командир. По идее, сейчас должна начаться утренняя пробежка. Что он сделает со мной, если я не явлюсь? Выбросит на растерзание Бризмам? Прикончит как балласт?

И ещё одна мысль грызла изнутри, острее боли, — Рыжика нигде не было видно. Он так и не вернулся после того, как его забрали вчера. Если честно, я тихо сходила с ума от беспокойства. Глупое, иррациональное чувство, но за этот время он стал единственной точкой опоры в этом аду.

Поэтому я шла. Преодолевая унижение и страх, я брела вместе со всеми, в надежде в толпе разглядеть его медные волосы и узнать, что с ним случилось.

Подходя к плацу, где меня ждала очередная адская пробежка, я ощутила странное затишье. Никто еще не бежал. Воздух, густой от тумана, был неподвижен, и в этой мертвой тишине не слышалось ни тяжелого дыхания, ни топота ног.

И тогда я увидела ее — медную шевелюру, которая пробивалась сквозь молочную пелену, как ржавчина сквозь гнилой металл. Рыжик.

— Что они интересно такого натворили, — пробормотал кто-то в толпе передо мной. — Ну, Айз, конечно, в своем репертуаре. Нас бы просто избили, а этот... заставил делать монотонную работу.

Я грубо оттолкнула пару парней, протискиваясь вперед. В ответ получила недовольные ворчания и колючие взгляды, впивающиеся в спину.

Картина на плацу прояснилась. Двое — Келен и Сто второй — занимались изнурительной, бессмысленной работой. Они выкапывали из земли крупные, неровные камни и, сгибаясь под тяжестью, относили их к забору, складывая в растущую груду. Я непроизвольно прикоснулась к щеке, к тому месту, где кожа была разодрана о точно такой же камень. Там, у забора, уже лежали сотни таких серых булыжников. Оба парня двигались как тени, уставшие и измотанные.

А в стороне, непринужденно оперевшись о столб, стоял наш командир. Он пускал в небо тонкие струйки дыма, и на его лице, освещенном тусклым рассветом, играла едва заметная, но безошибочно читаемая улыбка. Он выглядел весьма довольным собой. Это наказание оказалось куда более изощрённым, чем обычное избиение.

Одно лишь слабое утешение теплилось в груди — «Солнышко» цел. Его не избили в кровь, не сломали. Просто заставили перетаскивать камни. Еда и сон восстановят силы, может, даже подкачают его жилистые руки. Взгляд сам потянулся к командиру. Айз. Да, это имя идеально ложилось на него — короткое, холодное, острое, как лезвие. Он стоял, безразличный и собранный, и вдруг наклонил голову, сканируя толпу. Его взгляд, будто ощупью, скользнул по лицам и... остановился на мне. Может, мерещилось. Расстояние, туман... Но по спине пробежал ледяной, точечный озноб, будто кто-то провел по коже остриём ножа.

— Номер сто, сто два — закончили.

Его голос, резкий и безразличный, разрезал утреннюю тишину. Он швырнул окурок в ржавую железную бочку, где тот с шипением погас.

— Десятое отделение! — его голос, резкий и властный, вонзился в утреннюю тишину, заставив вздрогнуть даже воздух. Мы все разом напряглись, будто марионетки, почувствовавшие рывок нитей. — В строй! Начинаем утреннюю разминку. Сегодня вы покажете, на что годится весь ваш вчерашний пыл. Надеюсь, хоть кто-то из вас умеет драться, иначе перед Бризмами вам просто нечего делать!

Его слова повисли в сыром воздухе, смешавшись с туманом. Вокруг другие отделения всё ещё стояли в нестройных кучках, ожидая своих командиров. Наш же дьявол в обличье человека с самого рассвета был на ногах, бодр и готов снова терзать нас, словно это доставляло ему удовольствие.

Когда парни рванули с места, я честно попыталась. Но первый же рывок отозвался в боку белой, обжигающей вспышкой. Боль, тупая и навязчивая, сжала грудную клетку стальными тисками. Я стиснула зубы до хруста и продолжила бежать, но ноги не слушались, а каждый вдох обжигал лёгкие. Предательские слёзы выступили на глазах, смешиваясь с потом и туманом, и я с яростью смахнула их тыльной стороной ладони.

— Номер сто шесть, не отставать! — его голос прозвучал прямо за спиной, холодный и безжалостный.

Но это всё, на что я сейчас способна. Этот жалкий, ковыляющий бег, эта борьба за каждый шаг — вот мой сегодняшний предел.

Рыжик сидел на скамье, вросший в дерево, как приговоренный. Рядом, с таким же пустым взглядом, застыл Сто второй — их вчерашняя ненависть выгорела дотла, оставив после себя лишь серую золу усталости. Казалось, между ними установилось хрупкое, вынужденное перемирие, скреплённое общим истощением. Когда я, ковыляя, пробегала мимо, я встретилась с Келеном взглядом и попыталась передать ему тень поддержки. В ответ он выдавил что-то, отдалённо напоминающее улыбку, — точнее её жалкую пародию.

— Вам кто-то разрешал сидеть? — голос командира прозвучал, как выстрел, разрывая короткое затишье.

Их тела вздрогнули, словно под ударом кнута, и, покорные, как подневольный скот, они медленно поднялись, растворяясь в нашем бегущем потоке. Отныне они вновь стали лишь номерами.

Рыжик быстро нагнал меня — но лишь потому, что мой «бег» был жалкой пародией, быстрой ходьбой, каждый шаг в которой отдавал в рёбра.

— Как ты? — выдохнула я, едва он оказался рядом.

— Всё отлично, — буркнул он, глядя прямо перед собой. В голосе не осталось ни дерзости, ни страха. Только пустота и усталость.

— Вы серьёзно всю ночь таскали эти камни? — вырвалось у меня, пока мы, почти синхронно, переставляли ноги по сырой земле. — Что за бессмысленное наказание.

Я смотрела на его осунувшееся, серое от недосыпа лицо. Он лишь слабо кивнул, будто даже этот жест требовал невероятных усилий.

— Не нужно было защищать меня, Солнышко, — продолжила я, и в голосе прозвучала не благодарность, а горечь. — А если бы они тебе что-нибудь сделали? Нельзя быть таким безрассудным.

Мы двигались в одном темпе — моём жалком, ковыляющем ритме. Командир не сводил с нас пристального взгляда, чувствовалось его ледяное внимание. В голове назойливо крутились вчерашние слова о «покровительстве». Глупость. В этом аду можно рассчитывать только на себя. Именно поэтому я так злилась на Келена — он мог бы отсидеться, сохранить себя, но почему-то выбрал роль щита.

— Ты слабая, — его голос прозвучал глухо, он смотрел прямо перед собой. — Как ты можешь противостоять им? Мы поговорили с Даосом. Если ты извинишься перед ним, он обещал дать тебе передышку.

Я споткнулась, сбившись с шага. Словно получила удар в грудь.

— Я не слабая! — прошипела я, сжимая кулаки. Боль в боку тут же напомнила о себе. — Позаботься лучше о себе! И извиняться перед этим уродом я не стану.

— Номер сто! Прекратить разговоры и ускориться! — голос командира прорубал воздух, резкий и не терпящий возражений.

Рыжик что-то пробормотал себе под нос, не глядя на меня, и рванул вперёд, быстро растворяясь в толпе бегущих тел. Я осталась одна, с жуткой обидой и с гнетущим пониманием, что даже тот, кого я начала считать другом, видит во мне лишь слабое, беспомощное существо.

Я снова плелась в хвосте, превратившись в призрака на краю этого адского карнавала. Другие отделения, подтянутые своими командирами, уже влились в общий поток, и я была лишь пятном на их фоне. Я окончательно сдалась и просто шла, ожидая окрика. Но его не было. Командир будто не замечал меня, словно списал со счетов — ещё одна бракованная деталь, не стоящая внимания.

— Эй, маленькая.

Голос за спиной прозвучал неожиданно знакомо — низкий, без хрипоты и злобы. Звучало лучше, чем «ущербная», но всё равно резало слух своей снисходительностью. Я обернулась.

Передо мной был Единичка, тот самый из Первого отделения. Единственный, кто из их отделения, не смотрел на меня как на мусор. Его чёрная спортивная форма с ремешками облегала мощное тело, подчеркивая каждую мышцу. Я невольно отметила его слегка смуглую кожу и... неестественную гладкость лица. Чёрт, неужели всем, кроме меня, выдали бритвы?

— Что? — буркнула я, чувствуя, как усталость сменяется настороженностью.

— Не хочешь прогуляться вечером перед отбоем? — он лукаво улыбнулся, его тёмные глаза изучали моё лицо с неприкрытым интересом.

— Если ты собираешься прикончить меня за казармой, вставай в очередь, — отрезала я, стараясь скрыть внезапную дрожь в коленях.

Его улыбка мгновенно исчезла.

— Тебе кто-то угрожает?— он замедлил шаг, подстраиваясь под мой жалкий темп, и в его голосе прозвучала не насмешка, а странная серьёзность.

— Тебе-то какое дело? — я сжалась внутри. Мысль о «покровительстве» снова всплыла, ядовитая и заманчивая. Он был идеальным кандидатом — сильный, из крутого отделения. Но мысль о цене заставляла кровь стынуть.

— Я могу помочь, если ты хорошенько попросишь, — он снова улыбнулся, обнажив идеально ровные белые зубы. В его взгляде читался намёк, от которого стало тошно.

— Номер сто шесть, сядь на лавку. Ты только мешаешься под ногами, — ледяной голос командира прозвучал как спасение.

Но Единичка не отступал. Прежде чем я успела уйти, его пальцы с силой сомкнулись на моём запястье.

— Так что? Прогуляемся?— его настойчивость была опасной.

С одной стороны, это внимание было губительным. С другой... с ним можно было договориться. Он был выше и сильнее Даоса, его угроза могла бы сработать.

— Я подумаю. Обсудим это в столовой,— я вырвала руку из его хватки, стараясь, чтобы голос не дрогнул, и, не оглядываясь, побрела к скамейке, чувствуя на спине его пристальный взгляд.

Я опустилась на скамью, стараясь держаться на почтительном расстоянии от командира. Он стоял неподвижно. Командир был жуток. Слишком идеален, слишком отточен, словно живая машина для убийств. Его кожа отливала нездоровой бледностью, а светлые глаза, казалось, видели всё и сразу. От него веяло чем-то нечеловеческим.

— Разрешите задать вопрос? — робко проговорила я, надеясь, что показная покорность смягчит его.

— Теперь меня решила доставать разговорами? — отозвался он, не поворачивая головы. Голос был ровным, но в самом уголке его губ я уловила крошечный, едва заметный отголосок улыбки. Ого. У этого ледяного истукана бывало хорошее настроение.

— Нет! И я никого не доставала, — слегка обидевшись, возразила я. — Может, только Рыжика немножко... Но Единичка сам меня доставал.

— Спрашивай уже, — сухо бросил он, всё так же следя за бегущим отделением.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как щёки начинают гореть.

— Мне бы... знаете, я ведь не могу ходить в общую душевую с парнями. Могу ли я сходить в душ после отбоя или присоединиться к другим девушкам?— слова вылетели путаной скороговоркой.

Его брови медленно поползли вверх. Наконец он повернулся ко мне, скрестив руки на груди. На его лице мелькнула насмешка.

— С чего ты решила, что меня должны волновать твои гигиенические проблемы? — иронично произнёс он. — Может, мне вообще встать на караул, пока ты моешься?

— А это идея! Спасибо! — воскликнула я, и в голове тут же сложился план. Я возьму с собой «Солнышко», пусть постоит на стреме. Он ведь не бросит друга в беде. И почему я сама до этого не додумалась.

Командир лишь сжал губы в тонкую, неодобрительную полоску. Ни слова не говоря, он развернулся и снова уставился на плац, всем видом показывая, что разговор окончен.

Сегодня командир не был столь "снисходителен", как мне ранее показалось. То мимолётное подобие настроения, испарилось без следа, не оставив и тени на его каменном лице. Оно никак не повлияло на нашу участь — лишь подчеркнуло её безысходность.

Я недолго просидела на лавке, наблюдая, как несчастные из моего отделения метались по плацу. Затем последовал новый приказ: «Принять упор лёжа! Отжиматься!» И всё это — прямо на сырой, холодной земле, впитавшей вчерашний дождь, туман и отбросы. Те, кто не справлялся, должны были с глухим стуком упасть лицом в грязь.

Мои пальцы медленно утонули в вязкой, ледяной жиже. Холод пронизывал тонкую, нелепую форму, цеплялся за кости. Я поняла — не могу. В моём состоянии, это было физически невозможно. Перед самым лицом я видела лишь начищенные до зеркального блеска берцы командира.

— Раз! — его голос, холодный и чёткий, разрезал воздух.

Все вокруг, сдавленно кряхтя, опустились к земле. Я же так и осталась стоять на коленях, уперевшись руками в грязь, отчаянно пытаясь собрать волю в кулак. Рыжик пыхтел рядом, его спина выгибалась в немом усилии, но он отжимался. Глупая гордость за него шевельнулась в груди.

Собрав остатки сил, я попыталась последовать его примеру. Но едва я попробовала согнуть локти, в боку вспыхнула такая адская боль, что я с жалким, сдавленным стоном рухнула вниз. Грязь встретила лицо холодным, противным поцелуем.

— Ох, чёрт... — прошептала я, зарывшись лбом в землю.

Командир склонился надо мной, его тень накрыла меня целиком, словно пятно позора. Голос прозвучал прямо над моей головой, холодный и безразличный.

— Жалкое зрелище.

Я лежала в грязи, и каждое слово его било сильнее, чем это позорное падение.

— Иди умойся и отправляйся в столовую. Надеюсь, это ты сможешь выполнить.

Унижение залило меня волной жара. Мне хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, стать невидимой. Я осторожно, будто разбитая, поднялась с земли, ощущая на себе тяжесть десятков пристальных взглядов. Длинным рукавом протерла лицо, оставляя на ткани грязные разводы.

— И получи уже форму, чтоб больше в таком виде мне на глаза не попадалась, — бросил он мне вдогонку.

От этих слов уши и щеки залились огненным румянцем. Если бы я могла позволить себе ответить, не боясь жестокого наказания, я бы ответила... Но я лишь стиснула зубы, чувствуя, как гнев и стыд сжигают меня изнутри.

Первый отряд, занимавшийся на старых ржавых турниках — не то что мы, ползающие в грязи, — проводил меня едкими усмешками и колкими взглядами. Я впервые по-настоящему сбежала, ускорив шаг, желая лишь одного — раствориться в тумане.

Добравшись до уличной мойки, я торопливо смыла с рук и лица, холодной водой, грязь и частичку собственного достоинства. Хорошо бы знать, где получают форму… Придется дождаться Рыжика и расспросить его.

Я вошла в столовую первой. Воздух пах затхлой кашей и подгорелыми сухарями. Взяв поднос, я молча направилась к нашему столу у мусорного бака. Есть я не стала — лишь уставилась на стол, ожидая Келена. Его присутствие сейчас было единственным, что могло хоть как-то поднять мне настроение.

Еда здесь была до жути однообразной — серая каша, безвкусная похлёбка. Но какой ещё она могла быть? Поля, что кормили империю, давно выжжены монстрами, скот убит или уведён в туман. Сама земля была отравлена. Мы все уже были заражены этой гадостью, вдыхая её с каждым глотком воздуха, выпивая с каждой каплей воды. Оставалось лишь гадать, доживёт ли кто-нибудь из нас, обычных смертных, до седых волос. В отличие от «Избранных» — тех, кого бездна коснулась иначе, одарив силой, непонятной и пугающей.

Аппетита не было вовсе. Я понимала, что нужно есть, чтобы держаться на ногах, но комок из стыда и гнева стоял в горле.

Наконец, мучитель на плацу начал отпускать своих измождённых жертв. В столовую повалили разные отделения, и скоро среди них я заметила знакомые — и недружелюбные — лица Десятого.

Келен, быстро прихватив поднос, уселся рядом. Его лицо было чистым — видимо, он сумел устоять и не шлёпнуться в грязь, как я. Возможно, этот веснушчатый парень был куда сильнее, чем казалось.

— Эн, — его голос прозвучал непривычно серьёзно, и моё имя на его устах показалось странным, словно он с трудом выдавил его из себя. — Что от тебя хотел тот парень?

Я усмехнулась. Неужели это единственное, что его сейчас беспокоит?

— Который?— подразнила я, наслаждаясь тем, как его лицо заливается румянцем. Ну точно прямо как солнышко.

— Тот, из Первого отделения! Ну, ты поняла, о ком я, — он с силой ткнул ложкой в свою кашу, и брызги серой жижи упали на стол.

— А, Единичка. — Я пожала плечами, делая вид, что это пустяк. — Предложил прогуляться после отбоя.

— Ты согласилась? — он уставился на меня, и в его глазах читалась неподдельная тревога.

— Ещё нет. Вообще, я хотела погулять с тобой, — солгала я, мило улыбнувшись. Его щёки вновь вспыхнули, и он опустил глаза в тарелку.

— Правда? — в его голосе прозвучала робкая надежда.

— Да. Мне нужно, чтобы ты постоял на карауле, пока я принимаю душ.

Улыбка мгновенно сползла с его лица, сменясь пониманием и обидой.

— Конечно, —он кивнул, снова глядя в кашу. — Я и сам хотел предложить.- его тон выдавал разочарование, но и готовность помочь.

— Вот и славно, — пробормотала я, но в воздухе уже висел тяжёлый, невысказанный вопрос.

— Может, всё-таки подумаешь насчёт извинений перед Даосом? — Келен отпил из стакана мутную жидкость, похожую на чай. — Неужели тебе хочется продолжать эту войну? Мне кажется, это неразумно.

Горькая усмешка подкатила к горлу. Война. Он называл это войной, как будто у нас был выбор.

—Я не стану перед ним извиняться, — голос мой прозвучал тихо, но с той самой сталью, что прорезала все внутренние сомнения. — И ты не сможешь меня уговорить.

В этот момент пространство за нашим столом сдвинулось. Единичка бесшумно опустился на скамью рядом со мной, пододвинув свой поднос так близко, что края их столкнулись с глухим стуком. Мне показалось, что гул голосов в столовой на мгновение стих, уступив место напряжённой тишине.

— Ты что слепой? Здесь занято, — голос Рыжика прозвучал резко, с неприкрытым раздражением.

— Разве? — Единичка медленно повернул к нему голову, и в его глазах не было ни злости, ни насмешки — лишь холодное, безразличное превосходство. — Как видишь, мне нашлось местечко.

Затем его взгляд снова утяжелился на мне.

—Ты подумала? — спросил он, полностью игнорируя Келена.

— Подумала, — я быстро схватила сухарь, пытаясь создать барьер из еды. — Но сегодня у меня планы.

Намёк был прозрачен, как стекло: Отстань.

Он не отстал.

—Так отмени их, — заявил он просто, как констатацию факта, и принялся за еду с видом человека, который знает, что его слово — закон.

Я чуть не подавилась от наглости.

— Чего ты хочешь от неё? — снова встрял Келен, его голос дрожал от подавленной ярости. — Она не хочет никуда с тобой идти!

Его попытка защитить меня вызвала у меня улыбку. Это было так же трогательно, как и бесполезно.

— Умолкни, — бросил ему Единичка, даже не удостоив его взглядом. В его словах было столько презрительного высокомерия.

— Эй, не говори с ним так! — вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать.

Его чёрные, идеально очерченные брови медленно поползли вверх. В глазах читалось не столько удивление, сколько насмешливое разочарование.

— Только не говори, что ты с этим рыжим недоразумением, — он театрально схватился за грудь, изображая сердечную боль. — Не огорчай меня так.

Позёр.Великолепный актёр в этом цирке уродов.

— Да, она со мной. Какие-то проблемы? — Келен насупился, сжимая кулаки на столе. Меня уже до тошноты достали их перепалки.

— А ты сам подумай, — Единичка повернулся к нему, и его голос стал сладким, как яд. — Здесь двести пятьдесят шесть новобранцев, поступивших на военную подготовку. Из них — только одна девушка. И, какая удача, не дурна собой. Как думаешь, у тебя есть шансы?

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Я была не человеком, а костью, брошенной в середину голодной, воющей стаи. И это ощущение было отвратительным.

— Ну, как можешь заметить, ты ей тоже не особо интересен, — Рыжик снова перевёл взгляд на меня. Они спорили, как дети, не способные поделить игрушку.

— Достаточно! — мой голос прозвучал резко и громко, заставляя обернуться даже соседние столы. Я встала, и скамья с грохотом отъехала назад. Оба они замолчали и уставились на меня — один с обидой, другой с холодным любопытством. — Вы оба — кретины.

Я развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Плевать. Я сама найду, где получают эту чёртову форму. В данный момент Рыжик бесил меня ничуть не меньше, чем этот самодовольный Единичка. Одиночество внезапно показалось куда более безопасной и предсказуемой компанией, чем эти двое с их притязаниями.

Мне пришлось останавливать незнакомых парней, ловить на себе их недружелюбные взгляды и пробиваться сквозь стену равнодушия, но я всё же выудила информацию. «Склад старого образца», — бросил кто-то, указывая в сторону низкого, приземистого здания из потемневшего от сырости бетона, больше похожего на бункер.

Внутри пахло пылью и затхлостью. Из-за решётчатого окошка на меня уставилась старая женщина с лицом, испещрённым глубокими морщинами. Она медленно, с нескрываемым недовольством, окинула меня взглядом, будто оценивая бракованный товар.

— Самый маленький размер, — сипло проскрипела она, роясь за прилавком. — Остался ещё с прошлого привоза. Радуйся.

Она швырнула в окно свёрток и небольшой пакетик с гигиеническими принадлежностями. Я поспешно развернула свёрток. Внутри оказалась новая чёрная форма с характерным запахом крахмала. Берцы немного великоваты, но это не огорчало — они всё равно были в тысячу раз лучше моих старых, едва держащихся на ходу сапог и смотрелись куда более солидно.

На улице становилось всё холоднее, а моя старая форма, пропитанная потом и грязью, не защищала от пронизывающего ветра. Прежде чем отправиться в казарму, я подбежала к уличной мойке. С особым усердием почистила зубы и наконец-то почувствовала себя лучше.

Прижав к груди свёрток с новой одеждой, я направилась к казарме. Впервые за долгое время я испытывала что-то похожее на предвкушение. Пусть этот «подарок» не согреет душу, но он давал пусть крошечную, но такую важную иллюзию нового начала.

— Номер сто шесть.

Голос за спиной, холодный и отточенный, впился в меня стальными тисками. Я замерла на месте, будто вкопанная, затем медленно развернулась. Передо мной стоял командир, и на его лице застыла маска ледяного недовольства. В памяти тут же всплыло унижение: грязь, прилипшая на лицо, и его безразличный взгляд сверху.

— Я уже получила форму, — поспешно сообщила я, поднимая свёрток, словно он мог меня защитить.

Он проигнорировал мои слова.

— Тренировки слишком непосильны для тебя?— спросил он, на лице мелькнуло раздражение.

— Нет, просто мне нездоровится, — солгала я, чувствуя, как предательская боль в рёбрах пульсирует в такт учащённому сердцебиению. — Обещаю, в следующий раз выложусь лучше.

Мой ответ, видимо, не удовлетворил его. В воздухе повисла напряжённая пауза.

— Переоденься. Я буду ждать тебя здесь, —прозвучал его низкий, не терпящий возражений голос.

Сердце упало. Только не наказание, прошу. Но, не проронив ни слова, я развернулась и скрылась за дверью казармы. Скинув старую одежду, я натянула новую, чёрную форму. Верх был свободным, не стеснял движений, а низ облегал худые ноги, но не сковывал их. Ткань была грубой, но чистой. Я почувствовала не просто одетое тело, а нечто, отдалённо напоминающее снаряжение. Жаль, не было зеркала, чтобы увидеть, как это выглядит со стороны.

Когда я вышла, командир всё так же стоял на своём месте, неподвижный, как памятник.

— Подойди, —скомандовал он.

Я сделала неуверенный шаг вперёд, стараясь держать спину прямо, несмотря на боль.

И вдруг его пальцы в грубых перчатках впились в куртку и резко дёрнули ткань вверх,обнажая живот и сине-багровые пятна на рёбрах.

— Что вы...— вырвалось у меня, и я инстинктивно вцепилась в край куртки, пытаясь прикрыться.

— Кто это сделал? — его голос прозвучал злее. Мне показалось, его глаза вспыхнули холодным светом, а черты лица заострились, словно у хищника. Кажется он был в ярости.

— Не имеет значения! Отпустите! — рыкнула я, глядя на него с вызовом. Страх перед ним внезапно ушёл на второй план.

— Пойдем.

Его рука, словно стальная ловушка, сомкнулась на моем запястье. Я едва успевала переставлять ноги, почти бегом следуя за его широкой спиной, которая заслоняла весь мир. Его шаги были быстрыми и решительными, мои же — спотыкающимися и полными ужаса.

— Отпусти меня! Пусти! — мой голос сорвался на отчаянный вопль. Я пыталась вырваться, но его хватка лишь усилилась, и боль от сжатых пальцев добавилась к ноющей боли в ребрах. Мимо проплывали другие новобранцы. Их взгляды, полные любопытства и страха, скользили по нам, но никто не смел сделать и шага в нашу сторону. Мы снова двигались к тому самому складскому помещению.

Когда он завел меня внутрь и отпустил мою руку, дверь с грохотом захлопнулась, и щелчок защелки прозвучал громче выстрела, наглухо отсекая меня от внешнего мира.

Он развернулся ко мне, его фигура казалась еще массивнее в тесном пространстве.

— Снимай куртку.

Я отпрянула к стене, вжимаясь в холодный бетон. Весь мой пыл, вся дерзость мгновенно испарились, сменясь леденящим душу страхом.

— Пожалуйста, не надо... — мой голос дрожал, став тонким и жалким. — Извините за дерзость. Я не хотела выводить вас из себя.

Я снова перешла на «вы», инстинктивно пытаясь восстановить хоть какую-то дистанцию, напомнить ему о субординации, о том, что он командир, а я — всего лишь никчемный новобранец. Но на его лице не было ни капли снисхождения.

Перед глазами поплыл мутный, отвратительный кадр. Поздний вечер в таверне, я осталась за маму. Грубые пальцы, впившиеся в бедро, нагло ползущие под тонкую ткань юбки. Тяжелое дыхание с перегаром, такое густое, что им, казалось, можно было подавиться, оно въедалось в поры, в кожу. Громкий, зловещий щелчок ремня. И тупая, всесокрушающая сила, что развернула и пригвоздила меня к липкой от грязи и пива стене, придавив своим телом так, что кости затрещали.

Я судорожно сглотнула, пытаясь отогнать проклятые воспоминания, впившиеся в подкорку, как клещи. Но это было невозможно. Слишком похоже. Та же темнота, та же ловушка из четырех стен, сильный мужчина, от которого не было спасения. Тогда меня спас случай — ворвавшийся хозяин. Здесь же за дверью стояла лишь безразличная, воющая пустота академии.

Мир поплыл. Руки затряслись с такой силой, что я сжала их в кулаки, пытаясь унять предательскую дрожь. Но остановить слезы было невозможно — они текли по щекам горячими, солеными ручьями, смешиваясь с моим отчаянием. Я не хотела быть слабой, но страх, старый и знакомый, сковывал сильнее любой стали.

И когда он сделал шаг в мою сторону, я не выдержала. Спина скользнула по шершавой стене, и я осела на пол, съежившись в жалкий комок. Одна рука прикрывала лицо, пытаясь спрятать стыд и беспомощность, другая — вытянулась вперед, тонкий, хрупкий барьер между мной и ним.

— Пожалуйста... — это был уже не протест, а мольба, вырвавшаяся дрожащим, сдавленным шепотом. Голос срывался, предательски выдавая всю глубину отчаяния. Реальность расплывалась, накладываясь на прошлое: тот же страх, та же беспомощность, тот же силуэт в полумраке.

Но сквозь пелену слез я увидела не то, чего ожидала. Он не навис надомной. Вместо этого он медленно присел на корточки, оказавшись со мной на одном уровне. Его тень больше не заслоняла свет.

— Номер сто шесть, — его голос прозвучал иначе. В нём не было прежней грубости, лишь усталое раздражение. — Что ты себе навыдумывала.

Эти слова, произнесенные негромко и без злобы, прозвучали как щелчок. Они не столько успокаивали, сколько возвращали в реальность, резко и болезненно.

— Я похож на того, кто станет брать беззащитную девочку силой? — его вопрос повис в затхлом воздухе, резкий и неожиданный.

— Я не... — попыталась я ответить, но слова застряли в горле, а зубы выбивали предательскую дрожь.

Он выдохнул, и его голос смягчился, стал низким и размеренным, каким говорят с загнанным зверем.

— Сто шесть, сними куртку. Я хочу осмотреть твои гематомы. Встань на ноги.

Повинуясь его приказу, больше похожему на просьбу, я медленно поднялась вместе с ним, чувствуя, как подкашиваются колени. Пальцы, всё ещё дрожа, потянулись к застёжке. Под курткой был чёрный топ, прикрывавший небольшую грудь, но оставлявший открытым живот и ту самую багровую карту побоев. Он смотрел только мне в глаза — пристально, без тени любопытства к обнажённой коже, словно пытаясь установить хрупкий мост доверия.

Смущение жгучей волной прокатилось по щекам. Я никогда не раздевалась перед мужчиной. Мне было до боли стыдно за эту истерику, за слёзы, за то, что он теперь наверняка считает меня полной истеричкой.

— Всё хорошо, — его голос был успокаивающим, почти тёплым. — Я тебя не трону. Только хочу кое-что проверить.

Сбросив куртку на пыльный стол, я инстинктивно скрестила руки на груди, пытаясь спрятать её, стать меньше, невидимей. Холодный воздух лазарета касался обнажённой кожи.

— Мне не ждать ответа на вопрос, кто это сделал? — его голос прозвучал тише.

Я лишь отрицательно качнула головой, чувствуя, как комок страха сжимает горло. Выдать их — значит подписать себе смертный приговор. Он не сможет быть моей тенью вечно.

Он медленно опустился на корточки, его взгляд скользнул по моим рёбрам. Синяки цвели там багрово-синими пятнами, кожа была горячей на ощупь. Я и так знала — пара рёбер точно сломана.

— Выглядит паршиво. Можно мне прикоснуться? — он снова посмотрел мне в глаза, и в его взгляде не было ничего, кроме сосредоточенности. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Он встал на колени, опустившись ниже, и его белые волосы оказались в сантиметрах от моего живота. Горячая ладонь коснулась кожи — сначала осторожно, исследуя ушибы, затем мягко скользнула по животу. Прикосновение было на удивление нежным.

— Я ещё не пробовал делать это на... неважно. Просто не пугайся, — его голос дрогнул, сбившись с привычного ритма.

И тогда я увидела свет. Мягкое, серебристое свечение исходило от его ладоней, жар разлился по моему телу, проникая глубоко внутрь. Я вздрогнула. Его глаза были закрыты, длинные черные ресницы подрагивали. И вдруг — резкая, выворачивающая боль в боку, словно кость с щелчком встала на место. Я попыталась отпрянуть, но спина уперлась в стену.

— Мне больно... — выдохнула я, и голос прозвучал как писк.

Его вторая рука легла на мою талию, мягко, но неуклонно прижимая к стене, не давая сдвинуться. Пальцы продолжали скользить по коже, и странное сочетание боли и этого невыносимого, смущающего прикосновения заставляло кровь приливать к лицу. Но боль начала отступать, сменяясь теплом. И тогда я смогла вдохнуть — глубоко, полной грудью, впервые за этот день. Он... вылечил меня. Разве «Избранные» умеют такое?

Когда он поднял на меня взгляд, его глаза горели белым, бездонным светом. Я застыла с полуоткрытым ртом. Рука сама потянулась к его лицу — такому нереальному, сияющему, будто созданному из самого света. Он казался божеством, спустившимся в этот ад, и мне отчаянно захотелось прикоснуться, проверить, настоящий ли он.

Пальцы скользнули по его скуле. Он не отшатнулся. Идеальный. Такой идеальный... Я провела рукой по его волосам — они были невероятно мягкими, шелковистыми, ослепительно белыми. Он позволил мне это, не двигаясь. А внизу живота что-то странное зацвело — тёплое, тревожное, пускающее корни всё глубже вниз.

Его светящиеся глаза смотрели на меня снизу вверх, а он сам стоял на коленях — такая уязвимая, немыслимая поза для того, кто был воплощением силы.

— Ты невероятно прекрасен... — прошептала я, и мой собственный голос прозвучал чужим, необычным от этого странного опьянения.

Слова будто разбили чары. Он резко отвёл мою руку от своего лица и поднялся на ноги, отступая на шаг. Свет в его глазах погас, сменяясь привычной холодной строгостью.

— Ты должна прийти в себя. Это последствия моей силы... Послушай, тебе нельзя рассказывать об этом никому, — произнёс он твёрдо, но я почти не слышала его.

Внутри всё ещё пело. Я потянулась на цыпочках и губами коснулась его челюсти — острой, как лезвие. Он весь сжался, замер. От него пахло... первым весенним дождём, свежестью, так несовместимо с этим местом.

— Энни, приди в себя, — его голос прозвучал напряжённо, но он не отстранился.

Я не хотела приходить в себя. Я хотела утонуть в этом сиянии, в этом запахе, в этом странном, цветущем чувстве, которое сожгло весь страх и всю боль.

Что-то тёмное и настойчивое пустило корни в моём сознании, затмив всё — и страх, и боль, и здравый смысл. Моё тело, обычно зажатое в тисках постоянной настороженности, вдруг пробудилось, стало наливаться тягучим, томным жаром. Каждый нерв будто оголился, и всё моё существо жаждало одного — его прикосновений.

Я снова провела пальцами по его скуле, и он резко сжал губы, превратив их в тонкую бледную полоску. Его брови сошлись, и в глубине глаз мелькнула тень настоящей муки. Казалось, моё прикосновение причиняло ему физическую боль. Он был напряжён, как тетива, и это напряжение лишь сильнее распаляло меня. Мне безумно хотелось снова ощутить ту магию, что текла от его рук, но на сей раз — не для исцеления.

— Я не железный, малышка, — его голос сорвался на низкий шёпот, в котором плескалась едва сдерживаемая буря. — На меня это тоже действует. Так что, чёрт возьми, перестань.

Но я не хотела останавливаться. Его протест лишь подлил масла в огонь. Сделав решительный шаг вперёд, я уткнулась лицом в его грудь. Под тонкой тканью формы чувствовались твёрдые, рельефные мышцы. Его грудная клетка тяжело и прерывисто вздымалась. Дрожащими пальцами я потянула за стойку молнии на его куртке, сдвигая её вниз. Разум отключился, остался лишь слепой, животный инстинкт — мне нужно было ощутить жар его кожи, стук его сердца.

Молния поддалась с тихим шелестом. Я подняла на него взгляд — и застыла. Его глаза снова пылали тем самым неземным светом, но теперь в них не было ничего божественного. Там горел чистейщий, неудержимый огонь желания. Желваки на его челюсти напряжённо вздрагивали, выдавая титаническое усилие воли.

— Мне это нужно, — выдохнула я, и мой голос прозвучал чужим — томным, влажным, полным немой мольбы. — Коснись меня ещё. Пожалуйста.

Я видела, как в его глазах, полных неземного света, рушится последняя преграда. Его руки, сильные и уверенные, резко подхватили меня под бёдра, и в следующее мгновение я оказалась на краю холодного стола. Столешница впилась в кожу ледяным укусом, но это ощущение тут же растворилось в волне жара, нахлынувшей на меня.

Его губы накрыли мои — нежно, но с животной, дикой потребностью. В этом поцелуе не было ни вопросов, ни сомнений — только голод. Я почувствовала, как его ладонь обхватила мою шею сзади, пальцы впутались в волосы, притягивая ближе, лишая возможности отступить. И тогда его язык властно ворвался в мои уста, горячий и настойчивый, перечеркивая все мысли.

Вздох, больше похожий на стон, вырвался из моей груди. Мои руки, дрожа от нетерпения, потянули его чёрную майку вверх. Ладони скользнули по горячей коже, исследуя каждый рельефный изгиб его пресса, каждую напряжённую мышцу.

Мир сузился до этого стола, до его тела, прижатого к моему, до жара, пожирающего нас обоих. Мне было так хорошо, так невыносимо жарко, и я не хотела, чтобы это когда-нибудь кончалось.

Его руки, сильные и властные, прижали мои бёдра ещё ближе, вжимая меня в холодную столешницу. И тогда я ощутила это — твёрдый, напряжённый бугор, что упруго упирался мне в бедро, пульсируя в такт его тяжёлому дыханию. Волна любопытства, острая и пьянящая, смыла последние остатки стыда.

Моя рука, дрожа от нетерпения, скользнула вниз. Пальцы коснулись резинки его штанов, грубой ткани, скрывающей то, что сейчас так властно требовало внимания.

Из его горла вырвался низкий, глубокий рык — звук чистейшей, необузданной животной силы. Он оторвался от моих губ, его лоб упёрся в мой. Глаза, всё ещё пылающие тем же магическим светом, были полны бури.

— Останови меня, — прошептал он, и его голос был хриплым от напряжения, каждый слог давался ему с усилием. Губы снова коснулись моих в коротком, жгучем поцелуе-мольбе. — Иначе завтра ты меня возненавидишь.

В его словах была агония — борьба между тем, чего он желал всем своим существом, и тем, что считал правильным. Но я не хотела ничего правильного. Я не хотела останавливаться. Жар, разливавшийся по моим жилам, туман в голове и это влажное, пульсирующее ожидание между ног — всё кричало об одном.

В ответ я лишь глубже впустила пальцы под резинку, встречая горячую, гладкую кожу его низа живота. Мой взгляд, полный немого вызова, встретился с его пылающим взором.

— Я просто хочу ощутить тебя, — прошептала я в ответ, и мои пальцы, наконец, коснулись его кожи. Она была горячей, как раскалённый шёлк, и невероятно гладкой. Под подушечками пальцев я почувствовала выпуклые вены, каждую пульсацию крови.

Из его груди вырвался рваный, прерывистый вздох — звук последней рушащейся преграды.

— Нет. Чёрт, —его голос прозвучал сдавленно, словно сквозь стиснутые зубы. В нём не было злости — лишь отчаянная, проигранная борьба. — Ты не в себе... и я тоже...

И тогда он исчез.

Это не было простым шагом назад. Это было слияние с тенью, движение, слишком быстрое для человеческого глаза. Одно мгновение — его горячее тело было прижато ко мне, его дыхание обжигало губы. Следующее — он уже стоял у противоположной стены, возле двери, его силуэт чётко вырисовывался в полумраке.

Прозвучал резкий звук защёлки. Дверь распахнулась и тут же захлопнулась, поглотив его. Прежде чем я успела соскочить со стола и броситься вслед, снаружи раздался глухой, окончательный щелчок замка.

Тишина.

Он ушёл. И запер меня здесь. Одна, в центре внезапно наступившей пустоты, с телом, всё ещё пылающим от его прикосновений, и с губами, хранящими вкус его поцелуя.

Опустошение, нахлынувшее на меня, было густым и липким, как смола. Оно не было похоже на грусть — оно было сродни голоду, острой, физической потребности, которую внезапно лишили пищи. Я не понимала. Почему он сбежал? Такой сильный, такой властный — и такой трус, бросивший меня здесь одну, в этой клетке, с телом, полным невыносимого огня.

Я рванулась к двери, с силой надавила на ручку — та даже не дрогнула, отвечая мне глухим, металлическим равнодушием. Жар, горячий и влажный, сгустился внизу живота, между сведённых судорогой ног. Пульсация нарастала, тупая и навязчивая. Раньше я никогда не чувствовала себя так... паршиво. Так грязно и беспомощно.

Я металась по комнате, из угла в угол, как раненый зверь в западне. Руки сводило тупыми спазмами — они помнили тепло его кожи, и теперь это воспоминание стало пыткой. По венам бежал не кровь, а какой-то ядовитый мёд, разжигая изнутри дикое, незнакомое желание. Мне хотелось ещё. Ещё его прикосновений, его грубости, его поцелуя. Это было необходимо, как воздух, и от осознания этой невозможности в горле вставал комок отчаянных, бессильных слёз.

В ярости я ударила кулаком по холодной металлической двери. Потом ещё раз. Проклятия, грязные и резкие, словно у пьянчуги из портовой таверны, сами вырывались из моих губ. Но дверь молчала, а эхо моих криков возвращалось ко мне, подчёркивая моё одиночество.

Силы внезапно оставили меня. Голова закружилась, ноги подкосились, и я тяжело рухнула на стул. Меня будто ломало изнутри — каждая мышца ныла, каждое нервное окончание кричало. Перед глазами, словно клеймо, стояло его лицо. Идеальное. Черные ресницы, пухлые, лишь секунду назад прижатые к моим губы, острые скулы, по которым скользили мои пальцы...

О, святая богиня... что со мной происходит? Это было похоже на болезнь. На самую жуткую и унизительную болезнь в мире.

Внезапная, всепоглощающая усталость сковала тело, словно свинцовый панцирь. Я потеряла умение сидеть прямо, и рухнула на пол. Голова с глухим стуком ударилась о холодную каменную плиту, но боль была далёкой и притуплённой. Сознание поплыло в тёмных волнах, унося прочь жар и стыд.

— Остыла?

Голос прозвучал сквозь пелену тяжёлого, беспамятного сна — того самого сна, что даровал желанное забвение. Я медленно открыла глаза. Передо мной, склонившись, стоял командир. Его черты были чёткими и спокойными, а под глазами залегла усталость.

Щёки мгновенно вспыхнули огненным румянцем. Память обрушилась на меня тяжёлым, гнетущим грузом. Мои руки на нём... его губы... мои мольбы... Это был кошмар. Такого не могло быть. Я не могла так себя вести.

— Вижу, что да, — он усмехнулся, коротко и беззвучно, и выпрямился во весь свой рост. — А теперь давай спокойно поговорим. Или ты всё ещё хочешь наброситься на меня?

— Нет, — выдохнула я, с трудом поднимаясь с пола. Голова кружилась. — Не понимаю, что произошло со мной. Я не хотела этого. Извините.

Он, как и прежде, держал между нами безопасную дистанцию, но мой взгляд самопроизвольно скользнул вниз, к тому самому месту, что ещё недавно было таким твёрдым и желанным под моими пальцами. Волна жуткого, обжигающего стыда заставила меня зажмуриться, пытаясь стереть эти образы из памяти.

— Тебе не стоит извиняться, — его голос был ровным, как поверхность озера в безветренную погоду, но в глубине таил ледяную рябь. — Это не ты. Вернее, не совсем ты. Моя сила... энергия, которую я использую для исцеления, — она не просто латает плоть. Она стимулирует всё: нервы, клетки, самые базовые инстинкты. Для тела это шок, всплеск, сравнимый с мощнейшим опьянением. Оно пробуждает то, что обычно дремлет. Это своего рода побочный эффект. И за это несу ответственность я. Я тоже потерял контроль, но такого больше не повторится.

Я слабо кивнула, слова доносились будто сквозь вату, не находя отклика в опустошённом сознании. Стыд был гуще и понятнее любых объяснений.

— Эн, — он назвал меня по имени, и это прозвучало непривычно и резко, заставляя встрепенуться. — Посмотри на меня. Ты не должна об этом распространяться. Пусть это останется здесь, в этой комнате. А теперь можешь поблагодарить меня за лечение. Только без рук, — в его голосе прозвучала попытка шутки, но до меня она не долетела. Мне было не до смеха. Да, боль ушла, но то, что я натворила под действием его силы, было в тысячу раз хуже любой физической травмы.

— Я, пожалуй, пойду, — пробормотала я, проходя мимо него, не поднимая глаз. Сейчас во мне не было ни капли благодарности — лишь густая, удушающая растерянность. Как мне теперь смотреть на него? Как забыть жар его кожи?

— Эн, ты сохранишь это в тайне? — его вопрос настиг меня у самого выхода.

Я резко обернулась.

— А вы думаете, о таком мне захочется болтать?— голос дрогнул, выдав всю клокочущую внутри нервную смесь. Он стоял таким спокойным, таким отстранённым. Словно и не было между нами этой безумной, жадной близости. Словно не его губы заставляли меня терять рассудок. О, чёрт...

— Я думаю, ты умная девочка, — серьёзно ответил он, и в его взгляде читалось нечто большее, чем просто приказ. Предупреждение.

Я не нашла слов для ответа. Просто шагнула за дверь, и ночь приняла меня в свои объятия — густые, бархатные и безмолвные. Воздух был холодным и влажным, он обжигал разгорячённую кожу, принося долгожданное облегчение и трезвость. Звёзды, скрытые ядовитым туманом, не светили, и лишь тусклые огни прожекторов выхватывали из тьмы унылые очертания казарм.

Сколько времени я пробыла в отключке? — пронеслось в голове. Час? Два? Время в той комнате текло иначе, его измерением были судорожные вздохи и бешеный стук сердца.

Мысль о нём, о Рыжике, кольнула острее, чем любое воспоминание. Он наверняка уже волнуется. Ищет меня везде. Эта простая, почти детская забота в мире, где каждый сам за себя, казалась сейчас единственным якорем в бушующем море стыда и смятения.

Я плелась к казарме, и каждый шаг давался с трудом. Словно из меня не просто вынули душу, а выскребли всё дочиста, оставив лишь пустую оболочку. Сначала был стыд, потом оторопь, а теперь внутри начинал шевелиться гнев. Глухой, бессильный, но ядовитый.

Десятая казарма была уже близко, её тёмное очертание угадывалось в тумане. Но мысль зайти туда, лечь на свою койку и притвориться, что ничего не произошло, была невыносима. Мне отчаянно хотелось смыть с себя всё — и липкую грязь плаца, и память о его руках, и этот странный, чужой жар, что всё ещё плясал под кожей.

Я свернула к длинному, низкому зданию общей душевой. На улице не было ни души, только гудел старый генератор. Отбой давно наступил.

Дверь отворилась с громким скрипом. Внутри пахло дешёвым мылом. Длинное помещение было освещено одной-единственной тусклой лампочкой, под которой клубился пар. По стенам шли ряды открытых кабинок без дверей, разделённые тонкими перегородками. С потолка свисали ржавые душевые лейки, с которых медленно капала вода, и каждый звук капли казался оглушительным. Плитка пола была скользкой от мыльной плёнки. Всё здесь дышало бездушием и полным отсутствием уединения.

Я, словно тень, скользнула вглубь душевой, застыв на мгновение прислушиваясь к тишине. Поднявшись на цыпочки, я заглянула в запотевшие окна — никого. Лишь туман за стеклом да собственное отражение-призрак. Быстрыми движениями скинула с себя форму, и грубая ткань безжизненно сползла на холодный металл лавки. Ни крючков, ни намёка на полотенце.

Сделав шаг ближе к ржавой душевой лейке, я повернула рычаг. Вода хлынула с шипением, и я подставила ладонь. Чуть тёплая. Всего лишь чуть. Но и эта капля скудного тепла в леденящем мире показалась удачей, крошечной уступкой со стороны этой жестокой реальности.

Мои рёбра больше не ныли — плоть была исцелена. Но память о том, как это случилось, поднимала в горле горький ком. Мне хотелось выжечь это изнутри, вырвать с корнем. Мой первый поцелуй... он был не моим. Его подарили мне, как побочный эффект, как марионетке, чьи ниточки держала чужая сила.

Он хорош, ничего не скажешь. Мог бы и предупредить. Но разве это изменило бы что-то? Теперь я могла стоять на ногах, могла драться наравне с другими. «Думай только об этом», — сурово приказала я себе. Не о его губах, которые на удивление оказались такими мягкими...

Я шагнула под струи, и вода окатила меня, смывая пыль и пот. На верхней полке, скользкой от влаги, нащупала кусок мыла — жёсткий, без запаха, самый обычный. Дома у нас не всегда водилось и такое. Я никогда не была привередлива.

Быстро, почти яростно, я терла кожу, смывая с себя всё. Вода быстро стыла, становясь ледяной, но я постояла под ней ещё несколько мгновений, позволив холоду проникнуть до костей, выморозить изнутри тот чужой, навязанный жар.

Выбравшись, я с трудом натянула на мокрое тело, покрытое гусиной кожей, форму. Ткань неприятно прилипла. Но я чувствовала себя чище. Как физически, так и морально.

С длинных волос струйками стекала вода за воротник, ледяными дорожками по спине. Я встряхнула головой, и тёмные пряди хлестнули по плечам. Затем, не оглядываясь на это место, потянулась к выключателю. Щелчок — и тьма поглотила душевую, оставив меня одну в чуть более светлых сумерках коридора.

Прежде чем толкнуть дверь и шагнуть в ночь, я замерла. Уши ловили каждый шорох, каждый скрип — не хотелось снова быть застигнутой врасплох. Хорошо, что я пошла без Рыжика. Он бы засыпал меня вопросами, на которые у меня не было ответов. А я была пуста, как беззвёздное небо, и каждое воспоминание о том, что произошло, вызывало тошнотворную дрожь.

И снова эти вопросы, навязчивые, как мошки: Почему я должна хранить тайну о его силе? Видимо о ней действительно никто не знает. Его личный, скрытый козырь. Но тогда зачем рисковать, используя её на мне? Какой в этом расчёт? Зачем он вылечил меня? Чем больше я копала, тем глубже увязала в трясине непонимания. Голова была такой тяжёлой, мысли — тягучими, будто пропитанными той самой дурманящей энергией.

Тихо, как тень, я проскользнула в казарму. Было слишком темно. На мгновение мелькнула слабая надежда — все спят. Но едва я сделала шаг к своей кровати, из темноты вынырнула рука и крепкой хваткой впилась в мою штанину.

— Где ты была? С ним, да? — голос Келена был сдавленным шепотом, полным недовольства. Он поднялся с постели, его лицо бледным пятном выделялось в полумраке. — А говорила, не пойдёшь. Могла хоть предупредить! Я себе тут места не находил, даже до командира ходил, но тот меня отправил куда подальше.

Он ходил к нему. Искал меня. Странное, щемящее чувство появилось в груди.

— Да заткнись ты! — прорычал кто-то из темноты.

— Тише, — выдохнула я, пытаясь высвободить штанину из его пальцев. — Давай завтра поговорим. Я устала, и другие спят.

Мне не хотелось, чтобы другие слышали наш разговор, но Келену было плевать.

— Нет! Ты скажешь сейчас. Я здесь чуть с ума не сошёл от нервов! Ты просто исчезла. На занятия к майору не пришла, а там столько всего интересного рассказывали...

— Хорошо, пойдём за мной, — прошептала я в темноту, и он, словно послушный щенок, поплёлся следом. Я опустилась на край своей койки, с силой стягивая грубые берцы. Рыжик устроился напротив, так близко, что его колени почти касались моих. Узкая струйка света от прожектора за окном падала на его лицо, выхватывая из мрака тревожные глаза и плотно сжатые губы.

— Почему ты мокрая? — выдохнул он, и в его голосе слышалось неподдельное смятение.

Я фыркнула, отводя взгляд.

— Поплавать ходила. К ручью.

— Серьёзно? — он чуть не подпрыгнул на месте, и его шёпот снова сорвался на громкий, испуганный возглас. — С ума сошла выходить за пределы академии?!

Из темноты донёсся раздражённый ропот и чьё-то злое ворчание. Я закатила глаза.

— В душевую я ходила, не задавай глупых вопросов.

И тут до меня дошло. Он верил. Он верил каждому моему слову с такой простодушной готовностью, что в груди кольнуло что-то похожее на стыд. Мне не обязательно выкладывать ему всю правду. Гораздо безопаснее спрятать её под слоем безобидной лжи.

— Так как... провела время с Единичкой? — нервно бросил он, переходя к главному.

— Да не была я с ним! — я сделала вид, что это возмущает меня. — О, святая богиня, Келен, ты что, ревнуешь? Командир отправил меня перебирать вещи на склад. За мой ненадлежащий внешний вид. А я так устала, что просто отрубилась прямо там.

Ложь соскользнула с моих губ легко, как отработанная мантра. Слова текли плавно, обрастая правдоподобными деталями. Я смотрела ему прямо в глаза, и внутри всё сжималось от осознания этой новой, тёмной лёгкости — умения лгать тому, кто, возможно, был единственным, кто искренне волновался.

— Так... значит, ты не была с ним? — его вопрос прозвучал повторно, словно мои слова, не сразу доходили до него.

— Рыжик, ты издеваешься? — голос мой сорвался на шипение, и в нём заплясали отголоски настоящего гнева. — Мне снова повторить?

Он тихо, почти беззвучно, фыркнул в ладонь.

— Извини... Значит, командир отправил тебя на склад. —Он замолчал на мгновение, а затем из его губ вырвалось сдавленное, отборное ругательство, чего я от него никак не ожидала. — Вот же... Надо было позвать меня, я бы помог. Сильно тяжело было?

В его тоне сквозила такая искренняя, почти отчаянная готовность разделить любую ношу, что у меня на мгновение защипало нос.

— Ну, чего я буду тебя отвлекать? — я пожала плечами, делая вид, что всё пустяк. — Сама справилась. Я там дольше проспала, чем работала.

Он снова тихо хмыкнул, и в этом звуке был лёгкий смешок.

— А теперь иди спать, — указала я пальцем в сторону его койки, и в голосе моём прозвучала не просьба, а приказ — резкий и окончательный, хоть и слегка преувеличенный.

Он послушно кивнул, поднялся и, пошатываясь от усталости, поплёлся прочь. Я же осталась сидеть, чувствуя, как тяжесть лжи оседает на плечах новым, непосильным грузом.

Прошло чуть больше месяца с тех пор, как этот ад стал моим новым домом. Стены казармы впитали запахи страха и отчаяния, став частью нас самих. На удивление, Даос и его прихвостни затихли. Возможно, они просто ждали своего часа.

Совсем недавно наши мучения вышли на новый виток. К изнурительным пробежкам и физической подготовке, добавились уроки рукопашного боя и стрельбы.

Рукопашный бой проходил на том же грязном плацу. Нас ставили в пары и заставляли драться — не для показухи, а с жестокой, до первой крови. Командиры, с их бесчувственными лицами, ходили между нами и поправляли удары, заставляя бить больнее, целяться в горло, пах, глаза. Здесь не учили благородству — учили выживать, превращая тело в оружие. Во время этих занятий были слышны только хрипы, стоны и глухие удары кулаков о плоть.

Стрельба же проходила на специальном, огороженном колючей проволокой полигоне. Нам выдали автоматы — холодные, тяжёлые, пропитанные запахом самой смерти. Они казались живыми и чужими в наших неуверенных руках. Отдача била в плечо, оглушая, а грохот выстрелов на несколько секунд лишал слуха. Мишени были не кругами, а силуэтами, отдалённо напоминающими монстров, что таились в тумане. Каждый выстрел стирал ещё один кусочек того, кем я была когда-то.

А в классе майор Вейл продолжал посвящать нас в свои мрачные знания. Он рассказывал о Бризмах не как о чудовищах из ужастиков, а как о биологическом оружии, у которого есть уязвимости, повадки, иерархия. Мы изучали их слабые места — где пробить панцирь, куда воткнуть нож, чтобы обездвижить. Он говорил, что чаще всего сбиваются в стаи самые распространённые из них — Ситверы.

Я как раз остановилась в справочнике на разделе, посвящённом им. Фотография была ужасающе завораживающей. Существо ростом с человека, но с вытянутой, лысой головой, на которой зияли два пустых, продолговатых глаза-щели. Тело — угольно-чёрное, глянцевое, будто отполированное. Руки неестественно длинные, с когтистыми кистями, а вдоль позвоночника и на плечах торчали острые, костяные шипы. От одного взгляда по коже бежали ледяные мурашки. Я даже представить не могла, что совсем скоро увижу этих тварей вживую.

— Давай сегодня поедим, не разглядывая этих уродов, — буркнул Келен, отодвигая мой справочник. На его лице читалась та же усталая тошнота, что клубилась и во мне.

— Солнышко, — я зыркнула на него, чувствуя, как знакомое раздражение поднимается из глубин усталости. — Моё тело слабо, и единственное, чем я могу быть полезна, — это знаниями о том, как убить их. Так что не мешай.

Он лишь пожал плечами, с аппетитом уплетая свою порцию серой каши. Рвотный рефлекс, когда-то мучивший его, остался в прошлом — суровая реальность быстро научила его есть всё, что дают, лишь бы не упасть завтра на плацу.

В этот момент к нашему столу подошел Тэйн. Без лишних слов он легко вырвал справочник из моих рук и швырнул его на стол с таким видом, будто делал мне одолжение.

— Достаточно. Ты и так его из рук не выпускаешь. Поешь спокойно, — бросил он, и в его тоне звучала та же раздражающая уверенность, что и раньше. Единичка, кажется, оставил попытки откровенно соблазнять меня — или просто сменил тактику. Я даже не заметила, как он стал неотъемлемой частью нашего с Рыжиком маленького, затравленного общества.

— Эй! — возмутилась я, но протест прозвучал слабо. Усталость и привычка сделали своё дело. Он уже был здесь, вторгался в наше пространство с лёгкостью, которую ничто не могло остановить. И самое страшное — часть меня уже смирилась с этим.

Единичка, не церемонясь, настойчиво подвинул меня на скамье, заняв место рядом. Его плечо почти касалось моего, и от этого знакомого, уже почти привычного вторжения по спине пробежало раздражение и любопытство.

— Энни, — он наклонился ко мне, и его голос опустился до сокровенного шёпота, предназначенного лишь для нас двоих. — Даже если ты сотрёшь до дыр этот справочник, в нём не появится новой информации. Если ты действительно хочешь узнать больше... у меня есть одна идейка.

В его глазах заплясали опасные огоньки. Я почувствовала, как внутри всё сжимается в предвкушении.

— И в какой бредовый план ты хочешь втянуть нас на этот раз? — недовольно дернулся Рыжик. Мне казалось, ему не нравилось, что теперь нас трое, что нашу хрупкую идиллию нарушил этот самоуверенный парень. Но Тэйну, как всегда, было на это плевать.

— Говорят, в глубинах академии, в её скрытых подвалах, есть архив, — продолжил Тэйн с заговорщицким видом. — Там хранится куда больше информации, чем в этих убогих книжонках.

Мои глаза загорелись. Я почти полностью развернулась к нему, забыв о еде и обо всём на свете. Это было именно то, чего мне не хватало — ключ к настоящим тайнам, а не к выхолощенным официальным сводкам.

— Не смей даже! На что ты её подбиваешь? — Келен вспыхнул, как спичка. Его возмущение было таким искренним, почти отчаянным.

— Да ладно тебе, — Тэйн через стол толкнул его в плечо с небрежной фамильярностью. — Будет весело. Ты вечно портишь нам весь настрой.

— Чего ты вообще к нам привязался? — Рыжик выпалил с обидой в голосе. Я невольно улыбнулась его отчаянной попытке вернуть наше прежнее, уютное одиночество вдвоём.

Тэйн засунул в рот сухарик и пожал плечами, его взгляд скользнул по мне.

— Я привязался к ней, —парировал он с лёгкой ухмылкой. — А ты шёл комплектом.

Он произнёс это как шутку. А может, и нет. В его словах, как всегда, вилась та самая двусмысленность.

Рыжик лишь глубже уткнулся в свою тарелку, но напряжение, которое он пытался изобразить, было ненастоящим. Можно было подумать, что за этим столом царит ледяная вражда, но на деле всё было с точностью до наоборот. Эти весёлые, почти братские перепалки стали тем самым глотком воздуха, который позволял не задохнуться в этом аду. Присутствие обоих — и взрывного Тэйна, и преданного Келена — создавало странное чувство защищённости. Они были двумя щитами, прикрывавшими меня с разных сторон, и в их тени дышалось хоть чуточку легче.

— Кстати, я слышал, что сегодня нас перераспределят в рукопашном бою, — небрежно бросил Тэйн, словно сообщал о смене погоды. — Будем драться между отделениями, не в старых парах.

Я поперхнулась чаем, и горьковатая жидкость обожгла горло.

— Вот чёрт, —выдохнула я, чувствуя, как по спине разливается холодная волна страха. Это означало, что сегодня мне придется ой как несладко. Я и так была самой хрупкой и отстающей, а если моим напарником окажется не Рыжик... — Ты не мог сказать это тогда, когда я уже доела бы?

Тэйн легко рассмеялся.

— Не бойся, я кое-что предпринял, подтусовал пары, так сказать. Сегодня ты будешь моим партнёром.

Он произнёс это, игриво приподняв бровь, и я со всей силы ткнула его кулаком в плечо.

— С этого и нужно было начинать! —прошипела я, но на моих губах уже играла предательская улыбка облегчения.

— А я с кем буду? — спросил Рыжик. Казалось, его тоже напрягли грядущие перемены. И хоть со стороны его беспокойство могло быть незаметно, я-то видела, как сжались его пальцы на ложке.

Тэйн усмехнулся, наслаждаясь моментом.

— Откуда мне знать? Я мог договориться только об одном из вас, и уж точно не выбрал бы тебя.

Его тон был полон язвительного дружелюбия, которое так характерно для их странной, зарождающейся дружбы.

Когда завтрак, наконец, закончился, мы влились в общий поток, направляющийся на плац. Утро было серым и влажным, но на душе стало светлее. Я шла посередине, зажатая, как живая прослойка, между Тэйном и Келеном. Тэйн не унимался, продолжая подкалывать Рыжика, а тот в ответ что-то бормотал себе под нос, сдвинув брови в комичную гримасу.

Внезапно Тэйн обхватил моё плечо, притянув к себе, и с самым невинным видом произнёс, глядя на Келена:

—Не переживай так, Рыжик. Мы с Энни будем болеть за тебя до самого конца. Даже если ты будешь валяться без сознания.

Наступила секунда тишины, а затем Келен фыркнул, его обиженная гримаса сменилась невольной улыбкой. Я расхохоталась, и это был смех облегчения, смех, разрывающий привычную напряжённость.

— Ладно вам, — выдохнула я сквозь смех и, не раздумывая, обняла их обоих, на мгновение собрав в одном дружеском порыве. — Это всего лишь спарринг. Я уверена, наш «Солнышко» ещё всех удивит.

В этом коротком объятии, в этой шутке, сквозь которую проглядывала настоящая забота, было что-то хрупкое и бесценное.

— Ох, чёрт. А главнокомандующий что здесь делает? — Тэйн резко убрал руку с моего плеча, и его голос на мгновение утратил всю свою привычную браваду.

За всё время, проведённое здесь, я видела его впервые с той самой ночи, когда он ворвался в наш дом за братом. Этот грубый мужчина, сложенный как медведь, с властным, пронзительным взглядом, по-прежнему внушал мне животный ужас. Внутри всё сжалось и закипело одновременно. Меня так и подмывало подойти и получить ответ: почему я, в отличие от других девушек, осталась на этом пути смерти, а не была переведена в медики или на кухню?

Мне казалось, из носа у меня вот-вот пойдёт пар — настолько я его ненавидела. Поговаривали, он был законченным сексистом, презирал женщин, всю жизнь был холостяком и любил лишь свою работу. Мне отчаянно хотелось, чтобы слухи лгали, но тот взгляд, полный ледяного отвращения, который он бросил в мою сторону, заставил меня инстинктивно съёжиться. Тэйн коротко кивнул нам и быстрым шагом направился к своему Первому отделению.

Мы построились перед своим командиром. С того самого дня мы не обменялись ни словом. Он искусно избегал даже мимолётной встречи взглядами, а я, в свою очередь, держала язык за зубами. Я старалась вычеркнуть из памяти то, что произошло между нами, и просто жила дальше, сохраняя в душе лишь тихую, сдержанную благодарность за исцелённые рёбра. Это было проще, чем признавать ту бурю противоречивых чувств, что бушевали внутри при одной мысли о том, что произошло между нами.

Командир, стоял перед строем, его взгляд скользил по нашим лицам. Присутствие главнокомандующего, казалось, сделало его ещё более собранным и безжалостным.

— Внимание, — его голос прорезал утренний воздух. — Сегодня у нас на тренировке присутствует главнокомандующий. Это значит, что каждый ваш промах, каждый признак слабости будет замечен. Забудьте о пощаде. Сегодня вы будете в спарринге между отделениями.

Он сделал паузу, давая нам осознать важность. Затем достал список и начал монотонно зачитывать.

— Номер сто. Твой напарник — номер девяносто пять, Девятое отделение.

Мой взгляд тут же метнулся к Рыжику. Я не знала, кто был его напарником. В отчаянии я попыталась отыскать в строю незнакомое лицо, мысленно надеясь, что это кто-то некрупный, неопытный. Хоть какая-то малость, которая дала бы ему шанс.

Затем командир продолжил, и когда очередь дошла до моего имени, его голос не дрогнул, но я заметила, как его брови почти неуловимо поползли вверх.

— Сто шесть. Твой напарник — номер один, Первое отделение.

Внутри что-то ёкнуло — облегчением и странным предвкушением. Я действительно оказалась с Единичкой. Не знаю, как он это сделал, но в этот момент я была ему безмерно благодарна. С ним у меня был хоть какой-то шанс не быть размазанной по плацу в первую же секунду.

Нам отдали приказ найти свои пары и ждать вызова. Я направилась к Тэйну легкой, почти невесомой походкой. Он встретил меня ободряющей улыбкой. Я стянула свои пряди в высокий хвост, чувствуя, как тревога понемногу отступает.

— Ну что, готова отыграть красивый бой? — спросил он, прищурив свои раскосые, словно у хищной кошки, глаза. — Я не буду вкладывать в удары всю силу, но техника будет настоящей. Никаких поблажек. Поэтому, пожалуйста, группируйся и будь внимательна.

Он сделал шаг ко мне, сократив дистанцию, и его присутствие внезапно стало осязаемым — не угрожающим, но собранным.

Я сложила ладони в театрально-умоляющем жесте, глядя на него снизу вверх.

— А ты не мог бы... слегка поддаться? Чтобы я выглядела не таким уж полным лузером? Хоть один удар мне позволь нанести, —попросила я с наигранной жалостью в голосе.

Его лицо озарила широкая, чуть хитрая улыбка, обнажившая ровные белые зубы.

— Да, конечно, —он тихо рассмеялся. — Ты же знаешь, маленькая, для тебя я готов на всё.

Я прыснула в ладонь, не в силах сдержать смех. Его довольное выражение лица и вправду напоминало сытого кота, а глаза, узкие и чуть раскосые, светились тем же хищным, но игривым спокойствием.

Неожиданно пространство перед нами сгустилось. Появился командир нашего отделения. Его выражение лица не предвещало ничего хорошего.

— Номер сто шесть, подойди на пару слов, — произнёс он, и его взгляд на мгновение впился в Тэйна, прежде чем перевестись на меня.

Я внутренне съежилась. Он давно не удостаивал меня прямым обращением, и я уже начала верить, что стала для него невидимкой. Теперь же каждая клеточка моего тела напряглась в немом вопросе: Что я сделала не так?

Сделав несколько шагов в его сторону, я задрала голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Сегодня он был в строгой форме цвета сухой глины, волосы, зачёсанные назад, открывали высокий лоб и делали его чуть старше своих лет.

— Не знаю, как вы это провернули, — его голос был тихим, предназначенным только для моих ушей, но каждое слово в нём было словно лёд. — Но на Тэйна возложены большие надежды. Если он сегодня проявит себя плохо, то разочарует главнокомандующего. Ты понимаешь, что это значит?

— Нет, — выдохнула я, хотя на уровне инстинкта всё прекрасно понимала.

Он сжал челюсти, и его взгляд стал ещё тяжелее.

— С тобой он не сможет показать всю свою силу. Если он перестанет быть интересным... его оставят здесь. Навсегда.

— Но что я могу сделать? — тихо спросила я, чувствуя, как нарастает беспомощность.

Он наклонился чуть ближе, и его голос прозвучал ещё тише, но от этого стал только весомее.

— Откажись от спарринга. Скажешь, что плохо себя чувствуешь. Соври. Сделай что угодно, но убирайся с его пути. Тогда ему дадут в пару кого-то из победителей в первых боях. Кого-то, кто не будет тянуть его на дно.

Его предложение было — жестокое, прагматичное и, что самое ужасное, абсолютно логичное. Я была слабым звеном, камнем на шее, который мог утянуть на дно того, на кого возлагали надежды. И командир, предлагал мне просто... исчезнуть. Не ради меня, а ради него.

Я вернулась к Тэйну, и внутри всё переворачивалось от растерянности. Передо мной стоял невозможный выбор: показать себя жалкой слабачкой, какой я и была, или же стать тем, кто потянет на дно парня, у которого, возможно, есть шанс на будущее. Я слышала шепотки — главнокомандующий отбирает самых перспективных новобранцев для личной службы у самого Императора Каэлана. Попасть в его свиту — значит вырваться из этого ада. Вместо гнилых бараков — тёплые покои, вместо баланды — настоящая еда, вместо постоянной угрозы смерти — безопасность и почёт. Мечта, о которой здесь шёпотом грезят все.

— Что он тебе сказал? — Тэйн мягко коснулся моего плеча, пытаясь вернуть меня из омута тяжёлых мыслей. — Обидел тебя?

Я хотела соврать, отмахнуться привычным «ничего». Но его лицо, лишённое привычной насмешки и полное искреннего беспокойства, не позволило мне солгать.

— Сказал мне убираться и не мешать тебе, — выдохнула я. — Не портить тебе будущее.

— Что? — он резко развернул меня к себе, и его пальцы слегка впились в мои плечи. — О чём ты, чёрт возьми?

— Ты можешь вырваться отсюда, — прошептала я, глядя куда-то мимо него. — Главнокомандующий должен тебя заметить, но в спарринге со мной... со мной это будет невозможно.

В его глазах вспыхнуло непонимание, а затем что-то более острое. Он согнулся в коленях, опускаясь на уровень моего роста, и заставил меня встретиться с его взглядом.

— С чего ты решила, — его голос прозвучал тихо, но с какой-то новой, стальной интонацией, — что я хочу отсюда вырваться?

— Разве нет? — спросила я. — Об этом все в тайне мечтают. Никто в действительности не хочет идти на убой.

Он резко отпустил мои плечи, отступив на шаг, будто мои слова обожгли его.

— Мое самое большое желание, — его голос прозвучал тихо, но с такой ледяной ясностью, что по моей коже пробежали мурашки, — это убить как можно больше этих тварей, что забрали мою семью.— Он выпрямился во весь рост, и в его позе читалась не просто решимость, а нечто глубже — обещание самому себе. — Я сам поступил сюда. Я доброволец.

Вся моя растерянность мгновенно испарилась, сменяясь пониманием. Он был здесь не из-за долга перед Империей. Он пришел сюда, ведомый холодным пламенем мести. О, святая богиня... Его семья... Моя рука сама потянулась к нему, движимая инстинктивным порывом утешить, разделить эту немую боль.

Но он не позволил. Легкое, почти незаметное движение — и он отвернулся, впервые показав мне свои настоящие, стальные колючки. В этот момент он был не тем насмешливым парнем, а одиноким воином на тропе войны, и расстояние между нами внезапно стало измеряться не шагами, а целыми пропастями пережитого горя.

Поэтому, когда над плацем прозвучали наши номера, я сделала шаг вперед, следуя за Тэйном, и почувствовала на себе тяжелый, неодобрительный взгляд командира. Он будто прожигал меня насквозь, напоминая о моем месте.

В центре плаца лежал круг из белого, колкого гравия, похожий на лунный кратер или арену для жертвоприношения. На смотровой вышке, возвышаясь над всем этим хаосом, стоял главнокомандующий. Его массивная фигура казалась скалой, несокрушимой и величественной, а свита, теснившаяся позади, напоминала стаю теней. Его взгляд, медленно скользнул по плацу и остановился на нас с Тэйном.

Вокруг царило необычное оживление. Сегодня здесь были все — все двести пятьдесят шесть новобранцев, поступивших в эту мясорубку. А это означало сто двадцать восемь спаррингов. Целая вечность боли, унижений и отчаяния, растянувшаяся на весь день.

Мы заняли позиции по краям круга, приняв стойки, которым нас так старательно — и так жестоко — учили. Моя поза была неуверенной, колени дрожали, а кулаки сжимались с силой, достаточной лишь чтобы не выдать страх. Но когда я взглянула на Тэйна, у меня перехватило дыхание.

Его стойка была идеальной — собранной, мощной, смертоносной. Каждый мускул был напряжен, а на лице застыла маска чистой ярости. И в этот миг я с ужасом подумала: а вдруг он передумал? Вдруг та самая ярость, что горела в нем, возьмет верх, и он действительно покалечит меня здесь, на глазах у всех?

И когда пронзительный свисток разрезал воздух, мы ринулись навстречу друг другу. Но с первой же секунды стало понятно— это не настоящий бой. Это был тщательно поставленный спектакль, где Тэйн играл роль грозного противника, а мне отводилась роль отчаянно сопротивляющейся жертвы.

Он начал с размашистого замаха, будто целясь мне в челюсть, но кулак пронесся в сантиметре от моего виска, лишь взметнув волосы. Я инстинктивно присела, и он «позволил» мне ускользнуть, будто я ловко увернулась. Его движения были стремительными, но расчетливыми — все его атаки были направлены в пустоту, создавая иллюзию яростной схватки.

Следующий удар, будто бы в корпус, я «парировала» предплечьем, и он сам отскочил с притворным усилием. И в этот миг наши взгляды встретились. В его глазах не было ни ярости, ни сосредоточенности — только веселое, почти беззаботное ожидание, словно он говорил: «Давай же, покажи им, что можешь».

И я «показала». Сделала шаг вперед, нанося удар, который он легко предвидел. Вместо контратаки его руки мягко обвили меня, и он, с истинно актерским мастерством, изобразил бросок. Но в последний момент он принял мой вес на себя, мягко опустив нас обоих на землю. Теперь он нависал надо мной, и наша поза, должно быть, выглядела весьма двусмысленно, потому что из толпы донёсся одобрительный гогот.

Я попыталась его «сбросить», упираясь ладонями в его грудь, но он лишь усмехнулся. Его хватка была непоколебимой, но не причиняющей ни малейшей боли. Я «проиграла». Быстро и зрелищно. И в этот миг, когда все уже решили, что бой окончен, он наклонился так, что я видела его лицо.

— Бей, — беззвучно выдохнул он, лишь губы шевельнулись, образуя это слово.

И я, не успев обдумать, поддалась импульсу. Мой кулак, собранный и чёткий, коротким движением рванулся вверх и встретился с его челюстью. Не со всей дури, но и не притворно — я вложила в удар силу, достаточную, чтобы он почувствовал.

Его глаза расширились от неподдельного удивления. О чёрт, мы же играли... Но уже в следующее мгновение его тело среагировало с рефлекторной скоростью. Он не отшатнулся — его руки молниеносно сомкнулись на моей шее, но не грубым удушающим захватом, а чётким треугольным замком через плечо. Давления не было, лишь плотное, контролируемое касание.

И снова его губы нашли моё ухо, дыхание было горячим и сбившимся.

— Не бойся, маленькая, —прошептал он, и его голос был тихим, успокаивающим шепотом сквозь шум крови в висках. — Задержи дыхание, чтобы лицо покраснело, и постучи по моему плечу.

И я сделала, как он сказала. Глубоко вдохнула и замерла, чувствуя, как жар разливается по щекам. Затем, изобразив паническую слабость, несколько раз отбила ладонью по его мускулистому плечу. Он немедленно разжал захват, откатился в сторону и встал, а я осталась лежать на земле, делая вид, что отхожу от удушья, глотая рваными глотками воздух, которого мне и не перекрывали. Этот спектакль был окончен.

Я повернула голову и увидела, как на нас с высоты смотрит главнокомандующий. Его тяжёлый взгляд скользнул по нам, прежде чем он что-то коротко записал в свой потертый кожаный блокнот. Командир Первого отряда, мужчина с тяжелым взглядом, громко объявил о победе Тэйна и жестом отозвал его.

Тэйн, уже отойдя на несколько шагов, обернулся и протянул мне руку. Я приняла её, и его длинные пальцы мягко сомкнулись вокруг моих, помогая подняться с холодной, колючей земли.

— Ты умница, Энни, — тихо произнёс он, и в его голосе прозвучала неподдельная теплота.

Мы направились к свободной скамье в стороне, чтобы дождаться следующего боя. Когда мы присели, мой взгляд упал на его челюсть, и я с сожалением заметила на коже красный след — свидетельство моего неожиданно резкого удара.

— Прости, я не хотела, — вырвалось у меня, и мои пальцы сами потянулись к его лицу, осторожно касаясь покрасневшего места.

Он замер, и в его глазах мелькнуло искреннее удивление, но он не отстранился. Его кожа была горячей под подушечками моих пальцев.

— Пустяки, даже в голову не бери, — он махнул рукой, и в его взгляде снова заплясали знакомые озорные искры. — Ты была там такой воинственной, что мне даже захотелось оказаться под тобой... в борьбе.

Я тут же убрала руку, чувствуя, как по щекам разливается румянец.

— Ведёшь себя словно мальчишка,— возмутилась я, стараясь придать голосу суровости, но это прозвучало скорее смущённо, чем сердито.

К нам неспешно подбрел Рыжик, его медные волосы ярко выделялись в серости окружающего мира. На его лице играла довольная, почти восторженная ухмылка.

— Ну вы просто прирождённые актёры, — начал он, без умолку тараторя и размахивая руками. — Если бы я не знал о вашей договорённости, ни за что бы не подумал, что вы играете! И эта ваша «ссора» перед боем...

— Да тише ты, — рявкнула я на него, бросая встревоженный взгляд по сторонам. — Вдруг кто услышит!

Но Келена уже было не остановить. Он повернулся к Тэйну, и его дружелюбное выражение лица на мгновение сменилось настороженным.

— Ты же не душил её по-настоящему, а? —спросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, но чёткая угроза. — А то я, между прочим, тоже могу показать тебе парочку своих приёмов.

Тэйн медленно повернул к нему голову.

— Ну, попробуй, —парировал он, намеренно проигнорировав сам вопрос. — Если хватит мощи.

Я поспешно встряла, чувствуя, как напряжение нарастает.

— Нет, конечно же нет! —уверила я Келена, мягко улыбнувшись. — Как видишь, я жива и вполне себе здорова. На мне нет ни единого синяка.

Рыжик на секунду задумался, а затем его лицо снова озарила улыбка. С облегчением выдохнув, он плюхнулся на скамью рядом с нами, завершив тем самым нашу маленькую сцену.

— Лучше о себе побеспокойся, — с лёгкой усмешкой произнёс Тэйн, кивая в сторону. — Вон, как на тебя твой будущий соперник таращится. Словно уже сейчас хочет превратить тебя в кровавое месиво.

Я проследила за его взглядом. Вдалеке, прислонившись к столбу, стоял мужчина. Он был заметно старше и опытнее — это читалось в каждом мускуле его мощного тела, в каждой черте лица, отточенной суровой дисциплиной. Но больше всего пугал его взгляд — холодный, тяжёлый, без единой искры чего-то человеческого. Он буквально испепелял Келена на месте. Дело и вправду было плохо. Рыжик против него просто не выстоит.

— Заткнись, — пробормотал Келен, уставившись под ноги. Его плечи сгорбились, будто под невидимым грузом.

Я мягко положила руку ему на плечо, заставив вздрогнуть.

— Эй, Солнышко. Пусть он больше, но ты — ловчее и быстрее. Помнишь, как ты спас меня от Даоса?— мой голос звучал тихо, я пыталась поймать его испуганный взгляд. — Тебе нечего бояться. Выйди и покажи всем класс.

— Да прекрати ты, у него нет ни единого шанса, — не унимался Тэйн.

Я не выдержала и пнула его ногой по голени.

— Не будь таким засранцем, Тэйн.

Он не зарычал и не нахмурился. Вместо этого его губы растянулись в медленной, довольной улыбке.

— Повтори. Мне нравится, как ты произносишь моё имя.

Я закатила глаза, с трудом сдерживая смех, который рвался наружу вопреки всей серьёзности момента.

— Придурок.

Спарринги сменяли один другой, как мрачные картины в калейдоскопе насилия. И вот на арену вышел Сто второй. Его бой не был поединком — это была бойня. Он не просто победил, он уничтожал, с яростью обрушивая удары на лицо противника, который давно перестал сопротивляться. Глухой, влажный звук костей о плоть заставлял сжиматься желудок. Он не остановился, даже когда тело под ним обмякло, не подавая признаков жизни.

Когда он поднялся, его лицо было перепачкано чужой кровью, а на губах играла широкая, безумная улыбка, от которой стыла кровь в жилах. Он вдыхал запах насилия, как некую благодать, и его глаза сияли мрачным восторгом.

— Даос просто ненормальный, — тихо выдохнула я, не в силах отвести взгляд от этой жуткой картины.

— Так это о нём вы говорили? — тёплое дыхание коснулось моего уха, заставив вздрогнуть. Тэйн наклонился так близко, что его шёпот был слышен сквозь гул толпы. — Тот, от кого тебя спас Рыжий?

Я кивнула, не глядя на него, всё ещё прикованная к окровавленной фигуре в центре круга.

— Это уже в прошлом.

Тэйн тихо усмехнулся, и в этом звуке было нечто опасное и предвещающее.

— Ну, как сказать... — загадочно ответил он.

Когда на плацу шёл уже, наверное, пятидесятый по счёту бой, я поймала себя на том, что мои веки наливаются свинцом. Слабый вздох сбежал с губ, и я в изнеможении облокотилась на плечо Келена, смутно надеясь, что нас вот-вот отпустят хотя бы перекусить.

Рыжик на мгновение замер, его тело слегка напряглось от неожиданности, но затем он мягко подался ко мне, став более удобной опорой. Так мы и сидели втроём — странная и совершенно нелогичная троица. Первое отделение, чьи бои закончились, уже ушло в казарму под чутким руководством своего командира, но Тэйн остался с нами, язвительно заявив, что не пропустит позор Келена ни за что.

— Энни, смотри, — его голос, внезапно лишённый насмешки, заставил меня нехотя поднять тяжёлую голову. — Того парня так и не забрали...

Он указывал на тело соперника Даоса. Его оттащили за пределы круга, как мешающийся под ногами хлам, и бросили в тени. Моё сердце сжалось от горькой несправедливости и леденящего равнодушия, царящих вокруг. Кожа на его лице, вначале мертвенно-белая, теперь отливала синевой — безмолвное и неоспоримое свидетельство того, что жизнь покинула его окончательно. Аппетит мгновенно испарился, сменённый горькой волной тошноты, подкатившей к самому горлу.

— Зачем ты ей это показываешь, придурок, — Келен бросил это с такой интонацией, будто я была ребёнком, которого нужно оградить от жестокости мира. Но я видела вещи и похуже. Меня пугало другое — осознание, что с тем же успехом я могла бы сейчас лежать там, на холодной земле, одинокая и остывающая. По коже побежали ледяные мурашки.

— Это неправильно, — прошептала я, чувствуя, как комок подступает к горлу. Я посмотрела на Тэйна, надеясь найти в его чертах хоть каплю согласия. — Нужно прикрыть его. Дать ему хоть тень достоинства.

Вмешался Рыжик, поправляя ремешок на своей форме. В его глазах стояла не брезгливость, а тихая, щемящая жалость.

—Боюсь, главнокомандующий не поймет. Не стоит привлекать внимание.

От этих слов стало еще хуже.

—Да плевать! — вырвалось у меня, прежде чем я успела обдумать слова. Голос дрогнул. — Никто из нас не заслуживает такого конца. Я бы не хотела вот так... остаться лежать в грязи, словно ненужная вещь.

Тэйн вздохнул. Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.

—Не стоит, малышка, — произнес он тихо и горько. — Ты пытаешься принести в это место цветы. Но здесь ничего не растет. Здесь нет места человечности.

От этой иронии, приправленной печалью, стало еще больнее. Я тихо фыркнула, поднимаясь на ноги. Если они цепляются за призрачные правила этого ада, то мне терять уже было нечего.

Мой конец был предрешен. Я знала это с той самой минуты, как только вызвалась добровольцем. Неважно, как сильно я буду барахтаться. Чудо? Его не бывает. Я была слаба, и за полгода я не превращусь в грозного воина, способного выстоять против монстров. Это была правда, которую я наконец приняла.

Рыжик окликнул меня, его голос был полон тревоги, а Тэйн что-то сказал мне вслед, но слова тонули в гуле густого тумана. Мне было все равно. Я шла, скрипя зубами от бессилия, но с упрямой решимостью в сердце. Мой взгляд скользил по влажной земле, по обломкам странных механизмов, выискивая клочок материи.

И тут я заметила это. Неподалёку, на ржавой металлической балке, сиротливо висел старый брезентовый чехол. Грубая, тяжёлая ткань словно хранила память о былом предназначении. Кто-то безжалостно сорвал его и выбросил, как ненужный хлам. Для одних — просто мусор, для других — последний символ уважения.

Я наклонилась и подняла грубый, тяжелый брезент. Он был холодным и неживым, точно все, что нас здесь окружало. Но в этот момент он был единственной каплей человечности в мире, который давно о ней забыл.

Я потянула за собой тяжелый, промокший брезентовый чехол. Он плюхнулся в грязь, оставляя за собой след. Мое движение сквозь строй новобранцев было похоже на медленное рассечение стены. Они, с тупыми и уставшими лицами, стояли, уставившись на центр плаца, где уже сходилась новая пара. Их равнодушные взгляды, скользнули по мне, задержались на брезенте. Увидев мое лицо, они молча расступались, не понимая моего поступка, но не желая связываться. Им было плевать. Плевать на него, плевать на меня. Они ждали своей очереди.

Я подошла к нему. Он лежал в грязи, худой и сломанный. Его лицо было месивом из гематом и запекшейся крови. Черные волосы слиплись в грязные пряди. Он был мне незнаком. Никакой скорби во мне не было — лишь холодное, твердое понимание, что так умирать не должен никто. Даже здесь. Особенно здесь.

Я присела на корточки, не глядя на его глаза. Грязь хлюпала под моими берцами.

— Да примет тебя в объятия святая богиня.

Я провела рукой по его волосам, смахнув комок грязи. Жест был не нежностью, а последним актом уважения, печатью, закрывающей его историю.

Поднявшись, я одним резким движением накрыла его тело грубым брезентом. Серый холм скрыл его от чужих взглядов.

Я сделала шаг в назад, от того места. И в этот миг я ощутила — давящую, почти осязаемую тишину, наступившую вместо гулкого гула спарринга.

Я обернулась.

На меня смотрели все. Десятки пар глаз новобранцев, застывших в ступоре. Их непонимающие взгляды, снова впивались в меня, будто я совершила нечто дикое, нарушила незримый, но главный закон этого места — закон безразличия. Но это было ничто по сравнению с тем, что я ощутила выше.

С наблюдательной вышки, из-за туманной дымки, на меня смотрел он. Главнокомандующий. Его фигура была лишь тенью, но его взгляд, тяжелый и пугающий, как ледяная игла, прошел сквозь расстояние и впился в меня. И в нем не было ни вопроса, ни удивления. Лишь одно — чистое, неразбавленное презрение. Презрение к слабости, к сантиментам, к этому жалкому жесту.

Возможно, это и было доказательством моей слабости. Я не испытывала ни гордости, ни праведного гнева. Я просто сделала то, что должна. Не героическое, не важное — просто человеческое. И в этом аду именно это и было самым страшным проступком.

Мой взгляд скользнул ниже. Командир. Он стоял, прислонившись к столбу, и его белые, как первый иней, волосы казались призрачным свечением в серости плаца. Татуировки на шее, темные и замысловатые, подчеркивали мертвенную бледность кожи и резкие, высокие скулы. На его лице не было осуждения. Лишь короткий, едва заметный кивок.

И потому, стиснув зубы до хруста, я подняла голову выше. Я не отпускала глаз, пока не развернулась и не направилась обратно, к тому месту, где на старой, почерневшей от дождей деревянной лавочке сидели парни.

Я опустилась на грубые доски между Тэйном и Келеном, чувствуя, как дрожь в теле наконец сменяется тяжелой усталостью.

— Поздравляю, теперь ты мишень, — бросил Тэйн, его низкий голос прозвучал совсем рядом. Он откинул со лба прядь черных волос, и в его карих глазах, читалась тревога.

— И что изменилось? — фыркнула я, сжимая ладони в кулаки. — Меня накажут за то, что я проявила уважение к мертвому? Это что преступление?

Тэйн лишь покачал головой, и его лицо застыло в суровой маске. В этот момент он выглядел старше своих лет.

Эту тягостную паузу разрезал безжизненный голос с вышки называя номер Рыжика.

Сидящий справа от меня Келен вздрогнул, словно от удара током. Его веснушчатое лицо побледнело, а глаза, широко распахнутые, забегали в панике. Я инстинктивно протянула руку и сжала его плечо, чувствуя, как его тело напряглось под моей ладонью.

— Я в тебя верю, — тихо произнесла я, прежде чем он, словно лунатик, побрел в центр плаца, к зловещему кругу, выложенному из белых, отполированных до костяного блеска камней.

Келен неуверенно переминался с ноги на ногу, его худощавая фигура казалась еще более хрупкой на фоне громадины напротив. Девяносто пятый был полной его противоположностью — лысый, с бычьей шеей и квадратной, покрытой шрамами челюстью. Он стоял неподвижно, как скала, и довольная ухмылка не сходила с его лица. Он уже чувствовал легкую победу, видя в Рыжике лишь испуганную дичь.

— Переживаешь? — прошептал Тэйн так близко, что его дыхание обожгло мое ухо. Я ладонью резко отодвинула его подальше, не в силах оторвать взгляд от арены.

— Конечно, — выдохнула я. — Но я верю в его победу. Мне кажется, у него есть навыки борьбы. Это ему поможет. — Мои собственные слова прозвучали слабо и неубедительно, потерявшись в гулком гуле плаца.

— Да, — с мрачной иронией протянул Тэйн. — Особенно если девяносто пятый вообще даст к себе приблизиться, чтобы утянуть в борьбу. Взгляни на размах его плеч. Он разможжит его еще на подходах.

Я сидела как на иголках. Тэйн не унимался, с наслаждением подливая масла в огонь моего страха, смакуя каждую деталь: толщину рук противника, его тяжелую, брутальную стойку, взгляд хищника, уже вкушающего победу.

И тут резкий, пронзительный свисток разрезал воздух, оповещая о начале боя. Адреналин, горький и знакомый, ударил в виски. Я бессознательно впилась ногтями в ладони, до боли, чувствуя, как подушечки пальцев вдавливаются в затвердевшую кожу. Мысленно я цеплялась за призрачную надежду. Не за победу — она была невозможна. Лишь за одно, простое и самое главное: чтобы он остался цел. Чтобы встал. Чтобы дышал. Чтобы его рыжие вихры снова мелькнули в толпе. Все остальное не имело значения.

Девяносто пятый ринулся вперед, как разъяренный бык. Его кулак, размером с булыжник, просвистел в воздухе, не оставляя времени на раздумья. Моё сердце замерло, ледяной глыбой вдавившись в грудь. Рыжик не увернулся. Глухой, влажный щелчок кости о кость прозвучал оглушительно громко. Удар пришелся в челюсть. Лицо Келена исказила гримаса чистой агонии, и его всего зашатало, будто ветром сдуло. Только не так, рыжик. Держись...

— Давай! Врежь ему! — крикнула я что есть мочи, и мой голос сорвался в истошный вопль.

И Келен, будто сквозь пелену боли, вдруг нырнул под следующую дубину-руку, оказавшись за его спиной. Движение было отчаянным.

— А он быстрый, но защита никакая, — с холодным любопытством комментировал Тэйн, словно наблюдал за спаррингом зверей в клетке.

Нога Келена ударила в подколенную ямку здоровяка. Тот с рыком обернулся, его кулак снова пронесся в сантиметрах от головы Рыжика. И снова нырок. Снова удар в то же самое, уже багровеющее колено. Глухой стон, на этот раз исходящий от великана. И тут Рыжик пропустил удар в бок. Тот самый, сокрушительный. Воздух с шипением вырвался из его легких, и моё собственное дыхание сбилось, словно это мне вогнали ребро под кожу.

Но он поднялся. И снова — удар в колено. Точный, методичный, в уже разбитое место.

— А он хорош, — с внезапной уважительной усмешкой произнес Тэйн.

— О чем ты?! — выдохнула я, сжимая руку так, что мои пальцы побелели. — Он бьет его только в колено! Разве он сможет так победить? Он его просто злит!

— Он его калечит, — поправил Тэйн безжалостно. — Посмотри, как тот начал хромать. Нога подкашивается. Одна хорошая рана лучше десятка царапин. Малыш нашел его слабое место и точит его, как терпеливый грызун.

Мои губы сами собой вытянулись в беззвучное «о». Серьезно? Неужели этот безумный, отчаянный план и вправду имел шанс на успех?

И снова нырок, стремительная тень, но на этот раз расчет подвел — он подставился под короткий, хлесткий удар. Алая струйка брызнула из носа Келена, размазалась по его губам и подбородку, но он лишь качнулся, отшатнулся... и устоял. Черт возьми, он стоял! На его избитом лице, сквозь маску крови, читалась ярость, дикая и прекрасная.

После нескольких обменов ударами, больше похожих на отчаянную защиту, он нашел момент. Еще один удар. Тот же самый, в уже повреждённое колено, но на этот раз он вложив в него всю силу, всю свою боль и всю свою волю. Раздался глухой, кошмарный хруст, и здоровяк с оглушительным стоном рухнул на землю, схватившись за ногу, безуспешно пытаясь прижать к себе искалеченную конечность. На его лице была боль и неверие.

А в моей душе взошло солнце. Чистая радость затопила меня, когда главнокомандующий с вышки, не скрывая удивления, огласил: «Победа за номером сто!»

— Ты посмотри, а этот парень чего-то да стоит, — с ноткой нового уважения произнес Тэйн.

Но я его уже не слышала. Я сорвалась с места, как выпущенная из лука стрела, и понеслась через плац, не чувствуя под ногами земли, к моему окровавленному, но непобежденному другу.

Он брел по мокрой земле медленно, через боль, вытирая разорванным рукавом алую полосу, что стекала с его носа и размазалась по щеке. Каждый шаг давался ему с усилием, плечи были ссутулены. Но в тот миг, когда его взгляд поймал мою фигуру, несущуюся к нему сломя голову, сквозь слой грязи и крови в его глазах вспыхнул огонек.

— Ты просто монстр! — вырвалось у меня, и я, не сбавляя хода, врезалась в него, обвивая руками его шею в крепком, безрассудном объятии. Он пах потом и кровью. — Я же говорила, что ты покажешь класс! Ну и заставил же ты меня понервничать!

Он застыл на мгновение, его тело напряглось от неожиданности, а затем медленно расслабилось. Легкий, смущенный смешок вырвался из его груди, и он робко, почти нерешительно, обнял меня в ответ, его сильные руки мягко сомкнулись у меня на спине.

— Скажешь тоже, — произнес он смущенно.

Я и не думала, что в этом проклятом месте, можно испытать столь искреннюю, огненную радость. Но её трепетный свет погас так же быстро, как и возник.

Позади нас, неподвижный и безмолвный, стоял командир. Его серо-зеленые глаза, как озерная гладь в туманное утро, буравили нас. «Что ему снова нужно? — пронеслось в голове. — Недоволен, что я не отказалась от боя с Тэйном?»

— Тебе пришло письмо из дома, — оповестил меня командир. — Я собирался передать его тебе после боя, но ты была... слегка занята.

Он протянул мне потрепанный конверт. Бумага была шершавой на ощупь, а его пальцы, когда я взяла письмо, оказались удивительно холодными. Мимо воли по моей коже пробежал разряд. Наши глаза встретились, и я заметила в нём лёгкую озадаченность.

— Почему конверт вскрыт? — тут же выпалила я, разглядев знакомый почерк.

— Ничего личного. Таковы правила, — последовал сухой, отточенный ответ. Но что-то в его сдержанности, в том, как он замер, напрягло меня до предела. Что было в том письме? Что он там прочел?

— Спасибо, что передали, — выдавила я, сжимая в руке заветный конверт.

Рыжик, уловив тяжелый взгляд командира, устремленный на него, мгновенно нашел повод ретироваться, бросив мне на прощание полный понимания взгляд. Он оставил нас одних.

— Ты поступила правильно, накрыв того парня, — тихо произнес командир, когда Келен скрылся из виду. — Но опрометчиво.

Его глаза на мгновение задержались на моей шее. Искал следы от удушающего захвата Тэйна? Слишком умен. Слишком наблюдателен.

— Я бы хотела, чтобы когда-нибудь так же поступили и для меня, — вырвалось у меня с искренней, горькой прямотой, и лишь произнеся это, я осознала, насколько жалко и одиноко это прозвучало.

Его кадык резко дернулся, а черты лица на мгновение исказились, словно ему было физически неприятно слышать такие слова.

— Надеюсь, никогда этого не увидеть, — ответил он.

— Не делайте вид, словно вам не плевать на каждого из нас, — вырвалось у меня с такой горькой эмоциональностью, что я сама испугалась. Что со мной? Это была усталость? Отчаяние?

Он сделал шаг. Один-единственный, но пространство вокруг сжалось, стало тесным и опасным. Его тень поглотила меня, а выражение лица — резкое, с острыми скулами и напряженной линией губ — не сулило ничего хорошего.

— Не забывай, с кем говоришь, — грубо бросил он, напоминая кто передо мной стоит.

Отчаянная дерзость, пьянящая и самоубийственная, толкала меня вперед.

—И вы не забывайте. А то мало ли что могу взболтнуть, — зло выдавила я, чувствуя, как сама рою себе могилу с каждым словом.

Он не отшатнулся. Напротив, его губы медленно, хищно растянулись в улыбке, лишенной всякой теплоты. Это был оскал хищника.

—А не боишься потом очнуться где-нибудь за пределами академии? — он сделал паузу, давая этим словам просочиться в сознание и обрасти леденящим ужасом. — Например, у самого края Бездны.

Мое сердце упало.

—Вы этого не сделаете, — прошипела я, но в моем голосе уже звучала трещина, слабый отголосок неверия.

Он наклонился еще ближе.

—Есть желание проверить?

Желания проверять на прочность его угрозы у меня не было. Холодная волна здравого смысла на мгновение остудила пыл, и я, лишь сжав до побеления губы, отрицательно качнула головой.

Он выдержал паузу, давая осознать всю тяжесть этой уступки.

— Тебе стоит вести себя более сдержанно, — его взгляд, тяжелый и пронизывающий, скользнул к Тэйну, чьи глаза с нескрываемым интересом были устремлены на нас, а затем к Келену, который украдкой следил за мной с того места, где отходил от боя. — Не обманывайся насчёт их искренности. Ты для них не «друг», — он недобро улыбнулся и продолжил, — а прежде всего девушка. Единственная в этой каменной ловушке. А голодный зверь, получивший кроху, легко принимает её за пир. Не стоит путать влечение с преданностью.

Его ядовитые слова, впились в самое больное — в тихую, невысказанную неуверенность, что пряталась глубоко внутри. Горький привкус сомнения, который он так искусно посеял, уже начал разъедать душу.

— Вы ничего не знаете, — вырвалось у меня, голос дрогнул от обиды и гнева. Мне было мучительно неприятно, и я встала на их защиту, как на баррикаду, отчаянно пытаясь отгородить хрупкий мир нашей «троицы» от его циничного взгляда.

Он не рассердился. Вместо этого в его глазах мелькнула тень чего-то давно похороненного — старой, выцветшей боли.

— Ты не единственная девушка, проходящая военную подготовку за всё это время, — тихо произнес он, и его взгляд утратил фокус, уносясь вглубь памяти. — В моем отделении тоже была одна… ещё когда я был новобранцем.

— Почему была? — вопрос вырвался против воли.

Он медленно перевел на меня взгляд.

— Потому что её убили, глупая, — он произнес это почти бесстрастно, отчеканивая каждое слово. — Но сначала… с ней хорошенько развлекались.

Свинцовая тяжесть лежала на душе, не давая отогнать тени, что поселились внутри после разговора с командиром. Я сидела на своей жесткой койке, вжавшись в стену, а рядом, свернувшись калачиком прямо на моем тонком одеяле, болтал без умолку Рыжик. К его переносице, распухшей и сине-багровой, он прижимал холодный камень, но сияющие от возбуждения глаза выдавали: боль давно уступила место эйфории.

Я почти не слышала его беглую речь. В ушах гудело, а в висках стучало одно: «Сначала с ней хорошенько развлекались». Я сжала кулаки, стараясь вычеркнуть из памяти слова командира. Нет. Келен не такой. И Тэйн тоже. Они искренни со мной. Это просто грязь, которую он бросил, чтобы отравить всё, что у меня есть.

— ...а потом он как свалился, ну ты видела! А еще командир сказал, что сам Главнокомандующий расспрашивал обо мне! — он толкнул меня в коленку, заставив вздрогнуть. — Эй, ты меня вообще слушаешь?

Я подняла голову, заставив взгляд сфокусироваться на его веснушчатом, сияющем лице. О чем он говорил? О победе? О славе?

— Да... это классно! — выдавила я, подбирая слово, соответствующее его ликующим интонациям.

— Так что думаешь? Вдруг меня заберут отсюда и я отправлюсь на службу к самому Императору! — он сиял, как ребенок, нашедший клад, и этот свет делал его ужасный синяк лишь частью боевой раскраски.

Словно ушат ледяной воды вылился на меня. Какая служба? Какое «заберут»? Горечь, острая и эгоистичная, подкатила к горлу. Я не хочу, чтобы он уезжал. Но цеплять его, тянуть назад — какое я имею право?

— Думаю, ты это заслужил, — мой голос прозвучал хрипло. — Я очень счастлива за тебя.

Я попыталась растянуть губы в улыбке, но чувствовала, как она получается кривой и натянутой.

— А по тебе и не скажешь, — его брови поползли к переносице, а в глазах появилась тревога. — Что-то было в том письме? Ты поэтому вся... другая?

Письмо. Да. Письмо!

— Точно! Письмо! — я вздрогнула, словно очнувшись от кошмара, и судорожно полезла в нагрудный карман, чтобы нащупать шершавый, вскрытый конверт.

Рыжик приподнялся на койке, с любопытством вытягивая шею. Я же, с затаенным дыханием, осторожно распахнула конверт, словно прикасаясь к чему-то хрупкому и священному. Из него я извлекла лист, сложенный вдвое. Бумага была грубой, но в этом был весь отзвук дома. Сердце дрогнуло и болезненно сжалось, когда взгляд скользнул по знакомому, до боли родному почерку мамы — такому же неровному и трепетному, как и она сама.

Рыжик, движимый детским любопытством, наклонился еще ближе, пытаясь заглянуть через мое плечо. Инстинктивно, почти резко, я прижала письмо к груди, закрывая его от чужих глаз.

— Ты ведешь себя неприлично, — серьезно отчитала я его. Голос прозвучал грубо. — Нельзя вторгаться в личные письма.

Он фыркнул, но отступил, выпрямившись и прижавшись спиной к холодной каменной стене. Однако с моей кровати так и не ушел, наблюдая за мной с нескрываемым интересом.

Я развернула хрустящий лист. И мир вокруг начал рушиться, слово за словом.

«Дорогая Энни.

Я не представляю,через что ты сейчас проходишь. Мне не по себе... Как ты там одна справляешься? Ужасные слухи ходят об этом месте...»

Я пыталась дышать глубже и просто читать дальше.

«...Кирен всё время переживает и спрашивает о тебе, пару раз даже просил увести его и дать ему шанс заменить тебя. Но совсем недавно это стало невозможным. Его болезнь... она почти забрала его у нас...»

Пальцы непроизвольно сжали бумагу так, что она смялась по краям. Кирен...

«...Кирен часто кричит во сне и говорит с отцом... Мне так страшно. Без тебя я не справлюсь. Без тебя в доме стало слишком тихо...»

По щекам потекли солёные слезы, но я даже не почувствовала их. Я читала дальше, и с каждым словом пустота внутри меня росла.

«Пожалуйста, Энни, вернись домой. Выживи и вернись, иначе я сама не вижу смысла продолжать свою жизнь. Кирену осталось недолго... У меня никого нет. Я в отчаянии.

Вернись живой.»

Последние слова плясали перед глазами, сливаясь в мутное пятно. Письмо выскользнуло из моих пальцев и беззвучно упало на одеяло. Я не плакала. Я просто сидела, глядя в одну точку, пока холодное отчаяние медленно хоронило меня заживо. Этот крик о помощи из того мира, заставлял меня бороться дальше. Я должна выжить.

— Эн?

Голос Келена прозвучал будто из-за толстого слоя стекла. Я медленно подняла на него глаза, взгляд был мутным и несфокусированным. Сознание цеплялось за обрывки фраз из письма. «Осталось недолго... В отчаянии... Вернись...» Она нуждалась во мне. Там, за этими стенами, где пахло хлебом и дождем. Мне нужно было увидеть его, обнять его худенькие плечи, почувствовать, как его тонкие пальцы вцепляются в мою руку. Я не могла смириться с мыслью, что больше никогда не увижу его робкой, болезненной улыбки.

Какая-то важная, нежная часть моей души умерла вместе с этим письмом, рассыпалась в прах. Я должна была вернуться. Во что бы то ни стало.

— Что было в письме? — настойчиво повторил Келен, и в его голосе зазвучала тревога. — Что-то случилось?

— Ничего, — я быстро провела рукавом по лицу, стирая влагу. Голос звучал ненатурально. — Просто мама написала. Переживает о том, как я здесь справляюсь.

Но ком в горле не желал рассасываться, а сердце продолжало бешено колотиться.

— Расскажи мне, что там было, — он придвинулся ближе, и его тепло стало почти невыносимым. Его пальцы осторожно коснулись моей ладони, пытаясь сомкнуться вокруг нее. — Я впервые вижу, как ты плачешь.

Его жалость, искренняя и беззащитная, стала последней каплей. Она размывала ту хрупкую стену, которую я пыталась возвести. Слезы снова подступили, горячие и горькие, грозя снести все барьеры.

— Не надо, — я резко дернула руку, освобождая ее из его теплой хватки. — Не трогай меня сейчас.

Мне нельзя было быть слабой. Не здесь. Не сейчас.

— Я ведь...

— Не нужно, Келен, — я перебила его, отворачиваясь и сжимаясь в комок. Голос дрогнул. — Оставь меня сейчас. Просто... оставь.

Я слышала, как другие с грохотом покидали казарму, уходя на ужин, но так и не сдвинулась с места, продолжая лежать в неестественной позе и пытаясь собрать рассыпавшиеся осколки себя воедино. Ужасное чувство надвигающейся потери ,в моей семье безжалостно обнажило старую, едва зажившую рану. Только не снова... Не сейчас, умоляю...

Перед глазами всплыли воспоминания, яркие и болезненные. Мне тринадцать. Я прибежала из школы раньше обычного. Кирен, мой младший брат, с визгом пробежал мимо, умчавшись с другими мальчишками играть в «шар-молнию». Мамы не было дома — она тогда только устроилась в таверну, потому что отец... отец свалился со странной и пугающей болезнью.

Все началось с простого кашля. Едкий туман, недавний спутник наших окраин, оседал в легких. Но вскоре кашель стал влажным, клокочущим, а на платке, который он прижимал к губам, проступали алые брызги. Потом он уже не мог подняться с постели. Его тело пылало жаром, а разум блуждал в бреду. Это не было похоже ни на грипп, ни на воспаление легких. Создавалось впечатление, будто нечто разъедает его изнутри, пожирая плоть и органы. Его кожа приобрела мертвенную, восковую белизну, а глаза провалились вглубь черепа, став двумя потухшими угольками.

И в тот день, когда я подошла к его кровати, он уже не дышал. Вены на его руках и шее почернели, проступая сквозь синеватую, почти прозрачную кожу, словно чернильные реки на карте гниения. А запах... Тяжелый и невыносимый запах гниющей изнутри плоти, который въелся в стены, в одежду, в саму память. Я не забуду его никогда. Этот запах стал моим первым по-настоящему взрослым знанием — знанием о том, как ужасно и неопрятно может выглядеть смерть.

Глубокий сон разорвался резким движением. Чья-то рука впилась в мое плечо, безжалостно выдергивая из объятий забытья.

— Просыпайся, только не шуми, — прозвучал сдавленный шепот прямо над ухом.

Я резко распахнула глаза, но сознание отказывалось просыпаться. Вокруг царила непроглядная темень, и лишь скудный лунный свет, пробивавшийся сквозь маленькое окно, выхватывал из мрака знакомые черты. Передо мной, склонившись так близко, что я чувствовала его дыхание, был Тэйн.

— Ну, ты идешь? — он торопливо оглянулся через плечо, и его профиль на мгновение исчез в тени.

— Куда? — прошептала я сонным, заплетающимся языком, пытаясь сообразить, что происходит.

— В архив, дуреха, — он фыркнул почти беззвучно, и в его голосе слышалось лихорадочное возбуждение. — Я же говорил в столовой.

Перед моими затуманенными глазами закачался на тонкой, потертой веревке старый ключ. Его металл тускло блеснул в полумраке, словно подмигивая мне.

Я бесшумно соскользнула с койки, холодный каменный пол обжег босые ноги и я быстро натянула берцы.

Кивнув, я сделала шаг, чтобы последовать за его тенью. Тайные знания. Они были мне необходимы, как глоток воздуха для утопающего. Если я хотела вернуться домой, я должна была узнать больше. Найти лазейку. Найти способ выжить.

— А Келена? — прошипела я ему в спину, едва успевая за его быстрыми и бесшумными шагами.

Тэйн лишь отмахнулся, не оборачиваясь.

—Да ну его. Он испортит всё веселье.

Это было не веселье. Это была отчаянная игра с огнем. И если нас застукают, боюсь простым наказанием мы не отделаемся.

Мы выскользнули за тяжелую дверь казармы, и холодный, ночной воздух коснулся моего слегка влажного лица. Я инстинктивно закуталась в тонкую куртку, но пронизывающий ветер пробирался до костей. Осень вступала в свои права, предвещая скорый приход морозов, которые превратят землю в камень и сделают утренние пробежки настоящей пыткой.

— Ты уверен, что нас никто не заметит? — прошептала я, поравнявшись с Тэйном, мой голос дрожал не столько от холода, сколько от парализующего страха. Каждая тень казалась притаившимся командиром, каждый шорох — чужими шагами.

— Если ты помолчишь, то думаю, шанс будет гораздо выше, — резко шикнул он, не сбавляя темпа.

Мы крались вдоль заднего фасада главного здания академии — мрачного, готического сооружения, где днем мы мучились на занятиях под бдительным взглядом майора Вейна. С этой стороны я еще не бывала. Мы двигались к одиноко стоящей двери — старой, с облупившейся краской и следами ржавчины на металлической фурнитуре.

Тэйн быстро толкнул дверь. Та с громким, протяжным скрипом, способным разбудить мертвых, подалась внутрь. Мое сердце отчаянно и болезненно кольнуло, замирая в груди.

— Вот, черт, — пробормотал он сквозь зубы и, махнув на все рукой, одним резким движением распахнул дверь до упора.

Вместо многосекундного скрипа раздался один-единственный, но оглушительно громкий вопль искореженного металла.

Я застыла в ступоре, впившись взглядом в зияющий черный проем, словно ожидая, что из него сейчас кто-нибудь выбежит и поймает нас. Не дожидаясь, пока я опомнюсь, Тэйн с раздраженным закатыванием глаз схватил меня под локоть и резко дернул за собой, втягивая в гнетущую темноту закрытого крыла.

Мы заскользили по бесконечному коридору с темными бетонными стенами, где под ногами хрустела осыпавшаяся штукатурка. Желтоватый свет редких ламп, висящих под потолком, отбрасывал на пол длинные тени. Поворот направо, затем узкая лестница, ведущая в зияющую пасть подвала. Воздух с каждой ступенькой становился все тяжелее, пропитанный запахом старой бумаги и сырости.

И вот она — та самая дверь в архив, массивная, с потрескавшимся лаком и тусклой металлической табличкой.

Тэйн с театральным видом показал мне ключ, вставил его в замочную скважину, но провернуть не удавалось. Прошевтав проклятие, он с силой придавил дверь плечом. Дерево с жалобным скрипом поддалось.

Мы шагнули внутрь и сразу же закрылись от внешнего мира. Тэйн нащупал на стене выключатель. Щелчок — и ничего. Только густая, почти осязаемая темнота.

— Как мы здесь что-то найдем? — отчаянно прошептала я, вглядываясь в тьму.

И тут из непроглядной черноты прямо передо мной выплыло искаженное в гримасе, подсвеченное снизу фонариком лицо. Я издала тихий, перепуганный писк, отскакивая к холодной стене.

— Ты ненормальный! — выдохнула я и, встав на цыпочки, стукнула его по лбу.

— Трусишка, — тихо рассмеялся он.

Он направил луч фонаря вглубь помещения, и он выхватил из тьмы высокие, до самого потолка, стеллажи. Они были заставлены папками и книгами, чьи корешки, покрытые толстым слоем пыли, казались старинными фолиантами.

Пока он водил лучом, пытаясь сориентироваться, мой взгляд упал на скромный деревянный стол с небольшим, но крепким шкафчиком.

— Стой, — настойчиво сказала я, хватая его за руку. — Нужно обязательно проверить стол. В таких местах самое важное часто лежит на виду.

Мы погрузились в молчаливое изучение папок. При свете одного-единственного фонаря, чей луч выхватывал из мрака лишь клочки информации. Я шла по пятам за Тэйном, мои пальцы скользили по шершавым корешкам, в глазах рябило от пыли и полумрака. Бесконечные отчеты, сводки, инвентарные списки — все это сливалось в монотонный поток бесполезных сведений.

Спустя полчаса, казавшихся вечностью, в груди зашевелилось червячком отчаяние. Я уже готова была сдаться, как вдруг Тэйн, изучавший очередную кипу документов, замер. Свет фонаря выхватывал его профиль: острые скулы, темные ресницы, отбрасывающие тени на щеки. Его губы, странно миловидные, формой напоминающие спелую вишню, забавно подрагивали, будто он беззвучно повторял прочитанное.

— Я так и знал! — внезапно вырвалось у него, нарушая гнетущую тишину архива.

Я инстинктивно рванулась вперед, но он резко взметнул руку с заветной папкой высоко над головой, оставляя меня в дурацком положении с протянутой рукой.

— Покажи, что там! — потребовала я, голос дрогнул от возмущения и нетерпения.

Он медленно повернулся ко мне, и в его глазах, отражавших тусклый свет фонаря, плясали чертики озорства.

— А что мне за это будет? — наглая ухмылка растянула его губы. Ему доставляло неприличное удовольствие выводить меня из себя.

— Если отдашь, то обещаю, что ничего... — ответила я, и в голосе моем зазвенело раздражение.

— Нет, так не пойдет, — он покачал головой, демонстративно покачав папкой в воздухе. Пыль закружилась в луче фонаря. — Если хочешь получить это... мне нужно кое-что взамен. Что-то стоящее.

— У меня ничего нет, я нищий новобранец, — я сложила руки на груди с таким видом, будто только что объявила о своем полном финансовом крахе.

Тэйн медленно, с преувеличенной театральностью, наклонился, сгибаясь в коленях, пока его глаза не оказались на одном уровне с моими. Он оставил фонарь на полке, и теперь его луч освещал нас обоих, словно прожектор на маленькой, абсурдной сцене.

— Я и не о материальных вещах, — произнес он с такой хитрой улыбкой, будто только что придумал величайшую аферу века.

— Скажи уже прямо, чего ты хочешь! — воскликнула я, теряя последние крохи терпения. — Если ты не планировал со мной делиться, зачем было звать с собой?!

Он наклонился еще ближе, так что я почувствовала его дыхание на своей коже.

— Поцелуй меня, — выдохнул он, — и папка твоя.

Я замерла, ощущая, как глаза у меня становятся круглыми, как блюдца. Сердце застучало где-то в горле, но отнюдь не от романтического порыва.

— С ума сошел! — фыркнула я, отскакивая на шаг назад, в тень. — И не нужна мне твоя дурацкая папка! Можешь оставить ее себе.

Внутри же все кричало от любопытства. Что же такого он нашел?

Он медленно выпрямился во весь свой немалый рост, с преувеличенной небрежностью проведя рукой по черным как смоль волосам, будто только что сошел с подиума, а не рылся в пыльном архиве.

— Как знаешь, — произнес он с фальшивым безразличием, — я просто думал, тебе будет интересно почитать про отряд «Избранных».

О, он делал это специально! Каждым мускулом на своем самодовольном лице! Его рука, как ни в чем не бывало, подняла папку, и он с притворным увлечением уткнулся в текст. Святая богиня, как же мне хотелось врезать ему этим самым фонариком по голове! Он даже поднял брови домиком и растянул губы в наигранном удивлении, явно наслаждаясь спектаклем.

И это сработало. Я не выдержала.

Я двинулась вперед, и прежде чем он успел среагировать, мои пальцы твердо обхватили его скулы. Я притянула его голову ближе и, поднявшись на цыпочки, звонко чмокнула его в щеку. Звук получился на удивление сочным.

Он резко отшатнулся, уставившись на меня широко раскрытыми глазами, в которых читалась полная и абсолютная растерянность.

— Я имел в виду, — он прикоснулся к щеке, будто проверяя, не осталось ли там следа, — совершенно не такой поцелуй.

Я сладко улыбнулась, чувствуя, как торжество наполняет меня до кончиков пальцев.

— Извини, нужно быть точнее в своих желаниях, — с этими словами я ловко выдернула заветную папку из его ослабевших пальцев. Победа никогда не была такой приятной.

Я медленно скользила пальцем по пожелтевшим страницам, где строчки, выведенные когда-то чьей-то рукой, казалось, хранили отзвук давно умолкнувших шагов. Сто двадцать семь имен. Некоторые были помечены лаконичным, безжалостным штампом «ПОГИБ». От этих слов веяло ледяным холодом.

Мои глаза выхватывали сухие, лаконичные отчеты о способностях. Почти у всех — сила, превосходящая человеческую, способность сгибать стальные прутья. У многих — скорость, превращавшая их в размытые тени для человеческого глаза. У других — слух, улавливающий шепот за бетонной стеной, или обоняние, способное выследить цель по капле крови, пролитой три дня назад.

Но дальше — больше. Один, единственный за весь список, обладал даром, от которого по коже пробежали мурашки: способность проникать в чужие мысли, слышать тихий шепот разума. Я представила себе этого человека — невидимого шпиона в лабиринтах чужих сознаний.

И тут до меня дошло. Я пролистала страницу назад, пробежалась глазами по графам снова и снова. Среди этого арсенала сверхчеловеческих сил, среди всей этой мощи и смертоносной эффективности... не было ни одного. Ни одной строчки, где бы значилось «регенерация», «исцеление» или что-то подобное. Никто не мог обратить вспять ход времени для разорванной плоти, остановить кровь или соединить сломанную кость силой мысли.

Значит, это была правда. Про нашего командира действительно никто не знал. Мой палец замер на строчке, где значилось его имя — Айзек Вейленд. Фамилия, звучащая как эхо забытой аристократии, была столь же холодна и прекрасна, как и он сам. А рядом — скудные, обезличенные данные: сила, скорость. И больше ничего. Ни намека на ту странную, искрящуюся энергию, что могла сжигать болезнь изнутри. Он скрывал это ото всех. Но в темноте лазарета, когда боль стирала все границы, он показал это… мне.

На моих губах, помимо воли, дрогнула едва заметная улыбка.

— Что там такого веселого? — Тэйн пристроился рядом, его рука коснулось моего плеча, и он принялся водить пальцем по строчкам, пробегая их с поразительной скоростью. Его брови поползли вверх.

— А… ваш командир. Он тоже один из них, — он протянул слова, и в его голосе прозвучало не удивление, а скорее мрачное удовлетворение от сложившейся головоломки. — Неудивительно. С такой внешностью и манерами тирана, он просто обязан быть монстром.

Он произнес это с усмешкой.

— Я подозревал об этом, — прошептал Тэйн, придвигаясь так слишком близко. — Говорят, они лишены человеческих эмоций. Но взамен туман одарил их чем-то более весомым. Они — единственное, что уравнивает наши шансы в этой войне.

Мои мысли были заняты другим. Сила командира, пусть и скрытая, не давала ответов на главный вопрос.

— Это, конечно, очень интересно, — я с резким стуком захлопнула папку с отчетами об «Избранных», подняв облачко серой пыли. — Но я хотела бы узнать что-то важное. О Бризмах.

Отложив папку на место, я схватила фонарик и, не глядя на него, двинулась вглубь архива, в царство еще более старых и мрачных полок. Тэйн беззвучно последовал за мной, как тень, его шаги сливались с моими.

— Не думаю, что это сильно поможет, — его голос прозвучал прямо у моего уха, холодный и обреченный. — Бризмы безжалостны. Их не понять, их можно только уничтожить.

Я резко обернулась, ослепив его лучом фонаря в лицо. Он зажмурился, отшатнувшись.

— Прекрати прижиматься ко мне! — шикнула я, дрожа от внезапной вспышки гнева. — И что ты вообще знаешь о Бризмах? Ты хоть одного вживую видел?

Когда он снова заговорил, его голос изменился. В нем больше не было игры или насмешки.

— О, малышка, я знаю, — он горько усмехнулся. — Ты разве не помнишь, почему я здесь? Эти твари пробрались в наш дом поздно ночью. Они не просто убили... они разорвали мою мать на части. Затем убили отца, когда он пытался ее спасти. А позже... — его голос надломился, став тише шепота, — они не пожалели моего младшего брата. Он просто мирно спал в своей люльке.

Он сделал шаг из тени, и в свете фонаря я увидела его глаза — пустые, словно выгоревшие угли.

— Я видел их. И, как последний трус, обделавшись от страха, смотрел на всё это... из щели в шкафу.

Я не могла встретиться с ним взглядом после того, как он рассказал мне о своей страшной утрате. В архиве наступила тяжёлая тишина. Я не находила слов, чтобы выразить своё сочувствие. Эта история была настолько ужасной, что у меня перехватило дыхание.

— Мне жаль, — выдохнула я, прикусив язык до боли. Слова показались такими убогими, такими ничтожными перед лицом услышанного ужаса.

Он молча прошел мимо, его плечо едва задело мое. Его пальцы забрали фонарь из моих ослабевших рук. И в этом жесте была не грубость, а отстраненность человека, ушедшего глубоко в себя. В ту же секунду до меня дошло: он был в этом архиве не просто так, не забавы ради. Он искал здесь что-то свое, какую-то зацепку, ответ, который я, со своим наивным интересом к Бризмам, могла лишь потревожить. Жалость, острая и горькая, сдавила горло. То, через что он прошел, оставило на нем глубокие, уродливые шрамы — не на коже, а на самой душе.

И тогда, повинуясь порыву, я шагнула вперед. Мои руки обхватили его сзади за талию, а щека прижалась к его лопаткам, чувствуя под тонкой тканью напряжение каждой мышцы.

— Прости меня, — прошептала я в его спину, сцепляя пальцы на его животе. — Я не должна была так говорить. Мне правда жаль.

Он замер. Сначала его тело оставалось жестким, как камень, но затем я почувствовала, как сдерживаемая дрожь прошла по его плечам.

— Всё в порядке, — его голос прозвучал надломленно, сорвавшись на хрипоту. Казалось, он месяцами держал эту боль в себе, а теперь, вырвавшись наружу, она разрывала его изнутри. — Я не хотел рассказывать... не знаю, что на меня нашло.

— Ничего, — возразила я, не отпуская его. — Ты имеешь право на грусть и злость. Позволь это себе.

И тогда его тело наконец расслабилось, отдаваясь объятию, будто с него сняли невыносимую тяжесть. Мы стояли так в кромешной тьме архива, в свете фонаря. Прошло несколько долгих минут, прежде чем он сделал глубокий вдох, и мы молча двинулись дальше, вглубь архива.

Бесконечные полки сливались в монотонный поток пыли и бесполезной информации. Отчеты о поставках, списки новобранцев за прошлые года, инвентарные описи сгнившей амуниции. Отчаяние подступало комом к горлу. Я с силой стукнула кулаком по деревянному стеллажу, отчего тот зловеще заскрипел. Ничего. Никаких тайн.

И вдруг, в глубине одного из ящиков старого письменного стола, мой палец наткнулся на шероховатый край одинокого листа. Я потянула его на свет. И кровь застыла в жилах.

Эриген Хэт.

Имя моего отца будто выжгло мне сетчатку. Места работы, группа крови, данные о семье... Сухие строчки оживали в памяти, рисуя образ человека, что был мне дороже всего. А затем — короткая, но многозначительная пометка: «Кандидат в проект "Серафим"».

Сердце бешено заколотилось. «Серафим»... Я не успела осмыслить это, как дверь архива с оглушительным грохотом распахнулась, ударившись о стену. Древесина треснула, и в проеме, залитая яростным светом из коридора, возникла высокая, каменная фигура.

— Мне доложили, что здесь завелись крысы! — пророктал ледяной голос, в котором звенела абсолютная власть. — И что же они ищут в моих архивах?

Я взвизгнула от неожиданности, и драгоценный лист выскользнул из моих пальцев, бесшумно упав в темноту под стол. Я бросилась на колени, судорожно шаря руками по пыльному полу, но в кромешной тьме найти его было невозможно.

— Извините, мы здесь... заблудились? — голос Тэйна прозвучал фальшиво и неуверенно.

Я не могла просто так оставить его. Зачем им данные моего отца? Что значит «кандидат»?

— Ах, номер сто шесть, — главнокомандующий издал короткий, бездушный звук, похожий на лай. — Доброволец. — Он сделал тяжелый шаг в нашу сторону, его сапоги гулко отдавались по каменному полу. Пришлось оставить поиски и выпрямиться, чувствуя, как подкашиваются ноги.

Его рука, тяжелая и быстрая, как плеть, со свистом рассекла воздух. Оглушительная пощечина обожгла мою щеку, заставив мир на миг поплыть перед глазами.

— За несанкционированное проникновение в государственный архив, — его голос не повысился ни на градус, но от этих слов стало холоднее, чем в самом сыром подвале, — вы познакомитесь со столбом наказания. Думаю, двадцать часов на осеннем ветре отобьют у вас охоту к любым будущим исследованиям.

Грохот сапог эхом разнесся по небольшому помещению архива. Вслед за главнокомандующим в дверной проем влились мрачные тени командиров других отделений. Среди них, был и Айз. Его серо-зеленые глаза на мгновение встретились с моими, в них мелькнуло усталое разочарование. Затем он сделал шаг вперед.

— Увести их и привязать к столбам, — голос главнокомандующего прозвучал слишком громко. — Не давать еды и воды. Скажите спасибо, что еще легко отделались. Я сегодня добр.

Он развернулся и скрылся в темноте коридора, оставив за собой гнетущую атмосферу. Ко мне двинулся один из незнакомых командиров, мужчина с лицом, покрытым шрамами, но Айз молча поднял руку, останавливая его.

— Я сам. Она из моего отделения, — произнес он сухо, и его взгляд снова впился в меня.

Тэйна, с грубо сдавленной сзади шеей и склоненной головой, уже выводили первым. Он не сопротивлялся, его поза говорила о принятии неизбежности.

Командир нашего отделения двинулся ко мне. Несколько шагов, усталый взгляд и он остановился так близко, что я почувствовала исходящий от него холод.

— И почему я не удивлен? — тихо проронил он, больше себе, чем мне. — Когда сказали, что кто-то пробрался в архив, я сразу подумал о тебе.

Его рука с железной хваткой впилась в мое плечо. Рывок был резким и безжалостным, заставившим споткнуться и едва не упасть. Я лишь стиснула зубы до боли, чувствуя, как жгучий стыд и горечь подступают к горлу. Я покорно позволила ему толкнуть меня к выходу, во мрак, где ждало новое унижение.

Когда мы поднимались по узкой лестнице из подвала, я в последний раз с тоской обернулась на поглощенный тьмой архив. Я искала не это. Теперь зерно сомнения и тайны будет грызть меня изнутри, пока я не докопаюсь до сути.

— Мне льстит, что вы думали обо мне, — горько усмехнулась я, глядя вперед. Страх куда-то испарился, оставив после лишь едкую дерзость.

— Это был не комплимент, сто шесть, — он бросил взгляд через плечо. — Ты не умеешь сидеть смирно, да?

Я заметила, что его хватка ослабла. Теперь его рука не впивалась в мое плечо, а лишь твердо направляла, почти поддерживала.

— Если те знания, что дают нам на занятиях, столь скудны, есть ли моя вина в том, что я жажду большего? — спросила я с напускной невинностью, в которой сквозила горькая правда.

Он слегка уменьшил шаг, чтобы поговорить без лишних ушей.

— Ты всегда можешь спросить меня. Я твой командир.

Его слова прозвучали так неожиданно, что я удивленно взглянула на его профиль, озаренный тусклым светом с потолка.

— И если я спрошу о проекте «Серафим», вы мне тоже расскажете? — прошептала я, переступая грань.

Он резко шикнул, бросая взгляд на спины других командиров впереди. Его пальцы на мгновение сжались, но не причинили боли.

— Забудь это название, — его голос стал низким и опасным, шепотом, предназначенным только для меня. — И не пытайся узнать больше. Ты не представляешь, во что пытаешься ввязаться.

Мы вышли на плац, и нас окутал туман, казалось он стал ещё гуще. В темном небе возвышались два деревянных столба, почерневших от времени и непогоды. Тэйна уже вели к одному из них. Я смотрела, как его руки, согнутые в локтях из-за высокого роста, закрепляют на массивных железных крюках, вбитых в дерево. Он не сопротивлялся, его голова была опущена, а на лице застыло пустое выражение.

Айз медленно подвел меня к соседнему столбу. Его пальцы были холодными, когда он взял мои запястья. Веревка, грубая и сырая, впивалась в кожу, с каждым витком лишая надежды на освобождение. Он затягивал ее туго, поднимая мои руки высоко над головой, пока они не выпрямились в одну линию, напрягая плечи до боли.

— Я не хочу этого, — прошептал он, так, что услышала только я. — Мне не приносит это удовольствие.

От этих слов во мне вскипела ярость, горькая и несправедливая. Я злилась на него, на его холодную покорность правилам этого ада.

— К чему это всё? — прошипела я, пытаясь вырваться, но веревки лишь глубже впились в кожу. — Просто привяжите и оставьте.

Он не ответил. Лишь на мгновение его пальцы замерли на узле. Затем он закончил свою работу, и его отступившая фигура растворилась в сумерках, оставив меня одну с холодом дерева за спиной и жгучим чувством негодования внутри.

Сырой ветер пробирался под тонкую ткань формы, заставляя содрогаться. Каждый мускул в моих плечах горел огнем, вывернутый неестественным положением. Руки, туго перетянутые грубой веревкой и закинутые высоко над головой, постепенно теряли чувствительность, наполняясь тягучим, покалывающим онемением. Я переминалась с ноги на ногу, пытаясь найти хоть каплю облегчения, но каждое движение лишь усиливало боль в растянутых связках. Мы были привязаны, как диковинные звери, на всеобщем обозрении, и я с ужасом представляла, как завтрашние перешёптывания и насмешки будут жечь сильнее, чем эта веревка.

— Прости, — голос Тэйна, приглушенный расстоянием и ветром, донесся справа. — Я не думал, что так выйдет.

Я повернула голову, чувствуя, как напрягается шея. Тэйн стоял, привязанный к своему столбу, его темные волосы развевались на ветру.

— Ты ни в чем не виноват, — мои слова прозвучали устало. — Я сама согласилась. Я знала, на что иду.

Пусть это и была правда, от осознания того, что нам предстоит простоять здесь долгие часы, становилось лишь хуже. Как выдержать это, когда каждая минута растягивается в вечность.

— Узнала что-нибудь полезное? — с надеждой спросил он. — Скажи, что это было не зря.

Я закрыла глаза. В памяти всплыл листок с именем отца и зловещей пометкой.

— Да, — тихо ответила я, не в силах и не желая делиться грузом этой находки. — Кое-что было.

Это «кое-что» единственное, что придавало этой пытке хоть какой-то смысл.

— Я тоже, — произнёс Тэйе и его голова бессильно упала на грудь.

— Мне нужно вернуться в архив, — прошептала я в белесую пустоту.

Тэйн медленно повернул голову. Темные пряди упали ему на лицо, и он резким движением, запрокинув голову назад, попытался их сбросить.

— Боюсь, после нашей сегодняшней вылазки это станет невозможным.

Отчаяние сдавило мне горло. Я тоже отпустила голову, позволив ей упасть вперед. Тело повисло на руках, и жгучая боль в вывернутых плечевых суставах заставила меня сжаться изнутри. Прежде чем смириться, я с тихим рыком яростно дернула руками, надеясь ослабить веревки. Но петли лишь глубже впились в запястья, наливаясь багровой болью.

Туман оседал на ресницах ледяной изморосью, превращая мир в размытое серое полотно. Боль в плечах стала фоном.

— Сегодня мне пришло письмо из дома, — тихо начала я, слова застревали в горле, густом от отчаяния. Тэйн не отвечал, но я чувствовала, как он замер, слушая.

— Мой брат... Туман забирает его, как когда-то забрал отца. Ещё немного, и я не смогу даже попрощаться. — Я выдохнула это признание в промозглый воздух, отвечая на его боль в архиве своей собственной.

Он долго молчал, а потом спросил, и его голос прозвучал бодро:

—Ты хочешь выбраться отсюда?

— Да, — прошипела я, сжимая зубы так, что челюсти свело. — Но боюсь, это невозможно.

— Откуда ты? — снова последовал вопрос.

— Маленькая деревушка на окраине. Хеллгрим. — Название прозвучало как нечто далекое.

— Совсем скоро мы начнем зачищать небольшие территории, — произнес он. — Повлияй на командира. Убеди его запросить назначение именно в твой Хеллгрим. Тогда у тебя будет шанс.

Я горько рассмеялась. Звук получился коротким и надломленным.

—К чему ему слушать меня? — его предложение было таким глупым.

Тэйн повернул голову, и сквозь пелену тумана я увидела его прищуренный, циничный взгляд.

—К тому, что ты ему нравишься. Пользуйся этим, — он произнес это колко, с горькой прямотой. — К сожалению, у парней нет такой привилегии. Это единственное оружие, что у тебя есть. Используй его, если хочешь успеть.

Горькая усмешка исказила мои губы. Я почти рассмеялась от его абсурдной теории.

— Что за ерунду ты мелешь? — голос мой прозвучал прерывисто. — Этот... садист... Он смотрит на всех, как на расходный материал. Лёд теплее, чем он. С чего бы вдруг я могла ему понравиться?

Тэйн резко повернул голову, и сквозь пелену влажной мглы я увидела, как его глаза сузились, а скулы напряглись.

— Малышка, я узнаю этот взгляд. Собственнический. Холодный, да. Но в нем есть и ... интерес. То, как он следит за тобой на плацу, как замирает, когда ты проходишь рядом. Это раздражает. Не обманывай себя.

Рассвет не принес облегчения, лишь сменил черную темень на серый, пронизывающий холод. Воздух стал лезвием, впивающимся в оголенные участки кожи. Я безуспешно пыталась сжаться в комок, выжимая из одежды последние жалкие крохи тепла. Тэйн повис на веревках безжизненным грузом.

Оглушительный, рвущий барабанные перепонки вой сирен прорезал утреннюю тишину, заставляя все внутренности сжаться. Тэйн резко выпрямился, уперевшись спиной в столб, и я заметила, как его тело вновь напряглось.

— Веселье начинается, — проскрежетал он, и в его голосе не было ни капли веселья.

Вскоре мимо нас, как река, потянулись новобранцы. Их шепот, смешки и тычки пальцами обжигали сильнее холода. Я смотрела поверх их голов, уставившись в свинцовое небо, стараясь не видеть их лиц. Но вот выдвинулось и моё отделение. Лысый, под номером сто два, нарочно тыкнул в меня пальцем, проходя мимо, и его гогот, подхваченный приятелями, всколыхнул огонь в груди.

И тогда из строя вырвался Рыжик. Он подошел вплотную, его лицо было искажено не злорадством, а горьким упреком. Скрестив руки на груди, он зло взглянул на Тэйна.

— Ты всё-таки втянул её в это дерьмо, — его слова прозвучали устало. Он перевёл взгляд на меня. — Я же говорил, что не стоит. Ну почему ты меня никогда не слушаешь, Эн?

Его забота в этот момент была невыносима. Она обнажала всю глубину моего падения.

— Перестань, и без тебя тошно.

— А я говорил, что твое общение с ним приведет к чему-нибудь такому, — Келен не унимался. Каждое его слово было каплей, точившей камень моего терпения.

Я закрыла глаза, чувствуя, как гнев и отчаяние медленно поднимаются по горлу едким комом. Холод дерева за спиной, онемевшие руки и этот бесконечный поток нравоучений — казалось, сама вселенная решила испытать меня на прочность.

— Лучше принеси Эн воды, — раздался резкий, насмешливый тон Тэйна. Он говорил, не поворачивая головы, глядя куда-то в пустоту перед собой. — На это ты хотя бы способен? Или побоишься гнева командира?

Я с силой выдохнула, и из груди вырвался хриплый, надломленный звук.

—Не нужно, — прозвучало тише шепота, но с непререкаемой окончательностью. Я открыла глаза и встретилась взглядом с Рыжиком. — Просто иди, Келен.

В этих словах не было злости. Лишь тяжелая усталость. Усталость от боли, от унижения, от этой бессмысленной перепалки. Я видела, как он сжал кулаки, как дрогнули уголки его губ, но нового упрека не последовало.

— Я принесу воды. А с тобой мы еще поговорим об этом, — Келен снова бросил в сторону Тэйна взгляд, полный угрозы, и, развернувшись, зашагал прочь, его рыжая шевелюра вспыхнула тусклым огнем в унылом свете утра.

Я безуспешно попыталась изменить позу, найти хоть каплю облегчения, но грубая веревка лишь глубже впивалась в запястья, оставляя на коже багровые, огненные полосы.

— Не доставай Келена, — с упреком произнесла я, чувствуя, как усталость подтачивает меня изнутри.

— Что ты его опекаешь, словно он ребенок. — усмехнулся Тэйн, словно я говорила нечто смешное.

— Просто не хочу, чтобы с ним что-то случилось по моей вине, — выдохнула я, глядя в серое небо. — Он хороший парень.

Наступила короткая пауза.

— А я какой? — внезапно спросил Тэйн, и я услышала, как в его голосе снова появилась та самая натянутая, чуть кокетливая нотка. Я повернула голову и увидела, как он смотрит на меня, натянув на своем бледном от усталости лице подобие дерзкой улыбки.

— Напрашиваешься на комплимент? — скептически хмыкнула я, пытаясь скрыть неожиданную неловкость.

— Просто ответь, — он дернул руками, пытаясь размять затекшие мышцы, и его гримаса боли была красноречивее любых слов. Ему было так же тяжело, как и мне. — Давай отвлечемся от этого.

Слова застряли у меня в горле. Что я на самом деле о нем думала? Под маской цинизма и дерзости скрывался кто-то... милый. Надежный, несмотря ни на что. И с ним было по-настоящему весело.

— Ты... приставучий, — наконец выдохнула я, и на моих губах дрогнула слабая, но искренняя улыбка.

Я уже думала, что этот неловкий разговор исчерпан, и мы снова погрузимся в молчаливое терпение боли. Но тишину нарушил его голос, прозвучавший тихо, но с невероятной четкостью:

— А ты прекрасна, Энни.

Я резко подняла голову, и взгляд мой столкнулся с его. Ни тени насмешки, ни привычной дерзости. Только чистая, обнаженная искренность, заставившая что-то сжаться внутри.

— Перестань, Тэйн, — попыталась я отгородиться шуткой, но голос мой дрогнул. — Никакая я не прекрасная. Я просто единственная среди вас. Вот тебе в голову и бьют гормоны.

Но он не отступал. Его слова плыли ко мне сквозь холодный воздух.

— Если бы мы встретились в другом месте... я бы сделал всё, чтобы ты обратила на меня внимание.

Стало невыносимо горько. Он рушил хрупкие стены, что я так тщательно выстраивала. Я не искала здесь любви. Я хотела лишь выжить, оставшись незаметной тенью.

— Не нужно, — прошептала я, отворачиваясь и чувствуя, как по щекам ползут предательские слезы. — Не говори таких вещей.

Мне так хотелось стать невидимкой, исчезнуть из его поля зрения. Прямо как когда-то в детстве. Скрыться от всех, чтобы никто не мог причинить боль.

— Я настолько тебе неприятен? — неожиданно ранимо произнёс он.

И ведь не уйдешь. Нам предстояло провести здесь еще долгие часы, а он своим признанием превращал это наказание в самую изощренную пытку.

— Да хватит уже! — сорвалось у меня, и голос наполнился отчаянием и давней болью. — Чего ты хочешь от меня сейчас? Я не собираюсь ни в кого влюбляться! Здесь это слишком опасно! Я и дружить-то ни с кем не хотела! Впустить кого-то в свою душу, привязаться... а потом смотреть, как его не станет? Это худшая из пыток, Тэйн! Хуже, чем эти веревки! Хуже, чем любая боль!

Последние слова повисли в воздухе, обнажив ту самую рану, которую я так тщательно скрывала — страх потери, страх той пустоты, что остается после того, как у тебя отнимают того, кто стал тебе дорог.

— Нельзя всё время отталкивать людей, — слова пробивались сквозь стену моего отчаяния. — Потери неизбежны. Так почему бы не насладиться жизнью сполна, пока есть возможность?

Я сжала губы, словно могла физически заблокировать его слова, которые так больно царапали душу, касаясь самых потаенных страхов. В ответ я просто отвернулась, уставившись в серую пелену тумана, и начала тихо напевать себе под нос. Это была старая, почти забытая мелодия из другого времени — из мира, где пахло свежим хлебом, а не пылью и страхом, где небо было синим, а не вечно затянутым свинцовым саваном.

— Эн, — снова позвал он, но на этот раз его голос долетел до меня как отзвук из другого измерения.

Я погрузилась в музыку, позволяя ей унести меня подальше от леденящего ветра, жгучих веревок и этой невыносимой искренности. Мелодия стала моим спасением.

С нашего возвышения, хоть и сквозь дымку тумана, открывался вид на плац. И картина, которая предстала передо мной, была одновременно пугающей и... смешной.

Наш командир, был похож на разгневанного бога войны. Он неистовствовал, его фигура излучала чистую, неконтролируемую ярость. Его голос, резкий и металлический, рубил утреннюю тишину, заставляя десятое отделение метаться как стаю затравленных зверей.

«Отжимания! Бег! Подтягивания! Прыжки! Гири!» — команды сыпались одна за другой, не оставляя и секунды на передышку. Они падали, поднимались, их лица были искажены гримасами боли и отчаяния, а он стоял среди них, непоколебимый и безжалостный, его белые волосы ярким пятном выделялись в сером мареве.

И странное, почти грешное чувство облегчения потеплело у меня внутри. Да, мои руки онемели, спина горела огнем, а на запястьях останутся синяки. Но в этот момент я с почти благодарностью смотрела на свое незавидное положение. Я просто висела. Мне не нужно было бежать до рвоты, не нужно было поднимать неподъемное, не нужно было ловить его ледяной, испепеляющий взгляд. В этой чудовищной иерархии страданий мое наказание вдруг показалось тихим, почти мирным.

И в тот самый миг, будто подчиняясь какому-то незримому импульсу, командир резко развернулся. Его фигура замерла. Пелена утреннего тумана клубилась вокруг, но сквозь нее его глаза нашли меня с пугающей точностью. Я могла поклясться — нет, я знала — что он смотрел прямо на меня. Этот взгляд был осязаемым, как прикосновение льда к обнаженной коже.

Сердце забилось чаще, и я с силой, требовавшей всей моей воли, заставила себя отвернуться.

Небо медленно угасало, окрашиваясь в глубокие пепельные тона. Длинные тени от столбов легли на землю, словно черные стрелки, отсчитывающие последние часы нашего испытания. Мой приставучий друг окончательно притих. Его дыхание стало тяжелым, а тело замерло в одной неестественной позе, бессильно повиснув на веревках.

Мои собственные руки превратились в чужие, холодные и нечувствительные придатки. Казалось, вся кровь давно отлила от них, оставив лишь закоченелые пальцы, которые, я была уверена, больше никогда не смогут согнуться. Рыжик так и не смог подойти — после того, как парни из четвертого отделения попытались со мной заговорить, к нам приставили надзирателя. Суровый солдат с бесстрастным лицом не подпускал к нам никого, и я, не зная и не желая знать, чего от меня хотели те парни, была почти благодарна за это.

Желудок сжимался в болезненном голодном спазме, а во рту была настоящая пустыня — сухая, растрескавшаяся и горькая. Жажда стала навязчивой, неотступной мыслью.

Внезапно в наступившей вечерней тишине прозвучал знакомый, низкий голос:

—Иди, я сменю тебя.

Я с трудом подняла тяжелую голову. Командир стоял ровно на том месте, где лишь мгновение назад находился наш надзиратель.

Мимо нас, бросая украдкой взгляды, проходили новобранцы, расходившиеся по казармам после вечернего душа. В отличие от нас они были сытыми и чистыми, и это вызывало во мне глупую, щемящую зависть.

— Номер один, — обратился командир к Тэйну.

—Да? — устало бросил он, даже не поднимая головы.

—Чья была идея пробраться в архив?

Я не смогла сдержаться, чувствуя, как в груди закипает протест.

—Не говори ничего, — прохрипела я, — какая разница? Мы уже получили наказание.

Командир медленно повернул ко мне голову.

—Сто шесть, — произнес он с ледяным спокойствием, — тебе никто не задавал вопросы.

— Простите, — прошептала я, стиснув зубы до боли. Слова обожгли горло, как кипяток, но промолчать было бы еще глупее.

— Номер один? — его голос, снова прозвучал в наступающих сумерках. Я услышала мягкие, но уверенные шаги по мокрой земле и с усилием подняла голову. Мышцы шеи горели огнем, протестуя против каждого движения.

Командир остановился перед нами. На нем была лишь простая нательная кофта из темной шерсти, облегавшая торс и подчеркивавшая атлетичность его фигуры. В воздухе висела пронизывающая вечерняя прохлада, от которой меня била дрожь, но он, казалось, был невосприимчив к холоду. Его кожа и впрямь была бледной, матовой, словно высеченной из белого мрамора, — будто солнечный свет и впрямь избегал его, признавая свое бессилие. Я снова разглядывала его, и в груди шевельнулось что-то тревожное и нежеланное. В нем было нечто по-настоящему опасное, первозданное, как гроза над океаном, и это необъяснимо притягивало. От этого осознания мне захотелось встряхнуться и дать себе пощечину.

— Это была моя идея, — не стал утаивать Тэйн.

Я невольно шикнула. Зачем? Зачем он это говорит?

Командир медленно перевел взгляд на Тэйна.

— Ты не продумал, как сделать это незаметно, — произнес он. — И втянул в это ее. Зная, что сейчас в Академии находится главнокомандующий, который не переносит… — он сделал короткую паузу, будто отсекая ненужные подробности, — Это твоя тупость или желание покрасоваться перед девушкой? Хотя, в общем-то, — его губы тронула легкая, уничижительная усмешка, — это одно и то же.

— Я сама согласилась на это! — вырвалось у меня, и голос прозвучал громче, чем я планировала. Гнев и чувство несправедливости пересилили осторожность. — Ему не нужно было меня уговаривать! Мне было любопытно, и я пошла!

Командир замер на мгновение, а затем медленно, с почти хищной грацией, повернулся ко мне. Его шаги были бесшумными на сырой земле. Он подошел так близко, что я почувствовала исходящий от него холод, и его длинные, сильные пальцы обхватили мой подбородок, заставляя поднять голову. Его прикосновение было жёстким и холодным, как первый снег. Он принудил меня встретиться с его взглядом.

— Кажется, то наказание так и не научило твой прелестный язычок держаться за зубами, — он цокнул языком, и звук этот прозвучал унизительно.

Сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь в висках. Но отступить сейчас значило предать и себя, и Тэйна.

—Вы обвиняете только его, — прошептала я, чувствуя, как предательски дрожат мои колени. — Но мы оба виноваты. Не нужно всё сваливать на него. Меня никто силой в этот архив не тащил.

Его пальцы слегка сжались, и в глазах вспыхнул короткий, холодный огонек. Он наклонился чуть ближе, и его следующее слово прозвучало как пощечина, обжигая своей грубой простотой:

— С тобой всё и так ясно. Ты девушка.

Воздух застыл в моих легких. Я замерла, не в силах даже моргнуть.

—Что… — голос сорвался на хриплый шепот, — что это значит? «Со мной всё ясно»?

— Девушки по своей природе ищут покровительства сильных, — произнес он без капли сомнения. — Ты инстинктивно потянулась к тому, кто показался тебе доминантным. Искала в его лице защиты, поэтому и пошла за ним, куда бы он ни повел.

Эти слова, произнесенные с таким леденящим спокойствием, разом уничтожили хрупкое понимание между нами. Он сводил всё это к примитивному инстинкту, словно все мы были здесь не более чем животными. Ярость, горячая и слепая, вскипела во мне, смывая остатки страха.

Я резко дернула головой, вырывая подбородок из его ледяного захвата. Кожа на месте прикосновения горела.

— Да пошел ты к черту! — прошипела я, и в голосе моем звенела не просто злость, а яростное, неистовое отрицание всего, что он собой олицетворял.

Вокруг повисла тишина. Даже Тэйн замер, почувствовав, как раскалилась атмосфера. Я смотрела на командира, вся напрягшись, готовая к взрыву, к новой боли, к чему угодно, но только не к тому, чтобы молча принять его удушающую «истину».

Он не ответил на мою вспышку ни словом, ни ударом. Вместо этого он выпрямился. Лишь тогда я заметила, что в его опущенной руке он держал бутылку с водой. Прозрачная жидкость внутри мерцала в угасающем свете, словно жидкий алмаз, самое желанное сокровище в моем иссохшем мире.

Я инстинктивно сжалась, ожидая унижения. Мой разум тут же нарисовал картину: ледяная вода, обжигающая кожу, мокрая одежда, прилипшая к телу, и долгие часы в промозглом холоде. Я зажмурилась, готовясь к этому новому испытанию.

Но удар не последовал. Вместо этого я услышала тихий щелчок открывающейся крышки, а затем ровное журчание. Я открыла глаза и застыла, завороженная жестокостью этого зрелища. Он держал бутылку под наклоном, и драгоценная влага медленно, почти церемонно выливалась на темную, жадно впитывающую землю у моих ног. Каждая капля была отдельной пыткой.

— Я принес это для тебя, — сухо бросил он. — Но, как я вижу, ты этого не заслуживаешь.

Он дал мне надежду и сам же ее растоптал, продемонстрировав, кто здесь держит власть.

С пустым, безжизненным пластиком в руке он разжал пальцы. Бутылка с глухим стуком упала в грязь у моих ног. Затем он просто развернулся и ушел. Его уход был страшнее любой брани. Он оставил меня не просто привязанной, он оставил меня с томительным видением того, что я могла бы иметь, и с горьким осознанием того, что сама, своими словами, лишила себя этого.

Пустая пластиковая бутылка лежала у моих ног, как символ моей строптивости. Я чувствовала, как жажда, до этого приглушенная адреналином, разгорается в горле новым, мучительным пожаром. И сквозь этот внутренний огонь пробился тихий голос Тэйна.

— Не интересна ему, говоришь? — он усмехнулся. — Он только что открыто пренебрег волей главнокомандующего. Ради тебя. Принес воду тому, кого приказано мучить жаждой.

Его слова вонзились в самое сердце. Они придали поступку командира новый, тревожный и невыносимо сложный смысл. Это был вызов, риск, тихое противостояние правилам. И все это — из-за меня.

— Замолчи, — выдохнула я надломленно. Я больше не могла это слушать. Не могла анализировать, что двигало этим холодным, непостижимым человеком.

Когда нас наконец отвязали от столбов, в небе уже царила густая, бархатная полночь. Тело было чужим — одеревеневшим, разбитым, живущим отдельной, тупой болью. Недолго думая, я, шатаясь, подползла к уличной мойке и, отвернув ржавый кран, с жадностью припала к ледяной, металлической струе. Вода смыла с губ горькую пыль, но не смогла утолить жажду, что сидела глубоко внутри.

В казарме царила тишина. Я, как тень, прокралась мимо рядов коек. Рыжик уже спал, свернувшись калачиком, и я не стала его будить. Но, подойдя к своей постели, замерла. Прямо у стенки, на грубом одеяле, лежал небольшой сверток.

Внутри все сжалось от старого, знакомого напряжения. Осторожно, будто это могла быть ловушка, я взяла его в руки. Он был легким, завернутым в обычную бумагу. Оглянувшись, чтобы убедиться, что никто не следит, я развернула его.

И сердце на мгновение остановилось.

Там лежала вафелька. Обычная, немного помятая, с едва уловимым узором. Святая вселенная, вафелька... Я чуть не расплакалась, когда до меня донесся ее слабый, сливочный запах, такой неземной и знакомый. Желудок сжался в тугой, болезненный комок, а во рту выступила предательская слюна.

Под лакомством лежала сложенная записка. Развернув ее, я прочла текст написанный ровным почерком:

«Пока ты славно проводила время со своим другом, я выиграл кое-что для тебя в «Костях Лжеца». Думаю, это слегка поднимет тебе настроение. Келен»

«Кости Лжеца». Эта ужасная игра, где ставкой была не только еда, но и медяки, а часто и кровь. Он рисковал, подставлялся ради этого. Сначала по телу пробежала волна гнева — с ума сошел, идиот! Но потом взгляд снова упал на эту прекрасную, хрупкую вафельку.

Я осторожно, почти благоговейно, отломила маленький кусочек. Сладкий, тающий вкус наполнил рот, и мне показалось, что от этого прилива сахара и счастья у меня закружилась голова.

Я рухнула на жёсткую койку, чувствуя, как каждая мышца кричит от усталости. В ладонях держала, заветный крошечный десерт. Я отламывала от вафельки малюсенькие, почти невесомые кусочки, клала их на язык и закрывала глаза, позволяя сладости медленно таять. Я пыталась растянуть этот момент, этот обманчивый миг счастья.

Но ничто прекрасное не длится вечно. Не успела я и глазом моргнуть, как пальцы наткнулись на шершавую бумагу — от лакомства не осталось и следа. Пустота наступила с новой, еще более пронзительной силой.

Отчаяние и странная, истерическая эйфория накатили волной. Я обхватила свои ноги, вжав подбородок в колени, и начала бессмысленно раскачиваться на скрипучей кровати, туда-сюда, туда-сюда, пытаясь заглушить вой голода и усталости внутри. Я не могла взять себя в руки, не хотела. На губах и языке все еще жил призрачный, сладкий привкус — единственное доказательство, что этот миг был реальным.

— Чокнутая, — проскрежетал чей-то сонный голос из темноты.

Но мне было плевать. Абсолютно. В своем маленьком безумии я была свободна.

Так, измотанная до предела, я и провалилась в забытье. Мой сон был странным и ярким: я была королем в целой империи, где реки текли из растопленного шоколада, а горы были сложены из разноцветных мармеладных крольчат.

Ночь пролетела как один болезненный миг — то ли от изнеможения, то ли от сладкого забытья. Проснуться было пыткой. Каждая клетка тела кричала и умоляла остаться в относительной безопасности одеяла, на этой внезапно ставшей раем кровати.

— Энни, как ты? — голос Рыжика прозвучал приглушенно, словно сквозь вату.

Я с трудом приоткрыла один глаз. Он уже сидел на своей койке, зашнуровывая грубые берцы. Утренний свет, пробивавшийся сквозь пыльное окно, выхватывал из полумрака его озабоченное лицо.

— Могло быть и хуже, — проскрипела я, голос был чужим и разбитым. Потом, собравшись с силами, добавила тише: — Спасибо за подарок. Это было очень мило.

Искренняя благодарность, казалось, обожгла его. Келен смущенно потупился, и я, к своему удивлению, увидела, как ярко-алые пятна выступили на кончиках его ушей. Я впервые видела, чтобы краснели именно уши.

— Да ладно, это пустяк, — он отвернулся, стараясь скрыть смущение. — Прости, что не принес воды.

— Ничего, — я слабо улыбнулась. — Эта вафелька искупила все твои грехи. И будущие тоже.

Когда мы побрели в сторону столовой, к нам с несносной легкостью присоединился Тэйн. Он сиял отвратительной бодростью, и на его лице не было и намека на вчерашние мучения. Неужели у него была какая-то скрытая сверхспособность — высыпаться и выглядеть неотразимым даже после двадцати часов на столбе?

— Пропустим сегодняшние теоретические занятия? — весело бросил он, беззастенчиво положив руку на плечо Келена.

Рыжик тут же стряхнул его ладонь, будто от прикосновения ядовитой твари. Но Тэйн тут же вернул руку на его плечо.

—Мало тебе вчерашнего наказания? — буркнул он, насупившись.

— Тю, — Тэйн лишь усмехнулся, не сбавляя натиска. — Ты что, дуешься, что мы тебя с собой не взяли?

— Вот еще, — фыркнул Келен, ускоряя шаг. — Висел бы там с вами на столбе, как последний идиот.

— Пусть я и идиот, — Тэйн возвел глаза к небу с таким видом, будто принимал высшую награду за мученичество, — зато меня до сих пор греет тот поцелуй, что мне подарила Энни. Да, маленькая?

С этими словами он с театральным изяществом перебросил руку с плеча Келена на мое, явно наслаждаясь тем, как у Рыжика начинает дергаться глаз. Он был похож на кота, который только что уронил вазу с цветами и теперь наблюдал за последствиями.

— Тэйн, ты такой... — я замерла, в мозгу лихорадочно проносясь по списку подходящих эпитетов. «Невыносимый»? Слишком мягко. «Надоедливый»? Ближе, но не то.

— Очаровательный? Привлекательный? — он тут же подсказал и с игривой ухмылкой легким движением сдул с моего лица непослушную прядь волос, выбившуюся из хвоста. Жест был на удивление нежным, что лишь подчеркивало всю абсурдность ситуации.

— Мальчишка, — наконец выдохнула я, подбирая самое обидное для его самолюбия слово.

Его брови поползли вверх, изображая комическую обиду, но тут в диалог влез Келен, кто кажется воспринимал всё всерьёз.

— И еще лжец, — фыркнул он, скрестив руки на груди. — Энни бы не стала целовать такого, как ты. Она... у нее вкус есть!

Тэйн лишь рассмеялся, сжимая мое плечо, и продолжил путь, явно получая садистское удовольствие от того хаоса, что сеял вокруг себя.

Когда мы ввалились в столовую, на нас обрушился шквал взглядов. В них читалось примерно следующее: «Смотри‑ка, ущербные нашли друг друга». Но я‑то знала истину: среди этого трио сомнительной репутации настоящий ненормальный был всего один, и он в данный момент с напускной невинностью разглядывал потолок, не отпуская моего плеча.

Заняв наш завсегдатый столик — тот, что поближе к мусорному баку, — я с ужасом осознала, что мои руки пусты. Совсем. Я забыла своего верного, хоть и бесполезного, спутника — справочник по Бризмам. Ирония ситуации была гуще серой жижи в наших мисках: мы рисковали жизнью в архиве, но так и не нашли ничего полезного о тех тварях.

— Ты ведь его не... — тут же прошипел мне через стол Рыжик, едва мы расселись.

Меня вдруг дико разобрал смех. Мы находимся в военной академии, на пороге реальных боевых событий, где нас могут разорвать на части, а эти двое с завидным постоянством вели себя так, будто главная драма разворачивается в школьной столовой.

— Келен, — вздохнула я, смотря, как Тэйн с художественным трагизмом размазывает по миске свою порцию серой субстанции, — я чмокнула его в щеку. Он меня вынудил. Обстоятельствами. Шантажом. Собственной глупостью. Выбери любое.

Рыжик насупился так, что его веснушки почти исчезли в складках недовольства. Молча, с видом оскорбленного, он с грохотом придвинул свою миску с завтраком ближе, словно отгораживаясь от нас и нашего развращенного общества импровизированной баррикадой.

Пока новобранцы нехотя рассаживались по местам в кабинете Академии, я метнулась за парту в первых рядах, надеясь на относительное спокойствие. Но едва я успела коснуться стула, как на соседнее место с кошачьей грацией опустился Тэйн. Его довольная ухмылка говорила сама за себя.

Я мысленно возвела глаза к небесам, безмолвно умоляя Келена, который уже направлялся к нам, проявить хоть каплю зрелости. Но тщетно.

— Иди к своему отделению, — отрезал Рыжик, остановившись у нашей парты с таким видом, будто охранял королевские сокровища. От досады я невольно стиснула зубы, услышав их скрежет.

— А мне и здесь нравится, — парировал Тэйн, развалившись на стуле с вызывающей небрежностью.

В тот миг во мне что-то щелкнуло. Хватит.

— Так, всё! — мой резкий голос, заставил пару ближайших новобранцев вздрогнуть. — Вы оба меня достали. — Я указала на них поочередно пальцем, чувствуя, как нарастает давно копившееся раздражение. — Ты и ты — садитесь вместе и обсуждаете свои проблемы. Пока не научитесь сосуществовать друг с другом, даже не думайте приближаться ко мне.

Эффект был мгновенным и почти осязаемым. Оба они замерли с идентичными выражениями ошарашенного недоумения на лицах. Не дав им опомниться, я резко поднялась, собрала свои вещи и с громким стуком перетащила их за парту прямо перед столом майора.

Келен рванулся было следом, но я обернулась и бросила на него взгляд — холодный, стальной, не оставляющий места для возражений. Он буквально рухнул на стул рядом с Тэйном, словно его ноги подкосились. И вот они сидели там, понурившись, но вместе. А я, наконец, погрузилась в блаженную, хоть и зыбкую, тишину.

Но едва я успела ощутить мимолетное расслабление, как воздух в классе сгустился и переменился. Исчезли сдержанные перешептывания, привычный гул, что обычно сопровождал занятия майора Вейна. Воцарилась неестественная тишина, тяжелая и настороженная, будто перед грозой.

Инстинктивно обернувшись к двери, я замерла. В кабинет вошел тот, кого я ожидала увидеть здесь меньше всего. Он ступал неспешной, бесшумной походкой. На нем была черная, расстегнутая куртка.Это был командир нашего отделения.

Он не сказал ни слова, просто остановился перед классом, и его пронизывающий взгляд медленно скользнул по рядам. Казалось, сама аура вокруг него подавляла любой звук. Даже дышать стало труднее.

— В моем присутствии — стоят.

Этой фразы хватило. С грохотом отодвигающихся стульев все разом поднялись с мест. Он обладал даром вселять страх одним лишь своим появлением.

Я подскочила вместе со всеми, мысленно проклиная свой выбор. Сидеть прямо перед ним, под прицелом этих яшмовых глаз — что могло быть хуже? Его присутствие давило. Почему именно он?

Он медленно прошел между рядами парт и остановился у стола майора, положив на него ладонь. Холодный, властный жест. Я уставилась в дерево своей парты. Здесь и было так душно?

— Майор Вейн сопровождает главнокомандующего на смотр оборонительных периметров, — чётко произнёс он. — Поэтому сегодня ваше занятие проведу я.

В классе пронесся вздох облегчения, и все разом, с грохотом стульев, начали рассаживаться.

—Разве я давал команду «сидеть»? — ни единой эмоции на лицо, лишь брови слегка дернулись вверх.

Стулья снова заскрежетали. Все подскочили, бросая на него испуганные и полные немого недовольства взгляды.

Наконец командир открыл папку, лежавшую на столе, и принялся перебирать бумаги. Его лицо оставалось абсолютно бесстрастным.

— Сегодня мы разберем тактику выживания при внезапной атаке Бризм, в условиях ограниченной видимости, — начал он, и посмотрел перед собой. — А именно — в тумане. Вы изучите их повадки, основанные не на зрении, а на восприятии вибраций, тепла и звука. Мы разберем наиболее частые ошибки новобранцев, которые приводят к гибели всего отряда. Первая и самая распространенная — паника.

Он поднял взгляд и медленно провел им по замершим фигурам перед собой.

— Вторая — неспособность пожертвовать раненым для спасения остальных. Запомните: один кричащий солдат привлекает стаю. Иногда единственный гуманный поступок — это добить своего, чтобы дать шанс выжить другим. Это не жестокость. Это арифметика войны.

Он говорил о наших будущих смертях, как о приёме пищи. Он оказался ещё более бесчеловечным, чем я думала.

— Третья ошибка, — продолжил он, и его палец лег на схему, изображавшую задымленное городское пространство, — попытка укрыться в первом попавшемся здании. Бризмы не обходят препятствия. Они их ломают. Ваше укрытие станет вашей ловушкой и братской могилой. Единственный ваш шанс — постоянно перемещаться, оставаясь призраком на периферии их восприятия.

Мне стало не по себе от той картины, что нарисовало моё воображение.

—Следующее. Экипировка. Шуршащая одежда, болтающиеся пряжки, звякающие карабины — вы не солдаты, вы погремушки, созывающие на ужин всю стаю. С сегодняшнего дня вы учитесь двигаться тише ночного ветра. Любой, чья амуниция издаст лишний звук на учениях, будет иметь дело лично со мной.

Он перелистнул страницу. На ней были схематично изображены контуры человека с красными метками.

—Анатомия эффективного поражения. Пуля в лоб может не остановить существо, чья нервная система распределена по всему телу. Ваши цели — кластеры нервных узлов у основания шеи, вдоль позвоночника и в суставах передних конечностей. Попадание в одну из этих зон лишит его координации и скорости. Попадание в две – и у вас появится шанс выжить. В тумане нет места героям. Есть место только живым и мертвым. Ваша задача — оказаться в первой категории. Ценой чего бы то ни стало.

Наконец он бросил короткое: «Садитесь», и звук стульев прозвучал как залп. Мы погрузились в монотонное зарисовывание нервных узлов различных Бризм. Карандаш скользил по бумаге, выводя смертоносные карты, но разум отказывался воспринимать эту информацию. Каждое занятие с майором Вейном теперь казалось не уроком, а беззаботной беседой у костра по сравнению с леденящей методичностью командира.

Когда очередь дошла до существа под названием «Дробил», у меня к горлу подкатила тошнота. Иллюстрация изображала тварь ростом под три метра, с гигантской пастью, усеянной рядами конических, как у акулы, зубов. Описание гласило, что она не разрывает добычу, а заглатывает целиком, дробя кости первым мышечным сокращением. «Не хотела бы я когда-нибудь встретиться с ним вживую» — эта мысль пронеслась с такой ясностью.

Передо мной скрипнул стул. Командир уселся за стол майора, и я, не поднимая головы, краем глаза видела его сцепленные на столешнице пальцы. Тэйн был прав. Скоро нас бросят в настоящий ад, и у меня был лишь один призрачный шанс — уговорить эту бесчувственную глыбу отправить наше отделение в Хеллгрим.

Но как? Он — скала, обтесанная льдом и войной. Он прочитал то письмо, он знает, что мой брат умирает, а мать в отчаянии. И ему плевать. Должно быть плевать.

В голове созрел отчаянный, жалкий план. Я останусь после занятий. Попробую поговорить. Подкупить? В доме, в тайнике под половицей, лежала моя собственная заначка — жалкие сбережения, которые годами копились на лекарства для Кира. Лекарства, которые, возможно, уже ничем не помогут. От этой мысли в горле встал горький, едкий ком. Я сглотнула его, сделав тихий, прерывистый вдох, и снова уткнулась в свой чертеж, где контуры чудовища постепенно проступали на бумаге.

Внезапно я поняла, что тот ком в горле был отнюдь не из-за горечи воспоминаний. Он был плотным, живым, инородным. Воздух перестал поступать, словно невидимая рука сдавила гортань. Я сделала отчаянный, судорожный вдох, который обернулся хриплым, рвущимся изнутри кашлем. Острая, жгучая боль пронзила грудь, заставив меня согнуться пополам прямо за партой.

Я инстинктивно прикрыла рот ладонью, стараясь заглушить звуки, привлекающие внимание. Когда приступ стих, я медленно, с нарастающим ужасом, отвела руку. На бледной коже ладони, смешавшись со слюной, алели несколько ярких, четких капель.

Крови.

Нет.

Этот беззвучный вопль застрял в пересохшем горле.Нет, нет, нет, нет.

Это ведь не может быть...Туман. Он не просто душит и ослепляет. Он разъедает изнутри.

В ушах зазвенело, а класс поплыл перед глазами. Я обреченно сжала кулак, пряча улику, чувствуя, как леденящий холод страха растекается по венам, быстрее любого яда.

Я не могла принять это. Отказывалась верить. Всё это время я рисовала в воображении свою смерть — от когтей Бризм, от чужой пули в стычке, даже от руки того, кому доверилась. Но никогда — от этого. Не от тихого, незримого убийцы, что годами тлел в моих лёгких, подаренный тем самым проклятым Туманом, что забрал отца. Ирония была горче пепла.

Сердце бешено колотилось, пытаясь вырваться из груди. Я судорожно вытерла ладонь о грубую ткань штанины, оставив на ней ржавый размытый след. Паника заставила меня оглянуться. Никто не смотрел. Даже Тэйн и Келен были поглощены зарисовками чудовищ, их карандаши послушно скользили по бумаге, выводя контуры смерти, которая придет извне. А моя уже была здесь, внутри.

Я отпустила взгляд, и он упал на мои собственные записи. И там, поверх схематично изображенного нервного узла «Дробила», алели те самые капли. Маленькие, яркие. Я судорожно провела по ним рукой, пытаясь стереть, уничтожить улику, но лишь размазала алую росу в грязное, ржавое пятно.

И тогда я почувствовала на себе тяжесть другого взгляда. Медленно, преодолевая оцепенение, я подняла голову. Командир сидел за столом майора, и его серо-зеленые глаза были прикованы не ко мне, а к моим испорченным листам. К этому клейму моей собственной обреченности. Я инстинктивно прикрыла пятно ладонью, словно могла спрятать правду. Его взгляд медленно поднялся и встретился с моим. Брови командира нахмурились. Он все видел.

Я еле досидела до конца занятий, каждый глоток кислорода давался с трудом, будто в легких застряли осколки стекла. Но отступать было уже нельзя. Мысль о маме и Кире горела во мне.

Когда Келен, с виноватым видом, подошел к моей парте, я демонстративно отвернулась, уставившись в заляпанное пылью окно.

—Энни, я был не прав, — тихо произнес он.

— Кажется, я уже всё вам двоим сказала, — прозвучало резко. Я все еще не смотрела на него. — Пока не разберетесь друг с другом, ко мне даже не подходите.

Он постоял еще мгновение, я чувствовала его растерянный взгляд на себе, а затем услышала тихие, удаляющиеся шаги. Грусть сжала сердце, но сдаваться было нельзя.

Когда в классе, наконец, не осталось ни души, кроме нас двоих, я с трудом поднялась. Ноги были ватными. Я неловко подошла к его столу, сжимая и разжимая онемевшие пальцы. С чего начать?

— Ты что-то хотела? — его голос разрубил тягостное молчание, прежде чем я успела найти слова. Он все еще сидел, и мне пришлось смотреть на него сверху вниз.

— Да, — мой собственный голос прозвучал хрипло. — Вы ведь читали то письмо из моего дома.

Он медленно поднялся из-за стола. Пришлось запрокинуть голову, чтобы вновь видеть его лицо.

— Ближе к делу, — устало произнес он, и в его интонации не было ни капли интереса.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как боль снова кольнула в груди.

—Я слышала, что совсем скоро нас отправят зачищать территории от Бризм. — Я вложила в голос максимальную уверенность, стараясь скрыть дрожь. — Моя деревня, Хеллгрим, входит в список на зачистку. — Я врала, и от этого сердце заколотилось чаще. Откуда мне было знать какие территории входят в этот список. Но отчаянные времена требовали отчаянных мер. — Есть ли шанс, что именно наше отделение отправится туда?

Последние слова повисли в воздухе, жалкой и отчаянной мольбой. Я стояла перед ним, зная, что он видит меня насквозь — и мой страх, и мою наглую ложь.

Он ухмыльнулся, и несколько белых прядей, упали ему на лоб. Но в этой ухмылке не было ни капли веселья.

— Хеллгрим? — он произнес название моей деревни с таким презрением, словно это было имя болезни. — Эта дыра настолько ничтожна, что ее нет даже на картах для утилизации. Её не «зачищают». О ней... забывают.

Он сделал шаг вперед, и его тень поглотила меня полностью.

— Попытка манипуляции через ложь, номер сто шесть, — его голос стал ниже. — Это твой следующий тактический прием после вторжения в архив? Жалко. Мне начинало казаться, что в тебе есть хоть капля ума.

— У меня брат умирает, я хочу попрощаться! — вырвалось у меня, и голос задрожал от ярости и бессилия. — Зачем я вообще решила просить о чем-то вас? Вам неведомо сочувствие!

Я резко развернулась, чтобы уйти, ощущая, как горячие слезы подступают к глазам. Но его рука вдруг остановила меня, крепко обхватив запястье. Его прикосновение было грубым.

— Будет тебе Хеллгрим, — тихо произнес он.

Я застыла, сердце пропустив удар. Медленно обернулась, не веря своим ушам.

—Что? — прошептала я, пытаясь прочесть ответ в его невозмутимом лице.

— Ты могла просто попросить, не обязательно лгать, — сказал он, и расстояние между нами внезапно стало опасно маленьким. Я попыталась отступить, но его пальцы все еще сжимали мое запястье, удерживая на месте.

— И вы просто так это сделаете? — голос мой дрогнул. — Что я должна буду взамен? У меня есть деньги... только не здесь, в моем доме. — Мой взгляд невольно упал на его губы, и я вспомнила тот горячий поцелуй. Жар стыда разлился по щекам.

— Лучше отдай деньги матери, — мягче ответил он. — Они ей будут нужнее. Мне хватит и простого спасибо.

— Почему вы помогаете мне? — выдохнула я, сомневаясь в его словах. — Я чувствую себя после этого чем-то вам обязанной, и мне это совершенно не нравится.

Я снова попыталась отступить, но он не позволил.

Командир ухмыльнулся.

— Тебя это так беспокоит? — прошептал он. — Не привыкла получать что-то, не отдавая взамен? Может, я просто хороший человек.

В памяти всплыл насмешливый голос Тэйна: «Я узнаю этот взгляд. Собственнический». Нет, не может быть. Не может он испытывать ко мне ничего, кроме раздражения и, в лучшем случае, снисходительности.

— Вы не создаете впечатление хорошего человека, — выпалила я, чувствуя, как знакомый огонь упрямства загорается в груди. Зачем я снова его злю? Сама не знала. Но что-то в том, чтобы буравить эту ледяную броню, доставляло мне странное, почти порочное удовольствие. — Садиста — да. Безжалостного командира — да.

Я с вызовом смотрела на него, ожидая вспышки гнева, очередной колкости. Но он лишь медленно провел пальцем по внутренней стороне моего запястья, там, где кожа была слишком нежной и чувствительной.

— Настолько безжалостного, что идет на поводу у какой-то девчонки, — его губы снова изогнулись.

Его вторая рука, до сих пор висевшая вдоль тела, вдруг поднялась и легла мне на талию. Нежно, почти невесомо, но от этого прикосновения у меня в груди что-то сжалось в тугой комок, а потом рассыпалось бешеным стуком сердца. Точка, где его пальцы касались моего бока, будто горела сквозь ткань.

— Если вы намекаете на какие-то... непотребства взамен на помощь, скажите об этом сразу, — я резко сбросила его руку, ощущая, как по щекам разливается предательский жар.

— У меня не вызывают желания зажатые девочки с испуганным взглядом, — отрезал он.

— Тогда почему вы уходите от ответа? — не сдавалась я.

Он вздохнул, и я ощутила как перешла черту, вызывая его раздражение.

— Хочешь знать правду? Хорошо. Мне жаль тебя. Только и всего.

Эти слова задели мою гордость. Уж лучше бы он что-то хотел! Что угодно! Я не хотела вызывать в нём это унизительное чувство.

— Отлично! — сорвалась я. — Спасибо за лечение и за то, что согласились отправить отделение в Хеллгрим. Но на этом, пожалуйста, перестаньте меня жалеть. Я в этом больше не нуждаюсь!

Я вырвала свою руку из его хватки и, не оглядываясь, почти побежала к выходу, оставляя его одного в пустом классе. Словно если я буду двигаться достаточно быстро, то смогу убежать от этого щемящего чувства досады.

Я вела себя как полная идиотка, каждый раз когда он оказывался поблизости. Ведь я сама просила его о сочувствии — и что же? Получила его с лихвой. Но когда это слово — «жалость» — сорвалось с его губ, внутри всё сжалось в тугой ком ярости. Может, втайне я надеялась услышать нечто иное?

Во всём виноват Тэйн со своими дурацкими намёками. Это он вбил мне в голову, что Айз... Даже в собственной голове я не решалась называть его по имени, словно это было что-то слишком личное. Нечто такое, чего я никак не могла себе позволить.

Как я ни пыталась вычеркнуть его из головы, как ни старалась не встречаться с ним взглядом — всё пошло прахом с того момента в лазарете. Что-то изменилось между нами. Безвозвратно.

Мне бы не следовало думать о нём в таком ключе. Но он — он сам раз за разом переступал эту черту.

Но сейчас у меня были проблемы куда серьезнее, чем все эти дурацкие стычки с командиром. Я умирала. Медленно. Неотвратимо. Невидимо для посторонних глаз. Болезнь не имела четкого сценария: кого-то туман забирал в считанные дни, других терзал месяцами, выжигая изнутри. Но исход был один — никто не выздоравливал. Никто, кроме тех, кого он же и перерождал, наделяя силой.

Я прислонилась спиной к холодной бетонной стене, пытаясь заглушить подкатывающую к горлу истерику. Мне было до тошноты страшно. Я не хотела, чтобы мой взгляд стал стеклянным и пустым. Не хотела, чтобы сознание медленно угасало, отнимая сначала память, а потом и способность подняться с койки, дойти до туалета, поднести ложку ко рту.

Если это случится... Мысль пронеслась ясная и четкая. Если я начну забывать маму, Кира... если ноги откажут, а желудок не сможет удержать пищу... я положу этому конец сама. Ужасное осознание собственных мыслей, удивило меня. Я не хотела умирать. Но каков был выбор? Медленно разлагаться заживо? Чувствовать, как жизнь покидает тело по крупицам, день за днем?

Я оглянулась по сторонам. Коридор был пуст. Ни Келен, ни Тэйн не ждали меня. Я сама их оттолкнула. Но сейчас так даже было лучше.

«Стоит ли им рассказать?» — этот вопрос кольнул изнутри. Нет. Не стоит. Не хочу видеть в их глазах этот груз — жалость, страх, осознание неминуемого. У них и своих тревог хватает. Я пройду этот путь одна. Как и всегда.

Когда я вышла из главного здания академии, я сразу увидела рыжика и Тэйна. Они не ушли. Стояли друг напротив друга, разделенные парой шагов, и тихо, но напряженно о чем-то говорили. Поза Рыжика была скованной, кулаки сжаты, а на лице застыла обида и злость. Тэйн же, как всегда, держался с показным безразличием, но поджатые губы выдавали его раздражение.

Их спор сразу прекратился, едва они заметили мое приближение. Келен первым опомнился. Он резко шагнул к Тэйну, положил ему руку на плечо с такой силой, что тот чуть не пошатнулся, и растянул губы в неестественной, натянутой улыбке.

— Энни, всё отлично! — забормотал он, слишком быстро и громко. Келен умоляюще смотрел на Тэйна, словно прося его подыграть. — Мы поговорили и решили, что вели себя глупо.

Тэйн медленно перевел на меня взгляд. Его лицо оставалось маской полного безразличия.

—Да, — произнес он монотонно. — Мы теперь лучшие друзья. Все супер.

Я не смогла сдержать улыбку. Они были так трогательны в своей неуклюжей попытке меня обмануть, лишь бы я не сердилась.

— Совершенно не правдоподобно, — отмахнулась я, проходя мимо них и делая вид, что верю каждому слову. — Но принимается.

Пройдя пару шагов, я остановилась, будто что-то вспомнив, и обернулась.

—Кстати, Рыжик, эйфория от сладкого прошла, и я хотела бы узнать, — я прищурилась, — для чего ты пошел играть в «Кости лжеца»? Это же рискованно.

Келен замялся, его взгляд поплыл.

—Да ладно... И меня не позвал, — тут же вставил Тэйн, догоняя меня и снова обретая привычную дерзость. — Я же в этом профи.

— Ты был занят, отбывая наказание, — ответил сухо Келен. Потом он вздохнул и признался, глядя куда-то мимо нас: — Просто хотел тебя порадовать. Меня позвал один парень из четвертого отделения.

— Когда идем в следующий раз? — Тэйн оживился мгновенно, его глаза блеснули азартом, словно он уже слышал зов игральных костей.

— Никогда, Тэйн, — я тут же грубо отрезала. Мое сердце сжалось от тревоги. — Это глупый и неоправданный риск. Одна неудача — и ты останешься без одежды, а то и хуже.

— Когда ты успела стать такой скучной? — он покачал головой, делая вид, что огорчен, но в уголках его губ играла улыбка. — Со мной риск минимален. Я отлично умею блефовать. — Он подмигнул, и этот жест был одновременно и очаровательным, и безрассудным.

— Круто, — Келен, забыв про свою минутную обиду, снова загорелся. — Говорят, они завтра вечером снова собираются. После отбоя.

— А где? — Тэйн повернулся к нему с таким видом, будто я превратилась в призрака. Его внимание было всецело поглощено планированием этой безумной вылазки.

— Эй! — я повысила голос, шагнув между ними и пытаясь разорвать этот внезапно возникший союз. — Вы с ума сошли? Никаких игр! Я запрещаю!

Но мои слова, казалось, пролетели мимо их ушей. Они уже шли рядом, плечом к плечу, увлеченно обсуждая тактику и возможные ставки. Я осталась стоять одна, с чувством горькой досады, наблюдая, как две абсолютные противоположности объединились в своем стремлении к приключениям, не обращая внимания на все опасности, подстерегающие их в тени.

Я украдкой наблюдала за командиром, пока он строил нас на плацу. Внутри бушевала странная сумятица — не страх, а какое-то щемящее, незнакомое чувство. Отчего учащался пульс и ладони становились влажными. Я не находила разумного объяснения своим ощущениям.

Утреннее построение принесло тревожные вести. Наше обучение переводили на ускоренный курс. «Прорывы участились, — голос командира был ровным, — монстров, терроризирующих империю, становится больше. Вы нужны на линии фронта раньше, чем предполагалось». По строю пробежала волна сдержанного напряжения.

Сейчас мы разминались перед занятиями по ближнему бою. В отличие от других, я чувствовала странное спокойствие. Ожидалась привычная рубка с Рыжиком — мы всегда оказывались в одной паре и с неизменным энтузиазмом валяли друг друга в грязи.

Но командир, выйдя вперед, огласил новые правила.

—С сегодняшнего дня вы распределяетесь на постоянные пары, в которых будете выезжать на зачистку населенных пунктов. Вы должны научиться доверять и подстраховывать. Пары распределены по списку, по возрастанию номеров. Номер сто и сто первый — первая пара.

Мгновенно прокрутив в уме список, я с ужасом осознала — мой напарник под номером сто семь. Мы никогда не говорили, но я часто ловила на себе его взгляд, полный неприкрытой ненависти. Как мы сможем работать вместе, если он уже предвзято ко мне относится.

— Выстроиться в пары! — прозвучала команда.

Мы нехотя двинулись навстречу друг другу. Сто седьмой был настоящим громилой — на голову выше, с плечами, способными снести дверь с петель. На секунду мелькнула мысль: с такой горой мышц за спиной будет не страшно. Но потом я встретила его взгляд. Полный презрения.

— Можно поменять партнера? — его грубый голос прозвучал на всю площадку, заставляя других новобранцев обернуться.

Командир, словно тень, возник рядом с нами.

—Какие-то проблемы?

— Она же обуза! — фыркнул сто седьмой, демонстративно морщась, будто от меня исходил неприятный запах. — Вы посмотрите на нее! Пусть остается со своим рыжим дружком. Я брезгую с таким связываться.

— Рот закрой! — тут же рявкнул Келен, сжимая кулаки.

Но командир даже не взглянул в его сторону. Его внимание было приковано к моему обидчику.

—Я что-то не так сказал? — разозлился он. — Я похож на твоего приятеля, с которым можно торговаться?— Он сделал шаг в сторону сто седьмого и тот невольно отступил. — Пары утверждены. Внесены в реестр. Изменениям не подлежат. Ваша задача — научиться работать с тем, кого вам назначили. А не с тем, с кем вам приятно проводить время. Есть вопросы?

Сто седьмой сжал челюсти так, что на скулах выступили белые пятна, и молча, с ненавистью в глазах, кивнул. Но его взгляд, прилипший ко мне, был красноречивее любых слов. Он был не просто недоволен, а зол. В тот миг я с леденящей ясностью осознала: моя участь незавидна. Он не собирался тренироваться. Он намеревался унизить, сломать, уничтожить меня.

Командир отдал лаконичный приказ начинать. И прежде чем я успела занять устойчивую стойку, сто седьмой уже рванул ко мне, как разъяренный бык. Я инстинктивно отскочила назад, но его рука, быстрая и цепкая, впилась мне в шею, даже не пытаясь имитировать удар.

— Ты мерзкая подстилка командира, — прошипел он, прижимаясь так близко, что я чувствовала его зловонное дыхание на своем лице. Его пальцы сжимались, перекрывая воздух. — Даос мне всё рассказал. Но не думай, что он сейчас тебе чем-нибудь поможет. Как и твой дорогой дружок. У нас ведь честный спарринг.

Я отчаянно била его по руке, пытаясь освободиться, но его хватка лишь усиливалась. Вместо того чтобы отпустить, он рывком перекинул меня через бедро. Мир кувыркнулся, и с глухим ударом я ударилась спиной о землю. Прежде чем я смогла вздохнуть, его тяжелое тело обрушилось на меня сверху, придавив к сырой земле и окончательно лишив возможности двигаться. Воздух со свистом вырвался из легких, а в ушах зазвенела тревожная тишина. Я слышала бешеный стук собственного сердца.

Он грубо вцепился в горсть земли, комья грязи просачивались сквозь его пальцы. Я видела, как он подносит её к моему лицу, и ужас сковал всё тело.

— Открой рот, — прошипел он, сжимая мои щёки так, что боль пронзила челюсть.

Я пыталась вырваться, билась под ним, но он был неподвижной глыбой, пригвоздившей меня к земле. Мои ноги были парализованы его весом, а одна его рука, словно стальной капкан, сжимала оба мои запястья над головой. Отчаяние нарастало волной, холодной и липкой.

Я стиснула зубы до хруста, пытаясь создать хоть какую-то преграду. Но он снова перекрыл кислород. Его ладонь сдавила горло, и в глазах поплыли тёмные пятна. Инстинкт выживания оказался сильнее воли — губы сами разомкнулись в судорожной попытке вдохнуть хоть глоток воздуха.

И он воспользовался этим.

Горсть сырой, холодной земли впихнули мне в рот. Песок заскрипел на зубах, вкус земли заполнил всё. Это было так унизительно и отвратительно, что слёзы выступили на глазах сами собой. Я попыталась выплюнуть это, но он грубо зажал мне рот и нос, не оставляя выбора.

— Глотай, — во взгляде плясало безумие. — Ты ведь в этом профи, или слухи врут?

Комки грязи застряли в горле, вызывая рвотные позывы. Я задыхалась, и мир вокруг начал терять краски, растворяясь в панике и этом ужасающем ощущении полной беззащитности.

Горло судорожно сжималось, пытаясь сделать вдох, но встречало лишь комья земли. Я из последних сил удерживала их во рту, отказываясь подчиниться, пока края зрения не начали чернеть.

И вдруг — неожиданная легкость. Давящая тяжесть исчезла, его хватка ослабла. Мои руки и ноги резко освободились. Тело, больше не сдерживаемое, содрогнулось в спазме, и меня вывернуло набок. Я долго и мучительно плевалась, пытаясь избавиться от мерзкой грязи, застрявшей между зубов и на языке. Слезы катились по щекам, смешиваясь с грязью.

Воздух, такой сладкий и желанный, попал в легкие. А потом я услышала голос Командира.

— Хорошо, я передумал. Твоим партнером на сегодняшней тренировке буду я.

Я поднялась на локти. Командир уже снимал свою куртку, отбрасывая ее в сторону. Под ней оказалась простая черная майка, обтягивающая торс и подчеркивающая каждую мышцу. В его движениях была смертоносная точность.

Сто седьмой замер, и в его глазах мелькнуло нечто, с чем он, видимо, сталкивался редко — страх. Разница в росте и мощи стала вдруг осязаемой. Все спарринги прекратились, и десятки пар глаз прилипли к разворачивающейся перед ними сцене.

Командир занял стойку — не учебную, а смертоносную, отточенную в настоящих боях. Каждый мускул его тела был напряжен, но не скован — он вибрировал сдержанной энергией, словно хищник перед прыжком. И в этот миг его обычная маска ледяного спокойствия треснула, обнажив чистую ярость. Это был уже не наш командир, а нечто первозданное и опасное.

— Это не по правилам! — выкрикнул сто седьмой, отступая на шаг. В его голосе слышалась паника.

— Я здесь — правила и закон, ублюдок, — прозвучало в ответ.

Резкий шаг вперед — и удар, молниеносный и точный. Кулак врезался в челюсть с сухим, костным щелчком. Сто седьмой рухнул на землю, не успев даже понять, что произошло.

— Поднимайся, — командир бросил приказ, словно швырнул камень.

Тот, пошатываясь, поднялся. В нём загорелась отчаянная, слепая ненависть. Он бросился вперед, выбрасывая серию диких, неистовых ударов. Но командир двигался с пугающей легкостью, уворачиваясь от каждой атаки. Он был подобен тени, плавной и неуловимой, его движения были смертоносным танцем, в котором сочетались грация пантеры и мощь медведя.

Я смотрела заворожено.

Очередное движение — короткое, резкое. Удар снизу. Сто седьмой снова рухнул. Но на этот раз командир не остановился. Он наклонился над ним, и его кулак начал с пугающим хладнокровием, превращать лицо парня в кровавое месиво. Удар. Еще удар. Еще. Его собственное лицо было пустым, лишенным всяких эмоций.

Я больше не могла слышать эти хлюпающие звуки и видеть багровые пятна повсюду.

—Хватит! — мой крик вырвался сам собой.

И он замер. Его рука, занесенная для следующего удара, остановилась в воздухе. Он медленно повернул голову, словно очнувшись от транса и впервые за несколько минут увидел, что творит.

Все с ужасом таращились на то, что осталось от сто седьмого. Он лежал в грязи, его тело содрогалось от жалобных стонов, прерываемых всхлипами. Темное мокрое пятно расползалось по штанам — он обмочился от ужаса. Но он дышал. Он был жив.

В голове пронеслась странная мысль: остановился бы командир, если бы я не закричала? Или довел бы до конца? Я не хотела знать ответ на этот вопрос.

— Унесите его в лазарет, — голос командира прозвучал ровно и бесстрастно. Он даже не взглянул в мою сторону. Достав из заднего кармана платок, он медленно, с отвращением вытер с костяшек пальцев алые капли. — Может быть, кто-нибудь еще хочет сменить пару?

Даос с приятелями, не поднимая глаз, поспешили подхватить изуродованное тело и потащили в сторону лазарета. Остальные, молча, с побелевшими лицами, возобновили спарринги, стараясь не смотреть в нашу сторону.

И тогда он направился ко мне. Командир медленно опустился на корточки, его глаза теперь были на уровне моих. Я вздрогнула, заметив на его скуле и шее брызги чужой крови. Чужой, потому что сто седьмой так ни разу и не сумел до него дотронуться.

— Ты в порядке? — обеспокоено спросил он, видя мое отчуждëнное лицо.

Я могла лишь молча кивнуть, сжавшись в комок. Слова застряли в горле, перекрытые холодным ужасом. Та жестокость, что он проявил. Она была пугающей. И глядя в его глаза, я с ужасной ясностью поняла: он действительно не человек. В нем было нечто древнее, дикое и безжалостное.

— Так как ты осталась без пары, мне придется самому тренировать тебя. — Он говорил медленно, растягивая фразы, будто объяснял что-то сложное маленькому ребенку.

Я снова подняла на него широко раскрытые глаза, чувствуя как во мне нарастает паника. Нет. Этого я не хотела. Я не хотела оказаться один на один с ним в тренировочном поединке.

— Мне кажется, это будет... неуместно, — прошептала я, и в голосе моем звенел неподдельный ужас.

Он замер, его пронзительный взгляд, задержался на моем лице.

— Боишься меня? — внезапно спросил он.

— Вы только что чуть голыми руками не лишили жизни человека, — мой голос прозвучал с легкой истеричной ноткой, — и задаёте такой глупый вопрос?

Его губы сжались в тонкую, неодобрительную линию, будто я снова совершила нечто неподобающее. Видимо, по его мнению, я должна была в этот момент сиять от счастья и благодарности. И тут до меня наконец дошло.

— Вы сделали это... из-за меня? — выдохнула я шокированно, чувствуя, как земля уходит из-под ног в прямом и переносном смысле.

Он усмехнулся, коротко и сухо.

—А разве это не очевидно?

Прежде чем я успела что-то ответить, он протянул руку. Я неуверенно приняла её, и он легко поднял меня на ноги. Мои колени слегка подрагивали. Я тут же принялась тереть лицо рукавом, пытаясь избавиться от остатков грязи и унижения, но, вероятно, лишь размазала всё в еще больше

— Я этого не хотела, — попыталась я до него достучаться.

— Тебе нужно поработать над умением благодарить людей, — раздражённо произнес он.

Во мне что-то щелкнуло.

—Мне не за что вас благодарить! — вспыхнула я, чувствуя, как жар поднимается к щекам. — Это было жестоко, ужасно, и, возможно, меня теперь будут мучить кошмары! Вы вообще человек?

Он устало потер лицо ладонью со сбитыми костяшками.

—Иди умойся. На тебя невозможно смотреть.

Унижение обожгло меня. Стиснув зубы, я развернулась и поплелась прочь, к уличной мойке, чувствуя себя затоптанной в грязь в прямом и переносном смысле.

— Забыл спросить, — его голос догнал меня, заставив застыть на месте. — Уже успела поздравить своего рыжего друга? Его переводят в личные ряды самого Императора.

Я обернулась с таким выражением лица, словно съела целый лимон.

— Ой, — он театрально прикрыл рот рукой. — Он тебе ничего не сказал?

В горле подступил горький ком, и мне до боли захотелось схватить комок земли и швырнуть им в его надменное лицо. Он намеренно доводил меня. Но гнев тут же угас, сменившись тяжёлой, давящей пустотой. Внутри всё оборвалось и рухнуло. Я почувствовала себя ужасной эгоисткой — нет, в сердце не было зависти, но не было и той чистой, светлой радости за друга, какой она должна была быть. Была лишь одна пронзительная мысль: я не хочу, чтобы он уезжал. Я не хотела с ним прощаться.

Дойдя до уличной мойки, я с силой принялась тереть лицо ледяной водой, пытаясь смыть и грязь, и следы унижения, и предательскую влагу с ресниц. В лёгких снова заныла тупая, знакомая боль. Я несколько раз прополоскала рот, но противный привкус земли и горечи, казалось, въелся навсегда.

Вернуться на плац? Ни сил, ни малейшего желания не было. Я поплелась прочь, в сторону казармы, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть на душе лишь нарастает.

Войдя в пустое, прохладное помещение, я без сил рухнула на свою койку. Пыталась принять, осознать эту новость — Рыжик, мой верный, неугомонный Рыжик, совсем скоро покинет стены академии. А я останусь здесь. Почти одна. По крайней мере, в своём отделении. Больше не будет его безудержного смеха, его вечных тревог, наших ночных шёпотов в темноте. Я так мало успела узнать о нём. И даже не успела признаться ему, насколько он стал мне здесь дорог.

И да, я плакала. Горько, безнадежно, словно он не уезжал в другую часть империи, а навсегда уходил в небытие. В груди было тяжело и пусто, но я знала, что должна буду улыбнуться ему и сказать, что все в порядке. Но главный вопрос, кромсал изнутри: почему он ничего мне не сказал? Может, не считал нужным делиться такой важной новостью? Или я для него не настолько важна?

Внезапно скрип двери резко оборвал мои тягостные размышления. В казарму вошел Даос в сопровождении сто второго и сто девятого — тех, чьи имена я так и не удосужилась узнать.

— Радуешься, подстилка? — его голос, злой и едкий, прорезал тишину, едва он меня заметил. Я быстро смахнула слёзы с лица, но было поздно. — Ой, вы посмотрите, она плачет.

— Наверное, ей жалко, что этот ублюдок его не добил, — с издевкой бросил сто второй.

— О чем вы говорите? — вспыхнула я, вскакивая с койки. Сейчас мне было совершенно не до их нелепых обвинений. Но слово «подстилка» больно ударило по слуху. Сто седьмой тоже меня так назвал. Значит, Даос действительно пустил грязный слух о моих отношениях с командиром.

— Как это о чём? — Даос фальшиво улыбнулся. — Твой цепной пёс обещал убить меня, если я ещё хоть пальцем тебя трону. А с чего бы ему защищать тебя, не по той ли причине, что вы несколько раз уединялись в старом лазарете? Думаешь, мы слепые? — Он злорадно смеялся, а мои щеки пылали от стыда и гнева.

Меня словно водой окатило. Командир угрожал Даосу из-за меня.

Я ощутила странную, извращённую смесь чувств — вспышку щемящей благодарности, что кто-то, обладающий такой силой, встал на мою защиту. Но следом, пришло острое, обжигающее раздражение. Потому что именно он, своим необъяснимым вмешательством, своим покровительством, и породил эти уродливые, похабные слухи. Он был и защитой, и причиной моего позора. И от этой двойственности хотелось кричать.

— Это неправда! — отчаянно выкрикнула я. — Он просто помогал мне с ранами! Между нами ничего не было и нет!

— Не делай из нас идиотов, — он мерзко ухмыльнулся, и его взгляд скользнул по мне с таким откровенным вожделением, что стало тошно. — Как только ты ему надоешь и останешься одна, будешь обслуживать нас по очереди.

— А зачем нам ждать? Надо отомстить за Айнара прямо сейчас! Прихлопнем сучку! — пронзительный крик сто девятого заставил меня вздрогнуть.

Он рванулся вперёд, и я инстинктивно вжалась в стену, ощущая шершавость металла за спиной. Сердце заколотилось, отчаянно выстукивая в висках один и тот же сигнал: конец.

— Стой! — рык Даоса затормозил его. — Этот псих словно помешанный на ней. Не здесь. Сразу на нас подумает.

Сто девятый замер, яростно выдыхая воздух. Моё собственное дыхание вырвалось с шипением — короткая, жалкая передышка.

Даос, не глядя на меня, достал из-под матраса смятую пачку сигарет. Без единого слова они, мрачным строем, вывалились из казармы, оставив за собой тяжёлую, зловещую атмосферу. Так вот в чём дело. Я ошиблась, думая, что он отстал. Всё упиралось в него. В командира. Его тень была единственным щитом, что удерживал этих гиен от расправы.

Я встала на шаткую койку, прильнув к крошечному, запылённому окну. Три фигуры медленно удалялись, растворяясь в тумане. Но облегчения не было. Только липкий страх, точивший изнутри.

Я больше не чувствовала себя в безопасности. А что, если один из них передумает? Вернётся, чтобы прикончить меня — тихо, без свидетелей — в отместку за сто седьмого? Мне нужно было более безопасное место. Сейчас же.

Я сидела на поваленном деревянном столбе, неподалеку от столовой. Внутри всё было занято одним — томительным ожиданием. Я ждала появления рыжей шевелюры или знакомой уверенной осанки Тэйна. Оставаться одной было невыносимо.

Взгляд постоянно метался по сторонам, выхватывая из тумана тени. Страх, острый и липкий, сжимал горло. Картины того, что могли со мной сделать, проносились в сознании яркими и пугающими вспышками.

Но больше страха грызла другая, более горькая мысль. Я должна была поговорить с Келеном. Я не знала, как быстро его заберут — может, прямо сейчас? Он хвастался мне, что главнокомандующий обратил на него внимание, а я... я пропустила это мимо ушей. Какой же я паршивый друг. Я знала, что должна была поддержать его, искренне порадоваться. Но единственное, что я чувствовала сейчас, — это желание обвинить его в том, что он бросает меня здесь. Что мне будет невыносимо тяжело без его поддержки. Как я справлюсь?

И тогда в серой пелене тумана мелькнуло яркое пятно. Его огненные волосы. Не думая, я соскочила с бревна и понеслась ему навстречу, больше не в силах сдерживать бурю внутри.

Он явно опешил, увидев меня несущейся сломя голову. Его глаза широко распахнулись, когда я, не сбавляя хода, врезалась в него, крепко обхватив его талию и спрятав лицо в грубой ткани его формы. Дыхание сбилось, а нос предательски захлюпал.

— Я безумно рада, что тебя переводят, — выпалила я в его грудь. Голос дрожал. — Точнее, не рада... Черт, это прозвучало ужасно. Начну сначала. Я рада, что ты уедешь из этой дыры. Что у тебя будет нормальная постель и хорошая еда. Что тебе не придется рисковать собой каждый день.

Слезы снова потекли сами собой, горячие и соленые. Я плакала, как последняя дура, не в силах остановиться.

— Энни, ты чего? — его голос прозвучал тихо и растерянно. Его руки медленно обняли меня в ответ, а подбородок уперся в макушку.

— Я рада, говорю же! — слова вырывались с истеричной дрожью. — Рада за тебя! Рада, что ты оставляешь меня здесь! Одну! Безумно рада!

— Эй, я еще не дал согласия, — попытался он успокоить, мягко покачивая меня. — Ты что плачешь?

— Нет конечно, — фыркнула я, по-детски вытирая лицо о его куртку, лишь бы он не видел моего позора.

— Скажи мне остаться, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели до меня, смешавшись с прохладным ветерком.

Я подняла на него опухшие от слез глаза, в которых отражалась вся моя раздирающая душу борьба.

—Как я могу, Келен? — голос сорвался, став беззащитным. — Ты должен уехать.

Я не могла позволить себе быть эгоисткой. Не могла, как бы ни разрывалось сердце на части.

— Энни, я не хочу оставлять тебя здесь одну, — он говорил с такой обнаженной искренностью, что в его глазах вдруг появилась несвойственная ему глубокая, взрослая серьезность. Это был уже не тот вечно взволнованный мальчик, а кто-то иной, незнакомый. — Я не прощу себя, если с тобой что-нибудь случится.

— Ты не обязан оставаться здесь из-за меня, — слова давили на горло, словно удавка. — Не нужно. Уезжай. Это единственный шанс выбраться отсюда.

— Ты точно этого хочешь? — спросил он с тихой надеждой.

— Нет разницы, чего хочу я, — выдавила я, заставляя себя быть сильной. — Это твоя жизнь. Тебя ждут родители дома. Твои шансы вернуться к ним... вырастут.

И вдруг нас обхватили чужие руки с обеих сторон. Я резко обернулась и увидела Тэйна, который втиснулся между нами с широкой, беззаботной ухмылкой.

— По какому поводу обнимашки? — весело провозгласил он, нарушая тяжесть момента.

— Келен уезжает! — выпалила я, и нижняя губа снова предательски задрожала.

— О, какая радость! — воскликнул Тэйн, и его лицо действительно озарилось искренним восторгом. — Третий лишний отбывает! А вообще я знаю, — добавил он небрежно, заметив мое удивление. — Он мне сказал.

— Даже ему! — во мне вскипела обида, горькая и детская. — А мне — нет!

Я вырвалась из этих нелепых групповых объятий, чувствуя, как жалость к себе смешивается с гневом и щемящей грустью. Они оба знали. А меня оставляли в неведении.

— Энни, подожди! — его голос, полный тревоги, настиг меня, но я не успела сделать и шага.

Горло сжал знакомый железный обруч, и новый приступ кашля вырвался наружу — не сухой, а влажный, с противным, пугающим хлюпаньем глубоко в груди. Я согнулась пополам, пытаясь вдохнуть, но легкие отказывались слушаться.

Тэйн оказался рядом мгновенно, его рука крепко обхватила меня под локоть, не давая упасть.

—Что с тобой? — в ужасе произнёс он.

Я пыталась отмахнуться, сказать, что всё в порядке, но слова тонули в хрипах. Ирония ситуации обжигала, я точно также как и они что-то скрывала. Тэйн помог мне опуститься на поваленный столб.

— Келен, что ты стоишь, неси воды! — рявкнул он.

Не прошло и минуты, как Рыжик, запыхавшийся, вернулся, сжимая в руке пластиковую бутылку.

—Давай, пей, — Тэйн, не отпуская моей руки, протянул мне открытую бутылку.

Я сделала несколько мелких, прерывистых глотков, чувствуя, как прохладная жидкость на мгновение успокаивает раздраженное горло. Кашель пошел на убыль. Я выдохнула и вернула бутылку Тэйну, лишь тогда заметив на прозрачном пластике мутные алые разводы.

— Какого... — его тихое ругательство прозвучало оглушительно громко в наступившей тишине. Он уставился на бутылку, потом на меня. — Энни... как давно это происходит с тобой? — я впервые услышала как дрожит его голос.

Келен, опустившись на корточки рядом, смотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых читался шок и растущее понимание.

—Почему ты ничего не сказала? — обречено прошептал он.

Я отшатнулась, пытаясь отгородиться от их взглядов, от страха в их глазах.

—Да ерунда... — моя собственная ложь показалась мне жалкой. — Совсем недавно.

— Я знаю, что значит этот кашель, — прошептал Рыжик.

— Все мы знаем... — Тэйн устало провел рукой по лицу. Но в его глазах тут же вспыхнуло упрямство. — Мы что-нибудь обязательно придумаем.

— С этим ничего не придумать, — безнадежно произнесла я. — Я кажется... — Я не смогла договорить, не в силах вымолвить вслух это.

— Не говори так, — Тэйн обхватил мою ладонь, на которой все еще виднелись алые разводы. Его пальцы были удивительно теплыми. — Не говори.

— Я видела это, — продолжила я, набираясь мужества. Слова давили на грудь, но я заставила себя их выговорить, принять неизбежное. — Я знаю, что будет дальше. Лихорадка. Потеря памяти. Полное изнеможение. — Я сказала это. Да. Я умираю. И, кажется, с этим действительно ничего нельзя поделать.

— Но ведь ваш командир... — ум Тэйна лихорадочно искал выход. — Он один из Избранных! Нужно узнать у него, как он смог измениться, переродиться! Может, и у тебя получится!

— Я не хочу снова просить его, — я покачала головой. — Просто... забудьте.

— Командир — один из Избранных? — воскликнул Келен, и на его лице отразилось искреннее изумление.

— Тебя, черт возьми, это сейчас волнует? — зло шикнул на него Тэйн, сжимая мою руку чуть сильнее.

— Да нет, я просто... удивился, — оправдался Рыжик, затем его взгляд снова стал серьезным. Он положил свою руку мне на колено. — Энни, не сдавайся. Ну хочешь, я его распрошу? Я могу!

Я снова лишь молча покачала головой, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слезы. Их забота была такой искренней, такой приятной. Но я знала, что всё это бессмысленно. От этой болезни не было лекарства, мне ли не знать?

— Иди уже, предатель, собирай вещи, — Тэйн бросил это со злой, почти детской обидой, отворачиваясь. — Тебя это больше не касается.

— Зачем ты так? — прошептала я, чувствуя, как нарастает тяжесть в груди. Неужели он не видит, как это больно?

— Он решил уехать, — Тэйн скрестил руки на груди, и в его позе читалось раздражение. — Так зачем тянет время? Пусть уходит.

Прозвучал твердый голос Келена:

—Я остаюсь.

Я подняла на него взгляд, полный грусти.

—Даже не думай, — сказала я умоляюще. — Ты поедешь. И будешь там, где должен.

— Нет, — упрямо повторил он..

Тэйн лишь хмыкнул, коротко и едко.

Я ощутила, как всё тело внезапно пронзила мелкая дрожь, словно от подступающего гриппа. Холод, исходивший изнутри, заставлял зубы стучать, а пальцы непроизвольно сжимать складки куртки. Это был не просто страх — это было физическое предчувствие конца, тлетворный холод, пробирающий до самого нутра.

— Келен, — мой голос прозвучал грубее, чем я хотела, пока я бессильно обхватывала себя руками, пытаясь сдержать эту предательскую дрожь. — Ты пожалеешь, если останешься.

— А ещё больше я буду жалеть, — произнес он прямо, — если уеду и даже не попытаюсь тебе помочь.

Болезнь внутри меня вела себя иначе, чем у отца и Кира — не тлела, а пылала, сжигая остатки сил с безумной скоростью. Каждое утро я просыпалась с ощущением, будто за ночь кто-то выпил из меня всю кровь и наполнил вены свинцом. Подъем с койки превращался в сражение, а каждая тренировка — в пытку. Но я упрямо тащила себя вперед, цепляясь за единственную цель: дотянуть до дома. Увидеть Кира. Обнять маму и утешить её. Главное — чтобы она ничего не заподозрила, не увидела тени на моем лице и дрожи в руках.

— Энни, поднимайся.

Голос Келена прозвучал приглушенно, словно сквозь вату. Я чувствовала, как край койки прогибается под его весом. Собрав волю в кулак, я с усилием поднялась на локти. Казалось, будто к моим костям привязали невидимые гири.

— Да... сейчас.

Берцы казались неподъемными. Каждое движение требовало невероятных усилий. Когда я наконец встала, комната поплыла перед глазами, и я едва удержалась, схватившись за спинку кровати.

— Если хочешь, можем вместе прогулять занятия, —улыбнулся «Солнышко», но в глазах читалась тревога.

Я лишь покачала головой. Слова давались с трудом.

— Я хотел сегодня поговорить с командиром, — тихо сказал он, глядя в пол. — Может, он что-нибудь знает... Как справиться с этим.

Холодная волна страха пронзила меня, на мгновение прочистив сознание.

— Не вздумай, — резко ответила я, мне было достаточно его жалости. С меня хватит.

Одно радовало: занятия по стрельбе были вчера. Сегодня перед глазами висела серая пелена, мир расплывался в грязных разводах. Я не знала, смогу ли вообще прицелиться, увижу ли мишень или просто пустоту.

Я ждала того дня, когда нас наконец отправят на первый выезд, на зачистку. Но время тянулось, а приказа все не было. Работать в паре с командиром было непривычно. Если честно, он действительно пытался мне помочь — его движения были осторожными, объяснения лаконичными. Но мои руки не слушались, тело было ватным, и каждый раз я оказывалась на земле, впитывая холод сырой земли. А теперь... Теперь я с каждым днем слабела все стремительнее. Я боялась, что просто не доживу до этой поездки. Почему туман забирал так быстро именно меня? Почему брата он мучил медленно и мучительно, а меня просто стирал с лица земли?

В столовой мелькали лица. Одно за другим. Но я будто находилась в вакууме — звуки приглушились, стали далекими и бессмысленными. Лица слились в одно бледное, безразличное полотно.

— Энни, поешь что-нибудь.

Голос донесся сквозь толщу воды. Чей он был — Тэйна? Келена? Я уже не различала. Их черты расплывались, голоса смешивались в один тревожный шум. Я смотрела на тарелку с серой массой и не понимала, как заставить себя поднести ко рту ложку. Руки были тяжёлыми.

Я сидела на холодной лавке на плацу. Как я здесь оказалась? Чёрт... Я не помнила, как дошла сюда. В ушах стоял навязчивый звон, а в висках пульсировала тупая боль.

Вокруг уже кипела жизнь — новобранцы разбивались на пары, их голоса сливались в отдалённый, неразборчивый гул. А я не могла заставить свои ноги подняться. Всё было плохо. Очень плохо. И тогда резкий, животный страх сдавил грудь, облив сердце кипятком. Я сделала несколько глубоких, прерывистых вдохов, пытаясь прогнать панику, прежде чем снова осмелилась посмотреть перед собой.

Но настоящий ужас ждал меня впереди. Я не могла поднять руки. Они лежали на коленях, не подчиняясь мне. Кончик языка пронзило противное покалывание. Ощущение полной потери контроля над собственным телом было настолько всепоглощающим, что я готова была закричать.

Но прошло несколько секунд — и кошмар отступил. Покалывание исчезло, тяжесть в руках испарилась, а взгляд снова стал ясным. Словно моё тело, вопреки всему, ещё боролось, даруя мне короткие, лживые передышки и глупую надежду.

Я поднялась, всё ещё чувствуя лёгкую дрожь в ногах, и направилась к остальным. Тренировка уже шла полным ходом, но на меня, казалось, никто не обращал внимания. Я подошла к командиру. Он стоял ко мне спиной, его поза была неприступной. Мне было неловко, почти стыдно, отвлекать его. Вряд ли он был рад возиться со мной из-за отсутствия моего напарника, который всё ещё лежал в лазарете.

— Решила наконец присоединиться? — он даже не повернулся.

Я замерла. Как он понял, что я стояла позади него? Мне казалось, я подкралась бесшумно, как тень.

— А что... можно просто отсидеться на лавке? — спросила я с глупой, наивной надеждой.

Командир медленно обернулся, наконец удостоив меня взгляда. Он осмотрел меня с головы до ног, словно сканируя моё тело. Мне захотелось сжаться в клубочек.

— Если не планируешь в скором времени посетить Хеллгрим, то конечно, — произнес он и уголок его губ дрогнул в подобии усмешки.

Я молча расстегнула куртку. Холодный воздух обжег кожу, но подарил краткий, обманчивый прилив ясности. Его посыл был прозрачен: сдамся сейчас — и помощи с поездкой домой можно не ждать.

Приняв стойку, как он учил, я попыталась придать лицу решимость, которой внутри не было. Сегодня. Хотя бы сегодня я должна попытаться ударить его.

Он повторил мои движения. Его куртка легла рядом с моей. Всего на мгновение я засмотрелась на его крепкое тело, обтянутое обычной, чёрной майкой.

—Правильный выбор, — прозвучало почти как похвала, когда он встал напротив. — Нападай.

Он стоял расслабленно, будто готовился к спаррингу с ребенком. Собрав волю, я рванула вперед. Он не шелохнулся. Мой кулак, нацеленный в грудь — наивно было метить выше, — встретил пустоту. Он отшатнулся с нечеловеческой скоростью.

— Слишком медленно.

И прежде чем я успела понять, откуда доносится голос, мир перевернулся. Спина с силой ударилась о мерзлую землю, выбив воздух из легких. Это было бессмысленно. Он — непобедим. В чем смысл этих тренировок, если он — нечто большее, чем человек?

Его тень склонилась надо мной, заслонив блеклое небо. Холод от земли просачивался сквозь ткань и неприятно леденил спину.

— Подставила спину, — он цокнул языком. — Сколько раз ты будешь ошибаться именно на этом? Поднимайся, Энни.

Моё имя. Оно сорвалось с его губ непривычно. Я с силой оттолкнулась от земли, поднимаясь на ватные ноги. Горечь подступала к горлу.

— Это бессмысленно, — выдохнула я, и голос дрогнул от обиды. — Вы намного сильнее и быстрее меня. Это невозможно.

Он не ответил. Вместо этого его рука с резким, отточенным движением указала за массивные металлические ворота, за которыми лежал мир, полный зубастых монстров.

— Можешь сказать это там, — его голос стал грубее, — одной из тварей. Они ведь пожалеют тебя, скажут: «О, нет, мы не станем её есть, она ведь слабее нас».

Я стиснула зубы до боли. Чёрт возьми, он был прав. До жути. Никто там не пожалеет меня. Совсем скоро мы отправимся на войну, а я до сих пор была всего лишь неудачницей. Неудачницей, обреченной на гибель.

Но тупая, скребущая боль в груди тут же напомнила — в этих рядах мне всё равно не быть. Я обречена. И от этой мысли во мне что-то сорвалось.

С низким криком, в котором сплелись ярость и отчаяние, я рванула вперёд. Желание доказать, что я хоть чего-то стою, пожирало всё остальное. Я смотрела ему в глаза, прицеливаясь в плечо, но всей силой, всей яростью вложила удар в бок. Мои костяшки с хрустом вжались во что-то невероятно твёрдое, и по руке разлилась огненная волна боли. Он что, из камня?

Его рука метнулась ко мне, но я уже отпрыгнула, сердце колотилось где-то в горле.

И тогда на его всегда бесстрастном лице появилось нечто невозможное — настоящая улыбка. Кривая, короткая, совершенно неуместная. Я только что ударила его! Чего он улыбается?

Азарт, дикий и пьянящий, ударил в голову. Ветер свистел в ушах, ноги несли меня с такой скоростью, о которой я и не подозревала. Я была не тенью, а вихрем.

Но всё кончилось так же быстро, как и началось. Мир кувыркнулся, спина снова ударилась о землю, выбив из лёгких весь воздух и весь пыл. Он опустил меня. В прямом и переносном смысле.

Командир навис надо мной. Улыбка ещё не успела сойти с его губ.

—Уже лучше.

Глупая, почти ответная улыбка дрогнула на моих губах. Он протянул мне руку, предлагая подняться. Порыв доверия, странный и неожиданный.

Я уже почти коснулась его ладони, мои пальцы были в сантиметре от его. Но мой взгляд скользнул вниз, на мою собственную руку.

И застыл.

От запястья, словно гнилые корни, тянулись вверх черные, отчётливые прожилки. Они проступали сквозь бледную кожу, извиваясь тёмными ручейками, безмолвным свидетельством тлена, пожирающего меня изнутри.

Я медленно подняла лицо.

Улыбка с лица командира исчезла бесследно. Его черты застыли в маске невысказанного ужаса. Он смотрел не на меня, а на мою руку.

Я резко отдернула руку, словно его прикосновение могло обжечь. Оттолкнувшись от холодной земли, я сама поднялась на ноги, чувствуя, как дрожь предательски бежит по спине. Командир молчал. Он отошёл на пару шагов, поднял мою куртку и быстро накинул её мне на плечи. Жест был неожиданно бережным, и от этого внутри всё сжалось.

— Как давно твои руки в таком состоянии? — его голос прозвучал приглушенно, будто сквозь стиснутые зубы.

— Ранее был только кашель, — коротко бросила я, просовывая руки в рукава, пытаясь укрыть, спрятать эти черные метки.

— Я всё ждал, когда ты сама подойдёшь и расскажешь. Но ты скорее умрёшь, чем проявишь благоразумие. — он не смотрел на меня, я видела, как напряжены его скулы, как ходят желваки на его челюсти.

— Не хотела снова быть жалкой и просить у вас помощи. Сама как-нибудь разберусь со своими проблемами! — выпалила я с упрямой, отчаянной дерзостью.

Мои слова подействовали на него как пощечина. Он дёрнулся, отступил на шаг, и в его глазах вспыхнуло что-то острое и горькое.

— Ты просто невыносима, — прошипел он. — Хочешь разбираться со всем сама? Хорошо. Я и пальцем не пошевелю, чтобы помочь. Удачи тебе в этом.

Он резко достал из нагрудного кармана пачку сигарет, одним движением закурил и, не глядя на меня, пошел прочь, оставляя за собой шлейф едкого дыма.

Я застыла на месте, опешив от такой реакции. Вокруг воцарилась тишина, и я снова почувствовала на себе десятки любопытных и осуждающих взглядов. Я снова стала диковинной зверюшкой, на которую все таращатся.

— Тренировка закончена? — раздался неуверенный голос кого-то из нашего отделения, глядя на удаляющуюся спину командира.

Я лишь бессильно пожала плечами, чувствуя, как ледяная пустота заполняет меня изнутри. Казалось, он только что захлопнул последнюю дверь, оставив меня одну в кромешной тьме.

Наше отделение не смело разойтись, даже когда командир скрылся из виду. Его боялись. По-настоящему. Особенно после того происшествия со сто седьмым.

Болезнь, словно извращенный мучитель, подарила мне короткую передышку. Давящая тяжесть в груди чуть отступила, сменившись изнуряющей слабостью и легким головокружением, от которого мир плыл перед глазами.

— О чем говорили? — голос прозвучал прямо у моего уха, и я вздрогнула так, что чуть не вскрикнула.

— Тэйн, какого черта ты так подкрадываешься?! — взвизгнула я, отскакивая от него.

— Я ждал, пока он уйдет, — пожал он плечами, с небрежным жестом проводя рукой по волосам. — Ну так? Он поможет или как?

— Нет, — устало бросила я и побрела к уличной мойке. Мне нужно было смыть пот и грязь, а заодно брызнуть холодной водой в лицо — чтобы немного прийти в себя. Но мысль о том, что я снова увижу эти чёрные ползучие прожилки, пугала.

— В каком смысле? — Тэйн не отставал, следуя за мной по пятам. — Что он конкретно сказал? Может, ты не так его поняла?

Я с силой открутила ржавый вентиль. Ледяная вода с оглушительным грохотом хлынула из трубы.

— Я не просила его о помощи, мы вообще об этом не говорили, — ответила я, чувствуя, как нарастает знакомая беспомощная злость. — Он увидел... А, неважно. Не хочу говорить об этом.

Пока я трясла мокрыми руками, пытаясь их высушить, Тэйн выпалил:

—Я кое-что узнал.

Я обернулась. На его лице играла странная, возбужденная ухмылка.

— Почти все из отряда «Избранных» получили свои силы после болезни, — прошептал он, и в его глазах плясали искорки какого-то безумного восторга. — Возможно, ты не умрешь!

Меня будто окатили кипятком. Сердце упало, а потом забилось с бешеной силой. Он что, издевается?

— Ты серьёзно, Тэйн? «Возможно, ты не умрёшь»? — мой голос сорвался на хриплый, надрывный шёпот, а потом взорвался. — Ты действительно думаешь, что я сейчас хотела услышать именно это? Лекарства нет! Мой отец умер. Мой брат умирает. Эта дрянь... — я с силой прижала ладонь к груди, пытаясь протолкнуть воздух в лёгкие, — она пожирает меня изнутри, и я знаю, что будет дальше. Не надо говорить о волшебном исцелении! Не надо внушать мне веру в чудо! Чудес не бывает, Тэйн, оглянись!

Я кричала. Чёрт возьми, всё, что было так глубоко запрятано, рвалось наружу — весь страх, вся ярость, всё отчаяние. Я чувствовала, как больно прикусываю язык, пытаясь остановить этот поток слов, но было поздно.

— А ты не помогаешь! Иди поищи себе кого-нибудь другого! Как видишь, здесь тебе ничего не перепадёт!

Он... посерел. В буквальном смысле. Стоял рядом, а в следующее мгновение словно отпрянул на несколько метров. И это расстояние нельзя было измерить шагами. Оно было невидимым, но ощутимым, как ледяная стена, что выросла между нами. И я тут же пожалела о своих словах. Пожалела так, что стало физически больно.

— Радуйся, Энни, — его голос прозвучал плоско. — Я выполню то, о чём ты так долго меня просила.

Он развернулся и ушёл. Растворился в сером мареве плаца.

— Ну и валите все! — крикнула я ему вслед, чувствуя, как солёный привкус крови наполняет рот. Я снова прикусила губу, уже до крови. — Так даже проще!

Почему я это делала? Ответ был прост, как выстрел в висок. Я не хотела, чтобы кто-то из них оплакивал меня. Не хотела видеть их боль. Гораздо проще было оттолкнуть их сейчас. Остаться одной в преддверии конца.

Сейчас во мне говорила лишь одна, пронзительная нота — необходимость увидеть маму. Успеть до того, как тело окончательно станет чужим. Взглянуть ей в глаза и заставить жить. Не хоронить себя заживо вслед за Киром, не превращаться в призрака, вечно ждущего у окна. Просто жить. Это звучало как самое жестокое пожелание, но выбора не оставалось.

Вдали мелькнула рыжая шевелюра. Еще одна словесная дуэль, еще одна попытка пробить броню, которую я так отчаянно наращивала — я была не готова. Не сейчас.

Взгляд скользнул по бесконечному металлическому забору, увенчанному колючей проволокой. Эта стена отделяла нас от мира, но сейчас она казалась единственным выходом. Сжав зубы до хруста, я двинулась вдоль ограды, к тому месту, что стало моим маленьким секретом. Небольшая дыра, затянутая ржавой рябицей. Достаточно большая для ребенка или для меня — иссохшей, худощавой девчонки.

Мне нужно было остаться одной. Разложить по полочкам обломки своей жизни, понять, есть ли хоть один шанс в этом аду. Потому что сейчас я стремительно погружалась в пучину, ведомая лишь страхом и ненавистью — ко всему живому, к себе, к этому миру, который медленно пожирал меня изнутри.

Я упала на колени в грязь. Холодная влага тут же пропитала ткань. Пальцы вцепились в грубую проволоку. Ржавчина осыпалась, окрашивая кожу в кроваво-коричневый цвет. С хриплым всхлипом я потянула ее на себя, растягивая прореху, царапая ладони об острые края и двинулась вперёд.

— Понравилось висеть на столбе? — раздался за спиной ледяной голос.

Я вздрогнула, и руки сами разжались. Ржавая проволока с громким щелчком сорвалась и больно впилась мне в бок, будто змея, кусающая свою жертву. Вот черт.

Я попыталась отползти назад, но куртка зацепилась за острый зубец. Каждое движение впивало металл глубже.

— Давай, номер сто шесть, не заставляй меня применять силу.

Что еще могло пойти не так? Казалось, сама вселенная сегодня решила добить меня окончательно. В отчаянии я дернула проволоку, и та с легкостью пробила ткань, оставив на коже новую, горящую царапину.

— Не могу, кажется я застряла... — сдавленно выдохнула я, упираясь ладонями в холодную землю.

Обернувшись, я увидела его. Командир стоял позади, скрестив руки на груди. Гнев в его глазах потух, сменившись чем-то другим. И, черт побери, его явно забавляла моя незавидная поза.

Он тяжело вздохнул, словно устав от бесконечного непослушания, и наклонился. Сильными, точными движениями он оттянул проволоку, высвобождая меня из стальных объятий ограды.

— А как же ваши слова, что вы и пальцем не пошевелите, чтобы помочь мне? — выпалила я, едва выпрямившись, стараясь придать своему лицу выражение холодной насмешки.

Он не моргнул и глазом.

—Я всего лишь остановил попытку побега одного из новобранцев, — сухо ответил он. — Не придавай моим действиям какого-то особого значения.

Он сделал паузу, прежде чем продолжить.

—Да и на твоём месте я бы прикусил язык. Иначе вместо завтрашней поездки домой, отправишься отбывать наказание. В одиночной камере. Без окон. Сомневаюсь, что твое состояние улучшится в таких условиях.

Тягучий, как смола, сон окутал меня. В нём был Айз. Его глаза, сияли в полном мраке, и этот свет был предназначен только для меня. Я чувствовала тепло его дыхания на коже, тяжесть его ладони, плотно прижатой к моему рту, и странный, металлический привкус, расползающийся по языку. От этого вкуса всё моё тело пронзила мелкая, неконтролируемая дрожь.

Я обхватила его руку своими пальцами и с усилием оттянула от лица. Бледный свет из окна упал на внутреннюю сторону его ладони, выхватив из темноты чёткий, тёмный порез.

«Это даст тебе больше времени», — его голос прозвучал тихо, будто не снаружи, а у меня в голове.

Я резко распахнула глаза, сердце колотилось где-то в горле. До утреннего сигнала оставалась секунда. Я провела пальцами по губам, пытаясь поймать ускользающее ощущение, вспомнить что-то очень важное. Но сон таял, как дым, оставляя лишь смутное чувство тревоги.

Как бы безумно это ни звучало, я чувствовала себя... нормально. Невероятно, опасно нормально. Так, как не чувствовала себя уже много дней.

Я ведь должна была что-то помнить. Что-то важное, что вертелось на краю сознания, ускользая от меня. Поднявшись с койки без привычного усилия, я заходила по казарме взад-вперёд. Ну же, Энни, пожалуйста, вспомни.

Рука снова потянулась к губам, пытаясь поймать призрачное ощущение, странный привкус, что снился мне ночью.

— Чёрт, — прошептала я в гробовую тишину, чувствуя, как отчаяние сжимает горло.

Келен с опаской наблюдал за мной, молча застёгивая куртку. Его взгляд был полон немого вопроса, но он ничего не сказал.

Сегодня был день, которого я ждала и боялась одновременно. Нам впервые выдадут настоящее оружие и выведут за стены. И я наконец... Сердце сжалось от щемящей боли и надежды. Я неловко улыбнулась, всё ещё не веря. Сегодня я увижу маму. И Кира.

В этот раз это я нарушила личное пространство Рыжика, опустившись на его койку. Он осторожно присел рядом.

— Тебе сегодня лучше? — тихо спросил он. — Даже румянец на щеках.

Я осторожно оттянула край рукава. Кожа была чистой, бледной, но привычной. Никаких чёрных прожилок. Неужели... неужели у меня и вправду был шанс? И я вчера так ужасно обошлась с Тейном, даже не став его слушать...

— Однозначно да, — прошептала я, глядя в пол. — Не понимаю, в чём причина.

Из-за предстоящей поездки я нервничала. Внутри всё сжималось в тугой, тревожный комок. А если командир передумает? Если это была всего лишь жестокая шутка, игра с обречённой, и сейчас всё рухнет?

Но когда на утреннем построении, командир объявив о первом выезде за пределы академии, о нашей первой настоящей зачистке, я невольно обрадовалась.

— Один байк на пару, — его слова заставили всех замереть. Он обвёл строй безразличным взглядом. — Советую решить сразу, кто будет держать руль. Потом будет не до споров. Тот, кто сядет за спину, должен доверять свою жизнь впереди сидящему, а также отвечает за навигацию и защиту.

Кольнуло где-то под рёбрами. С кем мне ехать? Мой напарник, сто седьмой, всё ещё был лазарете. Мы потянулись к массивному одноэтажному зданию, как стадо послушных овец. На входе, неподвижно стоял высокий парень в серой форме. Автомат на его груди выглядел пугающе, он беззвучно повернул ключ в массивном замке. Дверь открылась с глухим скрежетом, впуская нас внутрь.

И перед нами открылся адский гараж. Десятки, если не сотни, металлических монстров выстроились в бесконечные ряды — от лёгких байков, похожих на хищных насекомых, до бронированных машин с тупыми, слепыми мордами. У стены, за толстым стеклом небольшого окошка, виднелся склад. Святая вселенная... Это был арсенал. Горы оружия, аккуратно сложенные стеллажи с автоматами. Не инструменты для учёбы. Инструменты для убийства. И сейчас они ждали нас.

Пока командир заполнял в стороне какие-то бланки, мы, как на конвейере, получали оружие. Подходили, протягивали руку, и в неё вкладывали холодный, смертоносный вес. Поставил подпись в журнале — и шаг вперёд, к следующей станции этого ада. Мне на грудь повесили автомат. Он был тяжёлым, незнакомым.

Я изучила его скользящим взглядом. Стрелять я умела. В этом мне хоть немного повезло — меткость была моим козырем. Детство, проведённое в лесах с отцом на охоте, и часы на стрельбище здесь, в Академии, не прошли даром. Но стрелять на ходу? С трясущегося байка, в цель, что мелькает в тумане? Это казалось не просто сложным — нереальным.

— Разбиться на пары, — прозвучала очередная команда, режущая тишину склада.

Мой взгляд инстинктивно нашёл Рыжика. Но он, поймав его, лишь виновато отвел глаза и шагнул к сто первому, вставая рядом с ним. А я осталась стоять одна, с тяжёлым железом на груди и нарастающей пустотой внутри.

За парами один за другим закрепляли байки — унылые, покрытые пылью и ржавчиной. Гул моторов, смешанный с запахом бензина начал наполнять ангар. А я всё стояла на месте, будто невидимая, забытая всеми. Высокие ворота с оглушительным лязгом поползли вверх, открывая щель в сером, бесконечном мире за стенами. Я лишь с тупой покорностью смотрела, как парни усаживаются за руль, как их напарники пристраиваются сзади, цепляясь за их плечи.

— Чего застыла? — голос командира прозвучал рядом, заставив вздрогнуть.

Он уже сидел на своем байке. Его машина была иной — более хищной, с изогнутыми рулями, уходившими вверх. И он сам... он сменил форму на чёрную кожаную куртку и такие же штаны. Он выглядел не как солдат, а как некое опасное, постороннее существо, случайно занесенное в эту серую реальность.

Я подняла голову, пытаясь осмыслить его вопрос.

—Я... еду с вами? — прозвучало глупо и наивно.

— А ты видишь здесь ещё желающих везти тебя? — его тон был ровным, без насмешки. — Садись.

Я, словно во сне, перевесила автомат через плечо и сделала несколько неуверенных шагов к его байку. За ним было небольшое кожаное сиденье. Мне нужно было перекинуть ногу и прижаться к его спине. Слишком близко. Слишком... лично.

— Я не уверена, что... — я запнулась, не в силах выразить всю глубину своего смятения. Это казалось невозможным.

— Хорошо, — он просто кивнул и повернул ключ зажигания. Мотор рыкнул, вибрируя. Он собирался уехать. Оставить меня здесь.

— Стойте! Подождите! — панический крик вырвался сам собой, прежде чем я успела подумать.

Он замер, не глуша двигатель. Медленно, словно подходя к краю пропасти, я перекинула ногу и опустилась на сиденье позади него. Конструкция была коварной — какой бы ни была дистанция, мои бедра все равно касались его куртки. Щеки пылали огнем, и я была благодарна, что он не видит моего лица.

— Номер сто шесть, — его голос прозвучал ровно, но я уловила в нем едва заметную заминку. — Я разрешаю держаться за меня. Не хочу останавливаться и подбирать тебя по дороге.

Я осторожно, будто прикасаясь к чему-то хрупкому и опасному, протянула руки вперед. Пальцы сомкнулись на его торсе. Он был твердым, как камень, и таким же холодным — или это кожа куртки была ледяной? Под ней чувствовалась стальная мускулатура. Он казался огромным, подавляющим.

Наш байк рванул с места, и я сильнее впилась в командира руками. Мы первыми пронеслись под открытыми воротами, и на меня обрушилась стена ветра. Он бил в лицо, вырывал дыхание, заставляя глаза слезиться. Длинные пряди волос хлестали по щекам, и во рту неожиданно возник горьковатый привкус свободы — такой незнакомой, что хотелось смеяться и плакать одновременно.

Я сильнее прижалась к его спине, пряча лицо в жесткой куртке, пытаясь укрыться от ледяного потока. И тогда до меня донесся запах. Не пыли, не сигарет, а чего-то чистого, острого и неуловимого — шлейф от его волос, манящий и опасный. Я резко отдернулась, заставляя себя не думать, не чувствовать.

Вокруг расстилалась безжизненная равнина. Бескрайние поля, поросшие бурьяном, и скрюченные, лысые деревья с ветвями, похожими на пальцы. Все это тонуло в молочной пелене тумана, пожирающего горизонт, словно его и не было вовсе.

Я сделала глубокий вдох. Влажный, тяжелый воздух наполнил легкие — тот самый, что медленно разъедал меня изнутри. Ирония была горькой: можно было наслаждаться дыханием собственного убийцы.

Ветер всё сильнее леденил пальцы, и я, недолго думая, бесцеремонно сунула руки под его расстегнутую куртку, прижав ладони к тонкой ткани майки на животе. Мышцы под моими пальцами мгновенно превратились в камень. Его спина напряглась, стала неподвижной и жёсткой.

Я осторожно приподнялась на сиденье, так, чтобы мои губы оказались рядом с его виском, а ветер не вырывал слова раньше времени.

— Вы уверены, что я смогу защитить вас, пока вы ведёте байк? — мой голос прозвучал приглушённо, почти утонув в рёве мотора, но я знала — он услышал.

Он не повернулся, лишь его плечи чуть напряглись.

—Думаешь, стоит развернуться и оставить тебя в Академии?

В ответ я инстинктивно сжала его ещё сильнее, прижимаясь к спине, и почувствовала, как он резко, почти сдавленно выдохнул. Эта близость была неправильной. Запретной. Но в её неправильности была странная, тревожная сладость.

— А вы этого хотите? — тут же выдохнула я, и сердце заколотилось где-то в горле.

Он на секунду замер, и я уловила лёгкий поворот его головы.

—Чего хочу я, — его слова прозвучали так тихо, что их едва не снёс ветер, но я смогла уловить их. — тебе лучше не знать.

Мы мчались с безумной скоростью, превращая мир в смазанный серый поток. До Хеллгрима оставалось меньше получаса, но каждая минута в седле отдавалась ноющей болью в пояснице. Мы не обменивались словами, и эта тишина была неуютной. За спиной я чувствовала тяжелые взгляды своего отделения — особенно жгучий взгляд Даоса и его прихвостней. Они выжидали. Я знала — стоит командиру отвернуться, и они с удовольствием напомнят мне о сто седьмом.

Равнины сменились мрачным, безжизненным лесом. Дорога стала узкой грунтовкой, от тряски сводило зубы.

— Командир, — позвала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Я делала вид, что всматриваюсь в чащу леса. — Скоро будет съезд. Нам нужно свернуть.

Он не ответил сразу, но когда наконец-то заговорил, его слова прозвучали строго:

—У меня будет одно условие, когда мы прибудем.

— Какое? — спросила я, стараясь не выдать внутренней дрожи.

— Я пойду с тобой.

Я онемела. Зачем? Чтобы убедиться, что я не сбегу? Или... Нет, не стоит строить догадок.

— Я не создам вам проблем, — попыталась я возразить. — Только попрощаюсь с братом и вернусь к отделению.

— Это не обсуждается.

Спорить было бесполезно. Я стиснула зубы и промолчала.

Мы свернули на лесную дорогу, ведущую вниз, к деревне. Лес стоял неестественно тихий. Ни птиц, ни зверей — лишь гниющие стволы и всепоглощающий туман. Бризмы давно выжрали здесь всё живое.

Остальные байки последовали за нами. Интересно, где на этот раз произошел прорыв? И был ли он вообще? Или командиру пришлось лгать ради моей просьбы? Я надеялась, что нет.

— Я высажу тебя у твоего дома, — его голос вернул меня к реальности. — Потом уеду с остальными. Вернусь, как смогу.

Я так и не поняла, зачем ему приходить ко мне. Но раз он этого хочет... У меня не было права отказывать.

Деревья начали редеть, уступая место унылому пейзажу. Я заметила знакомый колодец и жестом указала командиру в сторону своего дома, затерявшегося на самой окраине. Хеллгрим был похож на выцветшую фотографию — полуразрушенные дома, пустые глазницы окон. Те, у кого были деньги и силы, давно сбежали в более безопасные места. Командир был прав: это место стерли с карт, оно никому не было нужно.

— Вон тот дом, — прошептала я, приподнимаясь и кладя руку ему на плечо.

Вокруг царила мертвая тишина. Ни души. Все попрятались по своим норам.

Командир не глуша мотор, остановился. Я сняла с груди автомат, передавая командиру, не хотелось пугать маму.

—Я скоро, — сказал он, и его слова прозвучали как обещание.

Молча кивнув, я слезла с байка, направившись к дому. Ладони были влажными от нервов. Я боялась, что за дверью найду то же, что и много лет назад — холодное, бездыханное тело.

Мимо с рёвом пронеслись остальные байки, следуя за командиром. Я осталась одна, несколько минут просто стоя перед покосившейся дверью. Сквозь щели пробивался тусклый свет — слабый признак жизни.

Я постучала, и в ответ послышался испуганный голос:

—Уходите! С нас нечего взять!

— Мам, это я, — крикнула я, и сердце заколотилось в груди.

За дверью послышались торопливые шаги. Она распахнулась, и на пороге возникла мама. Её глаза были полны слёз, а лицо искажено страхом и неверием. В её простой серой шали и аккуратном пучке волос было столько тоски, что у меня перехватило дыхание.

— Энни... Моя Энни... Это правда ты? — она разрыдалась, прижав меня к себе, затем отстранилась, чтобы ладонями, тёплыми и шершавыми от работы, прикоснуться к моему лицу. — Что ж мы тут стоим? Заходи скорее в дом.

Я переступила порог, и меня окутал запах — затхлый, тяжелый, запах болезни и тления. Он витал в воздухе, пропитывая стены, был повсюду. На старом комоде стояла самодельная свечка, освещая пространство вокруг. Мой взгляд сразу же, будто притянутый невидимой нитью, нашел брата. Он лежал на диване, укрытый до самого подбородка старым, выцветшим одеялом. Я сделала неуверенный шаг, потом другой, боясь подойти ближе, бояться увидеть то, что осталось от его лица.

— Девочка моя, как ты похудела... — мамин голос дрожал, её пальцы нервно поправляли и без того идеальный пучок. — Милая... Ты, наверное, голодна? Я сейчас, я спущусь в подвал... — она забормотала, её сознание явно плавало где-то далеко, на грани отчаяния и безумия.

Я схватила её за руку, пытаясь удержать, успокоить.

—Мам, просто налей мне воды, — мой собственный голос прозвучал неестественно.

Она кивнула, словно ужаленная, и поспешила на кухню, оставив меня наедине с ним. Я подошла к дивану и застыла. Его лицо... Глаза, в которых лопнули капилляры, образовав кровавую паутину. Впалые щеки, обтягивающие скулы так, что казалось, вот-вот порвется кожа. Он был тенью, жалким подобием того жизнерадостного мальчишки, который всё ещё жил в моей памяти.

Его зрачки, мутные и безжизненные, дернулись, заметив меня.

—Привет, — прошептала я, и комок в горле помешал говорить. Я опустилась на край дивана, стараясь не тревожить его хрупкое тело.

В ответ он лишь издал нечленораздельный, хриплый звук. Отчаяние сдавило мне грудь. Я осторожно, будто прикасаясь к хрусталю, откинула край одеяла и нашла его руку. Она была холодной и легкой, как пёрышко, кости четко проступали под тонкой кожей.

— Я здесь, — снова заговорила я, сжимая его пальцы, пытаясь передать хоть каплю своего тепла. — Я приехала повидаться с тобой. Я так по тебе скучала.

— Энни... — его голос был тихим, но он сжал мои пальцы в ответ. Я не сдержалась — слезы хлынули по щекам, и я попыталась растянуть губы в улыбке, горькой и кривой.

— Ты узнал меня... — выдохнула я сквозь рыдания.

Позади появилась мама и молча протянула стакан воды. Я осушила его залпом, как будто вода могла смыть ком, застрявший в горле.

— Энни, не уезжай. Пожалуйста... — мама опустилась на стул напротив, её руки бессильно лежали на коленях. — Я не могу... Просто останься здесь.

В её глазах читалось такое отчаяние, что мне стало тошно. В этот раз ей было хуже, чем после смерти отца. Ни один родитель не должен хоронить своих детей.

— Если бы я могла... — прошептала я, чувствуя, как слёзы снова подступают.

— Эн... — снова донёсся слабый голос Кира.

Мама прикрыла рот ладонью, и по её лицу пробежала судорога.

— Он уже несколько дней ничего не говорил... Мне казалось, память окончательно покинула его.

— Мам, я не смогу остаться. Мне просто не позволят, — слова давили на грудь, каждое давалось с трудом. Я поднялась и подошла к старому комоду: его древесина давно иссохла, и на ней появились глубокие трещины. Отодвинув потайную дощечку под ним, я достала небольшой холщовый мешочек. Внутри звякнули монеты.

Мама смотрела на меня непонимающе. Я подошла и положила мешочек ей на колени.

— Здесь достаточно, чтобы перебраться в безопасное место и начать всё заново, — сказала я тихо, глядя прямо в её глаза, надеясь, что она поймёт. — Не жди меня.

Она замотала головой, истерично, почти безумно.

— Нет! Нет! Я никуда без тебя не поеду! И Кирен... мой маленький Кирен... — её голос сорвался в рыдания. — Как я могу не ждать тебя? Как?

Она тихо завыла, и этот звук отразился болью и во мне.

— Посмотри на него, — прошептала я, сжимая кулаки. — Ты сама знаешь, что будет дальше. — Я не могла произнести слово «смерть». — Я не вернусь, мам. Я бы хотела соврать и сказать, что смогу. Но... нет.

— Тогда и я следом лягу! — её голос сорвался на визгливый шёпот, полный исступлённой решимости. Она мотала головой. — Зачем мне жить без вас? Зачем?

Внезапный скрип двери заставил нас вздрогнуть и резко обернуться. В проёме, заполнив его собой, стоял командир. Ему пришлось слегка наклонить голову, чтобы не задеть косяк. Его высокая, тёмная фигура казалась инородным телом в этом убогом, пропитанном отчаянием пространстве.

— Извините, что отвлекаю, — произнёс он тихо, почти мягко. Он сделал шаг вперёд и уже внутри спросил. — Можно?

— Ты ещё кто такой? А ну, убирайся отсюда! — мама вскочила, как дикая кошка, готовая защищать своё жилище.

— Мам, это командир моего отделения, Айзек Вейленд, — поспешно представила я его, и сама удивилась, как легко это имя слетело с моих губ. Его брови едва заметно взметнулись вверх от моих слов.

— Да хоть сам император! — закричала мама, и, схватив со стола какую-то старую тряпку, швырнула её в него. — Совести у вас нет! Забрали мою девочку, ироды!

Командир и бровью не повёл. Мне пришлось схватить её за руки, чтобы успокоить.

— Эн, можно тебя на пару слов? — снова обратился ко мне командир.

— Я сейчас, — кивнула я матери и, выпустив её руки, шагнула на улицу, следуя за его удаляющейся спиной. Холодный воздух обжёг лёгкие после спёртой атмосферы дома, полной горя и безысходности.

— Что вы хотели? — я скрестила руки на груди, пытаясь отгородиться от него и от этого мира. Каждая секунда вдали от брата и матери казалась предательством.

— Твоему брату остались считанные дни, — произнес он, и его голос был будничным, как будто он сообщал о погоде. — Его жизненная сила иссякает. Я её чувствую.

— Я и так это знаю, — бросила я грубо, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. — Поэтому я здесь. А вы только мешаете. Если это всё, я вернусь в дом.

Я развернулась, чтобы уйти, но его рука легла на мой локоть, мягко останавливая.

— Нет, не всё, — его пальцы были твёрдыми и холодными. — Я могу попытаться ему помочь. Но не просто так.

Во мне что-то ёкнуло — грязная, предательская надежда.

— Если он будет жить... я согласна на что угодно.

— Я не уверен, как это подействует на него, — предупредил он. — Но в любом случае, он точно останется жив. Это ведь главное?

— Что требуется от меня? — выдохнула я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Я попрошу тебя об одном одолжении. Но позже. — Ответ был уклончивым. — Сейчас можешь побыть с ним. Я верну тебя в Академию, а затем вернусь в Хеллгрим и сам заберу его. Тебе нужно только предупредить мать.

Я не понимала этого человека. Грубый, холодный, но раз за разом протягивающий руку помощи. И если цена за жизнь Кира — какое-то «одолжение», я готова была заплатить её. Без колебаний.

Я сделала неуверенный шаг вперёд и, поднявшись на цыпочки, прижалась лбом к его груди, ощущая странное тянущее чувство в груди.

— Спасибо, — прошептала я. — Я очень вам благодарна.

— Я ещё ничего не сделал, — сдержанно произнёс он.

Я подняла голову. Наши взгляды встретились, и в его серо-зелёных глазах был отблеск чего-то иного — чего-то глубокого и невысказанного.

— Не знаю, зачем всё это вам нужно, — тихо начала я, — но, кажется, я была слишком груба с вами. Вы... действительно хороший человек.

Слова сорвались с губ сами, абсолютно искренние. Его кадык резко дёрнулся, а тяжёлая, тёплая ладонь легла мне на плечо, слегка сжимая его.

— Ещё кое-что, — он наклонился чуть ближе, и его голос приобрёл несвойственную ему мягкость. — Когда я уеду, забрав твоего брата, меня не будет несколько дней, может чуть больше. Держись рядом с Келеном. Хочу вернуться и застать тебя живой и невредимой. Справишься?

И тогда он улыбнулся. Не привычной кривой усмешкой, а по-настоящему — мягко, почти нежно. Моё сердце замерло, а потом забилось вновь, наполняясь странным, тёплым светом.

— Справлюсь, — ответила я, и мои губы сами растянулись в ответную улыбку, широкую и светлую, какой не было, кажется, целую вечность.

Неожиданно он коснулся меня. Его пальцы, шероховатые и прохладные, нежно провели по моей щеке, сметая следы высохших слёз. Дыхание застряло в горле.

— Тебе очень идёт улыбка, — прошептал он, и скользнул от моих глаз к губам, задерживаясь на них на долю секунды дольше, чем следовало.

Эти простые слова произвели во мне странный, сокрушительный эффект. Низ живота пронзила сладкая, щекотящая дрожь, по спине пробежали мурашки.

— Мне пора, — словно вернувшись к прежней суровости, кратко бросил он. — Пока они там друг друга не переубивали.

Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Его рука исчезла с моей кожи, оставив после себя призрачное, обжигающее тепло. И мне до боли захотелось вернуть её обратно, снова почувствовать это пугающее и пьянящее прикосновение.

«Что со мной сегодня?» — пронеслось в голове. Странные мысли. Странные, трепетные и совершенно неуместные чувства.

Мне хотелось дать себе пощёчину, встряхнуться, вернуть хоть каплю самообладания. Вместо этого я снова вошла в дом, где атмосфера была густой от горя и отчаяния.

Мама металась из угла в угол, словно загнанный зверь. Её пальцы бессознательно поправляли край шали.

—Как именно он хочет помочь Кирену? — выпалила она, едва я переступила порог.

— Ты что, подслушивала? — вырвалось у меня от неожиданности. Я бы и сама всё ей рассказала.

— Нет! Вы слишком громко говорили, да и дверь не закрыли, — она вся дрожала. — Так кто он такой, Энни? Во что ты ввязалась? А что, если он попросит то, что ты не сможешь выполнить? Почему ты не посовещалась со мной?

Она кричала на меня, наверное, впервые в жизни. Её лицо было искажено гримасой ужаса и беспомощности. Все эти месяцы отчаяние медленно разъедало её изнутри, и теперь всё вырвалось наружу.

— Разве это имеет значение? — бросила я резко и холодно. — Кирен будет жить, мам! Меня волнует только это!

Я тяжело опустилась на стул, давая понять, что разговор окончен. У меня не было сил продолжать эту ругань.

— Ещё как имеет значение! — она почти взвизгнула. — Как ты можешь доверять ему? Он — чужой! Я не отдам ему Кирена!

Она с силой швырнула свою шаль на пол. Моё сердце сжалось от бессилия.

— Отлично, — прошипела я, снова вскакивая. — Давай упустим последнюю возможность спасти его! Он умрёт здесь, а так у нас есть хотя бы шанс. Разве не этого ты хочешь?

Мама медленно опустила руки, и на её лице остались лишь влажные следы от слёз. Она беззвучно опустилась на край дивана, её пальцы снова потянулись к одеялу, поправляя несуществующие складки.

— Мне просто страшно, — наконец устало выдохнула она.

— Мам, я доверяю ему, — сказала я уже мягче, опускаясь рядом с ней. — Если бы не он, я бы даже не смогла сюда приехать. Он действительно хочет помочь.

Она подняла на меня взгляд, и в её глазах, помимо страха, загорелся искорка чего-то ещё — пристального, материнского внимания. Словно она уловила то, чего не замечала ранее.

— Между вами... что-то есть? — тихо спросила она, вглядываясь в моё лицо, пытаясь прочесть правду раньше, чем я её произнесу.

Я замерла, не зная, что ответить. Соврать? Подарить ей иллюзию, что она доверяет сына не просто суровому командиру, а человеку, который мне дорог? Или сказать правду и погрузить её в ещё большую пучину сомнений?

Что я действительно чувствую к нему? Благодарность? Или нечто большее? Мне было страшно признаваться даже самой себе в том, что он смог не просто пройти сквозь стену моей защиты, а порвать её так стремительно, что я начала сомневаться в себе.

А я… Кто я для него? Ведь не просто новобранец из его отделения.

— Мы ещё не обсуждали... какого рода отношения нас связывают, — слова выходили тягучими и липкими, обжигая губы. — Но мы... нрав... нравимся друг другу.

Ложь. Горькая, постыдная, но такая необходимая в этот момент. Или не ложь?

— Энни, — её глаза округлились, а рука снова потянулась ко рту, но теперь с внезапной растерянностью. — Я и подумать о таком не могла. Почему ты сразу не сказала? А я ведь... я ещё и тряпкой в него запустила. — на её щеках проступил слабый румянец стыда. — Нужно было пригласить его в дом, предложить чаю.

— Не переживай, у него всё равно сейчас нет времени, — мягко отмахнулась я, пытаясь увести её мысли в другое русло. — Парни из нашего отделения как раз зачищают деревню от Бризм.

— От Бризм? — переспросила она, и в её тоне мелькнуло знакомое беспокойство.

— Да, — кивнула я, — так мы называем тех тварей, что приходят из бездны.

Я мысленно поблагодарила себя за то, что оставила автомат с командиром. Вид оружия в нашем крошечном, хрупком мире, испугал бы её ещё сильнее.

— Расскажи мне... как ты там справляешься? — её голос дрогнул. — Тебя никто не обижает?

— Нет, что ты, — улыбнулась я, и в этот раз улыбка вышла почти естественной. — У меня появились хорошие друзья. — Воспоминание о недавней ссоре с Тэйном кольнуло, как заноза, но я прогнала его прочь. — Мы всегда держимся вместе и выручаем друг друга. Всё не так страшно, как может показаться.

Мама внимательно посмотрела на меня, и в её взгляде медленно таял лёд.

—Ты всегда была открытой девочкой, — тихо сказала она, и на её губах наконец дрогнула слабая, но настоящая улыбка. — Я верила, что ты быстро найдешь верных друзей.

— На самом деле, это они нашли меня, — тихо рассмеялась я, глядя в потолок. — Тэйн вообще не оставил мне выбора. Так что за меня ты можешь не переживать. Он... они не дадут мне пропасть.

— Но ты сказала, что не вернёшься, — сказала она приглушённо, напоминая мне недавние слова.

Я закрыла глаза. Ложь давалась всё тяжелее, становясь горьким комом в горле.

—Скоро у нас серьёзный экзамен, — выдохнула я, выбирая слова с осторожностью. — Я не хочу давать тебе ложных надежд.

Но за этими словами скрывалась иная правда — та, что я, возможно, и до этого экзамена не дотяну. Хотя сегодня... сегодня я чувствовала себя иначе. Будто болезнь внутри отступила. И командир... Он ведь не стал бы просто так забирать Кира. Он пообещал, что брат будет жить. Значит, у него есть план. Должен быть. Он точно что-то знает.

Я осторожно провела ладонью по горячему, влажному лбу брата. Кожа была тонкой, как бумага, под ней пульсировала короткая, угасающая жизнь.

— Ты обязательно поправишься, — прошептала я, вкладывая в слова всю оставшуюся веру. — Я буду ждать нашей следующей встречи. Будь сильным, Кир.

Я держалась — не ради себя, ради мамы. Она стояла у окна, её пальцы теребили край занавески, бесконечно поправляя её. Мама бросала стыдливые взгляды в сторону командира, застывшего в дверном проёме.

Прощаться было невыносимо тяжело. Хуже, чем в первый раз.

— Пообещай мне, — голос мой звучал жёстко, — если что-то пойдёт не так, ты возьмёшь сбережения и уедешь. Немедленно.

— Но... — попыталась она возразить, её глаза наполнились слезами.

— Никаких «но». Пообещай.

— Обещаю...

Когда я направилась к выходу, она последовала за мной, её шаги были тихими, почти неслышными.

— Айзек Вейленд, — её голос дрогнул, когда она обратилась к нему, — прошу вас, присмотрите за моей дочерью. И... простите меня за... неподобающее поведение.

Он ответил лишь коротким, безэмоциональным кивком, уже поворачивая ключ зажигания. Рык мотора стал сигналом к отбытию и я обняла её в последний раз, чувствуя, как её худое тело дрожит.

— Береги себя, Энни, — её шёпот был едва слышен из-за рёва двигателя.

— И ты, мам. Скоро командир вернётся за Киром. Собери всё необходимое.

Сердце разрывалось на части, когда я отпускала её. Каждый шаг к байку что-то ломал внутри меня. Я перекинула ногу и устроилась позади командира.

Мы сорвались с места, и мне оставалось лишь обхватить его руками, чтобы не упасть. Тело дрожало от нахлынувших эмоций, и я прижалась к его спине.

— Энни, — его голос прозвучал сквозь шум ветра, и я, прикусив губу пытаясь заглушить эмоции, чуть приподнялась. — Я обещаю, ты ещё увидишь своего брата.

Я не нашла слов в ответ. Просто положила голову ему на плечо, доверяя ему всё — свою жизнь, судьбу семьи и то хрупкое, новое чувство, что билось под рёбрами.

За нами гудели байки десятого отделения, но мне было плевать на их осуждающие взгляды. Позволить себе эту слабость, найти опору в его силе — это было всё, чего я хотела сейчас. Мне нужно было это крепкое плечо. Мне нужен был он.

— Как всё прошло? Никто не пострадал? — спросила я, и мои губы почти коснулись его волос. Может, он услышал бы меня и так, но мне хотелось быть ближе.

Вокруг проплывали темные силуэты деревьев. Лес сгущался, поглощая скудный свет.

— Если переживаешь за своего дружка, с ним всё в порядке, — донёсся его ответ. — Он проявил себя лучше многих. Видимо, не зря приглянулся главнокомандующему.

Искренняя улыбка тронула мои губы. Он хвалил его, и почему-то эта похвала была приятна и мне. Я радовалась за Рыжика.

— Энни, — он снова обратился ко мне по имени, и в его тоне появилась серьёзность. — Я не уверен, что ты справишься с экзаменом. Там каждый будет сам за себя, а тебе не хватит сил выстоять в одиночку.

Его слова, хоть и справедливые, неприятно задели меня.

— Что вы хотите этим сказать? — переспросила я.

Мы поднимались в гору, и мне пришлось прижаться к нему ещё теснее.

— Я могу не возвращать тебя в Академию, — прозвучало неожиданно. — Скажу, что ты погибла. Оформлю несколько бумаг.

Я не сразу поняла, что он имеет ввиду.

—Но остальные видели, что я жива. Это бессмысленно.

— Они будут молчать.

— Что изменилось? — в моём голосе зазвучало недоумение. — Вы же сами просили меня держаться рядом с Келеном в ваше отсутствие. Что происходит?

Я чувствовала, что он что-то скрывает от меня.

— Не могу сказать, — уклончиво ответил он. — Просто поверь мне.

— Вы предлагаете мне вернуться домой? — с надеждой спросила я. Но воспоминание о Тэйне, о нашей ссоре, заставило меня сжаться. Мне нужно было извиниться перед ним.

— Не совсем, — покачал головой командир. — Есть одно безопасное место, где ты сможешь временно остаться.

— Я соглашусь, если вы расскажете мне, что происходит, — голос мой прозвучал твёрдо, но внутри всё сжалось от плохого предчувствия. Я заслуживала правды. Хотя бы крупицы.

Гул мотора и свист ветра стали единственным ответом. Это молчание выводило меня из себя.

— Тогда верните меня в Академию, — во мне говорила злость. — Как я могу принять вашу помощь, если вы мне не доверяете?

— Решение только за тобой, — его слова прозвучали сухо и отстранено, будто он отгородился от меня.

И тогда я отпустила его. Мои руки, которые всего минуту назад искали в нём опору, разомкнулись и ухватились за холодные ручки позади сиденья. Он вечно всё портил. Своим молчанием, своей скрытностью.

Путь мы продолжили в тишине, пока позади не раздались первые хлопки.

Я обернулась, и ужас сковал дыхание. Вслед за редкими выстрелами послышались крики — не боевые, а панические, полные боли и страха. Сердце неприятно кольнуло. Я едва удержалась, срывая с груди автомат.

— Что происходит?! — закричала я, но мой голос потонул в нарастающем хаосе.

— Остановитесь! — снова закричала я, ударяя ладонью по его спине.

Я обернулась — и сердце остановилось. Монстры вываливались из леса, как порождение самого кошмара. Их кожа была угольно-чёрной, блестящей под скудным светом, а тела — несуразными, с длинными, ломающимися в суставах конечностями. Продолговатые головы с вытянутыми, пустыми глазами и огромными ртами, полными игл. А на спинах — острые, торчащие шипы. Ситверы. Я мысленно лихорадочно перебирала лекции. Бризмы, сбивающиеся в стаи.

Парни из нашего отделения отстреливались в панике, их выстрелы были беспорядочными, неорганизованными. А тварей были десятки. Они двигались стремительно, почти сливаясь с тенями.

— Нужно убить главного! — завопила я, вкладывая в крик всю свою ярость и отчаяние. Но как его найти? Среди этой мешанины чёрных тел, в полумраке? Он должен быть крупнее, должен вести за собой!

Командир не останавливался. Я видела, как один из байков неуклюже кувыркнулся, а его седок, отброшенный на обочину, беспомощно забился на земле.

— Да остановись же ты! — снова взревела я, чувствуя, как слёзы гнева и ужаса заливают глаза.

— Сначала я спрячу тебя! — рявкнул он в ответ, его пальцы впились в руль до побеления костяшек.

— Нет! Мы должны помочь им! Я не буду прятаться! — я почти выла, хватая его за плечо. — Времени нет!

И тогда он резко, с визгом тормозов, развернул байк и заглушил мотор. Следом замерли и другие. Он спрыгнул на землю, его лицо было искажено холодной яростью.

— Стрелять по флангам! Не дать им окружить! — его команда прозвучала воинственно, заставляя новобранцев вздрогнуть и начать перезарядку.

Я спрыгнула следом, автомат тяжёлым грузом лёг в моих руках. Глаза лихорадочно выискивали в хаосе рыжую шевелюру. Где он?

Я рванула вперёд, в самую гущу этого ада — туда, где рёв монстров сливался с криками парней и треском выстрелов. Но сильная рука грубо отбросила меня назад, заставив споткнуться.

— Ты останешься здесь, — прозвучал приказ.

— Но я могу помочь! — выкрикнула я, чувствуя, как жгучая обида подступает к горлу. Он не верил в меня. Не верил, что я могу быть полезной.

— Это приказ, сто шесть! — его рык перекрыл все звуки боя. Он резко перекинул автомат и открыл шквальный огонь, его фигура на мгновение заслонила от меня весь этот кошмар.

Каждая клетка моего тела рвалась вперёд, но ноги словно вросли в землю. Я не смела нарушить его приказ.

Вместо этого я подняла свой автомат. Очень быстро поймала на прицел несколько извивающихся чёрных тел. Но я искала не их — я искала их глаза. Самое уязвимое место Ситвер. В памяти всплыли строчки из справочника, над которыми смеялся Тэйн. Теперь эта информация могла помочь нам выжить.

Пальцы сжали спуск. Отдача больно ударила в плечо. Одна из тварей дёрнулась и рухнула. И тут же ко мне подкатила волна тошноты. Кровь, что хлынула из глазницы, была не алой, а чёрной, густой и вязкой. Она не текла, а пузырилась, издавая тихое, отвратительное бульканье. Это было мерзко. Противно до глубины души.

Я стиснула зубы до хруста, заставляя себя дышать глубже, приказывая рукам не дрожать. Держаться. Нужно просто держаться.

Внезапно я заметила Рыжика. Он был отрезан от всех, один на открытом пространстве, и яростно отстреливался. Холодный ужас сковал меня: где его напарник? И в этот момент с двух сторон, словно тени, из-за деревьев выползли Ситверы. Их длинные, костлявые конечности смыкались в кольцо, а челюсти издавали сухое, мерзкое щёлканье.

Я лихорадочно обыскала взглядом периметр. Командир метался между группами новобранцев, его голос на корню рубил панику, и парни, кажется, начинали слушаться. Никто не смотрел в мою сторону.

Мой взгляд упал на оставленный в замке зажигания ключ.

Мысль родилась и превратилась в действие быстрее, чем я успела испугаться. Я вскочила на седло, рывком повернула ключ. Мотор взревел. Неумело, почти слепо, я вывернула руль и вдавила газ в пол. Байк рванул с места, подпрыгивая на кочках, и я понеслась к Келену.

Он держался. Мой бесстрашный, упрямый Рыжик. Но это была ловушка, и он, слепой, не видел этого. Он стрелял в их конечности, не понимая, что это бесполезно! Так и хотелось крикнуть ему прямо в лицо.

Выбора не было. Объехать по дуге — не успеть. Оставалось одно — проскочить между ними. Я вжалась в руль, наклонила голову, чувствуя, как острые, костлявые пальцы Ситверов проносятся в сантиметрах от моей шеи. Ветер свистел в ушах.

— Прыгай! Живо! — закричала я, подлетая к нему.

Он на мгновение застыл в ступоре, не веря своим глазам, но инстинкт выживания сработал быстрее. Он резко оттолкнулся и грузно рухнул позади меня, едва не сбросив нас обоих.

— Держись! — я снова вдавила газ, и байк, содрогаясь, рванул прочь из этого ада, унося нас подальше от щёлкающих челюстей.

– Энни, ты как... Стой, это что, байк командира? – голос Келена пробивался сквозь вой ветра и далекие выкрики. Он ворочался позади, цепляясь за мои плечи, пытаясь устроиться на сиденье позади.

– Да, – бросила я, не отрывая взгляда от темнеющего леса. В висках стучало. – Не было времени на разговоры. Пришлось одолжить.

Байк, холодный и чужой, рычал под нами, пробиваясь сквозь ядовитую пелену тумана. Мы летели, оставляя за спиной звуки выстрелов и то клейкое чувство страха, что сжимало горло.

– Спасибо, – Келен кричал почти в ухо, на адреналине. – Я уже мысленно прощался со всеми!.. Но нам же влетит от командира. Влетит по полной.

– Я возьму весь удар на себя, – выдавила я, и в животе от этих слов скрутился тугой, знакомый узел. Не страх. Предвкушение. Мгновенная картинка: его серо-зеленые глаза, суженные и холодный голос, разбирающий мои действия по кусочкам.

– Давай, останавливайся здесь. Надо добить этих тварей.

Я кивнула и вдавила тормоз так, что байк клюнул передним колесом, едва не отправив нас обоих через руль.

– Как сходила к семье? – Келен спрыгнул на подстилку из хвои, его веснушчатое лицо всё ещё было бледным. – Мне Тэйн сказал, что мы отправились в Хеллгрим из-за тебя.

Вот как. Они ещё и шушукались за моей спиной. Насколько они стали близки?

– О чем вы еще болтали с Тэйном? – я толкнула его локтем, снимая с плеча автомат. Заряженный, на предохранителе. – Не знала, что мальчишки тоже любят посплетничать.

– Ну, не злись. Сама ты ничего не рассказываешь, – он попытался улыбнуться, но получилось нервно, криво. Я заметила, как мелко дрожат его пальцы, когда он перекидывал свой автомат.

– Мой брат... – я замолчала, сжав затвор. Можно ли ему доверить чужую тайну? Имею ли я права раскрыть способность командира? Нет, точно нет. – Ему становится... лучше.

Последнее слово повисло в воздухе горькой ложью, которую я сама себе не могла простить.

– А что насчёт тебя? – Он споткнулся о корень, выросший из мертвой земли. – Ты узнала, как избранные становятся... избранными? — глупо спросил рыжик.

– Нет, – я резко кашлянула, горло саднило. – Решила отложить этот разговор на потом.

Я не смотрела на него, следя за тенями между стволами деревьев. Страх заставлял пальцы сжиматься на шершавой рукоятке автомата.

– Тем более, мне... стало лучше.

Я чувствовала, как под кожей, в самых глубинах, таится холодная тяжесть. Болезнь не ушла. Она затаилась, притихла. Давая мне временную передышку.

Мы двинулись дальше, пригнувшись, перебегая от одного ствола дерева к другому. Ветки хрустели под ногами, заставляя замирать сердце.

– Как прошла зачистка? Командир сказал, ты неплохо справился, – я бросила это через плечо, чтобы разрядить тишину, давящую на уши.

– Там были мелкие бризмы. Как же их, а, Энриды, – он фыркнул, но смех его был сухим и нервным. – Больше шума, чем вреда. Словно от стаи гусей бегал.

Ложь. Энриды были роем из зубов и когтей. Они сбивали с ног, покрывая тело, как живой, шевелящийся плащ, и с особым наслаждением выклевывали глаза, забивались в рот и разрывали плоть мелкими, жадными укусами. Их сила была не в мощи, а в числе и настырности.

– Всё равно, я рада, что ты не пострадал, – сказала я автоматически, сканируя местность.

Мы почти вышли к лесной полянке, где наше отделение отчаянно отстреливалось от Ситверов. Я быстро сосчитала силуэты парней. Все на ногах. Раненые, но живы. Но один вопрос грыз меня изнутри: Айз действительно был готов бросить их всех, чтобы укрыть меня? Без его командования отделение бы треснуло. Паника – это зараза, которая убивает быстрее любого чудовища. И хоть я презирала некоторых из этих выродков, я не желала им такой смерти. Здесь, в этом аду, наш главный враг был один. И я прикрыла бы спину даже сто второму.

– Энни, я хотел тебе кое-что рассказать, – прошипел позади меня Келен.

– Не сейчас, солнышко, – отрезала я, прицеливаясь в одну из тварей, замершую в десяти метрах. Её спина медленно вздымалась. Этот Ситвер был больше остальных, шире и выше. – Сейчас не совсем подходящее время для душевных бесед.

– Но это насчёт Тэйна, – пробурчал он, и в его голосе была виноватая настойчивость.

Я опустила автомат и уставилась на него.

– Говори, – прорычала я без злости. Неужели он не понимал, где мы?

– Командир не согласился поговорить с нами о перерождении.

Я безмолвно взмахнула руками. Какого черта?

– Тэйн решил ещё раз забраться в архив и попробовать раздобыть информацию. Но я не это хотел рассказать... – Келен замялся, его лицо исказилось гримасой вины. – В случае если там ничего нет, он предложил вырубить нашего командира и допросить его.

– Вы что, СОВСЕМ?! – рявкнула я, и голос сорвался, громче, чем следовало.

Этого было достаточно.

Ситвер, стоявший в отдалении, резко обернулся. Два угольных глазища, лишенных света, уставились прямо на нас. Мгновение – и его длинное тело, сбивая кусты, понеслось в нашу сторону с противоестественной скоростью.

Я успела лишь вскинуть автомат, поймать его на прицел и выстрелить. Пуля вошла в грудь, оставив черную дыру. Монстр даже не сбавил хода.

Я всадила в него еще несколько очередей. Пули входили в плотную плоть с приглушенным чавкающим звуком, вырывая клочья тьмы, но чудовище лишь вздрагивало, продолжая надвигаться. Его черные глазища не моргали, в них не было ничего, кроме пустоты и голода. Руки предательски дрожали, ствол выскальзывал из пальцев. Рыжик в панике стрелял рядом, но пули улетали в высохшие стволы деревьев, вздымая щепу. Адреналин бушевал в крови.

– Бежим! – крик Келена был сдавленным, полным чистого ужаса. Он рванул меня за рукав, и мы, как два последних дурака, бросились бежать.

Наши ноги двигались в один такт, а за спиной нарастал шелестящий, мерзкий скрежет конечностей. Даже раненый, он настигал, его тень уже накрывала нас с головой.

И вдруг... грохот.

Одинокий, точный выстрел.

Ситвер рухнул замертво, его голова превратилась в кровавый взрыв. Липкая, черная, отвратительно пахнущая жижа забрызгала мне спину и волосы. Запах гниющей плоти ударил в нос. Рвотный рефлекс сработал быстрее, чем мысль о спасении. Меня вывернуло, и я, судорожно хватая ртом воздух, опустилась на колени, опираясь о холодную землю.

Когда я с трудом подняла голову, позади стоял он.

Командир. Он был явно зол, я заметила как напряжены его скулы. Дымка от выстрела еще вилась у дула автомата. Но его тяжёлый взгляд был прикован даже не ко мне, а к бледному, трясущемуся Келену.

– Я передумал, – безэмоционально произнёс он, опустив автомат. – Номер Сто не годится для твоей безопасности в моë отсутствие.

Мир сплющился в узкую полосу размытого асфальта и неба, словно растворявшегося в густом, таинственном тумане. Мы мчались с бешеной скоростью — на грани, за которую не заходили даже по пути в Хеллгрим. Ветер выл в ушах, яростно обещал сорвать меня с сиденья. Я боялась пошевелиться, боялась даже вдохнуть, не то что заговорить. Пальцы, вцепившиеся в холодную ручку за спиной, постепенно немели, а каждая кочка отдавалась острой дрожью в костях. Ещё немного — и меня швырнет на мокрый асфальт.

Командир словно выстроил между нами ледяную стену после того, как спас нас с Келеном. Но сейчас, охваченная леденящим страхом, я сдалась: обхватила его торс, прижавшись щекой к прохладной кожаной куртке. Держаться за ручку означало неминуемо свалиться. Я ощутила, что его мышцы под одеждой были напряжены.

Мысль, острая и ядовитая, пробивалась сквозь оцепенение: этот внезапный прорыв... если бы нас не было рядом... Хеллгрим, мой дом, стал бы еще одним немым памятником в тумане. Ситверы здесь, на отшибе... это не случайность. Это предвестник чего-то темного, незнакомого.

Я чувствовала, как тело командира слегка расслабилось под моими руками. Или мне показалось? Рев мотора чуть спал, бешеная тряска сменилась на тягучий гул. Он точно сбавил ход. Парни позади, должно быть, отстали, их фары давно растворились в белой мгле.

И тогда впереди, я заметила как медленно поползли вверх ворота Академии. Черные, устремлённые в небо зубцы.

Когда мы наконец вползли в огромный гараж, и этот металлический монстр затих, я чуть не свалилась с байка. Ноги были ватными, в ушах стоял оглушительный звон. Что, черт возьми, это было? Неужели нельзя было просто доехать, а не устраивать гонки со смертью? Сердце колотилось в грудной клетке с такой силой, что, казалось, вот-вот разорвет ребра. Адреналин, горький и ядовитый, отступал, оставляя после себя лишь пустоту и дрожь в коленях.

Я повернулась, чтобы бросить на него взгляд, полный немого вопроса и укора. Он все еще сидел на байке, его пальцы сжимали руль.

– Ты что-то хотела сказать, номер сто шесть? – его голос прозвучал резко, почти нервно, хотя он явно пытался выглядеть беспристрастно.

Номер сто шесть.

Обращение неприятно впилось в кожу. Ранее он звал меня по имени. Теперь снова – безликий номер. От этого стало так неприятно и пусто внутри, будто меня лишили чего-то важного, чего я сама не осознавала.

Я проигнорировала его вопрос, резко развернувшись. Направляясь прочь – к складу, к душу, куда угодно, лишь бы смыть с себя эту вонь.

– Эн.

Одно слово. Без номера. И я застыла на полпути, будто вкопанна

— Я хочу, чтобы ты приняла моё предложение. — Его слова догнали меня прямо в спину. — Я всё ещё могу увести тебя.

Я обернулась и застыла. Его лицо было другим. Тени подчёркивали усталость в уголках глаз, и на его лице проявились иные эмоции — сломленность, почти отчаянность. Он выглядел побеждённым.

Медленно сложив руки на груди, я сделала несколько шагов к нему.

—Вы готовы мне всё рассказать? — тихо спросила я. — Если да — я вся во внимании.

Он покачал головой.

—Я не могу. Если бы мог, я бы обо всём рассказал. — Его рука протянулась ко мне, но я отступила на шаг, не дав ему коснуться себя.

— Тогда и я не могу, — прозвучало сухо. Я повернулась и ушла, чувствуя, как что-то внутри разрывается на части. Вся моя сущность кричала, умоляла остановиться, обернуться, прыгнуть на его байк и позволить ему увезти меня из этого ада. Желание было таким острым, что перехватывало дыхание.

Но важнее было доверие. А он, предлагая спасение, отказывался дать мне самое простое — честность. И потому я запихнула это уродливое, кричащее чувство куда подальше, в самый тёмный угол души, и пошла прочь, не оглядываясь.

Сдав оружие и расписавшись в журнале размашистым почерком, я осталась ждать Рыжика у входа в гараж. Мужчина в серой форме, смотрел на меня неодобряющим, тяжёлым взглядом, но мне было уже всё равно. Я чувствовала лишь пустоту и сладковатый привкус сожаления на губах.

Когда дверь гаража со скрипом отворилась, выпуская Рыжика, он был весь сияющий, будто вернулся не с вылазки, а с праздничного парада. Сделав пару шагов в мою сторону, он наткнулся на моё хмурое, недовольное лицо и замер в нерешительности.

— Что? — растерянно спросил он, не в силах понять причину моего гнева.

Я молча подхватила его под локоть и потащила за собой, прочь от посторонних ушей.

—Только попробуйте выкинуть нечто подобное! — прошипела я, не сбавляя шага. — Вы серьёзно думали, что у вас получится вырубить одного из «Избранных» и допросить? Вы совсем чокнутые?

— Эй, успокойся! — зашептал он, пытаясь высвободить руку. — Тэйн всё продумал! Мы бы подсыпали ему убойную дозу снотворного, никто не собирался его в лоб вырубать!

От этих слов мне стало не легче. Их наивность была поистине пугающей.

— Всё, — отрезала я, сжимая его локоть так, что он поморщился. — Прекращайте это безумие. Я не хочу, чтобы вы лезли куда не следует. Я сама поговорю с командиром. Понятно?

Рыжик, наконец, сник и согласно кивнул, его прежний энтузиазм полностью угас.

— Подожди, — он упëрся, когда мы прошли поворот к казармам. — А куда это мы?

Я обернулась и едва заметно улыбнулась, в голосе прозвучала уставшая насмешка.

—В душ. А ты будешь моим караульным

Я оставила Келена за дверью и переступила порог общей душевой. Скинув одежду, обречённо уставилась на тёмные пятна засохшей крови, въевшиеся в куртку.

Тёплые струи душа принесли лёгкое удовлетворение — чистая вода смывала чужую кровь и грязь. Выйдя из‑под воды, я взяла куртку и, не раздумывая, принялась оттирать тёмные капли — следы крови того монстра.

Застирав куртку, я вышла из душа в одном тонком топе — и тут же пожалела. Воздух казался ледяным. Я несла перед собой мокрую, тяжелую куртку, и гусиная кожа побежала по оголенным плечам.

Рыжик, прислонившийся к стене, устало обернулся на скрип двери — и тут же, смущенно, отвёл взгляд. Его движения стали нервными.

— С ума сошла, — пробормотал он, торопливо снимая свою куртку. — Заболеешь ведь.

Он накинул её мне на плечи, не глядя на меня, и тут же отвернулся, оставшись в одной чёрной майке. Ткань была тёплой и висела до самых бёдер.

— Не нужно, — слабо запротестовала я, но он уже отошёл, сделав вид, что разглядывает небо. Я сдалась, кутаясь в просторную ткань. — Спасибо. Мою пришлось застирать, она была в крови тех тварей.

Келен смущённо улыбнулся, всё ещё избегая моего взгляда.

— Кстати, мы свободны, — сообщил он, меняя тему. — На два дня. Занятий не будет.

— Серьёзно?

— Ага. Некоторые из наших сразу в лазарет отправились. Видел, как Даоса задела одна из Бризм… — от этой новости на душе не стало легче. Но одно было ясно: пока тот, кто мог стать угрозой, отлёживается в лазарете, я могу позволить себе выдохнуть. Пусть и ненадолго.

— Итак, — я заставила свой голос прозвучать легко, почти беззаботно, — какие тогда у нас планы на эти «каникулы»?

Первые выходные в этом месте. Я даже не представляла, чем здесь можно заняться, если не считать тренировок и выживания.

Келен оживился, его глаза загорелись.

—Есть одно предложение. Тэйн позвал меня... ну, нас... вечером поиграть в «Кости лжеца».

Я бы ни за что не согласилась, если бы не одно «но». Мне нужно было встретиться с Тэйном. Извиниться за свою вспыльчивость — я была неправа, сорвалась, а он, несмотря на всю свою колючесть, стал за это время по-настоящему дорог. Не хотелось терять эту странную, но прочную связь. Да и Келен, кажется, наконец-то нашёл с ним общий язык.

— Отличная идея, — согласилась я, к собственному удивлению.

— Серьёзно? — Келен удивлённо поднял брови. — Ты же всегда была против азартных игр.

Я лишь усмехнулась, поправляя на плечах его слишком большую куртку.

—Ну, не могу же я тебя одного отпускать в такое сомнительное общество. Придётся идти и присматривать за тобой.

Мы вошли в вагончик, набитый до отказа. Он стоял в западной части Академии, в глухой тени, куда не доходил свет прожекторов. Запотевшее стекло отражало лишь нашу с Келеном спину и густую темень за окном — ночь была уже глубокой, почти бездонной.

Воздух внутри был затхлым: едкий табачный дым смешивался со сладковатым запахом алкоголя. По краям, на грудах старых матрасов, сидели парни из разных отделений. Их лица были скрыты в полумраке, уставшие тени плясали на стенах. В центре, под низким потолком, сформировался импровизированный круг. Четверо игроков, склонившись над самодельным полем, бросали кости. Между ними стояла старая масляная лампа — её живое, трепещущее пламя выхватывало из тьмы скулы, сжатые челюсти, блеск глаз.

Тэйн стоял чуть поодаль, прислонившись к стене, и что-то быстро записывал в потрёпанный блокнот.

А из угла, сквозь гул голосов и стук костей, пробивалась гитара. Тихий, надрывный перебор струн. И голос — хриплый, без надежды:

Пробили скалу, и хлынула мгла,

И бездна на волю из чрева пошла.

И крика не стало,лишь шелест когтей,

В тумане рождаются сотни зверей…

От этих слов по коже побежали ледяные мурашки. Я невольно прижалась к Келену, чувствуя, как что-то сжимается внутри. В этом месте было тесно, душно и не по-себе.

Теперь наши жёны, и дети, и дом —

Лишь призрак в тумане,что стелется днём.

И нету молитв,не слышно церквей,

Лишь звон нашей стали о кости зверей…

Парень с гитарой — волосы его были собраны в небрежный хвост, а во взгляде читалось вызывающее бунтарство — пел о нашей погибшей жизни. И хоть песня была зловещей, в ней была какая-то горькая, выстраданная правда, которую нельзя было не оценить.

— В чём смысл игры? — потянув Келена за воротник и встав на носочки, прошептала ему на ухо.

Он обернулся, и в его ореховых глазах отразился огонёк лампы.

—А, тут всё просто, — так же тихо начал он. — Каждый загадывает число, в зависимости от количества игроков — это его «тень», пишет на бумажке и прячет. Потом бросает кости и объявляет вслух, какую сумму он собирался выбросить. Можно врать. Дальше — самое интересное. Если кто-то тебе не верит, он может вызвать на «тень».

— И что тогда? — прошептала я, заинтригованная.

— Тогда игрок раскрывает свою записочку. Если он врал, но его не поймали — получает три очка за блеф. Если его поймали на лжи — он теряет два очка. А если обвинили честного игрока — тот, кто вызвал, теряет два очка. В общем, игра на доверии и на умении читать людей. Побеждает тот, кто первым наберёт пятнадцать очков.

Уголки моих губ непроизвольно поползли вниз, образуя беззвучное «о». Правила оказались куда более изощренными, чем я предполагала. Ложь как стратегия. Чтение лиц. Вызовы. Я врать не умела. Вернее, умела, но только когда от этого зависела жизнь. А здесь... здесь это было просто развлечение. И я не планировала в нем участвовать.

— Тэйн вообще профи в этом, — с уважением прошептал Келен. — Сегодня он ведущий.

Я тихо фыркнула в ладонь, глядя на его благоговейное выражение лица.

Внезапно в центре круга вспыхнула ссора. Один из игроков, коренастый парень с обветренным лицом, вскочил, тыча пальцем в оппонента.

—Ты лжец! Давай, показывай свою «тень»!

Напряжение вот-вот готово было вылиться во что-то большее.

— Если хотите подраться, — раздался ледяной, режущий голос Тэйна, заставивший вздрогнуть даже меня, — пошли вон на улицу.

Я подняла на него взгляд — и он уже смотрел на меня. Его раскосые глаза, подчеркнутые резкими тенями от лампы, были полны холодного презрения.

—Кажется, я говорил, что мы не принимаем новых игроков, — издевательски бросил он. — Тем более, девчонок.

Я насупилась. Неужели он все еще дулся? Вокруг раздались одобрительные возгласы.

— Нечего здесь бабам делать, — пробасил кто-то из угла.

Ярость, острая и внезапная, подкатила к горлу. Я не думала, просто выпалила, перекрикивая гул:

—Да я вас всех уделаю! Тут-то и играть-то не с кем!

И тут же осознала, что наделала. Слова повисли в воздухе, и наступила неприятная тишина.

Уголок губ Тэйна дрогнул в едва заметной, торжествующей ухмылке. Он сделал театральный жест, указывая на пустое место в круге.

—«Не с кем», говоришь? — его голос прозвучал громко и ясно, при полной тишине. — Прошу присесть в круг. Покажи нам, на что ты способна.

Я ненавидела себя в этот миг. Ненавидела свой длинный язык, эту глупую, рефлекторную гордость, что вновь втянула меня в историю с непредсказуемым концом. Так, рыжик говорил... нужно написать число, бросить кости, а потом — самое сложное — решить: сказать правду или соврать так, чтобы в твои слова поверили. И если скажешь правду, а тебя проверят — заберёшь очки у того, кто усомнился. Вроде бы ничего сложного. Наверное.

Не подав вида, что колкие слова Тэйна меня задели, я с напускным высокомерием прошла мимо парней, развалившихся на грязных матрасах, и опустилась на свободное место в круг. Пространство между двумя незнакомцами вдруг показалось клеткой. Один из них, справа, смотрел на меня с нескрываемым, хищным интересом.

– Уверена? Может откажешься, пока не поздно – голос Тэйна прозвучал прямо у меня за спиной, низкий и предостерегающий.

– Нет, – выдавила я, глядя прямо перед собой.

– Тогда какова будет твоя ставка? – Тэйн вышел вперед, и свет лампы упал на его прищуренное лицо. – Что ты можешь предложить игре?

Внутри всё сжалось в ледяной ком. Я лихорадочно перебирала в уме свои жалкие пожитки. Куртка? Зачем она им. Ботинки? Смехотворно. У меня не было ровным счётом ничего.

– А это... обязательно должно быть что-то материальное? – прозвучал мой вопрос жалобнее, чем я хотела.

Хор грубого смеха оглушил меня. Парень напротив, чьи черты напоминали вечно голодного дикого кота, усмехнулся, оскалив зубы. В его взгляде было что-то липкое, отталкивающее.

– А мне нравится ход её мыслей, – с каким-то подтекстом произнёс он.

– Я могу... не знаю... стирать одежду выигравшему неделю. Или отдавать свои завтраки, – попыталась я предложить что-то, что могло бы иметь хоть какую-то цену в этом безумном месте.

Но смех вокруг только нарастал, превращая мои слова в жалкий лепет.

– Можешь поставить на кон одну ночь с тобой, – бросил котоподобный парень, и в вагончике на секунду воцарилась тишина.

– Вот это я понимаю ставка! Я готов повысить! – сразу же оживился парень справа, его плечо намеренно коснулось моего.

– Я тогда тоже хочу играть! – раздался чей-то голос из толпы, и по вагончику прокатился одобрительный гул.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Это было отвратительно.

– Стоп! – резко прозвучал голос Тэйна. Он шагнул в круг, его лицо исказила гримаса чистого раздражения. – Ты предлагаешь ей ТАКУЮ ставку, сам при этом поставив несколько вшивых медяков и вонючую пачку сигарет?

— Я могу повысить. Ящик вина, — бросил наглец, и от этих слов меня затошнило. Ящик вина. Мое тело только что приравняли к нескольким бутылкам дешёвого пойла.

— Нет! — мой голос сорвался на визгливый крик. — Я на такое никогда не соглашусь! Можешь даже не повышать!

Парень с усами медленно перевёл на меня тяжёлый, тёмный взгляд. В его руках был игровой стаканчик.

— Кроме этого, с неё и брать-то нечего, — наконец, произнёс он, почесав щетину. — Эта девчонка привлекает слишком много внимания и отвлекает, если быть до конца честным. Если проиграет... пусть побреется налысо. Глядишь, и на парня станет похожа. Что думаете?

Липкая пауза слегка затянулась, а потом кто-то рядышком хрипло рассмеялся:

— Давай! Обожаю бабьи слёзы.

Мерзкий, ползучий взгляд снова скользнул по моей коже, заставляя её сжаться.

— Нет, — снова воспротивился Тэйн.

Но я уже подняла на него взгляд, полный ядовитого упрёка. А о таком не подумал, когда втягивал меня в эту игру?

— Я согласна, — выдохнула я, не думая, почти не осознавая слов. Потерять волосы... это было страшно. Унизительно. Но с другой стороны, у меня был идеально ровный череп. Переживу.

Наглец фыркнул, разочарованно откинувшись на матрасе.

— Конечно, мой вариант был привлекательнее, — проворчал он. — Но так и быть. Я в игре. Ставлю две бутылки вина.

— Отлично, — голос Тэйна прозвучал холодно и четко. Он обвел взглядом круг, ненадолго задержавшись на мне. — Слушайте. Правила просты, но ошибка будет дорого стоить.

Он раздал всем пожелтевшие клочки бумаги и карандаши с почти стершимися грифелями.

— Бросок. Все одновременно кидаете по одной кости. Заявление. По кругу каждый объявляет, какую сумму он намеренно пытался выбросить. Можете врать. Можете говорить правду. Цель — чтобы вам поверили. Вызов. Если вам не верят, любой может крикнуть: «Покажи тень!» — и вы обязаны раскрыть свою записанную цель.

Он сделал паузу, чтобы это усвоилось.

— Проверка. Если вас вызвали, а ваша «тень» совпадает с заявлением — вызывающий теряет два очка. Если солгали — вы теряете два.

— Оценка броска. После всех заявлений и вызовов все смотрят, насколько ваш реальный бросок близок к заявленной цели. Попали точно — плюс два очка. Промахнулись на один или два — плюс одно очко. Всё остальное — ноль.

— Подсчёт. За блеф, в который поверили, — плюс три. За верное разоблачение лжеца — плюс два. За ошибки — штраф.

Тень от его фигуры легла на игровое поле.

— Игра идет до пятнадцати. Победитель получает всё. Проигравший... — его взгляд скользнул по моим волосам, — платит по счетам. Начинаем..

Правила запутались в голове в липкий, непроглядный клубок. Что-то про очки, про тени, про вызовы... Я не понимала. Понимала лишь одно: сейчас всё решит слепая удача. И сегодня она обязана была быть на моей стороне.

Все склонились над своими клочками бумаги. Какую цифру написать? Игроков всего три. Сумма кубиков... максмум восемнадцать и минимум три. Но писать восемнадцать — слишком очевидно. Надо что-то среднее. Пусть будет двенадцать. Да, двенадцать.

Я быстро нацарапала цифру и прикрыла стаканом, озираясь. Остальные уже закончили, их лица были лишены эмоций.

— Бросаем, — скомандовал Тэйн.

Кости зловеще застучали по дереву. На моей была четверка, у второго парня пятёрка и... у усатого еще одна четверка. Тринадцать. Чёрт, я загадала двенадцать! Ладно, не буду врать. Скажу правду, хоть одно очко заработаю.

— Я собирался выбросить сумму тринадцать, — тут же, нагло и уверенно, заявил парень напротив. Он смотрел прямо на меня. Возможно, он и правда не лжёт?

— Я загадала число двенадцать, — выпалила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Усатый, тот, что поставил свои жалкие вафли (точно такие же когда-то принёс мне Рыжик), заметно нервничал. Его пальцы постукивали по стакану.

— Я... собирался выбросить тринадцать, — пробормотал он неуверенно.

В его голосе была фальшь. Я её уловила. Это был мой шанс.

—Лжёшь! — резко бросила я, прежде чем кто-то успел опередить. — Покажи тень!

Он медленно, с ехидной ухмылкой, поднял свой стакан. На листке жирно выделялась цифра: тринадцать.

— Но ты же нервничал! Я видела! — вырвалось у меня, и я тут же почувствовала, как горит лицо. Он меня провёл. Этот жалкий подонок обвёл меня вокруг пальца.

Холодная волна стыда и ярости накатила на меня, а его торжествующий смех растворился в общем гуле. Я не только проиграла раунд, но и выставила себя полной дурой.

Когда Тэйн огласил итоги, в горле встал ком. Цифры повисли в прокуренном воздухе.

Наглец: «Тень» — четырнадцать. Почти попал — плюс одно очко. И все поверили его наглой лжи — плюс три за блеф. Итого за раунд: четыре. Его взгляд скользнул по мне, полный торжествующей гордости.

Усатый: «Тень» — тринадцать. Точное попадание — плюс два. И он сорвал с меня два очка за мой неудачный вызов. Итого: четыре. Он лишь злобно усмехнулся, потирая руки.

Я: «Тень» — двенадцать. Почти угадала — плюс один. Но ошибочный вызов — минус два. Итого: минус одно. Общий счет ушел в негатив.

Внезапно кожу головы будто обсыпали тысячами ледяных иголок. Я физически ощутила каждый волосок — их вес, их тепло. И представила, как холодный металл бритвы коснется кожи, оставляя за собой лишь гладкий, беззащитный череп. Страх, острый и унизительный, сжал горло.

Игра шла. Раунд за раундом я тонула в дыму и чужих насмешках, цепляясь за глупые правила. Один раз я смогла повторить трюк Усатого — моя тень была равна итоговой сумме костей, а он решил проверить меня. Раскрыв «тень», я сорвала аплодисменты — и два очка перешли уже мне от другого игрока.

К пятому раунду счет изменился до неузнаваемости. Удача, насмехавшаяся надо мной, вдруг повернулась лицом. Кости ложились так, как нужно, а в глазах соперников я начала ловить тень неуверенности.

Я: одиннадцать. Наглец: тринадцать. Усатый: девять.

Сердце колотилось где-то в висках. Еще один раунд. Всего один. Если повезет, я смогу выиграть. Я впилась взглядом в потрескавшиеся кости, шепча про себя единственную молитву, которую знала в этом аду: «Сегодня удача должна быть за мной».

Азарт плясал в жилах, словно электрический разряд. Я уже почти чувствовала сладкий вкус вафель на языке, почти слышала, как хрустит обожженное тесто.

Рыжик смотрел на меня из толпы, он заметно переживал. Я поймала его взгляд и растянулась в улыбке, широкой и безрассудной. Всё получится. Я заставила себя в это поверить.

Цифра пришла сама собой — число моего отделения. Десять. Я быстро нацарапала ее и прикрыла стаканом, чувствуя, как сердце колотится в такт отсчитываемым секундам.

— Бросаем, — голос Тэйна разрезал тишину.

Кости зловеще застучали, покатились и замерли. На моих — три. Чёрт. У Усатого — тоже три. И у наглеца тоже выпала тройка. Но вместо разочарования на мое лицо наползла медленная, зловещая улыбка. Я смотрела на кости так, будто они выпали именно так, как я и задумала.

Наглец буравил меня взглядом, пытаясь разгадать мой блеф. Я выдержала его взгляд.

— Загаданная мной цифра — девять, — солгала я, и голос не дрогнул, хотя внутри всё пылало и трепетало.

— Моё число — восемь, — пробурчал Усатый, явно нервничая.

— У меня тоже девять, — дерзко бросил Наглец, и тут случилось невероятное.

— Покажи тень! — рявкнул Усатый.

Мое сердце на мгновение остановилось, но он смотрел не на меня. Он смотрел на Наглеца.

Тот сжал челюсти, его надменная маска треснула. Он с грохотом поднял стакан. Под ним была цифра пятнадцать. Он проиграл. Он пытался блефовать, но его поймали.

Когда Тэйн приказал вскрыть «тени» для подсчета, я уже мысленно просуммировала всё в голове.

Я медленно подняла свой стакан. На смятом клочке бумаги чернела цифра десять.

На секунду воцарилась гробовая тишина. Они поняли. Я не просто выиграла. Я переиграла их всех, солгав о загаданном числе. За блеф мне присвоили еще три очка.

И тогда раздались хлопки. Сначала редкие, потом громче. Не аплодисменты, а скорее уважительное признание поражения.

— Победила Энни из десятого отделения! — объявил Тэйн, и в его голосе слышалась неподдельная радость. Его губы растянулись в искренней улыбке.

Я вскочила на ноги. Внутри бушевала дикая смесь ликования, триумфа и отголосков адреналина, такого едкого, что им можно было отравиться. Я выиграла.

Наглец молча протянул мне две запылённые бутылки. Этикетки на них были давно стёрты, стекло казалось чёрным.

— С волосами тебе идёт больше, — произнёс он хрипло. — Заслужила.

Когда последние партии остались позади, а Рыжик, спустив на ветер последние медяки, наконец угомонился, я набралась смелости и двинулась к дальней стене, где Тэйн, казалось, растворялся в тени вагончика. Он делал вид, что не замечает меня, и продолжал упорно смотреть в одну точку, даже когда я подошла совсем близко.

— Чего тебе? — бросил он, не глядя.

— Тэйн, прости меня за те слова. Это место, эта болезнь... они сводят меня с ума. Если ты не захочешь больше со мной говорить — я пойму, — выложила я всё, как на ладони, и посмотрела в его усталое лицо.

Но он молчал, словно и вовсе не слышал меня.

— Да ладно тебе, — тихо сказала я, — хватит дуться.

Моя рука потянулась к его плечу, но он резко отшатнулся.

— Я и не обижаюсь. Я разочарован, — произнёс он сухо, обходя меня. — Уходи, Энни.

— Ты мне очень дорог, я не хочу вот так. Да, я не хотела привыкать, не хотела подпускать близко... но поняла, что это невозможно.

Он обернулся. Его взгляд был таким тяжёлым.

— В роли кого я тебе нужен? — голос его надломился. Я переступив через свою гордость, сделала снова шаг к нему. Я понимала — если не сейчас, второго шанса может и не быть.

— Моего самого верного и хорошего друга, — искренне ответила я.

Его губы тронула грустная усмешка.

— Энни захотела — оттолкнула, Энни захотела — позвала. А я словно пёс, что бегает за тобой по пятам. Я устал. Не у одной тебя есть проблемы, и мир вокруг тебя не крутится.

Ладно. Он имел право злиться. Возможно, я и вправду вела себя как эгоистка. Поэтому я просто обняла его — осторожно, давая ему возможность отстраниться.

— Хорошо. Я понимаю. Если ты действительно этого хочешь — я уйду.

Но его рука внезапно ответила мне, притягивая крепко, почти отчаянно.

— Глупая, — выдохнул он мне в волосы, — разве я могу по-настоящему этого хотеть.

— Значит... ты простил меня? — спросила я, и в голосе прозвучала надежда, которой я уже почти лишилась.

— У тебя есть скрытый талант — на тебя невозможно злиться долго, — его слова прозвучали тихо, почти шёпотом, окрашенные лёгкой улыбкой. — Особенно когда ты так близко.

Я почувствовала, как по щекам разливается тепло, и неловко отстранилась, пытаясь вернуть себе хоть каплю самообладания.

— Наверное, уже пора расходиться, — произнесла я, глядя куда-то мимо его плеча. — Ты, наверное, устал.

Вру, конечно. Уходить не хотелось совсем. Но и навязываться ему после всего, что произошло, тоже не хватало духа.

— Ну уж нет, — Тэйн покачал головой, и в его глазах вспыхнул озорной огонёк. — Я тебя так просто не отпущу. У нас есть всё для настоящей вечеринки.

Он сделал широкий жест, будто представляя роскошный бал, а не захолустный вагончик.

— Музыка, — он указал на пыльный магнитофон с отклеенной плёнкой, который вряд ли вообще когда-либо работал. — Пара бутылок чего-то сладкого и алкогольного, — его взгляд скользнул по бутылкам, что аккуратно стояли в углу. — В моей личной заначке припрятан почти свежий сыр, между прочим, — он подмигнул. — И, наконец, приятная компания, — его голос вновь стал мягким и тёплым, когда он добавил это, глядя прямо на меня.

Эта внезапно возникшая между нами лёгкая, почти невесомая атмосфера была такой хрупкой, что я боялась пошевелиться.

— Да, я за! — звонкий голос Рыжика за спиной грубо ворвался в наше уединение.

Тэйн закатил глаза с таким драматизмом, будто это величайшая трагедия в его жизни.

— Ну конечно, — он тяжело вздохнул, с насмешливой покорностью глядя в потолок. — Именно тебя я и имел в виду, когда говорил о «приятной компании».

Когда последние новобранцы разбрелись по казармам, мы устроились прямо на полу, в уютном кругу. Тэйн, примостившись на ящике, ловко нарезал сыр и разложил его на металлической тарелке, которую отыскал в запылённом шкафу. Я же развернула бумажный пакет со своим выигрышем, и от вида золотистых вафель желудок предательски заурчал.

— А у нас есть чем открыть вино? — озадаченно спросил Тэйн, вертя в руках бутылку.

— Мы что, правда собираемся это пить? — встревожился Рыжик. — А если кто заметит?

— Расслабься, все уже спят, — Тэйн пытался продавить пробку большим пальцем, но та не поддавалась. — Никто не придёт проверять этот старый вагончик на отшибе. Тем более, ваш драгоценный командир сейчас далеко.

— Дай сюда, — поднявшись, я взяла с полки металлическую зажигалку. Пара щелчков — и ровный огонёк осветил его удивлённое лицо. — Стекло толстое, должно сработать.

Я принялась аккуратно прогревать горлышко, и скоро воздух внутри начал выталкивать пробку. Она медленно, с шипением, выползла наружу.

— Ого, откуда ты такое знаешь? — восторженно прошептал Рыжик. Тэйн смотрел на меня, приподняв бровь с нескрываемым интересом.

— Я подрабатывала в таверне, замещая маму, — объяснила я. — Там и не такое видела, но вот делать самой... не доводилось.

— Я уже говорил, что ты потрясающая? — Тэйн улыбнулся таким тёплым, открытым взглядом, что я на мгновение растерялась. Я протянула ему бутылку и принялась за вторую.

Рыжик тем временем возился с древним магнитофоном, пытаясь заставить его играть, но всё было тщетно. Аппарат был давно мёртв.

— Можно и без музыки, — Тэйн протянул мне обратно бутылку. Его пальцы слегка коснулись моих. — Сыграем в «Говори или пей».

— Нет, я не... — я попыталась отказаться, сжимая прохладное стекло. Я никогда не пробовала и, если честно, не испытывала ни малейшего желания.

— Да ладно, ты же мне должна, — он мило подмигнул. — Я хочу наконец-то увидеть маленькую Энни расслабленной и весёлой.

Я вздохнула и осторожно поднесла горлышко к губам. Запах был странным, терпким, но не отталкивающим. Сделав крошечный глоток, я поморщилась: вино оставляло на языке горьковато-древесное послевкусие.

— Фу, — фыркнула я, чувствуя, как по телу разливается непривычное тепло. — Это отвратительно.

Рыжик бережно принял из моих рук бутылку и, скривившись, сделал такой же осторожный глоток.

— Не понимаю, что с вами не так, — покачал головой Тэйн, с наслаждением потягивая вино. — Оно вполне сносное. Ну что, готовы обнажить души? — он придвинулся ко мне ближе, и его плечо коснулось моего.

— Давай попробуем, — согласилась я, и правда, идея показалась внезапно заманчивой. Так мы сможем заглянуть друг в друга глубже, чем позволяли обычные разговоры. — Но раз ты затеял — начинай первый.

— Без проблем. Я задаю вопрос, а если кто-то из вас не готов ответить — делает глоток, — он очертил правила этой простой, но интересной игры. — Энни, скажи, твоё сердце склоняется к блондинам или брюнетам?

— Эй, а как же рыжие? — тут же встрепенулся Келен, будто его лично обидели.

— Кому вообще могут нравиться рыжие? — Тэйн усмехнулся, снова поддразнивая его, но взгляд его скользнул по моему лицу. Вопрос был прозрачен — он намекал на себя и, возможно, на Айза?

— Цвет волос не имеет значения, — уклончиво ответила я, чувствуя, как по щекам разливается тепло.

— Хорошо, — он кивнул, и в его глазах мелькнула тень разочарования. — Теперь твой ход.

Я сделала несколько глотков, ощущая, как вино разливается по жилам лёгкой, золотистой дымкой, делая голову невесомой.

— Солнышко, — повернулась я к Келену, — где ты так научился ближнему бою? Сначала я думала, что с Даосом тебе просто повезло, но то, как ты дерёшься на занятиях... это заставляет задуматься.

Рыжик буквально расцвёл от моих слов, его веснушчатое лицо озарила улыбка.

— У меня много двоюродных братьев, старших, — пояснил он с гордостью. — Мне приходилось обороняться от их нападок. Как они потом объяснили — всё ради моей же пользы, чтобы в будущем я мог постоять за себя.

— Принимается, — улыбнулась я, и в душе потеплело от этой простой истории.

— Теперь я, — Келен повернулся к Тэйну, и в его глазах загорелся азарт исследователя. — Тэйн, я наслышан о первом отделении. Все вы — добровольцы. Так что же такого случилось, что ты сам пришёл сюда?

Наступила пауза. Тэйн улыбнулся, но в этой улыбке не было ни капли веселья. Он поднял бутылку и сделал несколько долгих, почти исступлённых глотков, не проронив ни слова.

— Келен, — Тэйн легко откинулся назад. — Ты выглядишь как стопроцентный девственник. Так вот мой вопрос: ты вообще хоть раз в жизни был с кем-нибудь?

Щёки Рыжика вспыхнули так ярко, что почти слились с медным оттенком его волос.

— Что за дурацкие вопросы! — выпалил он, отводя взгляд. — Конечно, был!

— И кто эта несчастная? — Тэйн поднял бровь, наслаждаясь смущением друга.

— Это уже второй вопрос подряд! — запротестовал Келен, всё больше краснея.

— Потому что ты врешь, — Тэйн мягко рассмеялся, но в его смехе не было злобы. — Я готов поклясться, что ты и женского тела-то близко не видел.

— Да хватит тебе, — встряла я, не в силах смотреть на мучения Рыжика. — Это единственное, что тебя интересует? Какие-то приземлённые вопросы. Неужели нет ничего важнее?

Я взяла с тарелки кусочек сыра, который, к моему удивлению, оказался на удивление свежим и аппетитным. Ломтик таял на языке, нежный и сливочный.

— Энни, — тихо начал Рыжик, глядя на меня с любопытством, — как ты вообще уговорила командира поехать в твою деревню?

— Я просто... попросила, — честно ответила я, пожимая плечами. — И он согласился. Ничего не потребовав взамен.

— И это ведь нисколечки не подозрительно. — Тэйн бросил это замечание скорее себе под нос, но мы оба его услышали.

— Что ты имеешь в виду? — тут же встрепенулся Келен.

Я устало вздохнула и сделала ещё один глоток из бутылки. От вина в голове звенела лёгкая, счастливая дымка. Мне вдруг показалось, что в этом старом вагончике стало уютнее и теплее, чем где бы то ни было. Я невольно облокотилась на Тэйна, чувствуя, как расслабляются мышцы.

— Да он просто по ней сохнет, — Тэйн фыркнул, обращаясь к Келену. — Ты что, слепой?

— Нет, — я покачала головой, и слова полились сами, будто кто-то развязал мне язык. — Он сказал, что делает это из жалости. Потому что я жалкая.

Тэйн рассмеялся.

— Ты, я смотрю, совершенно не разбираешься в таких вещах, да? — он повернулся ко мне, и его тёмные глаза смотрели прямо в душу.

Я почувствовала, как по щекам разливается румянец.

—Да как-то... не было возможности, — призналась я, опуская взгляд.

Температура в вагончике поднималась с каждой минутой — и дело было не только в спёртом воздухе. Полупустая бутылка вина сделала своё дело: мы расслабились, разговоры потекли свободнее, а на смену напряжённым паузам пришли взрывы хохота.

— Я и подумать не мог, что ветка подо мной сломается! — Рыжик, размахивая руками, пытался продемонстрировать свою неудачную миссию. Его глаза блестели, а щёки пылали. — И именно в тот момент, когда они шептались о чём-то важном! Нужно было видеть лицо той девчонки... В общем, шпион из меня никакой. Так я и не помог другу выяснить, о чём она болтала с тем парнем.

Он расхохотался — заразительно, от всей души. Я тоже не удержалась: невозможно было представить этого милого парня, затаившегося на дереве в тщетной попытке подслушать чужие секреты.

— Ладно, твоя история хотя бы безобидная, — перехватил инициативу Тэйн, с особой важностью поднимая палец. — А у меня был настоящий провал. Как-то раз мама решила познакомить меня с дочерью одного очень влиятельного дядьки из нашего города. Я, само собой, напрочь забыл об этой встрече.

Он сделал драматическую паузу, наслаждаясь нашим вниманием.

— И вот они сидят в столовой, мило беседуют с мамой, пьют чай с печеньем... А я в этот момент как раз провожал из своей комнаты одну... э-э-э... подругу. В самом что ни на есть... неприглядном виде. Представьте картину: я, в одном нижнем белье и с растрёпанными волосами, веду её через гостиную — и натыкаюсь на полный зал гостей, включая ту самую девушку и её папу-генерала.

Мы завизжали от смеха. Тэйн, смущённо потирая затылок, описывал выражение лица своей матери, что я чуть не поперхнулась.

— Чем всё закончилось? — выдавила я наконец, вытирая слёзы.

— Отец той девушки тут же увёл свою ненаглядную дочурку, наградив меня таким взглядом, будто я был самым отпетым негодяем во всём городе, — Тэйн откинул голову со смехом, и в его голосе плескалась беззаботная весёлость. — Мама потом три дня со мной не разговаривала. Зато наконец оставила эту навязчивую идею о женитьбе, решив, что я ещё, как она выразилась, «морально не созрел для семейного очага».

Тэйн протянул мне бутылку, но мир вокруг уже плыл, а пол будто наклонялся то в одну, то в другую сторону. Я покачала головой, понимая, что с меня хватит.

— А ты, Энни, расскажи что-нибудь о себе, — его рука легла поверх моей, тёплая и тяжёлая. Ладонь мягко сжала мои пальцы, и от этого жеста стало одновременно и тепло, и неловко.

— Ну... — я потупила взгляд, чувствуя, как внутри всё сжимается в комок. — У меня нет таких смешных историй, как у вас.

Я сделала паузу, глотая воздух.

— Мой отец рано умер, и я почти всё время пропадала на разных работах, чтобы помогать маме. Но иногда... — голос дрогнул, выдав тоску, которую я обычно прятала глубоко внутри, — иногда я выбиралась на окраину деревни. Там был маленький ручей. Вода в нём была такой чистой, что в ней отражалось небо. Хоть теперь его и покрывал туман... но тогда я очень любила это место.

Я замолчала, снова ощущая на языке вкус горьковатой ностальгии. Это было так давно, будто в другой жизни.

Мы пробирались по тёмному коридору, давясь сдержанным смехом. Тэйн, наклонившись над замком, возился со скрепкой, но дверь в архив не поддавалась.

— Да тише вы, идиоты! — прошипел он, но по его плечу я чувствовала, что он сам едва сдерживает хохот.

В конце концов, мы с Рыжиком просто сняли дверь с петель — с таким грохотом, что нам показалось, что на нас сейчас обрушится потолок.

— Дверь прикрой, — бросила я Келену, едва удерживая в руках старую масляную лампу, свет от которой плясал по стенам.

Рыжик с умным видом осмотрел дверь, лежащую на полу, деловито поднял её и... просто прислонил к проёму. От такой "конспирации" я прыснула со смеху, чуть не выронив лампу.

— Так, мне срочно нужно кое-что найти, — прошептала я, направляясь ко второму ряду стеллажей.

Тэйн тут же увязался за мной, переваливаясь, как медведь, и закинул руку мне на плечо.

— Что ищем, авантюристка? — прошептал он прямо в ухо.

В голове крутилась мысль: они мои самые близкие друзья, им можно доверять.

— Что-нибудь о проекте «Серафим», — честно выдохнула я.

Тэйн замер, будто наткнулся на невидимую стену. Его рука с моих плеч внезапно исчезла.

— Зачем тебе о нём знать? — его голос прозвучал неожиданно серьёзно, почти строго.

— В прошлый раз я нашла здесь документ с именем моего отца... он был кандидатом в этом проекте, — выпалила я, не думая. — Ты что-то знаешь о нём?

Я взглянула на него с подозрением. Тэйн отвернулся, разглядывая паутину в углу.

— Нет, ничего, — сухо бросил он через плечо.

Мы продолжили обыскивать архив с удвоенной энергией. Бумаги летели во все стороны, оседая на пол белыми хлопьями. Рыжик, тем временем, устроился за столом, подперев голову рукой, и с умным видом изучал какую-то папку.

— Вообще ничего подобного тут нет, — зевнул он, перелистывая страницу. — Сплошные отчёты за прошлый год. Очень захватывающе, я уже на третьей странице.

Паника, острая и липкая, подступала к горлу. Я должна была найти хоть что-то, какую-то зацепку. Если не сейчас — в этом пьяном состоянии — то, возможно, правда навсегда останется погребённой под слоями официальных отчётов и лжи.

Внезапный, оглушительный храп разорвал тишину архива.

Я обернулась и не могла сдержать улыбки: Рыжик, уткнувшись носом в пожелтевшие листы, безмятежно спал, его спина мерно поднималась и опускалась.

С тихим вздохом я снова погрузилась в хаос бумаг. И тут — я ощутила тепло. Чужое присутствие. Руки легли на стеллажи по обе стороны от меня, мягко заключив меня в пространстве между полками и телом. Я резко развернулась, спиной упершись в стеллаж, и оказалась в ловушке его взгляда.

— Ты что делаешь? — прошептала я, больше удивлённая, чем испуганная.

Его глаза были тёмными, почти стеклянными.

— Сам не знаю, — тихо, с какой-то обречённой искренностью, ответил он.

Он склонился ниже, и его лоб мягко уперся в мой. Я инстинктивно попыталась отстраниться, но холодное дерево стеллажа позади не оставляло пути к отступлению. Его близость была одновременно пугающей и будоражащей.

— Мне просто это нужно, — его шёпот был горячим у моей щеки. — Я ничего тебе не сделаю.

— Тэйн, перестань, — голос дрогнул, выдав страх, который я пыталась подавить. — Ты правда меня пугаешь.

Я уперлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но он был непоколебим, как стена. Всё это было неправильно.

— Прости, — он бессвязно бормотал, его дыхание сплеталось с моим. — Я просто хочу оставить хоть одно хорошее воспоминание об этом месте... прежде чем я... В общем, скоро меня здесь не будет. Кое-что случилось. И я хочу рассказать тебе, честно. Но это... это может быть опасно.

Его слова, полные скрытой угрозы, сжимали мне сердце. Он наклонился еще ниже, его губы оказались в сантиметре от моих.

— Ты можешь мне позволить... всего один раз.

— Тэйн, о чём ты? — я пыталась достучаться до него, до того парня, что смеялся с нами всего час назад. — Что случилось? Расскажи мне. Я не стану болтать, ты же знаешь.

Но он лишь покачал головой, и в его глазах читалась безысходность.

— Всё это уже не важно, маленькая. Разреши мне поцеловать тебя... мне это нужно.

Его голос, полный неизбывной тоски, растаял в пространстве между нами. И прежде чем я успела найти слова для отказа, его губы накрыли мои. Это был мягкий, почти нежный поцелуй, полный какой-то прощальной грусти. А его руки — одна на талии, другая на шее — мягко притянули меня ближе, замыкая меня в этом горько-сладком моменте, полном вопросов без ответов.

И я позволила ему — потому что поцелуй не был ужасным. В нём не было ни агрессии, ни требования. Его губы были мягкими и удивительно нежными. Язык осторожно коснулся моего.

Но когда его пальцы потянули вниз язычок на моей куртке, страх пронзил тепло. Я схватила его за запястье, резко повернув голову и разорвав поцелуй.

— Перестань, — выдохнула я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Что на тебя нашло? Тэйн, если я действительно тебе дорога, не делай так. Не держи меня в неведении.

Мои пальцы сжимали его руку, а другая ладонь мягко легла на его щеку, заставляя его встретиться с моим взглядом. Я умоляла без слов — доверься мне.

— Я просто... хотел узнать больше об Избранных, — прошептал он, и в его глазах плескалась настоящая мука.

— Тогда расскажи мне. Всё.

Он закрыл глаза на мгновение, будто собираясь с силами.

—Когда ты заболела... я не находил себе места. Мне ещё раньше, когда я только поступил сюда добровольцем, предлагали вступить в один... проект. Секретный. Я тогда испугался и отказался. Но увидев тебя такой... я решил, что это шанс. Шанс узнать, что они знают о тумане. Может быть, найти способ тебе помочь.

От его слов кровь застыла в жилах.

—Ты с ума сошёл, Тэйн! — голос сорвался на шёпот, полный ужаса. — Во что ты ввязался?!

— Они создают нечто большее, чем те, кто смог просто переродиться благодаря туману! — его слова полились быстро, с отчаянной надеждой оправдаться. — И я кое-что всё же узнал, но... всё это бесполезно! Я не могу помочь тебе!

— Тэйн...

— Подожди, дай мне договорить! — он умоляюще сжал мою руку. — Туман... он влияет не на всех. Только на тех, в чьих жилах есть капля крови древнего народа Бездны. Звучит как бред, я знаю. Но это значит, что такие, как ты... вы не просто люди. Вы полукровки. Вы можете измениться, выжить, но для этого нужно нечто большее, чем просто желание жить. — Он замолчал, и в его глазах отразился леденящий душу ужас. — В вас должна пробудиться тьма.

— Народа Бездны? Тьма? — мои губы едва шевельнулись, выдавая шёпот, полный недоверия. — О чём ты вообще говоришь?

Всё это звучало как бредовая сказка, призванная запугать детей. Но в его глазах не было ни капли лжи.

— Да, — прошипел он, и его пальцы впились в мои плечи, будто он пытался вбить в меня эту истину. — Я сам был в шоке. Нам об этом не рассказывают. Это знание смертельно. Всех монстров, что мы видели... их создают высшие из Бездны. Их народ когда-то был заточён там нами, обычными людьми. Я не знаю, как это произошло и как у наших предков хватило на это сил... но теперь они вырвались. И они хотят вернуть себе землю под ногами. Вернуть свою власть. И если у них получится... — его голос сорвался, — все мы просто перестанем существовать.

От этих слов по коже поползли ледяные мурашки. Вся наша война, вся борьба, все жертвы — всё это было не просто сражением с монстрами. Это была битва на уничтожение, между двумя разумными мирами.

— Откуда ты это знаешь? — выдохнула я, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Почему нас держат в неведении? Почему нам говорят, что мы воюем с безмозглыми чудовищами, а не с... целым народом?

Тэйн горько усмехнулся.

— После того как я подписал все их документы о неразглашении, меня... ввели в курс дела. Ты же понимаешь, что оттуда нет обратного пути? Теперь я знаю слишком много. И либо я стану для них ценным инструментом, либо... — он не договорил.

Я обхватила его руками, чувствуя, как внутри поднимается буря из страха, ярости и щемящей жалости.

— Тэйн, зачем? — мой голос сорвался, пропитанный горечью. — Есть хоть малейший шанс отказаться? Вырваться из этого?

— Нет, — он словно не хотел произносить следующие слова. — Мне уже ввели первую вакцину. Я чувствую, как что-то... пробуждается в моих венах. Пульсирует. Это уже часть меня. Я не мог поступить иначе. Мне нужно было знать. И если цена — моя человечность... что ж, пусть будет так.

Я ударила его в грудь. Не сильно, но от всего сердца, от всей накопленной боли и бессилия.

— Вакцину? — прошипела я, и голос мой задрожал от ярости. — Они таким образом превращают вас в живых машин? Это чудовищно!

Рыжик зашевелился на стуле, и мы оба замерли, уставившись на его спящую фигуру.

— Ему знать нельзя, — Тэйн снова прошептал, прижимаясь лбом к моей коже. — Я вообще не знаю, зачем рассказал тебе. Я не хотел, чтобы ты переживала. Хотя... — он горько усмехнулся, — нет, я снова вру. Я чертовски хочу этого. Чтобы ты ждала моего возвращения. Чтобы ты... удерживала меня от этой тьмы. Я так запутался, маленькая. Я безнадёжен.

— Тогда просто... каждый раз, когда эта тьма будет подступать, — я сжала его плечи, впиваясь в него пальцами, пытаясь вложить в прикосновение всю свою силу, — помни обо мне.

— Я и так всегда помню о тебе, — его голос прозвучал устало и с надрывом. — Ты как навязчивая песня, которую невозможно выбросить из головы. Я даже был рад, чёрт возьми, что ты сама меня оттолкнула тогда. Мне было бы... проще уйти.— он сделал небольшую паузу, прежде чем решиться продолжить. — Когда я впервые увидел тебя... я не мог отвести взгляд. — он говорил, не глядя на меня, уткнувшись лбом в мое плечо, будто прячась от возможного ответа. — Просто... с первого взгляда. Я влюблён в тебя, Энни. С самого начала.

Моё сердце сжалось, став крошечным, тяжёлым камешком на дне груди. От этих слов, таких же искренних, как и всё, что он когда-либо делал, стало невыносимо горько и больно.

— Тэйн... — его имя сорвалось с моих губ шёпотом, полным нежности и сожаления. Слёзы, предательски горячие, выступили на глазах, застилая призрачные очертания стеллажей.

— Я знаю, — он перебил меня, и в его голосе не было ни злости, ни упрёка, лишь спокойное, усталое принятие. — Я знаю, что ты ко мне ничего не чувствуешь. Знаю, маленькая. Не говори ничего. Просто... знаю.

В этот момент Келен на стуле снова заворочался. Он приподнял голову, его рыжие волосы торчали во все стороны, а глаза были красными и сонными. Он уставился на нас, медленно моргая, пытаясь сообразить, где он и что происходит.

— Где мы? — только и спросил он хриплым от сна голосом.

Мы с Тэйном встретились взглядами — в его глазах была та же грусть, что и в моих, — и тихо, печально рассмеялись.

Я проснулась не от звона будильника, а от давящей тяжести на сердце. Сегодня не было ни командира, ни занятий — лишь гнетущая тишина и свобода.

Рыжик храпел, уткнувшись лицом в подушку, его спина безмятежно поднималась и опускалась. Я осторожно уселась на край его кровати, чувствуя, как одиночество сжимает горло.

В этот момент Сто девятый, напротив, с ненавистью впиваясь в меня взглядом, натягивал берцы. Его движения были какими-то дерганными.

— Где же твой защитник, ущербная? — прошипел он, пытаясь задеть меня.

Я промолчала, уставившись в пол. Слова были бесполезны. Они лишь подливали масла в огонь его злобы.

— Молчишь, — он фыркнул и поднялся. — Думаешь, это спасёт тебя? Ходи и оглядывайся.

Он сделал несколько шагов к кровати Келена. Сердце ёкнуло. Я инстинктивно схватилась за плечо Рыжика, пытаясь разбудить его, встряхнуть. Но он лишь глубже уткнулся в подушку, что-то бормоча во сне.

Проходя мимо, Сто девятый резко толкнул меня ладонью в лоб. Удар был не сильным, но унизительным.

— Фу, — он с отвращением посмотрел на свою ладонь, будто коснулся чего-то грязного. — Кажется, руку замарал.

Он вытер её о свою куртку и бросив последний ненавидящий взгляд, вышел из казармы вместе со Сто вторым.

— Ублюдки, — прошипела я в пустоту, сжимая кулаки. Тяжесть в груди сменилась холодом. Проблемы сыпались одна за другой и я не вообще не видела хоть один маленький просвет.

То, что вчера рассказал Тэйн, пугало. Всё, во что мы верили, всё, за что сражались, оказалось ложью. Тонкой стеной, скрывающей пропасть. Если мы едва справляемся с созданными монстрами этого народа, то как можем надеяться победить их самих?

А признание Тайна... оно навсегда изменило наши с ним отношения. Тэйн был мне дорог. Искренне дорог. Но как друг. Да, он притягателен своей дерзостью, временами раздражает, временами заставляет смеяться... но сейчас, когда мир трещал по швам, мысль о чём-то большем казалась непозволительной роскошью. Да и что я вообще знала о любви? Я никогда не чувствовала ничего подобного. Как она должна ощущаться? Горячим вихрем в груди или тихим, домашним уютом? Это была ещё одна загадка в мире, полном смертельных тайн, и разгадывать её у меня не было ни сил, ни желания.

— Энни, ох, чёрт... — на кровати заворочался Келен. Его голос был хриплым, пробивающимся сквозь вату похмелья. — Почему моя голова такая тяжёлая?..

Он закрыл лицо ладонями, словно пытаясь спрятаться от утра. В его беспомощности была капля горькой невинности.

— Кажется, ты вчера выпил больше нас с Тэйном, — дразняще протянула я, с лёгкой усмешкой глядя на его мучения. — А жадность, солнышко, никогда к хорошему не приводит. Сейчас схожу за водичкой, лежи.

— Хм... ты просто чудо, — прошептал он, снова уткнувшись в подушку, словно даже его собственный шёпот был для него невыносимо громким.

Захватив с тумбочки пустую бутылку, я вышла на улицу. Комок в горле мешал глотать, а по телу пробегали мурашки, сменяясь липким жаром. Я убеждала себя, что это просто похмелье, последствия вчерашнего безумия. Только похмелье. Не болезнь.

Столовая была заполнена до отказа. Гул голосов, лязг посуды — всё это давило на виски. Подойдя к раздаче, я поймала взгляд полной женщины в белом чепчике.

— А где твой милый рыжий друг? — просияла она, поправляя выбившуюся прядь. — Я ему двойную порцию сухариков припасла!

— Он... неважно себя чувствует, — сделала я жалостливое лицо. — Даже с кровати встать не может. Можно мне воды для него?

— Ох, бедняжка! Сейчас, милая, соберу ему гостинец, пусть поправляется! — Она скрылась за стойкой, и вскоре протянула мне небольшой кулёк с сухариками и парой заветных конфет. Я подала ей бутылку, и она наполнила её чистой, прохладной водой.

— Спасибо вам, — пробормотала я с искренней благодарностью.

Повернувшись, я уже сделала несколько шагов к выходу, чувствуя слабый прилив надежды. Но внезапно нога зацепилась за что-то, и я с размаху рухнула на грубые половицы. Воздух вырвался из лёгких. Подняв голову, я увидела над собой ухмыляющееся лицо Сто девятого.

— Ой, — произнес он, — под ноги надо смотреть, ущербная.

— Придурок, — выдохнула я себе под нос, с трудом поднимаясь и хватая кулёк с пола.

Но едва я выпрямилась, как в спину мне врезался мощный толчок. Чьи-то сильные руки швырнули меня вперёд. Я снова полетела, больно приземлившись на колени.

Надо мной навис сто девятый.

— Что ты сказала? — голос Сто девятого прозвучал прямо надо мной, низкий и насыщенный обещанием боли.

Я ловко подскочила на ноги, чувствуя, как каждый мускул напряжён до предела. В столовой воцарилась тишина, все взгляды были прикованы к нам. Боковым зрением я заметила, как Единичка поднимается из-за стола и намерения его были ясны без слов.

Поэтому я опередила его.

Резкий, точный удар пришёлся между ног Сто девятого. Его широкое лицо исказила гримаса немой агонии, кожа приобрела багровый оттенок. Он медленно выдохнул сквозь плотно сжатые губы.

Но боль — лишь временная помеха. Выпрямившись, он снова двинулся на меня, глаза налились кровью.

— Ах ты, тварь... — прошипел он, но в его голосе, сквозь ярость, неожиданно прорвался страх.

Он смотрел не на меня. Он смотрел поверх меня.

— Ты что-то сказал? — иронично спросил голос позади меня. И мне уже не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кому он принадлежит. Волна абсолютного, почти неестественного спокойствия накрыла меня с головой.

Я заметила ещё одну деталь: из-за стола поднялся не только Единичка. Парень, что сидел недалеко от Тэйна, тоже встал.

— Пойдём, я провожу тебя, — Тэйн обхватил моё плечо твёрдой рукой, и мы развернулись к выходу, повернувшись спиной к оцепеневшему залу.

— Подождите, — чей-то голос, низкий и лишённый интонаций, остановил нас.

Тэйн обернулся через плечо с видом скучающего раздражения.

— Чего тебе, Эрин? — он бросил это в сторону высокого парня с бледной, почти прозрачной кожей и короткими белыми волосами, торчащими ёжиком.

— Где вы вчера были? — тот спросил без предисловий, его серые глаза скользнули по мне.

— Тебе-то какое дело? — Тэйн насупился, и его пальцы невольно сжали моё плечо.

Эрин тем временем поравнялся с нами, идя с другой стороны. Его присутствие было каким-то подавляющим.

— Меня попросили присмотреть за одной проблемной дамой, — произнёс он, и его взгляд снова упал на меня. Командир. Мысль пронзила сознание. Значит, Айзек действительно попросил кого-то присматривать за мной.

— Не интересует, — Тэйн прибавил шаг, его голос прозвучал дерзко и вызывающе. — Без тебя с этим прекрасно справляемся.

— Мне всё равно, что тебя интересует. Мне приказали не спускать с неё глаз, — его голос, ровный и металлический, выдавал скрытое раздражение. — Так я и поступлю.

— Ну что ж, тогда смотри. Но издалека, — Тэйн бросил это через плечо, решительно направляя меня к казарме.

Но Эрин не отставал. Я всё ещё слышала позади его шаги.

— И что он так прилип? Энни, мне скоро действительно придётся отбивать тебя от всех, кто бегает за тобой по пятам, — попытался пошутить Тэйн, но в его шутке сквозила напряжённость.

Мы вошли в казарму. Запах здесь резко контрастировал с утренней прохладой. Рыжик по-прежнему лежал, уткнувшись лицом в подушку, его спина медленно поднималась и опускалась.

— Ох, ну и видок у тебя, дружище, — Тэйн с притворной бодростью шлёпнул его по спине, отчего Келен слабо застонал.

Я тем временем осторожно положила кулёк с сухариками и конфетами на его тумбочку, а бутылку воды бросила на койку рядом с Келеном.

В этот момент дверь снова скрипнула. Я обернулась. На пороге, неподвижный и безмолвный, стоял Эрин, скрестив руки на груди. Его бледное лицо было бесстрастным.

Тэйн резко развернулся, чтобы что-то сказать, его губы уже сложились в язвительную ухмылку, но я мягко подняла ладонь, останавливая его.

— Я сама, — чётко произнесла я.

Я медленно приблизилась к парню. В нём была странная, неуловимая схожесть с командиром — не в чертах лица, а в неестественной бледности кожи и волос. Он слегка склонил голову, когда я остановилась перед ним, выражая лёгкое любопытство к моей персоне.

— Тебе не обязательно это делать, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал мягко, хотя внутри всё сжималось от напряжения. — Как видишь, со мной всё в порядке.

Он молчал. Так дело не пойдёт.

— Ты можешь идти, — произнесла я твёрже, бессознательно копируя его позу — скрестив руки на груди. — Мне не нужен надзиратель.

— Я здесь не только для твоей безопасности, — его голос был лишён всяких эмоций. — Но и для того, чтобы ты не наделала глупостей. Как, например, ночью в архиве.

Щёки мгновенно вспыхнули от жгучего стыда и ярости. Он знал. Но как?

— Откуда ты... — я прошипела, чувствуя, как предательский румянец заливает лицо.

Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.

— Я не знал точно, кто это был, — он хмыкнул, и в этом звуке сквозила лёгкая издёвка. — Но теперь знаю.

Пять дней. Айзек отсутствовал уже целых пять дней, и с каждым из них внутри нарастала тревога. Что-то шло не так. Я ощущала это горьким привкусом страха на языке. Но помимо страха, в груди поселилась иная, иррациональная тоска. Что-то глупое, не поддающееся логике, отчаянно жаждало снова увидеть его резкий профиль, услышать холодный, привычный голос, получить вести о брате... и просто ощутить на себе его тяжёлый взгляд. Это желание было необъяснимым.

Кроме того ко мне вернулись приступы кашля. Пока ещё не сбивающие с ног, но уже настойчивые, с металлическим привкусом в глубине горла. Мне не нужно было быть врачом, чтобы понимать — становится хуже.

А вокруг царила суета. С самого утра Академия гудела. Командиры гоняли отделения с удвоенной силой, не давая никому и секунды на передышку. Я боялась, что произошёл новый прорыв. И после того, что рассказал мне Тэйн, любой прорыв мог оказаться для всех нас последним. Если тот народ из Бездны пойдет на нас всерьёз... мы просто не устоим.

Но больше всего меня пугала судьба Тэйна. И чувство вины. Острое, грызущее. Я ощущала себя его должницей. А тот поцелуй в архиве... он был ошибкой. Я не была готова. И надеялась, что он оставит эти попытки, что мы в конечном итоге сможем вернуться к старой дружбе.

— Сто шесть, приступить к стрельбе! — рявкнул мужчина, заменявший Айзека. Голос его был грубым, но лишённым той ядовитой ненависти, что исходила от других. Он просто делал свою работу, это можно было вытерпеть.

Но сегодня я не могла сосредоточиться. Что-то жгучее и беспокойное разливалось по венам, сбивая дыхание и ритм. Внутри зияла пустота, требовавшая заполнения, но чем — я не понимала. Это было смутное, навязчивое желание, сводившее с ума своей неопределённостью. К моим обычным симптомам добавилась жажда, которую я никак не могла утолить. Она исходила откуда-то глубо изнутри.

Мысли упрямо возвращались к Айзу. К его образу, вторгавшемуся даже в мои сны. Я пыталась отогнать навязчивые картинки: широкая грудь, рельефный пресс, по которому стекали капли воды, чувственные губы... Мне было противно от самой себя. Я закусила губу до боли, стараясь выровнять дыхание и поймать прицел.

Но пули ложились мимо цели, будто насмехаясь над моими усилиями. Каждая промазанная мишень вызывала во рту привкус горечи и собственной несостоятельности.

Новый командир тяжело вздохнул, подходя ближе. Его лицо излучало полное разочарования.

— И что ты собираешься делать на экзамене? — нервно цокнул он языком.

Я отвела глаза, стараясь не думать об этом. До экзамена ещё три недели. Целая вечность. Есть время, чтобы собраться.

Руки бессильно сжались на шершавом прикладе. Я хотела доказать, что могу, что я не просто хрупкая девчонка, случайно затесавшаяся в этот ад. Но всё было тщетно. Если в рукопашном бою от меня не было толку, то стрельба и теория всегда были моим козырем. И вот теперь я теряла и его.

Внезапно мир изменился.

Небо, вечно затянутое грязной пеленой, вспыхнуло ядовито-вишнёвым цветом. Это была сама ткань реальности, пропитывающаяся багровым сиянием, окрашивая и туман в зловещие вишнëвые тона. Казалось, мы погрузились в розовую, удушливую вату, наполненную статичным электричеством. Воздух затрепетал, загудел низкой, нарастающей нотой, от которой заложило уши.

Все замерли, уставившись вверх в немом оцепенении.

— ЛОЖИСЬ!

Голос командира, сорванный на крик, прорезал гул. Мы, не раздумывая, рухнули на холодную, влажную землю. Кто-то из отделения дико закричал:

— Что это за хрень?!

Я прикрыла голову руками, вжимаясь в грунт. То, что произошло дальше, было не похоже на удар.

Это было даже не взрывом, а искажением самого пространства.

Багровое небо словно разверзлось, но не излилось огнём. На нас обрушилась сама суть дикой, чужеродной магии. Воздух не содрогнулся — он заскрипел. Пронзительный, высокий звук, словно гигантское стекло трещит под невыносимым давлением, умноженный в тысячу раз. Мир поплыл. Края плаца, казарм, деревьев — всё исказилось, поплыло, стало плавным и нереальным, как в дурном сне.

Я вжалась в землю, зажав уши ладонями в тщетной попытке заглушить этот всепроникающий ужас. Кажется, я кричала. Или мой рот просто беззвучно открывался в немой гримасе — я не слышала себя, слышала только этот скрежет, входящий прямо в мозг.

А потом наступила тишина. Не отсутствие звука, а нечто большее — глухая, давящая пустота, будто сам мир затаил дыхание перед гибелью. И в этой тишине я почувствовали её — леденящую пустоту, которая пожирала не плоть, а саму жизнь, саму реальность. Я подняла голову, пытаясь осмотреться сквозь пелену слёз и боли. У нескольких парней из моего отделения из носа струилась алая кровь. Кто-то рыдал, сломленный этим ужасом.

— Энни! Энни! Как ты?! — голос Келена пробился сквозь звон в ушах,словно из-под толстой воды. Я повернула к нему голову.

—Жива, — прохрипела я и поняла, что сорвала голос. Значит, всё-таки кричала.

— Поднимайтесь все, в укрытие! Быстрее! — приказ командира прозвучал твёрдо.

Мы, пошатываясь, поднимались на ноги, и вразнобой, толкаясь, понеслись к тяжёлым дверям, ведущим в лабиринт подземных помещений, что простирались прямо под Академией.

В ушах стоял оглушительный писк, заглушающий всё вокруг. Я боялась, что больше никогда не смогу слышать нормально. Рядом, запыхавшись, бежал Рыжик. Его лицо было искажено чистой паникой, а в глазах плескался настоящий ужас.

— Что произошло? Я ничего не понимаю! — он говорил быстро и сбивчиво.

— Если бы я знала... — выдавила я хрипло.

Но внутри я догадывалась. Тот рассказ Тэйна... Неужели народ Бездны перестал прятаться за своими тварями? Неужели они решили продемонстрировать свою истинную силу — силу, способную разорвать нас всех на маленькие кусочки? С самого утра в груди сидела чёрная, тяжёлая уверенность, что сегодня случится нечто ужасное.

Мы спускались по холодной бетонной лестнице, уходящей глубоко под землю. Впереди кто-то из другого отделения уже крутил маховик на массивной круглой двери. Мы толпились на площадке, нервно озираясь на полоску багрового неба, всё ещё видневшуюся в проёме. Всем было страшно.

Когда дверь с глухим лязгом распахнулась, мы ввалились в подземное помещение. Его освещала одна-единственная мигающая лампочка на стене, выхватывая из тьмы на три-пять секунд жутковатые очертания: лабиринт серых бетонных коридоров и множество запертых дверей. Мы все, как по команде, застыли в главном помещении, никто не решался шагнуть дальше.

— Ну что, закончилась наша спокойная учёба, — кто-то в толпе громко, с истеричной ноткой, нарушил тишину. — Я уверен, сейчас всех припрут к стене. Даже нас, новобранцев.

Его слова были лишь вслух произнесённой мыслью, что сидела в голове у каждого. Игра действительно была окончена.

Просидев в леденящем, пропитанном страхом подземелье, наверное, не меньше пары часов, мы наконец дождались. Входная дверь с грохотом отворилась, и в помещение вошёл не абы кто, а сам Главнокомандующий. Его фигура в безупречном мундире, усыпанном орденами, казалась инородной в этой убогой обстановке. За ним, словно тени, выстроились несколько солдат в полном боевом снаряжении.

Он обвёл нас взглядом — взвешивающим, лишённым всякой теплоты.

— Солдаты, — начал он. — В идеальном мире у вас были бы месяцы на подготовку. Учения, манёвры, плавное вхождение в строй. Но мир, в котором мы оказались, далёк от идеала. И потому я буду с вами откровенен. Я бы хотел, чтобы каждый из вас тут же, в эту самую минуту, встал на защиту нашей страны.

Он сделал небольшую паузу, мы все напряглись.

— Ситуация сложилась... не из лёгких. То, что вы испытали, было не полноценной атакой. Это было предупреждением. Демонстрацией силы. На сей раз, к счастью, никто не пострадал. В следующий раз нам может так не повезти. И потому — совсем скоро многие из вас присоединятся к нашим силам на линии фронта.

В толпе пробежал нервный шорох. Он не стал его унимать.

— По закону, каждый, прежде чем вступить в наши ряды, обязан пройти выпускной экзамен. — Его губы на мгновение искривились в чём-то, отдалённо напоминающим нервную улыбку. — Признаю, в нынешних обстоятельствах это может показаться... неуместным. Но Император настаивает на соблюдении установленных правил. Процедура есть процедура. А потому, новобранцы, — его голос приобрёл стальные нотки, — я искренне надеюсь, что вы успели усвоить те знания, что до вас пытались здесь донести. Отныне цена за их незнание будет измеряться не баллами, а вашей кровью.

Что это значило? Неужели нас, среди всего этого хаоса и ужаса, в самом разгаре войны, действительно отправят на этот идиотский, оторванный от жизни экзамен? В этом не было ни капли смысла. Это было верхом безумия.

— Есть ещё кое-что. — достав сложенный листок из кармана, он принялся его зачитывать. — Номера, которые я назову, прошу пройти за мной. Номер один, шестнадцать, двадцать один, двадцать девять, сорок четыре, пятьдесят семь, шестьдесят один. Прошу не задавать лишних вопросов.

С этими словами он развернулся и вышел за дверь, солдаты сопровождавшие его последовали за ним.

Взгляд Тэйна метнулся по толпе, выискивая кого-то. А точнее меня. Наши глаза встретились. Он не сказал ни слова, лишь коротко, почти небрежно махнул рукой и улыбнулся. Но в той улыбке не было ни капли радости, лишь обречённость.

И моё сердце провалилось куда-то вниз, в ледяную бездну.

— Куда интересно их повели? — глухо прозвучал рядом голос Келена. — Тэйн что-нибудь тебе говорил?

Я догадывалась почему выбрали именно их. Все они, все эти номера... Скорее всего они были частью того проекта, в который вступил Тэйн. Я не могла поверить, что его забирают. Забирают навсегда. Мы больше не увидимся. Эта мысль ударила с такой силой, что я почувствовала панику и душевную боль.

Я рванула вперёд, не думая, не рассуждая.

—Стой, Энни, ты куда?! — крикнул мне вслед Рыжик, но его голос уже тонул в нарастающем гуле.

Я расталкивала других новобранцев, не видя их лиц, не слыша их возмущённых возгласов. Мне нужно было только одно — догнать его. Успеть сказать... что? Я сама не знала. Просто не отпустить. Не дать ему исчезнуть в пасти этой безумной системы.

Но тяжёлая металлическая дверь с оглушительным, финальным лязгом захлопнулась прямо у меня перед носом, едва не задев лицо. Я упёрлась ладонями в холодную сталь, чувствуя, как подкашиваются мои колени от бессилия.

Мои руки безвольно повисли вдоль тела. Горечь подкатила к горлу. Да лучше бы он ничего мне не рассказывал. Лучше бы я оставалась в неведении, в той уютной лжи, где всё просто. Подумала бы, что его, как когда-то Рыжика, призвали на службу к Императору. Возненавидела бы его в душе за то, что сбежал, не попрощавшись, посчитала трусом. Что угодно, только не эту леденящую душу правду: что его не просто забрали, а превратили в расходный материал, в орудие, в нечто, что, возможно, уже и вовсе не будет им. Я не хотела нести этот груз. Не хотела быть хранительницей его страшной тайны.

— Куда ты так рванула? — Келен, прорвавшись сквозь толпу, смотрел на меня полными тревоги глазами.

— Да так... просто хотела спросить у Тэйна, что происходит, куда его забирают, — соврала я. Это была не моя тайна. Я не имела права рассказывать.

— Может, они лучшие по рейтингу, — тут же, со свойственной ему наивной логикой, предположил Рыжик. — И им вообще не нужно проходить экзамен. Не переживай.

— Да... — выдавила я. — Скорее всего, так и есть.

Я не стала его переубеждать. Пусть хоть один из нас сохранит иллюзию.

Атмосфера в подземке сгущалась с каждой минутой. Помещение, не рассчитанное на такое количество людей, быстро наполнилось спёртым воздухом. Сначала все держались на взводе, тихо перешёптываясь. Но когда до нас наконец дошло, что нас здесь заперли надолго, силы начали покидать даже самых стойких. Мы стали рассаживаться прямо на ледяном бетонном полу. Стоять от нервного перенапряжения было уже невозможно. Я съёжилась, обхватив колени руками, боясь, что кости промёрзнут насквозь.

— Такое чувство, словно про нас просто забыли, — тихо, почти про себя, пробормотал Келен. — И когда они вообще планируют провести этот экзамен? Всё это так странно... ещё та вспышка, этот звук... Странно отправлять нас на экзамен, когда происходит нечто такое.

— Думаю, они сами этого не ожидали, — пожала я плечами, откидываясь спиной на шершавую, холодную стену. Это прикосновение заставило вздрогнуть. — А сейчас просто перестраховываются.

— Нам о таком вообще не рассказывали, — продолжал он, глядя в пустоту. — Может, появились какие-то новые бризмы? Которые вызывают такие... кхм... взрывы? Или что это вообще было?

Я, как и он, ломала голову, пытаясь понять, что это было. За все годы жизни в этом новом мире я не видела и не слышала ничего подобного. Это было не просто страшно. Это было жутко в самом первозданном смысле этого слова — нечто, нарушающее сами законы природы. Даже сейчас, вспоминая тот пронзительный скрежет и плывущие очертания мира, я чувствовала, как по спине бегут мурашки.

А если кто-то пострадал? Насколько далеко простирался тот вишнёвый купол? Может, до нас дошли лишь его жалкие отголоски, а где-то там, вдалеке, был его эпицентр — место, где пространство не скрипело, а рвалось, как протертая ткань. Я, эгоистично сжимая кулаки, мысленно молилась святой богине — пусть это случилось подальше от Хеллгрима. Подальше от моего дома, от моей мамы...

А командир ... вернётся ли он вообще? Этот вопрос прочно сидел в мозгу. Но спросить было не у кого, не вызвав лишних подозрений. Я не знала, какую легенду он сочинил для своего отъезда. Вряд ли она звучала как «поехал лечить брата одного из новобранцев, которого убивает туман». Какая же это была бы насмешка. Сюр нашего положения давил на виски, и от этого хотелось либо кричать, либо бессильно смеяться.

Внезапно тёплая рука Келена коснулась моей коленки, мягко выводя из оцепенения.

—Энни, ты сама на себя не похожа, — его голос прозвучал озадаченно. — Если ты переживаешь насчёт экзамена, я буду рядом с тобой, обещаю.

Он пытался подбодрить, найти простое объяснение моей подавленности. Я натянула на лицо подобие улыбки, чувствуя, как напрягаются не те мышцы.

—Я и не переживаю, — солгала я, отводя взгляд. — Просто испугалась той вспышки в небе.

— Это было действительно страшно, — Келен жестом показал, как одна ладонь с хлопком прижимается к другой. — Я думал, нас сейчас просто расплющит в лепёшку.

Его простые слова были куда красноречивее любых высокопарных описаний. Именно это мы все и чувствовали — абсолютную, беззащитную хрупкость перед лицом чего-то, что не оставляло шансов.

Внезапно тяжёлая дверь снова скрипнула и отворилась. В проёме стоял мужчина. Он был в шлеме с затемнённым забралом и в форме непривычного, угрожающего кроя, не похожей на одежду наших командиров. От него не просто веяло опасностью — он был её олицетворением. Сама атмосфера в помещении сгустилась.

Все, как по команде, разом поднялись на ноги, вытянувшись в неестественной тишине.

— Формируемся по отделениям и выходим по одному, — прозвучал его голос. Он был каким-то безжизненным и совершенно пустым.

Я засуетилась, пытаясь в толпе разглядеть знакомые лица десятого отделения. Сердце заколотилось где-то в горле.

— Что происходит?! — отчаянно крикнул кто-то сзади, и в его голосе слышалась граница между страхом и истерикой.

Но мужчина в шлеме не удостоил его ответом. Он просто стоял, неподвижно. Он молча ждал, пока мы выполним его приказ.

Мы построились по отделениям, и картина была непривычно пугающей. Во главе первого отделения стоял теперь не Тэйн, а какой-то незнакомый парень. Эта пустота, это отсутствие его дерзкой ухмылки и огонька в глазах, делали происходящее ещё более неприятным.

Я осторожно, почти незаметно, взяла Рыжика за руку. Мои пальцы дрожали, и я уже не пыталась это скрыть. Чёрт возьми, сейчас я могла себе в этом признаться. Мне было до ужаса страшно. Я боялась этого экзамена, боялась снова увидеть эти чёрные, пустые глаза Бризм, боялась оказаться с ними один на один, где никто не придёт на помощь. Притворяться сильной больше не оставалось сил.

Рыжик в ответ крепко сжал мою ладонь. Его рука была тёплой.

—Я буду рядом, Энни, — снова сообщил он так, чтобы слышала только я.

Когда наша очередь подошла, и мы один за другим стали выходить из бетонного улья на поверхность, меня ослепило солнце. Оно всегда было таким ярким? После липкого полумрака подвала его свет резал глаза, казался неестественным. Небо снова стало обычного серого цвета.

Мы построились недалеко от Академии. Наше десятое отделение казалось таким маленьким и жалким на фоне других. Я быстрым взглядом пробежалась по строю. Не хватало Даоса. Этот мудак будет отлёживаться на лазаретной койке, пока мы поедем в самое пекло. Горькая волна несправедливости подкатила к горлу.

— Сейчас все следуют за своими командирами к машинам! — раздалась очередная команда. — Отделение десять, за мной! — его голос не оставлял места для раздумий.

И мы понеслись следом, подгоняемые инстинктом и страхом. Ворота Академии, всегда наглухо закрытые, сегодня были распахнуты настежь, и зияющий проём казался пугающим. Я впервые видела их открытыми.

За воротами нас ждала мрачная картина: выстроились в ряд огромные, угловатые, бронированные машины. Они были похожи на доисторических чудовищ, их окраска сливалась с цветом грязи и тумана. Воздух дрожал от рёва их моторов.

Мужчина в шлеме распахнул тяжёлую боковую дверь одного из металлических монстров.

—Занимайте места!

Мы, пригибаясь, стали залезать внутрь. Машина оказалась тесной и душной. Сиденья из потрёпанного брезента располагались друг напротив друга — шесть с одной стороны, шесть с другой. Впереди, за перегородкой, виднелись ещё три кресла. В одном уже сидел водитель, а в другом... Главнокомандующий? Что он забыл в нашей машине?

Как только мы все устроились, мужчина в шлеме втиснулся на оставшееся место рядом с Главнокомандующим. Дверь с глухим стуком захлопнулась, погрузив нас в полумрак.

Тишину нарушил голос Рыжика:

—Куда мы направляемся? — крикнул он сквозь рёв двигателя.

Я мысленно поблагодарила его за эту смелость. Никто другой не решился и слова вымолвить.

Ответ пришёл не от главнокомандующего и даже не от мужчины что заменял нашего командира. Ухмыльнувшись, его бросил водитель, не оборачиваясь:

— В Долину Смерти.

Машина содрогалась на каждом ухабе, выбивая душу вместе с дыханием. Заляпанные грязью стёкла вкупе с вечным туманом за окнами образовывали слепую повязку — мир за пределами салона перестал существовать, осталась лишь качающаяся железная коробка, везущая нас в никуда. Но я точно видела очертания деревьев, проступающие сквозь мутную пелену, — тёмные, изломанные силуэты. Они мелькали рваным кадром, на мгновение возникая в поле зрения и тут же растворяясь во мгле.

«Долина Смерти». Я пыталась убедить себя, что это лишь больная шутка на наивный вопрос, но что-то холодное и тяжелое в груди нашептывало — не шутят. Нас везли на этот чертов экзамен. И вернутся из этого пекла далеко не все. Я отчаянно хотела оказаться в числе тех, кому повезет, но надежда таяла с каждым оборотом колес.

Мы ехали уже больше часа. Я вглядывалась в щель между сиденьями, пытаясь разглядеть хоть что-то впереди, но там клубилась лишь все та же серая мгла. Рев мотора вдавливал мысли в череп, рождая за ним пульсирующую боль.

Внезапно машина со скрежетом остановилась. Мужчина, что сегодня был заменой Айзу, вышел и с лязгом распахнул дверь.

—Сто девятый, на выход.

Тот поднялся с сиденья, его лицо было бледным полотном.

—Нам хоть что-нибудь объяснят? — прежде чем выйти спросил он.

Мужчина устало вздохнул, сунул ему в руки автомат.

—Задача — в одиночку вернуться назад в Академию. Эти места кишат Дарвиями.

Мое сердце сжалось в ледяной ком. Дарвии. Среди новобранцев их звали «ночными кошмарами». Днём они были слабы, беспомощны при свете солнца. Но когда спускалась тьма… Когда она окутывала землю плотным, они превращались в безжалостных охотников, жаждущих чужой жизни.

Я смотрела в заляпанное грязью окно, за которым остался растерянный Сто девятый, вжимающий в себя автомат.

— Солнышко... — выдохнула я, и осознание, что нам предстоит пройти этот ад поодиночке, медленно поднимало изнутри панику.

Рыжик повернулся ко мне. Его глаза были неестественно широки раскрыты, в них плескался тот же ужас, что и в моих.

—Энни, ты справишься. Мы встретимся в Академии, я... — он запнулся, глотая воздух. — Может, мы даже встретимся по пути.

Я истерично кивнула, чувствуя, как по щекам текут предательские слезы. Нет. Только не одна. Пожалуйста, не одна.

Только сейчас до меня дошёл весь ужас слов Айза. «Ты не справишься в одиночку». Он знал. Чёрт возьми, он знал, что нас ждёт, и вместо прямого предупреждения выдал сомнительную угрозу. Я думала, экзамен — это вылазка в город без командира. А не это... не выбрасывание на съедение тварям по одному.

Следом за Сто девятым, через двадцать минут адской тряски, высадили Сто восьмого. Та же процедура: лязг двери, безжизненный голос, автомат, вручённый словно последняя подачка. Сто седьмой, сидевший напротив, сжимал кулаки. На его щеке появился рваный шрам, хорошо ему досталось от командира. Когда настала его очередь, и дверь захлопнулась за его спиной, я поняла — следующая я.

Страх подполз к горлу, холодный и липкий.

—Всё будет хорошо, — безостановочно бубнил Рыжик, но его голос дрожал, выдавая истинные эмоции.

И когда машина в очередной раз заскрежетала тормозами, я внутренне сжалась в комок, ожидая услышать свой номер.

—Номер сто пять, на выход.

Я рефлекторно дёрнулась, но... это был не мой номер. Почему? Они шли по списку. Почему пропустили именно меня?

—Я думала, что сейчас моя очередь, — прошептала я рыжику, не понимая что происходит.

—Странно, — лишь хмыкнул Келен, но в его взгляде мелькнула тревога.

Неизвестность затягивалась, становясь новой, более изощрённой пыткой. Нет ничего хуже, чем ждать своей очереди в бойне, не зная, почему твой номер откладывают. Может, приберегают для чего-то особенного? Или просто хотят продлить агонию?

Парни один за другим покидали душный салон, и вот очередь дошла до Рыжика. Я заметила странность: сначала машина неуклонно двигалась вверх по склону, но, достигнув некой точки, больше не набирала высоту, а покатила по прямой. Значит, теория была верна — нас рассеивали по периметру на равном удалении от Академии.

— Думаю, ты будешь последней, — прошептал Келен, цепляясь взглядом за моё лицо, будто пытаясь запечатлеть его на случай... на случай всего. — Но это же хорошо. Значит, я буду ближе всех к тебе. Расстояние между нашими точками будет минимальным. Я найду тебя. Ты веришь мне?

В его голосе звенела какая-то детская надежда.

— Нет, — ответила я резко. — Ты пойдёшь вниз, в сторону Академии. Ты не станешь тратить время на поиски меня. Возможно, мы просто разминёмся.

— Я не согласен! — упрямо заявил он, сжав кулаки. — Стоит попробовать найти друг друга!

— Келен! — я схватила его за куртку, впиваясь пальцами в грубую ткань. — Ты вообще помнишь, кто такие Дарвии? Лучше сосредоточься на том, как избежать встречи с ними. У них чуткий слух, а с наступлением темноты их зрение становится в разы острее нашего. Твоя задача — убраться отсюда до наступления полной темноты. А если не успеешь... — я сделала паузу, заставляя его встретиться с моим взглядом, — целься в сердце. Оно у них посередине груди.

— Это неважно! — он отчаянно мотнул головой. — Меня не волнует собственная безопасность. Я готов рискнуть, чтобы найти тебя!

Внутри всё сжалось в болезненный комок. Страх умолял согласиться. Но это было бы эгоистичным предательством.

— Не неси глупостей. Думай на этом экзамене только о себе. Понял? Я запрещаю тебе искать меня.

Дверь с лязгом открылась. Его очередь. Он посмотрел на меня в последний раз — с упрёком, с болью, с недоумением. И выпрыгнул в багровый свет умирающего дня. Дверь захлопнулась, оставив меня совершенно одну.

Сначала мы продолжили движение в прежнем направлении, и я сквозь мутное стекло наблюдала, как одинокая фигура Келена растворяется в плотном тумане, словно призрак, поглощаемый пустотой. И в этот момент моя утешительная теория рассыпалась в прах. Вместо того чтобы двигаться по ровному периметру, машина с рёвом рванула вверх по склону, увозя меня всё дальше от единственного друга.

Надежда, что Рыжик послушает мой совет и не бросится на безнадёжные поиски, сменилась леденящим страхом. Если он пойдёт за мной, то направится в совершенно неправильную сторону — туда, где меня не было и не могло быть.

Мы ехали долго. Солнце, алое и распухшее, ужасающе быстро сползало к горизонту. С каждой минутой свет тускнел, и сгущавшиеся сумерки наполнялись незримой угрозой. Чёрт возьми, у меня будет меньше всех времени.

Когда машина наконец замерла, я заставила онемевшие ноги подчиниться и сама поднялась с сиденья, встречая свою судьбу без приказа.

—Сто шесть, твоя очередь, — голос мужчины в шлеме прозвучал сухо.

Я вышла из машины, и тяжёлый воздух ударил в лицо. Но вместо автомата, как всем остальным, он протянул мне нож. Холодный, с легкими зазубринами на лезвии.

— Стойте, а как же оружие? — сорвался с губ бессмысленный вопрос, когда он уже поворачивался, чтобы уйти.

— Оно у тебя в руках, — последовал лаконичный ответ.

Дверь захлопнулась с финальным скрежетом. Но прежде, чем машина тронулась, я успела встретиться взглядом с Главнокомандующим через грязное стекло. Его губы были растянуты в улыбке — широкой, неестественной и полной леденящего душу удовлетворения.

Я сжала рукоять ножа. Холод металла был жалким утешением. Это лезвие с зазубринами казалось насмешкой против тварей, разрывающих сталь. Но альтернативы не было. Только он и я — против всей долины.

Неожиданно я осознала, что мои ноги слегка проваливаются под землю. Здесь, на удивление, не было пронизывающего холода — температура явно превышала пятнадцать градусов, но это тепло было мертвым.

Мой мозг отказывался воспринимать реальность. Долина Смерти. Это была пустыня, покрытая не золотистым, а чёрным, словно обугленная плоть, песком, над которым клубился всё тот же ядовитый туман, поглощающий свет и надежду.

Идти было не просто тяжело — это было пыткой. Чёрный песок засасывал ступни, с каждым шагом выжимая из мышц последние силы. Икры мгновенно загорелись огнём, а горло сковал знакомый, предательский спазм кашля. Я рухнула на колени, и тёплый, медный привкус крови заполнил рот.

Я не знала, за что со мной обошлись так жестоко. Меня не просто отправили на смерть — мне отказали даже в призрачном шансе, вручив вместо оружия кусок тупого железа. Уверенность, чёрная и тяжёлая, как здешний песок, накрыла с головой: главнокомандующий действительно хотел от меня избавиться. Слухи о его беспощадности не врали. Щека до сих пор помнила жгучую боль его пощёчины, полученной в том самом архиве. Это была не просто предвзятость — это было уже что-то более личное.

Делать было нечего. Небо над головой уже окрасилось в багровые тона, предвещая мне скорую смерть.

Идти вниз было несравнимо легче, чем карабкаться вверх, но это не означало легкости. Каждый шаг по-прежнему тонул в зыбком черном песке.

Я спешила, заставляя мышцы гореть, а сердце — колотиться в грудной клетке с такой силой, что казалось, оно вот-вот разорвется. Каждый вздох обжигал легкие, а предательский кашель лишь раздирал горло сильнее, оставляя на губах солоноватый привкус крови.

Мои глаза метались по сторонам, выискивая в багровеющих сумерках хоть какое-то движение. А судя по гигантским, зияющим воронкам в песке, живность здесь водилась, и далеко не мелкая. Эти ямы выглядели как раны на теле пустыни, и я боялась представить, что могло их оставить.

Помимо скорости, я пыталась сохранять тишину, но кашель предательски выдавал мёстоположение, превращая каждый спазм в потенциальный смертный приговор.

Тьма сгущалась с пугающей быстротой, поглощая остатки света. Вскоре я уже почти ничего не видела и двигалась вниз по склону, руководствуясь лишь инстинктом и отчаянной надеждой, что это правильное направление.

И тут я осознала, что вокруг воцарилась абсолютная, зловещая тишина. Ни шелеста песка, ни ветра, ни криков неизвестных существ. Лишь оглушительный гул в собственных ушах и прерывистый хрип моего дыхания. Эта тишина была неестественной, давящей, словно сама долина затаила дыхание в ожидании чего-то.

Я отчаянно сжимала в руке нож. Его лезвие было не просто тупым — казалось, его специально обработали, чтобы оно не могло резать, а лишь царапало. Каждая зазубрина на нём чувствовалась под пальцами как насмешка, как плевок в лицо. Они не просто отправляли меня на смерть — они убедились, что я даже не смогу достойно сражаться.

Когда ноги начали подкашиваться от первой усталости, я позволила себе опуститься на колени у подножия мёртвого, скрюченного дерева. Его сухие ветви сливались с тёмным небом. Песок был холодным на ощупь.

Переведя дух, я снова побрела вниз. В голову начали закрадываться странные мысли: а может, здесь никого нет? Может, все эти ужасы о Дарвиях — просто байки, чтобы выбить из нас последнюю дерзость? Не станут же они и впрямь избавляться от такого количества потенциальных солдат в этой войне. Или станут?

Но в тот миг, когда надежда начала растекаться по жилам тёплым ядом, из густеющей тьмы внизу донёсся звук. Не вой, не рык — нечто более чудовищное. Долгий, гортанный вопль, полный такой первобытной ненависти и голода, что волосы на затылке встали дыбом. Он не принадлежал ни одному известному мне зверю. Это словно был крик самой Бездны.

Я упала на песок, стараясь не дышать, превратившись в камень, в тень. Сердце колотилось так громко, что, казалось, этот стук услышат за версту. Что за тварь может издавать такой звук? И самое главное — как остановить её этим жалким куском железа в моей руке?

Как можно было спускаться дальше вниз? Зная что там, в темноте и тумане, бродило что-то очень голодное и злое. У меня не было ни единого шанса в схватке. Сейчас мне казалось единственным верным решением изменить курс или спрятаться где-нибудь.

Сражаться с этим ножом — значило умереть. Оставалось только одно — переждать. Может быть, с рассветом эти твари отступят обратно в свои норы, и тогда, обессиленная, но живая, я смогу доползти до Академии. Мысль казалась вполне логичной.

Я резко изменила направление, сворачивая не вниз, а направо, вдоль склона. Ноги, и без того измученные, теперь подкашивались еще и от поперечного уклона, угрожая швырнуть меня на острые камни, скрытые под слоем песка. Я спотыкалась, падала на колени, снова поднималась и шла, заставляя тело двигаться через боль и усталость.

Главное — удаляться. Удаляться от того места, откуда донёсся вопль. Углубиться в безмолвие, которое казалось теперь меньшим из зол. Я шла, вслушиваясь в каждый шорох, ожидая в любой момент снова услышать тот чудовищный крик — уже ближе, прямо за собственной спиной.

Мне было до безумия страшно. Такого всепоглощающего ужаса я не испытывала никогда. Призрачная надежда на спасение ещё тлела внутри. И хуже всего было то, что я сама раздувала этот огонёк собственными мыслями. Я ловила себя на том, что вглядываюсь в чёрную пелену впереди, ожидая увидеть среди теней знакомые рыжие волосы, услышать его голос. Я мечтала, чтобы Келен нашёл меня, хотя сама же и запретила ему это.

Но никто не придёт. Никто.

Пришёл бы Айз? Отпустил бы он меня одну в эту ночь с тупым ножом в руке? Отчего-то я была уверена, что нет. Он бы точно нашёл способ подготовить, защитить, дать шанс. Сейчас же он, наверное, даже не знал, что экзамен начался.

Как же всё невовремя. Словно сама судьба, устав от моей борьбы, наконец вырвала из-под ног последнюю опору. И теперь оставалось только ждать, когда тьма шевельнётся и протянет ко мне свои лапы.

— Хррр... — звук донёсся прямо за спиной — низкий, булькающий, словно из глотки существа, чьи лёгкие наполнены не воздухом, а чем-то более густым.

Я замерла, леденящий ужас сковал каждый мускул. Медленно, с трудом повернув голову, я отчаянно надеялась увидеть волка, кабана — кого угодно, лишь бы не это!

Но это было оно. Существо выше человеческого роста, с телом, покрытым мягкой на вид, матово-чёрной кожей, словно мокрая глина. За спиной торчали жалкие, недоразвитые крылья — слишком маленькие, чтобы поднять эту тварь в воздух. Вытянутая морда была усеяна частоколом мелких, игольчатых зубов, обрамлённых парой длинных, изогнутых клыков. Сверху нависали два закрученных рога, а мощные, волосатые лапы заканчивались когтями, которые, я знала, разрежут плоть как бумагу.

И тогда оно подняло голову и издало тот самый вопль — пронзительный, многослойный визг, от которого кровь стыла в жилах. Оно не просто кричало — оно звало других. Возможно, чтобы поделиться добычей. Возможно, чтобы сообща поиздеваться над ней. Их повадки были неизученны, но одно я знала точно: они не станут меня есть. Они высосут всю кровь до последней капли и бросят высохшую оболочку здесь, в этих чёрных песках, которые поглотят мои останки, и я навсегда останусь просто... пропавшей.

Я выбросила вперёд руку с ножом, пытаясь казаться угрожающей. Был ли шанс убежать? Его ноги были выгнуты неестественно, коленными суставами назад, словно это существо было ошибкой природы, кривым подобием жизни. Может, это делало его неуклюжим?

Оно не двигалось. Когда я вытянула руку, оно склонило голову набок и повторило жест, словно изучая меня. Его чёрные, бездонные глаза впивались в меня с непостижимым любопытством.

— Чего ждёшь, пугало? — прошипела я, едва слышно.

В ответ оно лишь шумно втянуло воздух, принюхиваясь. Потом медленно, почти нехотя, начало обходить меня по кругу. Я вертелась на месте, держа его на острие взгляда и лезвия. Почему оно не нападало?

Оно снова провело мордой по воздуху, с шумом втягивая запах. И будто уловив нечто знакомое, отшатнулось. Его гортань издала короткий, недоумевающий щелчок. Казалось, в его бездонных глазах мелькнула тень... узнавания?

Из-за его спины взметнулся длинный, чёрный, как сама ночь, хвост, плетью взвившийся в мою сторону.

— Уррр... — этот звук был любопытствующим.

Я ничего не понимала. Почему оно медлило? Почему не разорвало меня в клочья с первой же секунды? Что-то удерживало его, какая-то невидимая преграда.

Но в следующий миг горло сдавил знакомый спазм. Я согнулась пополам, и на чёрный песок брызнули алые капли. Запах моей крови, медный и густой, растворился в воздухе.

И всё изменилось.

Существо снова шумно втянуло воздух, и всё его тело напряглось, вздыбилось. Того подобия дружелюбия, что было секунду назад, как не бывало. Запах крови достиг его сознания, и в чёрных глазах вспыхнул чистый, неудержимый голод.

Я сорвалась с места, подгоняемая инстинктом, кричащим о настоящей угрозе. И словно в ответ, из далёкой тьмы донеслись десятки таких же воплей.

Мои ноги по-прежнему проваливались в песок, но отчаяние придавало им сил. Что оно учуяло во мне до этого? Что заставило его колебаться? Теперь это не имело значения. Теперь оно хотело только одного — моей смерти.

Я споткнулась о скрытый корень и с коротким криком полетела вниз, по склону, ощущая, как сучья и камни рвут кожу. Внутри что-то горело, но это была не боль — это был огонь, требующий выхода. Я вскочила на ноги с такой скоростью, с какой не двигалась никогда, сама не веря своему телу.

Я не бежала. Я неслась. Ноги больше не вязли, они едва касались песка, отталкиваясь с нечеловеческой силой. Позади слышался щёлкающий хор челюстей, но они не могли догнать меня.

То, что я чувствовала, не было адреналином. Это было что-то иное, глубокое и древнее. Моё тело стало невесомым, мускулы работали в идеальной, яростной гармонии. Даже тьма вокруг отступила — я видела сквозь туман, различая очертания далёких скал и теней, крадущихся впереди.

Лёгкие горели, но не от нехватки воздуха. В них разливалась странная, живительная теплота, дарящая бесконечную выносливость. Я была не просто на грани — я переступила её.

Страх, что всего мгновение назад сковывал меня ледяными тисками, испарился. Его сменило нечто иное — холодная, безжалостная ярость, жажда не просто выжить, а расправиться. Я резко затормозила, и мир вокруг замедлился. Боковым зрением я безошибочно насчитала их — девять. Девять пар голодных глаз, девять изогнутых тел, готовых к прыжку.

Нож в моей руке внезапно показался не куском железа, а продолжением самой плоти. Он лёг в ладонь так естественно, будто всегда был её частью. Я развернула лезвие остриём вниз, сгибая руку в готовящемся ударе.

И когда все девять теней разом ринулись на меня, внутри что-то щёлкнуло. Не в ушах, а в самой глубине существа, словно повернулся ключ в замке, отпирающий дверь, о которой я даже не подозревала.

Моя кожа загудела, затрепетала под одеждой, будто по ней пробежал рой невидимых насекомых. Воздух вокруг сгустился, но это был не тот ядовитый туман. Он был темнее, гуще и исходил от меня — тёплый, обволакивающий и до жути знакомый, как запах собственного тела.

Я растворилась. Не исчезла, а стала частью этой тьмы, этой дрожи в воздухе. Это не вызвало удивления. Это было так же естественно, как дышать. Я слилась с тенями, и даже запах моего тела, тот самый, что сводил их с ума, бесследно испарился.

Твари замерли в замешательстве. Их гортанные рыки сменились недоуменным повизгиванием. Они крутили головами, шумно втягивая воздух, но теперь их жертва была везде и нигде.

А я лишь улыбнулась и сделала шаг навстречу своей добыче.

Я двигалась, словно была ветром — невидимой, неслышимой, неосязаемой. Они не видели меня. Они даже не понимали, что я уже здесь, среди них. Их собственный запах, ранее неуловимый, теперь ударил в обоняние — едкий, пропитанный страхом. О, да... они боялись. И этот страх был чертовски вкусен. Я ощутила, как рот наполняется слюной, а внутри разгорается первобытная жажда — ощутить вкус их крови на своём языке, почувствовать её тепло.

Я возникла прямо перед тем монстром, что всего несколько минут назад загнал меня в угол. Теперь я могла спокойно рассмотреть его. Его глаза, прежде смелые и хищные, теперь отражали лишь нарастающий ужас. Я залюбовалась этим оттенком агонии, прежде чем он погаснет навсегда. Мой слух уловил бешеный стук его сердца — дикий, учащённый ритм обречённости. И в такт этому ритму я вонзила нож.

Тварь захрипела, её тело затрепетало в немой судороге. Она задёргалась, запрокинула голову и издала протяжный, раздирающий вой — отчаянный и... прекрасный. Это был такой чистый звук страдания, что мне захотелось услышать, как поют другие.

Очертания пустыни поплыли, когда я скользнула ко второй добыче. Остальные, охваченные паникой, попытались бежать. Жалкие попытки. В этот раз я не просто проткнула грудь. Я с силой вогнала лезвие под рёбра, прорезая грудину с глухим, хлюпающим звуком. Тёплая кровь хлынула мне на руки, на лицо. Её запах был опьяняющим — густой, металлический, живой. Я провела языком по губам, смакуя солёно-медный вкус. Это было прекрасно...

Это было похоже на эйфорию, но сильнее. Гораздо сильнее. Глубокий, животный восторг, от которого звенело в висках и горело в жилах. Я смеялась, низкий, хриплый смех, непривычный для моего собственного слуха, пока третья тварь билась в предсмертных судорогах у моих ног. Ее кровь фонтанировала на песок, и я кружилась в этом алом дожде, словно в безумном вальсе. Я чувствовала себя... цельной. Такой, какой должна была быть всегда.

Мои волосы, мокрые и липкие, свисали на лицо тяжелыми прядями. С них стекала кровь, теплая и густая, застилая взгляд багровой пеленой.

— Куда же вы бежите? — мой голос прозвучал чужим — низким, вибрирующим, полным власти. Мне нравилось его звучание. Здесь я была главным хищником, и остальные это поняли. Их страх был таким приятным, честным.

Это был танец. Изящный и смертоносный. Я скользила между ними, и лезвие ножа пело свою короткую, жуткую песню, вскрывая плоть, высвобождая души. Я ловила тот миг, тот хрустальный миг, когда их жалкие души покидали несуразные тела — крошечная вспышка ужаса, а затем... ничто.

— Я сделаю вас свободными! — пропела я им вслед, догоняя двух последних, что пытались скрыться в темноте.

И тут мою кожу будто обожгло тысячей иголок. Одно из существ замерло, уставившись прямо на меня. Не просто в мою сторону — оно видело меня. Сквозь туман, сквозь тьму, что ранее окутывала меня.

Внутри что-то щёлкнуло. Энергия, что секунду назад переполняла меня, плескалась лихой волной, вдруг пошла на спад. Я почувствовала лёгкую, но нарастающую усталость, будто кто-то открыл клапан и выпускал мою ярость по капле. Но этого хватило. Хватило, чтобы лезвие в моей руке безошибочно нашло сердце предпоследней твари. Она рухнула, не издав звука.

Последнее существо, воспользовавшись моментом, скрылось в тумане, унося свои несуразные конечности.

И тогда в висках взорвалась боль. Острая, раскалённая, вонзившаяся прямо в мозг. В носу стало влажно и тепло. Я провела рукой по лицу — пальцы окрасились в тёмно-алый. Моя собственная кровь текла по губам и подбородку.

Словно пелена спала с глаз. Я оглянулась. Вокруг, в неестественных позах, лежали искалеченные тела Дарвий. Разорванная плоть, вывернутые внутренности, лужи впитывающейся в песок, крови. Я не просто убила их... я... я наслаждалась этим.

Я попыталась вытереть лицо, но рука была вся в засохшей, липкой крови. Запах — медный, сладковатый и отвратительный — ударил в нёбо. Желудок сжался в тугой узел, и меня вывернуло. Я рыдала, стоя на коленях, и освобождала желудок, пока не осталось ничего, кроме горькой желчи.

— Это не я... Нет, я не такая... — я шептала, трясясь так, что зуб на зуб не попадал. Внутри была лишь ледяная пустота и всепоглощающий ужас. Что со мной произошло? Что за демон вселился в меня?

Я заставила себя подняться. Одна мысль горела в сознании: Выбраться. Вернуться в Академию.

Но едва я сделала шаг, как мир поплыл. Головокружение вырвало землю из-под ног, и я рухнула рядом с одной из тварей — той, у которой была вспорота грудина. Вид обнажённых рёбер и тёмной, разорванной плоти заставил снова сжаться желудок. Я, отводя взгляд, судорожно затолкала нож за пояс. Обязательно верну его главнокомандующему.

Сейчас немного отдохну... и пойду. Совсем немного...

Солнце ударило в глаза, и я резко их зажмурила. Сознание медленно возвращалось, и первая мысль была абсурдной: Неужели в казарме снесло крышу?

Но когда я открыла глаза, то осознала — крышу ночью снесло только у меня. Над головой простиралось серое небо. Я лежала на чёрном песке, который под лучами солнца не казался уже таким зловещим. Он переливался, словная крупинки обсидиана, ослепляя глаза.

Я попыталась встать — тело отозвалось глухой ломотой и ознобом. Но потом я заметила нечто странное. Привычного першения в горле, той постоянной, гнетущей боли в лёгких, что сопровождала меня последние дни, не было. Горло было чистым, дышало легко. Эта пустыня, вчера бывшая преддверием ада, сейчас казалась просто негостеприимным, но безжизненным местом. Вдалеке, в тумане, виднелась полоска леса — моя цель.

Я провела ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть песок, и в ужасе отдëрнула руку. Она была покрыта засохшей, тёмной коркой — смесью моей и чужой крови. Воспоминания нахлынули волной тошноты и стыда.

Я просто чудовище.

Мысль неприятно пронзила сознание. Неужели я одна из тех самых «Избранных»? И это та сила, которую дарует туман? Не исцеление, не спасение, а это... это животное опьянение убийством? Это было отвратительно. Я не хотела быть такой. Никогда.

С трудом поднявшись на дрожащие ноги, я побрела вниз. С каждым шагом в голове всплывали обрывки вчерашнего кошмара. Танец среди кровавых фонтанов, хриплый смех, вкус чужой крови на губах... Мне было страшно от самой себя. Одно дело — убить, защищаясь. Совсем другое — наслаждаться этим, чувствовать, как нечто тёмное и ликующее поднимается из самых потаённых глубин.

Неужели именно об этой тьме говорил Тэйн?

Она всегда была во мне? Нет, я не помню за собой такой кровожадности. Может, они все ошибаются? Может, это не дар, а проклятие? Иного слова для того, что со мной произошло, у меня просто не было.

Я попыталась отогнать эти мысли, сосредоточившись на пути. Но вокруг была лишь тишина. Ни криков, ни выстрелов, ни рёва моторов. Ничего. Только шелест песка под ногами и собственное дыхание.

Ноги едва передвигались. Сухость во рту стала невыносимой, горло горело, и я готова была продать душу за глоток даже самой грязной, застоявшейся воды.

Первый привал я устроила на окраине тёмного леса. Где-то за ним должна была быть Академия. Если я не ошиблась направлением. Если я вообще шла туда, куда нужно. Память смутно подсказывала, что мы проезжали этот лес по дороге в Долину. Но в состоянии того ужаса и последующего забытья я могла забрести куда угодно.

Я прислонилась к шершавому стволу дерева, закрыла глаза и попыталась не думать ни о крови, ни о тьме, ни о том, что поселилось внутри меня.

Я это всё ещё я. Малышка Энни. Та, что делилась последней едой с бездомным щенком. Та, что прикрыла мёртвого парня на плацу. Я добрая. Я отзывчивая. Я никогда, никогда не причиню боли тем, кого люблю. Этот... монстр вчерашней ночи — это не я. Это не могла быть я.

С этими мыслями я заставила себя подняться и зашагать дальше. Медленно, волоча ноги, которые казались такими тяжёлыми. Я не думаю, что меня кто-то ждёт в Академии. Кроме Рыжика. Рыжик... Надеюсь он вернулся. Пусть он цел и невредим. Пусть все эти твари сбежались ко мне и обошли его стороной. Тогда, может быть, мне будет чуть проще принять ту резню, что я учудила.

А эти твари... Разве я должна чувствовать к ним жалость? Но я чувствую. Сквозь ужас и отвращение к самой себе пробивается жалкая, крошечная искра сожаления. Они смотрели на меня. Они понимали. В их глазах был не просто голод. Был страх. Было недоумение. Они казались разумными.

Я шла, стараясь держать прямую линию, боясь свернуть и окончательно заблудиться. Я молилась. Святой богине, в которую когда-то верила моя мама. Лесным богам, духам этих мест — если они ещё не были окончательно растоптаны туманом и смертью. Выведите меня. Укажите путь. Просто помогите добраться до Академии.

Идти до дороги, по которой мы ехали, у меня уже не было сил. Я боялась, что очередной шаг станет последним, что я рухну здесь, среди этих безмолвных деревьев, и меня поглотит лес.

Мне почудился шум генераторов и приглушённые голоса. Должно быть, это галлюцинации — мозг, измученный жаждой и истощением, подкидывал последние обрывки надежды.

Но звуки не стихали, а наоборот, нарастали. Я прибавила шаг, потом почти побежала, судорожно сжимая рукоять ножа. Истерический смех подкатывал к горлу. Вот она я! Не ждали?

Деревья начали редеть, и в просветах заблестел металл. Высокий забор. Академия. Память, словно вспышка, указала на ту самую дырку в сетке, где я когда-то так нелепо застряла.

Я пригнулась, подползая к прорехе, и замерла. Голоса доносились совсем близко. Один из них заставил моё сердце сжаться от болезненного узнавания.

— Почему не дождались меня? — это был Айз. Его голос был низким, но в нём клокотала самая настоящая ярость! — Это моё отделение. Я должен был их вести.

— У нас не было времени на сантименты, — раздался второй, холодный и неприятный. Главнокомандующий. Он спорил с Айзеком? — Тем более, в твоём десятом никто не был отмечен как подходящий. Зачем тратить ресурсы на тех, кто не оправдает вложений? Всё дело в той девчонке, да? Поэтому ты рвёшься в Долину? Расслабься, её уже давно разорвали. Ты найдёшь там лишь изуродованный труп.

Я затаила дыхание. Ожидая, что он действительно согласится и успокоится.

— Мне плевать, — прозвучал наконец голос Айза, и в этих двух словах было столько усталости... и боли?

Он собирался ехать за мной. Искать. Даже если от меня остались бы лишь клочья, он поехал бы в эту долину, чтобы забрать меня. Эта мысль заставила сердце биться с такой силой, что его стук заглушил все остальные звуки. Я проползла через дыру, поднялась на ноги и пошла к нему, не думая ни о чем, кроме одного: хочу чтобы он увидел меня и понял, что я справилась. Я жива.

Я вышла из-за угла столовой, и первым, что прозвучало, был отборный мат из уст главнокомандующего.

Айзек резко развернулся. И я замерла, внезапно осознав, в каком виде предстаю перед ним. Я была с головы до ног покрыта засохшей, черно-бурой кровью. Волосы слиплись в жуткие пряди, лицо, наверное, было испачкано так, что не разглядеть черт. Одежда висела лохмотьями, пропитанная грязью и смертью. В моей руке застыл тот самый нож. А в глазах, я чувствовала, плясали отблески вчерашней тьмы.

Я не стала подходить ближе. Вместо этого я бросила нож. Он звякнул о бетон у начищенных сапог главнокомандующего.

— Это вам, — мой голос прозвучал хрипло, я специально вдавила в него всю немую ярость, всю горечь и ненависть, что клокотали внутри. — Возвращаю.

Лицо Айза впервые за всё время выражало такие яркие эмоции. Его взгляд скользнул по мне с ног до головы. Он на мгновение прикрыл глаза, и его плечи едва заметно опустились — не с облегчением, а с тихим, сокрушительным отпущением какого-то невыносимого напряжения. Затем его глаза снова открылись и упали на нож, лежавший у ног главнокомандующего.

— Как ты!? — всё ещё в шоке рявкнул главнокомандующий.

— Вернулась? А что, не должна была? — выпалила я, и ярость, которую я сдерживала, хлынула наружу горячей волной. — Вы думали, раз бросили меня дальше всех и всучили вместо оружия только нож, я не вернусь?

Мне казалось, я сейчас брошусь на него, вцеплюсь пальцами в горло, чтобы выместить всё отвращение к нему. Вот настолько у меня чесались руки.

— Что значит «всучили только нож»? — в глазах Айза вспыхнул опасный серебристый огонь, который я видела лишь однажды. От той энергии, что сейчас исходила от него, хотелось бежать. Но я понимала: он зол не на меня.

В голосе главнокомандующего прозвучала неуверенность, которую я никогда раньше от него не слышала:

—Это какая-то ошибка. Все новобранцы были в равных условиях.

— Ошибка? — Айзек злобно усмехнулся, и это был короткий, сухой звук. — Я здесь вижу только одну ошибку. Ту, что занимает не свой пост, кусок сексистского дерьма.

И прежде чем кто-либо успел среагировать, его кулак с размаху врезался в солнечное сплетение главнокомандующего. Тот хрипло выдохнул, зажмурив лицо от боли и согнулся пополам.

Это было, пожалуй, вторым самым шокирующим зрелищем за последние сутки — после того, как я сама в одиночку вырезала почти с десяток Дарвий.

В ту же секунду из ниоткуда появились солдаты — вечные спутники главнокомандующего. Они обступили Айза, но он лишь поднял руки, позволяя им схватить себя. Я знала: ему ничего не стоило уложить их всех на холодный бетон, но он сдержался.

Главнокомандующий, опираясь на плечо одного из солдат, с трудом выпрямился. Его лицо исказила гримаса унижения.

—Я прощу тебе эту вольность, щенок, — прошипел он, — только потому, что ты нам всё ещё нужен. Но ещё один такой выпад — и ты вылетишь отсюда. Понял?

Он пытался нависнуть над Айзом, но разница в росте делала эту попытку жалкой.

Айз же, с заломленными за спину руками, будто не замечая ни солдат, ни угроз, смотрел только на меня. Он словно искал под слоем грязи и крови, мои собственные повреждения.

—Не думал, что увижу тебя вновь, — донеслись его тихие слова до меня, что-то внутри отчаянно забилось о рёбра. Затем его грубо толкнули и повели прочь.

Главнокомандующий резко шагнул ко мне, перекрывая взглядом удаляющуюся фигуру Айза.

— А ты — живо за мной, — прорычал он приказывая.

Я нехотя шагнула следом, песок с моих ботинок осыпался на чистый бетон. Любопытство боролось с глухой, предупредительной тревогой. Чего он хочет? Если он думает, что я стану раскрывать ему правду о том, что произошло в пустыне, о той тьме, что поднялась во мне... он жестоко ошибается. Эта тайна теперь была частью меня. Я скорее позволю им запереть меня, чем расскажу ему, как именно я выжила.

Мы вошли в здание Академии. Женщина на входе, завидев нас, тут же уткнулась в бумаги, делая вид, что усердно работает. Мы поднялись по лестнице на третий этаж. Я запыхалась, тело гудело от усталости, требуя сна и хотя бы глотка воды.

Главнокомандующий достал из кармана ключ и вставил его в замочную скважину самой роскошной двери в коридоре — массивной, из красного дерева. Он распахнул её и вошёл первым.

Кабинет был обставлен с показной, давящей роскошью. Мягкий диван из дорогой ткани бежевого цвета, такие же кресла, громоздкие шкафы, заставленные книгами и безвкусными фигурками. На столе стоял круглый шар, переливающийся синими и голубыми оттенками. Позади — огромное окно и шикарный кожаный стул.

— Садиться не предлагаю, — бросил он, опускаясь в своё кресло и складывая на столе неуклюжие кулаки. — Боюсь, запачкаешь мебель.

Я сдержала порыв закатить глаза. Надо же, испачкаю его драгоценные кресла!

Я замерла на пороге, отказываясь ступать на дорогой ковёр. Этот кабинет, его обстановка — всё это было ловушкой. Я не доверяла ни ему, ни тому, что он мог задумать.

— А теперь, девочка, — его голос прозвучал слащаво-ядовито, — расскажи мне по порядку, как тебе удалось выбраться из Долины? Хочу знать абсолютно всё. Не упускай ни одной детали.

— Мне нечего вам рассказать, — я пожала плечами, с наслаждением наблюдая, как его костяшки белеют от напряжения. — На меня напала одна Дарвия и, о чудо, сама напоролась на этот тупой нож. Ну разве не удача? Дальше я просто спускалась из той клоаки, куда меня завезли. Песок, кстати, до сих пор в ботинках и штанах. Хотите, покажу?

Я дурачилась, намеренно выводя его из себя.

Бам! Его кулак с оглушительным стуком обрушился на стол, заставив вздрогнуть дорогие безделушки.

— Ты думаешь, я шучу? — его голос стал тихим и опасным, словно шипение змеи. — Нравится паясничать, номер сто шесть? Хорошо. Я тоже люблю развлечения.

Он медленно потер подбородок, размышляя, и в его глазах загорелся знакомый мне садистский огонёк.

— Вот что... Отправлю-ка я тебя прямо сейчас в горячую точку. На передовую. Посмотрим, как долго ты будешь скакать и острить, когда вокруг будут разрывать твоих товарищей!

— Если это всё, я устала с дороги. Хочу отдохнуть, — я произнесла это ровно, почти скучающе. Пусть делает что хочет. Черт с ним, с его званием и с его угрозами. Пусть швырнёт меня в карцер. Внезапно его устрашающая аура перестала на меня действовать. Я развернулась к выходу.

— Стоять! — его рык был полон чистой, неподдельной ярости. — Я не разрешал уходить! Да как ты смеешь, жалкая девчонка!

Я услышала, как он резко поднялся из-за стола и тяжелые шаги направились ко мне. Я не обернулась. Ни один мускул на моем лице не дрогнул, когда я почувствовала, как он заносит руку для удара. Но удара не последовало.

Главнокомандующий застыл.

Вместо этого я услышала его голос, внезапно ставший тихим и проницательным, прямо у меня за спиной.

— А ты... изменилась.

Я медленно повернула голову и встретилась с его прищуренным взглядом. Он изучал меня с таким напряженным вниманием, словно видел впервые.

— Я узнаю этот взгляд, — пробормотал он, и в его голосе прозвучал шок. — Ты переродилась...

Мое лицо предательски выдало все. Глаза сами собой расширились, сметя с них маску равнодушия. Он поймал мое молчаливое признание.

Уголки его губ поползли вверх в уродливой, торжествующей ухмылке.

— Мне не обязательно слышать от тебя правду, — прошипел он. — Достаточно и того, что я вижу. Надо же... Первая женщина в истории, которая смогла измениться.

— Вы ошибаетесь, — я старалась, чтобы мой голос звучал сухо и бесстрастно, отсекая все его подозрения. Но внутри всё сжалось.

— Энни, Энни... — он покачал головой, и на его лице расцвел какой-то болезненный восторг. — Я не возлагал на тебя больших надежд. Как же я ошибался. Что тебе подарил туман? Чем он наградил такую, как ты?

Он протянул руку, собираясь коснуться моих волос, будто я был диковинной зверушкой. Это движение, это снисходительное любопытство, взломало последний оплот моего самообладания.

— Слабостью к убийствам, — я резко отбила его ладонь, и упрямо уставилась на него. — Особенно когда ко мне прикасаются без спроса.

Он не испугался. Напротив, его ухмылка стала лишь шире. Моя ярость, моя откровенность лишь разожгли его интерес. Он легко посмеялся.

— Я хочу увидеть тебя в деле, — заявил он, и его тон сменился с насмешливого на деловой, почти уважительный. — Забудь, что я говорил ранее. Пожалуй, ты действительно заслуживаешь внимания. Теперь я понимаю, почему Айзек так упрашивал перевести тебя в другое место. Он видел в тебе потенциал. Вот же прозорливый наглец.

— Я не стану участвовать в ваших проверках, — от одной мысли об этом, меня начало тошнить. — Мне было достаточно этого «экзамена».

Внутри всё горело. Ярость, которую я пыталась подавить, вырывалась наружу, раскалённая и неуправляемая. Отчего эта жгучая волна накатывала с такой силой? Что со мной не так?

— Значит, тебе нужна дополнительная мотивация, — он произнёс это спокойно, с неким наслаждением. — Из твоего отделения вернулись Сто третий, Сто четвёртый, Сто пятый...

Он сделал паузу, наблюдая, как я замираю, как сердце пропускает удар. Он не назвал номер рыжика, неужели он...

— …Ох, вот и твоя мотивация. Номер Сто. Верно, милая?

Значит, он жив, он смог вернуться назад. Облегчение накатывало волнами.

— Я хочу проверить, на что ты способна. А как это сделать лучше всего, если не отправить тебя в паре с твоим дружком? — Его губы растянулись в тонкой, безжалостной улыбке. — Я очень наблюдателен, Энни.

Моё имя, слетевшее с его губ, прозвучало слащаво и оскверняюще. Он знал. Знал, где моё слабое место, и нажимал на него с безжалостной точностью.

Я с грохотом захлопнула дверь кабинета, вылетев в коридор. Воздух снаружи показался густым от невысказанной ярости. Вот же урод. Мне даже не пришлось ничего рассказывать — он сам всё увидел, вычислил по моему виду, по моим глазам. И теперь его «проверка» могла стоить жизни единственному другу, который мне здесь дорог.

В полумраке коридора, прислонившись к стене, стоял Айз. Увидев меня, он оттолкнулся и направился в мою сторону.

— Как ты здесь? Тебя же увели... — удивилась я, забыв о всяких «командир» и «вы».

— Не нашлось ещё той клетки, которая смогла бы удержать меня, — ответил он, и я не могла понять, шутит он или говорит на полном серьёзе. Скорее второе.

— Что он хотел? — он кивнул на дверь, которую я с такой силой захлопнула.

— Да ничего... Так, спрашивал, как я выбралась, — уклончиво ответила я, опуская взгляд.

Он сделал ещё шаг, сокращая расстояние между нами. Его взгляд скользил по мне, будто пытаясь найти невидимые повреждения.

— Ты действительно в порядке? — в его голосе прозвучала непривычная, сбивающая с толку нотка беспокойства.

— Насколько это возможно, — попыталась я улыбнуться, но губы предательски задрожали, а в носу защипало от накативших слёз. Воспоминания о том, что я сделала, кем я стала, навалились с новой силой. Я теперь и правда монстр?

И тогда, сама не понимая почему, я шагнула вперёд и обхватила его руками. Уткнулась лицом в грудь его куртки, чувствуя, как содрогается моё собственное тело. Вся показная стойкость испарилась, оставив лишь голую, дрожащую уязвимость.

Я вцепилась пальцами в его спину, прижимаясь ближе, отчаянно нуждаясь в этой опоре. Похоже, я действительно скучала — и его отсутствие только усилило то, что ужасно быстро разрасталось внутри меня.

— Прости... я вся грязная, — попыталась я отстраниться, испуганная силой собственной потребности в этом утешении.

— Я думал, ты умерла, — его голос прозвучал резко, сдавленно. Он замолчал, и его руки обхватили меня в ответ, не дав мне отстраниться. — Чёрт. Никогда не чувствовал себя более паршиво, чем в тот момент.

Что-то внутри меня рвалось наружу, отчаянно толкая к нему, умоляя выложить всё. Словно он один способен был понять эту тьму и не отвернуться.

— Ты действительно был готов ехать за мной? — глупый, наивный вопрос вырвался сам собой. Мне отчаянно хотелось услышать подтверждение, что те слова не были игрой воображения.

— Да, — его ответ был тихим. Он говорил в макушку, и его дыхание шевелило мои волосы. — Но не знаю, как бы спал после того, как нашёл твоё тело.

— Я всё ждала, когда ты вернёшься. Кажется я скучала... — тихо призналась я, ощущая, как обнажается моя уязвимость.

Его объятие ослабло, но он не отпустил меня. Голос стал ещё тише.

— Я не хороший парень, Энни. Мои мысли далеко не безобидны. Я вообще не должен был говорить тебе всё это. Это... нечестно по отношению к тебе.

— О чём ты? — я снова попыталась отстраниться, чтобы увидеть его лицо, прочитать в его глазах то, что он не договаривал. Но его руки не отпускали, держа в этой странной ловушке из тепла и откровений.

Он замолчал, и в тишине коридора его следующие слова прозвучали сокрушая меня:

— Я не хочу, чтобы ты испытывала что-то ко мне. — Пауза была мучительной. — Тебе могло почудиться... что я переживал о тебе как о девушке. Но это не так.

Внутри всё похолодело и оборвалось. Он не просто отталкивал меня — он делал вид, будто всё, что происходило между нами, было игрой моего воображения. Будто только меня одну тянуло к нему, а его забота и та боль в голосе, когда он говорил о моей возможной смерти, были лишь моими фантазиями.

— Тогда зачем всё это сейчас? — я с силой оттолкнула его от себя, но его лицо... оно было искажено такой неподдельной грустью, что это лишь сильнее ранило. — Я ничего не понимаю.

— Я действительно привязался к тебе, — его голос прозвучал приглушённо, будто ему самому было больно от этих слов. — Ты хороший человек. Я бы не хотел, чтобы с тобой что-то случилось. Ты одна из моего отделения, и я чувствую за тебя ответственность. Только и всего.

От этих слов в горле встал ком. Они были такими правильными... Они отменяли всё.

— Хорошо, — я нервно рассмеялась, и этот звук был больше похож на предвестник истерики. Внутри всё рвалось на части, и я больше не могла это сдерживать. — Я действительно надумала себе всякого. Позвольте узнать только одно... как там мой брат? И где он сейчас?

Его кадык дрогнул. Он смотрел на меня с той же неизменной горечью.

— Твой брат в безопасности. Болезнь отступила, он жив и находится под наблюдением до полного восстановления.

Я кивнула, отступая на шаг.

— Это всё, что сейчас важно.

— Расскажешь, что произошло в пустыне? — в тишине коридора слова прозвучали оглушительно громко. — Почему ты вернулась вся... в крови?

Я смотрела на него, чувствуя, как каменеет лицо, а внутри закипает странная смесь стыда и ярости.

— Я убила восемь Дарвий. Тупым ножом. — не стала утаивать я. — Некоторым пронзила сердца. Остальным вскрыла грудину и купалась в их крови. Такой ответ вас устроит, командир?

Я скрестила руки на груди, пытаясь отгородиться от него и от самой себя.

— Ты... — он хотел спросить очевидное, но я резко перебила, не дав ему договорить.

— Да, я превратилась в монстра. Самого что ни на есть кровожадного и жестокого. — я закусила губу до боли, пытаясь скрыть дрожь, пробирающую всё тело. Притворяться безэмоциональной было невыносимо сложно. Особенно теперь, когда внутри поселилось нечто чужое, рвущееся наружу с каждой секундой.

Он не отвёл взгляда, продолжая изучать меня.

— Что ты чувствовала, когда убивала их? — спросил он без осуждения, с какой-то странной, отстранённой серьёзностью.

Ответ вырвался сам, прежде чем я успела его обдумать, короткий и беспощадный:

— Эйфорию.

Его брови почти незаметно поползли вверх. Не в ужасе, а в глубоком раздумье.

— А вы? — не выдержала я. — Ощущаете то же самое? Когда убиваете их?

Он покачал головой, и его взгляд на мгновение стал пустым, уходящим в себя.

— Нет. Я ничего не чувствую. Уже давно.

— Хотела бы и я так, — вырвалось у меня шёпотом, скорее для самой себя, чем для него. — Чтобы ничего не чувствовать.

— Это не то, чего можно желать, — он снова пронзил меня своими серо-зелёными глазами, пытаясь донести до меня свои слова. — Энни, я не хотел тебя обидеть. Но и ложных надежд давать тоже не собирался.

Внутри всё сжалось в тугой, болезненный ком.

— Ещё скажите, что дело не во мне, — я фыркнула, и в звуке слышались слёзы, которые я отчаянно пыталась сдержать. — Чтобы я уж совсем себя униженно чувствовала. Достаточно.

Боль, жгучая и острая, разливалась по груди с каждым его словом. Это было хуже, чем страх в Долине, хуже, чем отвращение к самой себе. Это было горькое, унизительное осознание собственной наивности.

— Простите, что проявила слабость и обняла вас, — выдавила я, отступая ещё на шаг, создавая невидимую, но непреодолимую стену.

— Я рад, что мы поняли друг друга, — слабо кивнул он. Как можно быть таким бесчувственным.

Внутри всё клокотало — от стыда, от унижения, от ярости на саму себя. Значит, всё это время я действительно сама придумала ту невидимую нить, что, как мне казалось, тянулась между нами. А слова Тэйна... они лишь подлили масла в огонь моих собственных глупых фантазий. Как я могла поверить, что человек вроде Айза способен увидеть во мне что-то большее, чем номер в списке? Это была наивность, достойная жалкой, доверчивой дурочки.

— Ещё раз спасибо... за брата, — выдавила я, и голос прозвучал слабо, пробиваясь сквозь ком в горле. — И я... пожалуй, пойду.

Мне любыми средствами нужно было скрыть, насколько глубоко его слова прорезали душу, насколько всё внутри обратилось в горький пепел.

Я резко развернулась и почти побежала вниз по лестнице, не оглядываясь. Мне нужно было быть как можно дальше от него. Быстрее. Пока я не рассыпалась окончательно прямо здесь, на холодном каменном полу.

Мне хотелось что-нибудь сломать. Вывернуть всё внутри себя наизнанку. Заорать в немом крике. Почему его слова впились так глубоко, отчего мне так больно?

«Тебе очень идёт улыбка», — всплыло в памяти. Неужели это была лишь игра моего воображения? Или сейчас во мне кричало всего лишь уязвлённое самолюбие, обожжённое его холодным отказом?

Не разбираясь больше в себе, я выпустила всё наружу. Ярость, густая и чёрная, накрыла с головой. Внутренний переключатель, тот самый, что щёлкал в Долине, сработал сам по себе — не в бою, а от этого хаоса чувств.

Меня, с головы до ног, окутал чёрный туман, скрывая от чужих глаз. В ушах зазвучал шепот — низкий, настойчивый, полный обещаний боли и расправы. Уничтожить. Разорвать. Заставить их почувствовать то, что чувствуешь ты. Меня ломало и трясло, будто в лихорадке.

Совсем некстати на пути у забора стояли трое. Даос — его голова была туго перемотана бинтами — курил, издавая свой омерзительный хриплый смех. Рядом — его дружки. Все живы. Все целы. Какая чудовищная несправедливость! Такие скоты всегда выживают. Всегда.

Мои ноги понесли меня к ним с бешеной скоростью, которую я не могла контролировать. Тьма шептала внутри, обещая подарить мне отмщение: «Они заслужили, они должны умереть». Я уже чувствовала её — тёплую, липкую кровь на своих руках, солоноватый вкус мести на языке.

Я замерла прямо за спиной у Сто второго. Он не видел меня. Дым от его сигареты щекотал ноздри. Он даже не осознавал, насколько сейчас близок к смерти.

Я подняла руку, и тьма сгустилась вокруг пальцев, удлиняя их, заостряя, превращая в изогнутые, чёрные когти. Желание вонзить их в его шею, прочувствовать, как рвётся плоть, было почти осязаемым.

Стоп.

Мысль пробилась сквозь чёрный туман, слабая, но точно моя.

Когти.

Нет. Я этого не хочу. НЕТ.

Следующее, что я осознала, — я стояла в душевой. Ледяная вода обрушилась на меня с душевой лейки, пронизывая одежду, заставляя тело содрогаться в конвульсиях. Я вжалась в стену, пытаясь остыть, смыть с себя эту ярость.

А потом я с силой ударила кулаком по кафелю. Глухой удар, хруст — и от моего кулака в плитке поползла длинная извилистая трещина. Я смотрела на неё, тяжело дыша, пока ледяная вода стекала по лицу, смешиваясь с горячими беззвучными слезами. Что со мной происходит?

Мне нужно научиться контролировать это, пока я не убила кого‑нибудь по‑настоящему. Но как? Просить Айза? Нет. Ни за что. К чёрту Айза! Сама мысль о нём снова заставила кровь броситься в лицо, а пальцы —непроизвольно сжаться.

— «Не хороший парень», — я горько усмехнулась, вспоминая его жалкие слова. Надо было сказать ему прямо в лицо, что это он всё неправильно понял, навыдумывал себе всякого, а не стоять, как дура, и глотать обиду.

Я с трудом поднялась на ноги, мокрая одежда тяжело обвисла на мне. Ледяная вода хоть и смыла кровь, но не смогла смыть тяжёлую дрожь, пронизывающую каждую клетку. Я вышла на улицу, и слабый солнечный свет ударил по глазам. Осмотрела себя: руки чистые, на одежде лишь тёмные мокрые пятна. Внешне — просто промокшая. Внутри же бушевал шторм, готовый в любой момент снова вырваться наружу чёрным, удушающим туманом.

Тяжело ступая по земле, я прошла мимо Даоса. Наши взгляды встретились, и я бросила ему самую леденящую, самую зловещую улыбку, на какую только была способна — оскал, в котором не было ни капли тепла.

— Ты ещё не сдохла? — слегка удивлённо спросил тот.

Я промолчала, пропуская его слова мимо ушей, и пошла дальше, оставляя его в ореоле собственной злобы. Сейчас было не до него. Мне нужно было найти Рыжика. Увидеть его живым, невредимым, убедиться, что он не пострадал. Я крутила в голове только его образ и ярость немного отступала.

Но я всё равно ощущала это внутри — тёмное, беспокойное шевеление, словно под кожей ползали чёрные муравьи. Оно не давало покоя, нашептывая что-то на грани сознания.

Я зашла в казарму десятого отделения. Рыжика там не было. Лишь несколько уставших, перебинтованных парней из моего отделения молча лежали на койках. Их пустые взгляды скользнули по мне без интереса.

— Не верю, что ты вернулась, — сипло произнёл мужчина с соседней койки, тот самый, что когда-то советовал мне «найти покровителя».

— Вы не видели Келена? — проигнорировав его реплику, спросила я, сканируя помещение.

— Места себе твой рыжий друг не находит, — он мотнул головой в сторону выхода. — Нарезает круги по плацу, будто заведённый.

Я почти сорвалась с места. Ноги сами понесли меня, сквозь густой, вездесущий туман, застилавший глаза. Я была на взводе, каждое нервное окончание оголено и напряжено.

И правда, сквозь серую пелену проступала одинокая фигура, с настойчивостью загнанного зверя бегущая по кругу. Я остановилась, невольно приняв позу нашего командира — облокотившись на бетонный столб и скрестив руки на груди. Он ещё не видел меня. На нём были низко сидящие чёрные спортивные брюки и обтягивающая майка, и я с удивлением отметила рельеф мышц на его спине и плечах. Когда он успел так измениться?

— Эй! — крикнула я, и голос прозвучал хрипло.

Он повернул голову, всматриваясь в туман.

— Говорят, ты тут из-за какой-то девушки себе места не находишь! — донеслась до него моё следующая фраза, пробиваясь сквозь влажную пелену.

— Энни! — его голос сорвался на крик, полный немыслимого облегчения.

Он помчался ко мне, и через мгновение его высокая фигура уже прижала меня к себе. От него пахло потом и пылью.

— Фу, ты воняешь, — фыркнула я, но руки сами обвили его спину, цепляясь за эту единственную точку реальности. — Сколько времени ты бегал?

— Прости, — он отстранился, его лицо сияло такой искренней, безудержной радостью, что на мгновение в груди что-то дрогнуло и потеплело. — Я не нашёл тебя! Чёрт, я так переживал! Когда ты вернулась? Как ты прошла через это? Я чуть с ума не сошёл, когда не увидел тебя в числе вернувшихся!

Я усадила его на холодную деревянную лавку и опустилась рядом, вытянув онемевшие ноги. Его беспокойство, его искренний ужас за меня согревали душу жгучим, болезненным теплом.

— Я ведь говорила не искать меня, — начала я, глядя в туман перед собой. — Всё прошло хорошо, я... — слова застряли в горле. Признаться ему в том, во что я превратилась, в ту тьму, что теперь жила во мне, было невозможно. Стыдно. Я не хотела видеть в его глазах ужас или отвращение. — Мне повезло. Я не наткнулась ни на одну из этих тварей.

— А я так переживал, — голос Рыжика срывался, и он нервно проводил рукой по лицу, оставляя грязные полосы. — Хорошо, что тебе не встретились эти твари. А я... когда пошёл искать тебя, наткнулся на одну. Она была огромной. Я просто замер с автоматом, не знаю, что бы делал, если бы она не отвлеклась на чей-то крик.

Мороз пробежал по коже. Возможно, это был как раз тот момент, когда преследовавшая меня Дарвия издала свой леденящий душу вопль, призывая сородичей. Страшно было представить, что могло случиться с Рыжиком, окажись он на её пути.

— Ого, — выдохнула я, и в голосе прозвучало неподдельное облегчение. — Хорошо, что ты уцелел.

Мне до боли хотелось рассказать ему всё. Выложить этот груз — о тёмном тумане, о когтях, о ярости, что пожирала изнутри. Но страх был сильнее. Страх увидеть в его глазах отторжение, разочарование. Только не он. Я не была к этому готова.

— Поэтому я бежал, что есть мочи, — он сгорбился, сжимая свои колени так, что кости побелели. — Мне так стыдно, что я не смог найти тебя. Прости меня, Энни.

В его голосе была такая искренняя боль, что я едва сдержала порыв снова обнять его.

— Не о чем переживать, — сказала я тихо, глядя в туман. — Главное, мы оба живы и не пострадали. Разве может быть что-то важнее?

Он молча кивнул, уставившись в землю. Мы оба понимали, как легко всё могло сложиться иначе.

Но одно меня гложило изнутри, как ржавчина. Чёрная, липкая уверенность в том, что из-за меня Рыжика снова швырнут в самое пекло. Главнокомандующий сказал, что использует его, чтобы проверить меня. Сначала он отправил меня на убой, словно ненужный хлам, а теперь, учуяв необычность, решил сделать своим подопытным кроликом. И Келен стал разменной монетой в его больной игре. Я ненавидела его. Всей душой, каждой фиброй своего существа.

— Ты не видела Тэйна? — внезапно спросил Рыжик, прерывая мои мрачные мысли.

Сердце сжалось, будто его пронзили ледяной иглой.

—Нет... — я отвела взгляд. — Может, его всё таки перевели куда-нибудь? — слабая попытка намекнуть, не раскрывая чужой — и такой страшной — тайны.

— Думаешь, он бы нам не рассказал о таком? — в голосе Келена слышалась неподдельная тревога. Он переживал за Тэйна, как переживал за меня. Такой уж он был.

— Вдруг ему сказали об этом позже, прямо когда вызывали, поэтому он и не успел, — снова соврала я, и привкус лжи был на языке горьким пеплом.

— Возможно... Надеюсь, у него всё хорошо.

Он был таким. Слишком добрым. Слишком готовым верить в лучшее для всех.

— Я тоже на это надеюсь, — прошептала я, хотя знала — это пустые слова. Если Тэйн чувствовал хоть тень того, что бушевало во мне, то у него точно было не всё хорошо. Интересно, увидимся ли мы когда-нибудь снова? И будет ли у нас ещё один шанс... или наша дружба уже стала ещё одной жертвой в этой бесконечной войне.

После экзамена Академия погрузилась в подавленное состояние. Те, кто вернулся, больше не смеялись и не шутили в казармах. В их глазах поселилось пустое, отстранённое выражение — взгляд людей, заглянувших в пасть чудовища и едва успевших отпрянуть. Они на своей шкуре ощутили масштаб кошмара, что ждал нас за стенами, и этот опыт выжег в них всё лишнее, оставив лишь голый, холодный инстинкт выживания.

Экзамен прошли немногие. Сто сорок три из двухсот пятидесяти шести. Остальные так и не вернулись. Их имена — теперь просто чёрные буквы на официальном списке, приколоченном в холле главного здания. Мы, живые, проходили мимо, стараясь не смотреть на эти таблички, не узнавать знакомые номера.

Нас, выживших, переформировали. Теперь мы были не новобранцами, а солдатами, сведёнными в отделения по десять человек. Айзек остался нашим командиром. Сегодня нам предстоял первый выход — зачистка в заброшенном городе Дийрон.

Сейчас мы шли на склад получать закреплённое оружие. Моей парой оказался Рыжик. С того дня, как я вернулась из Долины, главнокомандующий будто врос в стены Академии. Его взгляд постоянно находил меня, безмолвно напоминая о его «интересе». Он ждал представления. А я не знала, как сказать об этом Келену, — что он невольно стал участником чужой игры.

За эти дни тьма внутри вела себя тихо, притаившись. Дышать стало чуть легче. Но стоило на горизонте появиться Айзу, как всё моё существо сжималось в странном, болезненном спазме. Это была не просто боль от его отказа — это было нечто иное. Тьма внутри шевелилась, просыпалась, и её шёпот становился внятнее. В нём не было слов, лишь смутные образы, импульсы. Но одно я уловила чётко: ей он нравился. Эта чужая часть меня тянулась к нему с животным, непонятным влечением.

Было странно и жутко ощущать внутри нечто, обладающее собственной волей, что-то, что жаждало слитьcя со мной, поглотить, завладеть. Но я сжимала зубы и держалась. Я не сдамся. Не позволю этому чудовищу диктовать мне правила.

Страх стал для меня чем-то абстрактным, далёким понятием, как детская сказка. Я больше не ощущала той прежней тревоги, что сжимала горло. Казалось, человеческие чувства понемногу отмирали во мне, как отсохшие ветви, оставляя лишь самые гнилые и живучие: едкую ненависть, холодную ярость и это странное, неумолимое влечение, что пульсировало в такт сердцу.

Расписавшись в потрёпанном журнале и получив на руки холодный автомат, мы с Рыжиком направились к байку. Он вертел в пальцах ключи, и когда он на секунду подбросил их, моя рука сама метнулась вперёд, перехватывая их с неестественной скоростью.

— Эй! — тут же возмутился он.

— Поведу я, — ухмыльнулась я, забыв о всякой осторожности. Мои движения стали резче, быстрее, и с этим приходилось быть начеку. Я не хотела, чтобы кто-то, даже он, заметил изменения. — Ты будешь меня прикрывать.

— Ты ужасно водишь, — проворчал он, но в его тоне было скорее привычное недовольство, чем настоящий протест.

— Учиться никогда не поздно, — похлопала я его по плечу, стараясь сделать это помягче.

И тут я резко замерла. Моё обоняние обострилось, без малейшего усилия улавливая знакомый запах. Он… Этот ледяной засранец. Он пах опасностью и чем‑то… приятным, манящим. Мне не хотелось так реагировать, но с того момента, как он оттолкнул меня, тьма внутри взбушевалась с новой силой, требуя, жаждая…

— Ты в порядке? — Келен заметил, как я напряглась.

— В полном, — выдавила я, заставляя мышцы расслабиться и отводя взгляд от той точки, где, я знала, стоял Айзек.

Я резко вскочила на байк, ввинчивая ключ и заводя мотор раньше, чем прозвучала команда. Металл заурчал у меня между ног, отзываясь низкой вибрацией, которая странным образом успокаивала бушующую внутри тьму. Рыжик устроился сзади, нервно похлопывая по прикладу своего автомата.

— Ты такая спокойная, Энни, — пробормотал он, его голос почти утонул в рёве двигателя. — Словно тебя вообще не колышет эта вылазка. Я слышал от парней, в том городе просто стаи монстров. Говорят, даже Дробилы есть.

Я почувствовала, как его ладони нерешительно легли на мои бока, цепляясь за куртку. Его прикосновение было тёплым, человеческим. Таким далёким от того холода, что жил во мне.

— Тебе не о чем беспокоиться, — крикнула я через плечо, и в голосе прозвучала не уверенность, а нечто иное — плоская, безразличная убеждённость. — Когда с тобой такой первоклассный стрелок.

— Подожди, со мной будет кто-то другой в паре? — попытался он пошутить.

Я обернулась, увидев его шутливую ухмылку и лёгкий румянец на щеках. Вокруг нас другие солдаты по команде усаживались на свои байки. Я коротко, почти по-дружески, ткнула его локтем в живот. Он рассмеялся.

И в этот момент мой взгляд наткнулся на Айза. Он стоял в трёх байках от нас, водружаясь на свой, с изогнутым рулём, который выделялся среди остальных. Его взгляд был прикован к рукам Рыжика на моей талии.

И что-то дикое, тёмное и ликующее, дёрнулось внутри меня. Оно ощутило его внимание, его молчаливую реакцию, и это было подобно капле крови для голодного зверя. Вместо того чтобы отвести взгляд, я положила свою ладонь поверх руки Келена, слегка сжала её и растянула губы в широкой, неестественно яркой улыбке.

— Держись крепче, солнышко, — произнесла я так, чтобы слова долетели не только до него. — Мы поедем с ветерком.

Айзек лишь резко опустил свои тёмные очки на глаза и с ревом выехал вперёд, возглавляя колонну. Но тот короткий миг, что предшествовал этому, был для моей внутренней тьмы пиршеством.

Ворота с глухим скрежетом поползли вверх, открывая дорогу в ад, и я рванула следом за Айзом. Рыжик, словно испуганный ребёнок, прижался к моей спине, когда мы сорвались с места с визгом покрышек, поднимая облако пыли и щебня.

— Знаешь, мне сегодня пришло письмо из дома, — он приподнялся, и его слова, пробиваясь сквозь вой ветра, долетели до моего уха.

Я неуверенно вела байк по разбитой грунтовой дороге, стараясь казаться спокойной, но внутри всё сжималось в комок.

— Моя мама написала, что у них всё хорошо. Отца перевели поближе к дому, и теперь они видятся чаще. Они очень ждут, когда я смогу посетить родной дом. Я сам по ним сильно соскучился, — слова лились из него потоком, слышалась лёгкая, счастливая дрожь. — Как вернёмся с задания, обязательно напишу им ответное письмо.

В его голосе была такая тёплая, беззащитная радость, что у меня в груди заныло. Я... я даже не подумала написать маме, сообщить, что Кирен жив. Как будто та часть жизни, где существовали простые человеческие заботы, осталась где-то далеко позади, за густым туманом.

— А ещё моя Уми обзавелась щенками! — продолжал он, не умолкая. — Мама пишет, что одна девочка родилась с серыми глазами. Я назову её Энни.

Я не сдержала смеха, такой абсурдной и трогательной была эта мысль. Среди этого ужаса, на фоне смерти и страха, он думал о щенке и хотел назвать его моим именем.

— Не смей называть щенка в честь меня! — притворно возмутилась я, но уголки губ предательски ползли вверх.

И в этот миг, несясь по разбитой дороге навстречу неизвестности, с его болтовней за спиной, я с удивлением поймала себя на мысли, что на мгновение мне стало... почти спокойно. Почти по-человечески.

— Да ладно тебе, — он сжал моё плечо. — Когда весь этот ад закончится, я обязательно приглашу тебя в гости. Ты точно понравишься моей семье.

Такая чистая, ничем не омрачённая надежда. Он верил, что «ад» однажды закончится. Я же не была в этом так уверена. Казалось, настоящий ужас только начинался, и нам предстояло столкнуться с чем‑то куда более древним и разумным, чем безмолвные Бризмы. Как же хорошо, должно быть, быть таким, как он — жить с верой в то, что за туманом всё ещё существует нормальная жизнь.

— Конечно, — заставила я себя улыбнуться, и голос прозвучал чуть низко. — Я буду рада съездить. Устроим чаепитие. Или... чем там вообще нормальные люди занимаются, когда ходят друг к другу в гости?

На мгновение перед глазами возникла нелепая, трогательная картинка: Рыжик в наглаженной белой рубашке, сидящий на солнечной веранде и разливающий чай по тонкому фарфору. Абсурдный, невозможный мираж. Ведь времена спокойствия остались где-то там, в застывшем прошлом, в том мире, где небо было синим, а не ядовито-серым, и люди не боялись сделать лишний шаг за порог своего дома.

Мир изменился безвозвратно. Я видела потрёпанные фотографии в старом альбоме родителей — они были сделаны здесь, в Дийроне. Высокие, сверкающие стеклом здания, утопающие в зелени парков, аккуратные дорожки, заполненные смеющимися людьми, и широкая набережная на берегу спокойной, синей реки.

То, что я видела сейчас, было его зловещим отражением, искажённым в кривом зеркале кошмара. Скелеты небоскрёбов, пронзающие серое небо, улицы, заваленные ржавыми машинами, и гробовая, давящая тишина. Ни души. Казалось, сама жизнь бежала из этого места, оставив после себя лишь призраков и память о былом великолепии.

Говорили, здесь остался единственный в своём роде объект — «Арканум». Единственный в мире завод, способный производить эфиритовые сплавы. Лёгкие, как перо, и прочнее адамантита, они были единственным материалом, из которого можно было выковать клинки, способные рассекать плоть высших монстров, и патроны, пробивающие их прочные панцири.

Наша задача — пробиться к заводу и зачистить периметр. Другая группа начнёт возводить вокруг него стены, чтобы превратить Дийрон в новый передовой сторожевой пост.

Обычные люди никогда больше не будут жить в этих проклятых руинах. Но это место было последним шансом переломить ход войны. По крайней мере, так нам внушали. Хотя кто знал, насколько всемогущими на самом деле были те, кого Тэйн назвал «высшими из Бездны». Само их существование тщательно скрывалось. Во избежание паники? Но разве люди не имели права знать, с каким абсолютным злом им в итоге придётся столкнуться?

Мысли прервались, когда Айзек неожиданно вильнул рулём, уводя колонну не в сердце города, а на разбитую дорогу, огибающую его окраины. Мы поехали следом, пыльный вихрь поднимался за колёсами.

— Как-то здесь не по себе, — голос Рыжика прозвучал приглушённо, словно он боялся нарушить звенящую тишину этого места. — Слишком тихо. Это точно тот город?

Я лишь пожала плечами, но внутренне с ним согласилась. Тишина была не просто отсутствием звука. Она была густой, тяжёлой, напряжённой, словно сам воздух затаил дыхание в ожидании чего-то ужасного.

Я знала, что ещё одна группа должна заходить с противоположной стороны, и наша задача — встретиться с ними в центре.

— Может, монстры прячутся, — предположила я, пытаясь найти логичное объяснение.

И в этот момент я почувствовала это.

Не звук. Не запах. Волна… вибрация, исходящая от самой земли. Она прошла сквозь раму байка, вверх по ногам и позвоночнику, оставив за собой леденящие мурашки. Что-то было не так. Какое-то древнее, чуждое чувство, теперь вшитое в мою ДНК, кричало тревогой. Внутри всё сжалось, переходя в боевую готовность. И тогда я ощутила резкую боль в кончиках пальцев.

Я посмотрела вниз. Мои кожаные перчатки натянулись, и из них, протыкая прочный материал, выступили острые, изогнутые кончики… моих собственных когтей.

Вот чёрт.

Командир резким жестом показал — стоп. Мы послушно припарковали байки следом, заглушая моторы. Давящая энергия, что висела над городом, теперь обрушилась на нас во всей своей мощи.

Айзек спрыгнул с байка первым, его берцы глухо стукнули о потрескавшийся асфальт. Мы замерли, вглядываясь в зловещие очертания руин, впитывая тишину, в которой, казалось, скрывалась сама смерть.

Я скользнула взглядом по нашему новому-старому отделению. Даос и Сто седьмой стояли рядом. Сто седьмой бросил на нас с Келеном быстрый, колючий взгляд. Пусть смотрит. На сей раз, если он попробует сунуться, землю есть придётся уже ему.

— Приступаем к прочесыванию, — голос Айзека прозвучал достаточно громко, чтобы обратить на себя наше внимание. — Действуем в тех же парах. Тишина — ваш главный союзник. Распределяемся на равном расстоянии, продвигаемся к центру.

Он сделал небольшую паузу, доставая что-то из внутреннего кармана.

— Подойдите, возьмите по одной карте на пару. Указанная точка — место встречи с седьмым отделением.

Все молча двинулись за картами. Я шла последней, упираясь взглядом в его берцы, в мелкие трещины на потертом асфальте у его ног. Не поднимая глаз. Не давая себе ни малейшего шанса встретиться с ним взглядом.

— Энни... Будь осторожна.

Я горько, почти беззвучно хмыкнула и, всё так же не глядя на него, выхватила из его пальцев пожелтевший лист. Карта была холодной. Я развернулась и пошла назад к Рыжику, чувствуя взгляд Айза на своей спине.

Посыпались короткие, отрывистые приказы, распределяющие нас по улицам. А сквозь всё это во мне жило и пульсировало то самое жуткое ощущение — низкочастотный гул, исходящий из самых недр земли. Неужели Айз не чувствовал этого? Должна ли я была сказать?

— Ну что, партнёр, — Келен обернулся ко мне, пытаясь изобразить бодрую улыбку. — Я пойду первым, а ты прикрывай сзади.

Я лишь кивнула, поднимая автомат. Мы двинулись вглубь западного сектора, пробираясь к намеченному центру. Асфальт под ногами был в ямах, трещинах, местами провалившийся, обнажая тёмную, мокрую землю под ним. Мы обходили завалы из ржавых автомобильных остовов и груды разломанной мебели.

— Ты ничего не чувствуешь? — мой шёпот был таким тихим, что его едва не заглушил скрежет металла, когда Рыжик откатывал старую ржавую бочку, преграждавшую нам путь.

— Да вроде бы нет, — он не обернулся, продолжая возиться с преградой. — Здесь просто жутко. Все эти разрушенные здания... Ты можешь представить, что здесь когда-то жили люди?

Я выдохнула, пытаясь убедить себя, что тревога — всего лишь игра воспалённого воображения. Но это не так. Это было что-то иное, что-то глубокое и чужеродное, исходящее из-под земли.

Мой автомат был наготове. Я водила стволом, сканируя разбитые окна, тёмные проёмы подъездов, груды обломков. Ничего. Ни малейшего движения. Слишком тихо. Слишком... пусто. Каждое нервное окончание в моём теле кричало об опасности.

— Может, не такое уж и плохое задание, — Рыжик отпустил автомат, висевший на ремне, и вытер лоб. — Проверим город и вернёмся в Академию ещё до темноты.

В этот момент в разбитых стёклах полуразрушенного здания справа что-то блеснуло.

— Кажется, вон в том здании кто-то есть, — я указала дулом автомата на трёхэтажку, одна часть которой ещё держалась, покрытая облупившейся белой штукатуркой. — Нужно проверить.

— Хорошо, — он снова взял оружие наизготовку. — Давай за мной.

Прогнувшись над массивной бетонной балкой, завалившей вход, мы проскользнули внутрь. Город выглядел так, будто его не просто покинули, а бомбили. Стены были иссечены глубокими шрамами, которых не оставляет обычное время. Почему? Что здесь произошло? Ещё одна тайна, погребённая под пылью и молчанием. Нам никогда не рассказывали историю этих мест.

Рыжик прижал палец к губам, его глаза в полумраке были широко раскрыты. Мы двинулись дальше, под берцами трескалось стекло. Свет пробивался сквозь дыры в потолке и стенах, ложась на пол пятнами.

— Я пойду на второй этаж, — его шёпот едва долетел до меня. — Ты оставайся на первом.

— Ну уж нет, — я резко качнула головой, и в голосе прозвучала сталь, которую он раньше не слышал. — Никаких разделений. Идём вместе.

Я упрямо шагнула за ним, блокируя путь на лестницу. Я точно что-то видела там. И одного его я ни за что не отпущу. Если понадобится, я проявлю силу. Он поймёт. Я не стану снова тем чудовищем, что резало Дарвий в Долине. Рыжик... он был важен для меня.

Проходя из комнаты в комнату, я шла позади Келена, прикрывая его спину. Пол под ногами был ненадёжным, в некоторых местах доски прогибались с противным скрипом, и я мысленно представляла, как мы оба проваливаемся в тёмную бездну нижнего этажа.

Обойдя весь уцелевший второй этаж, я с облегчением осознала — мне и правда показалось. Ни души. Лишь горы мусора, обломков мебели и всепроникающая пыль.

— Кажется, никого, — Рыжик подошёл к огромному обрыву, где внешняя стена обрушилась, открывая вид на безжизненные улицы и остатки соседних зданий.

— Да, видимо, мне действительно показалось, — пожала я плечами, подходя к нему.

Вид был поистине ужасающий. Но не масштабом разрушений, а их характером. Я присмотрелась к краям обрушившихся стен.

— Никогда подобного не видела, — указала я пальцем.

Там, где бетон и кирпич должны были быть раздроблены в грубые, неровные осколки, края были... оплавлены. Но не от огня. Они выглядели так, будто каменная кладка и арматура были не сломаны, а разорваны изнутри, превращены в пористую, сиреневую субстанцию, напоминающую застывшую пену или окаменевшие пузыри. От неё исходил слабый, едва уловимый отблеск. Это не было похоже на взрыв снаряда или бомбы. Взрыв оставляет воронку, веер разлёта обломков. Здесь же всё выглядело так, словно сама материя здания была разъедена, переварена и выплюнута обратно в виде этого шлака.

— Да, — прошептал Келен, и в его голосе прозвучал неподдельный трепет. — Словно их просто... разорвало изнутри. Но не взрывом. Это выглядит... неестественно.

— Энни, я хотел у тебя кое-что спросить, — его голос прозвучал неуверенно, его взгляд был всё ещё направлен вперёд.

— Что конкретно?

— Мог бы... тебе понравиться такой, как я? — он проговорил это быстро, и кончики его ушей снова предательски покраснели.

Я не смогла сдержать улыбки. Он был таким... беззащитным. Таким настоящим. Я осторожно обняла его за плечи, чувствуя, как напряглись его мышцы.

— Ты мне и так нравишься, глупый, — прошептала я, и в груди на мгновение потеплело, отогнав прочь тень тьмы. — Самый прекрасный парень на свете.

И в этот момент здание содрогнулось.

Сначала — лёгкая вибрация. Но потом пол под ногами качнулся сильнее, заставив нас обоих пошатнуться. С потолка посыпалась штукатурка.

— Это что, землетрясение? — в голосе Келена прозвучал чистый, не прикрытый ужас.

Он инстинктивно обхватил меня за талию, оттаскивая от опасного края обрыва. Но я знала. Это было не просто землетрясение. Это было нечто иное.

— Давай быстрее выберемся отсюда! — его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони, и мы, не раздумывая, бросились прочь, спотыкаясь на осыпающихся ступенях.

Мы выскочили на улицу, и ужас охватил меня с новой силой. Асфальт под ногами не просто трескался — он шевелился, вздыбливаясь и проседая, словно под ним копошилось нечто невообразимых размеров.

— Это прорыв, — выдохнула я, и слова повисли в воздухе ледяным приговором.

— Вот чёрт! — Келен нервно провёл рукой по волосам. — Я видел прорыв в Хеллгриме! Там была просто дыра в земле, откуда лезли Энриды!

— Значит, то, что собирается вырваться сейчас... намного крупнее, — логично бросила я. - Нужно предупредить остальных!

В этот момент земля с грохотом разверзлась прямо позади нас, отрезая путь к отступлению. Меня снова отбросило волной, и я вцепилась в рукав Келена, едва удерживая равновесие.

— Давай обойдём, скорее за мной! — он рванул в сторону, и вдалеке донеслись первые, хаотичные выстрелы и приглушённые крики. — Похоже, они уже в курсе.

В груди что-то остро кольнуло — не предчувствие, а скорее отзвук чужой паники.

Мы побежали на звуки боя, но вскоре они так же внезапно стихли, как и начались.

Новый, сокрушительный толчок швырнул меня на стену ближайшего здания. В следующее мгновение с грохотом обрушилась часть бетонной стены, едва не похоронив меня под собой.

И мы просто бежали. Слепо, отчаянно, не разбирая дороги, под ногами ходуном ходила земля, а в ушах стоял оглушительный грохот рушащегося мира.

— Что дальше? В чём смысл бежать? — я крикнула ему в спину, не в силах понять его слепой, почти самоубийственный порыв.

— Другое отделение! — он задыхался, прижимая к груди автомат. — Должно быть, они тоже спешат к эпицентру! Вместе у нас больше шансов!

Мне всё это не нравилось. Каждая фибра моего существа кричала, что мы бежим прямиком в пасть чудовищу.

И тогда земля взревела. Не просто загрохотала — издала низкий, гортанный, живой рёв, который вырвался из самых недр и пронзил всё насквозь, заставляя содрогнуться кости и зажать уши руками. Звук был таким чудовищным, что мы инстинктивно остановились, вжавшись в стену.

— О, святая богиня... — прошептал Рыжик, и в его голосе был чистый ужас.

А из-за поворота, прямо перед нами, донёсся новый звук — сухой, частый скрежет, будто десятки маленьких когтей царапали асфальт.

— Подними автомат! — рявкнула я, но было уже поздно.

Из-за угла, словно серая река, хлынули они. Невысокие, на четырёх лапах, с бледной, голой кожей, большими острыми ушами и длинными хвостами. Они напоминали диких котов, изуродованных безумием Бездны — лысых, мускулистых и несущихся с такой скоростью, что глаз едва успевал за них зацепиться. Они не бежали — они стелились по земле, взбирались на стены, перепрыгивали через обломки, и всё это — с оглушительными, пронзительными воплями.

Их были десятки. Мы открыли огонь, стволы автоматов выплёвывая свинец в эту живую, стремительную лавину. Но они были слишком быстры, слишком многочисленны. С каждым выстрелом, с каждой упавшей тварью на их место прибегали две новые. И они приближались. С каждым вздохом, с каждым ударом сердца — всё ближе.

Мы отступали, стреляя почти не целясь. Казалось, их количество наконец-то начало редеть. Мои пули ложились точнее — сказывалась та самая противоестественная скорость и меткость, — и я видела, как одно за другим падают эти бледные, визжащие тела. Обойма опустела с противным щелчком. Я, не отрывая взгляда от наступающей стаи, на ощупь полезла за новой, выдергивая её из разгрузки.

Перед нами уже громоздилась груда трупов, но Рыжик, сжав зубы, продолжал стрелять, отсекая самых упорных. Я вогнала обойму, вскинула автомат и тремя короткими очередями добила последних тварей, которые были уже в паре метров от нас.

Не говоря ни слова, мы развернулись и рванули в узкий проход между домами, не желая пробираться через эту зловонную баррикаду из тел.

— Держись рядом со мной, — его голос прозвучал с непривычной для него строгостью. Он пытался быть сильным, хотя я отлично видела, как дрожат его пальцы на стволе и как бегают его глаза, полные страха. Он боялся, но не хотел этого показывать.

— Так точно, — коротко бросила я, пытаясь вдохнуть поглубже.

И в этот момент внутри всё сжалось. Тьма, до сих пор послушно дремавшая, внезапно рванулась на свободу, ударив в виски волной ярости. Я с силой вжала её обратно, заставила подчиниться. И тут же поняла причину её всплеска.

Я схватила Келена за плечо и медленно подняла палец, указывая вперёд, за трёхэтажное здание. Туда, где в разрыве между руинами была видна... часть. Всего лишь часть чего-то. Головы? Плеча? Огромного, покрытого костяными шипами и тёмной, будто влажной чешуёй. Оно было настолько чудовищно в своих размерах, что мозг отказывался складывать из этого фрагмента целое.

— Так вот что вылезло из Бездны, — прошептал Рыжик, и в его голосе не было ни страха, ни ужаса. Лишь ужасающее осознание.

Снова донеслись выстрелы — отчаянные, беспорядочные — и обрывки чужих команд, тонущие в оглушительном рёве чудовища. И тогда раздался новый звук — глухой, сокрушительный удар, от которого содрогнулась сама земля.

Здание, за которым скрывался монстр, вздрогнуло, будто карточный домик, и начало оседать. Стены сложились внутрь, с грохотом обрушились перекрытия, поднимая тучу пыли. И когда облако рассеялось, оно предстало перед нами во всëм своëм чудовищном великолепии.

— Это невозможно... — шёпот Келена был похож на последний выдох.

Существо было огромным. Не просто большим — оно нарушало все законы масштаба. Его тело, массивное и бочкообразное, отливало мерцающим, ядовито-зелёным светом, будто под кожей пульсировала чужая энергия. Вместо лап или щупалец — десятки острых, иглообразных конечностей, торчащих под разными углами, словно у какого-то чудовищного морского ежа. Они впивались в землю, в обломки, и, казалось, могли пронзить что угодно. Вытянутая, тупая морда без видимого рта была увенчана двумя парами глаз — четырьмя бездонными чёрными пустошами, в которых не было ни мысли, ни злобы, лишь абсолютное, всепоглощающее ничто.

Мы видели, как в него впивались пули. Вспышки от попаданий мелькали на его шкуре, как крошечные искры. Оно даже не вздрагивало. Для этой махины это был не больнее, чем укус комара.

Мы стояли, парализованные, не в силах пошевелиться, не то что броситься на помощь. Я смотрела на это воплощение апокалипсиса и не знала ответа. Ни на один вопрос. Как можно убить нечто, что, казалось, существовало вне понятий жизни и смерти? Это было нереально. Это был конец, обретший плоть и вышедший на охоту.

— Давай сбежим, — слова вырвались сами, продиктованные внезапным, леденящим страхом. Не за себя. За него. — Вернёмся. Нас даже искать не станут.

Я готова была на всё, лишь бы он не кинулся в эту мясорубку.

— Нет, — он покачал головой, и на его лице горел упрямый, почти наивный огонёк. — Мы не можем сбежать, как трусы.

Он указал в сторону непрекращающейся стрельбы.

— А если бы на их месте были мы?

Я стиснула зубы до боли. Чёрт возьми. Ну не вырубать же его сейчас и не тащить на себе, спасая против его воли.

— Хорошо, — сквозь зубы прошипела я.

Рыжик с щелчком вогнал новую обойму, и мы, пригнувшись, рванули на помощь, огибая груды ещё дымящихся обломков.

Чем ближе мы подбегали, тем яснее становилась картина. Это было седьмое отделение. И рядом, на земле, в неестественных позах лежали парни из нашего. Я пробежала мимо, и моё сердце не дрогнуло при виде истерзанного тела Даоса. Его стеклянные глаза смотрели в ядовито-серое небо, а грудь была распорота так, что виднелись рёбра. Пустота. Лишь пустота.

— Вот чёрт, — тихо выдохнул Рыжик, но не остановился.

Мы двигались плечом к плечу, прикрывая друг друга. Но меня пугало не это. Я сканировала пространство, вглядывалась в лица — и не находила его. Я не видела командира. И что было хуже — я не чувствовала его. То шестое чувство, что связывало меня с ним, молчало. Где он? Неужели он... Нет. Не может быть. Он один из Избранных. Возможно, это не единственный прорыв. Может, он сражается с чем-то ещё.

Мы замерли по другую сторону, прямо за спиной чудовища. Его ноги — если это можно было назвать ногами — представляли собой массивные столбы, впившиеся в землю когтями, каждый размером с мою руку. Они казались неподвижными, укоренёнными, но всё остальное…

Спина твари была живым арсеналом. Десятки костяных игл, плавных и острых, как рапиры, вырывались из её плоти, двигаясь в хаотичном, непредсказуемом ритме. Они не просто торчали — извивались, выстреливали вперёд и в стороны, пронзая воздух со свистом, а затем втягивались обратно. Это был смертоносный танец, не оставлявший безопасных зон.

Напротив, уцелевшие — шесть бойцов из седьмого и их командир — пытались держать строй. Их командир, мужчина средних лет, кричал, перекрывая рёв монстра:

— Не стойте на месте! Постоянное движение! Его шипы ищут статичную цель! Уклоны, укрытия, не дайте ему прицелиться! Стреляйте по основанию конечностей, по суставам! Ищите слабое место!

Его голос был сиплым от надрыва. Они отскакивали, падали, поднимались и снова стреляли, но их пули отскакивали от плотной чешуи, как горох от стены. Они были мухами, раздражающими спящего гиганта. А гигант начинал по-настоящему просыпаться.

Моё зрение, обострённое до болезненной чёткости, выхватило из хаоса крошечный участок на его спине, прямо у основания чудовищной шеи. Там, среди бронированных пластин и смертоносных игл, пульсировал участок кожи — более тёмный, влажный. Уязвимое место! И всё во мне взревело в ответ. Тьма рвалась наружу, извиваясь и умоляя, требуя выпустить её, чтобы она могла впиться именно в эту точку.

Но вместо этого я вдохнула полной грудью и крикнула, вкладывая в голос всю силу, на какую была способна:

— На спине! Прямо ниже шеи! Незащищённый участок! Я уверена!

Рыжик с изумлением посмотрел на меня. Остальные либо не услышали сквозь грохот, либо проигнорировали, продолжая вести бесполезный огонь.

Время кончалось. Я просканировала периметр и заметила невысокое, частично обрушенное здание неподалёку. Одна из его стен была вывернута наизнанку, открывая этажи, как кукольный домик. Идеальная огневая точка.

— Найди укрытие! Я сейчас! — рявкнула я Келену и, не дожидаясь ответа, рванула с места.

Ноги сами понесли меня с нечеловеческой скоростью. Я влетела в здание, поднимаясь по лестнице, снося с пути обломки. Поворот. Ещё поворот. Глухая стена. Чёрт! Я теряла драгоценные секунды. Наконец, я ворвалась в нужную комнату — и передо мной зиял проём, открывающий идеальный вид на спину чудовища.

Сначала я неуверенно ступила на край обрыва, чувствуя, как бетон крошится под подошвами. Но пол под ногами держался, упрямо сопротивляясь разрушению.

Внизу разворачивалась бойня. Я видела, как двое солдат, отчаянно пытавшихся отступить, были нанизаны на летящие шипы, словно куски мяса на шампуры. Их тела, пронзённые насквозь, монстр поднял в воздух, тряся в немой агонии. Их предсмертные хрипы, полные недоумения и ужаса, навсегда впились в память.

Я вскинула автомат, поймав в прицел ту самую, пульсирующую точку. «Раз, два...» — мысленный счёт утонул в грохоте. Я заставила себя выдохнуть, пытаясь заглушить не дрожь в руках — руки были твёрдыми, как скала, — а бурлящую внутри тьму, которая требовала выпустить её и разорвать эту плоть.

Выстрел.

Пуля вошла точно в цель. Тварь вздрогнула всем своим чудовищным телом, её рёв из ярости сменился на пронзительный, почти живой визг боли. Да! Это оно!

Она в бешенстве начала крушить всё вокруг, её шипы, словно гигантские молоты, обрушились на крыши ближайших зданий, включая моё. Солдаты внизу метались, пытаясь укрыться от падающих обломков.

Я всадила ещё несколько пуль в рану, расширяя её. Чудовище билось в агонии, слепо швыряя свои конечности, выискивая источник боли, не видя меня за своей спиной.

И тогда я услышала крик. Не чужой. Знакомый до боли.

Время остановилось.

Я отпустила автомат. Он глухо стукнулся о бетон, повиснув на ремне.

Внизу, на окровавленном асфальте, стоял мой Рыжик. Он смотрел вниз, на длинную, костяную иглу, торчащую из его живота. Его глаза были полны не боли, а чистого недоумения. Потом тварь дёрнула шип, вырывая его обратно с ужасным, мокрым звуком.

Он поднял голову. Его взгляд, сквозь пыль и хаос, безошибочно нашёл меня. И в тот миг, когда его губы беззвучно сложились в моё имя, во мне что-то умерло.

Я не побежала. Я сорвалась.

Время спрессовалось в одну огненную точку — точку, где он, прижимая руку к животу, медленно оседал на колено, а затем рухнул на окровавленный асфальт.

— НЕТ!

Мой крик разорвал воздух, нечеловеческий, дикий, полный такого отчаяния, что от него могло бы треснуть стекло. Я не помню прыжка. Помню лишь ветер, свистящий в ушах, удар о землю, отдавшийся в костях, и бешеный бег, который был не движением, а полётом к единственной цели.

В считанные секунды я была возле него, на коленях в луже его крови. Его глаза смотрели на меня, но свет в них уже угасал, уступая место глубокой, бездонной боли и тихому сожалению.

— Энни... — его голос был хриплым выдохом, тихим шелестом. — Не плачь...

Я даже не заметила слёз, пока он не сказал. Они текли по моему лицу ручьями, смешиваясь с пылью и его кровью на моих руках. Я с силой задрала его куртку, обнажая ужасную, зияющую рану. Мои пальцы, липкие и тёплые, вжались в плоть, пытаясь зажать смерть, вернуть её обратно. Я взывала к тьме внутри, к этому чёрному, бездушному пламени, умоляя его, умоляя — исцели его, спаси его, забери меня вместо него!

Но в ответ была лишь пустота. Тьма молчала, равнодушная к моему горю.

— Солнышко... — я рыдала, прижимаясь лбом к его плечу, чувствуя, как жизнь уходит от него с каждым моим вздохом. — Мне так жаль. Мне жаль. Пожалуйста, не уходи...

Когда его тело, обессиленное, начало заваливаться назад, я подхватила его, уложив плечи и голову на свои колени. Пальцы сами потянулись к его волосам — осторожно, с нежностью, о которой я даже не подозревала, что она во мне ещё осталась. Рыдания душили меня, сотрясая всё тело, но я не могла оторвать от него взгляд. Я хотела остановить время, заморозить этот миг, чтобы сказать всё, что копилось внутри, — и для чего всегда казалось, что будет ещё завтра.

— Солнышко... — мой голос срывался на шепот, пробиваясь сквозь спазмы в горле. — Я так счастлива, что ты был моим другом. Я не говорила... но я люблю тебя. Очень сильно. Ты так мне дорог... Я не могу... не могу отпустить тебя. Пожалуйста, не умирай...

Он собрал последние крохи сил и приоткрыл глаза. Взгляд был мутным, уходящим, но он нашёл меня в этом расплывчатом мире и сфокусировался на моём лице. В его глазах не было страха. Лишь бесконечная, тихая нежность.

— И я... люблю тебя, — его голос был едва слышным выдохом, прерванным хриплым кашлем. — Бесконечно...

Его веки медленно сомкнулись. И больше не открылись.

Я прижала его безвольное тело к своей груди, как будто могла вдохнуть в него свою жизнь, свою ярость, свою тьму. Но он был просто тяжёлым, безмолвным грузом. Из моей груди вырвался не крик, а долгий, животный вой — звук разрывающейся души, неприятия, чистой, невыносимой боли. Я трясла его, умоляла, плакала, но он не отвечал. Он ушёл. И часть меня ушла вместе с ним, оставив после лишь ледяную, зияющую пустоту.

— Нет... — это было уже не отрицание, а признание поражения. Признание того, что мир окончательно сломался.

Я прижимала его к себе, но он уже был просто холодной, тяжелой глыбой, отнявшей у меня солнце. Душа рвалась на части, и каждый клочок выл от боли.

— Энни, вставай! — чей-то голос доносился сквозь туман горя, но он был бессмысленным шумом.

Я качала его на руках, как когда-то, наверное, качала его мама. В этом жестоком мире только он один оставался по-настоящему тёплым. А теперь...

— Спи, мой милый, — шептала я сквозь слезы, которые текли сами собой, заливая его бледное лицо. Я не могла разжать пальцы. Не могла отпустить.

— Энни!

Но я не слышала. Я смотрела в его бездыханное лицо и тихо, прерывающимся шёпотом, пела ему ту песню, что когда-то услышала на похоронах чужого ребенка:

—Там, вдали, за гранью тьмы и грëз,

Где рассвет не знает горьких слëз,

Тебя укроет звёздный покров,

Вечный, нежный, словно тихий зов.

Я осторожно провела пальцами по его рыжим волосам, приглаживая непослушные пряди так, как он всегда это любил. В этом жесте была последняя, отчаянная нежность, которую я могла ему дать.

— Энни, чёрт возьми! — голос Айза, хриплый от ярости и чего-то ещё, прорвался сквозь моё оцепенение.

Я медленно подняла голову. Он бежал ко мне, его фигура расплывалась в слезящихся глазах. А позади него чудовище, забыв обо всём, развернулось к нам своей тупой мордой и с рёвом обрушило на землю одну из своих колоннообразных ног. От удара асфальт вздыбился, и трещина, как молния, помчалась прямо под нас. Мне было плевать. Пусть убьёт. Я уйду вместе с ним...

Айз был ещё далеко. Время замедлилось, растянулось, как густая смола. Я видела, как иглы на спине твари взметнулись в небо, нацелились и понеслись в мою сторону. Я смотрела на них, на эти костяные копья смерти, и встречала их взглядом, полным усталого, почти облегчённого принятия.

И тогда голос Айза прорезал пространство, но это были не слова, а гортанный, древний рокот, полный нечеловеческой власти. Звук, от которого застыла кровь.

И тварь... остановилась. Её смертоносные иглы замерли в сантиметре от моей груди, дрожа от напряжения. Она застыла, послушная, как пёс, услышавший команду хозяина.

Я на мгновение очнулась. Айз смотрел на меня с диким, незнакомым выражением на лице — в его глазах читался ужас, ярость и... страх. Не за себя. За меня.

Чудовище, рыча, отступило, но трещина под нами расползлась ещё шире, поглощая обломки.

— Что ты такое?.. — прошептала я, не в силах осознать, что только что произошло. Он не просто остановил её. Он приказал ей.

Я осторожно уложила Рыжика на землю и поднялась на ноги, чувствуя, как подкашиваются колени.

— Я всё могу объяснить! — прокричал он, делая шаг вперёд.

Но я отшатнулась, наконец ощутив то, что раньше лишь смутно улавливала. От него исходила... та же энергия, что и от твари. Тот же древний, чужеродный холод.

— Ты... один из них, — бросила я, ещё не веря до конца собственным словам.

Но то, что отразилось на его лице — не отрицание, а мучительная, безмолвная правда, — заставило моё сердце сжаться с новой силой.

— Я всё тебе расскажу, только стой на месте!

— Не подходи ко мне! Ты...

— СТОЙ!

Его крик был полон настоящего, животного ужаса. Но было уже поздно. Моя нога, отступая, нащупала пустоту. Край трещины обвалился под моим весом.

Я полетела вниз, в чёрное, бездонное нутро разверзшейся земли. Воздух свистел в ушах, тьма смыкалась над головой. И последнее, что я увидела, прежде чем провалиться в ничто, — это как Айз, без тени сомнения, шагнул за мной в пропасть.