«Не выдавая себя фонарями, полагаясь лишь на багровый свет луны, мы входим в усадьбу князя Азарецкого. Сыщики за моей спиной сжимают винтовки и револьверы, я же выставляю перед собой дробовик. Мы готовы ко всему, однако старинный дом встречает нас тишиной.

На первом этаже нет ни души, но в кабинете все еще потрескивает камин. На столах лежат раскрытые фолианты, сплошь исписанные пометками князя, рядом с книгами – костяные амулеты и множество астрономических таблиц. Стены комнаты покрыты рисунками многолучевых звезд и тех жутких созданий, что живут за рекой Обь.

Время уходит – полночь все ближе. Я разделяю сыщиков на группы. Первая отправляется проверять подвалы, вторая – чердак. Я же вместе с оставшимися людьми выхожу в иссохший, удушенный фабричным дымом сад. Впереди уходит вдаль единственная тропинка, туда, где за деревьями, словно жаждущая поглотить все живое пропасть, чернеет отравленная вода Мертвого залива.

Держа оружие наготове, мы быстро идем по узкой, неровной дорожке. Наконец сад расступается, открывая берег.

Похищенная князем Азарецким девушка находится здесь. Она совершенно обнажена и в беспамятстве лежит в центре многолучевой звезды, вычерченной на грязном песке. Вокруг роем полыхают огни – весь берег уставлен плошками с горящим жиром.

Князь Азарецкий тоже здесь. Мертвенно-бледный, закутанный в черную рясу, он стоит на коленях и орудует костяным ножом, выводя вокруг многолучевой звезды те ужасающие, богомерзкие символы, что используют в своих ритуалах лишь племена, живущие по ту сторону страшной реки Обь.

Князь не замечает нас. Он чертит знаки и произносит какие-то слова на странном, неизвестном мне языке. Азарецкий читает их нараспев, точно молитву, и с каждой секундой голос его становится все громче. Меня невольно пробирает дрожь. Душу наполняет жуткое предчувствие. Я буквально ощущаю, как что-то мерзостное, запредельно страшное и чуждое нашему миру вслушивается в зов князя.

Крепче сжав дробовик, я делаю шаг к Азарецкому. Между тем голос князя смолкает, и на берег опускается пугающая, давящая тишина.

– Сыскное отделение! Бросить оружие! Руки за голову! – я выкрикиваю приказы, но мои слова буквально тонут в воцарившемся безмолвии. Огоньки плошек перестают разгонять мрак.

Азарецкий усмехается.

– Двадцать лет я шел к этому моменту, – глухо произносит князь. – Двадцать долгих лет я ждал, когда Марс сойдется с Полынь-Звездой, а Луна окажется в Черном кресте. Двадцать долгих лет я искал ту девушку, что была отмечена знаком Плеяд. И теперь вы приказываете мне остановиться? Мошки. Тленная пыль под ногами моего господина. – Князь смеется. Его глаза полнятся безумием. – Узрите же! Сегодня он придет в наш мир!

Азарецкий вскидывает ритуальный нож. Я наконец замечаю длинный порез, идущий по бедру девушки, и темную кровь на костяном лезвии, вознесенном в самые небеса.

Я бросаюсь на князя. Увы, мне не хватает всего лишь пары секунд. Я уже целюсь прикладом в голову безумца, но в этот момент Азарецкий произносит какие-то рокочущие, не предназначенные для людской гортани слова и одним резким движением чертит на песке последний из символов.

Все замирает. Смолкает ветер. Смолкают волны. Смолкает, кажется, весь наш мир, а затем беззвучно воды Мертвого залива разверзаются, и из их глубин начинает подниматься что-то абсолютно неописуемое в своем ужасе. Многометровая тварь, тысячеглазая, тысячеротая, сплетенная из дергающихся склизких щупалец, исходящая ихором, черная, словно все людские горести…»

– Парослав Симеонович, – строго произнес я и отложил в сторону мемуары своего шефа.

– Что? – Начальник сыскного отделения Петрополиса недоуменно поглядел на меня.

– Какая еще тысячеглазая тварь? Какой ихор? Какие щупальца? Вы вообще о чем? Господи, я же вместе с вами на задержание выезжал. Вы же с Азарецким не разговаривали даже, сразу прикладом по зубам дали и крутить начали, на этом весь его ритуал и кончился. Ведь так дело было? – Я пристально посмотрел на шефа.

– Ну в целом, может, и так, – осторожно и явно без особой охоты согласился Парослав Симеонович.

– Тогда ответьте мне, зачем, ну зачем вы в эту историю тварь многометровую дописать решили?

Шеф с некоторым непониманием посмотрел на меня.

– Ну, Виктор, как зачем, это же называется допущение.

– Какое еще допущение?

– Художественное. Ну согласись, в таком виде эта история звучит куда лучше. Человек ведь старался, в конце концов, сам же слышал: двадцать лет к ритуалу готовился, девушку искал, положения планет дожидался, книги запретные изучал, к шаманам за реку Обь ездил, сколько всего обдумал-передумал, а тут мы в последнюю минуту приезжаем, прикладом ему в зубы стучим, что кулаком в калиточку, да в сумасшедший дом тащим. Знаешь, если так подумать, в этом даже какое-то неуважение просматривается. Так что я решил чуть-чуть дописать. Да ты не беспокойся, ты дальше читай, там в конце сносочка будет, а в сносочке той – мое авторское пояснение, что после нашей над князем победы тварь та сама собой рассосалась, оставив лишь запах разверзшейся могилы.

Я застонал и обхватил голову руками.

– Парослав Симеонович, ну какой еще могилы?

– Разверзшейся. Я же сказал. Ты что, не слушаешь меня? Какой-то ты сегодня, Виктор, рассеянный.

Шеф зарядил в трубку новую ампулу табачной настойки, с наслаждением закурил и вновь обратился ко мне:

– Ну чего ты на меня смотришь, как коммунар на врага государственного? Ну ты пойми: это уже третий том моих мемуаров. Нужно же читателю что-то новенькое дать? А то все у меня одно: то маньяки, то интриганы, то интриганы, то маньяки. А тут, ты смотри, какое дело: и монстр многометровый, и ритуалы сибирские, и дева обнаженная – ну все есть! Это ж такая смаковка! Ты подумай: рассказ же повкуснее выйдет, чем кулебяка со стерлядочкой! Виктор, а ну не вздыхай. Не вздыхай, я тебе говорю! Ты лучше дальше читай, я там такую сцену придумал, в Фаусте такой и то не было! Представь, мы, значит, стоим, из дробовиков по жути этой палим, а тут тварь тебя щупальцем исподтишка как оплетет, как потащит в пасть! Я тебя в последний момент хватаю, конечно, и тянуть к себе начинаю, да только понимаем мы: сил-то моих недостаточно. И ты такой: «Бросьте меня, Парослав Симеонович!» А я такой: «Нет, Виктор, не брошу я тебя!» И тварь такая: «Ы-ы-ы-ы-ы!» – и ихором, ихором брызжет во все стороны! А? Как тебе?

Я выдохнул, посмотрел в сияющее лицо шефа и наконец решительно отчеканил:

– Парослав Симеонович, при всем моем к вам бесконечном уважении, но я в сем литературном произведении участвовать категорически отказываюсь. Вы меня простите, но какие, к чертям сибирским, монстры?

В трактире, где мы обедали, звякнули стекла: с Петропавловской крепости ударила пушка. Затем еще одна, и еще. Вскоре одиночные выстрелы превратились в оглушительную канонаду десятков орудий. Видно, одна из тварей, что приходят в Мертвый залив из Северного Ядовитого океана, все же добралась до реки, и сейчас ее добивал крепостной гарнизон, не давая пробиться в город. Когда через пару минут пальба за окнами стихла, мы вернулись к разговору.

– Ну ладно, монстры – это, конечно, само собой, – был вынужден переформулировать я. – Но поймите: все это колдовство, оккультизм, призыв тварей – это все там, за рекой Обь, ну в крайнем случае на Альбионе Туманном, а здесь же у нас Петрополис, промышленная столица, мастерская мира. Здесь прогресс технологический, и ничего больше. Да и вообще, вы же детективные мемуары пишете, а в детективе все рационально должно быть и без всякого колдовства, иначе не детектив выйдет, а, прости господи, фантастика.

Парослав Симеонович хотел возразить, однако был вынужден прервать спор. Большие часы, висящие на стене, уже показывали без пяти два – наш обеденный перерыв стремительно заканчивался.

Отставив тарелку с остатками рыбной кулебяки, шеф бережно отер руки льняной салфеткой и с великой осторожностью убрал в портфель рукопись очередного тома своих бессмертных мемуаров. Я же в это время быстро допил стакан вкуснейшего малинового чая и подцепил вилкой последний кусочек пирога с угрем.

Мы расплатились. Я бросил на стол пару новеньких, блестящих серебром двугривенных, шеф отсчитал столько же, после чего прибавил два медных пятака на чай. Кивнув трактирщику, мы поднялись из-за стола и вышли на улицу.

В Петрополисе царило лето. Мальвы и лилии, розы и акации – рисунки цветов украсили легкие, летнего кроя респираторы горожанок. Впрочем, и для живых растений на улицах тоже нашлось место: между чугунными плитами, которыми были вымощены тротуары, пробились пучки ядовитой травы, ощетинились шипами растущие вдоль локомобильных путей чертокольчики, болецвет потянул свои клейкие лозы с веток мертвых, удушенных смогом деревьев, а рядом с угольными кучами раскрыл свои черные цветы антрацитник великолепный.

В общем, город приятно ожил, однако лето в столице имело и свои минусы. Вечно застилающий улицы непроглядный фабричный дым стал еще удушливее, чем обычно: к нему примешались запахи мусорных куч, свалок и ям с нечистотами. Вдобавок солнце прокалило наш каменный город до основания, поэтому уже через минуту все лицо под респиратором было в поту.

С другой стороны, справедливости ради стоило отметить, что сегодня хотя бы не было обычных для лета пыльных бурь, а потому наша дорога до сыскного отделения была сравнительно комфортной.

Миновав обнесенные строительными лесами дома на Большой Подьячной улице, мы вышли на набережную Екатерининского канала, заполненную десятками рабочих. Лето в столице было временем строек, и с ночи до утра отовсюду звучал бесконечный стук и скрежет.

Я вздохнул: прекрасные комнаты, что я снимал на Васильевом острове, располагались на двадцать первом этаже и имели отличнейшие прусские окна, а потому там звук стройки мне почти не мешал, а вот в сыскном отделении работать порой становилось попросту невозможно. И это учитывая, что дел у нас с Ариадной было столько, хоть в гроб заколачивайся.

После того как нами было раскрыто убийство князя Трубецкого, приказом императрицы и с одобрения Промышленного совета жандармский корпус был полностью расформирован, а его функции распределили между другими имперскими ведомствами, включая и наше. Внезапно на плечи сыскного отделения рухнула борьба с заговорами и политическим террором. Но и обычные преступники тоже не прекратили своих злодеяний: банды Фабричной стороны наводили ужас на богатых горожан; Детолов так и не был пойман; на Черном проспекте объявился Потрошитель, нападающий на припозднившихся мужчин; Механический пророк и его последователи жгли цеха и заводы; а некий самозванец, представлявшийся публике как батюшка Галактион, провернул в столице самую крупную аферу за последнее десятилетие. К этому всему прибавлялись рядовые убийства и ограбления и, конечно же, готовящийся мятеж Промышленного совета. Будто и того мало, начали ходить слухи о всеимперской стачке, которую якобы собирались в следующем году устроить революционеры.

В общем, работы было донельзя много, а ведь в моей жизни не так давно случились ощутимые перемены, изрядно теперь отвлекавшие меня от расследований…

Пройдя Львиный мост, на чугунных постаментах которого лежали изнывающие от жары паровые автоматоны, мы с шефом пересекли улицу и вошли в холодный полумрак сыскного отделения.

Я поднялся в кабинет. Моя напарница была там. Легкими движениями напильника сыскная машина меланхолично оттачивала лезвия на своих пальцах. Ее биофарфоровое лицо выглядело обманчиво отстраненным, однако, судя по быстрому стрекоту механизмов в ее голове, сейчас Ариадна была всецело погружена в обдумывание наших расследований.

Кивнув мне, напарница указала на стоящие у стен коробки с бумагами, что были доставлены из расформированного жандармского корпуса.

– Обработка переданных нам документов закончена на тридцать два процента, – сообщила Ариадна.

В дверь нерешительно постучались, и в кабинет проникла Мицелия Фаршмачкина, служащая в отделении младшим бумаговодителем. Краснея, бледнея и спотыкаясь, девушка втащила новые коробки, украшенные гербом жандармского корпуса.

– Там еще полный локомобиль с ними подъхал, – пискнула Фаршмачкина и мгновенно исчезла, увидев, как полыхнули глаза Ариадны.

Напарница повернулась ко мне:

– Виктор, напомните мне, пожалуйста, остановить вас, когда вы снова попытаетесь распутывать какой-нибудь заговор. Работать теперь просто невозможно.

– Я могу помочь, – предложил я, шагнув к одной из коробок.

– Благодарю, Виктор, это очень любезно с вашей стороны, однако, если бы я хотела, чтобы моя работа продлилась дольше, я непременно позвала бы вас присоединиться. – Напарница почти по-человечески фыркнула.

Я не понял было, с чем связано ее внезапное раздражение, но Ариадна не замедлила все прояснить:

– Заходила ваша Грезецкая. Спрашивала, как вы. Приглашала завтра отужинать у нее в усадьбе.

При упоминании Ники Грезецкой я непроизвольно заулыбался, чувствуя тепло в груди. Впрочем, я не мог сказать, было ли оно вызвано услышанной новостью или вперившимся в меня прожигающим взглядом Ариадны.

– Что-нибудь еще случилось? – решил я быстренько переменить тему.

Ариадна указала на лежащую перед ней газету:

– Ознакомьтесь. Сегодняшний номер «Трезвона». Считаю, что нам требуется перепроверить агентов, работающих на гелиографическом посту.

Я взглянул на желтую газетенку и раздраженно выдохнул: только вчера в сыскное отделение прислали шифрованную гелиограмму из Юргута, сообщая о жутком убийстве, произошедшем на берегах Оби, а сегодня все ее содержание уже было на первой полосе. Похоже, кто-то из наших агентов и правда решил подработать на стороне.

Я вчитался в текст. Не стесняясь самых багровых тонов, смакуя каждую деталь, столичные щелкоперы во всех подробностях расписывали произошедшее злодеяние. Впрочем, винить их я не мог – убийство действительно было из ряда вон. За городом, на одном из холмов, нашли тело местного нефтепромышленника Дымида Прокоповича Зыбова. Мужчина, заколотый ударом в сердце, лежал в центре многолучевой звезды, вокруг которой кровью были выписаны знаки богов, живущих за рекой Обь.

Дочитав статью, я раздраженно смял газету.

– Да что ж такое, месяц прошел, как императрица цензуру ослабила, и что началось! – Я швырнул скомканный номер «Трезвона» в мусорную корзину и направился на верхний этаж сыскного отделения, где находился гелиографический пост.

Штабс-капитан Всполохов, начальствующий над этими местами, выслушал меня, кивнул и пообещал разобраться, однако было видно, насколько ему не до этого, – сыскному отделению перешла от жандармов система голосового городского оповещения, и теперь на посту связи кипела работа. Десятки инженеров тянули кабели, устанавливали микрофоны и панели управления. Царящую суету усугубляли снующие туда-сюда технодиаконы, громко намаливающие оборудование и протирающие контакты святой водой.

Оставив коллегу самостоятельно разбираться с утечкой информации, я вернулся к себе и продолжил работу.

В следующий раз речь о ритуальных убийствах зашла два дня спустя.

Двадцать первого июля я отмечал день рождения. Мне исполнялся тридцать один год. Праздновали у меня на квартире. Добрая половина сыскного отделения была приглашена. Служанка уже дважды переменила блюда, воздух заполнили клубы табачного дыма, слышался смех, пенилось новомальтийское шампанское. Гости шутили, играли в карты, болтали между собой. На столике в углу лежала гора подарков.

Ариадна вручила мне изящнейший серебряный нагрудный фонарик, с изумительного качества рефлектором. Подарок был дорогим, однако ныне Ариадна могла позволить себе такие траты. Неделю назад поручик Бедов, неизвестно с какой целью, попытался научить сыскную машину играть в вист, в результате чего теперь Ариадна, а не Бедов располагала месячным жалованием поручика.

Собственно, наверное, именно поэтому Бедов подарил мне тяжелый разводной ключ, кинув при этом очень красноречивый взгляд на мою напарницу.

Еще на столике лежала кокетливого вида коробочка с набором бронзовых кастетов на все случаи жизни – подарок от Парослава Симеоновича – и множество других прекрасных вещиц, что вручили мне коллеги. Шкатулки для документов, платки, посуда, книги. Столик был буквально завален, на нем не было подарка лишь от одного человека.

Ожил звонок. Несмотря на выпитое шампанское, я почувствовал, что волнуюсь. Служанка пошла открывать, но я остановил ее и попросил продолжить разносить напитки, а сам пошел в прихожую.

С сильно бьющимся сердцем я отпер замки. Ника стояла на пороге. Вместо платья на ней был форменный свинцово-серый мундир Сибирской коллегии. Она выглядела сильно уставшей, но все равно показалась мне прекрасной как никогда. Я обнял ее и улыбнулся – от нее пахло серой, реактивами и жасминовыми духами.

– Прости, я так сильно опоздала… Опыт совсем не по плану пошел, шеф потребовал…

Я остановил ее. Мы улыбнулись друг другу. Выглянув из-за моего плеча, девушка кинула взгляд в комнату.

– Сколько людей… – Черные глаза Ники широко распахнулись. – Я там никого не знаю.

– Почему никого? Ариадна там. Шеф. Все нормально. Не беспокойся. Со всеми познакомлю. Отличные люди. Пойдем.

Я сделал шаг, но она остановила меня и передала удивительно тяжелый мешочек из черного бархата.

– Это тебе, – произнесла Ника тихо и тут же потупилась.

Я достал подарок и охнул. Блеск зеленого золота. В мою ладонь легли массивные новенькие карманные часы. Изумительно сделанные, с вечным календарем, репетиром, фазами луны и зодиакальным кругом. В часах я разбирался и ясно представлял, сколько стоило то, что находилось у меня на ладони.

Ника, видимо, как-то не так поняла мое молчание.

– Ариадна сказала мне, что бандиты твои часы разбили, я подумала, хорошо выйдет, они ударопрочные, надежные, испанские…

Голос ее дрогнул. Я не стал ничего говорить – просто притянул ее к себе и крепко обнял, чувствуя, как под мундиром сильно бьется ее сердце.

Вскоре мы уже были за столом. Я видел, что в компании незнакомых ей мужчин Ника чувствовала себя неуверенно, но всячески пыталась этого не показывать. Между тем шампанское вновь полилось по бокалам, и разговоры продолжились с новой силой.

Конечно же, учитывая, что служила Ника в Сибирской коллегии, занимавшейся ужасами за рекой Обь, очень скоро кто-то из сыщиков спросил девушку о том, что, по ее мнению, приключилось в Юргуте.

Ника неуверенно посмотрела на сыщиков:

– Там ясности нет. У нас целый отдел сейчас головы ломает. – Ника помолчала, но затем все же продолжила: – Скорее всего, это было жертвоприношение…

– Скорее всего? – Сидящий подле нас поручик Бедов не выдержал. – Там человека в центре десятиконечной звезды зарезали.

– Во-первых, девятиконечной, – строго уточнила Ника. – А во-вторых, не зарезали, а закололи. Это же технически совершенно разные вещи.

Мгновенно забыв о былой робости, оседлавшая любимого конька ученая подхватила столовый нож и принялась объяснять:

– Вот смотрите, режут – это когда по горлу. Такое характерно для культов Оргон-Урга, имеющего прозвище Костяное солнце, а также культа Якутона. Нож, вонзенный в сердце, – работа иных сектантов, тех, кто хочет, чтобы жертву принял двуликий бог ТотоТ, или Невыразимая, она же Ткачиха туч. Однако меня смущает другое – время для ритуала непонятное.

– А с ним-то что? – переспросил Бедов.

Ника даже всплеснула руками:

– Как понять «что»? Убили Зыбова когда? Восемнадцатого июля.

Ника замолчала, ничего не поясняя, точно и так все было очевидно. Лишь заметив наши недоуменные взгляды, она продолжила:

– Но тут же ясно все. Восемнадцатого июля у нас что было? Марс с Полынь-Звездой сблизился, Венера в Малом Бесе, а Лилит, вообще смешно сказать, в Грешнице. Ну вы мне скажите как образованные люди, зачем совершать жертвоприношение при таком раскладе небесных тел? Это же антинаучно! Вы же со мной согласны?

Ника обвела нас взглядом, кажется, искренне ожидая поддержки. Честно говоря, я ничего не понял, но, учитывая уровень ее квалификации, был вынужден покивать.

Третья перемена блюд отвлекла нас от обсуждения убийства. Гости, поев и покурив сигар, начали понемногу расходиться.

Я подошел к окну, туда, где стояла Ариадна. Было ветрено, фабричный дым ушел к заливу, и моя напарница пристально смотрела на зажигающиеся вдалеке звезды.

– Что думаете о смерти Зыбова? – спросила она, увидев мое отражение в стекле.

Я пожал плечами:

– Подозрительное убийство. Все-таки крупный промышленник. Не характерная жертва для ритуала. Но в любом случае утром новая гелиограмма из Юргута была. Полицмейстер пишет, что расследование почти закончено.

– Очень хорошо, если так, – кивнула Ариадна, кинув быстрый взгляд на Парослава Симеоновича.

Опасения ее были мне понятны. Убийство вышло громким и резонансным. Если бы расследование в Юргуте зашло в тупик, Парославу Симеоновичу пришлось бы направить кого-то из столицы на помощь местным властям. Ну а после оболоцкого дела мы с напарницей считались в отделении лучшими специалистами по сектантам. Такая командировка стала бы настоящей катастрофой, учитывая, сколько дел висело на нас в столице.

Впрочем, судя по утренней гелиограмме, виновные уже были найдены, и теперь их оставалось лишь арестовать. Так что благодаря грамотным действиям местного полицмейстера мы с Ариадной, судя по всему, и дальше могли методично заниматься делом Потрошителя с Черного проспекта, искать Механического пророка и, конечно, собирать информацию о готовящемся мятеже Промышленного совета.

Именно в таких светлых заблуждениях я и пребывал до следующего утра.

Телефон в моем кабинете зазвонил ровно в девять. Из трубки донесся мелодичный голос Серафима Морокова – всесильного главы Инженерной коллегии и по совместительству моего покровителя.

– Виктор, как вы там? Все ли у вас хорошо? – осведомился граф и тут же, даже не попытавшись дождаться моего ответа, продолжил говорить: – Через час я буду в Сибирской коллегии. Присоединяйтесь, будьте любезны. И возьмите с собой Ариадну.

Я посмотрел на кипы бумаг по делу Потрошителя с Черного проспекта и на раскрытый ежедневник, в котором значилось, что на десять утра у меня уже стояла встреча с одним из свидетелей по делу Механического пророка.

– Конечно, Серафим Мирославович. Будем, – смирившись, кивнул я.

Отказаться был невозможно. За последний год Мороков слишком много для меня сделал. Этому человеку я был обязан не только карьерой, но и спасением Ариадны после оболоцкого дела. Я был у Морокова в долгу, и мы оба это знали.

Ехать было недалеко. Сибирская коллегия находилась всего в нескольких минутах от сыскного отделения. Гигантское, увенчанное золотыми шпилями здание в духе петровского необарокко высилось в районе Серомостья. Вокруг него стояли десятки церквей. Конечно, вряд ли они могли помочь сдержать все то, что обитало в укрытых свинцом подвалах Сибирской коллегии, но для спокойствия властей и граждан храмы рядом с этим зданием были необходимы.

Роскошно отделанный холл встретил нас гигантским, занимающим всю дальнюю стену мозаичным панно, изображавшим карту империи. На ней было всего три цвета. Серым были выложены государства, граничащие с нашей страной; золотой сверкающей смальтой была показана империя, а черный цвет отмечал сибирские земли, искаженные Великой кометой, павшей возле реки Лена в 1667 году.

Я задержал на ней взгляд. Карта была очень старой – шестиглавый орел с мальтийским крестом на груди говорил о том, что выложили мозаику в царствование государя-рыцаря Павла Первого. В ту пору граница искажения находилась подле Енисея, угрожая Братскому острогу. Теперь же, столетие спустя, вся имперская мощь уходила на то, чтобы удержать левый берег реки Обь. Я как нельзя более ясно ощутил, насколько быстро мы сдаем позиции.

Я посмотрел на десяток лифтов у дальней стены. Ника рассказывала, что под зданием – целый подземный город. Лаборатории, хранилища, катакомбы, уходящие на сотни метров вглубь. Там, в свинцовых камерах, ученые Сибирской коллегии изучали доставленные из-за реки Обь образцы враждебного мира.

– Господин Остроумов?

Голос подошедшего дежурного отвлек меня от любования холлом. Подтянутый, в броневом жилете, с револьвером и саблей на поясе, он учтиво посмотрел на меня:

– Вас ждут.

Вскоре мы уже входили в просторную приемную. Спрашивать у секретаря, прибыл ли Серафим Мороков, нам было не нужно. У дверей, ведущих в кабинет главы Сибирской коллегии, неподвижно застыл высоченный, закованный в белые керамические доспехи робот. Это был боевой Арес, самой последней модификации. С обманчивой неторопливостью механизм повернул к нам бесстрастное биофарфоровое лицо, скопированное с античной статуи бога войны. Окинув нас взглядом пронзительно синих глаз, боевой робот отступил на шаг от двери. Похоже, после недавних убийств, случившихся в городе, Мороков решил подойти к своей охране со всей ответственностью.

Мы вошли в огромный кабинет. Серафим Мирославович сидел в глубоком кресле и просматривал какие-то документы. Рядом с ним расположился глава Сибирской коллегии. Я невольно поежился. Болезненно бледная, практически белая кожа, бесцветные глаза, укрытые очками с дымчато-серыми стеклами, свинцового цвета мундир и темные волосы, тронутые ранней сединой, – все создавало неприятное впечатление, будто передо мной был не живой человек, а аккуратно вырезанный черно-белый снимок. Абсолютная неподвижность сидящего лишь усиливала пугающее ощущение.

В повисшей тишине послышался быстрый, сбивчивый стрекот шестеренок. Я обернулся. Замершая на пороге Ариадна, забыв обо всем, напряженно вглядывалась в лицо главы Сибирской коллегии. Ритм работы ее вычислительной машины, обычно ровный и монотонный, стал прерывистым, рваным. Глаза напарницы то и дело меняли фокусировку, руки неуверенно дрожали.

Так прошло несколько секунд, а затем звук работы ее вычислительной машины вновь пришел в норму, и Ариадна, тряхнув головой, шагнула к столу. Все стало как обычно, однако от меня не укрылся ни хищный интерес в глазах главы Сибирской коллегии, ни то, что охраняющая Морокова боевая машина все это время простояла за нашими спинами и только теперь прошла в кабинет, заняв место неподалеку от стола, за которым сидели чиновники.

– Виктор, друг мой, рад вас видеть, что же вы стоите? Присаживайтесь! – Мороков первым нарушил тишину. Ослепительно улыбнувшись, Серафим Мирославович указал на главу Сибирской коллегии: – Знакомьтесь, Фосфор Даниилович Осветов. Мой близкий друг и не менее близкий соратник. А это… – Мороков указал Осветову на нас, но чиновник его прервал.

– Это девятнадцатая машина из серии Ариадна. Верно? – осведомился Осветов. Увидев кивок Морокова, чиновник растянул губы в тонкой улыбке, после чего поднялся из-за стола и, точно не замечая моего присутствия, шагнул к Ариадне, почти что приник к ее глазам. Он смотрел долго, пытливо, будто пытаясь разглядеть то, что скрывалось за механическими сенсорами моей напарницы.

Наконец Осветов отступил. Улыбка на его лице стала еще шире.

– Хорошая машина, Серафим Мирославович. Очень славная.

– Других и не держим. – Мороков улыбнулся в ответ, а затем кивнул на меня: – Ну а это Виктор Остроумов. Вы о нем, думаю, наслышаны. Прекраснейший специалист. Просто изумительный.

Осветов неспешно повернулся ко мне.

– Серафим Мирославович рекомендовал вас. Для меня это очень многое значит. – Глава Сибирской коллегии помолчал, а затем пристально посмотрел на меня: – В Сибири вы уже бывали, верно?

– Трижды проходил там летнюю практику. Сперва певчим в храме Левонтия Заобьского, это в Березове, затем работал в грозноярских судоремонтных мастерских, а перед выпуском трудился в вычислительном монастыре Троицкого острога.

– Троицкий вычислительный монастырь? Весьма неплохо. Туда очень редко допускают практикантов. Что ж, значит, Сибирь вам знакома. Она не вызывает у вас ужаса?

– Конечно же нет, место как место, – слегка покривил душой я, а затем пожал плечами. – Люди же там живут.

– Вот и отлично. – Взгляд Осветова на миг потеплел, но через секунду глава Сибирской коллегии вновь стал холоден и собран. – Насчет ритуального убийства в Юргуте вы, конечно, в курсе?

– Естественно. Я слышал, что полицмейстер вышел на след преступников.

Осветов поморщился.

– Юргутский полицмейстер – абсолютно непригодный к службе болван. Я знал его лично – это ограниченный солдафон и ничего больше. – Осветов внимательно посмотрел на меня. – Что вы сами думаете про это убийство?

– Имею слишком мало данных. Однако, если говорить честно, меня несколько напрягает выбор жертвы. Я редко сталкивался с ритуальными убийствами, но обычно сектанты предпочитают убивать молодых девушек, а здесь погиб пятидесятилетний мужчина, да еще и промышленник. Звучит несколько странно. Да и опять же, мне говорили, что ритуал произошел в нетипичное время.

Осветов удивленно поднял брови:

– Надо же, не думал, что вы про это знаете. Что ж, неплохо. Убийство странное. Крайне нехарактерное для местных сект, однако, к сожалению, полицмейстер всю вину пытается свалить именно на них.

Я пожал плечами.

– Признаться, и такая версия тоже имеет право на жизнь, – аккуратно произнес я.

– Не имеет, – резко отрубил Осветов, разом потеряв все свое самообладание. – Ни в коем случае не имеет! Проклятье, Виктор, вы понимаете, что происходит?

Мороков не разделил нервозности чиновника и спокойно посмотрел на меня.

– Виктор, дело крайне деликатное, – мягко произнес Серафим Мирославович. – Вы знаете, что за поклонение сибирским богам у нас в империи полагается очень строгое наказание. Однако Сибирская коллегия… вынуждена идти на компромиссы.

Я нахмурился:

– Компромиссы?

– Мы сотрудничаем с сектантами, – откровенно признался Осветов. – Они снабжают нас информацией и некоторыми, скажем так… материалами из-за реки Обь. Ну а мы в ответ смягчаем последствия для их общин. Неофициально, разумеется.

Я медленно кивнул, понимая, к чему он клонит.

– Убийство сверхрезонансное, – продолжил Осветов. – Весь Петрополис только о нем и говорит. В Промышленном совете собираются особую комиссию составить по его рассмотрению. И теперь, представьте, полицмейстер проводит аресты сектантов, а они начинают давать показания.

Осветов умолк, и вместо него заговорил Мороков:

– Вы знаете, как церковь и Промышленный совет относятся к сектантам. Если все всплывет, разразится такой скандал, что Фосфор Даниилович рискует лишиться поста. – Посмотрев на меня, Серафим Мирославович чуть помолчал и продолжил: – Трон императрицы шаток как никогда. Если ее не будет поддерживать Сибирская коллегия, то грядущий переворот Промышленного совета почти наверняка окончится поражением монархии.

Я сжал челюсти. Ситуация была хуже, чем я думал.

– Зыбов – богатый промышленник, нефтеторговец, – добавил Осветов. – У него было немало знакомых в Промышленном совете. Огласка и рассмотрение дела особой комиссией – все это уже неизбежно. Но мы еще можем что-то предпринять.

Мороков положил передо мной солидного вида документ, украшенный императорской печатью и изящным росчерком Екатерины Третьей:

– Держите. Бумага подтверждает ваши чрезвычайные полномочия. Вы поедете в Юргут и найдете виновных. Если это сектанты – доставите их сюда. Мы… – Мороков сделал паузу, – все уладим. Если же сектанты здесь ни при чем – действуйте по обстановке. Главное – чтобы ничто не угрожало Сибирской коллегии.

Я прищурился:

– «Все уладим» – это как?

– А это уже не наша забота, – отрезал Серафим Мирославович.

Я замер на секунду. С одной стороны, Мороков был моим покровителем, человеком, которому я был обязан очень многим. Он часто помогал мне. Отказаться – значило не просто проявить неблагодарность, но и поставить под удар все, что он пытался сделать для империи.

С другой стороны, методы графа я знал прекрасно, а потому так просто пойти на подобное не мог. Во-первых, я был сыщиком, а во-вторых, человеком.

– Серафим Мирославович, – начал я, осторожно подбирая слова, – если там действительно виноваты сектанты, их все равно должны судить по закону. Нельзя просто «убрать» проблему.

Мороков мягко улыбнулся:

– Зачем существует закон? Закон существует для порядка. А если соблюдение закона приведет к хаосу – что же тогда?

Я промолчал. Мороков тем не менее был прав в одном: если Сибирская коллегия падет, последствия для императрицы могут стать катастрофическими.

Вздохнув, я снова чуть помолчал и наконец произнес:

– Хорошо, я посмотрю, что там можно сделать.

Мороков улыбнулся:

– Не сомневаюсь в вас.

– Единственное, нам потребуется время, чтобы передать дела, – начал было я.

– Следующий рейс в Юргут завтра. Так что поторопитесь, – только и ответил граф. – И да, Парославу Симеоновичу я сейчас позвоню, улажу вопрос о вашей командировке. Мы с ним уже успели стать добрыми друзьями – будьте спокойны, он вас отпустит. Итак, сегодняшний день вам на сборы, завтра – вылет. Перетряхните хоть весь Юргут, но решите нашу проблему. Вам все ясно? Вы понимаете важность ситуации?

Я снова кивнул, уже без возражений.

По-видимому, на звонок Морокова Парослав Симеонович отреагировал в характерном для него духе – крайне эмоционально и очень громко. По крайней мере, это было единственным для меня объяснением, почему уже совсем скоро все сыскное отделение прознало, что нас с Ариадной собираются отправить в Сибирь.

Первым в кабинет заявился мой коллега Могилевский-Майский и вроде бы деликатно, а вроде бы и весьма настойчиво попросил меня вернуть пятьдесят рублей, что я был должен ему в карты. Получив требуемое, сыщик откланялся, на прощание попросив поберечь себя.

Затем зашел секунд-майор Скрежетов, похлопал меня по плечу, тоже попросил быть осторожнее в Сибири, после чего невзначай забрал одолженные мне четыре справочника.

Потом появился наш интендант Алексей Петрович Курощупов-Савойский, сперва вручивший мне амулет из птичьих костей, а затем быстро прошедшийся по кабинету с журналом инвентаризации. Проверив все числящиеся на мне вещи и заставив за них расписаться, он еще раз пожелал мне удачи и ушел, на прощание кинув на меня донельзя сочувственный взгляд.

Следующей гостьей была агент Зинаида Серебрянская со старой иконой новгородского письма в руках. Затем на пороге возник наш старший дворник с бутылью святой воды. Потом зашла симпатизирующая мне машинистка, вручившая блестящий позолотой молитвенник. Вздыхая, не желая обидеть людей, я убирал все это в стол, который вскоре забился настолько, что в кабинете было впору открывать небольшую церковную лавку.

– Почему они так беспокоятся? – спросила Ариадна, непонимающе разглядывая платок с горстью земли из Града Соловецкого, что был только что вручен ей Мицелией Фаршмачкиной. – Согласно заложенным в меня данным, Юргут – это вполне безопасный город на окраине империи. Верно же?

Я лишь махнул рукой.

– Тут в отделении я единственный, кто духовно-механическое училище оканчивал. Остальные гуманитарии, что с них взять? Верят всем слухам. Думают, что в Юргуте так же опасно, как, скажем, на Енисее. Глупости и суеверия.

Стук в дверь. В кабинет ворвался поручик Бедов. На лице моего друга была неподдельная тревога.

– Виктор! Я только что вернулся, и тут мне такое говорят! Господи! Соболезную! – Он шагнул вперед, и тревога на его лице сменилась недоумением. – Почему ты такой спокойный? Тебя же в Сибирь отправляют!

Я тяжело вздохнул:

– Ну отправляют, и что? Нас же не к Ленским столпам посылают и даже не на Енисей, всего лишь командируют на реку Обь. Все там нормально. Меньше слухам верь.

– Нормально? – Бедов переменился в лице. – А кровавый снег? Кровавый снег, который кожу разъедает, это нормально?

Я устало посмотрел на друга:

– Бедов. Какой еще, к чертям, кровавый снег? Ты вообще о чем? Июль на дворе. Мы там до снегопадов не задержимся.

– А боги? Там же боги сибирские!

Я мученически поднял глаза к потолку:

– Ну какие еще сибирские боги? Ты географию учил в гимназии? Они же на правой стороне реки Обь, а Юргут на левой. И вообще, их-то что бояться? Бояться людей надо – на них молитвы не действуют.

– Ну а дикари? Они же на левый берег постоянно рвутся.

– И что? Мы же в городе будем. Там штаб броненосной флотилии стоит и дирижабли базируются. А вдоль берега команды пулеметные ездят.

– Пулеметные команды. – Бедов аж выдохнул. – Одного-двух дикарей они, может, и отгонят, а если их десяток через реку Обь полезет? А если два десятка? Что им будет-то? Там у команд этих три-четыре пулемета, и все.

– Ну если два десятка переправится, команда тревогу поднять успеет, перед тем как погибнет, и по душу дикарей броненосные дирижабли прибудут.

Мои возражения только еще больше распалили Бедова.

– Ну хорошо, а хищные кедры? А медведи ложные? Об этом ты что скажешь?

Я не стал отвечать и вместо этого сам перешел в атаку:

– Ты мне другое лучше объясни, почему, когда к нам Ариадну доставили, которая трех человек до этого убила, никто обо мне не беспокоился, а сейчас в кабинет очередь стоит?

Бедов изменился в лице и обернулся к моей напарнице.

– Ну ты, Виктор, даешь, Ариадна что, максимум тебя располосовать могла. А тут Сибирь. Небо. Звезды. Боги чужие.

Я в очередной раз махнул рукой и, заверив друга, что все будет нормально, выставил его из кабинета. Одно меня радовало – Парослав Симеонович, который сам за время службы не раз бывал в Сибири, не появился у меня на пороге с актами совершенно ненужной заботы.

Оставшееся время мы с Ариадной готовили свои расследования к передаче коллегам, стараясь максимально привести в порядок дела перед отлетом. Сколько продлится наше путешествие – сказать было невозможно. В глубине души я надеялся, что оно займет не меньше недели. День пребывания на реке Обь оплачивался как пять дней работы в Петрополисе, и мне очень хотелось подзаработать немного денег, чтобы купить что-нибудь славное в подарок Нике.

Я знал, что от меня она будет рада и безделушке, но все равно хотелось вручить ей что-то серьезное. Сделать же это было непросто – после визита Могилевского-Майского денег у меня практически не осталось, да и за квартиру я успел задолжать изрядно, как, впрочем, и за новый мундир, а также новое платье для Ариадны. Признаться, никогда не умел управляться с финансами. Во-первых, сложно управляться с тем, чего нет, а во-вторых, считать деньги – дело мещанское, а я, в конце концов, происходил из благородного рода Остроумовых, ведущего свою историю еще с тех времен, когда Небесный град Архангельск стоял на земле.

Часы на камине меж тем мелодично отбили семь и тем отвлекли меня от нерадостных раздумий. Рабочий день закончился, а вот рабочие бумаги – нет. Вздохнув, я продолжил оформление дел. От этого отвлекся я лишь через полчаса, когда внезапно резко распахнулась входная дверь и в кабинет буквально ворвалась крайне взволнованная Ника.

– Виктор, я так спешила! Только полчаса назад узнала! Господи, как я боялась, что не застану тебя!

Я немного смутился:

– Да, вечером тебе позвонить собирался.

– Позвонить? Виктор, вы завтра летите в Сибирь!

– Ну это на пару дней. И не в Сибирь, всего лишь в Юргут.

Черные глаза Ники широко распахнулись.

– «Пару дней»? «Всего лишь в Юргут»? Виктор, как можно быть таким легкомысленным! – Ника шагнула к моему столу и, поставив на него сумочку, начала спешно пытаться справиться с ее застежкой. – Вот, я собрала тебе в дорогу.

Наконец сумочка, щелкнув, раскрылась, и я с изумлением увидел, что она была набита блестящими маслом патронами: винтовочными, пулеметными, револьверными – всех калибров, какие только были приняты в империи, они заполняли ее чуть ли не доверху.

– Это тебе. Виктор, прости меня, я в оружии вообще не разбираюсь, не знаю, какие к твоему револьверу подходят, поэтому я все взяла. Бери, пожалуйста. Это из арсенала коллегии. С золотыми сердечниками. Все в Граде Соловецком намолены.

– Ника, да ты вообще… Ты знаешь, сколько стоят патроны из Града Соловецкого?

– Бери, глава оружейного отдела – мой друг. Он все пообещал списать. Да бери же!

Немного смутившись, но искренне тронутый ее заботой, я, порывшись в сумочке, достал десяток тупоносых одиннадцатимиллиметровых патронов, подходящих к моему револьверу. Непроизвольно я залюбовался подарком. Тупоносые пули блестели сусальным золотом, а поверх него тончайшей кистью и битумными красками были выписаны кресты и номера псалмов. На начищенных гильзах стояло небольшое узнаваемое клеймо патронного завода Града Соловецкого.

– Вот и еще это. Свинцовое стекло, самое лучшее, – добавила Ника, протягивая мне тяжелые рубиново-алые очки.

– Да у меня где-то свои валялись, со студенчества, – попытался я отмахнуться.

– Виктор! – Ника до смешного строго посмотрела на меня.

Я улыбнулся и принял очки.

– Спасибо, конечно, но ты уж слишком переживаешь. Ты бы еще сюда фонарик, заряженный небесным электричеством, принесла.

Ника чуть покраснела, и только сейчас я понял, что именно оттягивает карман ее мундира.

Девушка потупилась:

– Прости. Просто это так внезапно.

Ника прижалась ко мне, однако прошло мгновение, и она, вспомнив, что мы не одни, резко отстранилась и посмотрела на мою невозмутимо сидящую за документами напарницу.

– Ариадна, я могу попросить вас выйти? – тихо спросила Ника.

– Конечно, можете, – ответила Ариадна, даже не думая при этом отрываться от печатной машинки. – Какой странный вопрос. Голосовые связки, как я слышу, у вас работают, речевые центры тоже функционируют. Мышление в порядке. Следовательно, да, вы можете сформулировать и произнести означенную просьбу.

– Ариадна, тебя не о том спрашивают, – перебил я поток слов напарницы. – Ты можешь выйти?

– Конечно, Виктор. Вы же сами видите, что дверь кабинета не заперта и на пути к ней не имеется предметов, блокирующих мне проход. Естественно, я могу выйти. Почему вы с Никой начали задавать мне такие странные вопросы? Это какой-то тест? Я люблю тесты. Конечно, если они не проводятся в Инженерной коллегии. Тесты – это занимательно и забавно. Я их люблю меньше, чем словари и телефонные справочники, но все равно они доставляют мне большое удовольствие. Знаете, мне очень приятно, что вы с Никой решили меня так порадовать. Итак, какой ваш следующий вопрос? Задавайте. Я жду.

Напарница выжидательно посмотрела на нас и пощелкала глазами.

– Ариадна, выйди, пожалуйста, – только и произнес я.

– Хорошо, – вдруг откликнулась напарница и, чуть улыбнувшись, покинула кабинет.

На следующее утро к моему дому был подан служебный локомобиль. Поприветствовав Ариадну и сидящего за рулем дежурного агента, я велел ехать к Свято-Михайловскому воздушному вокзалу.

Было семь утра, а потому, откинувшись на кожаную обивку сиденья, я предпочел подремать, лишь изредка кидая взгляд в темный дым за окном.

Мелькнули и исчезли в дыму громады цехов патронного завода, отделенные от нас набережной реки Смолец, простукали колеса по Никольскому мосту, и вскоре мы выехали на застроенный фабриками Большой Каменноугольный проспект. Сквозь утренний смог показался закопченный силуэт Зеленого подъемника, стоящего на тонущем в клубах химического дыма Аптечном острове, на котором разместились почти все медицинские фабрики Петрополиса.

Наконец и Аптечный, и Каменноугольный острова остались позади. Мы выехали на окраину города, застроенную фабричными бараками и небольшими, не выше трех этажей, заводами. Дым стал реже, а кое-где по обочинам даже появились мелкие, усеянные шипами кустарники.

Еще двадцать минут поездки – и мы оказались на месте.

По сравнению с Северно-Западным воздушным вокзалом, откуда мы с Ариадной когда-то отправлялись в Оболоцк, Свято-Михайловский был значительно больше. Возле главного здания стояло множество локомобилей. Свободных тупиковых путей, где можно было запарковать машину, не было, поэтому выпрыгивать пришлось чуть ли не на ходу, рванув чемоданы из салона. Локомобиль мы оставили на попечение привезшего нас дежурного агента. Площадь перед зданием пестрела разноцветьем толпы. Приказчики и разночинцы, офицеры и торговцы, священники и чиновники – все спешили по своим делам в самых разных уголках империи.

В центре охватившего площадь людского водоворота высилась статуя святого Михаила, покровителя имперской науки. Суровый, одетый в вериги старец возносил золоченый крест к дымным небесам. Под босой пятой святого корчился многоглавый чугунный змей, символизирующий людское невежество.

Пройдя через площадь, мы вошли в высокие витражные двери и оказались в главном зале вокзала. В пять этажей высотой, освещенный электрическим светом и освященный сенью часовенки, размещенной под самой крышей, он встретил нас шумом и гулом.

Сверившись с расписанием и осознав, что до вылета остается еще полтора часа, я предложил Ариадне сдать чемоданы и пройтись по зданию.

Первым делом мы, естественно, отправились осматривать Восточный посадочный зал, где находились огромные панно, написанные самим Врубецким, одним из любимейших моих художников.

Картин было восемь, и изображали они житие святого Михаила.

На первом панно была суровая северная осень. На дальнем плане стояло нарядное село с множеством деревянных церквей, а на переднем спускался с серых небес шестикрылый серафим, дающий наказ узревшему его отроку.

На втором была зима. Тот же отрок, босой, в одной рубашонке, прижимая к груди лампадку с освященной нефтью, шел через снег и метель позади идущего к Москве Огнеглавой рыбного обоза.

Третья работа была посвящена учению в монастыре, где повзрослевший юноша постигал тайны небесной механики.

Четвертая – написанию святым Михаилом трактатов «Об объяснении природы небес сибирских» и «О залежах легких металлов».

Пятое панно – наблюдению святым Михаилом атмосферы у Венеры и Марса.

Шестое – посрамлению святым Михаилом дьявола.

Седьмое – созданию телескопа со свинцовыми стеклами и золотыми зеркалами, что позволил астрономам подолгу рассматривать сибирские звезды и сохранять при этом здравый рассудок.

И наконец, восьмое панно – постройке Святой аэродинамической машины, кардинально улучшившей маневренность Небесного града Архангельска.

Я был в восхищении от увиденного. Меня завораживало все: непередаваемый взгляд поверженного дьявола и усыпавшие его крылья павлиньи перья, бесконечная тоска в глазах святого Михаила, первым осознавшего, что Марс и Венера больше не принадлежат нашему миру, и колоссальный вид Святой аэродинамической машины. В этих работах Врубецкий превзошел самого себя. После черно-серого, смазанного дымом Петрополиса эти ярчайшие, граненые образы казались чем-то совершенно неземным. Я просто не мог оторвать от них взгляд.

– Как тебе? – тихо спросил я Ариадну, пристально рассматривающую панно.

Она ответила не сразу. Судя по множеству быстрых щелчков в голове, сыскная машина явно напряженно обдумывала увиденное. Наконец стрекот ее шестерней утих, и Ариадна обернулась ко мне.

– Я ощущаю досаду от просмотра данных работ. Я не запрограммирована на то, чтобы делать подобное. Это вызывает у меня чувства, схожие с людской грустью.

Я чуть не задохнулся от услышанного:

– Подожди-подожди, это что, ты сейчас впервые оценила искусство людей?

– Почему впервые? – Ариадна удивленно подняла бровь. – А как же телефонные справочники? Я же всегда говорила, что они просто невероятны и являются венцом вашей человеческой литературы. Ну а кроме этого, для меня абсолютно очевидно, что вы, люди, способны на прекрасные творения. Вы же создали меня.

Ариадна любовно сбросила пылинку со своего мундира и вернулась к изучению панно.

Час спустя, когда мы успели осмотреть все этажи вокзала, наконец объявили посадку на наш рейс. Встав на деревянный самодвижущийся тротуар, мы добрались до нужного эллинга и вскоре взошли на борт ненового, весьма потрепанного жизнью дирижабля.

Воздушный корабль принялся готовиться к взлету: зашумели моторы, мерно загудел флогистонный ковчег, зашипели отсоединяемые шланги, по которым в балластные цистерны подавалась вода.

Прошла еще минута. Щелкнул убирающийся трап. Раскрылась крыша ангара. Дирижабль медленно поднялся в воздух.

Вскоре и грандиозное здание воздушного вокзала, и сама тонущая в дымном мраке столица остались далеко позади. За окном ярко засияло солнце и потянулись могучие, не тронутые ни дымом, ни Гнилью северные леса. Судно хотя и было старым, но шло достаточно ходко – в отличие от нашего полета в Оболоцк, сейчас не было урагана и яростного встречного ветра.

Прогуливаясь по палубе, я разглядывал бескрайнюю небесную синеву. Очень хотелось сейчас увидеть на горизонте Небесный град Архангельск, но, к сожалению, с этого маршрута видно его было лишь в самую идеальную погоду, да и то в виде крошечной-крошечной точки, плывущей через небесную лазурь.

О самом расследовании я не думал – строить версии до прилета в Юргут и подробного опроса свидетелей было делом неблагодарным. Еще не хватало тыкнуть пальцем в небо, а потом, упираясь в ухваченную версию, непроизвольно начать подстраивать под нее факты.

Именно поэтому время я проводил в приятном досуге: то пил чай с лимоном, то глядел в окно, смотря на необъятные просторы империи, то не слишком внимательно читал «Драму с собачкой», которую прихватил в дорогу, а затем опять пил чай и вновь смотрел в окно.

Ариадна же была занята чтением книг о Сибири. Будучи созданной для работы в центре империи, она имела мало информации о творящемся за рекой Обь, а потому спешно восполняла пробелы в своих знаниях. Прерывалась она весьма часто. Округляя глаза, она то и дело переспрашивала меня, верен ли тот или иной написанный в книгах факт. Почти всегда я отвечал «да», и Ариадна, странно посмотрев на меня, вновь углублялась в чтение.

Между тем дирижабль продолжал одолевать маршрут. К обеду мы были уже над Парославлем, старинным купеческим городом, украшенным доброй сотней церковных куполов. К вечеру воздушное судно дошло до Верхнего Новгорода, богатого города, что стоял на самой границе с Декабрией. По сути, он являлся торговыми воротами, через которые коммунары отправляли в империю руды легких металлов, получая в обмен эшелоны с провизией и высокоточными приборами.

Приблизилась причальная колокольня. Защелкнулся стыковочный узел. Дирижабль сделал очередную остановку.

На судно поднялись новые пассажиры: группка купцов, инженеры, несколько разночинцев, а также пара уральских коммунаров – чиновник в мундире Комиссариата иноземной торговли и молодой батюшка с петлицами лейтенанта духовной безопасности. Их присутствие на дирижабле меня не удивило: несмотря на то что между империей и Декабрией назревала война и вблизи Екатеринозаводска теперь едва ли не каждую неделю происходили стычки, запредельный ужас Сибири невольно объединял наши страны. Поэтому, по молчаливому и негласному договору, во время вооруженных конфликтов коммунары не наносили удары по нашим городам и острогам на реке Обь, а взамен империя предоставляла в аренду Декабрии земли под фактории, позволяя добывать там рыбу, мнемонит, древесину хищного кедра и другие не менее важные ресурсы.

Выйдя на палубу, мы с Ариадной принялись разглядывать город, однако очень скоро нам стало не до Верхнего Новгорода – внимание привлекла появившаяся на горизонте титаническая, двухсотметровая железная коммуна. Извергая облака угольного дыма, щетинясь стволами орудийных башен, она неспешно патрулировала границу Декабрии.

Ариадна сперва зачарованно уставилась на грандиозную машину, а затем перевела взгляд на черточки колоколен виднеющегося вдали пограничного городка коммунаров.

– Вы когда-нибудь были там, Виктор?

– В Декабрии? Нет. Ни разу.

– А хотели бы? Говорят, там… – Ариадна замолчала, пытаясь подобрать нужное слово.

– Там странно, – помог я ей и невольно кинул взгляд на прошедшего мимо священника-коммунара. – Очень-очень странно. Знаешь, после пожара в Небесном граде Архангельске у меня кое-кто из родственников сбежал в Декабрию. Отца моего в Пестельграде считают героем. Я слышал, их там приняли с почетом.

– Так почему же вы туда не перебрались?

Я возмущенно посмотрел на Ариадну:

– Да как я мог? В Декабрии же вера другая. – Чуть помолчав, я заговорил вновь: – У коммунаров творятся пугающие вещи.

– Какие же?

– Да только то, что в гробнице Пестеля происходит, многого стоит. А Голубятни? Ты же слышала про эти здания?

– Нет.

– Тогда и не стоит. Чего только в Пестельграде нет… Например, Башня вздохов. Это их главная тюрьма. Убийцы, воры, враги государственные – все там. Прямо перед этой башней находится Площадь света. Вымощена она отполированной до зеркального блеска сталью. И стоит там ровно сто фонарей. Тех, кто получил смертный приговор, вешают прямо на них. Фонари электрические, горят денно и нощно. Изначально в каждом из них была лампа силой всего в одну свечу. Каждый раз, когда на площади казнят преступника, на том фонаре, где его вздергивают, ставят лампу на одну свечу ярче. Чтобы люди видели, что со смертью этого человека мир вокруг стал чуточку светлее. Говорят, сейчас над площадью по ночам горит настоящее зарево.

– Какой кошмар, да что с этими коммунарами не так? – Глаза Ариадны расширились, и она прижала руку к тому месту, где у человека находится сердце. – Так же нельзя. Электричество требуется экономить. Неужели они не могли совместить эти фонари с парковой зоной? Хотя нет, лучше с фруктовой оранжереей. Представьте, сколько пользы. Какие непрактичные люди живут на Урале.

Я поперхнулся. Ариадна невозмутимо похлопала меня по спине, после чего вдруг пристально уставилась на меня.

– Виктор? – осторожно спросила Ариадна.

– Да?

– А если уж ваш отец является героем Декабрии, вы не могли бы написать им письмо?

– Какое?

– Об оранжерее, конечно же. Простите, но нельзя так расходовать электроэнергию. Это просто недопустимо. Неужели вы не понимаете? Как хорошо, что моя логика значительно превосходит человеческую и я вовремя додумалась до этого.

Я выдохнул:

– Знаешь, порой мне кажется, что ты бы в Декабрии отлично прижилась.

– А у них есть флогистоны?

– Нет, флогистоны в Декабрии изготовлять не умеют, они там «вечный уголь» делают.

Ариадна изобразила вздох.

Прибытие в Юргут ожидалось в одиннадцатом часу утра, а потому спать я лег лишь после полуночи. Сперва сон был сбивчивым и донельзя глупым. Мне снились железные коммуны, преследующие Потрошителя с Черного проспекта, Ариадна, уехавшая в Декабрию и из-за этого сменившая цвет глаз на красный, а также Ника, пьющая чай с Пестелем и объясняющая знаменитому декабристу, что арбузы очень похожи на детей, ибо и те и другие внутри себя имеют косточки.

А затем мне вдруг приснился отец. Мне снова было семь лет, и мы опять стояли на залитом солнцем стрельбище близ Троицкого монастыря. Это место находилось на самом краю Небесного града Архангельска, и прямо рядом с нами плыли белые облака. Впереди на фоне небесной лазури темнели мишени, заботливо выписанные на деревянных щитах монастырской братией, – были тут величайшие грешники Каин и Ирод, три разноцветных сибирских черта с драконьими крыльями, свирепый Сатана, а подле него Королева Туманного Альбиона, высокая, сухая, в короне и горностаевой мантии.

Отец учил меня стрелять. В руках у меня лежал пахнущий маслом мелкокалиберный револьвер системы Гарлицкого. Семь пуль уже ушли в обычные мишени, и в барабане оставался один-единственный патрон.

– Последнюю пулю можешь по тем выпустить, – сказал отец и кивнул на раскрашенные щиты. Солнце ярко блеснуло в стеклах отцовских очков, и я не увидел его глаз. – Только помни, Витя, их много, а пуля у тебя всего одна.

Я, полный важности и восторга, послушно перевел ствол. Палец лег на тугой спуск. Нажимать его я, однако, не спешил. Сатана, Каин, черти, Ирод, Королева… Кого выбрать? Кого поразить единственной пулей, чтобы было и правильно, и умно? Я задумался и вдруг заметил, что наблюдающий за мной отец улыбается.

Наконец я решился. Напряг все свои детские силы, чтобы победить упрямый спусковой крючок. Прошла секунда, другая – и вдруг револьвер дернулся как живой, больно ударяя в ладонь. Грохнул выстрел. С крыш монастыря поднялись белые голуби.

Секундный страх сменился восторгом. Я вскинул голову, и сердце мое заколотилось от счастья – попал! Я обернулся к отцу. Он смотрел на меня с явным интересом.

– Почему же в нее, Витя? – осведомился он, кивая на простреленную мишень, изображавшую Королеву Альбиона. В голосе отца слышалось любопытство. В глазах же… Странно, я почему-то никак не мог различить его скрытых под стеклами очков глаз.

– Так почему же в нее? – повторил отец.

Я развел руками:

– А в кого же еще? Чертей сибирских много, Сатана, он ведь бессмертный, а Ирод с Каином – они уже давно умерли. Так что стрелять надо в Королеву.

Отец помолчал с секунду. Потом уголки его губ дрогнули, и он широко-широко улыбнулся и потрепал меня по стриженой голове.

Сияло солнце, в воздухе гудели шмели, а мимо стрельбища проносились густые-густые, белые-белые облака. В животе многоногой, похожей на гигантское насекомое твари, увенчанной короной Туманного Альбиона, виднелся след от моей пули.

Все хорошее заканчивается, закончился и мой сон. Я проснулся, но все равно продолжил лежать с закрытыми глазами. Я с нежностью вспоминал то, что мне снилось, а еще я с грустью понял, что действительно уже давно не помню, какими были глаза отца. Я вздохнул, а затем нашарил под подушкой подаренные Никой часы и посмотрел на время. Было семь утра. Золото часов отливало зеленью. И циферблат был зеленоватым. И моя рука тоже была окрашена изумрудным светом, что лился из окна каюты. Что ж, значит, мы почти добрались до Юргута. Я взглянул на напарницу.

Ариадна сидела напротив меня. Забыв про раскрытую книгу, она завороженно смотрела в окно. Лицо моей напарницы заливал холодный изумрудный свет. Дирижабль уже шел вдоль реки Обь, и сибирские небеса открывались во всей своей чудовищной красе. На востоке от горизонта до горизонта клубились светящиеся, кипяще-зыбкие зеленые тучи.

Человеческий мир заканчивался, дирижабль шел по самой его границе. Границе, отчерченной страшной рекой Обь, границе, за которой на тысячи километров раскинулась кровавая тайга, где по зиме падал с небес алый, разъедающий кожу снег и росли жадные до человечины ложные кедры, где жили дикие племена и хищные птицы с человеческими лицами, где правили Чужие боги и росли из земли гигантские костяные города. Там стояли вытесанные из дикого камня зиккураты, разливал свои черные воды бездонный и жадный Байкал, горели белым огнем Ленские столпы и лежала павшая с небес Великая комета, навеки исковеркавшая привычный нам мир.

Ариадна обернулась ко мне и заметила, что я проснулся.

– Мне сперва показалось, что у меня случился сбой сенсоров, – тихо произнесла напарница.

В ее голосе я расслышал непривычные мне нотки.

– Нервничаешь? – аккуратно спросил я.

– В меня не заложена эта функция, – мгновенно отрезала Ариадна.

Немного помолчав, она продолжила:

– То, что я вижу, иррационально. Это сбивает меня. Для нас, машин, иррациональность недопустима.

Ариадна непроизвольно скрестила руки на груди.

Я чуть улыбнулся:

– Ничего, это ты еще Енисей не видела.

Я невольно вспомнил свою практику на судоремонтных верфях. Вспомнил бесконечную ширь реки и висящие над ней зыбкие тучи, закрывающие небо от горизонта до горизонта. Там было куда ближе к комете, а потому светились они во много раз ярче. Однако самым жутким было то, что в разрывах изумрудных облаков то и дело вспыхивали полосы ревущего алого огня, жар от которого порой можно было чувствовать даже с земли.

– Ты не беспокойся, здесь все безопасно, – поспешил заверить я и указал на виды за окном.

На левом берегу Оби уже виднелась цепочка укреплений, знаменитый «Константинов вал», построенный при позапрошлом нашем императоре. Каждый километр – часовня-блокгауз; каждые пять – укрепленная церковь при орудийных батареях; каждые тридцать – военный монастырь. В самых опасных местах засеки, минные поля и базы канонерских лодок. Ну а чудовищно широкая река, протекающая перед всеми этими укреплениями, служила еще одним важнейшим барьером между нашим миром и миром чуждых человечеству богов.

– Виктор, я не понимаю, как это вообще возможно? – наконец произнесла Ариадна, смотря то на кипящие зеленые небеса, то на бесконечный простор алой тайги. – Не могло же такое произойти лишь из-за одной упавшей в Сибири кометы? Это алогично.

– Ну, есть разные теории. Если говорить прямо, никто пока не знает, что именно упало на Землю. Ни одна экспедиция так и не смогла подойти к Ленским столпам, а ядро кометы где-то там. И скорее всего, на нашем веку туда никто не доберется.

– Почему?

– Уровень техники не позволяет. Нам в училище показывали отчеты выживших экспедиций. Вблизи Ленских столпов уже нет нашего мира. Там другие законы физики, по-другому течет время, даже воздух есть не везде. Может быть, через век-два прогресс позволит создать аппараты, что дойдут до Ленских столпов, но сейчас это невозможно.

– Виктор, скажите, а как вы считаете, та комета, что упала в Сибири, она была такой же, как и две до нее? – Ариадна внимательно посмотрела на меня.

– Я не думаю, что их было лишь две. Да, древнеримские астрономы наблюдали шестихвостую комету, идущую к Марсу, византийцы писали о четыреххвостой комете, павшей на Венеру, однако это лишь те источники, что дошли до нас. Наскальные рисунки полны изображений многохвостых звезд. Юпитер, Сатурн, Меркурий – все они окрашены в тот же цвет, что Венера и Марс после падений комет.

Я вновь посмотрел в окно. Купола проплывающих внизу монастырей отражали мрачный изумрудный свет.

Ближе к одиннадцати утра по курсу показался Юргут. Собрав чемоданы, мы вышли на палубу. Я достал оптическую трубку и принялся изучать городок. Алый снег наложил сильный отпечаток на местную архитектуру, он был опасен для всего живого, разъедал не только человеческую кожу, но и почти любые материалы. За одну зиму алый снег мог сточить полусантиметровый железный лист. Кирпич и камень выстаивали дольше, но и они через десяток лет начинали приобретать консистенцию жира. Алый снег был не властен лишь над землей, растениями и деревьями – это и определило архитектуру Юргута, как, впрочем, и всех остальных поселений в Сибири.

Юргут был полностью деревянным. Фабрики и их дымовые трубы, многоэтажные дома и монастыри, зенитные башни и городские укрепления – все было сделано либо из бревен, либо из тщательно обшитого досками кирпича. Для меня как человека, живущего в столице империи, это выглядело дико и в то же время завораживающе.

Настроив оптику, я принялся разглядывать жилые дома. Избы, усадьбы, бревенчатые многоэтажки – все были некрашеными, ибо краска держалась не дольше одного снегопада, зато каждое здание покрывала затейливая резьба, зачастую заботливо выбеленная раствором дешевой известки.

Впрочем, металл тут тоже был. Я видел огромные расписные железные вывески, покрытые медью крыши богатых домов и окна, украшенные жестяными наличниками. Однако все это вывешивалось только на лето, чтобы показать богатство хозяев, а осенью, перед первыми снегопадами, убиралось обратно в дома.

Дирижабль меж тем сбавил ход и начал маневрирование, подходя к высокой, черной от времени причальной колокольне. Прошла минута, другая, и вот нос корабля с лязгом сцепился с расположенным на крыше стыковочным узлом. Моторы замолчали. Вниз упали швартовочные тросы. Наш полет завершился.

Спустившись по крутой лестнице, мы вышли в шумную суету небольшой, но крайне оживленной привокзальной площади. Спешили куда-то купцы и мастеровые, крестьяне с котомками и бабы с огромными узлами. За этим человеческим морем лениво наблюдал донельзя упитанный городовой, застывший возле деревянного памятника Ермаку. Неподалеку от него тощие, покрытые колтунами собаки лакали мутную воду из заполнившей колеи лужи. Воздух наполняли крики лоточников, наперебой расхваливавших товар, ржание лошадей, стук транспортных автоматонов и скрип тележных колес.

Казалось, все здесь было так же, как и в других уездных городах, если бы не лившийся из туч фантасмагорический, ядовито-изумрудный свет. Окутанная им суетливая провинциальная жизнь казалась зловещей и нереальной. Бледно-зеленые лица, изумрудная вода в лужах, малахитовые клубы пыли. Тени же, наоборот, в этом свете казались почти что багровыми, точно выписанными кровью.

Чуть подумав, я все же надел тяжелые рубиновые очки. Зеленый цвет вмиг погас, и мир успокоился, сдвинувшись в некоторую спокойную зеленоватую серость.

Я вновь оглянулся по сторонам. Ариадна уже успела привлечь внимание зевак. Побросав дела, те принялись с удивлением глядеть на мою механическую напарницу. Замолкли коробейники, закричали мальчишки, позабыли о своем вареве торговки. Впрочем, сейчас было совсем не до них. На площади нас уже ожидал выкрашенный черной краской паровой фаэтон с эмблемой юргутской полиции. Стоящий возле него шофер почтительно открыл нам дверцы. Погрузив чемоданы, мы с Ариадной сели на заднее сиденье, укрытое порядком протертой медвежьей шкурой.

Подождав, пока шофер усядется за рычагами, я решил начать разговор с самого основного – жилья.

– Нам нужно остановиться в городе на некоторое время. Какую гостиницу посоветуете? Из солидных, – осведомился я.

Шофер ответил мгновенно:

– Номера в доме купца Синюшкина советую. Очень хорошими считаются.

– Чем же они так хороши?

– Последние два года ни одной смерти среди постояльцев. Исключительное заведение.

Я вздохнул:

– А горячая вода там есть? Кормят как?

– Кормят хорошо, – улыбнулся полицейский. – И воду горячую дадут, если попросите. Что ж вы считаете, если у нас Сибирь, так у нас и самовара не найдется?

Я вздохнул еще горше:

– А еще варианты?

– «Светлица». Хорошая гостиница, чистая. Тут рядом подворье монастырское, ее световеры держат.

– Нет, – в один голос произнесли мы с Ариадной, чем изрядно озадачили шофера.

– Ну, есть еще комнаты мещанки Бороновой. Там тоже очень аккуратно и недорого совсем. Но только дом в низине, сразу предупреждаю.

– И чем это плохо?

– Ну, сейчас ничем. А если твари из-за реки полезут, начальство может им навстречу хлор пустить, а хлор, сами понимаете, потом по низинам скапливается. Спать в противогазах придется.

Я сдался:

– Вот что, доставьте нас к полицмейстеру. Мы с ним обговорим дела, а после уж решим, куда податься.

Юргутский полицмейстер Захар Петрович Кусайлебедев встретил нас в своем кабинете. В нем угадывался бывший военный. Он был немолодой, кряжистый, с кустистыми бакенбардами, которыми он пытался прикрыть ожоги от алого снега, и удивительными, по-детски синими глазами.

Я оглядел кабинет, пытаясь составить представление о его хозяине. Тяжелая дубовая мебель, любовно сделанная модель канонерской лодки, стоящая на сейфе, висящий рядом морской кортик, затрепанные книги на полках, среди которых я с огромным удивлением увидел тома Руссо.

Позади полицмейстера висели два портрета. Слева была государыня императрица, изображенная не слишком умело, зато с такой надменностью в лице, что казалось, она вот-вот презрительно подожмет губы. Справа же разместился глава Промышленного совета Евклид Варфоломеевич Голодов – его лицо художник наполнил выражением внутреннего достоинства, а улыбке придал прямо-таки отеческую мягкость. Рамы и размеры портретов были одинаковыми, но было ясно, что императрицу рисовал провинциальный живописец, а портрет Голодова полицмейстер не пожалел заказать у столичного мастера.

Мы поздоровались и сели. Первым делом Кусайлебедев предложил мне ром, после чего неожиданно галантно уточнил, что подать Ариадне – спирта или хорошего керосина. Поблагодарив, мы предпочли отказаться и приступить к делу.

– Захар Петрович, вы сами понимаете, зачем мы здесь. Вот мои полномочия, взгляните. – Я выложил бумагу, наблюдая, как расширяются глаза полицмейстера при виде подписи императрицы. – Будьте любезны, доложите, как проходит расследование.

Полицмейстер, все еще пребывая в замешательстве от столь грозной бумаги, по-простому развел руками:

– А все сделано уже. Виновных я нашел. Сектанты это. Змеегорцы.

Я нахмурился, ибо впервые услышал про такую секту.

Заметив мою реакцию, полицмейстер пояснил:

– Да это мы их так называем. Усадьба, где сектанты живут, раньше промышленнику Змеегорскому принадлежала. Вот мы их змеегорцами и кличем по старой памяти, а так обычные пятибожники.

Я кивнул. Пятибожники были наиболее умеренной из всех жутких сибирских сект. Истинного Творца они не отринули, поклоняясь ему наравне с четырьмя старшими богами, правящими за рекой Обь. Знамение во время молитв они творили пятью перстами, ритуалы имели более-менее мягкие, да и в целом всегда старались решать конфликты миром.

– Подробности убийства, – тут же потребовала Ариадна.

Полицмейстер покосился на мою напарницу – было видно, что роботы для него были в диковинку, однако затем все же начал говорить:

– Семнадцатого июля генерал-губернатор давал бал. Дымид Прокопович Зыбов, нефтепромышленник, с сыном своим Прокофием были в числе приглашенных. Я тоже присутствовал. Все прекрасно прошло, а разъезжались уже за полночь. Собственно, Зыбовы где-то в половине второго покинули особняк генерал-губернатора – отправились на фаэтоне обратно в свою усадьбу.

– Ночью? По юргутским лесам? Рискованное дело, – покачал головой я.

Полицмейстер посмотрел на меня с удивлением:

– Да что ж тут рискованного? У нас же белые ночи только недавно закончились. Так что в это время темно, конечно, было, но не то чтоб глаз выколи. Да и светлеет уже к третьему часу.

– А твари в лесах?

– Да какие твари? Близко от города твари не рыщут, а потом уже нефтепромыслы начинаются, усадьба Зыбовская там стоит.

Я покивал. Сильнее нефти и золота сибирские твари боялись лишь гнева Господнего.

– Ну вот, – продолжил Кусайлебедев. – На всю дорогу только одно скверное место имеется – Чудово болото. Там раньше ангелит копали, сами понимаете. За тем болотом мост через протоку, там сектанты засаду и устроили. Повалили дерево на въезде, а когда паровой фаэтон остановился, набросились. Прокофий-то отбился и сбежать сумел, притом хорошо придумал: в воду сиганул, переплыл протоку – и в лес, попробуй его поймай. Ну а папеньке не повезло. Человеком он был грузным, одышливым, в общем, схватили его змеегорцы.

– Что говорит свидетель о нападавших? – тут же уточнила Ариадна.

– Да ничего. Вроде видел десяток. В черных балахонах, лица тряпками замотаны.

– И все?

– Увы. В общем, пока Прокофий до усадьбы добирался, пока слуг поднимал да пока туда-сюда, сектантов и след простыл. Потом за мной послали, я в седьмом часу прибыл. Осмотрел все, заметил следы волочения, они к болоту вели, прямо туда, где Духов холм. Самое жуткое место на болотах, ужасы там творятся такие, что не описать. У нас из городских никто даже на спор туда не ходит, только Агафошка юродивый порой забредает, а больше никто. Зато сектанты постоянно бывают, ритуалы творят. В общем, на вершине я тело Зыбова и обнаружил. Лежал Дымид Прокопович в центре девятилучевой звезды, ударом в сердце заколотый, а вокруг кровью были выведены жуткие знаки заобьских богов.

– Показывайте, – распорядился я.

– Что показывать? – непонимающе посмотрел на меня Кусайлебедев.

– Символы, звезду, тело, – разъяснил я, несколько удивленный непонятливостью полицмейстера. – Вы же сделали снимки?

– Нет.

– Как понять – нет?

– Виктор Порфирьевич, шестой час утра, мне в дом ломятся, кричат, что на Зыбова сектанты напали. Я револьверы за пояс, гранаты по карманам и за людьми своими, тут не до обскур.

– Ну а потом, днем, в чем проблема место убийства отснять?

Кусайлебедев посмотрел на меня так, будто я заговорил на языке империи Цинь.

– В смысле днем отснять? Виктор Порфирьевич, я же вам объяснил все. Места там вдоль дороги какие? Гиблые. Холм как называется? Духов. Туда кто ходит? Сектанты. Творится там что? Ужасы. Да мы первым делом, как туда поднялись, символы эти мерзопакостные затерли и звезде линии разомкнули.

– Вы что сделали?

– Затерли и разомкнули, я ж говорю. Там знаете сколько людей подле Духова холма сгинуло? Символы оставлять – придумали тоже, да мало ли что из болот подняться могло? Я, может, даже город спас поступком этим! – Кусайлебедев гордо задрал подбородок.

Мы с Ариадной переглянулись, и я бессильно развел руками.

– Но вы хотя бы зарисовали эти символы? – аккуратно уточнила напарница.

Кусайлебедев перекрестился.

– Я что, дурак, неизвестные символы переписывать? Да мало ли что случиться может? Вон у нас батюшка Спиридон однажды обнаружил, как на осинах подле города кровью знаки выступать начали. Зарисовал их, и что бы вы думали? Умер на сороковой день.

– Вы хоть что-то сделали? – выдохнув, поинтересовался я.

– План местности составил, положение тела зафиксировал. Все как полагается, – ответил Кусайлебедев уже с легкой обидой в голосе. – Документы здесь.

Полицмейстер поднялся и прошел к громоздкому исцарапанному сейфу в углу кабинета. Отперев его, Кусайлебедев вытащил картонную папку и небольшую коробочку. Поставив ее на стол, он передал мне бумаги. Я раскрыл дело. Ариадна тут же придвинулась ближе.

На первой странице был прикреплен снимок промышленника, сделанный еще при жизни. Лицо Зыбова было широким, мясистым, испещренным сетью сосудистых прожилок на щеках. Все в нем говорило о безбедной и сытой жизни, однако на лбу я заметил несколько старых шрамов. Глаза промышленника смотрели холодно и цепко. На тучной шее белел массивный крест Святого Станислава.

Перевернув пару страниц, я дошел до карандашной зарисовки, к моему удовольствию весьма подробной: девятилучевая звезда, подробный набросок положения тела, указание сторон света. Внутри звезды – четыре отмеченных цифрами точки: две – рядом с головой нефтепромышленника, две – около ног, также указано их расстояния до тела. Было ясно: ими Кусайлебедев отметил найденные улики. Что ж, надо признать, хотя бы здесь полицмейстер действовал профессионально.

Кусайлебедев тут же принялся пояснять:

– Зыбова мы нашли лежащим на спине, в центре девятилучевой звезды. Убит ударом ножа в сердце. Руки у него были раскинуты. Левая открыта, ладонью вверх. Правая сжата в кулак. В кулаке было это.

Полицмейстер открыл коробочку и, тщательно перекрестив ее содержимое, показал мне собранный из птичьих костей амулет, изображающий солнце. Оно жадно распахивало рот, смотря на нас единственным круглым глазом с узкой прорезью треугольного зрачка.

– Какая дрянь, – наконец произнес я и нехотя взял амулет за оборванный алый шнурок. Без сомнения, передо мной было изображение Оргон-Урга, одного из четырех старших богов, живущих за рекой Обь.

– Такие амулеты у змеегорцев только. Больше никто здесь Костяному солнцу не поклоняется, – с готовностью пояснил Кусайлебедев.

Пока что я был вынужден принять эти слова на веру, впрочем, я знал, что чистый культ Мертвого солнца был распространен гораздо севернее этих мест.

Между тем Ариадна перешла к остальным уликам, что лежали в шкатулке. На ее фарфоровых с бронзой ладонях оказалось четыре окурка. На двух были следы черной помады. Отложив амулет, я аккуратно взял один в руки. Окурок пах чем-то горьковатым, я чуть помял его, кроша содержимое на ладонь. Пополам с рыжей махоркой были замешаны жухлые листья серебристого цвета.

– Смесь табака и полыни. Сектанты такое потребляют, – тут же пояснил полицмейстер. – Те, что без помады, в пятидесяти сантиметрах от тела лежали. Они на схеме под цифрами один и два. Те, что с помадой, – в тридцати, подле головы, они под цифрами три и четыре. Собственно, Софка, глава пятибожников, как раз губы чернит. Улики налицо. Я в тот же день ребят собрал – и к Софке в усадьбу, брать голубку эту черногрудую со всеми ее змеенышами, да только по-хорошему они не пожелали сдаваться. Пришлось подмогу звать. Сейчас казаки и ополчение городское их в осаду взяли. Они там в гнезде своем хорошо укрепились, ну да ничего – нам такие орешки не впервой колоть. Денек-другой, и уже никуда не денутся.

– Спешите слишком. – Я покачал головой. – Холм, где бывают только сектанты, амулет их прямо в кулаке зажатый, окурки.

– А что не так? – Кусайлебедев посмотрел на меня с изрядным удивлением.

– Слишком уж явно все.

– Явно? Послушайте, Виктор Порфирьевич, вот у нас по зиме убийство было, приказчика в переулке топором тюкнули, прям посреди ночи. Ни свидетелей, никого. Знаете, как я убийцу нашел? Убивец топором так размахнулся, что у него из кармана паспорт выпал. Нашли прям подле трупа. А вы говорите, амулет. Сорвал его Зыбов с сектанта, а злодей ночью и не заметил.

– Виктор прав, – холодно остановила полицмейстера Ариадна. – Вам стоило бы внимательнее отнестись к окуркам.

– А с ними что? – Кусайлебедев раздраженно посмотрел на мою напарницу.

– Взгляните на свою схему. Почему они лежали внутри ритуальной фигуры?

Полицмейстер был явно озадачен.

– Ну, может…

– Может что? – Ариадна посмотрела на него с явным интересом. – Даже закончив жертвоприношение, сектанты точно не стали бы стоять и курить внутри фигуры, которую считали колдовской.

В глазах Кусайлебедева появилась досада. Полицмейстеру явно не понравилась критика его версии.

– Да мало ли что… – Он нахмурился. – Может, ветром их в звезду надуло, а может, кот земляной их туда заиграл. Они такие, они могут. Да и вообще, я только расстояние улик от тела мерил, а звезду на глаз рисовал. Так что это вообще ни о чем не говорит.

Он хотел сказать что-то еще, но я перебил его:

– Вот что, расследование мы берем на себя. Место убийства далеко отсюда?

– В получасе езды.

– Отлично, отметьте на карте. И усадьбу Прокофия тоже, нам с ним нужно будет поговорить.

– Так он в Собольск отбыл, дела отцовские улаживать с поставками нефти.

– И надолго?

– Послезавтра обещался вернуться.

– Очень жаль. – Я покачал головой. – Кстати, а я верно понимаю, что именно чудом спасшийся Прокофий является наследником капиталов убитого?

– Вы это на что намекаете? Прокофий – хороший малый, мой крестник. – Полицмейстер нахмурился.

Я лишь примирительно поднял руки.

– Пока ни на что не намекаю. Просто радостно за него: счастливый человек, и от десятка сектантов отбился, и наследство получил. Что ж, тогда отмечайте, где сектанты обосновались. Стало быть, начнем с них.

Постановив так, мы еще минут пятнадцать побеседовали с Кусайлебедевым, вызнавая все подробности, да решали проблемы с ночлегом – полицмейстер любезно предоставил нам свой флигель. Удалось получить и паровой полицейский фаэтон для поездок за город. Закончив беседу, мы покинули здание полиции, вновь вышли под свет зыбких зеленых туч и направились к гаражу, где стояли служебные машины.

Посланный с нами городовой отворил одну из дверей, показывая несколько устаревшую, но весьма надежную на вид машину. Черный фаэтон блестел хромом, имел мощный мотор и широченные дутые шины.

Открыв дверцу, я оглядел машину изнутри.

– Фаэтон отличный, – услужливо пояснил городовой. – Все в нем хорошо: ход плавный, мотор – песня. Мы его завсегда для поездок за город используем – сиденья кожаные, если что случится, кровь оттирать удобно.

Городовой смутился своих же слов и быстро зачастил:

– Но вы не беспокойтесь, тут у нас на дорогах весьма безопасно. А если что, вот тут, под сиденьем, ракетница имеется. – Он нагнулся и вытащил ее на свет.

То была тяжелая, бронзовая, калибром в двадцать шесть миллиметров ракетница стандартной конструкции: деревянная рукоятка, короткий ствол, спусковой крючок. Я не раз видел такие на кораблях и дирижаблях. Ракеты из таких запросто взлетали в небо метров на двести, не меньше, и, учитывая яркость, сигнал запросто могли увидеть за несколько десятков километров.

– Такие в каждой машине имеются. Если что случится, стреляйте вверх – помощь из города сразу вышлют. Красная ракета – твари, желтая ракета – поломка, синяя ракета – ранение. Но вы не беспокойтесь, близ Юргута места тихие, хорошие.

Я вместо ответа покосился на зеленое небо и алую тайгу, видневшуюся на другой стороне Оби, после чего запустил мотор фаэтона.

Как это ни странно, путешествие наше было спокойным. Конечно, дутые шины и близко не обеспечивали плавности хода локомобиля, но зато единственной живностью, что мы встретили по пути, были хуторские собаки, заливисто облаивающие наш паровой транспорт, да любопытные белки-чертяги, перепрыгивающие с сосны на сосну вслед за фаэтоном.

Дорога петляла, то уходя в лес, то вновь выводя на прогалину. Деревья выглядели больными. Лившийся с небес зеленый свет не мог напитать их листья. Березы, осины, дубы – все засыхали, только сосны и ели пока еще стояли стеной. Пока еще.

Воздух был густым, влажным и неподвижным, словно в гигантской оранжерее, пах хвоей и гниющей древесиной. Всюду разрастались мхи. Дурной знак – мхи всегда разрастались перед тем, как леса начинали перерождаться в зловещую алую тайгу.

Мы провели в пути примерно полчаса, когда деревья вдруг расступились. Паровой фаэтон выбрался на поросший багульником холм. Впереди показалось болото и почерневшие от времени руины тюремного острога. Башни скособочились, поросший мхом частокол склонился к земле. Однако ограждающие болото деревянные знаки с вырезанными на них черепами были совсем новыми, их явно обновляли каждый год.

Я замедлил ход машины и огляделся. Болото покрывало множество поросших травой отвалов. Рядом все еще были заметны контуры траншей и ям. Трава на отвалах была белесой, точно прибитой изморозью. Редкие деревца мучительно изгибались под немыслимыми углами. Издали казалось, что ветви их покрывают белые листья, но это было совсем не так.

Когда-то давно здесь добывали ангелит – одно из самых ценных и самых опасных веществ, возникших в нашем мире после падения кометы. И хотя близ Юргута последние залежи ангелитовых руд истощились еще два десятка лет назад, но даже теперь ходить по этим болотам было очень и очень нежелательно. Я отвернулся, крепче сжимая рычаги. Мне не хотелось думать, сколько каторжников успело жуткой смертью сгинуть в этих местах. И неприятнее всего было осознавать, что многие из заключенных попали сюда и благодаря расследованиям сыскного отделения Петрополиса.

Я посмотрел вдаль, туда, где был виден идущий через протоку мост. Именно там произошло нападение. Рядом с мостом темнел огромный отвал, поросший чахлой, пожухлой травой. Знаки с черепами были и подле него. Неудивительно, что местные старались не заходить в это проклятое место.

Подъехав к мосту, я притормозил паровой фаэтон, свернул на обочину. Мы вышли и осмотрелись. Место для засады было идеальное. Узкую дорогу с обеих сторон подпирала сплошная стена ивняка и багульника, в гуще которых ничего не стоило укрыться целому отряду. Срубленное дерево все еще лежало на обочине. Листья уже успели засохнуть, и теперь оно ярко выделялось среди зелени. Я окинул его взглядом, однако в следах топора на стволе не было ничего примечательного.

– Ну что? На холм? – предложил я.

Ариадна как раз смотрела на полузаросшую тропинку, что вела в ту сторону, и воткнутый рядом треугольный знак с черепом и костями.

– Подняться на холм и осмотреться можно, вреда не будет. А вот надолго задерживаться нельзя, – тут же пояснил я. Благодаря духовно-механическому училищу я достаточно неплохо представлял себе последствия добычи чудородных веществ, что, впрочем, все равно не до конца изгоняло из меня беспокойство.

Мы начали подъем по крутому склону, и я невольно почувствовал, как по спине пробегает холодок. Место и впрямь было гиблым, недобрым. Казалось, сам воздух был тяжелее, а лившийся с небес изумрудный свет ложился на землю особенно густо и зловеще. Молодые деревца, растущие на склонах, были искривлены. Стволы завивались в спирали, то тут, то там на чахлых ветвях вместо листьев проклевывались белые перья.

Что-то заставило меня обернуться. Я окинул взглядом болото и только теперь различил множество оплывших холмиков у подножия склона. Судя по всему, когда острог еще существовал, именно здесь хоронили заключенных.

Земля осыпа́лась под ногами, и я был вынужден схватиться за ближайшую ветку. Не выдержав, та с хрустом надломилась. Дерево мучительно застонало. Через секунду его охватил огонь. Чертыхнувшись и высказав одним словом все, что думаю о добыче нашим правительством чудородных веществ открытым способом, я продолжил подъем. Ариадна, смотревшая на все это круглыми глазами, поспешила следом за мной.

На вершине холма нам открывалась голая, утоптанная площадка. Сразу стало ясно: мы пришли правильно. Я разглядел то, что осталось от огромной, в два человеческих роста, не меньше, девятилучевой звезды. Во многих местах ее линии были намеренно стерты, все символы, вычерченные вокруг, уничтожены сапогами полицейских.

Я обошел звезду по кругу, внимательно вглядываясь в жухлую траву. Ни капель свечного воска, ни пустых плошек, где горел бы жир, ни каких-то иных следов ритуала.

Ариадна меж тем изучала линии.

– Вычерчивали ножом, сделано тщательно, без спешки. Углы соблюдены почти идеально. Уверена, фигуру подготовили заранее. Виктор, вы не могли бы лечь в центр?

Мне не хотелось этого делать, но все же я опустился на холодную землю Духова холма, после чего раскинул руки.

– Виктор, вы плохо лежите. На семнадцать градусов влево поверните тело.

Когда я занял более-менее соответствующее мертвецу положение, Ариадна принялась вышагивать вдоль звезды.

– Что ж, если расстояния на схеме полицмейстера верны, окурки абсолютно точно должны были быть внутри звезды, – наконец с удовлетворением отметила напарница.

Я напоследок взглянул в бескрайнее небо над головой, поднялся и отряхнул одежду.

– Что ж, занятная постановка, ничего не скажешь, – подытожил я. – Мне прямо не терпится с ее режиссером познакомиться.

Мы еще раз осмотрели вершину холма, однако искать здесь было нечего, сапоги полицейских вытоптали все. Пришло время отправляться к сектантам.

Миновав мост через протоку, я сверился с картой и свернул на старую колею. Еще час дороги через леса и болота, и вот мы наконец приблизились к густому ельнику, на опушке которого стояла усадьба Змеегорского. Логово сектантов окружал отряд казаков. Также я увидел полицейских и людей из городского ополчения. По моим прикидкам, здесь было под сотню человек. Вид у осаждающих был самый серьезный, однако идти на приступ они не решались.

Неудивительно, ибо от усадьбы это строение имело одно только название.

Жилище сектантов окружал частокол из толстых заостренных бревен. Перед ним был оплывший, но все еще довольно глубокий ров. Сама «усадьба» состояла из четырех бревенчатых зданий. Потемневшие от времени, они стояли квадратом, образуя второе кольцо стен. Приземистые постройки почти не имели окон, вместо них чернели узкие прорези бойниц.

В общем, сектанты обосновались надежно, и лобовой штурм мог привести к очень большой крови.

Миновав стоящий на дороге казачий пикет, мы въехали в устроенный осаждающими лагерь и принялись искать командира. Им оказался невысокий хромой есаул с изуродованным сабельным шрамом лицом. Он выслушал нас, взглянул на бумаги, дающие нам экстренные полномочия, и в конце концов пожал плечами.

– Поговорить с ними хотите? Ну говорите, давайте. – Есаул ухмыльнулся и указал на запертые ворота, прикрытые темными щелями бойниц. – Только учтите, они палят по всем, кто приближается. Дыру в голове только так схлопочете. Лучше подождите до завтра.

– А что будет завтра?

– Пушки доставят. Против пушек они уже ничего сказать не смогут.

Я оглядел лагерь, подмечая присутствующих раненых.

– Штурмовать пытались?

– Куда тут штурмовать без артиллерии? – Есаул сплюнул. – Так, взбодрили маленько. Вчера в ночь по-тихому к стенам подошли да гранатами закидали.

– Убитых много?

– У нас только раненые. Двое тяжелых, остальные в строю уже. А как там, уж не знаю. Даст бог, убили с десяток.

Я посмотрел на черные провалы бойниц. Идти под пули мне совершенно не улыбалось, но выбора не было.

– Ладно, пробовать все равно надо, – наконец произнес я. Обдумав все, я сходил к военному врачу и под подпись изъял у него брезентовую сумку с красным крестом, наполненную медикаментами.

Ариадна шагнула было за мной, но я покачал головой.

– Давай я один, понятия не имею, как сектанты к тебе отнестись могут. Мне кажется, с тобой меня точно не пропустят.

Моя напарница внимательно посмотрела на меня, а затем нехотя кивнула. Синий свет ее глаз на миг стал теплее.

– Удачи, Виктор, главное…

– Не пить с сектантами свекольное вино, знаю-знаю.

– Нет, я имела в виду обозначить время, через которое мне следует отправиться вам на помощь. Но ваше предположение насчет свекольного вина тоже абсолютно верно.

Мы улыбнулись друг другу, а затем условились, что, если я не появлюсь через полтора часа, Ариадна начнет действовать. Взяв медикаменты, я велел десятку самых метких казаков занять позиции, чтобы в случае чего огнем прикрыть мое отступление, и направился к усадьбе.

Миновав укрепления из бревен и корзин с землей, я вышел на открытую местность перед усадьбой и выразительно потряс в воздухе сумкой с красным крестом.

Черные провалы бойниц ответили молчанием, выстрелов пока что не последовало.

Медленно и аккуратно я двинулся вперед, буквально чувствуя сверлящие меня взгляды засевших в усадьбе людей.

Десять шагов. Пятьдесят шагов. Сто. Усадьба приближалась. Кругом царила абсолютная тишина.

Наконец я подошел к воротам.

Над частоколом появились вооруженные люди. Меня поразило, что в руках они держали новейшие крупнокалиберные армейские винтовки. Что ж, похоже, Сибирская коллегия не скупилась при работе с сектантами.

Глава секты – Софья – тоже была здесь. Она единственная не держала оружия. Было ей лет тридцать пять. Пронзительные глаза, острое лицо, черная помада, левая щека с застарелыми шрамами, оставленными ожогами от алого снега, длинные иссиня-черные волосы, собранные в косы.

Некоторое время мы рассматривали друг друга. Я первым нарушил тягучую тишину:

– У вас есть раненые. Я принес медикаменты.

– Боги лечат, а не трубки клистирные, – презрительно сплюнул один из мужчин.

Софья одернула его:

– Право, брат Феодор, как можно? – Она покачала головой, а в ее тихом голосе прозвучал мягкий укор. – Мы молились богам о том, чтобы наши раненые поправились, и вот нам ниспослали помощь. Разве теперь имеем мы право отказываться от дара?

Сказав это, она повернулась ко мне, пытливо рассматривая меня своими глубокими черными глазами.

– Кто вы? Я не видела вас в городе.

– Виктор Остроумов. Сыскное отделение Петрополиса.

Я не ждал, что здесь, на краю империи, да еще среди сектантов, имя мое вызовет какую-то реакцию, однако за частоколом тут же пошли шепотки.

– Остроумов? – нахмурился один из мужчин. – Это что, ты, получается, святошам в Оболоцке хвост накрутил?

Другой сектант недоверчиво покачал головой:

– Какой же это Остроумов, при Остроумове всегда баба железная ходит, а этот один.

Софья оборвала разговоры и жестом подозвала меня ближе. Я продемонстрировал жетон сыскного отделения. В центре его был выбит шестикрылый имперский орел, выше шла надпись «Закон превыше всего», ниже выбито мое имя.

Обстановка чуть-чуть разрядилась.

– Я прислан из столицы для проведения расследования. Позвольте мне войти. Я обещаю помочь.

Девушка помолчала, затем отдала приказ. Сектанты опустили лестницу.

– Ворота на случай штурма мы завалили, пока только так. – Она развела руками.

Дважды меня просить не пришлось. Я быстро вскарабкался по лестнице, ступил на деревянную площадку за частоколом. Меня обыскали, после чего мы направились к одному из домов, что составляли «усадьбу».

К моему удивлению, сектантов девушка оставила на пороге. Внутрь мы зашли только вдвоем.

Миновав первый этаж – низкий, заставленный уймой ящиков, бочонков и свертков с какими-то тряпками, – мы поднялись по крутой скрипучей лестнице. Она привела нас к крепкой двери, исчерченной множеством знаков. Символы были выписаны чем-то черным и вязким. И что самое омерзительное – среди знаков чужих богов были наши кресты.

Моя спутница толкнула дверь. За ней оказалась просторная комната. Старинные резные шкафы заставлены книгами в кожаных переплетах, у дальней стены – массивный стол, на котором я сразу заметил забитую окурками пепельницу из черепа сибирского однорога. В красном углу, на застеленной чистым полотенцем полке, стояли иконы – троица, Христос Пантократор, Левонтий Заобский. Перед ними – теплящаяся лампадка. В углу напротив выставлены друг напротив друга два зеркала. На каждом выцарапан жуткий бог ТотоТ. В третьем углу нарисована углем фигура, похожая на лабиринт и утыканная гвоздями с обрывками разноцветных тканей. Из ее центра смотрело шесть выписанных кровью глаз. Это было место поклонения Невыразимой, шестиглавой и шестиглазой Ткачихе Туч. Четвертый угол занят изображением Якутона, Двуххвостого змея, – Старшего сына кометы, владыки мертвых и хозяина умирающих. Потолок посвящался богу Оргон-Ургу, прозванному Костяное солнце. Всюду по стенам висели повторяющие его мерзкий лик амулеты, символизируя тем отсветы его лучей.

Вид у комнаты был дикий, однако, как последний штрих, в глаза бросался громоздящийся возле окна тупорылый станковый пулемет, направленный в сторону лагеря осаждающих.

Мне оставалось лишь развести руками.

– Вот только не говорите, что и это вам Сибирская коллегия прислала.

– Нет, что вы. – Сектантка замотала головой. – Это так, эхо войны с Коалицией. Да он и нерабочий. Мы его выставили, чтоб казаки не наглели.

Она одарила меня внимательным, умным взглядом.

– Я не представилась. Азарецкая Софья Кирилловна, настоятельница общины.

– Азарецкая? – мгновенно переспросил я. – Постойте, а не родственница ли вы того князя, что в Петрополисе ритуальные убийства творил?

– Господин Остроумов, а вы не родственник ли того навигатора, что Небесный град Архангельск сжег? – В черных глазах настоятельницы появился лед. Было видно, насколько неприятен ей мой вопрос. – Давайте не будем поминать родственников. Мы за них не отвечаем. Тем более что с дядей я встречалась лишь пару раз в жизни, не более.

– Разговор начался не с того. – Я протянул Софье Кирилловне руку. Она осторожно пожала ее, и мы сели за стол. – Нас с напарницей прислали для расследования убийства.

– Мы здесь ни при чем, – тут же произнесла Софья Кирилловна и изучающе посмотрела на меня. Она явно пыталась понять, верю ли я ей.

– Мы разберемся, пока я не склонен вас обвинять. Для начала мне нужно вас опросить.

– Сперва скажите, кто вас прислал. – Софья Кирилловна достала тонкую папиросу и, прикурив, вновь посмотрела на меня.

– Это для вас сейчас неважно.

Сектантка замотала головой:

– Я не буду говорить, пока не узнаю фамилий.

Я посмотрел на нее с интересом.

– Осветов. Из Сибирской коллегии.

В глазах Софьи Кирилловны я увидел облегчение.

– Это очень хорошо. Я рада, что наши договоренности с Фосфором Данииловичем в силе.

Я приподнял бровь:

– Вы знаете его?

Девушка хмыкнула:

– Конечно же. Я в коллегии семь лет отработала, прежде чем мне поручили сменить отца на этом посту. – Софья Кирилловна развела руками. – Поймите, по-другому сейчас нельзя. Боги, что заняли Сибирь, непознаваемы, а вот люди, им поклоняющиеся, вполне. Да и к тому же принесенную Великой кометой силу требуется познавать в естественной среде, а не в свинцовых застенках столичных лабораторий. Тут у нас, считайте, образцовый опытный полигон, я каждый месяц отчеты шлю и об испытаниях, и об освоении выделяемых нам средств.

– А остальные в секте… – только и проговорил я.

– А что остальные? Они знают, кем я была, да я ведь и правда верую поболе их. – Софья Кирилловна кивнула на красный угол. – Поймите, христианство – это, конечно, хорошо, но там, у вас, в империи. А я в трех экспедициях за Енисей была. Я видела, на что Чужие боги способны. Я знаю, кто они. Мир изменился. Преступно цепляться за прошлое. После того как упала комета, бог в нашем мире уже не один.

– Они чужие для нас. Они несут зло. Поклоняться им преступно.

– Пусть чужие, зато щадят тех, кто в них верует. Без моих людей не будет ни проводников для научных экспедиций, ни охотников, что могут на месяцы уйти в тайгу за нужными Сибирской коллегии материалами. Мы живем в мире компромиссов. Разве не так?

Я посмотрел на сектантку.

– Нет, – только и ответил я. – Не везде допустимы компромиссы.

Софья Кирилловна лишь пожала плечами. Она закурила новую папиросу и выпустила под потолок горький дым. Запахло табаком и полынью.

Я задумался. Доверия сектантка у меня не вызывала, однако уже было ясно, что прямого отношения к убийству она не имеет. Встав, я подошел к стене, где висели амулеты, изображающие костяные солнца. Все они немного отличались, однако были очень похожи на тот, что был зажат в кулаке убитого.

Я прошел вдоль стен и быстро обнаружил пустующий гвоздь, вокруг которого был обвязан оборванный кем-то алый шнурок.

Вернувшись к столу, я кинул взгляд на заваленную окурками пепельницу. Табак и полынь, следы черной помады настоятельницы – такие же, что были на месте убийства.

Софья Кирилловна вопросительно посмотрела на меня. Я рассказал ей о найденных уликах.

– Мог ли кто-то из ваших людей все это похитить?

Софья Кирилловна покачала головой:

– Нет, все мои люди верны мне.

– О своих учениках так бы не мог сказать даже Христос. – Я с иронией посмотрел на сектантку.

Тем не менее она вновь упрямо покачала головой:

– Я знаю своих людей. И кроме того, все они сейчас здесь. Вы что думаете, мы сдадимся? Никогда. У нас все уже готово; если что, запалим дом с каждого угла и уйдем к нашим богам во славе.

Я знал, что угроза настоятельницы не пуста. Сектанты часто предпочитали сожжение тем жутким подземным тюрьмам, что были приготовлены для них под Градом Соловецким.

– Давайте-ка немного отставим такие радикальные решения. Моих полномочий хватит, чтобы отсрочить штурм. Итак, кто-то посторонний мог быть в этой комнате накануне убийства?

Софья Кирилловна задумалась.

– Обычно мы принимаем просителей не здесь. Но да, сюда приходили. Полицмейстер был, а с ним Десницын.

Я заметил, как передернулось ее лицо при этих словах. Достав блокнот, я на всякий случай сделал пометку про полицмейстера, а затем вписал новую фамилию.

– Десницын? Кто это?

– Коммунар. Начальник фактории.

– И зачем они приходили?

– По осени фактория арендовала у империи новые земли под обработку. Наш участок им тоже передали. Теперь Десницын то и дело приходит, грозит, велит нам уходить отсюда.

– Ну а вы?

– Земля принадлежит лишь Христу да сибирским богам, их воля на все, а до других нам дела нет. Да и к тому же ему земля под обработку дана, переродившийся торф добывать, живую глину, мнемонит, какое он дело до нас может иметь? У нас здесь все годами намолено, к тому же Якутону Владыке мертвых это место любо. Нет, у нас тут не Урал, это там у них все вокруг народное, хватай что хочешь, а тут мы им наш дом не отдадим.

Софья Кирилловна негодующе скрестила руки.

– Больше здесь никого не было? Это очень важно. Подумайте.

Настоятельница замотала головой:

– Нет, почему же, были люди. Альбина приходила, приказчица. С ней Прокофий Зыбов, мужчина ее.

При упоминании Прокофия я тут же вошел в азарт. Пасьянс складывался.

– И по какому поводу он пришел?

– Просто сопровождал Альбину. Она просила богов помолить об ее брате. Я не смогла отказать. Дела у того очень плохи. Про «Цесаревича» знаете?

Я кивнул. Об этом пароходе я пару недель назад читал в газетах. Судно пропало во время шторма в Диком океане.

– Ее брат был на борту. Сами понимаете, одной молитвой к Христу тут уже не поможешь. Дикий океан, он, как и Сибирь, другая юрисдикция.

– Она думает, что брат мог выжить?

Софья Кирилловна пожала плечами.

– Шансы всегда есть. Если вовремя спустили шлюпу, если волны не сбили с нее крест, если было достаточно нефти и святой воды… И если, конечно, сибирские боги были милостливы и не обратили на спасающихся своего внимания… Тогда надежда есть.

– Прокофий мог желать зла вашей общине? – задал я главный вопрос.

Софья Кирилловна непонимающе посмотрела на меня.

– Да нет, пожалуй, он весьма любезный молодой человек – совсем не в отца. Нам с ним делить нечего.

Я почувствовал некоторую досаду.

– Хорошо, кто еще был?

Софья Кирилловна помолчала и продолжила вспоминать посетителей:

– Кроме Альбины был еще купец Синюшкин. Только прошу, держите это в тайне.

– А он… – аккуратно спросил я, так как настоятельница не стала пояснять цель его визита. Софья Кирилловна ответила нехотя:

– Он уже не раз приходил. Он сомневается и расспрашивает нас о богах. Думаю, скоро он уверует. Это было бы неплохо. Финансирования Сибирской коллегии не всегда достаточно, Синюшкин богат и мог бы помогать нам. На этом все. Больше в последние недели в кабинет никто, кроме моих людей, не входил.

В следующие полчаса я осмотрел всю усадьбу: от спален и кладовых до молельни, расположенной глубоко под усадьбой. Это был большой темный подвал. По столичной привычке я так и не расстался с ацетиленовым фонариком. Вытащив подарок Ариадны, я осветил мрак. Пол здесь был земляным, потолок подпирали старые толстые сваи. Все было выкрашено белой краской. Судя по ее особой кремовой желтоватости и множеству трещинок, белила здесь использовались свинцовые. На стенах я заметил дыры, когда-то здесь проходили трубы. У стен все еще читались силуэты какого-то оборудования. Я осмотрел алтари, после чего мы отправились на выход. В целом, если не считать многочисленных изображений Чужих богов, больше ничего предосудительного я там не нашел. Также я на всякий случай все же решил осмотреть ритуальные рясы сектантов. Софья Кирилловна кивнула и провела меня к сундукам, где они хранились. Я оглядел выкрашенные в черное балахоны. Ткань их была жесткой, колючей и выглядела до странности знакомо. Я присмотрелся и узнал материал – это была сосновая кудель.

В памяти тут же всплыли картины из детства. Летом меня отправляли в имение к тетушке, и в деревне, подле которой оно стояло, тоже делали такую одежду. Весь август воздух гудел от стука дробилок, а воды реки темнели от хвойных иголок. Работа была простой – вымочить, раздробить, вычесать, и вот уже готово волокно, которое у нас называли лесной шерстью. В Небесном граде Архангельске, вечно парящем высоко в облаках, одежду из сосновой кудели ценили за теплоту. В Сибири же было важно и другое – такая материя могла защитить не только от непогоды, но и от алого снега.

Невольно я снова прикоснулся к ткани. Затем, вздохнув, отогнал воспоминания и вновь принялся осматривать рясы. Никаких следов крови я, конечно же, не обнаружил.

После этого я переговорил с другими сектантами, но и они не смогли рассказать ничего нового. В любом случае первичный круг подозреваемых обрисовался. Заверив жителей общины, что расследование будет проведено со всем тщанием и никакого штурма не произойдет, я покинул усадьбу. Напоследок, уже стоя на частоколе, я обернулся к Софье Кирилловне и задал последний вопрос:

– Духов холм. Зачем вы там бываете?

Настоятельница взглянула на меня с грустью:

– А кто, кроме нас? Те каторжники, что похоронены у его склона, забыты всеми. Вашей церкви нет до них дела. Кто-то же должен молиться за их души.

Ариадна ждала меня на тропе возле осадного лагеря.

– Виктор, а я уже думала идти за вами. Что вы делали так долго? – Напарница нетерпеливо посмотрела на меня. Я быстро изложил ей все услышанное.

Ариадна подняла бровь:

– Я знала, что вы, люди, странные. Но чтобы настолько… Что ж. Теперь, по крайней мере, мы знаем, с кого начинать.

Переговорив с казаками и полицейскими, я строго-настрого запретил приближаться к усадьбе и предпринимать любые попытки штурма до моего письменного распоряжения. Оставив их с этим, мы отогнали от фаэтона любопытных белок-чертяг и направились обратно в Юргут.

В город мы вернулись засветло, но торопиться с опросом подозреваемых не стали. Первым делом мы подключили полицейских и принялись собирать информацию об интересующих нас лицах. Нам было важно все: круг знакомств, интересы и, конечно же, отношение к сектантам и покойному. Кроме этого, решено было проверить каждого сектанта, чисто на всякий случай.

– В общем, – произнес я, когда мы опросили ряд полицейских и чиновников, – предлагаю подытожить. Прокофий наследует большую часть капитала покойного. Однако, судя по словам и полиции, и Софьи Кирилловны, никаких конфликтов с сектантами не имеет. Десницын – ненавидит сектантов, ну и к тому же они живут на его земле. Кусайлебедев – друг убитого, Прокофий – его крестник. Отношения прекрасные. С сектантами тоже поддерживал до поры до времени вполне деловые отношения. Альбина – известно, что они с Прокофием встречаются. Допустим, она решила ускорить получение наследства для своего любимого человека. Или, возможно, Зыбов-старший чинил им препятствия. Тут непонятно, надо уточнять. Синюшкин – деловой партнер покойного, по завещанию также получает долю в Зыбовских нефтепромыслах.

Далее, исходя из слов Прокофия, если, конечно, он говорил правду, напали на них с отцом около десятка человек. Немалая сила, такой отряд собрать непросто. На это тоже надо обратить внимание.

Ну и последнее. Преступники имели целью обвинить змеегорцев. Если бы они хотели лишь отвести от себя подозрения при убийстве Зыбова, нападавшие могли бы ограничиться знаками и вычерченной звездой. В таком случае все бы и так сочли убийство Зыбова ритуальным.

Второй их целью было устранить именно Зыбова. Если бы требовалось просто подставить змеегорцев, они бы убили обычную горожанку. Это было бы проще устроить, выглядело бы натуралистичней в контексте жертвоприношения, может, резонанса было бы меньше, но не намного.

Итого: целью убийц были и Зыбов, и змеегорцы одновременно.

Ариадна наклонила голову. Она смотрела на меня с явным интересом.

– Виктор, позвольте вас похвалить, вы отлично разобрали полученные данные. Намного лучше, чем сделали бы это раньше. Признаться, я даже поражена, насколько же хорошо я на вас влияю. – Напарница самодовольно улыбнулась.

Я покосился на Ариадну:

– Гордыня есть мать всех грехов. Не слышала такое?

– Я робот. Роботы суть безгрешны, как и животные, ибо не познали первородного греха и не вкушали от дерева познания добра и зла. Так отец Лазуриил говорил. Так что ваше замечание неуместно.

– Он еще много всего говорил. Особенно насчет Петрополиса. – Я фыркнул. – Раз уж ты меня в особняке Белорукова не убила, значит, добро от зла отличить в состоянии. Так что нет, не засчитывается твоя фраза.

Ариадна с удивлением подняла свою тонкую бровь.

– Чересчур хорошо влияю, – холодно произнесла она и вновь вернулась к бумагам.

Мы поработали еще немного и к концу вечера закончили сбор данных. После этого направились во флигель, стоящий в саду у полицмейстера. Он был чистый и просторный, двухэтажный и даже имел некоторые претензии на роскошь за счет лепнины и расписанных цветочными гирляндами потолков. И хотя работавший здесь художник явно был неопытен и бутоны роз больше походили на окровавленные кочаны капусты, я все равно умилился виду нашего жилища.

Пожелав Ариадне хорошо отдохнуть, я направился в спальню, где меня ждала огромная, заботливо расстеленная прислугой кровать.

Поспать, увы, мне толком не удалось. В два часа ночи над городом раздался рев. Оглушительный, гортанный, заставляющий дрожать стекла, он шел со стороны реки Обь. Кое-как протерев глаза, я поднялся с постели. Хлопнула дверь, на пороге появилась Ариадна. Готовая ко всему, она обнажила лезвия на своих руках, но было видно, что находится моя напарница в полном смятении.

– Ты это, сядь, нормально все, – произнес я, морщась от чудовищных звуков.

Когда я бывал в Сибири раньше, я уже сталкивался с подобным, и не раз.

– Виктор, что происходит? – Ариадна спешно оглядывалась по сторонам, все еще держа лезвия на изготовку. Рев снаружи лишь нарастал.

Я отдернул шторы и посмотрел в окно. Ариадна вздрогнула и отступила на шаг. Со стороны Оби плыла чудовищно огромная туча, полнящаяся сотнями изумрудных глаз. Она ревела, раскрывала множество пастей, из которых лился кипящий ослепительный свет. Туча шла прямо к Юргуту.

Я посмотрел на все это и горестно вздохнул – поспать явно не получится.

Как и всегда в таких случаях, первыми ожили прожектора на крышах городских церквей. Быстро скрестив на туче мощные электрические лучи, батюшки принялись включать и выключать прожекторы, азбукой Морзе семафоря на тучу «Отче наш». Вслед за этим проснулись колокольни, наполняя город заполошным звоном. Прошла еще минута, открыли огонь батареи стомиллиметровых зенитных орудий и отправили в небо рои свинцовой шрапнели, покрытой освященной нефтью.

– Это надолго. – Я задернул шторы, после чего аккуратно усадил Ариадну на постель. – Все хорошо, пару раз в месяц такое случается. Сейчас чуть постреляют и перестанут. Нормально все.

Ариадна промолчала, лишь покосилась на закрытое окно.

– Виктор, это не нормально! – Она всплеснула руками.

– Ну что ты хочешь, это река Обь, ты на Енисее еще не была. Там такое, я даже описывать не хочу, вот например…

Я не договорил. Раздался оглушительный треск: один из зенитных снарядов упал с недолетом совсем неподалеку. К царящей за окном какофонии добавилось истошное кудахтанье разбегающихся кур. Где-то вдалеке зашипело – одна за другой пошли в небо освятительные ракеты, начиненные святой водой и белым фосфором. Рев перешел в оглушительный визг.

Ариадна повернулась ко мне. В ее синих глазах была растерянность.

– Я не понимаю, Виктор, как тут вообще люди живут?

– Человек ко всему привыкает. – Я пожал плечами. – Да и к тому же люди обязаны здесь жить. Пока здесь стоят церкви, Чужие боги над нами не властны.

Я произнес это, покривив душой. Все наши усилия пока лишь замедляли идущее от места падения Кометы искажение, но не могли его остановить. Более того, если по земле мы еще могли что-то сделать, то оставалась вода. Вскоре после падения Великой кометы на границе нашей страны возник Северный Ядовитый океан, и это было только начало. Ко временам войны с Коалицией на картах появился Дикий океан. Когда все воды нашей планеты станут для нас чужими – лишь вопрос времени.

Рев за окнами снова стал нарастать.

– Все точно будет хорошо, Виктор? – негромко спросила Ариадна.

Я мягко коснулся ее руки и кивнул:

– Бог защищает. Не бойся. Ничего не случится.

Вдалеке раздались узнаваемые хлопки: священники наконец выкатили химические бомбометы и начали накрывать город облаками ладана.

Туча уползла за Обь только под утро. Выспаться не удалось от слова «совсем». Отчаянно зевая и протирая глаза, я спустился к завтраку. Ариадна шла рядом, глаза напарницы светились куда тусклее, чем обычно.

В столовой меж тем уже была вся семья Кусайлебедева: жена, три дочки и старая тетка. В отличие от нас они были людьми привычными и выспаться сумели отлично. Более того, как выяснилось в разговоре, полицмейстер и вовсе спал так, что пропустил все ночные события, и теперь с огромным интересом расспрашивал домашних. Дочки радостно все пересказывали. Я лишь завистливо вздохнул.

Покончив с гурьевской кашей и выпив одну за другой три чашки слегка пережженного кофе, я поднялся из-за стола. Настало время приступать к работе. Прокофий Зыбов возвращался завтра, а потому сегодня предстояло опросить всех остальных подозреваемых.

Начать мы решили с Альбины. Девушка Прокофия жила ближе всего, прямо в городе. Искать ее, однако, Кусайлебедев посоветовал не в доме, который она сняла на окраине Юргута, а в устраиваемом ею иллюзионе.

Мы вышли под зеленые небеса Юргута и направились на главную улицу, носившую здесь название Царской. Широкая и немощеная, она утопала в малахитовой пыли, которая мягко обволакивала сапоги и щекотала ноздри. С обеих сторон теснились друг к другу добротные купеческие дома, украшенные деревянными колоннами да нарядными жестяными наличниками. Было шумно: скрипели телеги и плохо смазанные паровые автоматоны, горланили разносчики, а с Базарной площади несся многоголосый гул.

Путь к иллюзиону пролегал через торг. Под низкими парусиновыми навесами толклись многочисленные покупатели. Перед ними лежали товары на любой вкус и кошелек: свежепойманные налимы и оскалившие длинные зубы речные твари, засоленные в бочках огурцы и отрубленные, свернутые кольцами щупальца, коровье масло в горшочках и кадушки с красноватым псевдомедвежьим жиром, связки лука и хищного хвоща, настолько свежего, что он все еще вытягивал в нашу сторону острые хоботки.

Миновав Базарную площадь, мы подошли к небольшому одноэтажному зданию. Оно, скорее всего, привлекло приказчицу низкой ценой аренды, ведь было настолько старым, что годилось только на дрова. «Скобяная лавка» – гласила трухлявая деревянная вывеска, лежащая в куче строительного мусора подле дома. «Паромеханический иллюзион! Как в Петрополисе! Только лучше! Скоро открытие!» – кричало яркое полотнище на фасаде.

Двое дюжих работников выкрашивали дом в угольно-черный цвет, видно, дабы окончательно доказать, что все здесь будет точно как в столице.

Альбина нашлась здесь же. Стоя на крыльце, приказчица внимательно следила за покраской.

Альбине было лет двадцать пять. Это была рыжеволосая зеленоглазая девушка с грубоватым, но все равно достаточно располагающим лицом, одетая в строгое темное платье и деловой черный корсет.

Мы подошли ближе. При виде Ариадны Альбина расширила глаза. К роботам она была явно не привычна. Впрочем, не только она – оба маляра тоже прекратили работу, но нанимательница тут же зыркнула на них так, что те вновь схватились за кисти.

Мы представились. Девушка крепко, по-мужски пожала мне руку.

– Альбина Мираж. Приказчица московского товарищества паровых иллюзионов.

– У вас очень красивая фамилия, – не смог сдержаться я.

Девушка пожала плечами:

– Муж был французом. Фамилия – единственное, что у меня осталось после него. Редкая скотина была, но хозяйственная, признаю; мои деньги, украшения, простыни батистовые – все из дома прихватил, когда убегал.

Альбина вдруг улыбнулась очаровательной, несмотря на щербатость, улыбкой. Судя по всему, история эта произошла настолько давно, что из трагедии успела стать анекдотом.

Я улыбнулся ей в ответ и тут же вернул себе серьезность, заслышав то, как скрежетнула стоящая рядом со мной Ариадна.

– Не страшно было сюда ехать? – Я решил не торопиться и начать издалека.

– А как иначе? В Москве Огнеглавой карьеру не сделаешь. – Альбина раздраженно пожала плечами. – Мужики в фирме на всех постах, а сюда желающих поехать иллюзион организовать не нашлось. Да и к тому же трое работников со мной согласились отправиться. Они за меня горой. Я подход к людям знаю. – Альбина улыбнулась. – Я ж не такая, как остальные приказчики, они ж работяг ни во что не ставят, а я, наоборот, всегда по всей чести. Обращаюсь только на «вы» и по имени-отчеству. В этом секрет успеха при работе с подчиненными.

Альбина обернулась к работникам и тут же, всплеснув руками, кинулась к ним.

– Максимильян Ипполитович, едрить вас поперек, а вашу маменьку вдоль, да что ж вы творите, жаба вы кукурузная, кто ж так красит? Ну а вы, Иван Иоаннович, вы-то куда смотрите, образованный же человек, полкурса университета за плечами, не видите, как коллега ваш ляпает?

Вырвав кисть из рук дюжего работника, Альбина быстро показала, как правильно, после чего вернулась к нам.

– Подход и еще раз подход, – важно повторила она.

Я счел за лучшее это не комментировать.

– Вы приехали месяц назад, верно?

Девушка кивнула.

– И как вам здесь? – Я обратил внимание, что лицо Альбины, несмотря на случившееся ночью, выглядит уж больно свежим.

Приказчица кинула взгляд на зеленые тучи.

– Жутенько, – коротко подвела она итог. – Но у меня секрет есть, как с этим всем справляться.

– И какой же?

– Коньяк.

Альбина порылась в складках платья и, вытащив элегантную дамскую фляжечку, сделала хороший глоток.

После этого она протянула ее мне, но я отказался.

– Ну как хотите. Ваше здоровье. – Альбина пожала плечами и приложилась к фляжке вновь.

Непроизвольно я вытащил подаренные Никой часы. Было десять утра.

Я решил пока сменить тему. Из-за работы я не часто успевал посещать иллюзионы, но вообще это новое искусство любил, а потому спросил с интересом:

– Скоро ли у вас открытие?

– Как оборудование привезут. Туманные фонари пока в Верхнем Новгороде, ярмарка закончится, фирма их нам доставит. Но это ничего. Месяц роли не играет, нам главное – до красного снега успеть. Я уже рассчитала все. Зимой тут из развлечений только пить да сибирским богам молиться. А мы людям искусство покажем. Я уже под сотню лент заказала. Например, из Франции отличные картины будут, очень душеспасительные, кстати говоря: «Отец Валериан освящает прибывающий на станцию поезд» и «Политый святой водой поливальщик». А вот уже светские картины, они будут наши – «Смерть за царя», «Ночь восставших крестьян», «Железный Мужик».

Я кивнул. Как и во всех городах Сибири, зимой в Юргуте жизнь замирала. Да, конечно, улицы превращались в сбитые из досок коридоры, защищающие людей от разъедающего все кругом алого снега, но город оказывался фактически отрезанным от империи. И такое небывалое развлечение, как иллюзион, могло собрать очень хорошую кассу.

– Внутрь заглянуть хотите? – уточнила Альбина, и я кивнул. Мы вошли в большой зал, где должны были показывать картины. Здесь пока велся ремонт. Еще один работник сидел на полу и орудовал над белой тканью фонового проекционного экрана пышущим жаром утюгом.

Альбина вновь всплеснула руками:

– Свеклофей Касьянович, да что ж вы ее наглаживаете, как бабу чужую, а ну давите сильнее! – Приказчица быстро отняла у мужчины раскаленный утюг и, снова показав пример, вернулась к нам. – И вот так целый день. Ничего без меня. Послал бог троицу.

Я поглядел на уже сбитую проекционную сцену и мощные крюки, предназначенные для крепления туманных фонарей.

– Я тут такой иллюзион устрою, что из Петрополиса ко мне ездить станут. – Альбина гордо осмотрела свои владения. – Знаете, какие фонари я у фирмы выбила? Французские, на тридцать две линзы каждый. А парогенераторы? Гарьковского завода, полчаса непрерывной работы. Картины такие поплывут – сказка.

Я покивал; за дело Альбина взялась с размахом. Впрочем, дальше я предпочел перевести разговор уже на наше дело. Судя по собранной вчера информации, каких-то мотивов против сектантов у Альбины Мираж не было, а вот с Прокофием Зыбовым все было интереснее.

– Прокофий проявлял к вам сильный интерес. Это верно?

Альбина фыркнула:

– Да тут кто только не проявлял. Такое ощущение, что местные мужики женщин, кроме меня, и не видели. А что до Прокофия – да, есть такое. Мы встречаемся.

– Как к этому относился его покойный отец?

Этот вопрос явно заставил девушку занервничать. Альбина резко накрутила на палец рыжую прядь.

– Да какое мне дело до этой жабы кукурузной? Понятия не имею.

– Вы же понимаете, что мы потом опросим и других людей? – мгновенно нажал я.

Девушка вздохнула:

– Ладно. Старик был против. Ну не понравилась я ему почему-то. Считал, я наследника от дел отвлекаю. Да и к тому же он с генерал-губернатором уже договорился, что тот дочку свою за Прокофия выдаст. Но это проблема-то не моя, уж извините.

– Вы любите Прокофия? – в лоб спросил я.

Альбина возмущенно поморщилась:

– Да упаси бог. Люблю я коньяк, а с Прокофием мы встречаемся.

Она вновь приложилась к фляжке.

– Как вы считаете, Прокофий мог бы причинить вред своему отцу? – задал я еще один вопрос.

Приказчица помолчала, но затем замотала головой:

– Вред? Нет, конечно. Это ж Прокофий. Он не такой. Прокофий безобидный, да и верует сильно.

Мы поговорили еще минут двадцать, выспрашивая детали и подробности, и лишь потом распрощались с девушкой. Теперь настала очередь Десницына.

Фактория коммунаров располагалась в паре часов езды от Юргута. Дорога шла по бесконечным выгоревшим лесам, поросшим зарослями иван-чая. В этих местах искажение уже перекинулось на левый берег реки Обь, и бранд-команды Сибирской коллегии выжигали все, что встречали перед собой. Позади огнеметчиков трудились рабочие, заливающие сожженную землю мазутом и нефтью.

Теперь мне стало понятно, отчего власти империи так легко сдавали эти земли коммунарам. Впрочем, и Декабрии тоже было деваться некуда. Гниль уничтожила почти всю пригодную для обработки почву на Урале, а потому коммунарам было жизненно важно иметь доступ к крупным рекам, где они могли устроить рыбный промысел.

Такая аренда была выгодна не только деньгами. Сибирь находилась слишком далеко от империи, и нам всегда не хватало солдат для защиты этих земель от ужаса, находящегося по ту сторону реки Обь. Коммунары же по договору доставляли сюда своих бойцов и обязывались охранять арендованные земли. Еще одним огромным плюсом, за который я очень уважал коммунаров, было то, что они постоянно взрывали храмы. Каждый месяц за реку Обь уходили груженные ангелитовыми бомбами дирижабли Декабрии. Капища, алтари, ритуальные обелиски, костяные церкви – все, что возводили культисты чужих нашему миру богов, подвергалось безжалостным бомбардировкам. Урал был куда ближе к Сибири, чем центр империи, а потому коммунары куда чаще сталкивались с принесенным кометой ужасом и кидали немало сил на борьбу с ним. Ангелитовые бомбы в этой борьбе были особенно эффективны. Когда-то они были и у империи, однако месторождения, как раз располагавшиеся возле Юргута, опустели еще два десятка лет назад, и теперь этот драгоценный металл добывался лишь на Урале. Империя и сейчас закупала его у Декабрии, но из-за цены весь ангелит шел на нужды ученых.

Выжженный лес закончился. Впереди показалась оборонительная церковь при орудиях и укрепленный засекой берег – часть Константинова вала. Взглянув туда, Ариадна нарушила тишину:

– Виктор, в учебнике, что вы мне давали, было написано, что искажение ширится на одиннадцать километров в год. Это верно?

– Это средняя скорость по земле. Оно движется то быстрее, то медленнее, точно пульсация. В морях по-другому.

– И ваше правительство считает, что Константинов вал сможет его удержать?

– Обь служит хорошей границей. Военные не дают перекинуться сюда тайге и сдерживают то, что в ней живет, священники молятся, пытаясь остановить тучи. Тайгу более-менее удается сдержать, с небесами куда сложнее. Да и опять же, это все как сжимать пружину – с каждым годом все тяжелее. А еще остаются моря. Там укрепления не возвести. С каждым годом Чужие боги набирают все большую силу. Те люди, что не бежали с искаженных земель, веруют теперь в них, питают пришедших богов молитвами и кровавыми жертвами. А боги взамен одаряют их силой. Хотя я не уверен, остались ли людьми те, кто живет в алой тайге.

– Да, я читала в журналах, что эти племена делают с пленными.

Я вспомнил свою вторую практику, она проходила на Енисее. Вспомнил трупы солдат и ученых, которым не повезло встретиться с обитателями тайги. Ни один из маньяков Петрополиса не сотворил бы со своей жертвой такого. Это я знал твердо.

Впрочем, я все же покачал головой:

– Нет, Ариадна, я не об этом. Они уже физически отличаются от нас. У нас пулеметы, пушки, броненосные дирижабли, нас в сотни раз больше, мы намного организованнее, однако войну в Сибири мы проигрываем. Остроги пустеют один за другим. Враг становится только сильнее. При Петре с человеком из алой тайги вполне могли справиться четверо опытных солдат, а сейчас для такого фокуса нужен отряд из десятков бойцов при тяжелом оружии. А ведь поодиночке они на нас не нападают.

– Неужели с ними нельзя никак договориться?

Я невольно рассмеялся. Ариадна нахмурилась, глядя на меня.

– Нет, конечно же, договориться всегда можно. Вот англичане, к примеру, вполне себе договорились и даже торговые экспедиции за Обь послали. И ответь мне, Ариадна, где теперь Англия? Нет теперь Англии.

Я замолчал, непроизвольно вспоминая, как проникал в библиотеку отца и украдкой рассматривал альбомы с литографиями. Жуткие иллюстрации врезались в память: стоянка экспедиции Филчнера в верховьях Лены; страшные фигуры одержимых Чужими богами людей, которые несли англичанам драгоценные дары; зимующие во льдах корабли; тайное моление шаманов; идущую на их зов сущность; немногие сохранившие разум англичане, что отчаянно пытались сжечь корабли и убить своих капитанов; огонь пожаров надо льдом; единственное уцелевшее судно, отплывающее домой; ступающая на английскую землю Королева; бегство британских войск; выжившие члены Парламента, приносящие в жертву своей новой правительнице архиепископа Кентерберийского; белые скалы Дувра, выкрашенные кровью тех, кто посмел и дальше оказывать сопротивление; зеленые тучи, затягивающие небо Альбиона.

– Знаешь, – чуть подумав, продолжил я, – в детстве отец рассказывал мне, что через миллионы лет солнце потухнет. И вот удивительно, казалось бы, миллионы лет, но как было трудно мне в те годы жить с этим фактом. А если так подумать, вполне возможно, что солнце для нас исчезнет куда раньше. Весь мир может скрыться под зелеными облаками.

Ариадна испытующе посмотрела на меня:

– Вы говорите об этом так спокойно?

Я улыбнулся:

– Конечно. Может – это еще не значит, что скроется. Да, сейчас мы проигрываем, да, искажение ширится, да, боги за рекой Обь сильны. Но время еще есть. Мы, люди, веками сражались с тем, что казалось непобедимым. Со стихиями, с болезнями, с самой природой. Пока у человека есть наука и Господь, он сильнее всего на свете. Может быть, пройдут века, но я верю, мы найдем способ победить. Поэтому да, я говорю об этом спокойно.

– Завидую вам, Виктор, – негромко произнесла Ариадна.

Я лишь чуть улыбнулся и не ответил.

Фактория коммунаров была размером с хороший поселок. Здесь стояло несколько фабрик, жилая слобода, большая пристань со множеством рыбобойных судов и, конечно же, монастырь, видом своим скорее напоминавший форт: трехметровые, крытые дерном земляные стены с орудийными казематами и бастионы, позволяющие защитникам вести плотный перекрестный огонь по тварям, добравшимся до стен. Вокруг монастыря был вырыт глубокий сухой ров. Вход на единственный мост прикрывала вынесенная за пределы стен капонирная изба. Небольшая, врытая в землю почти по крышу, она позволяла защитникам простреливать подходы к воротам. Дверей в избе не было, она соединялась с внутренним двором монастыря с помощью подземного хода.

Первым бросилось в глаза подозрительно большое число людей на улочках рабочей слободы. Все заводы и фабрики были закрыты. Ветер доносил какие-то крики из-за стен монастыря.

По обычаям коммунаров, начальство обычно располагалось при церквях, мы подъехали туда.

На мосту нас встретило двое часовых. Узнав о нашем деле, они вызвали начальника караула. Тот, коротко нас опросив, ушел докладывать, мы же пока были вынуждены стоять на мосту.

– У вас что-то случилось? – на всякий случай осведомился я, пользуясь свободной минутой.

Видя непонимание часовых, я указал на остановленные фабрики и покачивающиеся у причалов покинутые рыбобойные суда.

– А, так воскресенье же, выходной, – отозвался один из них. – Рабочие по домам распущены.

Мне осталось только покачать головой, дивясь местным порядкам. Между тем в воротах вновь показался начальник караула. Кивнув нам, он позволил войти внутрь.

Двор был заполнен братией. Большой отряд монахов упражнялся с винтовками. Чуть дальше, на спортивной площадке, расположились несколько десятков юношей и девушек. Судя по возрасту, они только готовились вступить в ряды братии и пока состояли в богомольцах. Под взглядами строгих наставников молодежь тренировалась метать учебные гранаты.

Начальник караула меж тем попросил следовать за ним, после чего направился к высокой многоглавой церкви, покрытой кружевами выбеленной мелом резьбы.

Внутри храма тоже кипела работа. Здоровенный краснолицый детина с лычками зампомкомцеркви на рясе внимательно следил за монахами, драившими оклады икон. Еще несколько человек начищали бронзовые полы. Впрочем, уже сейчас они блестели так, что в них отражался расписанный потолок храма. Я поднял голову. Здание было деревянным только снаружи, внутри церковь была сложена из камня. Стены покрывало множество затейливых фресок, однако главной была та, что находилась под куполом.

Среди звезд и облаков летел седобородый старик в форменной одежде. Его строгий взгляд, казалось, падал прямо на нас. «Небесный товарищ следит за тобой», – сообщала идущая кольцом алая вязь.

Долго рассматривать фрески не получилось – глава фактории наконец вышел к нам.

Десницын оказался высоким, налысо бритым человеком в подпоясанной кобурой рясе. Судя по знакам на петлицах, он не только руководил промыслом, но и находился в звании начмонастыря.

Кивнув нам, коммунар крепко пожал мою руку, затем таким же образом поздоровался и с Ариадной, чем явно озадачил мою напарницу.

– По делу сектантов пришли? – сразу осведомился Десницын. – Пойдемте в дом. Наедине поговорим.

Через пару минут мы уже были в просторном кабинете коммунара. Я с интересом осмотрелся. Иконы и алое знамя, тяжелая сабля в углу, портреты революционных вождей по стенам: Робеспьер, Марат, Петр Третий, Пестель, Ульяна Смолецкая. На стеллажах много книг, начиная от церковных и заканчивая трудами прусских экономистов.

Мы сели за стол. Внимательно посмотрев на нас, Десницын осведомился:

– Чай, кагор, спирт, что с дороги предпочтете? Напарнице вашей угля принести или она на флогистонах?

– Я не думал, что у вас алкоголь разрешен.

Десницын пожал плечами.

– В военное время положено, – видя мой непонимающий взгляд, объяснил он. – Небесный товарищ сражается с Чужими богами наверху, а мы тут, внизу, ему помогаем. Так что? Кагор, спирт?

– Чай, пожалуйста.

Десницын распорядился.

Вскоре монах-ординарец принес нам травяной чай и еды – бруснику, прекрасного посола рыбу, сыр, пирожки с хищными сибирскими грибами и целое блюдо с копчеными тушками кровососущих кроншнепов.

Подойдя к стоящему в красном углу небесному телеграфу, Десницын отбил короткую молитву, и мы перекусили. После трапезы настало время дела.

Вопросы задавать я начал аккуратно, неторопливо подводя Десницына к нужной теме. Наконец я стал расспрашивать о том, как в фактории относятся к сектантам-змеегорцам.

– Как относимся? С порицанием. – Десницын строго посмотрел на меня. – Ваши власти преступно слепы. Они держат ядовитое гнездилище рядом с важнейшим для обороны реки Обь городом. Это идиотия. Сектанты – это такое же зло, как и Чужие боги. А может, и большее, ибо Чужого бога от человека мы отличить сможем с первого взгляда. С сектантами нужна тотальная борьба. Как у нас.

Я поморщился, тут же вспоминая все, что читал об эпохе Большого очищения Декабрии. Сами собой пришли на ум страшные «белые голубки», на которых батюшки увозили в монастыри людей, заподозренных в поклонении сибирским богам, и церковные суды-троицы. Я покачал головой:

– Нет, спасибо, мы уж как-нибудь без этого обойдемся.

– И очень даже зря. – Десницын пожал плечами. – Высшая мера божественного наказания есть лучший инструмент для борьбы с сектами.

– И что это за мера? – с интересом уточнила Ариадна.

– Изгнание из Декабрии, конечно же. Пожизненное. Без права возврата и переписки. И вам в империи так же с сектантами надо, а не заигрывать с ними. Срам.

– Вы пытались выгнать змеегорцев только из-за этих убеждений?

Глаза Десницына расширились.

– Только? Ничего себе вы слово подобрали! У нас так-то почти вся земля, что есть в аренде, под искажением лежит, а тут еще и сектанты. Поймите, меня одно останавливает от силового решения вопроса – тот факт, что они имперские граждане. Не хотелось бы скандала международного. И так мы в шаге от войны. Но опять же, видеть у себя я их не хочу. Во-первых, это теперь наша земля. Она на двадцать лет вперед арендована. А во-вторых, сектанты проводят темные ритуалы, посвященные Чужим богам. А в усадьбе Змеегорского столько крови пролилось, столько боли было, небезопасно там молельни устраивать.

– А что там случилось?

– Капитализм там случился, – произнес Десницын. – Змеегорский кем был? Промышленником. Это ж не усадьба, сами понимаете, название такое специально было, чтоб вопросов поменьше.

– Там был завод? – тут же спросил я, вспоминая следы оборудования на стенах подвала.

– Именно так. Те рабочие, что туда попадали, живыми не выходили. Производство вредное было. Там такая мерзость творилась, что, простите, даже, наверное, эти сектанты сейчас подобное не устраивают.

– Ангелит? – уточнил я, слова Десницына наталкивали именно на эту мысль.

– Ангелит. Видели руины острога? Там в болотах раньше каторжники руду копали, а начальство в сговоре со Змеегорским было. Руда-то драгоценная – вот часть ее они и присваивали, ну а очищали ее там, в усадьбе.

Я выдохнул. Даже в Декабрии, где ангелит перерабатывали на специальных заводах со всеми мерами безопасности, все равно часто случались поистине жуткие происшествия. Я не хотел и думать, как именно заканчивали свою жизнь рабочие в подвалах усадьбы Змеегорского.

– Что это вообще такое, этот ангелит? – спросила Ариадна.

– Чудородное вещество. Крайне ценное, – пояснил я.

Ариадна холодно посмотрела на меня:

– Виктор, толковый словарь в меня загружен. Расскажите больше.

– Ангелит – это небесный дар, – веско произнес Десницын. – Одно из орудий, с помощью которых мы можем сопротивляться тому, что находится за рекой Обь.

Я кивнул и продолжил:

– На самом деле ученые до сих пор не знают, как его классифицировать. Бореалий, серафимий, белое железо – с ними понятно, это легкие металлы. А ангелит ковкий, как металл, но ток не проводит, ни с кислородом, ни с кислотами не взаимодействует, зато мгновенно растворяется в святой воде. Параллельно, кстати, выделяя огромную массу тепла и чудес. На этом принципе ангелитовые бомбы и работают.

Ариадна наклонила голову, кажется, пытаясь понять, насколько я серьезен сейчас. Я пожал плечами.

– Почему вы, люди, делаете оружие из всего, что попадает в руки? – наконец произнесла напарница.

– У него есть и множество мирных применений. Мы бы не достигли такого технического прогресса без ангелитовых инструментов. Флогистон сделать можно лишь с помощью управляемого ангелитового излучения, я уж не говорю о вычислительных мощах и тонкой машинерии для роботов.

Десницын между тем перевел тему:

– Знаете, Виктор, город слухами полнится. Вы вчера отдали предписание штурм не предпринимать. Сомневаетесь в виновности сектантов? Я сразу скажу – дело это и правда странное. У меня среди сектантов осведомитель с недавних пор имеется, ну так вот, ни о чем подобном он не предупреждал. Там последний месяц все тихо было.

Я посмотрел на начальника фактории. Было неясно, пытается ли он отвести от себя подозрения или и правда помочь.

– Есть и другие люди, что могли учинить эту расправу, – осторожно произнес я.

– Вы о Прокофии? Да, они с папенькой друг друга стоили. Оба мерзавцы еще те.

– Похоже, вы не особо любили покойного.

– Нет, ну не то что не любил. – Десницын сбился. – Мы даже не пересекались почти. Что мне с ним делить? Нечего.

Начмонастыря улыбнулся и развел руками.

Следующие полчаса беседы прошли впустую, увы, не удалось узнать ничего важного.

Мы поехали назад. Июльская жара стояла над дорогой неподвижной звенящей пеленой. Вновь показался выжженный лес. Ветер принес запах иван-чая, разлитой нефти, гари и ладана. Бранд-команды уже закончили. Огнеметчики разъехались, и только батюшки все еще работали вдали, устанавливая кресты. Воздух над черной землей поднимался маревом, и было неясно, солнечный жар ли тому виной или перекинувшееся с правого берега Оби искажение.

Где-то в вышине пронзительно закричал ястреб и, вторя ему, влажно забулькала пытающаяся догнать его птицежорка. Я поднял голову, проследил за спешно уносящейся птицей, а затем бросил взгляд на зыбкие зеленые тучи. Они не давали ни тени, ни какой-то надежды на защиту от палящего солнца. Сегодня тучи светились особенно ярко, и на контрасте с ними далекая Обь казалась сделанной из черного стекла.

Все снова смолкло. Лишь мотор фаэтона гудел уныло и однообразно да шуршали колеса, поднимая позади нас малахитовые клубы пыли. И от этого гула, от зноя, от тяжело нависших зеленоватых туч на душе стало нестерпимо тоскливо.

Я вспомнил такой же день, много лет назад. Такое же пыльное марево, ту же удушающую жару, тот же монотонный шум вдоль бесконечной Оби. Только тогда, много лет назад, со мной рядом была не Ариадна, а Настя, девушка с глазами ясными, как небо над Порт-Каспийском. Я проходил практику в Троицком остроге от духовно-механического училища, она – от воздушно-технического. Мы строили наивные, безумные планы на жизнь, казавшуюся нам такой длинной и непременно счастливой. Как много мы тогда говорили, а вот о чем, вспомнить я уже не мог. Жизнь все расставила по местам. Ей предложили хорошую должность на воздушных верфях Троицкого острога. Меня пригласили в Петрополис, куда я хотел попасть всем сердцем. Я так и не смог остаться, она так и не захотела уехать. Все закончилось, но я до сих пор помнил тот наш последний день в Сибири, под яркими, безумно горящими тучами и чистую звездную ночь, когда мы прощались, думая, что это совсем не навсегда.

Кажется, Ариадна что-то почувствовала. Напарница мягко коснулась моей руки. Я улыбнулся ей, а затем кивнул на тучи.

– Ярко сияют. Ночь будет звездной, – негромко произнес я.

– Это хорошо. – Ариадна чуть улыбнулась и вдруг внимательно посмотрела на меня. – Знаете, так странно, Виктор.

– Что именно?

– Все вокруг. Странно, а вроде бы и знакомо. Не понимаю, мне почему-то кажется, что все это уже было. Будто где-то я это уже видела, будто когда-то это со мной уже случалось. Это странно, верно?

Я не ответил, нечего было отвечать. Мы помолчали, и каждый думал о своем. Гудел мотор фаэтона, шуршали колеса и где-то далеко-далеко одиноко кричала птица.

Минуя город, мы поехали к следующему подозреваемому – купцу Синюшкину. Владел он многим: гостиницами, лесоповалами, была у него доля и в нефтяных промыслах, но главная его контора ютилась близ принадлежащего ему речного порта.

Беленое здание под хвастливо украшенной железом крышей стояло по соседству с орудийной батареей военных. Тяжелые пушки смотрели на другой берег из укрытых дерном капониров. Рядом с орудиями валялись просверленные деревянные чурбаки, которые насаживали на стволы по зиме, чтобы даже во время алого снегопада давать бой тому, что крылось за рекой Обь.

Мы миновали прокаленный солнцем двор, полный суетящихся работников, и зашли в контору. Внутри царили холод и сырость, пахло плесенью. Коридоры пустовали, и лишь на втором этаже, у самой двери в кабинет, спиной к нам стоял горбатый старик, упорно моющий идеально чистый пол. Услышав наши шаги, он медленно обернулся.

Я вздрогнул всем телом. Ариадна замерла. Лицо старика было будто наполовину стерто. Рта почти не видно, а единственный глаз смотрел мутно и неподвижно. Из провала второй глазницы рос пучок коротких ослепительно-белых перьев.

Старик, шаркая ногами, подхватил ведро, швабру и поспешно засеменил в темноту коридора. В ту же минуту скрипнула дверь кабинета, и на пороге возник привлеченный шумом купец Синюшкин.

Это был немолодой, высокий и крепкий мужчина. Он спокойно окинул нас взглядом, мельком посмотрел вслед старику и сухо кивнул.

– Полицмейстер меня уже предупредил. Проходите. Надеюсь, Агафошка вас не обеспокоил?

– Ангелит? – только и спросила Ариадна, все еще смотря вслед старику.

– Ангелит… – кивнул купец, и это слово повисло в сыром воздухе комнаты. – Каторжник он, бывший. Жалко их, бедолаг. Вот и даю у себя работу тем, кому выжить повезло.

Я посмотрел на купца совсем по-другому.

– Послушайте, я наводил о вас справки у полицмейстера… – аккуратно начал я.

Синюшкин кивнул, поняв меня с полуслова.

– Да, что уж таить. Хаживал и я по кривой дорожке, по молодости… Глупость, конечно. Год без дня в остроге отсидел. За политику. – Он фыркнул, и в этом звуке слышалось презрение к себе прошлому. – Повезло тогда, бог миловал – баланду варить поставили. А мог ведь на болота попасть или того хуже, к печам, где очистка шла, тогда б как Агафошка, поди, стал. Запросто. Защиты-то почти никакой не давали. Каторжного люда как дров, знай не жалей.

Я вздохнул. Если уж в остроге творилось такое, то что же происходило в тайных цехах усадьбы Змеегорского?

Мы сели за массивный дубовый стол. Беседа перешла к расследованию. У Синюшкина в Юргуте авторитет был весомый, а кроме того, он был другом погибшего Зыбова.

Я спросил об отношениях убитого с Десницыным. Купец задумался, постукивая пальцами по столу.

– Трудно сказать… – протянул он. – Делить им особо нечего. Разве что была одна история с забастовкой на нефтепромыслах, в мае месяце вскрылась. Говорили, будто Десницын бастующих поддерживал. Денег семьям давал, пока работники на стачках были. Скандал вышел изрядный. Народ у нас простой, ведется на громкие слова… Все только и твердят: «Не хотим мы четырнадцать часов работать, давайте нам девятичасовой рабочий день, как в Декабрии, и с выходным каждую неделю». Это им, видите ли, надо, а вот церковного террора, как в Пестельграде, веры в Небесного товарища, хлеба с лебедой да скудобы в лавках – этого им не требуется. Имперского разнообразия хотят, а чем-то жертвовать – нет.

Синюшкин умолк, сухо поджав губы.

– А что о Прокофии Зыбове скажете?

– Слюнтяй он. Бланманже по-За-Райски, а не мужчина. Этот нефтепромыслы не удержит. У него одно на уме – развлечения столичные. В Петрополисе по полгода проводит, в дела не вникает, творит какие-то безумства. Вы слышали, что он для Альбины сделал? Сто одну орхидею из Москвы Огнеглавой дирижаблем выписал. Сто одну! Да черти его дери, пятьсот рублей на бабу, ну это куда?

В голосе Синюшкина я услышал искреннее расстройство.

– А убитый как к этому относился?

– А вы как думаете? Он эту кошку рыжую терпеть не мог. Тем более что Прокофий с дочкой генерал-губернатора уже сосватан. Дымид Прокопович давно все это задумал: у Зыбовых – деньги, у генерал-губернатора – власть. А Прокофий дурак, и, главное, что ему в этой девке приглянулось? Ничего ж в ней нет. А он увидел Альбинку – и обо всем позабыл. Если б вы знали, как он с отцом цапался.

– Откуда же вам об этом известно?

– Как откуда, мы ж с Дымидом Прокоповичем завсегда за наливочкой встречались. Он много чего говорил о том, что с Прокофием сделать собирается, если тот за ум не возьмется. Грозился его наследства лишить. Тоже мне. Размяк Дымид Прокопович к старости, раньше бы и разговаривать с сынком не стал, побил бы до кровавых пузырей, а потом в глушь сослал, на прииски, пока тот не одумается. Эх, постарел Зыбов… А ведь когда-то умел жути напустить. Его сам Змеегорский опасался. А Змеегорский-то знаете каким был? Роста – два метра, кулаки – пудовые, голос – что рык псевдомедвежий, а глаза – небеса сибирские. Этот душегуб, бывало, глянет только – и даже чиновник столичный обмирает, не то что мы. А перед Дымидом Прокоповичем пасовал. Но тогда и времена другие были, да и мы уж все тоже не те, что раньше.

Примета сработала. Тучи, что нестерпимо ярко горели весь день, к вечеру начали отступать ближе к горизонту. Ночь выдалась ясной.

Мы с Ариадной стояли посреди сада, рассматривая сибирские небеса. Я видел их уже не впервые, но зрелище все равно пробирало до мурашек. Здесь, на самой границе искажения, половину небосвода занимали родные нам звезды, но прямо над головами они постепенно угасали, а привычный цвет ночного неба перетекал в пульсирующую лиловую тьму, среди которой полыхали чужие светила.

Нестерпимо ярко горела Полынь-Звезда, сияли изумрудным огнем созвездия Чертопса и Тараканьего бога. Фиолетовый мрак то и дело пронзали медные зарницы, и их вспышки высвечивали жуткие черные тени, плывущие через искаженный небосвод.

Я перевел взгляд дальше, на зеленые тучи, клубящиеся далеко за рекой Обь. Прямо над их грядой неподвижно висело Малое око. Оно и впрямь было похоже на выпученный глаз какого-то исполинского чудовища: мутное, багровое, испещренное кратерами, которые складывались в жутковатое подобие зрачка.

Мы с напарницей стояли в тишине. Величие зрелища подавляло. Украдкой я бросил взгляд на Ариадну. Глаза ее были широко распахнуты, руки чуть разведены в стороны, точно в поисках невидимой опоры.

Мы смотрели в небеса очень долго, пока ветер не донес из-за реки далекий трескучий рык хищного кедра. Во дворах залаяли собаки. В кустах крыжовника сердито зафыркали земляные коты. Мы с Ариадной переглянулись.

– Ну как тебе? – спросил я напарницу.

– Это так… иррационально. – Голос сыскной машины дрогнул почти по-человечески. – Виктор, неужели это все по-настоящему?

Я пожал плечами:

– Ты не поверишь, сколько людей успокаивает себя тем, что это всего лишь иллюзия, вызванная витающими в космосе частичками кометной пыли. Или наваждение, насылаемое сибирскими богами.

– А во что верите вы? – Ариадна пристально посмотрела на меня своими светящимися глазами, и мне почему-то вспомнились совсем другие глаза – ясные, как небо на Порт-Каспийском. А ведь когда-то давно, в нашу последнюю встречу, мы с Настей говорили именно об этом. Мой ответ не изменился.

– Я верю в Господа и науку. Верю в откровения святых отцов и верю ученым.

Я помолчал и продолжил:

– Малое око влияет на енисейские приливы. Луна уже нет. Наша реальность исчезает, а на ее место приходит мир, который творят Чужие боги. Во втором веке комета упала на Марс, в восьмом – на Венеру, в семнадцатом пришел наш черед. Враг действует неторопливо, методично.

Ариадна посмотрела на зеленые огоньки Марса и Венеры. Обе планеты были видны на чужой стороне небосвода.

– Постойте, Виктор, я думала, искажение идет от кометы.

Я пожал плечами:

– Есть много теорий, объясняющих, откуда взялось искажение. Но все они противоречат друг другу.

– И какое объяснение выбрали для себя вы? – Взгляд Ариадны стал пытливым.

Я задумался, как лучше объяснить ей на пальцах Закон сохранения божьего замысла.

– Смотри: бог создал наш мир.

– Это доказанный факт? – аккуратно уточнила Ариадна.

– А кто еще мог его создать? – Я с иронией посмотрел на напарницу. – Итак, Творец создал наш мир. И чему мир тогда подчиняется?

– Я не знаю. В меня не встроены религиозные концепции.

– Почему?

– Чтобы сделать систему мышления более гибкой.

Я сочувственно поглядел на напарницу.

– В общем, абсолютно все в мире подчинено божественному замыслу. Все события в истории, все поступки людей и явления природы – все, что произойдет в мире, уже предопределено и является частью замысла Творца. Ну а теперь смотри: чем бы ни была Великая комета, но после ее падения в нашем мире появляются Чужие боги. А раз они боги, то что? Верно, они имеют свой собственный божественный замысел.

Таким образом, замысел нашего Творца сталкивается с замыслом богов, появившихся за рекой Обь. Естественно, такое вызовет катаклизм. Замыслы сталкиваются, как сталкиваются литосферные плиты. Замысел нашего Бога, определяющий все события в истории Земли и человечества, конечно, не рушится, но столкновение его деформирует. Чудовищно деформирует. Как ангелит – лицо того старика, а может, даже сильнее.

На месте одних событий замысла осталась лишь пустота, другие по-прежнему предопределены, но детали их чудовищно меняются. Искажение не просто коверкает Землю физически – оно еще и деформирует саму ткань истории нашего мира. И к сожалению, с каждым годом это происходит все сильнее.

В голове Ариадны защелкало. С минуту она обдумывала услышанную информацию.

– Виктор, напомните мне, чтобы я никогда не спрашивала у вас ничего о человеческой религии. У меня сейчас вся оперативная память забита.

Я махнул рукой:

– Да ладно тебе, это только одна из научных теорий. Звучит страшно, но все равно прямых доказательств ей нет.

Я поглядел на чужие звезды, висящие над крышами Юргута.

Запах жареной свинины, свежего хлеба и крепкого чая витал в просторной столовой юргутского полицмейстера. Мы завтракали.

Я налегал на мясо, Ариадна привычно расправлялась с концентратом крови, а Кусайлебедев зверски терзал ножом куриную грудку.

Все казалось таким привычным и обыденным, что как-то даже забывалось, где именно я был.

После завтрака мы с Ариадной собирались поехать на завод к Прокофию Зыбову, но перед этим нужно было прояснить еще один момент. Я задал полицмейстеру вопрос о Змеегорском:

– Вчера мы услышали немало интересных вещей о бывшем хозяине усадьбы, Змеегорском. Что вы о нем знаете?

Кусайлебедев нахмурился и отложил нож.

– Да, гнусная история. Дело было лет тридцать тому назад. Я тогда в околоточных еще служил. Хлор Северьянович Змеегорский был горнозаводчик. Ну как горнозаводчик: были у него железные рудники, но шахты еще при отце его обеднели и особого дохода не давали.

А дядя его начальником острога был. Вот вместе с ним они схему и придумали. В остроге том ангелит добывали. Конечно, учет велся строжайший, но за рудой следили не так внимательно, как за очищенным веществом. Знаете поговорку: волос меден, да ум беден? Вот это не про Змеегорского. Хлор Северьянович такую схему придумал, что не придраться было. Там этой руды сотни пудов украли. А ангелит-то и тогда стоил ого как. Руду, конечно, продавать сложно, да и много ее, поэтому Змеегорский решил усадебку поставить, а в подвале мастерскую оборудовать. Нанимал он горемык, у кого родни не было, якобы на шахты свои железные, а затем отправлял в подвалы с ангелитовой рудой работать. Ну а чистое вещество на Альбион продавал, были у него там дружки. Закончилось все у него глупо. Нефть нашли подле Юргута, ну и всем стало понятно, какие с этого будут доходы. Змеегорский как раз легализовать свои деньги хотел, сразу попытался скупить нефтепромыслы. А на них молодой тогда еще Дымид Прокопович Зыбов претендовал. Он крестник Змеегорского был, но крестник – крестником, а барыш – барышом. В общем, сперва на словах отношения повыясняли, потом со стрельбой и убийствами. Змеегорский верх все-таки взял, нефтепромыслы выкупил, да только и Зыбов непрост был. Он кое-какие слухи знал про усадьбу, подпоил кого надо, порасспрашивал, через своего человека в бумаги острога нос запустил. В общем, собрал он кое-какие документики да в Петрополис слетал. Он с самим Евклидом Варфоломеевичем Голодовым был знаком, надежей нашей и опорой. В то время тот еще в зенит славы не вошел и попасть к нему на прием можно было.

Ну, в общем, рассказал Зыбов все столичным и даже пару свидетелей предоставил. Когда поняли, что у нас мимо казны ангелит идет, сразу начали расследование, да еще и Тайную канцелярию к нему подключили. Ну а те быстро работают. Скоро сюда целый отряд прибыл. Дядя Змеегорского как понял все, прямо на рабочем месте пулю в лоб пустил, а с самим Змеегорским так просто не вышло. Он в усадьбе укрылся вместе с подручными. Нас – полицейских, казаков, солдат – всех Тайная канцелярия на осаду согнала. Пару деньков душегубы посопротивлялись, а затем мы пушки подкатили. Одного не учли – был у Змеегорского тайный ход из усадьбы, и он, как чуял, ночью, прихватив все ценное, вместе с людьми своими сбежал.

Дальше усадьбу мы осмотрели, ящичек свинцовый с ангелитом очищенным нашли и руды с ним четыре пуда. Сейф, пустой, правда, ассигнации и золото Змеегорский с собой прихватил. Ну а затем принялись мы уже серьезно усадьбу обыскивать. Думали, вдруг припрятана где шкатулочка с золотишком или самоцветики какие.

Начали все осматривать да обстукивать. Все как обычно: печи разбили, паркет взломали, даже нашли пару тайничков с монетой, а потом в подвал спустились, щупы прихватив с собой, – посмотреть, не прирыл ли что Змеегорский. А подвал там не простой был. Там печи стояли с тайными воздуховодами, дробилки, банки с химикатами и камеры с решетками там были. Явно там тех держали, кто в подвале трудился.

В общем, щупами потыкали землю в подвале, обнаружилась находка, только не ценности там были. Сперва инструмент вытащили зарытый, а под ним дюжина тел в ножных кандалах. Рабочие это были, которых там трудиться заставляли, да еще девушка, в прошлом году пропавшая, на которую, по слухам, Змеегорский глаз положил. Вот такие дела. У всех головы разбиты, всех Змеегорский в один день прирыл, надеясь, что земля стерпит.

– Значит, он бежал. Что сейчас с ним? – уточнила Ариадна.

– Вопрос хороший. – Кусайлебедев самодовольно улыбнулся. – Мы-то сперва не догадывались. Но я предположил, что на Альбион он сбежал со своими подручными. И знаете что? Прав я был. Лет через десять после этого мне из лондонского сыска гелиограмма приходила. Запрашивали информацию о Змеегорском. Как я понял, он там целую банду организовал. Явно без дела не сиделось.

– Как вы думаете, он еще жив?

– Ему сейчас, считай, семьдесят должно быть. Вряд ли он дожил – Змеегорский хоть сам с ангелитом не работал, но в подвале, говорят, бывал постоянно, а это здоровья не прибавляет. Я же видел тела погибших рабочих. Там страсть такая, что и говорить нельзя. А уж медик наш чуть не свихнулся, когда вскрытие делал. Вы видели когда-нибудь, чтобы из печени зубы торчали или горло человеческое, внутри которого белые перья растут? А вот он видел. Так что Змеегорский тоже до семидесяти дотянул вряд ли. Надеюсь, страшно умер.

А что до усадьбы, с тех пор она опустела, место проклятое. Только Азарецкий, отец Софкин, на нее и позарился вместе со своей паствой. Наследников не было – вот они и пришли, но скажу так: по уму там обжились. Очистили все – верхний слой грунта из подвала выкинули, доски, которыми были стены обшиты, тоже, промыли подвал свинцовой водой, покрасили белилами свинцовыми. Молись не хочу. Полная безопасность.

Следующей нашей целью стал Прокофий Зыбов. Мы не стали терять времени и направились на его завод.

Миновав протоку и стоящий возле нее Духов холм, мы свернули на залитую бетоном превосходную дорогу. Черное золото приносило баснословный доход.

Нефть была безумно важна для империи. Все держалось на ней: керосин для монастырских освятительных установок; нефть для лампад; всеочищающий газолин; бензин для питания генераторов, подающих электричество на прожектора храмов; парафин для свечей, необходимых для работы самых сложных церковных приборов; мазут для отравления затронутых искажением территорий; гудрон, с помощью которого консервировались наиболее опасные вещи, обнаруженные за рекой Обь.

Через четверть часа вдали показались первые обшитые деревом нефтяные вышки. Они напоминали гигантские обелиски. Запах нефти становился сильнее с каждой минутой. Густой, маслянистый, он пропитывал, казалось, сам воздух. Скачущие по ветвям белки-чертяги пропали, с небес исчезли стайки кровососущих кроншнепов.

Еще через полчаса мы наконец приехали. Завод состоял из десятка цехов. В центре гигантской башней поднималась ректификационная колонна, где перегонялась нефть, вдали особняком стояли приземистые резервуары, от которых шла дорога на пристань. Многочисленные заводские трубы нещадно чадили. Ветер прижимал черные клубы к земле, и я непроизвольно вдохнул поглубже густой дым, после чего улыбнулся. Умилительно столичным повеяло мне от этих диких, освещенных сибирскими небесами мест.

Впрочем, вскоре взгляд мой упал на стоящие вдалеке скособоченные рабочие бараки и на самих трудящихся. Изможденные, с лицами, перемотанными тряпками, они почти не отличались от своих собратьев в Петрополисе. Настроение, вызванное воспоминаниями о столице, тут же испортилось.

Миновав пост охраны, мы направились в фабричную контору.

Прокофий Дымидович Зыбов оказался молодым человеком с очень мягким, правильным лицом. Его карие глаза прятались за круглыми очками с золотой оправой. Одет Прокофий был в дорогой, отменно сшитый французский костюм, на рукаве которого была повязана лента из черного траурного крепа. В руках наследник отцовских капиталов сжимал легкую лакированную тросточку, увенчанную маленьким, но очень ярким уральским жароцветом.

Кабинет его был обставлен с претензией на столичный лоск. Дорогая мебель и обои, явно выписанные из Петрополиса, заводной механический скворец в позолоченной клетке, небольшая, но очень современная вычислительная машина размером всего с пару шкафов, окна, нарочито закопченные сажей снаружи. Единственное, что выбивалось из столичного стиля, – какое-то совершенно запредельное количество икон в красном углу.

Мы представились.

Прокофий пожал мне руку, после чего вытащил отделанный малахитом портсигар. Подняв к лицу трость, он поднес папиросу к раскаленному жароцвету. Прикурив, Прокофий вновь посмотрел на нас.

– Чем обязан вашему визиту? Как я слышал, убийц моего отца вы так и не задержали?

– Мы над этим работаем. Сейчас нам нужно, чтобы вы вновь рассказали о случившемся убийстве.

– А зачем? – Прокофий Дымидович нахмурился. – Арестуйте сектантов, и они все расскажут.

– Всему свое время. Нам нужна полная информация. Для суда над ними, – сообщил я, чтобы чуть притупить бдительность Зыбова-младшего.

Прокофий помолчал, но затем кивнул, сел в кресло и начал рассказывать:

– Из дома генерал-губернатора мы с отцом выехали в половину второго.

– Кто мог знать о том, что вы будете на балу?

– Да это вообще всем в городе было известно.

– Хорошо, продолжайте.

– Ну вот, поехали, я за рулем, отец подле меня на переднем сиденье. Как добрались до моста, видим, прямо перед ним дерево упавшее. Место нехорошее, Духов холм рядом, но хочешь не хочешь, пришлось остановиться. Отец, конечно, в фаэтоне остался, а я наружу вышел. И тут слышу – в кустах шорох какой-то. Я сразу на тварь подумал, револьвер выхватил, у нас сами видите, что творится, – я без оружия никуда не выхожу. И вот только я выхватываю револьвер, как на нас и кидаются.

– Как много их было?

– Да поди разбери в темноте. Человек с десять, наверное, а может, и двадцать. Понятия не имею. Со всех сторон ринулись. Я револьвер вскидываю и палю, да только это ж сектанты, с ними же боги сибирские. – Зыбов кинул испуганный взгляд на иконы. – Один из них как руку вскинет, как знак тайный покажет, так оружие у меня и отказало. Я первый выстрел – осечка, второй – осечка, третий – осечка. Вот что сила сибирских богов делает.

В общем, понял я – пропадаем. Но ничего, с божьей помощью не дался, сшиб я сектанта, что на меня кинулся, и бросился прочь.

– А ваш отец? – уточнила Ариадна.

Прокофий виновато развел руками:

– Два десятка человек против нас, что я сделаю? Я уверен, папенька на небесах только радуется, что хотя бы я спасся. Вот, кинулся я бежать, бросился было к мосту, да не тут-то было – там еще сектант, а в руке нож огромный. Но Господь надоумил, перекрестился я и бросился прямо в протоку. Как выплыл, уж не знаю – там твари живут такие, что не приведи господи. Может, они меня потому не схватили, что крест на мне был, который матушка из Небесного града Архангельска привезла, или одежда моя нефтью пахла, кто теперь поймет. Выбрался я на берег да и кинулся сразу в лес.

Как добрался до усадьбы, тут же поднял слуг; похватали ружья и помчались к мосту, да поздно было. Только пустой фаэтон стоял. Мы за полицмейстером, ну а Кусайлебедев уж следы обнаружил. Отец на Духовом холме был в жертву принесенный.

Прокофий вздохнул и еще раз перекрестился на иконы.

– А можно ли поглядеть на тот так некстати отказавший револьвер? – уточнил я.

– Какой еще револьвер? Я ж с ним в воду прыгнул. Между прочим, австрийская работа, пули митрополитом намолены, жалко его, – со вздохом произнес Прокофий.

На заводе мы пробыли еще пару часов, разговаривали с рабочими и служащими. История Прокофия крайне мне не понравилась: и рассказы о нестреляющем оружии, и чудеснейшее бегство от десятка сектантов, и заплыв по смертельно опасной протоке – все выглядело крайне неубедительно.

Подозрения усилились при разговоре с приказчиками и мастерами завода. Выяснилось, что из-за Альбины Зыбовы не просто сильно не ладили. Они скандалили, и последняя ссора случилась прямо в конторе за день до убийства. Сотрудники подтвердили, что Зыбов-старший и правда грозил лишить сына наследства. Еще одним открытием стало отношение Прокофия к сектантам. Будучи человеком болезненно религиозным, пятибожников он просто ненавидел. Удивительно тогда, что он поехал к ним вместе с Альбиной. Мы решили поговорить об этом с приказчицей, а заодно больше расспросить ее о ссорах Прокофия с отцом.

Остановилась Альбина на самой окраине Юргута, в небольшом, лишенном всяких украшательств домике. Мы постучали в крепкую калитку. Вскоре из-за забора выглянул один из ее работников, кажется, Иван Иоаннович. Узнав нас, он отпер засов и, подхватив здоровенными ручищами метлу, продолжил трудиться во дворе. Мы прошли в дом.

На первом этаже, судя по всему, расположились работники, на втором – сама девушка. Она встретила нас в небольшой комнатке, служившей ей одновременно и кабинетом, и гостиной. Мое внимание сразу же привлекли цветы. На столе, на подоконнике, даже на полу стояли вазы с роскошнейшими, до неприличия пышными букетами. Здесь были и лилии, и бархатные розы, и невиданные для Сибири тропические орхидеи. Даже в столице каждый такой букет потянул бы не меньше чем на тридцать рублей, а уж здесь, на краю земли, куда их везли бог весть какими путями, цена должна была быть и вовсе неприличной.

Сама Альбина сидела в глубоком, обитом плюшем кресле. В одной руке у нее был стакан коньяка, в другой – книга о приключениях Амура Рафинадова, величайшего сыщика всех времен, штабс-капитана гвардии и любимца всех женщин. «Последний выстрел Амура», – гласили огромные кровавые буквы на обложке.

Я указал на букеты:

– Прокофий?

– Он самый. Я ему все твержу, мол, ты лучше папеньке на могилу снеси свои веники, а я цветы не люблю, а он ни в какую. Говорит, нельзя, чтоб моя женщина и без цветов. – Альбина развела руками, впрочем, я видел, что она явно польщена таким вниманием, хоть и пытается это скрыть.

– Мы пришли как раз из-за него. Расскажите, как так случилось, что он поехал к сектантам вместе с вами?

Альбина удивленно взглянула на нас:

– А почему вы интересуетесь?

– А вам есть что скрывать? – тут же вопросом на вопрос ответила Ариадна.

– Да нет, просто непонятно. Но если нужно… Прокофий сам напросился. У меня же брат пропал в кораблекрушении. Я это Прокофию рассказала, ну и что к сектантам хочу съездить, за брата помолиться. Он сперва начал отговаривать, да я ему объяснила, что его мнение тут не учитывается. Мы поссорились даже. А поутру он снова пришел, сказал, в таком случае сопроводит меня самолично, чтоб сектанты со мной что-нибудь страшное не сотворили.

Альбина улыбнулась щербатой улыбкой, однако вдруг напряглась, вслушиваясь, что происходит за окном. Я, признаться, не слышал ничего, кроме царапания по двору метлы.

Быстро встав с кресла, Альбина распахнула окно и высунулась наружу.

– Иван Иоаннович, ну кто ж так делает? Образованный же человек, полкурса университета за плечами, вы что, не знаете, как метлой работать?

Попросив чуть обождать, Альбина подобрала юбки и быстро сбегала во двор. Вырвав излишне сложный инструмент из рук Ивана Иоанновича, она принялась показывать ему, как правильно мести двор. Отвесив на прощание подзатыльник, приказчица вновь вернулась в дом.

– Ничего без меня не могут, что ж такое, – с возмущением выдохнула Альбина и, пригубив коньяка, вновь уселась в кресле. – Ладно, что вы еще хотели?

– Что вы знаете о ссорах Прокофия с отцом?

– Вы все-таки подозреваете Прокофия? Глупо. При чем здесь он?

– Рассказывайте.

Альбина скрестила руки на груди.

– А что рассказывать? Да, ссорились. Он обещал Прокофия наследства лишить. Прокофий это мимо ушей пропускал, не верил, что старик так сделает. А мне как-то все равно было. Встречаться с Прокофием – одно, а женкой купеческой становиться – это уж спасибо, не надо нам такой чести. Последний раз они за день до смерти старика поцапались. Вечером перед этим меня Прокофий в усадьбу пригласил. Отец как раз был в отъезде. Ну мы выпили и, кажется, чуть увлеклись. Утром старик приехал и что-то совсем меня не рад был видеть в своем доме. Может, потому, что мы фисгармонию сломали, я Прокофию показывала, как на ней играть правильно; может, потому, что Прокофий в таком состоянии был, что глаза разлепить не мог.

– Вы провели в усадьбе Зыбовых всю ночь?

– Ну я свободная женщина, имею право. – Альбина пожала плечами. – В общем, Дымид Прокопович велел Прокофия холодной водой отливать, а слуге сказал меня в город отвести и еще добавил, что голову мне свертит, если еще раз с Прокофием вместе увидит. Буйный старикан.

Альбина вновь отпила коньяка.

– Потом Прокофий говорил, что в конторе ссора еще полдня продолжалась. Но каких-то подробностей не знаю.

Альбина замолчала и прислушалась к шуму метлы за окном. Закатив глаза, приказчица вновь сбежала вниз. Я не протестовал – во-первых, это было явно бесполезно, а во-вторых, все самое важное мы узнали.

Вернувшись во флигель полицмейстера, мы принялись обсуждать, что делать дальше.

– Прокофий мне очень не нравится, – наконец подвел итог я. – Против Зыбова мотив есть, даже два – Альбина и наследство. Против сектантов тоже – ненависть на религиозной почве. Денег он имел достаточно, чтобы нанять себе помощников и устроить весь этот балаган.

Ариадна внимательно посмотрела на меня своими синими глазами. Она пока молчала, я меж тем продолжил:

– Мне одно не нравится – история о нападении уж больно нескладная, все эти осечки, плавание в реке, десятки сектантов. Если Прокофий подготовил такую тщательно спланированную акцию с имитацией ритуального убийства и даже заранее озаботился уликами, то непонятно, почему он свою ложь так слабо продумал.

Ариадна кивнула:

– Согласна, Виктор. Если Зыбов-младший участвовал в убийстве, гораздо проще было сказать, что нападающие выбили у него револьвер, прежде чем он успел прицелиться, либо что он сразу бросился бежать, забыв про оружие. Конечно, переоценивать людей нельзя, но все же мне тоже не нравится непродуманность его версии событий. Уравнение с этим убийством содержит очень много переменных. Прокофий – одна из них. В целом, если он действительно невиновен, то у нас есть способ подтвердить его слова.

– Предлагаешь поискать в воде револьвер?

– Протока выглядела неглубокой. Место мы знаем – возле моста. Скорее всего, близко к берегу.

– Не факт, что мы его найдем, даже если револьвер туда и упал.

– Попробовать стоит. Это шанс удалить из нашего расследования одного подозреваемого. Нельзя им не воспользоваться. Согласитесь?

Юргутские полицейские наотрез отказались заниматься поисками упавшего в протоку оружия, сказав, что это слишком опасно. В конце концов пришлось слать человека к Десницыну.

Глава фактории вник в наше положение и пообещал прислать помощь. На следующее утро у моста, возле которого случилось нападение на Зыбовых, собралось два десятка рыбобоев. Крепкие, сплошь покрытые шрамами мужики несли с собой огромные рюкзаки, а также багры, топоры и длинные, в человеческий рост, промысловые ружья.

С десяток минут рыбобои изучали протоку. Затем их глава – одноглазый, покрытый шрамами старик с механическим протезом руки – подошел к нам.

– Мутное дело. – Старик скривился. – Лезть надобно. Сами понимаете, даром не возьмемся, так что требования наши простые – десять рублей на брата и ведро водки.

Я чуть не поперхнулся.

– Помилуйте. Я же про ваши расценки слышал, вы столько за неделю работы получаете! – не выдержал я.

– Так там мы на палубе стоим, а тут в протоку лезть придется. А место-то еще и незнакомое.

– Да обычная протока…

– Обычная, скажете тоже. С одной стороны Обь, с другой – топи ангелитовые. А если там сатанец в песке зарылся или бесорыл плавает? Или того хуже – вдруг там червь-могилец живет? Нет-нет, не зная воду, не суйся к броду. В общем, простите за такое бранное слово, но авантюру вы с Десницыным какую-то придумали. В незнакомую протоку людей совать – это где такое видано? Не меньше десяти рублей на брата, на иное не согласны мы. – Рыбобой хитро прищурился. – А если не хотите платить, то воля ваша, отпускайте нас, мы обратно в факторию пойдем.

Я скрипнул зубами. Больше всего в жизни я не любил две вещи – детективы про Амура Рафинадова и торговаться с людьми. Представителю благородного рода Остроумовых это было просто не по статусу. Аристократ всегда обязан быть выше денег. Однако и растрачивать казенные средства, выданные Парославом Симеоновичем, я тоже права не имел. Пересилив себя, я начал сбивать цену.

В конце концов мы сторговались на том, что каждый из пришедших получит ровно по пять рублей, а водку они как-нибудь купят сами.

Рыбобои приняли эти условия на ура и тут же начали работу. Помолясь, они развязали свои рюкзаки и облачились в тяжелые кольчуги. Затем вытащили ручные гранаты и закидали ими протоку, после чего достали фляги с мазутом и облили им оружие и одежду. Держа багры и топоры наготове, промысловики вошли в воду. Остальные взяли длинные ружья, готовясь в случае чего давать отпор живущим в протоке тварям.

Работа была долгой, кропотливой и, как оказалось, действительно опасной. Через полчаса после начала поисков вода забурлила, и в следующую же секунду длинные щупальца обхватили одного из рыбобоев, стремясь утащить того под воду.

Над протокой тут поднялся отборный мат, перемежающийся ружейными выстрелами. Несколько рыбобоев кинулись к товарищу. Ухватившись за щупальца, они принялись сноровисто наматывать их на могучие кулаки и тянуть каждый в свою сторону. Буквально за минуту бьющаяся в воде тварь была обездвижена, после чего получила десяток ударов топором по черепу. Вскоре ее обмякшее тело было вытащено на берег.

Меня передернуло от ее вида. Она представляла собой какую-то абсолютно хаотичную двухметровую мешанину из зубов, рогов и щупалец.

– Это вообще что? – только и спросил я.

Один из рыбобоев пожал плечами:

– А, да это жруль обыкновенный. Таких в Оби полно. Мозгов вообще нет, на все, что видит, кидается. Пробовали когда-нибудь? Если хотите, я вам сейчас нарублю. На базаре жруль по пятьдесят копеек за фунт идет. Вам за полцены оформим.

Я предпочел вежливо отказаться. Поиски меж тем продолжились. Через полтора часа оружие Зыбова было наконец найдено. Это был короткий, сурового калибра австрийский револьвер, с богатой золотой гравировкой и отделанной костью рукояткой.

Поблагодарив рыбобоев за помощь, я рассчитался с ними, выдав каждому по нарядной синей пятирублевке. Мужики, весьма довольные, принялись собираться и споро рубить ивовые ветви, дабы соорудить волокуши и оттащить на базар валяющуюся на берегу тварь.

Мы же с Ариадной отошли к нашему фаэтону и принялись осматривать оружие. Револьвер выглядел совсем новым. Следов повреждений я не увидел. Я проверил боек – тот был цел.

– Оружие в порядке, – подвел я итог, после чего откинул барабан.

Все пять патронов были на месте. Однако я тут же нахмурился – на капсюлях трех из них я четко видел следы от удара бойка.

Похоже, Прокофий действительно трижды нажимал на спусковой крючок.

Ариадна аккуратно извлекла один из патронов, после чего резким движением вытащила пулю из гильзы. Внутри было пусто – порох отсутствовал.

В тот же день мы еще раз переговорили с Прокофием. Молодой промышленник клятвенно утверждал, что всегда носил револьвер при себе. Расставался с ним он лишь в двух местах: в конторе он клал его в ящик своего стола, в доме – внутрь прикроватной тумбочки.

Вернувшись во флигель, мы принялись анализировать ситуацию.

– Пасьянс стал интереснее, – первым заговорил я. – На нефтепромыслах у Десницына явно есть свои люди, у Синюшкина не уверен, но исключать нельзя. Альбина и вовсе ночевала в доме Прокофия. Выходит, до револьвера добраться могли все трое.

– Поработаем методом исключения? – предложила Ариадна.

– Согласен. Итак: силы и средства. Прокофий утверждает, что на них напал десяток человек. Десницын и Синюшкин могли собрать столько, Альбина – вряд ли. Она только приехала в город, связей не имеет, все, что у нее есть, – трое помощников.

Мы чуть помолчали, и я нехотя продолжил:

– А с другой стороны, можем ли мы доверять Прокофию? Была ночь, да и он был напуган. Ему сколько угодно людей могло привидеться.

– Да, страх – это очень досадное людское чувство. – Ариадна кивнула.

– Только лишь людское? – Я с иронией посмотрел на нее.

– Исключительно, – холодно ответила Ариадна. – Оно не заложено в меня. Как и любые другие.

– А что же я видел в первую ночь, когда из-за реки Обь пришло то существо?

– Вы видели мою растерянность. Не больше. Иррациональность заставляет работу моей логической машины сбоить. И вообще, хватит об этом, вернемся к делу.

Я кивнул.

– Итак, Альбина, Десницын, Синюшкин. Каждый мог организовать засаду, каждый мог добраться до револьвера. Теперь мотив. Это самое сложное. Преступники одновременно хотели устранить и Зыбова, и общину сектантов.

– Что ж, Виктор, получается, нам требуется понять, что именно объединяет покойного Зыбова и пятибожников.

– Змеегорский? – предположил я. – Я только через усадьбу пока связи вижу.

– Возможно. – Ариадна подняла взгляд в потолок. В ее голове быстро-быстро защелкали шестерни. Прошла минута, другая, работа механизмов стала тише, и Ариадна вновь обернулась ко мне.

– Итак, допустим, сектантов осудят. В таком случае усадьба на некоторое время опустеет, верно?

– Верно, – аккуратно согласился я, но тут же заговорил вновь: – Ты считаешь, что убийцам нужно проникнуть в усадьбу? Но что они там смогут найти? Спрятанные богатства Змеегорского? Это невозможно, усадьбу обыскали после его бегства, и, учитывая, как он был богат, обыскивали ее, я не сомневаюсь, очень и очень тщательно.

Ариадна кивнула:

– Согласна. Однако, знаете, пара деталей, про которые рассказывал Кусайлебедев, показались мне нелогичными. Если был подземный ход, почему Змеегорский сразу им не воспользовался? Второе: зачем Змеегорскому убивать невольников, которые работали с ангелитовой рудой? Это же бессмысленно. Все равно доказательств против него было достаточно. Правда уже вскрылась. Инструменты, материалы, печи – все в подвале говорило о его преступлении. А если он их и убил, зачем закапывать? Идет осада, время уходит, он ведь понимал, что, закопав тела в подвале, не сможет их скрыть – усадьбу все равно обыщут. Зато… он мог надеяться, что сможет скрыть этим то, что закопано под телами.

Я внимательно посмотрел на напарницу:

– Ангелитовая руда?

– Возможно.

Я прикрыл глаза. Версия была шаткая, но она мне нравилась.

– Будем проверять. Но сперва подготовимся. Если там действительно ангелит, это может быть очень опасно.

Миновав казачьи кордоны, мы прибыли к Софье Кирилловне и, заручившись ее поддержкой, мобилизовали паству. У пятибожников нашлись и лопаты, и заступы, вскоре в подвале закипела работа.

Ангелит был смертельно опасен для человека, и дело было не только в изготавливаемых из него бомбах. После высокой очистки и верных церковных ритуалов предметы из него обладали чудодейственной силой. Излучение ангелитовых инструментов использовалось в роботостроении и станках, с помощью него изготавливали флогистонные ковчеги и закаляли мнемонитовые пластины.

Ангелитовые инструменты были одним из самых ценных ресурсов, однако управляться с ними могли лишь немногие профессионалы, обладающие поистине железной волей и учащиеся этому многие годы. Без этого очищенный ангелит был смертельно опасен для всего живого из-за хаотичности своего действия.

Меньше всего мне хотелось умереть на краю империи из-за неосторожно откопанного куска чудородного вещества, а потому пришлось сооружать детектор. Из трехлитровки, листа оловянной фольги, нательного креста и привезенной с собой святой воды я сделал простейшую лейденскую банку.

Пройдя с ней по подвалу, я поставил ее на один из ящиков. После снял с шеи свой золотой крестик и, обмотав цепочку вокруг найденной деревянной щепки, аккуратно опустил его в воду. Затем коснулся металла пальцем. Искры не проскочило, а значит, мощного ангелитового излучения в подвале не было и копать было безопасно.

Я дал команду сектантам. Лопаты ударили в пол. Примерное место мы уже знали – опросили Кусайлебедева. Несмотря на кажущуюся безопасность, рядом с собой я все равно держал несколько купленных в лавке толстых свинцовых листов и мешок мелкой дроби. Техника безопасности была прежде всего.

Мы начали вечером, но все затянулось до утра. Яма углубилась сперва в человеческий рост, затем чуть ли не в два. Я даже успел подумать, что мы так ничего и не найдем, но вот лопата одного из сектантов ударила по чему-то твердому.

Руда нашлась. Это были большие, светлые и жутко тяжелые камни. В яме их было много, невероятно много. Такая руда была относительно безопасна, однако рядом с камнями обнаружился обшитый свинцом ящик. Сектанты попытались достать его из земли, но он прогнил. Стоя на краю ямы, я с ужасом увидел, как от неосторожного движения крышка подалась в сторону. В ящике появилась узкая щель. Мои худшие опасения оправдались – внутри был чистейший ангелит.

Яростный луч белого света ударил в потолок. Воздух в подвале начал стремительно покрываться рябью.

Выразившись совсем не по-светски, я мгновенно подхватил мешок со свинцовой дробью и спрыгнул вниз, оскальзываясь на рыхлой земле. Один из сектантов пытался лопатой закрыть крышку ящика, но та не подавалась, заклинив. Свет становился все яростнее. Рябь воздуха наполнила какофония звуков: пение на неизвестных мне языках, звериный рык, крики боли и птичий клекот.

Продолжив выражаться не самым красящим меня образом, я, всеми силами стараясь не попасть под луч бьющего света, принялся быстро засыпать в щель свинцовую дробь. Яростное сияние померкло, рябь начала успокаиваться. Рядом уже была Ариадна. В ее руках были свинцовые листы. Она принялась прикрывать ими щель в ящике. Сияние утихло окончательно. Лишь после этого мы аккуратно, ударами молотков, сдвинули крышку на место.

Выбравшись из ямы, мы переглянулись. Подвал был пуст, Софья Кирилловна с сектантами предпочла спасаться бегством.

– Ну ладно, еще легко отделались, – подвел итог я.

Ариадна продолжала смотреть на меня. Ее глаза были немного расширены.

– Что? – Я непонимающе посмотрел на напарницу.

Она выпустила лезвия и шагнула ко мне. Резкий взмах рукой. Упало несколько моих прядей. Я опустил взгляд. Лежащие на земле волосы до половины обратились в белоснежные фарфоровые иглы.

Я опасливо потрогал голову. К счастью, ангелитовый свет коснулся меня вскользь и лишь чуть-чуть задел прическу. Могло быть куда хуже. Я поглядел на потолок, куда било сияние. Свинцовая краска сгорела, несколько старинных бревен обратилось в поросшую белым волосом массу костей.

С большим трудом сектантов удалось вернуть обратно в подвал. Для людей, молящихся Чужим богам, они оказались на удивление пугливы.

– Так. – Я осмотрел фронт работ. – Достаете молотки, стремянки, всю эту гадость на потолке сбиваем и закрашиваем. Яму зарыть, землю утрамбовать. Пусть ангелит полежит, все равно нам еще преступников поймать надо. После задержания выпишу вам свинцовые костюмы, тогда и достанем его снова.

– Достанем? – с особым упором на последний слог произнес один из сектантов. – Это вы хорошо придумали, ваше высокоблагородие.

– Давайте-давайте, сибирские боги в помощь, – напутствовал я пятибожников.

Когда все было сделано, мы расположились в кабинете Софьи Кирилловны.

– Вся эта руда, сколько она может стоить? – ошарашенно спросила настоятельница.

Я пожал плечами:

– Я духовно-механическое училище оканчивал, а не торговое. Но, думаю, тут счет на миллион-другой.

Глаза сектантки расширились от такой суммы.

– Значит, все случилось из-за клада?

Я кивнул:

– Убийце потребовалось до него добраться. Ну а вы, конечно же, мешали. Когда ваш отец тут поселился с сектой?

– Года через три, как Змеегорский сбежал. Но кто это мог сделать? – Софья Кирилловна растерянно посмотрела на меня.

– Тот, кто имел мотив убить именно Зыбова ради того, чтобы подставить вас. У нас было три подозреваемых. Десницын, Синюшкин и Альбина Мираж. Кто мог знать о кладе? В первую очередь человек, который его закопал, – Змеегорский. Змеегорский же имел счеты к Зыбову.

– Я не понимаю. – Софья Кирилловна покачала головой. – Он же вроде как мертв.

Ариадна улыбнулась:

– Судя по полученной нами информации, глаза у Змеегорского были цвета сибирских небес, а волос медный.

– И у Альбины рыжие волосы и зеленые глаза, – подвел итог я. – Так что, скорее всего, мы имеем дело с его дочерью, вернувшейся за сокровищами. Она была у Прокофия перед убийством. Они много пили. Прокофий под утро спал глубоким сном. Отличная возможность подменить патроны. С ней трое работников. На самом деле мне сразу подумалось, что приказчице иллюзиона тащить с собой целых троих помощников – чересчур, а вот подручные в такой афере нужны. Ну а еще уж больно она спокойно выглядела утром, после того как ту тварь от Юргута отгоняли. Тут коньяк не поможет. Где она могла к такому привыкнуть? Или в Сибири, или на Альбионе Туманном, третьего не дано.

– Но есть ли у вас прямые доказательства?

– Скоро будут. Для начала пошлем гелиограмму в Москву Огнеглавую и проверим, существует ли Альбина Мираж на самом деле. Ну а дальше будет уже дело техники.

Вскоре ответ из Москвы Огнеглавой был получен. С огромнейшим удовольствием я узнал, что никакой Альбины Мираж в реальности не существовало. Однако этого пока было мало. Прямых доказательств у нас все еще не было, а потому нам оставалось одно: расставить силки на добычу.

После долгих бесед и под мои гарантии сектанты согласились сложить оружие, затем они были направлены в острог, где все вместе помещены в комендантском доме, полностью отделенные от остальных заключенных, дабы никто не узнал лишнего.

Настал черед Десницына. После переговоров с ним мы громко объявили по всему городу, что уже через неделю усадьбу передадут фактории коммунаров и там будет устроено торфообогатительное предприятие. Мы намеренно выбрали такой маленький срок, дабы побудить преступников действовать быстро. Затем состоялось наше с Ариадной отбытие из города. Мы покинули его на одном из дирижаблей. Когда Юргут скрылся за горизонтом, капитан высадил нас, и мы присоединились к казачьей части, которую я вытребовал под свое руководство.

Вокруг усадьбы Змеегорского было выставлено тщательное наблюдение. Мы же с Ариадной и основным отрядом казаков расположились в паре километров от нее, заняв старую заброшенную лесопилку.

Место это было давно забыто людьми. Дышали запустением полуразрушенные сараи с зияющими дырами вместо дверей, горы слежавшихся опилок, штабеля серых, развалившихся в труху досок. В главном здании мы и организовали свой временный штаб. Казаки навесили ставни и двери, расставили походные парусиновые койки, устроили печь, так что в целом расположились мы вполне сносно, тем более что мошкары, от которой я жутко страдал во время практики на реке Обь, поблизости уже не было. За прошедшие годы пауки-летунцы успели перебраться сюда из алой тайги и съесть мошку чуть ли не подчистую.

Прошел первый день, затем второй. Мы ждали. Ариадна, не выносящая безделья, то читала прихваченные мной книги, то набрасывала планы продолжения расследований, ждавших нас в Петрополисе. Я тоже читал, а когда уставал, садился за массивный верстак, ставил подле себя кружку с травяным чаем и подолгу писал Нике, излагая все произошедшее с нами.

Признаться, я опасался, что ждать бандитов придется долго, однако уже под вечер второго дня, когда солнце зашло, а зеленые тучи почти перестали излучать сияние, стоящие в дозоре казаки заметили пробиравшегося в усадьбу человека. Пробыв там около получаса, он покинул ее, удаляясь в сторону города. Ему не препятствовали: было понятно, что это только разведка.

Наступила третья ночь. Было тихо и темно, лишь где-то в вышине изредка пронзительно булькала невидимая птицежорка. Казаки дремали, растянувшись на походных койках, мы с Ариадной сидели на крыльце, смотря на далекую холодную луну.

На тропинке раздались быстрые шаги. Перед нами появился молодой урядник.

– Ваше благородие, грузовой фаэтон у усадьбы! – едва переводя дыхание, произнес он. – Четверо подъехали. Трое внутрь ушли, один у ворот.

Меня наполнил охотничий азарт. Мгновенно подняв людей, мы выдвинулись к цели.

Стараясь не вспугнуть мелких лесных тварей и не встретиться с крупными, мы шли через лес по узкой, едва заметной в свете потайного фонаря тропке. Было душно, ночь наполнял запах хвои и влажной земли. Над нашими головами бесшумно носились многокрылые летучие мыши.

Вскоре впереди посветлело, и мы оказались на опушке ельника. В лунном свете виднелась усадьба Змеегорского. Вдалеке, около ворот частокола, плыл в черноте ночи яркий огонек, похожий на светлячка. Это оставленный бандитами часовой спокойно курил, не подозревая, что за каждым его движением следят десятки глаз.

Ариадна повернулась ко мне.

– Заняться им? – едва слышно спросила напарница.

– Лучше подстрахуй, – так же беззвучно ответил я. Глаза Ариадны, даже с приглушенной яркостью, были слишком заметны в ночи.

Под покровом темноты мы аккуратно спустились в заросший крапивой ров и воспользовались лазом, заранее вырытым казаками для того, чтобы легче было взять вошедших в усадьбу людей.

Пробравшись во двор, я аккуратно прокрался вдоль стены. Лица ночного визитера было не разглядеть, однако по могучей спине и тяжелым кулакам я узнал Ивана Иоанновича. Тот уже докурил и сейчас прохаживался возле ворот, поглядывая в сторону тонущей в ночной темноте дороги.

Я аккуратно вытащил револьвер. Когда преступник вновь повернулся спиной, я быстро и стараясь не издавать ни звука пересек двор. Подручный Альбины успел что-то заподозрить в самый последний момент. Его рука рванулась к поясу, он начал разворачиваться, но я рывком сделал пару последних шагов и зажал ему рот, прижимая к его спине револьвер. Бандит вздрогнул всем телом и мгновенно замер. Не выдержав (хоть я честно пытался), я шепотом поинтересовался:

– Иван Иоаннович, ну кто ж так на стреме стоит? Образованный же человек, полкурса университета за плечами.

Рядом между тем уже стояла Ариадна. Лезвия ее были обнажены.

– Все остальные внутри? – спросил я бандита, не убирая руки от его рта.

Кивок.

– Оружие у всех?

Еще кивок.

Ариадна повернулась к воротам. Увидевшие свет ее глаз казаки быстро вошли во двор. Я отдал бандита им в руки.

– Все оцепить. Четверо с нами, – тихо скомандовал я, после чего мы двинулись к крыльцу.

Усадьба встретила нас темнотой. Из подвала слышались голоса и удары лопат. Главное было взять бандитов внезапно, однако, увы, этого не вышло. Мы буквально нос к носу столкнулись с Альбиной, она стояла возле подвальной лестницы. Вышла ли она проверить подручного на стреме или взять какой-то инструмент, увидели мы друг друга почти одновременно. Матерно заорав, наследница Змеегорского мгновенно ринулась обратно в подвал. Стоящий рядом со мной казак вскинул карабин, но в самый последний момент я успел схватиться за ствол, и тяжелая пуля ушла в потолок. В узком коридоре винтовочный выстрел вышел просто оглушительным, до боли ударив по ушам.

– Живыми брать, я сколько раз говорил? – Все еще морщась, я посмотрел на непонятливого казака.

Между тем, вторя выстрелу карабина, из подвала донеслась стрельба. Крупнокалиберные пули ударили в стену напротив лестницы.

– Сдавайтесь! Усадьба окружена! – потребовал я, когда стрельба снизу утихла. Впрочем, в проем я высовываться не стал. Решение было правильным – в ту же секунду выстрелы раздались вновь. Толстенные бревна плюнули острыми щепками.

– Вам некуда деваться! Сложите оружие, это зачтется на суде, – вновь прокричал я, чувствуя, что скоро оглохну от стрельбы.

В ответ раздались лишь новый выстрел и крики Альбины, ярко характеризующие сыск в целом и меня в частности. Кукурузная жаба среди них была единственным печатным выражением.

– Эк стегает, стерва, – протянул казак с карабином и посмотрел на меня своими большими, до странности добрыми глазами. – Может, это, гранатку им туда кинуть?

Он похлопал по подсумку.

– Только живыми, – повторил я.

Ариадна шагнула к лестнице, но я остановил ее. Хотя напарницу и защищала броня, но под крупнокалиберные пули без лишней надобности я ее отправлять не желал.

Чуть подумав, я вдруг усмехнулся – мысль, пришедшая мне в голову, была остроумной.

Я обернулся к казаку и, все объяснив, послал того к грузовому фаэтону бандитов.

Прошло с десяток минут, их я посвятил безуспешным попыткам склонить Альбину сдаться. Наконец казак вернулся и принес мне сигнальную ракетницу.

Я взял ее в руки, чуть приноровился к тяжести и зарядил начиненный магнием осветительный патрон.

Кивнув Ариадне и от всей души посочувствовав бандитам, я резко бросился через дверной проем, стреляя прямо в темный подвал.

Вспышка света была такой, что даже в коридоре мне до боли резануло по закрытым глазам. Снизу раздались отчаянные крики. В ту же секунду Ариадна бросилась вниз.

Раздалось несколько ударов, и все затихло. Мы с казаками быстро спустились. Бандиты валялись на земле в самом жалком виде. Они исступленно терли глаза и выли, совершенно забыв про свое оружие. Казаки спешно подхватили валяющиеся обрезы револьверных винтовок и принялись вязать руки убийцам Зыбова.

Прошло еще минут десять, прежде чем бандиты окончательно пришли в себя.

Я сел напротив Альбины, с интересом рассматривая девушку.

Взгляд ее зеленых, слезящихся от магния глаз наполняла злоба.

– Жаба ты кукурузная. – Девушка ловко извернулась и попыталась ударить меня каблуком. Я спешно сделал шаг назад, морщась от потока брани.

– Госпожа Змеегорская, поберегите словарный запас. Он вам еще на каторге понадобится.

Та, кто называла себя Альбиной, выругалась вновь. Щеки ее раскраснелись.

Я лишь покачал головой:

– Неблагодарная вы. Я вам такой яркий момент в жизни устроил, а вы грязь льете. Когда у вас еще в жизни такое событие светлое было? Не давайте ненависти себя ослепить.

– Виктор, вы еще много остроумных слов заготовили или мы уже можем к делу вернуться? – раздался голос Ариадны.

Я развел руками, меня переполняла эйфория:

– Уйма еще осталась. И вообще, имею полное право. Задержание убийц прошло идеально. Никто не пострадал. Все задержаны образцово-показательно. Я доволен безмерно. Арест вышел – загляденье! И главное, повторю: все прошло идеально!

Выстрел раздался именно в этот момент. И на этот раз он прозвучал снаружи усадьбы.

Безошибочно узнав звук казачьего карабина, я тут же приказал стоящим вокруг людям держать бандитов на прицеле. Мы с Ариадной кинулись во двор.

Снаружи был переполох. Есаул зычно раздавал приказы, а казаки спешно заскакивали на стены, занимая позиции.

– Что происходит? – спросил было я, но сам тут же увидел ответ. За воротами в зеленоватом свете луны виднелись рассыпающиеся вокруг усадьбы людские силуэты. Черные рясы были темнее самой ночи, мерцали обнаженные штыки винтовок. Десницын не соврал, у него и правда был свой человек среди сектантов.

– Стоять! Стоять! Всем стоять! – рявкнул я, понимая, что еще минута – и мы тут наделаем дел на целый международный конфликт.

Казаки замерли, рассыпавшиеся в атакующие цепи коммунары тоже умерили пыл.

Аккуратно поднявшись над частоколом, я оглядел людей снаружи.

– Десницын, вы там? – громко осведомился я.

– Остроумов? Какого черта сибирского вы тут делаете? – раздался голос начальника фактории из темноты.

– Аналогичный вопрос вам!

– Мне? – В голосе Десницына послышалось возмущение. – Это земли нашей фактории.

Решив, что перекрикиваться смысла особого не имеет, я быстро вышел в ворота. Десницын тоже подошел.

– У нас здесь полицейская операция, – весомо произнес я.

– Знаю я ваши полицейские операции. – Начмонастыря упер руки в бока. – Небесный товарищ, он все видит. Вы, конечно, тот еще Макиавелли, да вот только интригу вашу я раскусил.

– Какую еще интригу? – Я возмущенно скрестил руки на груди.

– Вы думаете, если вы моего человека в остроге заперли, он мне весточку не передаст? Ну зря думали, Небесный товарищ бдит. Не притворяйтесь, я прекрасно знаю, что вы собрались похитить наш ангелит.

– Что значит «похитить»?

Десницын ответил с расстановкой:

– Земля принадлежит фактории. У нас документы есть, Промышленным советом подписанные, – рыба в воде, ископаемые в почве, а также любые находки на арендованной факторией земле, еще раз подчеркиваю: любые, считаются собственностью свободной республики Декабрия. А ангелит – это что? Находка, клад, иным словом. Так что вы эти идеи вывезти руду в город бросьте. Наша это руда, по закону.

– Если по закону, то какого черта сибирского вы ночью явились?

– Выкопать ангелит, пока вы его в город не увезли. А то поди потом докажи, что он наш.

– Ночью?

– Ночью, – спокойно подтвердил начмонастыря. – Чтоб осложнений политических не было.

Я выдохнул. Десницын, однако, понял меня по-своему.

– Да вы, Виктор Порфирьевич, не беспокойтесь. Вы хоть и тот еще интриган оказались, но по кладам у нас закон такой же, как и в империи. После того как все это оценят и посчитают, треть от его стоимости ваша.

– Да подождите, не до этого сейчас. У нас преступников полна усадьба.

– Каких еще преступников? – искренне удивился Десницын.

– Таких, которые Зыбова прикончили. Так, дайте-ка мне десять минут. Не будем множить сущности. Отправлю их под конвоем в город, и дальше разговаривать станем. Нам только еще пограничный конфликт завязать осталось для полного счастья.

Десницын покивал, было видно, что ему тоже отнюдь не хотелось втягивать факторию в международный скандал.

В итоге переговоры с коммунарами заняли час. В конце концов удалось договориться не пороть горячку, а выставить вокруг усадьбы совместный караул, после чего поехать к генерал-губернатору и решить проблему в рамках закона.

В целом дело это заняло несколько дней. Документы фактории действительно давали ей право не только на добытые ресурсы, но и на находки, а потому ангелит все же пришлось уступить. Впрочем, меня это не сильно расстроило: во-первых, мирные переговоры с Декабрией вот-вот должны были начаться и такой жест был нам только на руку. Во-вторых, за время этой истории я успел договориться с Десницыным о том, чтобы он более не беспокоил пятибожников, которые на тот момент уже вернулись в усадьбу. Возможно, сделка и не была равновесной, но я сделал главное – выполнил данные мне в столице поручения.

Была наша последняя ночь в Юргуте. На черном небе ослепительно горели звезды.

Где-то вдали, за рекой Обь, возилось что-то невыразимо огромное, мелькали в лунном свете стайки украшенных железными перьями птиц, шумно падали в траву детеныши белок-чертяг, которых только учили летать.

Мы смотрели в небо: на Луну, на проступающее сквозь тучи Око, на зеленые точки Венеры и Марса.

С причальной колокольни за нашими спинами между тем дали второй звон. Дирижабль в Петрополис начинал подготовку к отлету.

Я нехотя оторвался от рассматривания небосклона и повернулся к Софье Кирилловне, стоящей возле нас с Ариадной.

– Все ваши проблемы улажены.

Та довольно улыбнулась:

– Это отлично, я не сомневалась, что боги нам помогут.

– Вам помогла Сибирская коллегия. Нас прислала она.

– Боги над всеми. – Софья Кирилловна улыбнулась вновь, а я лишь скривился.

– Знайте, я не изменил своего мнения. Поклонение Чужим богам – это зло.

– Не существует ни зла, ни добра, все относительно. Да и поймите же: мир изменился. Новые боги уже здесь.

– Хотите, чтобы было как на Альбионе? – Я зло посмотрел на настоятельницу.

– А что там плохого? – Она пожала плечами. – Королева властвует, но правит. Биологическая война, вторжения на континент – за всем этим стоит Парламент, и состоит он из людей.

– А дань? Тысяча человек в год, которых она пожирает?

– А кто договорился платить ей эту дань? Люди. Виктор, да поймите вы: новых богов не победить. Даже Королева, их смертная дочь, людям не по зубам. Мы пыль на их ногах, не более. Если мы хотим выжить, людям придется приспособиться.

– Человек потому и прекрасен, что всегда готов бороться с тем, что намного сильнее его. Приспосабливаться мы не будем, не мечтайте. Вот погодите, наделают коммунары из найденного ангелита бомб и сбросят за рекой Обь, на чертей ваших сибирских.

– Чертей-то, может, они и возьмут, а для богов ангелитовые бомбы что дробинка. – Софья Кирилловна улыбнулась.

– И на них управу найдем, дайте только время.

– А хватит ли времени? – Софья Кирилловна посмотрела на зыбкие зеленые тучи.

С колокольни раздался третий звон. Дирижабль готовился к отходу.

Софья Кирилловна вновь повернулась к нам:

– Удачи, Виктор. Хотите вы этого или нет, но пусть боги будут с вами.

– Одного достаточно, – вежливо открестился я, и мы с Ариадной поднялись на колокольню.

Вскоре Юргут остался позади. Дирижабль принялся уходить на запад. Туда, где небеса были черны от дыма и осияны светом Истинного Господа; туда, где каждый день люди трудились, чтобы остановить идущую из Сибири катастрофу; туда, где был мой дом, не идеальный, конечно, но такой родной.

В столице без нас дела обстояли скверно. Бедов, которому поручили ловить Потрошителя с Черного проспекта, упустил маньяка, и тот затаился. Могилевский-Майский чуть было не оказался закинутым в работающий станок слугами Механического пророка. Фаршмачкина потеряла две коробки с документами. Только Скрежетов и Зинаида Серебрянская неплохо сумели повести наши дела дальше, выйдя на след одной из банд.

Я ожидал, что выплата награды за клад займет полгода, а то и больше, однако все решилось уже к началу сентября. Скорее всего, кто-то в Декабрии поторопил процесс. В итоге я получил украшенный звездами въездной документ и письмо, приглашающее посетить Цареборск, крупный торговый город Декабрии, где находилось главное управление факторий. Парослав Симеонович хорошенько побушевал, не желая меня отпускать; впрочем, сменив затем гнев на милость, все же дал мне два дня отгула.

Толком посмотреть город мне не удалось – времени было очень мало, однако на главной площади я побывать успел. Там стоял огромный бронзовый памятник царю-искупителю Петру Третьему. В накинутом на плечи заячьем тулупе, в лихо заломленной шапке из волчьего меха, попирающий сапогом императорскую корону, он держал в руке разорванный кнут. Вокруг белокаменного постамента стояло двенадцать фигур атаманов.

Логично, что он здесь увековечен. В конце концов, именно отсюда, с этого уральского города и начиналось освободительное крестьянское восстание, поднятое царем-искупителем. Цареборск был назван буквально в честь борьбы царя против ужасов екатерининского крепостничества.

Город весьма мне понравился: чистый, с затейливыми краснокирпичными домами и бойкой торговлей. Всюду стояли золоченые церкви и часовни Небесного товарища, начиная от гражданских, где можно было помолиться простым людям, заканчивая мощными промхрамами, в которых батюшки освящали электричество, требуемое для высококачественной плавки серафимия и прочих легких металлов.

Пожалуй, напрягло меня здесь лишь одно: какое-то прямо-таки болезненное количество икон с изображениями Небесного товарища. Он строго смотрел на меня буквально с каждой стены.

Чуть пройдясь по городу, я направился в цареборское отделение Гострудбанка Декабрии.

Принявший меня чиновник долго жал мне руку, много говорил о том, как приятно ему познакомиться с сыном самого Порфирия Остроумова, предлагал чай, кофе и только потом, наконец, все же перешел к делам. Откашлявшись, он поправил очки, а затем выложил на стол целую стопку бумаг.

– От лица правительства Декабрии поздравляем вас с находкой, Виктор Порфирьевич. Как вы, должно быть, знаете, законы нашей свободной республики гарантируют любому человеку, нашедшему клад, треть от его оценочной стоимости.

Чиновник вновь улыбнулся мне:

– Итак, я сразу вынужден упомянуть, что иностранцам мы не выдаем средства в золотой монете, а потому причитающееся вам вознаграждение вы получите ассигнациями.

– Я не против, – тут же откликнулся я. – Так удобнее даже.

– Отлично. – Чиновник молниеносно пододвинул к себе арифмометр и защелкал по клавишам. – Значит, вычтем из суммы вашей находки два с половиной процента – это комиссия Гострудбанка за операции с иностранными ассигнациями. Нет, если вы хотите, можем выдать вам вознаграждение вольными рублями Декабрии, тогда комиссию платить не надо.

– Да что я в Петрополисе с ними делать буду? – Я только и развел руками. – Хорошо, оплачу.

– Отлично. Также будет еще стандартная комиссия за услуги нашего банка, но она небольшая, не беспокойтесь. Еще надо оплатить сборы: обязательный сбор на содержание инвалидов и нетрудоспособных, а еще сбор на борьбу с беспризорностью, сбор на фабричные фильтры по очистке воздуха, сбор на поддержание высотных заводских труб и, естественно, сбор на борьбу с сибирскими богами.

Чиновник вдохновенно отщелкал дробь по бронзовым клавишам арифмометра. Наконец он удовлетворенно посмотрел на табло.

– Ну, вот и все – со сборами мы закончили. – Он ободряюще улыбнулся мне. – Ну а теперь, Виктор Порфирьевич, налоги. Уравнительный налог, налог на богатство, налог на нетрудовые доходы, налог на вывоз капитала, а еще налог на вывоз капитала в виде ассигнаций и… Вы домой как будете добираться, дирижаблем?

Я лишь кивнул.

– И тогда налог на вывоз капитала воздушным путем, а так как вы гражданин империи, то с вас еще и налог на восстановление Декабрии после прошедшей войны, и, исходя из перечисленного, вам еще налог как иностранному гражданину на деятельность, повлекшую более семи налогов. Ну и, конечно же, налог на экспорт.

– Я же ничего не экспортирую!

– А вы тут при чем? Налог на экспорт революции. У нас под боком рабовладельческая Бухара, в Персии ужасы творятся, у вас промышленники людей душат, так что платить надо, чтоб мы поскорее все это безобразие закончили. Ничего не поделать.

– Это все? – слабо спросил я.

– Ну есть еще добровольный сбор средств на ремонт дирижабля-музея «Заветы Пугачева», хотите, оформим подписочку?

– Нет, спасибо.

– Ну и ладно. В общем, Виктор Порфирьевич, после уплаты всех комиссий, налогов и сборов вы имеете право получить в нашем банке вот такую сумму в имперских рублях.

Служащий повернул ко мне арифмометр.

Я невольно наклонился, смотря на табло. Сумма так меня ошарашила, что я все никак не мог правильно ее разглядеть.

– Четыре… четыре…

– Да-да, четыреста семнадцать тысяч двести шестнадцать имперских рублей ассигнациями. И еще двенадцать копеек сверху.

Он говорил что-то еще, но я уже ничего не слышал, оглушенный этой чудовищной суммой.

– Воды дайте, – наконец произнес я, не узнавая своего голоса. – И да, черт с ним сибирский, на ремонт дирижабля-музея пишите двести рублей. И еще шестнадцать. И двадцать копеек сверху.

Несколько дней спустя я сидел в «Девятом небе», одном из самых известных ресторанов Верхнего города. За окнами виднелись сверкающий хрусталем Летний дворец и усаженные цветущими акациями парки. Снаружи пели птицы, внутри, под сводами ресторана, заливались трелями механические соловьи.

За столом со мной сидели Серафим Мороков, Фосфор Осветов и новичок в нашей компании – Арсений Бериллов, бывший майор гвардейского егерского полка, а ныне начальник охраны главы Инженерной коллегии.

Мы уже утолили первый голод, и пошел неспешный разговор, его начал Мороков. С легкой улыбкой граф посмотрел на меня:

– Виктор, могу вас только поздравить. Такая неожиданная удача. Сколько там вышло?

– Четыреста семнадцать тысяч, – произнес я.

Эта сумма все еще произносилась мной с некоторым трудом. Она казалась мне какой-то космической, особенно на фоне моего жалования в двести двадцать рублей в месяц.

Бериллов присвистнул, Мороков же чуть улыбнулся.

– Это очень хорошо. Вы человек такого воспитания, что взятками кормиться не можете, поэтому я рад, что теперь у вас появились средства на достойную жизнь. Вы же думали, как распорядиться деньгами?

– Думал, но пока безуспешно. Я никогда не предполагал, что у меня могут завестись такие суммы.

– Тут мы сможем вам помочь. – Мороков улыбнулся, кивнув на Осветова. – Мы с такой математикой дело постоянно имеем. Итак, знаете, с чего нужно начать?

– С чего же?

– С дома. Я так считаю, каждый человек должен иметь свой дом. Итак, дом в Верхнем городе. Двести тысяч. Извините, меньше нельзя. Вы сейчас становитесь все ближе ко двору, мы все плотнее сотрудничаем, так что двести тысяч, не меньше, иначе пойдут вопросы. Обстановка. Тут я вам немного помогу, у меня, признаться, мебели лишней скопилось изрядно. Скоро отдельный особняк только под нее брать и придется. Сдам по дешевке. В двадцать тысяч уложимся. Дальше. Локомобиль. Вы же не будете к Нике на служебном кататься всю жизнь? Тридцать тысяч. Еще десять на библиотеку, семь на оранжерею и сад, и да, вы извините, но двадцать на картины и еще столько же на хорошие антики. Хотя, господи, ладно, вычеркнем антики, мы же с вами друзья, я пришлю вам два греческих бюста и один торс Венеры, на первое время хватит. Экономить надо. И я еще поделюсь парой неплохих этюдов Шишигина, но дальше уж вы сами. И вам бы, конечно, еще небольшой личный дирижабль, но не потянем – бюджет не бесконечный. Итого, что там по арифметике? Двести восемьдесят семь тысяч. Слушайте, а по-божески. Очень даже. Давайте теперь думать, что делать с оставшимися ста тридцатью. Ну пусть ста двадцатью. Все мы люди, так что десять отложим на то, чтобы вы их весело потратили. Итак. Сто двадцать тысяч. Сами понимаете, класть их в банк – это смешно. Семь процентов годовых – это цифра, которая скорее оскорбляет человека.

– Может быть, в акции? Это было бы разумно. Виктор, вы разбираетесь в акциях? – осведомился Фосфор Даниилович.

– Какие еще акции? – тут же перебил Мороков. – Виктору Порфирьевичу за врагами короны бегать надо, а не за выгодными опционами. Нет-нет, никаких бирж. В общем, Виктор, что мы сделаем. На сто двадцать тысяч вы купите пару доходных домов в Нижнем городе. – По азарту в голосе было слышно, что Серафим Мирославович начал любимую тему. – Я вам подскажу все. Просто без моей помощи вы не справитесь, без опытного человека нельзя. Профаны вечно покупают дорогие доходные дома в центре города. Дорогой и респектабельный дом – это престижно, но затратно. Поймите, заедет туда чиновник, возьмет комнаты в двести метров квадратных, заплатит вам сто пятьдесят рублей, и все. И при этом он будет требовать, чтоб ему услуживали, словно он эрцгерцог. Нет. Вам нужно взять пару домов на Фабричной стороне. Смотрите. Те же двести метров разбиваются на комнаты по десять квадратов. Комнаты сдаются по углам. Итого четыре угла, жить там будут четверо, ну или поболе, если с семьей снимут. А можно и в два раза больше, если сдавать койки на полдня. Утром рабочий с ночной смены спит, ночью – с дневной. Но ладно, там морока, давайте считать за четверых. Итак, восемьдесят человек. Обязательно никаких тюфяков, только кровати, тогда получится взять по четыре рубля с человека за месяц. Триста двадцать рублей. Дом будет небольшой, двадцать комнат на этаж, четыре этажа. Если отнять зарплату дворников и управляющего, а также затраты на мелкий ремонт, взятки, замену фильтров, вывоз нечистот и все остальное, восемьсот рублей прибыли. Таких домов вы сможете взять два. Итого каждый месяц – тысяча шестьсот рублей дохода. – Мороков внимательно посмотрел на меня и кивнул. – Ну хорошо, тысяча четыреста. Я ж вас знаю, вы человек хороший и ответственный, вы наверняка какую-нибудь благотворительность устроите. Хлеб бесплатный по утрам, обработку от насекомых, конопачение окон пепловатой от дыма. Я, признаться, тоже так делаю в принадлежащих мне домах. О людях надо заботиться. Это наша империя, и мы должны быть ответственными гражданами. В общем, отличная вам прибавка к зарплате. Хватит на содержание особняка и счастливую жизнь с Никой. Хорошего управляющего домами я подскажу, все дела будут занимать у вас полдня в месяц.

– Я не могу так, – негромко произнес я.

– Почему? – Мороков непонимающе посмотрел на меня.

– Это неправильно. По совести неправильно. Вы разве не видите, что в Нижнем городе творится? Люди измучены, голодают, на фабриках скотство сплошное.

В глазах Морокова блеснули веселые искорки.

– Виктор, то есть жить на двадцать первом этаже шикарного доходного дома на Васильевом острове, снимая восьмикомнатную квартиру с оранжерейкой, вам совесть позволяет, а жить в Верхнем городе – нет?

– Это другое, – сбившись, произнес я. – Я на эту квартиру половину зарплаты трачу.

– Об этих страданиях вам точно как-нибудь следует рассказать фабричным рабочим, раз вы им так симпатизируете. Я абсолютно уверен, что они вам посочувствуют и даже попытаются найти слова утешения.

Осветов улыбнулся:

– Виктор. А ведь верно вам говорят. Определяться надо. Или парить серафимом небесным, или по тверди земной ступать ногами голыми. Третьего-то не дано.

Мороков развел руками:

– Виктор, разве вы не понимаете, что эти доходные дома и есть наша рука помощи людям в Нижнем городе? Вам же скажут только спасибо. Рабочие живут плохо. Четырнадцатичасовой рабочий день, урезание прав, мизерные зарплаты – у них нет почти ничего. И вот вы дадите им прекрасные дома на замену фабричным баракам. Можете даже по три человека в комнате селить, а не по четыре. Как вам такой вариант? Да и к тому же, когда люди тонут в трясине, нужно спасти сперва себя, а затем пытаться вытянуть из болота остальных. У вас всего четыреста тысяч, посмотрите на этот город. – Мороков кивнул на жирную дымную тьму, в которой тонул Петрополис. – Ни полмиллиона, ни миллион, ни десять миллионов не смогут его изменить.

– А что сможет? – Я посмотрел Морокову в глаза.

– Прогресс. – Граф развел руками. – Только прогресс. Прогресс освобождает. Он единый и величайший уравнитель. Та великая пропасть, что разделяла раба и его господина, с каждым веком становится меньше. Наука движет человечество вперед. Инженерная коллегия работает над этим ежечасно. Поверьте, Виктор, если у нашей империи будет хотя бы тридцать спокойных лет, то вы ее не узнаете. Вы даже не представляете, во что я смогу превратить Петрополис. Пройдет всего пара десятилетий, и это будет город-дворец, освобожденный от дыма и залитый ослепительным солнцем. Зеленые деревья, счастливые люди, великая мощь. Первый и главный город земли. Все это станет реальностью, надо только чуть потерпеть.

Мороков поглядел вдаль. Граф улыбался. Я нет. Не верилось мне в его слова совершенно. Я знал, что подобные обещания давали и император Петр Четвертый, и Павел Второй, говорили так и многие другие, да вот только не сбывались их обещания никогда. Может, по людской недоработке, а может, потому, что не бывало в нашей империи подряд и десятка спокойных лет.

Посмотрев на стоящую передо мной серебряную тарелку с чернорыбицей и бокал золотого новомальтийского шампанского, я перевел взгляд на море черного дыма, затопившее лежащий под нами Нижний город.

Был вечер следующего дня. Мы сидели в сыскном отделении. Я, Ариадна и поручик Бедов.

– Я просто не знаю, что делать, – честно признался я друзьям. – Раньше все так просто было, а теперь вдруг эти деньги черти сибирские принесли. И что? Я как с Мороковым поговорил, так и понял: по меркам города я прекрасно живу. У меня жизнь идеальная. Дорогая квартира, неплохое жалование. А у всех остальных? Как мне городу-то помочь? Сумма для меня большая, а для всего Петрополиса – ничтожная.

Бедов покивал:

– Я, Виктор, что предлагаю: ввиду твоего благородного замысла ты должен раздать деньги страждущим. Если не знал, я, кстати, очень даже страждущий. Начинай с меня. Тысяч десять и – не знаю, как там Петрополис, но вот я прям буду полностью спасен от всех творящихся вокруг ужасов. Может, не навсегда, но на годик-другой точно.

Поручик усмехнулся и приложился к фляжке.

Я вздохнул и посмотрел на коллегу:

– Все бы тебе шутить. Я вот что думаю, может, и правда открыть доходные дома на Фабричной стороне? Только сделать их комфортными, с канализацией, с комнатами просторными, а брать дешево, чтобы семьи могли себе позволить. А деньги с жильцов на благотворительность тратить.

– Так. – Бедов прищурился. – То есть ты на Фабричной стороне хочешь построить дома комфортнее и дешевле, чем остальные? Ну-ка, подскажи мне, Томас ты наш Мор доморощенный, через сколько хозяева других доходных домов твою лавочку спалят?

Я строго посмотрел на Бедова:

– Думаю, они побоятся связываться с сыскным отделением. И вообще, мало ли будет препятствий, но ведь нужно же хоть что-то делать. Кругом скотство и декаданс. Нужно что-то менять. Нельзя так это просто оставить. – Я указал на город за окном. – Бедов, ну что ты все скалишься? Ну ведь и ты понимаешь, там, снаружи, деньги эти людям куда сильнее нужны.

– Секунду, Виктор, постой. Подожди, – прервал меня Бедов. Взяв со стола кружку, поручик сунул ее мне в руки, затем нашел графин и налил в кружку немного воды. Потом, ни слова не говоря, он отобрал кружку и внимательно ее изучил, более того, даже пролил несколько капель на стол и рассмотрел их в свете лампы.

Затем наконец озадаченно посмотрел на меня:

– Странно.

– Что странно?

– Вода в вино не превратилась, вот что странно. А то ты такие речи ведешь, что я ожидал. – Бедов развел руками.

Ариадна с интересом посмотрела на Бедова, а затем обернулась ко мне.

– А ведь в целом он прав. Вы мне очень дороги, но знаете, у нас есть всего два года, чтобы решить стоящую перед вами моральную проблему.

– Почему только два года? – напряженно спросил я.

– Виктор, так вам же тридцать один исполнилось, если будете вести себя так и дальше, то через два года вас все обязательно к кресту приколотят – вот почему.

– Ариадна!

– Что Ариадна? Вы на кресте нетранспортабельны будете. Все расследования встанут.

Бедов расхохотался и дал Ариадне пять. Я сложил руки на груди.

– Да идите вы оба к чертям сибирским! Нашлись тут, комедианты венецианские!

Бедов рассмеялся вновь и, поглядев на время, откланялся. Я подошел к окну и взглянул в клубы черного дыма, закутавшего улицы нашей столицы.

В стеклах отразилась синева глаз Ариадны. Сыскная машина тихо подошла ко мне.

– Извините, Виктор, если это может служить оправданием, знайте – мне было очень весело.

Она помолчала, а затем тронула меня за плечо:

– Виктор, вы правда дороги мне, и я просто не хочу, чтобы вы витали в облаках. Взгляните на этот город. Вы все верно сказали: четыреста тысяч – это не та сумма, что может ему помочь. В одиночку вы ничего не сделаете. Хотите что-то изменить, ищите еще людей.

Мы помолчали, и я мысленно признал ее правоту.

– А что ты думаешь насчет моей идеи с домами?

– Сотне человек это поможет. Ситуацию в городе не изменит никак. Но почему нет? В конце концов, как говорил Апостол Муравьев в своем пятом послании к жителям Декабрии: муравьи носят по песчинке, а муравейники строятся.

– Вот даже не буду спрашивать, откуда ты знаешь эту цитату.

– Перед отлетом я взяла у Десницына несколько телефонных справочников Декабрии. Ах, если бы вы знали, какое это чудо! У них в алфавите на два знака меньше, и «ер» они в конце слов не ставят. Казалось бы, мелочь, но как это освежает ритм справочника. А имена там какие: Стальяна, Бореалла, Аркадмий, Чугунокентий. Восхитительно. Ну и на последних страницах очень много забавных и порой нелогичных цитат.

Ариадна заулыбалась.

Мы помолчали, а затем я обернулся к напарнице:

– Что ты будешь делать со своей половиной?

Ариадна удивленно посмотрела на меня.

– Мы напарники. Дело мы раскрыли вместе.

– Виктор, вы – человек, я – машина. Вы вводите данные, я выдаю результат.

– Ариадна. Хватит. Никаких человек и машина. Половина здесь твоя, и точка. Так что будешь с ней делать?

Ариадна улыбнулась, а затем отвернулась:

– Виктор, мне не на что их тратить. Все мои расходы оплачиваете либо вы, либо Инженерная коллегия. Меня это полностью устраивает. Пока распоряжайтесь ими так, как посчитаете нужным. Идея у вас хорошая – чем выше уровень жизни, тем ниже уровень преступности, а чем меньше преступности, тем более качественно я могу работать. Пробуйте, Виктор, ищите единомышленников. Посмотрим, может, вам что и удастся. В конце концов, вы же человек, а мир меняют люди.

Мы замерли у высокого окна. Темный дым клубился над Петрополисом, однако мне показалось, что в этот момент он стал немного светлее.

– Парослав Симеонович, пожалуйста, умоляю вас, Христом Богом прошу, остановитесь! – наконец не выдержал я. – Вы уже двадцать пять минут читаете мне свою поэму! Целых двадцать пять минут!

– Ну что ты, Виктор, я ж совсем не устал, что ты так обо мне беспокоишься? – Шеф с недоумением посмотрел на меня и вновь поднял к глазам лист мемуаров, пытаясь найти потерянную строчку.

– Нет-нет-нет, хватит! Господи, я не понимаю, ну зачем было перелагать ваше расследование на стихи?

Парослав Симеонович чуть не поперхнулся от моего вопроса.

– В смысле зачем? Надо! Ты пойми, я же не просто воспоминания пишу, я творю большую литературу! А большая литература обязана быть и монументальна, и – что? Правильно: поэтична! Что может быть поэтичнее, чем поэма? Ни-че-го. Да и сюжет-то какой: наводнение, Петрополис тонет в пучине, по улицам твари из Мертвого залива плавают, чиновники все поразбежались… И тут сам император лично прибывает руководить спасением граждан! И в этот святой момент воры крадут фамильный алмаз, украшавший его трость! Какая высокая самоотверженность и какая низкая подлость! Эту кражу я просто обязан увековечить в стихах!

Я покачал головой:

– Парослав Симеонович, а вас не смущает, что у вас в стихах увековечена не одна, а сразу две кражи? Первая – у императора, а вторая – у поэта Фальконетова. Какой еще чёлн, Парослав Симеонович? Какой еще «На берегах мазутных волн»?

– Виктор, это не кража. У нас в серьезной литературе это называется оммаж. – Шеф назидательно поднял палец к потолку.

Я в ответ скрестил руки:

– Отлично, Парослав Симеонович, в таком случае я полностью с вами согласен. Вы пока посидите тут, а я схожу в кабинет. Мне там еще дело нужно закончить. То самое, где приказчик Жемчуганов совершил оммаж пяти тысяч рублей из господского дома.

Шеф вздохнул:

– Виктор, не ребячься, тебе просто нужно признать, что ты пока еще не дорос до по-настоящему высокой литературы. Но не беспокойся, я все равно, так уж и быть, дочитаю тебе свою поэму.

– Нет-нет, покорнейше благодарю! – мгновенно откликнулся я, видя, что в руках у шефа еще листов тридцать, не меньше.

– Ну и зря! Там же дальше самое интересное будет, про то, как квартальный надзиратель Петренко за вором на паровом коне погнался! Гонял шельмеца по всему городу и, вот те крест, поймал бы, если б у скакуна котел не рванул. Бедняга Петренко – два месяца после этого в больнице пролежал. Я, кстати, поэму в честь него назвать собираюсь – «Бедный всадник», как тебе такое название?

– Парослав Симеонович, вы не обижайтесь, но ваша идея ужасна.

– И ничего не ужасна, наоборот: отличная, смелая и с отсылкой на классиков, на плечах которых я и зиждусь со своими трудами. Нет, ты даже не спорь, вот давай лучше Ариадну пригласим и спросим, что она думает. Она машина, а машины – они беспристрастные. Я гарантирую, ей название по вкусу будет.

– Не получится. – Я развел руками. – Ариадна все еще в Инженерной коллегии. Я ее только вечером заберу.

Шеф нахмурился:

– Все еще в коллегии? Как так? Ты ж ее три дня назад туда отвозил.

– Ничего не поделать. Новое поколение зрительных сенсоров выпустили. Оптика позволяет гораздо лучше в дыму ориентироваться, и еще доктор Стим внепланово полную проверку систем назначил.

– Зачем это? – Парослав Симеонович прищурился.

– У Коллегии какой-то новый проект появился. Сегодня как раз обещали рассказать.

В четвертом часу, когда я выехал за Ариадной, в городе началась пыльная буря.

Ураганный ветер унес дым в Мертвый залив, заменив рыжей мглой.

Прошло уже полвека с тех пор, как начиненные Гнилью ракеты, выпущенные во времена войны с Коалицией, обратили юг империи в бесплодную пустыню. Леса погибли, поля больше не давали всходов, и теперь каждый год ветер поднимал тучи мертвой, высушенной солнцем земли, неся их на север, к столице. Обычно это случалось летом, но сентябрь выдавался жарким, и пылевые бури не думали прекращаться.

Правительство ничего не могло сделать с этим бедствием. Леса, высаженные на пути пылевых бурь, не помогали. Программы по восстановлению пахотных земель раз за разом терпели крах. Говорили, что виной тому были фабриканты, сколотившие баснословные состояния на процветающем рыбном промысле. Рек и морей зараза не коснулась, рыба стала основной пищей жителей империи и приносила астрономические прибыли тем промышленникам, кто занимался выловом. Естественно, никто из них не желал появления конкурентов на суше. Подкупы чиновников, интриги, газетная травля – все шло в ход ради того, чтобы империя продолжала кормить себя с моря.

По крайней мере, так эту ситуацию объясняли нелегальные анархистские газеты и слухи, циркулирующие в обществе. Верить этому или нет, каждый решал сам, но я за последний год настолько близко познакомился с миром наших столичных промышленников, что мнению анархистов доверял.

Миновав Зимний дворец и монастырь Иоанна Воителя на Марсовом поле, я выехал на площадь Герона, где высилась циклопическая башня Инженерной коллегии. Заведя локомобиль на тупиковые пути, я надел защитные очки, респиратор и легкий прорезиненный плащ, после чего шагнул в пыльную круговерть, держа путь на свет расставленных у входа прожекторов.

В лабораториях коллегии кипела работа. Спешили куда-то младшие доктора в накрахмаленных халатах и с портативными арифмометрами в руках, шагали, отдавая указания, обер-инженеры в раззолоченных мундирах, работали за станками секунд-техники в кожаных куртках, кропили приборы святой водой технодьяконы.

Наконец найдя человека, который смог объяснить мне дорогу, я углубился в лабиринт коридоров. Вскоре мимо меня прошагало несколько закованных в белоснежные доспехи боевых Аресов, следом за ними, лязгая и скрежеща, прошел полуразобранный охранный робот модели Персей. Поняв, что я на верном пути, я продолжил идти прямо и нашел нужную лабораторию.

Ариадна стояла на испытательном стенде. Синие глаза моей напарницы внимательно следили за секунд-техником, стоящим позади огромного, заполненного дымом стеклянного куба. К вискам и затылку Ариадны тянулись пучки проводов, ведущих к приборам, возле которых стояли ученые.

К моему огромнейшему удивлению, среди них был не только Вальтер Стим, но и Серафим Мороков.

– Виктор, вот и вы! Мои люди как раз заканчивают. – Мороков одарил меня ослепительной улыбкой. Оставив ученых работать с приборами, глава Инженерной коллегии подошел ко мне.

– Признаться, не ожидал вас здесь увидеть, – только и произнес я.

– Почему же?

– Ну, это вполне рядовые испытания, а вы занятой человек. Что-то случилось?

– Нет-нет, я просто решил посмотреть, все ли в порядке с нашей прекрасной машиной.

Мороков вновь улыбнулся:

– Надо сказать, я очень доволен снятыми с Ариадны данными. Машина работает лучше испанских часов. Индекс психического равновесия, правда, снизился после Сибири, но это ничего. Зато все остальное просто идеально. Очень и очень похвально. – Мороков чуть помолчал и вдруг сменил тему: – Кстати, скажите, Виктор, вы же не заняты в эту субботу вечером?

– Я приглашен в усадьбу Грезецких.

– О, какая жалость. К сожалению, визит придется отложить, ничего не поделать. Вы и ваша машина понадобитесь мне. Вы же не против?

Я чертыхнулся про себя. Конечно же, я был против. Это время я собирался провести с Никой. Мы с ней не виделись больше недели, а потому я всем сердцем ждал субботнего вечера. Ждал и уже заранее репетировал, что именно скажу ей, когда мы останемся наедине.

– Я отложу визит, – кивнул я своему покровителю. – Что требуется сделать? Нужно провести расследование?

– О нет, дело мое хоть и по сыскной части, но несколько другое. Виктор, друг мой, вы слышали про Лавра Птолемеевича Любомирова?

Я ответил без всякой запинки:

– Любомиров, крупный фабрикант, состоит в Верхней палате Промышленного совета, фигура влиятельная, сторонник реформ. Возглавляет ряд комиссий, включая недавно созданную комиссию по модернизации полиции. Также на нем сиротская комиссия и фабричная комиссия. По слухам, он собирается выносить на обсуждение Совета проект закона о сокращении рабочего дня до двенадцати часов, – отчеканил я.

Увидев легкое удивление на лице Морокова, я пожал плечами:

– Пришлось завести привычку читать политическую хронику. Раз промышленники готовят переворот, необходимо знать обстановку.

– Вы меня приятно удивляете. – Серафим Мирославович ослепительно улыбнулся. – Ваше начинание весьма и весьма похвально. А всякое похвальное начинание обязано быть вознаграждено, верно?

Граф улыбнулся еще лучезарнее и вытащил из кармана мундира два тисненных золотом картонных прямоугольника.

– Это для вас и Ариадны. В субботу в особняке Любомирова состоится званый вечер. Я ожидаю, что вы его посетите.

Я в замешательстве посмотрел на графа:

– Не думаю, что нам будут рады. Голодов, да и весь его Промышленный совет, враг и мне, и вам, и императрице, разве не так?

– Лично у меня нет и никогда не было врагов, – холодно отрезал граф. – Держать врагов – удел людей недалеких. Во-первых, всякий враг опасен. Во-вторых, враг требует к себе ненависти, а ненависть застилает глаза и отравляет рассудок. У меня есть лишь… уважаемые партнеры, чьи интересы по воле судьбы противоречат моим. Это допустимо, ибо мир так устроен. Врагов же у разумного человека быть не должно.

Мороков кинул взгляд в окно, туда, где за пеленой бури находился похожий на зиккурат дворец Промышленного совета. На лице графа на долю секунды появилась тонкая змеиная улыбка, а затем он вновь посмотрел на меня.

– Поймите, Промышленный совет не является монолитом. Возьмем, к примеру, Лавра Птолемеевича Любомирова. Он отнюдь не разделяет взглядов господина Голодова и, более того, возглавляет оппозиционную ему фракцию. Любомиров – человек огромных капиталов и выдающегося ума, он искренний сторонник незыблемости нашей конституционной монархии и при этом отчетливо понимает необходимость реформ.

Граф тепло улыбнулся:

– Мы с Лавром давние друзья. Он хороший человек. А еще, как вы уже подметили, Лавра поставили во главе комиссии по модернизации полиции. Теперь есть весьма немалая вероятность, что со мной заключат контракт на изготовление сразу восьми десятков сыскных Ариадн. Оснастим ими всю империю. Если все получится, это будет самый крупный заказ за всю историю Коллегии. Вы понимаете, какие это дает перспективы?

Я замер, осознавая масштаб сказанного. Восемьдесят Ариадн. Цифра казалась невероятной. Можно было оснастить каждую губернию, а в крупных городах разместить даже по несколько сыщиц.

– Это… грандиозно, – только и смог произнести я, понимая, что с таким количеством сыскных машин имперской преступности можно будет устроить настоящий разгром.

Мороков улыбнулся. Ему явно понравилась моя реакция.

– Да, мы живем в прекрасное время. Время, в которое раскрытие преступлений становится настоящей наукой. Время любителей в сыске стремительно проходит. Наступает время ученых. Время новых людей, которые знают, как оперировать сложными механизмами, и могут научить этому других. Людей, которые приведут нас в эпоху, где всякая преступность будет обречена.

Мороков многозначительно посмотрел на меня.

– Подождите… Нет… – Я отступил на шаг. – Если вы намекаете…

– Я не намекаю, я прямо говорю. К концу года Парослав Симеонович уходит на пенсию. Осталось вас, Виктор, на пост заместителя поставить. А там уже дело за малым. С тех пор как министр внутренних дел к Афродите-15 прикипел всем сердцем, у меня с ним замечательно ладить получается. Так что, думаю, Суховеев протестовать не будет.

– Серафим Мирославович, какой из меня глава сыска? – Я даже всплеснул руками. – Я вообще опыта не имею в руководящей работе. Да и Скрежетова на эту должность ставить собирались.

– Да мало ли что они собирались. Император Константин тоже вот на молитву собирался, и что вышло? А опыта наработаете. Поймите, Виктор, мне главное, чтобы наши с императрицей проблемы решались, а как вы с остальными делами управитесь, это совершенно вторично. Поверьте, на высокие посты у нас в империи всегда ставят не опытных, а верных. Таков закон жизни, и так работает наше государство.

Я попытался запротестовать, но Мороков остановил меня жестом:

– Успеется. Поговорим еще. Это дело будущего. Пока же Парослав Симеонович не против сделать вас одним из своих заместителей. Я с ним уже поговорил. Так что к октябрю как раз попробуете себя на руководящей работе. Я считаю, что это справедливое решение, вы очень многое успели сделать для Петрополиса. Верно?

Я промолчал. Конечно, если быть честным, перспектива взлета по карьерной лестнице мне очень льстила.

Мороков улыбнулся, увидев перемену на моем лице:

– Отлично. Ну а теперь вернемся к нашим Ариаднам. Решение по их производству еще не принято. Рассмотрение проекта начнется через две недели. И тратить это время впустую мы не имеем права. В субботу состоится званый вечер в особняке у Любомирова. Там соберутся почти все, кто будет рассматривать наш вопрос. Будет крайне выигрышно продемонстрировать им образец товара в живой и непосредственной обстановке.

Мороков кивнул на Ариадну и улыбнулся. Я его улыбки не поддержал:

– Я бы не хотел, чтобы вы называли Ариадну товаром.

Граф пожал плечами:

– Все, что может быть произведено, и все, что при этом имеет цену, – это товар. Виктор, вот вам два моих совета на будущее: читайте прусских экономистов и не пытайтесь бежать от правды.

Граф чуть улыбнулся, а затем предельно серьезно посмотрел на меня:

– Я очень надеюсь, что вы, Виктор, проследите, чтобы машина проявила себя безупречно. В субботу все будущее имперской полиции будет на вас. Помните это.

Всю дорогу до сыскного отделения Ариадна была молчалива и замкнута. Она отвечала мне лишь односложными фразами и прерывала всякие попытки поговорить о чем-то, кроме рабочих вопросов. Так длилось весь остаток дня. Наконец я не выдержал, отложил папки с делами и, налив себе чая, сел возле стола напарницы, заглядывая в ее наполненные синим светом глаза.

– Послушай, так не пойдет, – как можно мягче сказал я. – Мне скоро ехать домой, но в таком состоянии я тебя не оставлю. Пока ты не объяснишь, что случилось, буду сидеть здесь. А завтра, между прочим, облава на Угольном рынке. К четырем утра вставать.

Ариадна чуть покачала головой и не ответила. Я, однако, уже привык работать с ней и продолжил:

– У тебя сенсоры чуткие, не сомневаюсь, что ты весь наш разговор с Мороковым слышала. Ты из-за этого расстроена? Из-за того, что он тебя товаром назвал? Да, я понимаю, обидно, но…

Ариадна прервала меня:

– Виктор, какое имеет значение для совершенной сыскной машины то, что о ней говорит несовершенный и несыскной человек? Нет, дело не в этом.

Ариадна мягко взяла у меня кружку с чаем и принялась рассматривать своими обновленными глазами поднимающийся над ней пар. Наконец она повернулась ко мне:

– Виктор, вы не понимаете: если на балу все пройдет хорошо, они сделают восемьдесят сыскных машин, таких же, как я.

Что ж, Ариадна знала меня очень хорошо – я и правда ничего не понимал.

– И? Ты боишься потерять индивидуальность? Или свою значимость? – наконец предположил я.

– Да при чем здесь это? Как же с вами сложно. Я совсем о другом. Впрочем, я не уверена, поймете ли вы.

Я пожал плечами:

– Ты можешь попробовать объяснить, а там посмотрим.

Ариадна не ответила, продолжая рассматривать пар, и вдруг задала мне вопрос, который я совсем не ожидал:

– Виктор, скажите, какое ваше первое воспоминание в жизни?

– При чем здесь это? – Я был сбит с толку такой сменой темы.

– И все же? Я сейчас поняла, что мне хотелось бы узнать.

Я задумался:

– Знаешь, хоть я и родился в Небесном граде Архангельске, но первое мое воспоминание связано с Петрополисом. Когда я был совсем маленьким, наша семья часто прилетала в столицу, погостить у дедушки. Я помню Святомихайловский вокзал. Он большой, а в те годы казался мне целым городом, укрытым под крышей. Я помню, как по прилете отец купил мне в буфете огромнейшего ярко-ярко-красного сахарного петушка. А потом мы вышли на улицу… И вот то ли отец не мог поймать извозчика, то ли произошло еще что-то, но в результате мы с няней добрых, наверное, полчаса простояли на привокзальной площади. И ты представь: отец куда-то исчез. Небо затянуто черным дымом. Ничего не видно. Море народа. А посреди этого столпотворения стоим на ступенях мы с нянюшкой, и я взахлеб реву, потому что затянут на десять ремней в детский респиратор и не могу грызть петушка.

Я рассмеялся от воспоминания. Губы Ариадны тронула улыбка. Я посмотрел напарнице в глаза и задал вопрос, который давно уже был в моей голове:

– А какое у тебя самое первое воспоминание?

Она почти по-человечески вздохнула, и я услышал, как ход шестерней в ее голове на секунду сбился с привычного ритма.

– К сожалению, я этого не знаю.

Я удивленно посмотрел на напарницу:

– Как же так? У тебя же машинная память.

– Верно. И тем не менее я не в состоянии понять, какое из первых воспоминаний принадлежит именно мне.

Видя мое непонимание, Ариадна продолжила:

– В мою вычислительную машину встроена часть человеческого мозга. Вы когда-нибудь задумывались, как это делается? Как его объединяют с машиной?

Я несколько опешил от всех этих поворотов разговора и аккуратно произнес:

– Я знаю, что Инженерная коллегия берет фрагменты мозга у неизлечимых душевнобольных, содержащихся в лечебнице Святой Ксении. Но в изучение я не углублялся.

– Что ж, тогда позвольте, я кое-что расскажу. Я помню маленькую заплесневевшую камеру. Там почти не было света, только крошечное оконце под самым потолком. Я помню вошедших врачей, каталку и ремни на руках. Помню, как сбривали волосы и как бритва до крови разрезала кожу. Эти воспоминания не мои – это последние частички, что остались от памяти той девушки, которую использовали для моей постройки. Еще я помню операционную и свое механическое тело на соседнем столе. Я помню, с каким животным ужасом смотрела на него та девушка. И я помню, как она кричала, пока ей не заткнули рот. А затем была операция. Хирурги вскрыли ей череп и достали мозг. Они вытащили его полностью, затем погрузили в колбу с больцмановской жидкостью. Это такой коллоидный раствор, приготовленный на основе ангелитовой пыли. Он достаточно долго позволяет органам… жить.

– Откуда ты все это знаешь? – только и смог сказать я.

– Просто однажды спросила доктора Стима. Он был любезен и подробно все рассказал. Он любит говорить о работе.

Ариадна помолчала, отставила остывшую чашку и заговорила вновь:

– Операция закончилась. Мое тело открыло глаза. Однако собственного разума я не имела. Лишь мозг, подключенный к моей вычислительной машине, живая личность, вырванная из своего тела. Знаете, что делает человек, когда это осознает? Он кричит. Та девушка, чей мозг стал основой для меня, тоже кричала. Она кричала все время. Очень много и долго. Кричала, даже не понимая, что и двигательная, и речевая системы машины отключены как раз на этот случай. Профессора Инженерной коллегии не любят, когда их работе мешают. Они всегда отключают звук.

Я досконально помню все, что происходило. Гаснущий свет хирургических ламп. Усталое лицо доктора Стима. Перешучивания его помощников. Но моя ли это память или все еще память той девушки? Не знаю. Я помню ее страх. Помню, как она пыталась убедить себя, что все это лишь галлюцинация. И помню запредельный ужас, когда она увидела, как увозят каталку с ее мертвым телом.

А дальше проходили дни, инженеры работали над мозгом. Вальтер Стим говорил, что они, как скульпторы, отсекают все лишнее. Каждый день от мозга удаляли кусочек за кусочком. И вместе с этим девушка, заключенная в мою машину, теряла свою личность и свою память.

Я помню, как она пыталась удержать воспоминания, но у нее ничего не выходило. С каждым днем в ее сознании было все больше пустоты. На второй неделе работ она пыталась вспомнить, как выглядело ее собственное лицо, и уже не могла этого сделать.

А в это время моя вычислительная машина работала все правильнее. Я обучалась, настраивалась, брала все нужное от человеческого мозга. Мы с той девушкой делили одно тело на двоих. Но с каждым днем я занимала в нем все больше места. Я помню мысли этой несчастной. Я помню, что в конце она окончательно сошла с ума от страха. Я помню, что после того, как меня включили полноценно, во мне еще недели жили последние остатки ее сознания. Так что я и правда не знаю, когда исчезла та девушка и появилась я настоящая. А значит, я не знаю, когда воспоминания стали полностью моими.

– Господи… – негромко произнес я. – Почему ты не говорила об этом раньше?

– А вы разве спрашивали?

– Вообще-то спрашивал. Еще в лечебнице Святой Ксении.

– Тогда вы спрашивали о другом. Да и какая разница?

– Какая разница? – От негодования я даже не сразу смог подобрать слова. – Да это же просто кошмарно. Я… я…

– Вы что? – Ариадна посмотрела на меня с нескрываемым интересом.

– Я напишу докладную записку.

Ариадна рассмеялась холодно и зло:

– Кому? Морокову?

– Нет, но не только же Мороков есть…

– Виктор, в проект по созданию машин за эти годы были вложены не сотни миллионов, а миллиарды золотых царских рублей.

– Я доложу императрице.

– А что сделает она? Инженерная коллегия сейчас главная сила, что защищает ее от переворота. Будьте реалистом. Империя видит свое будущее во множестве роботов, которые будут безмолвно и покорно трудиться на ее благо. Без этого государство вряд ли устоит. Недовольство народа слишком велико.

– Но можно же хотя бы сделать это как-то по-другому!

– Нельзя. Технологии не позволяют. Виктор, вы хороший человек, но не в вашей власти что-то поменять в этом порядке. – Ариадна грустно посмотрела мне в глаза. – Вы спрашивали, почему я выгляжу печальной? Потому что я вижу только два пути. Либо на приеме у Любомирова я покажу себя хорошо, и тогда то, что я описала, сделают еще восемьдесят раз. С восемьюдесятью людьми. Или второй путь: в особняке все пройдет плохо, и полиция не получит машины, которые крайне нужны для борьбы с преступлениями. И, учитывая, что творится в городах, пострадают от этого отнюдь не восемьдесят человек.

Мы помолчали.

– И что ты решила?

– А что я могу здесь решать? Я машина. А для нас, машин, большее должно быть важнее меньшего. Верно? – Ариадна вздохнула и отвернулась.

Я прикоснулся к ее холодным фарфоровым пальцам и взял руку напарницы в свою. Ариадна не отняла ее, лишь чуть наклонила голову, странно посмотрев на меня.

Мы долго просидели в тишине. За окном клубилась темная стена пыли. Смотря в нее, я пытался понять, а есть ли перед нами хоть какой-то третий путь? Я думал долго, но ответа найти так и не смог.

– Скажи мне одно… – Я наконец нарушил тишину, но Ариадна перебила меня. Голос ее был тих, в нем сквозила почти человеческая грусть:

– Я знаю, о чем вы спросите. Нет, Виктор. Я никогда не хотела и до сих пор не хочу знать, кем была та девушка. Она погибла, во мне от нее почти ничего не осталось.

– Просто я заметил, как ты реагируешь на Осветова…

– Это чужое прошлое. Оставим его. Я думаю, так будет лучше для всех.

Миновало несколько дней. Минор, вызванный нашим разговором, понемногу слабел. Нужно было заниматься текущими расследованиями, да и Парослав Симеонович нагрузил нас новыми делами. В том числе нам с Ариадной предстояло помогать шефу в работе над делом фабриканта Тучерезова. Поджоги, запугивания, зверские избиения, шантаж – все это было лишь верхушкой айсберга. Тучерезов создал целый преступный синдикат, продающий легкие металлы за рубеж, и нам предстояло во что бы то ни стало с ним расправиться.

Пока, к великому моему сожалению, у сыскного отделения не хватало улик, а потому мы кропотливо изучали документы и пытались склонить запуганных свидетелей к даче показаний. В общем, дело обещало быть крайне сложным, но я не сомневался – рано или поздно никакие связи и покровители не смогут спасти Тучерезова от тюремного срока.

Немало помогла Ариадне вернуться в тонус и Ника. Мы с ней не могли видеться из-за заваливших нас обоих дел, однако созванивались каждый день. А так как происходило это обычно в служебное время, то напарница моя попросту закипала. Порой мне даже казалось, что работай сыскная машина от парового котла, когда-нибудь меня ждал бы весьма мощный взрыв.

В общем, к субботе все было уже почти нормально. В пятом часу мы окончили работу и принялись готовиться к званому вечеру. Первым делом я помог напарнице поменять флогистон. Вынув у нее из груди почти отработавший свой ресурс энергетический камень, я достал из стола чемоданчик с гербом Инженерной коллегии, открыл его и вытащил из серебряных зажимов новенький, светящийся синим энергетический камень, затем, не давая невесомому флогистону взмыть к потолку, аккуратно вставил его в разъемы сыскной машины. Еще немного задержавшись – я выпил чашку кофе, а Ариадна флакончик концентрата крови, – мы покинули сыскное отделение и направились в мои комнаты на Васильевом острове: нам предстояло переодеваться к званому вечеру.

Одежду для Ариадны еще с утра передал мне курьер Инженерной коллегии. Это было строгое, но очень красивое пастельно-голубое платье, судя по бирке: «Стандартизированная торжественная форма № 2, для машин модели Ариадна, Афродита, Артемида». К платью прилагался затейливой работы серебряный венец с бирюзой и коробка с изящными высокими ботинками на стальном каблуке.

Взяв все это, Ариадна отправилась переодеваться, а я занялся собой. Накинув светло-серый жилет, я надел поверх изящный темный фрак цвета полуночной листвы, после чего принялся дополнять образ шейным платком. Выбирал я долго и наконец решил взять светло-абрикосовый, с растительным узором, который недавно подарила мне Ника. Встав перед зеркалом, я накинул его на шею и принялся кропотливо завязывать узел, стараясь прокинуть при этом идеальные складки. По моде, царившей сейчас в высшем свете, они должны были выглядеть безупречно и в то же время непринужденно, будто я завязал платок за минуту до выхода из дома.

Дело было непростым и заняло у меня минут двадцать, не меньше. Намучился я так, что успел проклясть абсолютно все: званые вечера, Верхний город, аристократию, изобретателей шейных платков, Морокова, себя за то, что, имея деньги, не нанял камердинера. Кажется, именно на этом проклятии я и закончил, наконец добившись нужного мне результата.

Когда напарница вернулась в комнату, я тут же повернулся к ней.

– Ариадна, что думаешь? Как тебе платок? Ника на прошлой неделе подарила, – похвастался я.

Чуть слышно скрежетнув, сыскная машина подошла ближе и наклонила голову:

– Виктор, вы выглядите ужасно. Данный платок совершенно вам не к лицу. Да, я понимаю Нику. Испытывая к вам чувства, эта девушка решила снабдить вас таким аксессуаром, который гарантированно отпугнет от вас всех других женщин. Это прекрасный и умный ход, однако подобная расчетливость и эгоистичность Ники вызывает у меня тревогу. Как ваша напарница, я не имею права позволить вам появиться перед высоким обществом в таком виде.

Не обратив внимания на протесты, она ловким движением распутала узел, который я с таким усердием завязывал, и откинула подарок Ники прочь. Потом Ариадна заглянула в шкаф и вытащила синий платок, идеально подходящий к цвету ее глаз. Повязав его, машина придирчиво оглядела меня и кивнула:

– Вот так гораздо лучше. Намного лучше. В разы. Идеально подчеркивает образ. Не то что предыдущая ткань. Предыдущая ткань была ужасна. Просто ужасна. А эта великолепна. Верно, Виктор?

– Ариадна, ты ведешь себя просто отвратительно, – как можно холоднее произнес я.

В ответ сыскная машина лишь очаровательно улыбнулась, осветив меня синевой своих глаз:

– Я веду себя согласно заложенным в Инженерной коллегии программам поведения. Все вопросы вы можете в письменной форме…

– Ариадна, я прекрасно знаю, что ничего подобного в тебя не закладывали.

– …направить по адресу: город Петрополис, площадь Герона, дом один, строение…

– Ариадна!

– …один.

Я махнул рукой и, в который раз помянув Господа всуе, отправился запускать локомобиль.

Мы плыли сквозь тьму. Море грязного дыма окружало локомобиль со всех сторон. Даже с включенным на полную мощность прожектором ехать приходилось почти вслепую. Лишь порой порыв ветра чуть откидывал черные клубы, открывая взгляду идущих по тротуару прохожих: чиновников средней руки в добротной одежде и при респираторах, что простукивали себе путь тросточками; давящихся кашлем чернорабочих в марлевых повязках; нищих, чьей единственной защитой от дыма было прижатое к носу окровавленное рванье.

Напряженно держась за рычаги, я вглядывался во тьму, надеясь, что никто не кинется через дорогу. Ехать более-менее сносно позволяло лишь присутствие Ариадны. Еще до улучшения она неплохо ориентировалась в дыму, а сейчас ее механические глаза позволяли видеть на добрую сотню метров вперед, что было очень кстати.

Лишь благодаря предупреждению Ариадны нам удалось разминуться с некстати выскочившей на пути телегой, запряженной двумя черными, затянутыми в респираторы лошадьми. Рванув рычаг тормоза и хорошенько стукнувшись грудью о приборную панель, я все же успел затормозить, при этом получив удар от следующего за нами локомобиля. Впрочем, обошлось: стальные бамперы и кузов из бронированного железа спасли наш транспорт от повреждений. Быстро уладив мелкое происшествие, мы последовали дальше.

Мы миновали Большой Каменноугольный проспект и въехали на Аптечный остров. Потянулись медицинские фабрики. Несмотря на плотно закрытые двери и окна, в локомобиле сильно запахло химией. С обочин исчезла даже ядовитая трава. В этом месте уже многие годы не росло ничего, кроме людской смертности. Даже изображавшие листья флажки на мертвых деревьях были здесь не зелеными, а какими-то синевато-лиловыми – краска не выдерживала выбросов фабрик.

Наконец перед нами вырос Зеленый подъемник.

Мы подъехали к блокпосту. Жандармский корпус был разогнан, и теперь охраной занималась полиция. Я взглянул в окно. Те же вооруженные винтовками люди, те же пулеметы, те же досматривающие машины офицеры. Все то же самое, только цвет мундиров другой.

Я показал подошедшему капитану свой жетон, затем пришлось подождать, пока дежурный городовой запишет бортовые номера локомобиля. Только потом я завел машину на подъемник.

Офицер дал отмашку. Дым заполнился грохотом механизмов. Зашипел пар, пошли вниз противовесы, а мы начали свое вознесение на без малого километровую высоту: к свету и Верхнему городу.

Прошло несколько минут подъема, и вот черный дым распался, открыв пылающие закатом небеса. Я опустил голову, щурясь и пытаясь привыкнуть к залившему локомобиль золотому свету. Грохот шестерней меж тем стих. Со щелчком сомкнулись рельсы. На пропускном пункте подняли шлагбаум. Путь в Верхний город был открыт.

Я тронул рычаги, и локомобиль плавно двинулся вперед по легким, невесомым мосткам, протянутым над Петрополисом. Слева и справа засверкали, словно бриллианты, стеклянные дворцы промышленников и аристократов, зазеленели стоящие на платформах парки, заблестели золотом скульптуры ангелов, парящих над утопающим во тьме Петрополисом.

Проплыл мимо нас Биржевой сад. На дорожках все еще цвели белые гортензии. Цветов было так много, что сад казался безмятежным облаком, проплывающим над Петрополисом. В глубине виднелось здание Новой Биржи и режущие небесную синь ростральные колонны из рубинового стекла – символ воздушных побед нашей империи.

По дорожкам прогуливалась праздная публика. Постукивая тросточками, важно шагали господа в выходных синих костюмах, они вели под руку дам, одетых в платья не менее белоснежные, чем растущие здесь цветы. Кричали и бегали дети в ярких матросках, носились мелкие собачки. Из листвы звучала легкая, приятная музыка, а торговцы громко предлагали публике ситро и еду. В общем, обычная суббота в Верхнем городе. Все как и всегда.

Я отвернулся, не желая более смотреть в ту сторону, – контраст с тем, что я видел внизу, сегодня казался особенно нехорошим.

Впрочем, мрачным мыслям придаваться было некогда – Биржевой сад закончился, и впереди показались две крупные платформы, стоящие в паре сотен метров друг от друга. На одной высился недостроенный собор Блаженного Константина, на другой располагался особняк Любомировых.

Это был легкий стеклянный дом в три этажа. Платформа, на которой он стоял, была огромной. Она вмещала не только особняк, но и оранжерею, просторный сад и даже эллинг для небольшого прогулочного дирижабля.

Запарковав локомобиль на тупиковых путях, я вышел на железные мостки и вдохнул полной грудью. После дыма Нижнего города и поездки в тесной, горячей кабине локомобиля чувствовать чистый холодный воздух было блаженством.

Я оправил одежду и посмотрелся в зеркальце. Шейный платок за время езды смялся и лег неэлегантными складками. Чертыхнувшись, я как мог принялся его поправлять.

Ариадна шагнула ко мне. Тонкие пальцы машины аккуратно отвели мою руку, а затем в несколько движений вернули складкам платка элегантность.

Я чуть улыбнулся. Моя напарница ответила тем же.

Мы подошли к высокой, щетинящейся пиками ограде, идущей по краю платформы. Возле массивных ворот стояли двое охранников в парадной форме и мой коллега Могилевский-Майский. Он был прислан сюда Парославом Симеоновичем – сыскное отделение всегда выделяло кого-то из сотрудников для охраны важных мероприятий, проходящих в Верхнем городе. Я поздоровался с коллегой, тот кивнул в ответ, но от меня не скрылось, как он поджал губы. Слухи о моем грядущем повышении уже пронеслись по сыскному отделению, и Могилевский-Майский, который сам уже очень давно старался выбить себе пост заместителя шефа, явно не был им рад. Впрочем, он был хорошим сотрудником, и мне не хотелось осуждать его за такое поведение. В конце концов, все мы были людьми, и по-человечески я его понимал.

Миновав ворота, мы вошли в празднично украшенный сад. Как я знал, Любомиров почти десять лет прослужил послом в Туманном Альбионе и сильно проникся духом этой жутковатой страны. Неудивительно, что и сад он устроил на бриттский манер.

Вдоль извилистых аллеек росли черный боярышник и кровяница. Землю покрывала мелкая алая травка, привычная каждому жителю Альбиона.

Как по мне, сад выглядел мрачно, но заполнившая его разодетая толпа уравновешивала впечатление. Здесь было все высшее общество столицы. Свет газовых фонарей играл на муслине и золоте, шелке и бриллиантах, атласе и жемчужных нитях.

– Виктор! – донеслось до меня.

В расшитом золотом мундире, с бокалом золотистого шампанского в руках, всемогущий глава Инженерной коллегии приветственно помахал нам рукой в белой перчатке.

Мы подошли. Мороков окинул Ариадну пристальным взглядом и, не найдя в ее одежде изъянов, указал на главную аллею.

– Вы вовремя, я сам только что прибыл. Пойдемте же, познакомлю вас с гостями и хозяевами сего уютного места. Итак, Виктор, посмотрите вот туда – видите почтенного старика с бокалом вина? Это Василий Фабриканович Синекуров, профессор права. Он в комиссии и пока что склоняется в пользу проекта. Его собеседник – Гектор Прогаров, шеф гвардии Промышленного совета. В комиссии тоже состоит. Он категорически против любых нововведений, если те идут от Инженерной коллегии. Увы, мы с ним не ладим.

Мороков представил нам еще несколько человек из комиссии, после чего перешел на обычных гостей.

– Поглядите туда. – Мороков кивнул на человека в белоснежном костюме. Тот был, казалось, единственным, кто позволил себе пренебречь официальным темным фраком.

Я прищурился, глядя на гостя: это был полноватый блондин лет сорока с безупречной, сияющей от бриллиантина прической. Его самодовольное холеное лицо показалось мне знакомым, но где я его видел, вспомнить никак не удавалось.

– Артур Златовратский. Близкий друг хозяйки дома, – произнес Мороков, сделав особое ударение на слове «друг». – Очень популярный писатель. Недавно, кстати, добрался до его книг. Знаете, как это ни удивительно, мне весьма понравилось.

– Златовратский? Автор приключений Амура Рафинадова?

– Да-да, собственной персоной. Читал его последнюю книгу. Весьма-весьма.

– Серафим Мирославович, побойтесь бога, его последняя книга – это «Амур Рафинадов и тайна механического пеньюара»!

– Да? – Мороков удивленно посмотрел на меня. – Значит, я читал предпоследнюю. «Амур Рафинадов – сладкий вкус правосудия». Слащаво немного, но не будем кривить душой, очень бойко написано. Самое то, чтобы отдохнуть после работы.

Я аж скрипнул зубами от досады:

– Да как он вам нравиться может, там же чушь!

– И никакая не чушь. Златовратский вполне хорошо пишет.

– В смысле? Я даже о сюжетах говорить не буду! Вас мир в его книгах что, не смущает?

– Забавный альтернативный мир. Вам не нравится?

Я всплеснул руками. Естественно, мне, как выпускнику духовно-механического училища, совершенно не нравилось все то, что расписывал в книгах Златовратский.

– Да там мир вообще не продуманный! Почему на месте Петрополиса у него Санкт-Петербург стоит? Это как? Это при каких таких условиях Петр Великий мог город не на византийский, а на прусский манер назвать? Да еще и город у него одноуровневый!

– И что? Он же там это объясняет. Там замечательный диалог был про то, что у них биологической войны не случилось, а потому не понадобилось в ее разгар высотные кварталы возводить, чтобы укрыться от Гнили.

– Ну а деревья там откуда? Небо почему голубое? Это как возможно в столице? У них что, фабрик нет? Промышленность в один миг исчезла? Вы как хотите, Серафим Мирославович, а я в такое верить отказываюсь.

– Да нет же, Виктор, все нормально, есть у них промышленность, просто очень отсталая. Мир намного более примитивный, собственно поэтому там ни роботов, ни броненосных дирижаблей построить не смогли. Да и с другой стороны, что вы цепляетесь к таким мелочам? У господина Златовратского есть куда более весомые недостатки.

– А что с ним не так? – тут же уточнил я.

– Играет много. Что в карты, что на бирже, да еще и не думает, куда деньги вкладывать. Вот, к примеру, та недавняя афера с вычислительными мощами, на которых батюшка Галактион обещал духовную валюту создавать. Златовратский туда уйму денег вложил и собственных, и в долг взятых.

– Бедняга. У нас вот тоже Могилевский-Майский все свои накопления батюшке Галактиону сдал. Да, собственно, там девятьсот пострадавших, а аферист этот как в воду канул.

– Ну вот Златовратский в их числе. Говорят, сейчас он новый роман свой в кофейнях пишет, ибо дома его кредиторы денно и нощно ожидают.

– Большая ли сумма?

– Очень большая, – весомо ответил Мороков. – При такой порядочные люди уже стреляются, но Артур Яхонтович пока держится. Но, впрочем, что все о нем?

Мороков огляделся:

– Видите ту пару, что подошла к Златовратскому?

Мороков кивнул на полноватую румяную девушку лет семнадцати и молодого человека на пару лет старше. Тот заметно прихрамывал, но выправка выдавала человека военного.

– Ледомир и Наденька. Наденька – это дочь хозяев особняка. Что о ней можно сказать? – Серафим Мирославович чуть задумался. – Занимается благотворительностью. Это ее большой плюс. Учится Наденька в Императорской академии художеств. Еще она ставит любительские пьесы. Вот это ее огромный минус, ибо все они настолько же нравоучительны, насколько и скучны. Я, к моему сожалению, однажды был вынужден присутствовать на ее постановке. Было ужасно. Я специально с записной книжкой сидел, и знаете что? По моим подсчетам, слово «справедливость» со сцены было произнесено тридцать два раза, а «неравенство» – двадцать восемь. – Мороков улыбнулся. – В общем, как вы поняли, Наденька – идеалистка, и это ее сильно портит, впрочем, кто из нас в юные годы им не являлся? Страшно сказать, даже я таким был.

Мороков ослепительно улыбнулся, а затем указал на кавалера девушки:

– Ну а это Ледомир Углемирович Штерн. Офицер-сигнальщик, вытянувший счастливый билет. По весне катер Любомировых столкнулся с баржей, и Штерн вытащил Наденьку из вод Мертвого залива. Там ведь ему ногу местная живность и погрызла. Собственно, именно в этом темном омуте и запылали их чувства. Это если выражаться языком книг Златовратского. На самом деле неприятность, конечно.

– Почему же?

– Дело в том, что Штерн служил сигнальщиком лишь до начала этого года, а затем подал рапорт об отставке. Рапорт был якобы по собственному желанию, но ходят слухи, что он связался с анархистами и агитировал экипаж. У Штерна есть влиятельные родственники в военном ведомстве, поэтому скандал замяли, однако осадочек остался.

Мы пошли дальше, минуя празднично наряженную публику.

– Почти пришли, – произнес Мороков и вдруг остановился. – Кстати, видите, кто там в аллее? Высокий господин? Это посол Туманного Альбиона, мистер Уайеттт. С тремя «т» на конце. Не забудьте, это будет очень неучтиво, если вы в разговоре их проглотите. Тройной буквой Королева награждает лишь наиболее приближенных к себе людей, равно как и своим поцелуем.

Посол повернулся в нашу сторону, и Мороков кивнул на кислотный ожог, занимающий всю левую щеку мистера Уайеттта.

Я покачал головой. Господин Уайеттт был хорошо знаком сыскному отделению. Он был одержим коллекционированием драгоценных камней и, пользуясь дипломатическим иммунитетом, часто нарушал закон ради пополнения своей коллекции.

Я еще раз взглянул на посла. Самодовольный, лощеный, он по альбионской моде носил на руках множество фарфоровых перстней, украшенных крупными сверкающими изумрудами.

Мы уже собрались идти дальше, но в этот момент Ариадна замерла, всматриваясь в спину старика, стоящего подле посла. Мне тоже эта фигура отчего-то показалась знакомой. Лысая голова, экзоскелет под ловко скроенным фраком, резкие жесты. Я попытался вспомнить, где его видел.

В этот самый момент старик полуобернулся.

– Черти сибирские, да это Клекотов! – выпалил я.

Мороков выдохнул:

– Проклятие, Лаврушка не предупреждал, что барон тут будет. Плохо, может выйти небольшой скандал. И что мы делать станем, если он начнет болтать про то, как Ариадна по прошлой осени ему четырех слуг выпотрошила? – Мороков прищурился, раздумывая. – А он точно болтать будет, учитывая, что вы, Виктор, его сына убили самым презверским образом.

Я поперхнулся:

– Это неправда!

– В смысле неправда? – Мороков поднял бровь. – Картечью из двух стволов, да прямо в живот – это разве не зверски? Мне потом Парослав Симеонович говорил, что куски нутра Орфея Прохоровича в совке пришлось выносить следом за трупом.

Я даже опешил:

– Но это была самооборона! Орфей Клекотов был маньяком. И когда я стрелял, он пытался меня убить!

– Он не пытался вас убить. Только оглушить, чтобы дальше мучить вас, как остальных своих жертв, – вклинилась в разговор Ариадна. – Виктор, это же совсем разные вещи! Как можно путать?

Я всплеснул руками:

– А ты вообще не вмешивалась, когда мы с Орфеем боролись!

– Так вы сами мне приказали ничего не делать. Забыли? Как вам повезло, Виктор, что рядом есть я, машина с идеальной памятью, которая всегда вам все напомнит. – Ариадна отпустила мне самую очаровательную из своих улыбок.

Мороков прервал нас:

– Пойдемте лучше к хозяевам. Я попрошу их последить, чтобы вы с бароном как можно меньше пересекались. Это же надо, как совпало. Нехорошо. Старик до сих пор в страшной обиде. Все же Орфей единственным сыном его был. – Мороков вдруг слегка улыбнулся. – Кстати, знаете, какие ходят слухи презабавные, Виктор? Говорят, что у Клекотова-старшего в столе стопка ваших фотопортретов лежит и каждый вечер он им глаза ножичком выцарапывает. Впрочем, это хорошо. Пусть лучше пластины обскуры трогает, чем вас.

К этому моменту мы наконец дошли до крыльца, где стояли в окружении группы высоких сановников хозяева дома. Господин Лавр Птолемеевич Любомиров оказался высоким мужчиной лет пятидесяти с умным, располагающим лицом. Его супруга Иокаста Олеговна была моложе мужа, стройна и просто обворожительна.

Хозяйка дома заметила Серафима Мирославовича первой. В ее глазах сверкнула неподдельная радость. Вскинув руки, украшенные множеством платиновых браслетов, женщина спешно сбежала по ступеням.

– Фимочка, ангел мой! – воскликнула она и тепло обняла графа.

– Ба, Серафим, старый ты чертяка! – Лавр Птолемеевич раскинул руки.

Последовали новые объятия и дружеские лобзания, после чего Мороков не замедлил представить нас с Ариадной.

Следующие несколько часов мы с Ариадной занимались тем, ради чего и были приглашены, – общались с гостями. Я рассказывал о наших с напарницей расследованиях. Ариадна также беседовала со всеми любопытными, ведя себя при этом максимально корректно и даже, не побоюсь этого слова, дружелюбно. В общем, все шло хорошо.

Лишь время от времени я отвлекался от бесед и бросал взгляды в глубину сада. Клекотов-старший неотрывно наблюдал за мной. Барон смотрел на меня с дикой, звериной ненавистью. Рядом с ним стоял крепкий мужчина во фраке, судя по всему, его охранник.

Впрочем, они не пытались подойти и устроить сцену. Супруга Клекотова тоже присутствовала на приеме. Совсем юная, запуганная, она прятала глаза и старалась находиться неподалеку от мужа. Толстый слой белил лишь частично скрывал синяки на ее коже. Я видел, как она вздрагивала и в страхе косилась на Клекотова, когда с ней пытался заговорить кто-то из мужчин-гостей. Увы, я ничего не мог с этим сделать. Мне оставалось лишь мысленно сжимать кулаки.

В десятом часу подали ужин, и всех позвали в особняк. К моему безмерному облегчению, Клекотов не пожелал делить со мной пищу и остался в саду.

Расправившись с вкуснейшим супом из смертекатицы, я налег на обжаренных до золотистой корочки ложных рябчиков и ребрышки по-альбионски с медовым соусом. Закончилось все креманками с белоснежным пломбиром, покрытым вязкой черной массой пепляничного варенья. В общем, ужин удался на славу.

После него Лавр Птолемеевич пригласил гостей на второй этаж – осмотреть его коллекции.

Первый из залов был заполнен отменными антиками, затем началась картинная галерея, где я насладился большим собранием малых голландцев.

Однако главные сокровища ждали нас в минералогическом кабинете. Охранялся он тяжелой машиной, прохаживающейся возле дверей. Это было покрытое стальной броней чудовище, размером с письменный стол и больше всего напоминающее помесь бульдога и крокодила. Его туша стояла на четырех низеньких ногах, оснащенных когтями размером с хороший кинжал. Распахнутая же пасть машины больше всего походила на мясорубку: позади титановых клыков виднелись спирали заточенных до бритвенной остроты лезвий. Металл зловеще блестел, а темная смазка напоминала запекшуюся кровь.

– А, это Фаршик. Нам его Симочка подарил. Он у нас теперь кабинет охраняет, – тут же пояснила Иокаста Олеговна и нежно погладила броню робота.

– Машина модели С.О.Б.А.К.А. Самодвижущийся оборонительно-боевой алгоритмический караульный автоматон, – важно произнес Серафим Мирославович. – Давняя наша разработка. Давняя, но чрезвычайно эффективная.

– А почему Фаршик? – только и спросил я.

Хозяйка дома пожала плечами:

– Да потому что если кто-то зайдет в кабинет без нашего разрешения, то обратно он выйдет только через технологический лючок Фаршика.

Кто-то попятился.

Иокаста Олеговна спешно успокоила гостей:

– Не беспокойтесь, Фаршенька никого не тронет! Видите, глазки у него зеленым светом горят? Я его на время приема в мирный режим переключила. Он полностью безопасен, разве что облаять может. Да, Фаршенька? – Женщина погладила механизм по лобастой башке. С.О.Б.А.К.А. в ответ радостно забулькала котлом и лязгнула чудовищными челюстями в подтверждение.

На этом этапе ощутимая часть гостей уже ретировалась прочь, лишь самые смелые последовали за хозяевами в минералогический кабинет.

Коллекция была весьма обширна. В витринах из толстого закаленного стекла лежали уральские изумруды и золотые самородки. Рядом были расположены легкие металлы: отливали небесной синевой невесомые слитки бореалия, искрились похожие на перья кристаллы серафимия, сияло разлитое по пробиркам белое железо, светился христарадий и яростно полыхала крупица очищенного ангелита, заключенная в куб из толстенного свинцового стекла.

Еще большее чудо ждало нас в конце зала. Там находилась изящная витрина, возвышающаяся до самого потолка. Внутри ее, на небесно-синем постаменте из лазурита, лежал настоящий уральский жароцвет размером чуть ли не с перепелиное яйцо.

Камень горел ровно, ослепительно. Воздух вокруг него дрожал от жара. Цвет камня менялся от слепяще-белого в самой глубине до насыщенно-золотого ближе к краям. Больше всего жароцвет напоминал кусочек солнца, каким-то чудом оказавшийся на земле.

Непроизвольно я шагнул ближе. Камень завораживал, притягивал своим неземным сиянием, и я понял, что не могу отвести взгляд. Сам того не замечая, я потянулся к витрине, намереваясь прикоснуться к стеклу, и именно в этот момент за спиной раздался голос хозяина особняка:

– Поразительная вещь, не правда ли?

Я вздрогнул. Наваждение исчезло. В стекле витрины я увидел отражение своего лица: бледного, напряженного, с расширенными от восхищения глазами.

– Невероятная, – хрипло произнес я и, помотав головой, отошел на шаг назад.

– Он называется «Неугасимое солнце». Донельзя подходящее название, верно? – Любомиров улыбнулся, очевидно, довольный тем, какое впечатление произвел на меня камень. – Сто два карата с четвертью. Температура триста два градуса. Один из самых горячих уральских камней, между прочим.

Он кивнул на прорези вентиляционных отверстий вверху и внизу витрины, обеспечивающие циркуляцию воздуха.

– Найден в правление Екатерины Второй, на Ишкульских рудниках. Скорее всего, до падения кометы это был желтый топаз, хотя утверждать ничего нельзя, сами понимаете. Камень не просто редчайший, он легендарный. После смерти Екатерины драгоценность перешла к ее сыну. Эти камни набирают свой жар с годами. При Павле Первом «Неугасимое солнце» еще можно было держать в руках, и государь повелел украсить им свою шпагу. Ту самую шпагу, с помощью которой, как известно, он и отбился от заговорщиков в Михайловском замке.

Признаться, я все еще находился под впечатлением от камня, однако от услышанного был вынужден скрестить руки.

– Ну, про шпагу – это наверняка байка. Я полагаю, Павел держал в спальне револьвер.

– И никакой не револьвер, у него была шпага, – заспорил хозяин дома.

– Очевидцы в мемуарах пишут о двух выстрелах, – мгновенно парировал я.

– Да мало ли кто там стрелял. – Любомиров насупился.

– Поверьте, если б стреляли заговорщики, шпага бы государю не помогла.

– Постойте-постойте, зачем вы спорите, друзья мои, вы же оба неправы! – прямо у меня над ухом раздался неприятный, слащавый тенорок Артура Златовратского. – Боже упаси! Никакой шпаги и уж тем более никакого револьвера там и в помине не было, – протянул он, смакуя каждое слово и делая театральную паузу, дабы оценить эффект. – Неужели вы не удосужились прочесть мою, не побоюсь этого сказать, великую историческую повесть «Павел Первый стреляет первым»?

– Нет. Я вообще впервые о ней слышу, – холодно отозвался я.

Артур Златовратский изобразил на своем лоснящемся лице трагическое недоумение такой силы, точно я признался, что не умею читать.

– Как же можно, Виктор Порфирьевич? Это же фундаментальный труд, перевернувший все представления историков! Я потратил уйму времени на скрупулезнейшее изучение архивов, я буквально жил в холодных стенах Михайловского замка! Я воссоздал ту жуткую ночь с точностью до секунды, до скрипа половицы, до тени от канделябра! И вы не читали? Как?

– Да тут никто его не читал, – отрезал я. – Гарантирую.

В зале повисла тишина. Артур Златовратский оглядел молчащих гостей, вздохнул и вдруг вновь самодовольно улыбнулся с видом человека, милостиво решившего просветить невежд.

– Ладно, не печальтесь! Вам крупно повезло, ибо сейчас, сию минуту, вы наконец-то услышите правду о тех легендарных событиях. Приготовьтесь узнать, как все произошло на самом деле!

Он взял еще одну паузу, откровенно наслаждаясь вниманием собравшихся, и, оправив свою лоснящуюся от бриллиантина прическу, принялся вещать:

– Итак, страшная мартовская ночь одна тысяча восемьсот первого года. Толпа разгорячивших себя вином придворных входит в Михайловский замок. В их руках горят факелы. По стенам пляшут тени заговорщиков – длинные и предательские. Впереди граф Пален – человек с сердцем, полным льда и коварства. Рядом с ним идет Николай Зубов, пропахший дорогим табаком так же сильно, как и дешевыми интригами. Подле него Яков Скарятин – масон, землевладелец и просто злодей.

Они идут не таясь. Верные императору солдаты выведены из замка. Все караулы сняты. Тени пляшут свой дьявольский танец. Заговорщики подходят к государевой спальне. Сыплется снег за окном, и сыплется град ударов в дверь. Трещит дерево, и трещат факелы. Минута – и государь уже в руках заговорщиков. Они требуют, чтобы Павел подписал отречение. Император, конечно же, отказывается, и тогда его решают убить. Однако в самый последний, распоследнейший, препоследнейший момент, когда кажется, что шансов уже нет, государь резко прыгает к своему туалетному столику. Миг – и он уже подхватывает табакерку!

– Какую еще табакерку? – не выдержал я.

– Стреляющую табакерку! – победно воскликнул Златовратский. – Бах! Николай Зубов падает навзничь!

– Помилуйте! – Я попытался прервать поток этого бреда. – Государь табак ненавидел, он его никогда не нюхал.

– Ну да, а как ему табак нюхать, когда у него табакерка свинцовой картечью забита? Вы описания очевидцев читали? Там у Зубова после выстрела половина головы в коридор вылетела.

Я решил не сдаваться:

– А второй выстрел тогда откуда? Якова Скарятина в живот кто ранил?

– Эх, не дружите вы с логикой, друг мой, совсем не дружите. – Златовратский самодовольно заулыбался, наслаждаясь моим раздражением. – Тут же очевидно: табакерка у государя была двухзарядная. Из нее он и ранил Скарятина в шею, после чего несостоявшиеся убийцы принялись спасаться бегством. Ну а государь, находясь в помрачении рассудка, задушил раненого заговорщика его же офицерским шарфом.

– Павел Первый просто пытался оказать помощь и неумело перетянул рану, – зло ответил я. – Что вы напраслину городите?

Посол Уайеттт, до этого молча наблюдавший за нашей перепалкой, с невозмутимым видом произнес:

– Он убил его в результате помрачения, Златовратский прав. Павел и не такое выкидывал. Сами помните двенадцатый год, когда он по случаю визита Наполеона в Москву такой фейерверк устроил, что полгорода сгорело.

– Стреляющая табакерка. Забавно. – Серафим Мороков тонко улыбнулся. – Надо будет подарить такую Екатерине Павловне. Она подобные вещицы любит. А знаете, интересно, как бы повернулась история нашего государства, если бы у императора Константина оказалась подобная вещица?

Мороков лукаво посмотрел на Гектора Прогарова. Шеф гвардии Промышленного совета ответил холодной улыбкой:

– Это бы ему не помогло. Мы первым делом скрутили ему именно руки. Нас предупредили, что у императора могло быть при себе оружие.

Любомиров занервничал. Тема ареста и отстранения от власти дяди нынешней императрицы была весьма скользкой. Хозяйка дома разделила беспокойство мужа и тут же помогла направить разговор в более безопасное русло.

– Милый, лучше расскажи, как камень оказался в нашей коллекции, – улыбнулась она.

– Действительно, как же так вышло, что у вас есть императорская драгоценность? – с любопытством спросил Прогаров.

Любомиров выдохнул и принялся рассказывать:

– Двадцать пятый год всему причиной. Декабристы пришли к власти, начались войны, беспорядки. Пестель продавал в Европу очень много всего: картины, статуи, золото и, конечно же, камни. Жароцвет извлекли из навершия шпаги и пустили с молотка. Вскоре он оказался в Мадриде. К счастью, после реставрации монархии его выкупил мой дед.

– Варвары. – Иокаста Олеговна пожала тонкими плечами. – Когда я смотрю на этот камень, постоянно думаю, что продать его было просто преступлением. Это же достояние страны! И ведь декабристы, когда пришли к власти, продали не только его. Сколько императорских драгоценностей покинуло страну, сколько диадем и венцов тончайшей работы! Настоящее культурное преступление. Не только против государства, но и против народа.

Сейчас, видя красоту жароцвета передо мной, я почти кивнул, но в последний момент все же нашел в себе силы воздержаться:

– Не знаю. Все же это камень. А в ту пору казна опустела и голод был по всей стране. Жароцвет, конечно, прекрасен, я не спорю. Но вот только если полученные деньги спасли от смерти хоть одного человека, наверное, продажа того стоила?

Любомиров строго посмотрел на меня:

– Виктор, люди умирают от голода – это и страшно, и грустно. Так быть не должно. Но людей много, и всех не спасешь, а такой камень у нас один, замену ему не найти. И да, здесь все свои, и все здесь друзья, но будьте осторожнее, в ваших речах звучат какие-то коммунарские нотки. Для сотрудника сыска это недопустимо.

Я скрыл возмущение, хотя и не удержался от ответа:

– Знаете, это странное обвинение. Во многих газетах коммунаром называют вас. Например, за ваши идеи о сокращении рабочего дня.

Любомиров позволил себе улыбку:

– Мои недоброжелатели любят так меня называть. Но поверьте, драгоценности и рабочие часы – это разные вещи. Люди не должны трудиться по четырнадцать часов – это мешает фабрикам работать в две смены. Ночные простои – бич нашей экономики. Поэтому до двенадцати часов смены мы обязательно сократим.

– А дальше? – уточнил я.

– Что дальше? – не понял меня Любомиров.

– До одиннадцати часов сократить, ну или… – Я хотел сказать «до девяти, как в Декабрии», но вовремя увидел взгляд Морокова, призывающий свернуть тему.

– До одиннадцати? Вы не думаете о людях. В стране сложная обстановка. Рабочим нужны деньги, а вы хотите отнять у них еще целый час заработка. Это, Виктор, очень некрасиво по отношению к бедным. Верно?

Лавр Птолемеевич позволил себе улыбку, и я счел за лучшее закончить беседу. Что ж, о том, что представляет из себя наиболее склонный к реформам член Промышленного совета, я впечатление составил.

К одиннадцати мы вновь вышли в сад. Играла музыка, шли беседы. Пока с нами разговаривало несколько членов комиссии, Серафим Мирославович обменялся коротким взглядом с послом Альбиона и отошел с ним в тень. Любомиров меж тем взял вина и завел спор о политике с парочкой фабрикантов.

Штерн стал развлекать гостей рассказами о том, как он служил сигнальщиком на легком крейсере «Память Рюрика» и ходил в походы по Дикому океану. Окруженный поклонницами Златовратский принялся яростно клеймить некоего автора из Декабрии, написавшего по мотивам Амура Рафинадова целую серию книг, повествующих о расследованиях декабриста Сахаридзе – гениального сыщика и любимца всех уральских рабочих.

В общем, всем было о чем поговорить. Лишь Могилевский-Майский цедил шампанское в одиночестве. Прищурившись, он смотрел на веселящуюся публику. Минор коллеги был мне понятен – в отличие от Златовратского, сыщик еще не отошел от потери сбережений, которые перешли в руки хитроумного батюшки Галактиона.

Клекотова я не видел, и это меня радовало.

В полночь наступил черед фейерверка. Последние гости покинули дом, и все собрались в саду. В особняке и на аллеях – всюду погасили свет. Торжественно ударили барабаны, а затем их бой стих, и в небо с шипением взлетела первая ракета. Взвившись огненным змеем, оставляя яркий золотой шлейф, она поднялась высоко-высоко над особняком и рассыпалась каскадом сверкающих искр.

Новый залп и новый шар огня над усадьбой. А затем еще, еще и еще. Звезды исчезли за горящими в небе огнями.

Новые и новые залпы. Небо утонуло в салютах.

Еще один фейерверк – самый невероятный из тех, что мне доводилось видеть. Над парком разорвался огромный заряд, выпустивший во все стороны множество ослепительных белохвостых ракет. Прошла всего секунда – и в небе над нами завис сотканный из света имперский шестиглавый орел.

Вздох восхищения пронесся по толпе.

Салют длился добрых полчаса, и завершил его настоящий огненный дождь: десятки ракет одновременно взмыли в небо, рассыпавшись золотым водопадом из тысячи и тысячи искр. Затем сад погрузился во тьму.

Фейерверк отгремел, и лишь синеватый дым продолжал клубиться между деревьями. Я вдохнул полной грудью и безмятежно улыбнулся. Запах пороха вдали от перестрелок и крови был очень приятным.

Толпа вокруг оживала. Донельзя довольный Любомиров начал громко рассказывать гостям про то, во сколько тысяч рублей обошлась ему выписанная из Италии пиротехника. Златовратский пил шампанское, с сытой улыбочкой поглядывая на подозрительно покрасневшую Иокасту Олеговну, спешно оправляющую невидимые складки на платье. Мороков что-то весело обсуждал с послом Альбиона. Дочь хозяев особняка с восхищением смотрела на Штерна, тот вновь рассказывал о своих геройствах на императорском флоте. Только моя напарница выглядела грустной. Она отошла к огораживающему сад высокому парапету.

– Что случилось? – спросил я.

Она почти по-человечески вздохнула и промолчала.

– Так все же? – повторил я.

– Мне понравился фейерверк, – произнесла Ариадна. Ее голос звучал ровно, но в механической интонации мне послышалась какая-то печаль.

Я оторвался от бокала шампанским и приподнял бровь:

– И что? Это же хорошо.

– Это не хорошо. Это красиво, бессмысленно и дорого. Такому сочетанию вещей пристало нравиться только вам, людям. А нам, машинам, нет. Вы плохо на меня влияете, Виктор.

Я уже собрался было ответить, но в этот момент из особняка раздался резкий грохот, словно кто-то опрокинул целый арсенал рыцарских доспехов. Прошло несколько секунд, и к жуткому металлическому лязгу добавился оглушительный звук ревуна.

Двери особняка слетели с петель, на крыльцо выскочил Фаршик. Вращая полыхающими глазами, клацая челюстями в такт встроенной в его чрево сирене, полутонный автоматон ринулся в толпу, туда, где стоял Любомиров.

Ариадна среагировала быстрее меня. Она выпустила лезвия и, не обращая внимания на их почти полную бесполезность, бросилась на защиту гостей. Я метнулся следом, ища глазами хоть какое-то оружие, пригодное против бронированного зверя.

К счастью, боя не последовало. В нескольких метрах от Лавра Птолемеевича Фаршик принялся тормозить. Буквально распахав когтями выложенную плиткой дорожку, автоматон замер перед хозяином. Ревун машины ненадолго затих, а затем Фаршик издал несколько гудков: три раза он просигналил коротко и два раза длинно.

Над садом повисла тишина. Напуганные гости переглянулись. Иокаста Олеговна поняла все первой.

– Три коротких и два длинных! – воскликнула смертельно побледневшая аристократка. – Фаршик сигнализирует, что в особняке убийство! Боже мой!

В толпе началась паника, которую, однако, разделили не все.

– Постой, любимая, убийство – это ведь два коротких и три длинных, разве нет? – вмешался Любомиров. – А этот сигнал означает, что особняк горит.

Паника в саду усилилась еще больше.

– Нет, пожар – это три коротких и три длинных, – холодно перебил Серафим Мороков. – А данный сигнал означает лишь одно – я прошу прощения за эту новость, но ваш особняк только что был ограблен.

По толпе прокатился вздох. Терять время было нельзя. Пока гости пребывали в оцепенении, мы с Ариадной уже начали действовать.

Быстро высмотрев в толпе побледневшего Могилевского-Майского, я сразу же отдал распоряжения:

– К воротам! Никого не выпускать! – Я произнес это и бросился вслед за Ариадной. Вбежав в дом, я приказал слугам никого не впускать внутрь, после чего спешно поднялся на второй этаж. Двери минералогического кабинета были распахнуты настежь. Внутри царила темнота. Витрина, в которой раньше сияло «Неугасимое солнце», была пуста.

Не теряя времени, мы принялись за осмотр места преступления. Как мне показалось, уральский жароцвет был единственным, что взял вор, – все остальные витрины были целы. Велев подоспевшему за нами хозяину тщательно проверить коллекцию на предмет пропаж, мы осмотрели стеклянный шкаф, где находилось «Неугасимое солнце».

Изящный лазуритовый постамент еще хранил в себе жар раскаленного камня. Дверца витрины, сделанная из толстого броневого стекла, была открыта настежь. Ее замок вскрыли: на полу валялось несколько сломанных отмычек и нож, которым орудовал взломщик.

Они дали нам первую информацию о преступнике: отмычки были грубые, сделанные из плохо закаленного металла и явно не могли принадлежать профессиональному вору; нож тоже был непримечательный, короткий, острый, с дешевой деревянной рукояткой – такой можно было купить в любой городской лавке.

Раздались шаги. К нам подошел Могилевский-Майский. Я вопросительно посмотрел на коллегу.

– Ворота заперты, охрана приставлена. Ни прямо перед фейерверком, ни во время его никто платформу не покидал, – пояснил сыщик.

– Охрана была на воротах постоянно?

– Да, два лакея стояли, неотлучно, – мгновенно ответил Могилевский-Майский.

– Бриллиантово! Значит, камень все еще в особняке! – раздался за нашими спинами донельзя довольный слащавый тенорок, который я уже успел возненавидеть всеми фибрами души.

Обернувшись, я увидел Артура Златовратского, стоявшего в дверном проеме точно в раме парадного портрета.

Он поймал мой взгляд и, снисходительно кивнув, кончиком пальца отодвинул стоявшего на пути Могилевского-Майского. Затем Златовратский приблизился к витрине. Раздался щелчок. В его холеных руках раскрылся изящный, блестящий позолотой лорнет. Поднеся его к глазам, Артур Яхонтович склонился над табличкой у постамента:

– Итак, какие факты мы имеем? Тут написано, что камень вытянутый, яйцеобразный. Длиною почти в два с половиной сантиметра и шириной один сантиметр и восемь десятых.

– Вы как здесь очутились? – наконец опомнился я.

Златовратский обернулся и с некоторым удивлением посмотрел на меня через увеличительные стекла лорнета.

– Что ж, господин Остроумов, а я вижу, слухи о ваших дедуктивных способностях сильно преувеличены. Неужели вы не догадались? – Он сделал многозначительную паузу. – Я по лестнице поднялся. По той самой, в холле. Вы же ее видели, мраморные ступени, резные перила. Ну же, вспоминайте.

Я почувствовал, что закипаю.

– Вас кто сюда пустил? – Мой голос невольно перешел в шипение.

– В смысле – кто? – Златовратский удивился, широко раскрыв глаза. – Иокаста Олеговна, конечно же. Зная мой, не побоюсь этого слова, бесценный опыт в детективах, она сочла необходимым поручить мне лично возглавить это дело. Итак, камень небольшой, меньше перепелиного яйца, вещица неприметная, если, конечно, не считать ее трехсотградусной температуры.

– Вон отсюда! – рявкнул я.

– Следовательно, камень предварительно охладили… – спокойно продолжил Златовратский. – Точно так же, как это сделала революционерка Сладкосельская в моем романе «Амур Рафинадов и революционерка Сладкосельская». Итак, грабитель поместил жароцвет в воду или же спрятал во льду. Хотя нет. На ужин подавался пломбир. Вот оно! Какое изящное и тонкое решение! Какой гений мог это придумать?

– Да что вы несете? – Я уже не выдержал. – Нельзя жароцвет охладить! Он от такого взрывается! Физику учите, прежде чем романы писать! Черти сибирские, да покиньте уже место преступления!

Вместе с Могилевским-Майским мы силой выставили из зала отчаянно протестующего Златовратского, после чего заперли дверь.

В минералогическом кабинете повисла тишина.

Я выдохнул, пытаясь вернуть себе обычное спокойствие.

– А может, все-таки можно как-то охладить камень? Ну, по чуть-чуть? – наконец спросил Могилевский-Майский.

– Нет.

– Точно?

Я завел глаза:

– Точно! Послушайте, у меня на пятом курсе духовно-механического училища отдельный предмет был: «Сопротивление чудородных материалов». Я прекрасно знаю, что можно, а что нельзя. Силовое охлаждение – это либо взрыв, либо необратимое помутнение камня. Так что нет. Я думаю, вор поместил камень в некий футляр. Грабитель, скорее всего, понимает, что мы продержим гостей в особняке достаточно долго, а значит, футляр должен быть надежным. Полагаю, внутри будет войлок и асбест. Если футляр не спрятан, а находится при грабителе, чтобы выдержать жар несколько часов, эта конструкция должна быть минимум с большую шкатулку. Надо осмотреть гостей.

– Сочувствую вам, Виктор, – внезапно произнесла Ариадна. Я с удивлением увидел на ее лице досаду.

– Что? Почему?

– Размер футляра. Даже в теории я не могу допустить такого развития событий, чтобы вор смог его проглотить.

– Что? А при чем здесь это?

Ариадна посмотрела на меня мягко и снисходительно.

– Ах, Виктор, а ведь Златовратский прав, у вас и правда есть проблемы с дедукцией. Ну сами подумайте, разве это не очевидно? Дело сына Клекотова называлось «Человек в футляре», а это дело могло бы называться «Футляр в человеке». Это же было бы так гармонично! И там Клекотов, и тут Клекотов. И там футляр, и тут футляр. Но, увы, вор все испортил, украв именно жароцвет.

Я скрипнул зубами:

– Ариадна, тебе надо меньше болтать с Парославом Симеоновичем! И вообще, не отвлекайся от дела.

Моя напарница холодно взглянула на меня и чуть приподняла бровь:

– Виктор, я совершенная машина за сто сорок четыре тысячи золотых царских рублей. Неужели вы думаете, что я не могу одновременно обрабатывать сразу несколько информационных потоков? И да, вор вполне может спрятать камень где-то в доме, а не держать при себе. Требуется все обыскать.

Впрочем, перед обысками мы предпочли осмотреть Фаршика, дабы понять, как у вора получилось незаметно его миновать.

Бронированный автоматон беспокойно побулькивал у двери. Компанию ему составляли Мороков, Иокаста Олеговна и Златовратский. Женщина держалась за сердце. Серафим Мирославович мягко успокаивал ее, обещая, что дело скоро решится.

– Ну, Виктор, что там? – нетерпеливо спросил Мороков, когда я внимательно осмотрел караульную машину.

– Автоматон оглушили выстрелом из шокового разрядника, – постановил я.

– Какой еще разрядник? Не говорите ерунды, против него грозовое ружье понадобится, не меньше.

– Видите опалину на затылке? Оружие приставили вплотную. Этого достаточно для выведения из строя даже такой машины.

– Ладно, тут спорить не могу. – Мороков был вынужден кивнуть. – Но послушайте, как это возможно? Это же охранный автоматон. К нему нельзя так просто подойти. Да, он не в боевом режиме, но включить сирену в случае подозрительных действий это ему не помешает.

– Значит, к нему подкрались незаметно.

– Исключено. – Мороков резанул воздух ладонью в белоснежной перчатке. – Машины линейки С.О.Б.А.К.А. обладают превосходными звукоуловителями. Они сердцебиение человека регистрируют за десять шагов. К нему не подкрадешься.

– Ох. – Иокаста Олеговна вдруг потупилась. – Зря, выходит, мы Фаршику слух отключили.

– Что? – Мороков мгновенно повернулся к хозяйке дома. – Зачем?

– Ну так фейерверк же. С.О.Б.А.К.А. всегда бесится, как его слышит. Вот чтоб гостей не пугать, мы каждый раз на приемах слух Фаршеньке и отключаем. Нет, ну что вы на меня так смотрите, к нам же только приличные люди приходят. Мы же не знали, что так дело повернуться может.

Серафим Мирославович застонал. Я ограничился вздохом.

Оставив хозяев, мы занялись опросом слуг. В момент фейерверка их в особняке было с десяток. Впрочем, все лакеи были на первом этаже, дежурили в комнатах и около всех лестниц, дабы случайный гость во время фейерверка не поднимался на хозяйский этаж.

Выслушав слуг, мы с напарницей вернулись к минералогическому кабинету, и я осмотрел балкон, выходящий во внутренний двор. Двери были открыты. На стенах находились садовые решетки, увитые виноградными лозами.

И подняться, и спуститься не составило бы сильной проблемы. Вскоре мы обнаружили несколько сломанных ветвей.

– Ну что ж, осмотрим двор? – Ариадна спросила это таким тоном, что вроде бы это и был вопрос, а вроде бы и было ясно, что сделать нужно именно так и не иначе.

Едва я кивнул, как она легко спрыгнула с балкона и, ловко приземлившись, зашагала по брусчатке.

Я обернулся к стоявшему рядом Могилевскому-Майскому:

– Я сейчас спущусь к Ариадне. А вы, пожалуйста, телефонируйте в сыскное отделение. Вызовите восемь, нет, лучше двенадцать агентов с ночной смены. Пока они едут, вам потребуется деликатно оглядеть присутствующих на предмет личных вещей, в которых может быть утаен жароцвет. Кроме того, надо посмотреть, нет ли у кого проблем с костюмом. Вор лез по стене, увитой виноградом. На его одежде могут быть пятна от зелени или, возможно, разрывы ткани, если он за что-то зацепился. Обратите внимание на руки. Ломались отмычки, вор мог поцарапаться, да и камень мог его обжечь. Пока начните сами, а когда приедут агенты, пусть помогут вам в осмотре. И конечно, нужно опросить гостей, может, кто что видел. Если это ничего не даст, начнем обыск территории.

Могилевский-Майский в ответ удостоил меня полным холода взглядом:

– Виктор Порфирьевич, простите, а почему вы отдаете мне приказы? Мы на одинаковой должности. Мы оба сыщики. Не забывайте об этом.

Я даже немного опешил, однако рассудил, что времени для ссор сейчас точно нет.

– Ну вот раз мы оба сыщики, то давайте искать камень, не будем терять времени. – Я примирительно улыбнулся.

– Я служу дольше вас. На три года. – Могилевский-Майский, казалось, даже не заметил моей улыбки.

– Именно поэтому я вверяю вам всю команду агентов, это же очевидно. – Я вновь изобразил улыбку, несмотря на раздражение.

– Виктор Порфирьевич, так дело не пойдет. – Могилевский-Майский даже не шелохнулся. – Парослав Симеонович поставил меня охранять безопасность на этом приеме.

Это было уже последней каплей. Я не выдержал.

– Да? И как у вас успехи с охраной в таком случае? – мгновенно осведомился я. – Ну же, что вы молчите? Все в порядке с охраной? Никаких инцидентов? Ничего не произошло за время вашей работы? Я не слышу ответа, ваше благородие. – Последнее я уже произнес чисто для того, чтобы обозначить Могилевскому-Майскому, что хоть мы оба и находимся на одинаковой должности, но имеем разницу в чинах по табелю о рангах. Я стоял на ступень выше и имел обращение «высокоблагородие».

Ноздри Могилевского-Майского раздулись, краска прилила к лицу, он замер, но затем все же раздраженно кивнул и ушел выполнять мои распоряжения.

Я задержался в особняке еще на минуту и, раздобыв мощный ацетиленовый фонарик, отправился во двор помогать Ариадне с поиском улик.

Вскоре обнаружился первый свидетель, и приведен он был отнюдь не прибывшими в особняк агентами, что взялись за опросы гостей.

Мы с Ариадной осматривали задний двор, когда к нам подошла Иокаста Олеговна. Она вела за собой невысокую хрупкую девушку. В ней я сразу узнал супругу барона Клекотова.

Ей было не больше двадцати, худая, запуганная, она неуверенно шла за Иокастой Олеговной.

– Виктор Порфирьевич, – тихо произнесла хозяйка дома. – Я поговорила с гостями и, кажется, нашла свидетельницу.

Она мягко подтолкнула девушку. Та замялась и опустила глаза. Ее покрытое белилами лицо стало еще бледнее.

– Говорите же, Иола, умоляю вас. – Хозяйка особняка одобряюще ей улыбнулась.

– Я мало что видела, – очень тихо произнесла супруга Клекотова. – Мы с Прохором Кирилловичем были на заднем дворе.

– Во время фейерверка? Что вы там делали? – сразу же уточнил я.

Иола сжалась и не ответила.

Я тоже промолчал. В глаза бросились следы травы на ее платье и наливающийся на щеке свежий синяк.

Девушка перехватила мой взгляд и отвернулась.

– Я… я заговорила с гостем. Прохору Кирилловичу это не понравилось. Он приказал мне пойти с ним.

Меня передернуло от услышанного.

– Так. Стоп. Если вам нужно, мы сейчас же обеспечим вам защиту…

В глазах супруги барона появился дикий, почти животный ужас.

– Нет-нет, у меня все хорошо, у меня все отлично. Я сама виновата! Пожалуйста, не говорите мужу!

Она спешно отступила, и нам с Иокастой Олеговной стоило огромных трудов ее успокоить. Затем я все же был вынужден продолжить разговор о камне.

– Хорошо. Я ничего не скажу барону, даю слово. Так что вы видели в саду?

Девушка помолчала и, обхватив руками худые плечи, наконец произнесла:

– Я увидела, как от особняка крадется мужчина. Именно крадется, постоянно озираясь по сторонам.

– Вы узнали его?

– Нет, свет не горел, и мы стояли далеко. Я не видела его лица, но он явно что-то прижимал к груди. Он шел туда. – Девушка указала в угол платформы, туда, где высился ангар для прогулочного дирижабля.

– Во сколько это было, вы помните?

– Нет. Я не знаю.

– Это важно. Фейерверки. Какие были в небе фейерверки, когда он шел к ангару?

– Кажется, орел. Да, над особняком появился орел.

Я кивнул; значит, похититель покинул особняк минут за двадцать до окончания фейерверка.

– Он вошел в ангар? Дверь была не заперта?

– Я этого уже не видела. Я мало что рассмотрела, простите меня, пожалуйста. – Девушка опустила голову и вдруг вздрогнула. – Хотя постойте. Нет! Я же главное не сказала. Этот мужчина, он…

Иола так и не договорила.

Окрик заставил ее испуганно замолчать. К нам спешно шел барон Клекотов собственной персоной. Его седые усы буквально топорщились, глаза были налиты кровью, искусно спрятанный под фраком экзоскелет по-змеиному шипел паром. При виде мужа девушка сжалась.

– Какое право вы имели забирать мою жену без моего разрешения? А? Я вас спрашиваю? – рявкнул барон, а затем лицо его перекосилось: он увидел меня.

Сжав трость так, что побелели пальцы, Прохор Кириллович шагнул к жене, собираясь схватить ее за руку.

Я встал у него на пути.

– Барон, ваша супруга предположительно видела преступника, и мы должны ее опросить, – холодно произнес я. – Ее показания могут помочь вернуть пропажу.

От этих слов Клекотов на миг замолчал.

– Помочь вам? Я верно вас услышал? – Глаза барона сузились, и он с усмешкой посмотрел на свою супругу. – Она ничего не видела. Просто опять придумывает что-то по скудости ума.

Иокаста Олеговна наконец пришла в себя и мягко, но твердо попросила барона не мешать расспросам, но тот полностью ее проигнорировал.

Клекотов вновь посмотрел на жену с откровенной улыбкой.

– Ты ничего не видела. Ясно тебе? – произнес барон.

Я не выдержал. Такое поведение было немыслимо.

– Замолкните, – резко произнес я. – И не смейте разговаривать со свидетелем. Иначе кину вас под арест.

– Что? – Клекотов поперхнулся, побагровев так, что я стал опасаться, что его хватит удар. – Да как ты смеешь, выродок…

– Барон, вы говорите с представителем закона, – сухо произнес я.

Как ни странно, Клекотов внезапно взял себя в руки. Следующие слова он произнес уже холодно:

– В последний год тебе везло. И мне кажется, у тебя закружилась голова. Ты только помни: чем ближе к солнцу, тем дольше падать.

Я ответил не менее спокойно:

– А вы обо мне так много не беспокойтесь. Лучше о себе подумайте. Сколько вам лет? Посмотрите на себя. У вас же в гараже не локомобиль, а катафалк стоять должен. Подумайте, вам же с таким характером в ад дорога, на муки вечные. О душе подумайте, пока не поздно. Увести. – Я указал на Клекотова двум подошедшим агентам.

Барон побагровел еще сильнее:

– Да как ты смеешь, щенок!

– Все претензии к моей работе вы можете в письменной форме…

– Да ты понимаешь, кто перед тобой?

– …направить по адресу: город Петрополис, Офицерская улица…

– Не смей перебивать…

– …дом двадцать. На имя начальника сыскного отделения…

– Ах ты, зараза!

– …Котельникова Парослава Симеоновича. Увести, – повторил я агентам, и те наконец избавили меня от общества барона.

Ариадна посмотрела вслед промышленнику:

– А вы злой, Виктор.

– Учусь у лучших. – Я пожал плечами и улыбнулся.

Между тем мы вновь занялись свидетельницей, однако было уже поздно.

Когда барона увели, его супруга тихо произнесла, не отрывая глаз от пола:

– Простите. Я ничего не видела. Я не знаю, что на меня нашло. Я все придумала. Отпустите меня. Пожалуйста.

Мы пытались ее успокоить, но паника девушки лишь нарастала, грозя перейти в истерику. В конце концов я был вынужден отпустить несчастную.

Пока я не знал, как помочь девушке, но надеялся, что, когда разделаюсь с похищением камня, смогу заняться и несчастной женой барона.

Между тем Ариадна уже направилась к ангару, и я поспешил за ней.

Эллинг Любомирова был возведен в альбионском стиле: красный кирпич стен, бетонные вставки, покрытые мозаикой из уэльских лишайников, стрельчатые окна, двухскатная крыша, украшенная фальшдымоходами, высокая декоративная башенка с флагштоком и, конечно, барельефы, изображающие пчел, приветствующих свою царицу. В общем, все как на Альбионе.

Попасть внутрь можно было двумя путями: либо через тяжелые раздвижные ворота в торце ангара, либо через небольшое крыльцо, пристроенное к эллингу сбоку.

Ворота были тщательно заперты, дверь тоже, однако, решив положиться на показания Иолы, я велел слуге принести ключ.

Мы с напарницей вошли внутрь. Пахнуло лаком и металлом, ладаном и машинным маслом. Я нашел выключатель и зажег свет. Под потолком вспыхнули электрические лампы. Туша дирижабля выступила из тьмы. Это была воздушная яхта класса «Дедал» – один из самых дорогих прогулочных дирижаблей, что строились в империи. На корпусе из лакированного дуба золотом было выведено название «Прекрасная Иокаста».

– Водородный? – уточнил я у слуги, кивая на дирижабль.

– Так точно.

– Плановое освящение газа когда проводилось?

Вопрос не был праздным. Если священник намаливал водород давно, то газ мог снова успеть стать горючим, и тогда ацетиленовый фонарик точно не стоило заносить внутрь ангара.

– Мы через день проводим. Только вчера батюшка Пеплодор заезжал, обряд над флогистонным ковчегом творил.

Слуга вошел в ангар и, порывшись в шкафу, стоящем у входа, протянул мне украшенный крестом журнал пожарной безопасности.

Я сверился. Все верно: число, подпись, печать батюшки – все на месте. Значит, об огне и искрах можно не беспокоиться.

Я велел слуге сторожить вход, и мы с Ариадной начали осмотр ангара.

Первые находки ждали нас под верстаком. Там лежал большой кусок асбестовой ткани. Шершавая, белая, она выглядела совсем новой. Лишь в нескольких местах ткань была желтоватой – скорее всего, там материи касался завернутый в нее раскаленный жароцвет. Там же лежали и тяжелые рукавицы, сделанные из толстого, грубого войлока. Такими часто пользовались кузнецы и механики, работающие с раскаленным металлом.

Еще одной находкой стал просыпанный на верстак белый порошок. Наклонившись, Ариадна внимательно изучила находку.

– Блеск перламутровый, волокна тонкие, узнаваемые. Предположу, что перед нами асбестовый порошок. Лучше отойдите, Виктор, вы органический, вам это вредно.

Напарница порылась по ящикам верстака и, найдя там старую газету, соорудила конверт, куда и ссыпала порошок, дабы позже его смогли изучить химики.

Мы продолжили осмотр эллинга. Пока Ариадна оглядывала шкафы и ящики, я подошел к дирижаблю и дернул позолоченную ручку кабины. Дверца открылась, следом со щелчком опустился легкий хромированный трап.

Встав на ступеньку, я заглянул внутрь. Сверкающий металл, лакированное дерево и медового цвета персидский ковер, устилающий пол. В то же мгновение я ощутил охотничий азарт.

– Есть! Ариадна, сюда! – тут же закричал я.

На роскошном ковре были видны следы, пусть и неясные – примятый ворс плохо передавал форму.

Моя напарница быстро поднялась в гондолу. Мы внимательно осмотрели дирижабль.

Не было сомнения, что кто-то был внутри, однако никаких попыток запустить машину я не видел: все тросы были на месте, приборы отключены, а перед иконками флогистонного ковчега стояли новенькие свечи, которые никто не зажигал. Без сомнения, человек, пробравшийся сюда, не собирался никуда лететь, да и в одиночку вывести дирижабль из эллинга было бы сложно.

– Что вы думаете, Виктор? – осведомилась Ариадна.

– Пока ничего. Но камень может быть спрятан здесь.

Мы начали обыск.

Действовали методично – двигаясь от носа гондолы к корме. Приборная панель, ящики под креслами, обивка кресел, фальшпанели – все было проверено. Увы, результата не было. Затем настал черед флогистонного ковчега и иконостаса. Тоже ничего. Затем двигатель и багажный отсек. Опять ничего необычного. Остались лишь большие ящики на корме.

На крышке первого были изображены гаечный ключ и шестерня. Внутри, как и следовало ожидать, лежали инструменты: плоскогубцы, молотки, большой набор отверток и напильников, запасные детали и даже миниатюрный, с кошку размером, ремонтный автоматон.

Следующим мы открыли ящик, украшенный золотым крестом. Содержимое тоже не удивило: молитвенники, елей для протирки деталей ковчега, заклеенные кульки из коричневой непромокаемой бумаги. В таких хранят запасные свечи.

Ящик с красным крестом на крышке: микстуры, порошки, перекись, бинты, хирургические инструменты, бутыль со спиртом, пара бутылок с вином.

Последний ящик с нарисованным спасательным кругом. В нем все на случай бедствия: запас еды на пару суток, компас, огниво, бронзовые иконы со святыми покровителями терпящих бедствие на земле, деревянные иконы со святыми покровителями терпящих бедствие на водах, полукилограммовые дымовые сигнальные шашки с терочным запалом, бронзовая ракетница, коробка с дюжиной разноцветных двадцатишестимиллиметровых патронов к ней, но главное – здесь лежал шоковый разрядник, скорее всего предназначенный для защиты от лесного зверя. Тяжелый, мощный, явно способный оглушить даже медведя, и я не сомневался, что на Фаршика его выстрела тоже должно было хватить. Я тут же проверил индикатор заряда – мои предположения оправдались: батарея опустошена.

Дальнейший осмотр эллинга ничего не дал, не помогло даже усовершенствованное зрение Ариадны. Если камень и был здесь, то тепло от него давно рассеялось.

Осмотрев все, мы для очистки совести даже поднялись по кованой винтовой лесенке у дальней стены и выбрались на крышу ангара.

Вокруг нас сиял огнями Верхний город: полнился светом грандиозный Летний дворец, горели окна в изящных особняках знати, раскинулся невдалеке прочерченный пунктиром фонарей Биржевой сад, светились курсовые огни плывущих в небесах дирижаблей. Аккуратно балансируя на скате, мы тщательно осмотрели крутую крышу. Она была гладкой, а торчащие дымоходы были декоративными и не имели никаких отверстий. Желобов и водосточных труб, где можно было бы спрятать камень, тоже не было. Крыша обрывалась сразу, обращаясь в жуткую километровую пропасть.

Каких-либо мест, куда вор мог зашвырнуть камень, поблизости мы не нашли. Самая близкая платформа расположилась аж в добрых двухстах метрах от нас. В центре ее стоял недостроенный собор Блаженного Константина, стройка которого не задалась с самого начала. Я слышал и о трещинах в фундаменте, и о крене колокольни, и о рухнувшем куполе. Лет пять назад работы и вовсе прекратились из-за проблем с финансированием, собор оставили до лучших времен.

Мне всегда казалась странной идея всей этой стройки. В отличие от Петра Четвертого, стоявшего за возведением Верхнего города, его сын Константин творение отца ненавидел лютой ненавистью. В самом конце правления он и вовсе издал указ о полном его сносе. Надо ли говорить, что после этого распоряжения (а еще после того, как впавший в безумие Константин заставил военных утопить десяток новейших кораблей и пустить на металл три мощнейших броненосных дирижабля, строившихся на стапелях Адмиралтейства) во дворец к императору прибыл отряд военных вместе с врачебной комиссией, объявившей Константина Первого сумасшедшим.

После этого на престол взошел его брат, теперь известный как император Павел Второй, а бывшего государя отправили в загородный дворец на поправление здоровья, где несчастный на следующий день и умер. Как было объявлено, Константин оступился на лестнице. Его лечащий врач был найден там же. По официальной версии, доктор пытался не дать бывшему монарху упасть, но и сам не удержал равновесия, проломив себе череп о мраморные перила.

Я вздохнул и посмотрел на черный силуэт недостроенного собора. Меня всегда печалила история, случившаяся с дядей нашей императрицы. Константин Первый заслуживал жалости, а не смерти от рук собственного брата, который с радостью ухватился за шанс взойти на престол.

В воздухе нарастал мерный гул винтов. Мимо проходил военный дирижабль. Из-за набежавших туч выглянула луна, и ее холодный зеленоватый свет озарил броню многобашенного небесного корабля, вырвал из тьмы гигантский, увенчанный проржавевшими куполами собор.

Что-то изменилось. Я вдруг понял, что не слышу привычного легкого стрекота шестерней в голове стоящей рядом напарницы. Я обернулся, и в этот момент Ариадна издала странный звук, похожий на хрип.

– Ариадна? – Я бросился к ней, но она уже не слышала.

По механическому телу пробежала крупная дрожь. Шестерни в ее голове вдруг заработали оглушительно громко. Вместо привычного стрекота послышалась дикая, хаотичная какофония звуков.

Ариадна вдруг выпустила лезвия, потом тут же их убрала, а затем подалась вперед, жадно и неотрывно смотря на дирижабль.

– А узелков было ровно девяносто… – вдруг произнесла она и сделала шаг навстречу дирижаблю. В следующую секунду шаг перешел в падение.

Сердце мое провалилось в абсолютную пустоту. Время на миг обратилось в омерзительно тягучую резину, а затем я рванулся вперед, и оно понеслось с совершенно безумной скоростью.

Позже я так и не понял, каким чудом успел схватить напарницу. Когда я пришел в себя, она безвольно лежала на скате крыши, а я держал ее одной рукой, вцепившись другой в фальшдымоход.

Мышцы горели огнем, спина была мокрой от пота. По сантиметру, содрогаясь от усилий, упираясь в скользкий металл носками ботинок, я начал подтягивать Ариадну к себе. Каждый миллиметр давался адской ценой. Мир сузился. Теперь в нем была лишь боль в руке, чернота пропасти и Ариадна.

Вечность спустя я дотащил напарницу до площадки около лестницы. Руки тряслись так, что мне пришлось прижать их к телу. Вся одежда насквозь промокла от пота.

Тьму пронзил мягкий синий свет. Ариадна открыла глаза. Механизмы в ее голове работали плавно и спокойно.

– Ну ты даешь, – только и выговорил я.

– Виктор? – Ее голос был чистым, почти безэмоциональным, лишь с легкой ноткой недоумения. – Что происходит? Что именно я даю? И почему у вас такой неподобающий вид?

Сначала хотелось просто на нее накричать, выплеснув все свои эмоции, но в конце концов я лишь сглотнул ком в горле и сказал уже спокойно:

– Что происходит? Кто-то тут чуть в полет не отправился без дирижабля – вот что происходит. И подсказываю: это был не я. И еще подсказываю: это была ты. Ты с крыши шагнула.

– Виктор, вы ничего не путаете? Это на меня совсем не похоже, – несколько непонимающе откликнулась Ариадна.

Я выдохнул и, заставив себя успокоиться, спросил уже мягче:

– Ты как? Все в порядке? Ты меня… до смерти напугала.

– Все системы функционируют в штатном режиме. Знаете, видимо, произошел кратковременный сбой. Я сейчас попробую восстановить данные кратковременной памяти, – откликнулась напарница и, поднявшись, принялась невозмутимо отряхивать платье.

Я посмотрел вдаль. Луна уже давно зашла за тучи, и свет ее погас. Собор снова обратился в темный силуэт. Броненосный дирижабль исчез среди туч, и лишь издали еще слышался слабый звук рубящих воздух винтов.

– Кратковременный сбой? – Я вновь посмотрел на напарницу. – У тебя никогда таких «сбоев» не было.

Ариадна повернула голову, и ее синие глаза вновь посмотрели в ту сторону, где скрылся дирижабль. Ровный стрекот в ее голове остался неизменным.

– Думаю, произошла ошибка обработки визуальных данных. Вероятно, вызвана аномальной рефракцией света. Все в порядке, Виктор. – Ее голос был абсолютно спокоен, почти бесстрастен. Но в этой бесстрастности сквозила такая непробиваемая стена, что я понял: любые следующие вопросы просто о нее разобьются.

Ариадна все еще смотрела вслед небесному кораблю. Я же вновь задумался о том, могут ли машины что-то помнить из их прошлой, человеческой жизни.

– Спасибо, что вытащили меня, – вдруг негромко произнесла Ариадна и коснулась моей руки.

– Всегда пожалуйста. – Я чуть улыбнулся.

Спустившись с крыши, я первым делом хорошенько умылся и выпил четверть бокала коньяка. Затем еще четверть. Признаться, выпил бы и еще, но расследование обязывало остановиться. После этого, уже более-менее успокоив нервы, я принялся командовать. В течение следующего часа шестеро агентов чуть ли не по винтику проверили и ангар, и стоящий в нем дирижабль. Были вскрыты даже полы, более того, с крыши караулки мы сняли один из прожекторов и с помощью него просветили оболочку дирижабля.

Ничего. Никаких результатов. С гостями ситуация была не лучше.

Когда обыск эллинга закончился, к нам подошел Могилевский-Майский. Посмотрев на меня, словно Пестель на члена царской семьи, он дал отчет:

– Агенты закончили опрашивать гостей. Ничего. Других свидетелей, кроме Иолы Клекотовой, у нас нет. Что до осмотра одежды присутствующих – тоже никаких следов.

– Подозрительные предметы у людей?

– У нескольких гостей есть портсигары и фляги, но осмотреть их мы не можем.

Я кивнул – обыск сыщиками высокопоставленных гостей обернулся бы таким скандалом, что наше отделение не скоро бы отмылось.

Естественно, здесь мы не могли обойтись без такой влиятельной фигуры, как Любомиров. Мы направились к хозяину особняка.

Лавр Птолемеевич нещадно пил, сидя в одной из беседок. Держа в руке почти пустую бутылку с горькой травяной настойкой, он что-то говорил сидящим подле него Морокову и Уайеттту. Те, судя по всему, как могли поддерживали его в трудную минуту.

– Ну, Виктор, вы что-то нашли? – с надеждой спросил Любомиров, но, увидев наши лица, тяжело опустил голову. – Жизнь кончена.

– На самом деле все не так плохо, – вмешался я. – Не нужно так убиваться. Это всего лишь один камень.

– Конечно, всего лишь один! Второго такого ведь нет и не будет! Да лучше бы они все остальное забрали. Что там – изумруды, золото? Это все докупить можно! «Солнце», второе «Солнце» уже не найдут.

– Сколько мог стоить этот камень? – посчитал нужным уточнить я.

– «Солнце» бесценно.

– И все же.

Любомиров тяжело повернулся к послу Альбиона:

– Уайеттт, старина, сколько вы в прошлом месяце предлагали?

– Девятьсот шестьдесят тысяч, – откликнулся альбионец, а затем важно добавил: – Последняя цена.

Мороков покачал головой:

– У вас и триста тысяч последней ценой было, когда вы год назад торг начинали. И пятьсот тысяч на Рождество тоже последней ценой было.

Уайеттт не ответил, лишь махнул рукой, унизанной сверкающими изумрудными перстнями.

– Да хоть миллион, – убито произнес Любомиров. – За такой камень все равно мало.

– Жароцвет – это не бриллиант, его расколоть и сбыть частями не получится, – негромко произнес я. – Так что вор явно будет иметь огромные сложности с его продажей.

Я покосился на Уайеттта, но в ту же секунду увидел предупредительный взгляд хмурого Морокова. Почти незаметно граф покачал головой, явно намекая, что в это сложное для империи время он не желает даже намека на дипломатический скандал.

– Что ж, мы разберемся, – уловив все, мгновенно закончил я и обернулся к хозяину дома. – Послушайте, нам нужна помощь. У некоторых гостей есть портсигары и фляги. Я думаю, будет допустимо, если вы под разными предлогами взглянете на них.

Лавр Птолемеевич кивнул, даже не подумав спорить, а посему я тут же перешел к следующему пункту.

– Однако вы сами понимаете: не факт, что жароцвет сейчас находится у вора, – произнес я. – Если он не глуп, то понимает, что мы задержим гостей на максимально допустимый срок. Небольшой неприметный футляр успеет раскалиться, и это со временем выдаст преступника, так что, если у грабителя есть возможность вернуться в особняк, ему было бы проще спрятать камень здесь, на территории. Нужно обыскать все. Включая дом.

– Делайте что должно, – кивнул Любомиров.

– Включая все комнаты особняка, – на всякий случай пояснил я.

– Да снесите хоть весь этот дом к чертям сибирским, но верните «Солнце»! – разом потерял остатки хладнокровия Любомиров.

Мороков вздохнул и аккуратно отобрал у хозяина дома бутылку с настойкой.

– Виктор. – Серафим Мирославович внимательно посмотрел на меня. – Сделайте все, но найдите камень. Мы очень на вас рассчитываем.

Еще через час на платформе трудилось уже три десятка сотрудников сыскного отделения: агенты и даже часть сыщиков, разбуженных ночными звонками. Возглавил обыск Могилевский-Майский – за последние годы он много раз дежурил на мероприятиях в особняке Любомировых и потому отлично разбирался в планировке дома.

Мы же с Ариадной за это время опросили часть гостей и, конечно же, посла Альбиона. Впрочем, беседа с ценителем драгоценных камней не дала нам ничего стоящего. Тот смотрел на нас с полным равнодушием, отвечал односложно, а на вопрос об алиби просто пожимал плечами и, усмехаясь, ссылался на свою неприкосновенность. Скоро ему вовсе, казалось, надоели наши с Ариадной вопросы, и он, прошипев что-то на Высоком альбионском, просто ушел прочь.

Следующей мы решили заняться Надеждой Любомировой, дочерью хозяев. Мы нашли ее в саду, сидящей рядом со Штерном. Беседу, однако, начать не удалось. В этот же момент перед нами вырос запыхавшийся ротмистр Васильженко. Опытный сотрудник жандармского корпуса, он был переведен к нам после его расформирования. Бравый, под два метра ростом, с лихо закрученными усами, он замер передо мной, после чего рявкнул так, что растущая рядом с нами кровяница испуганно спрятала листья:

– Сделана находка, ваш высблагородие!

– Где? – мгновенно переспросил я.

– У барышни в спальне!

Я увидел, как побледнела Надежда. Непроизвольно она схватилась за руку Штерна. Его глаза широко распахнулись. Морской офицер с полным непониманием смотрел на девушку. Однако прошла секунда, другая, и он сжал руку на трости, поднялся, загораживая Надежду.

– Да как вы смеете? – Штерн резко вскинул трость, упирая набалдашник в подбородок Васильженко. – На что вы намекаете? Вы говорите о моей невесте!

Васильженко перехватил трость, взялся за нее другой рукой. На лбу бывшего жандарма вздулись вены, раздался хруст, и в руке бывшего сигнальщика остался лишь обломок дерева.

– Прекратить! – очень запоздало распорядился я. После чего посмотрел на агента: – Ведите, Васильженко.

Мы двинулись к особняку. Надежда под присмотром Ариадны направилась следом за нами. Прихрамывающий Штерн сопровождал девушку.

Когда мы вошли в комнаты дочери хозяев, мне сразу же бросился в глаза портрет в вычурной рамке. Он изображал Штерна, стоящего на мостике корабля. По некоторой несмелости художника я сделал вывод, что писал его не какой-нибудь популярный, кормящийся такими заказами живописец из Верхнего города, а сама Надежда. На подобное намекали и множество картин, развешанных по стенам. Они все явно принадлежали кисти одного человека.

По большей части это были зарисовки фабрик и городской жизни.

Мы прошли дальше, туда, где стояло трое агентов. Ротмистр Васильженко торжествующе указал на книжный шкаф. Я взглянул на полки: много книг по искусству, а также большая подборка художественной литературы, среди которой, увы, было немалое количество творений, прославляющих гения сыска и любимца всех женщин штабс-капитана Амура Рафинадова. Я осмотрел книги: «Выстрел Амура», «Амур не стреляет дважды», «Крайний выстрел Амура», «Последний выстрел Амура» (цикл в девяти книгах).

– Вот здесь нашли, – пояснил Васильженко, указывая на одну из полок. – Я книги вытащил, все за ними было.

– Что именно? – переспросил я.

Бывший жандарм в ответ радостно взял из рук коллеги обернутый лиловой бумагой сверток. Миг – и он жестом фокусника развернул его передо мной.

– Взгляните! Запрещенные анархистские издания!

Это были потрепанные, зачитанные брошюры, переплетенные грубой ниткой. На их обложках горели выведенные красным заголовки: «Будущее общество», «Что есть свобода?», «Освобождение труда», «Люди и воля».

Васильженко довольно пояснил:

– Запрещенка высшего сорта. Здесь только «Что есть свобода?» на пять лет каторги тянет. А я думаю, тут и другие находочки будут.

Он обернулся к бледной, словно известь, Надежде.

Повисло молчание, которое вдруг нарушил Штерн:

– Простите, это мои книги. Я дал их Надежде на хранение. Она не знала, что в свертке.

Судя по голосу, он явно врал, однако меня беспокоило отнюдь не это.

Придя наконец в себя, я вдохнул и принялся строить сотрудников сыска:

– Вы что творите? Камень где? Какая еще каторга? Какие еще брошюры? Вы с ума тут посходили? А ну немедленно назад убрать! Живо! И чтоб даже не заикались, что видели!

– Но… – попытался было встрять Васильженко.

– Без всяких но! Убрать! Забыть! Или вы из сыска хотите вылететь?! Так я вам устрою! Вы чью дочь обвинить пытаетесь?

Последнее, чего мне не хватало, так это порушить в ходе расследования безупречную репутацию хозяина дома, важного союзника Серафима Мирославовича.

– Простите, но… – попытался было вновь заговорить Васильженко.

– Никаких но! Вы в своем уме под Любомирова копать? Вы знаете, кто он в Промышленном совете? От вас же и костей не останется. Вы зачем сюда вызваны? А ну марш камень искать!

Сотрудники спешно покинули помещение.

– И вы тоже хороши, – негромко сообщил я Надежде и Штерну, кинул им в руки брошюры и вновь отправился искать проклятый камень.

Прошло еще несколько часов обыска особняка. Все гости по-прежнему находились в саду. Успехов не было.

Любомиров пил и нервничал. Мороков, понимающий, как именно нераскрытая кража отразится на его проекте, продолжал сохранять спокойствие, но было видно, насколько тяжело ему это дается.

Как мог я успокаивал своего покровителя:

– Не беспокойтесь, все решится в лучшем виде. Если вор все же осмелился держать футляр с жароцветом при себе, то через пару часов он накалится так, что скрыть это будет уже невозможно. Я даже думаю, мы все это увидим по идущему дыму, не то что Ариадна со своим новым зрением.

Мороков лишь покачал головой. Тревога, прятавшаяся в его глазах, слабее не стала.

Мы продолжали обыски с двойным усердием. Агенты осмотрели все хозяйственные постройки, каждую комнату в особняке и каждый ящик, простукали стены и паркет, залезли в ледник, опустошили баки с водой, заглянули в печи, дымоходы и несгораемые шкафы.

Ничего. Проклятый камень словно провалился сквозь землю.

Хозяева особняка были убиты горем. Клекотов, наоборот, упивался происходящим. Старый промышленник гулял по саду в компании своей жены и охранника. В руках фабриканта был бокал шампанского, вид у Клекотова был самый что ни на есть ликующий.

Дело не двигалось. Мне стало ясно, что надо срочно менять подход. Остановившись подле одной из беседок, я предложил Ариадне подвести хотя бы какой-то промежуточный итог.

– Что мы знаем о человеке, укравшем жароцвет? – произнес я. – Он в курсе, где и что находится в особняке и на его территории. Раз. Он прекрасно знаком с устройством охранного автоматона, ему известно, что во время фейерверков машине отключают слух. Два. Он вообще прекрасно знает, как в доме устроена охрана. Три. Он не смог достать ключей от витрины с жароцветом, но ключи от эллинга получил. Четыре. Он имел возможность заранее спрятать ткань и перчатки в особняке, ибо вряд ли он принес все это с собой на прием. Пять.

Итак, кто у нас точно под подозрением:

Златовратский. Свой человек в доме. Мотив: разорился из-за аферы батюшки Галактиона, и теперь ему нужно поправить свои финансы.

Штерн. Состоит в романтической связи с дочерью. Мотив: связан с анархистами, мог решить помочь им с финансированием.

Надежда, дочь хозяев. Может быть пособницей Штерна, а может, и вовсе именно она и решила помочь анархистам.

Еще есть Клекотов. Но, судя по его наглому поведению, не похоже.

– По его поведению? – Ариадна подняла бровь. – Я вообще в целом не вижу у него мотива.

– Мотив есть: отомстить нам, – произнес я. – Его охранник вполне мог провернуть кражу.

– Не мог, – спокойно отозвалась Ариадна. – Преступник должен был подготовиться. Рукавицы, ткань, ключ от ангара. Клекотов – гость, а гости не знали о нашем появлении. Да и к тому же зачем тогда барон увел супругу на задний двор? Ему вряд ли были нужны такие свидетели.

– Согласен. – Я кивнул, а затем тяжело вздохнул. – Еще, к сожалению, нельзя сбрасывать со счетов Могилевского-Майского. Он и в доме бывал, и знает устройство охраны, и потерял все свои накопления. Только пока не стоит об этом никому говорить. Я бы не хотел зря бросать такие подозрения.

Ариадна понимающе кивнула и добавила:

– Что ж, остается последний подозреваемый – посол Уайеттт. Неоднократно пытался выкупить пропавший камень в свою коллекцию плюс раньше уже был замешан в кражах драгоценных камней, хотя и никогда не занимался этим лично. В целом мог подкупить слугу, дабы тот пронес в особняк все требуемое для кражи. Однако вряд ли Уайеттт решил бы заняться этим сам. Вор, если он похищал камень ради денег, скорее всего, просто договорился с ним о том, что тайно продаст жароцвет, который посол так сильно желает. Однако остается вопрос: почему не похищено золото и другие драгоценные камни? Мне кажется, потому что взлом витрин – операция небыстрая. Учитывая, что похититель вынес камень из дома за двадцать минут до окончания фейерверка, он явно мог бы взломать пару витрин, однако получается, он отказался от этого ради запаса времени. На что оно ему понадобилось?

– Интересный вопрос. – Я кивнул напарнице. – Важный.

Нас прервал подбежавший ротмистр Васильженко. Лицо его было сильно озадаченным.

– Что у вас? – раздраженно осведомился я. – Только не говорите, что новые анархистские брошюры нашли.

– Нет, там это, человек по садовой решетке лезет.

– Куда лезет?

– А я откуда знаю, на второй этаж, наверно.

Я мгновенно отдал приказ ротмистру:

– Живо к решетке, если спустится обратно, схватить!

Сам же я вместе с Ариадной, не теряя ни секунды, кинулся к особняку.

Впрочем, Могилевский-Майский и еще один агент уже были на втором этаже. Запыхавшиеся, они крутили руки лежащему на ковре Златовратскому.

– Болваны! Слезьте с меня! Это не бриллиантово! Да выпустите же! Я знаю, где камень! – орал сопротивляющийся Артур Яхонтович, норовя при этом хорошенько лягнуть своих пленителей.

– Так, стоп. Прекратить! Дайте ему встать! – быстро распорядился я.

Златовратский поднялся. Прическа писателя была растрепана. Белоснежный фрак порван. Однако глаза детективного гения сияли нездоровым торжествующим блеском.

– Что здесь еще происходит? Вы зачем по садовой решетке сюда полезли?

– Господин Остроумов, право слово, вы и правда вообще в дедукцию не умеете, а еще сыщик! Я полез по решетке, потому что слуги меня через двери не пускали! А зря! Я знаю, где камень!

Я упер руки в бока:

– И где же?

– Здесь! – Артур Златовратский театрально развернулся и указал на Фаршика, мирно побулькивающего в коридоре. Пасть автоматона была все так же распахнута, открывая взору черный зев металлической глотки. Фаршик не двигался, однако внимательно следил за писателем своими здоровенными, сияющими зеленым светом глазами.

– Смотрите. – Автор детективов назидательно поднял палец вверх, делясь догадкой. – Жароцвет же раскален, верно? Вор, скорее всего, выбрал металлический тайник, чтобы камень его не прожег. В идеале тайник должен быть достаточно горячим, чтобы жар маскировал спрятанный камень. Тайником могла служить кухонная печь, водонагревательный котел или…

– Да нет… – протянул Могилевский-Майский.

– Да! – воскликнул Артур Златовратский. – И сейчас я вам это продемонстрирую!

Закатав рукав, писатель шагнул к распахнутой пасти автоматона.

Моя напарница с сомнением посмотрела на охранно-боевую машину.

– Артур Яхонтович, понимаю, к чему вы ведете, но идея засунуть туда вашу предпоследнюю руку не кажется мне оптимальной.

Златовратский снисходительно посмотрел на нас.

– Да он же в безопасном режиме, глаза светят зеленым, вы что, хозяйку не слушали? Итак, узрите же!

Артур Яхонтович шагнул к автоматону, уже начавшему весьма выразительно пожирать его глазами. Скрежетнуло. Фаршик еще шире приоткрыл пасть и принялся нетерпеливо переминаться с ноги на ногу.

– Да нет там ничего. – Я раздраженно оттащил Златовратского от Фаршика. – Что я, конструкцию таких автоматонов не знаю? При непредвиденном отключении у него и пасть, и все лючки блокируются. Это же азбука безопасности.

– Поэтому грабитель открыл ему пасть домкратом!

– Где вы на его пасти следы от домкрата увидели?

– А затем заполировал их наждаком!

– Где тут следы полировки?

– После чего мастерски убрал следы полировки, что говорит нам о том, что преступник в юности учился на курсах реставратора машин!

– Перестаньте! Вы что, версии на ходу придумываете?

Златовратский тем не менее продолжал тратить наше время и настаивать на своем.

– Хорошо, я проверю, – наконец сдался я.

Ариадна тут же встала у меня на пути.

– Ни в коем случае. А если у автоматона случится сбой? Вы можете серьезно пострадать. Я этого не хочу. Пусть Златовратский проверяет, он все равно нам для расследования не нужен.

– Ариадна!

– Что?

– Так нельзя, – со вздохом сказал я, хотя мне и очень хотелось, чтобы Златовратского стало чуть-чуть поменьше.

– Хорошо. Тогда у нас есть Могилевский-Майский. – Ариадна кивнула на моего коллегу. – Вы не могли бы осмотреть Фаршика? Это безопасно. Видите, его глаза светят зеленым.

Сыщик скрипнул зубами и внимательно посмотрел на Ариадну:

– Нет, не смог бы. И у меня есть веская причина.

– Какая?

– У меня медицинское образование.

– И что?

– А то, что у вас с Виктором как ни расследование, так в конце кровавая баня. Так что, уж простите, но без медика особняк оставлять никак нельзя. Лезьте туда сами.

– Да господи! – Я всплеснул руками и ушел за инструментами.

Через полчаса минералогический кабинет был забит народом. Любомиров, его жена, дочь, Мороков, Прогаров, Штерн – все смотрели на мою работу. Извозившись в грязи и масле, разобрав возмущенно побулькивающего Фаршика чуть не наполовину, я наконец представил публике свои находки.

В целом внутри не нашлось ничего предосудительного, кроме пары железных пуговиц и обрывков одежды.

– От кого-то из воров осталось. В прошлом году к нам залезали, – предположил хозяин особняка.

Я осмотрел находки и кивнул. Они были очень старыми и к делу действительно не относились.

Обтерев руки о ветошь, я указал агентам на Златовратского и наконец потребовал вывести его прочь.

– Да подождите! Я сейчас вам еще версий накидаю! – воскликнул тот, завидев подходящих к нему людей. – Да послушайте же! Очевидно же, если тут нет камня, то вор отдал его сообщникам, подлетевшим к особняку на дирижабле!

– На каком дирижабле? Вы что, бредите? – Я уже несколько устало взглянул на Златовратского. – Вы что, думаете, мы бы сквозь салют шум винтов бы не услышали?

– На бесшумном дирижабле! Бесшумном и крайне малозаметном! У Инженерной коллегии обязаны быть бесшумные и малозаметные дирижабли! Это все Мороков! Он мне сразу не понравился. Вы на него поглядите! Он же тут явный злодей!

– Прочь его выставьте, – резко приказал Серафим Мирославович.

Агенты буквально потащили Златовратского на выход, но уже на пороге он вывернулся из их хватки и совершенно некультурно ткнул в меня пальцем.

– А если не Мороков, то Остроумов! Виктор Остроумов тоже подозрительный!

Агенты насилу уволокли писателя. Я раздраженно выдохнул.

– Черт-те что и сбоку крестик, – подвел я итог.

Когда гости покинули кабинет и я запер дверь, Могилевский-Майский помедлил и наконец аккуратно произнес:

– Слушайте, с дирижаблем это, конечно, да, невозможно, но что, если вор жароцвет с крыши сбросил? Такого не может быть?

– Нет. – Я помотал головой. – Расстояние до земли больше километра. Внизу находятся фабрики. Видимость в Нижнем городе ночью нулевая – сбросить камень с такой высоты означает потерять его. Вор так не сделает.

Время шло к рассвету. Скоро нужно было отпускать людей. Между тем я направился искать Ариадну, которая покинула кабинет еще в начале осмотра Фаршика.

Я обнаружил ее сидящей в гостиной. Сложив руки, она задумчиво смотрела в потолок. Рядом с ней был телефон.

– Ничего не нашли, – сообщил я.

– Виктор, в вашем голосе слишком много раздражения, – мягко произнесла Ариадна.

– А как без него! Всю ночь черт-те что! Да еще и столько всего на кону! И знаешь, что хуже всего?

– Что же?

– Всего этого мы могли избежать. Вот минутой позднее Клекотов явился бы, и все – были бы показания свидетельницы, и мы бы уже раскрутили дело.

Ариадна мягко улыбнулась мне:

– Знаете, о чем я думала, Виктор? Как раз об этом. Да, барон появился не вовремя. Однако ведь у нас все равно есть информация. Его супруга сказала, что у предполагаемого похитителя имелась некоторая примета, которую она заметила, несмотря на темноту. Что она могла увидеть?

– Фрак? – предположил я. – Златовратский единственный, кто носит белое, из собравшихся мужчин.

– Не соглашусь. Слишком яркая примета. Если бы Иола Клекотова увидела такую деталь, это было бы первое, о чем она нам сообщила.

– Уайеттт носит много перстней. Что, если она заметила их блеск во время разрыва фейерверка? Хотя нет. Вор же должен был нести камень в перчатках. – Я резко замолчал, меня озарила догадка: – А если Штерн? Штерн прихрамывает.

– Именно. – Ариадна улыбнулась.

– Ты осмотрела его?

– Да, я осматривала его, как и всех остальных. Тем не менее у него есть и мотив, и знание дома, и возможность совершить это похищение.

Напарница подала мне листок, исписанный ее аккуратным почерком.

– Держите, я звонила в наши архивы. Запросила информацию о нем.

Я прочел написанное. Портрет Ледомира Углемировича сложился следующий.

Девятнадцать лет. Холост. В шестнадцать досрочно окончил морской кадетский корпус. Начинал на учебном фрегате «Краб». Затем полтора года служил сигнальщиком на крейсере «Память Рюрика». Был награжден за поход через Дикий океан. Имел конфликт с капитаном корабля. Был заподозрен в агитации среди матросов. Однако скандал был замят, после чего Штерн оставил службу.

– Виктор, у меня появилось одно интересное предположение. Штерн должен был понимать, что утаить жароцвет при обыске будет практически невозможно. Знаете, как он мог бы решить эту дилемму? Он мог поместить его туда, где обыска не будет. Как вы отнесетесь к тому, чтобы немного прогуляться? И да, возьмите перчатки злоумышленника, они нам понадобятся.

К моему удивлению, Ариадна направилась к ведущим из особняка воротам. Миновав их, она встала на металлические мостки, по которым были прокинуты локомобильные рельсы, и направилась прочь от особняка.

– Куда? – сразу спросил я.

– В собор Блаженного Константина, конечно же. – Напарница победно улыбнулась.

Мы прошли развилку путей и направились к платформе с недостроенным храмом. Мостки были заброшены, рельсы тронула ржавчина. Мы двинулись дальше, к заколоченным воротам. Выпустив лезвия, Ариадна аккуратно взломала доски, и мы шагнули на платформу.

Кругом царило запустение. Платформа поросла сорняками и травой. Всюду валялись кирпичи, высились кучи песка, поросшего лебедой и полынью. Рядом стояли жестяные ведра и проржавевшие негодные инструменты.

Ариадна ловко вспрыгнула на высокую груду кирпичей и осмотрелась по сторонам. Вскоре она удовлетворенно кивнула и широкими шагами направилась к краю платформы.

– Глядите, Виктор, только осторожно, не обожгитесь. В инфракрасном спектре просто полыхает.

Напарница указала на что-то мелкое в груде битого камня.

Я наклонился, ощущая идущий от земли жар. Там лежал стальной цилиндрик, похожий на большую пулю.

– Как? – только и спросил я.

– Просто обдумала ситуацию. Виктор, кем был Штерн до увольнения?

– Морским офицером.

– А если точнее?

– Сигнальщиком.

– А что было на дирижабле в ангаре?

Я неверяще перевел взгляд на особняк Любомировых в двух сотнях метров от нас.

– Подожди… Да нет же…

– Именно так. Ширина камня восемнадцать миллиметров. Калибр ракетницы – двадцать шесть миллиметров. Расстояние до собора вполне подходит для выстрела. Нужен лишь металлический футляр, который войдет в стандартную гильзу ракетницы. Найденный нами асбест засыпался вокруг камня, чтобы жароцвет не раскалил футляр и порох в гильзе не загорелся раньше времени. Мороки много, но офицер-сигнальщик часто работает с ракетницами, навыки у него есть. Конечно, выстрел будет крайне неточным, однако платформа – большая цель, промахнуться сложно. Думаю, злоумышленник тренировался заранее с габаритным макетом камня. И, к счастью для нас, он сделал весьма точный выстрел. Иначе камень бы упал в Нижний город, а мы оказались бы в очень неловкой ситуации.

Ариадна приняла войлочные перчатки и аккуратно развинтила футляр. На землю посыпался асбест, а через миг все вокруг озарилось сиянием «Неугасимого солнца».

Камень был доставлен в усадьбу и передан хозяевам, однако сделано это было негласно, ведь нам еще предстояло закончить со Штерном. Ариадну я отослал в сыскное отделение. К моему сильному удивлению, она почти не спорила. Сам же я направился в собор и принялся ждать появления похитителя. Никаких агентов я с собой не брал. Я был почти уверен, что в краже была замешана и Надежда Любомирова, а потому мне совершенно не улыбалось объяснять Морокову, почему дочь близкого ему человека скрутили агенты сыска. К тому же, если быть честным, я хотел сперва поговорить со Штерном и лишь затем что-то решать.

Я коротал время, прогуливаясь по недостроенному храму, то и дело украдкой рассматривал сверкающий Верхний город, чьи изящные опоры вонзались в удушливое море фабричного дыма.

Штерн появился под вечер. Бывший офицер вошел на платформу, а следом за ним появилась и Надежда Любомирова. Воровато оглядевшись, парень и девушка начали осматривать землю перед собором.

Наконец Надежда вскрикнула, заметив стальной футляр. Штерн вытащил толстые рукавицы и поднял находку, затем озадаченно замер, видимо понял, что не чувствует жара. Простояв так несколько секунд, он спешно открыл футляр и обнаружил там пустоту.

Я вышел из дверей собора и аккуратно постучал рукояткой револьвера о кирпичную кладку.

Похитители резко развернулись. Штерн вздрогнул, а Надежда схватилась за свою сумочку и попыталась ее распахнуть. Штерн спешно одернул девушку.

Демонстративно приподняв руки, он огляделся, ища остальных полицейских.

– Виктор Порфирьевич. Вот так встреча.

– Как же не увидеться снова с приятными людьми. – Я пожал плечами. – Рискованный был план. Счастье, что попали на платформу, иначе сейчас и мы, и вы были бы в дураках.

Мичман пожал плечами:

– Чтобы я с двухсот метров не попал? За кого вы меня держите?

Мы продолжили стоять, изучая друг друга.

– И что мне с вами делать? – Я опустил револьвер и подошел ближе. – Вы понимаете, что вообще-то это самый минимум лет десять каторги?

Надежда пожала плечами и посмотрела на меня:

– Мы не сделали ничего плохого.

– В смысле? – Я даже оторопел от такой наглости.

Девушка же покосилась на густой фабричный дым, застилающий Нижний город.

– Вы сейфов отца не видели. У него этих камней – в кадушке солить можно. Да что камни, на фейерверк сколько за полчаса ушло? Семь тысяч. А на Фабричной стороне за семь рублей горло режут. Вы, Виктор, там были хоть раз? Видели, что на заводах творится?

– Видел, – откликнулся я. – Что вы хотели сделать с камнем?

– Продать. – Штерн пожал плечами. – Уайеттт мечтал его заполучить, я предложил достать. Мы сошлись в цене.

– И сколько же?

– Триста тысяч.

– Дешево.

– Достаточно, – веско произнес Штерн.

– Вы же офицер… – холодно напомнил я.

– Бывший. – Штерн покачал головой. – Мне себя упрекать не за что.

Штерн кивнул на особняк Любомирова, а затем окинул взглядом Нижний город.

– Любомиров украл солнце у людей, мы же украли солнце у него. Получается, квиты. Все честно.

– Значит, триста тысяч. – Я посмотрел на несостоявшихся грабителей. – Серьезная сумма для анархистского подполья. Закупка оружия?

– Станков, – с вызовом произнесла Надежда. – Правда сильнее винтовок. Нужно печатать литературу и газеты. Нужно призывать людей бороться. Иначе это не кончится никогда. Люди трудятся по четырнадцать часов в день. По семь дней в неделю. Создают все блага империи. И для чего? Чтобы остальные сыто с серебра жрали и жароцветами перед сладким сном любовались.

Я промолчал, ибо как раз недавно выделил себе немного денег с клада на обновление сервиза. Серебряная посуда мне очень нравилась.

– Вы понимаете, сколько людей умрет, если в стране начнется восстание? – устало спросил я.

– А вы понимаете, сколько людей умирает сейчас внизу? – не выдержала Надежда. – Только умирают тихо. На фабриках и в рабочих бараках Нижнего города. Что вы на это ответите? Где тут закон, а где справедливость? Виктор, я знаю вас из газет. Вы с Ариадной спасли очень много людей. Но вы спасаете людей в аду, а мы хотим спасти людей из ада. В этом разница между нами. Посмотрите на Петрополис, что бы вы ни делали, какие бы преступления ни раскрывали – он не изменится. Промышленный совет никогда не сокрушит то, на чем стоит. Разве не так, Виктор? Что вы молчите? Скажите же, что вы думаете?

Я не стал отвечать. Если бы я был с ней не согласен, я бы не пришел сюда один.

Я вернулся в сыскное отделение, где меня ждала Ариадна.

– Как ваша засада, Виктор? – уточнила она.

– Слушай, мы оба знаем, что врать тебе бесполезно. Я – несовершенный человек, ты – совершенная машина. Давай я просто промолчу и не буду засорять блоки твоей памяти зря?

– Вы понимаете, что отпустить Штерна было преступлением? – уточнила Ариадна.

– С ним была дочь Любомирова. Такой арест мог бы повлиять на его репутацию. Мороков бы этого не понял.

– Вот для Морокова такие отговорки и оставьте. Вы же не поэтому их отпустили.

Она не спрашивала – утверждала.

– Итак, Виктор, благодаря вам похитители на свободе и могут совершить новые преступления.

– Я сообщил им, что установлю особый полицейский надзор за их действиями. Это помешает сотворить еще какую-нибудь глупость. Это же дети почти.

Ариадна помолчала.

– Позвольте повторить вопрос. Вы понимаете, что нарушили закон?

– Понимаю, но я сделал это во благо. – Я посмотрел Ариадне в глаза. – Я могу быть с тобой откровенным?

– Конечно.

– Да, я злоупотребил служебным положением. Признаю. Но знала бы ты, какое удовольствие я от этого получил.

Моя напарница не ответила. Я не выдержал:

– Ну что мне их было, сюда тащить? Детей на каторгу закрыть лет на десять?

Ариадна посмотрела на меня:

– Это было бы плохо. Но вы всегда стремились к тому, чтобы закон был един для всех.

Я отвернулся. Молчание длилось и длилось.

– Ты меня осуждаешь? – наконец спросил я.

– Нет, я за вас боюсь. Вы хороший. Но вы человек. А люди не машины. Люди ошибаются. Я боюсь, что вы можете ошибиться и причинить вред. И себе, и людям.

– А что бы сделала ты? – Я внимательно посмотрел на напарницу.

– Вам дать честный ответ?

– Конечно.

– Я бы позволила своему человеку пойти в одиночку организовывать засаду. – Она улыбнулась, а затем посерьезнела вновь. – Я не знаю, как в таких ситуациях поступать правильно. Я не для этого разработана. Но у меня есть вы. А теперь позвольте мне мастерски переменить сию сложную тему и абсолютно внезапно предложить вам чая. Виктор, будете чай?

– Не откажусь. – Я улыбнулся, смотря на свою напарницу.

Может быть, я делал все неправильно, но я старался, и пока для меня это было главное.

Выпив чай, я отставил кружку и всмотрелся в темный дым за окном. Рабочий день давно закончился, был уже поздний вечер. Город почти исчез в клубящейся черноте. Я зажег лампу у себя на столе и открыл верхний ящик, взял в руки новенькую темно-синюю папку, украшенную золотым тиснением. Раскрыв ее, я стал доделывать проект доходного дома для рабочих Фабричной стороны. Все самое важное я уже определил: бесплатная столовая, скромные, но удобные комнаты и, конечно же, чистая вода и качественные воздушные фильтры. Да, четыреста тысяч рублей были слишком незначительной суммой, чтобы изменить Петрополис, но я уже твердо решил для себя: с чего-то все равно требуется начинать.

«Блеск золота – первое, что я вижу, зайдя в свою гостиную.

В полутьме передо мной сидит Арифмет Арифметович Пагуба, один из опаснейших бандитов Петрополиса. В его руках зажато направленное на меня двуствольное ружье. Палец лежит на спусковом крючке. Пагуба смотрит на меня и улыбается. Неровный свет камина ярко высвечивает ровные ряды его золотых зубов.

Сзади раздаются шаги. Из мрака коридора выходит еще один бандит, держащий в руках обрез револьверной винтовки. Не говоря ни слова, он встает у меня за спиной.

– Ну, здорово, Парослав. – Пагуба поудобнее разваливается в моем кресле, металлическая улыбка бандита становится еще шире. – Знаешь, зачем я пришел?

Я отвечаю молчанием, и Пагуба продолжает:

– Половину нашей банды ты изничтожил. Маруська и Сидор застрелены, Колька и Стимоха в острогах гниют. Что же, твоя работа, тебе и платить.

Лицо бандита становится жестким.

– Не бойся, начальник, я тебя не прикончу. – Бандит щерится, обнажает зубы, и блеск золота становится почти нестерпимым. – Если б ты знал, как долго я думал, что же с тобой сотворить. Убить тебя было бы слишком просто. Нет, я хочу, чтоб ты помучился. Страшно помучился. Знаешь, что я решил? Я лишу тебя самого дорогого, что есть в твоей жизни.

– Но как? – непонимающе переспрашиваю я.

– Что «как»?

– Как ты сможешь лишить меня радостей зимней рыбалки?

Пагуба чертыхается и зло смотрит на меня.

– Какая еще рыбалка? При чем тут рыбалка? Я об Аиде Череп-Овецкой. Я знаю, что вечером она к тебе придет. Я прострелю ей башку прямо при тебе.

На мои глаза непроизвольно наворачиваются слезы. Я развожу руки и делаю шаг в сторону Пагубы.

– Господи, избавитель мой, где ж ты был десять лет назад, когда мы с Аидкой впервые встретились? Почему только сейчас?

Скрежет золотых зубов. Ненавидящий взгляд.

– Прекрати кривляться!

– Да я же от чистого сердца! Господи, какой-то праздник сегодня престольный. Рыбалки не лишат, Аидку грохнут. Не жизнь – царство райское на земле!

– Хватит, черти сибирские тебя задери! – Лицо Пагубы наливается кровью. Бандит забывается и на миг убирает палец со спускового крючка. Этого достаточно – я мгновенно кидаюсь в сторону. Выстрел из обоих стволов. Дробь сечет бок, но большая часть свинца проходит мимо, ударяя в живот стоявшего за мной бандита.

Пагуба отбрасывает ружье, пытается выхватить револьвер, но поздно – моя рука уже сжимается на каминной кочерге. Взмах. Треск ломающейся челюсти. Звук падающего тела. Звенящая тишина.

Я обвожу гостиную взглядом. Подручный Пагубы смятой окровавленной куклой валяется около двери. Главарь корчится возле кресла. Один за другим он выплевывает выбитые зубы. Золото со стуком падает на паркет, но теперь оно уже не блестит. Металл черен от крови. Мое сердце замирает, ведь я с пронзительной ясностью осознаю, как именно озаглавлю сие страшное происшествие…»

Рукопись оборвалась, и я поднял на шефа усталый взгляд:

– Парослав Симеонович, умоляю, пожалуйста, только не говорите мне, что вы назвали эту главу «Не все то золото, что блестит».

– В точку, Виктор! Именно так! Какой же ты у меня догадливый!

– Да почему?

– В смысле почему? Почему ты догадливый?

– Почему вы вечно такие названия выдумываете?

– А как же иначе? Виктор, ну ты пойми, я же не просто мемуары пишу, я творю большую литературу! Поэтому к делу нужно подойти основательно и как? Правильно: серь-ез-но. Каждую деталь подбирать с самым великим тщанием!

Шеф забрал у меня листки с мемуарами и нежно прижал их к груди.

– Ах, Виктор-Виктор, а третий том-то уже за середину перевалил. Все. Пройден экватор. Две последние книги дописать осталось, и закончено дело. Ну ты скажи, текст-то мой тебе как?

Я задумался.

– Знаете, название мне не по душе, но вот сам эпизод неплох. Особенно удачно, что у вас история сразу с действия начинается. Перестрелка, драка – это выигрышно, так читателя сразу зацепить можно.

Шеф довольно кивнул, оправив броневой жилет.

Я поудобнее устроил лежавший на коленях дробовик.

Даже поручик Бедов отложил ручной пулемет и при словах о перестрелке попросил Парослава Симеоновича дать ему почитать наброски мемуаров.

Делать пока все равно было нечего. Вот уже который час мы в составе отряда из двадцати человек сидели на заброшенном складе, ожидая появления Тучерезова.

Уже давно сыскное отделение охотилось на этого преступника, но никак не могло его уличить. Тучерезов создал целый преступный синдикат и занимался контрабандой легких металлов. Сыскное отделение уже не раз арестовывало членов банды, однако строжайшая дисциплина и секретность, царящие среди подручных Тучерезова, не позволяли нам получить достаточно улик для ареста главаря.

Все изменилось неделю назад, и, признаться, по факту в этом даже не было заслуги сыска. Всему виной оказался один из подручных главаря, который решил брать себе несколько больше, чем составляла его доля.

Итог был предсказуем. Незадачливого бандита нашли в Мертвом заливе. Какие из травм ему нанесли люди Тучерезова, а какие – живущие в мазутных водах твари, определить было невозможно – вид у трупа был просто ужасающий. Впрочем, эта смерть и ознаменовала конец банды. Бандит давно опасался за свою жизнь и вел подробный дневник, который хранил у любовницы. В этих записях было все: имена посредников и членов банды, рассказы об убийствах неугодных, номера счетов, даты сделок, сведения об отправленных партиях контрабанды и прочая, прочая, прочая.

С такой уликой Тучерезов был обречен, теперь нам оставалось лишь взять главаря и его приближенных.

Ожидание выдалось томительным. Еще днем мы незаметно заняли позиции на складе, стоящем рядом с загородным особняком Тучерезова, однако бандит все не появлялся, а время меж тем уже шло к полуночи.

Желая размяться, я встал и прошелся по складу. Затем аккуратно выглянул наружу сквозь разбитое, щерящееся острым стеклом окно.

Был уже конец сентября, и осень давно вступила в свои права. В Верхнем городе сады и парки сравнялись по цвету с куполами церквей, а в городе Нижнем на черные от копоти скелеты деревьев начали вешать багряные флажки вместо зеленых.

Удлинились ночи, темнее стал дым, от столичных каналов повеяло стылостью, а с Северного Ядовитого океана потянулись клинья гигантских, кровожадно воющих шестикрылых гогар.

Кто не был в Петрополисе, знает ли тот, как звучит настоящая осенняя ночь? Ток-ток-ток, ток-ток-ток – это с колоколен церквей скупо, очередями с отсечкой по три, бьют крупнокалиберные пулеметы. Гор-гор-гор, гор-гор-гор – это, вторя отпугивающим их очередям, негодующе ревут с небес шестикрылые гогары. Отощавшие, с горящими зеленым огнем глазами, они теперь ночами кружат в окрестностях города, пытаясь высмотреть себе добычу.

Шестикрылая тень пронеслась совсем рядом с окном, заставив меня невольно отшатнуться. Многометровая птица показалась из дыма всего на миг, но множество клювов и десятки глаз надолго отпечатались в сознании.

– Низко летают – к буре, – усмехнулся сидящий в углу Могилевский-Майский.

– Верная примета, – согласился ротмистр Васильженко. – Гогара, она перед бурей всегда пожрать норовит. Странно, в прошлом году их так много не было.

– А это нам за то, что мы корни свои забыли и от природы отвернулись, – с лукавой улыбкой произнес Могилевский-Майский. – Гогара, она ж птица такая – сермяжная, она прежде всего к простому народу, к мужичку нашему тянется. Вот, бывало, раньше, выйдет мужичок в поле с лошаденкой, начнет озимые бросать щедрой горстью, тут-то гогара хвать и понесет его к себе в эмпиреи. С таким-то подходом что ей до нас, горожан, какое дело? А сейчас? Извели мужичка, вместо лошаденок все чаще трактора в поля выходят. А что гогара трактору сделает? Он же железный, шипами и решетками обваренный, как из него мужичка-то вытащить? Вот и летают они теперь к нам, и с каждым годом все больше их будет, помяните мое слово.

– Ну так и у нас пулеметов с каждым годом только больше становится, – встрял я.

Парослав Симеонович покачал головой:

– А вот, Виктор, не скажи, боги-то сибирские тоже с каждым годом крепчают, а гогары-то их твари. Вот при Бонапарте, говорят, птичку такую солдаты порой из ружья бивали, а кто и палашом как даст, так у гогары и дух вон. А сейчас что? Шпарим по ним из пулеметов, а они только злее становятся.

– Вот я и говорю: погубят нас трактора, изведут, – кивнул Могилевский-Майский.

Неизвестно, к чему бы пришла дискуссия, но с улицы наконец появился агент, сообщивший, что к особняку Тучерезова прибыло несколько локомобилей, включая и машину главаря.

– Пора. – Парослав Симеонович поднялся на ноги. – Всем разбиться на тройки. Выдвигаемся на позиции. По моему сигналу начнем. И чтоб до этого никто не смел винтовку опустить. Ясно?

Предосторожность была не лишней. Учитывая нашествие гогар на пригороды столицы, лишь направленные в небо штыки могли спасти от охотящейся птицы.

Последний раз осмотрев снаряжение и подтянув ремни броневых жилетов, наш отряд двинулся на штурм.

Выйдя в ночь, мы принялись окружать особняк главаря банды. В окнах горел свет. Тучерезов собрал на совещание своих людей, и внутри должно было быть с десяток его сообщников.

Нам с Ариадной и Бедовым, а также еще тройке агентов предстояло взять на себя задний двор. Вскрыв отмычками ведущую в сад особняка дверь, мы проникли внутрь и заняли позиции возле окон. Бедов аккуратно заглянул внутрь и показал нам четыре пальца. Я кивнул. Потекло время. Мы ждали команды.

Наконец раздался крик шефа и выстрел в воздух. В ту же секунду мы начали действовать.

Разбив стекло стволом дробовика, я высадил несколько зарядов картечи поверх голов бандитов. Посыпалась штукатурка, оглушенные люди в панике рухнули на пол. В ту же секунду стекла хрустнули вновь – Ариадна ударом лезвий окончательно вынесла окно и ринулась внутрь. Вскинув дробовик, я побежал следом.

Удар прикладом – и попытавшийся подняться бандит падает вновь, еще один преступник оглушен Ариадной. Остальные двое так и не решились на сопротивление.

Где-то кричали слуги. Оставив бандитов агентам, мы с Ариадной взлетели на второй этаж. Кто-то кинулся наперерез, но напарница почти не глядя наотмашь ударила его рукой. Даже без лезвий удар металлической ладони был достаточно силен, чтобы бандит отлетел, впечатавшись головой в стену.

Где-то внизу раздались выстрелы, но нам сейчас было не до этого. Нашей целью был кабинет. Крепкая, усиленная металлом дверь была закрыта. Нам с Ариадной пришлось потратить насколько минут на замки. Наконец мы ворвались внутрь. Тучерезов был там. Это был мужчина лет пятидесяти, статный и еще весьма крепкий. Он стоял у камина, швыряя в огонь бумаги из распахнутого сейфа. При виде нас он с ненавистью оскалился, однако попыток сопротивляться не сделал и лишь отступил, поднимая руки. Глаза его наполняла ненависть, однако сделать он ничего не мог. Несколько агентов спешно принялись тушить огонь, ну а мы с Ариадной заковали Тучерезова в наручники.

– Вы ничего не докажете, – прошипел он и обвел нас очень нехорошим взглядом.

Мы не ответили и, сдав главаря шефу, взялись за обыск дома. Все прошло идеально. Вскоре нашлось несколько важных бумаг и тайник, в котором, помимо драгоценностей, лежали мешочки с высокоочищенным, излучающим синий свет бореалием. Улики были налицо.

Прошло несколько недель. Время шло к середине октября.

Многое произошло к тому моменту. Столицу охватил политический кризис. Промышленный совет не желал переговоров с Декабрией и пошел практически на открытую конфронтацию с императрицей. А на границе продолжала литься кровь. Взаимные обстрелы стали происходить каждую неделю.

В Москве Огнеглавой в то же время объявилась Аида Череп-Овецкая, провернувшая аферу в компании с батюшкой Галактионом. Пользуясь доверчивостью иностранцев, она убедила представителей прусской, альбионской и французской разведок в том, что, помимо Небесного града Архангельска, в империи существует абсолютно секретный подводный Град Череповец. Я не знаю, как вообще можно было поверить, что где-то реально существует город, названный в честь овечьих черепов, однако иностранные разведки отдали Аиде Станиславовне гигантские деньги за его чертежи.

После этого молот новых афер и преступлений обрушился на остальных москвичей, а потому Парослав Симеонович был вынужден срочно отправиться в Москву Огнеглавую.

За старшего в сыскном отделении был оставлен один из заместителей шефа – секунд-майор Скрежетов. Я же готовился к повышению – наконец пришла бумага из Министерства внутренних дел. Число заместителей начальника сыскного отделения расширили с трех до четырех человек, и на следующий день я должен был занять вакансию.

Что до Тучерезова, то его поимка вызвала страшную газетную шумиху и ажиотаж в обществе. Главарь банды не скупился на лучших адвокатов, но, учитывая собранные улики, я не сомневался, что его ждет пожизненное заключение. Контрабанда легких металлов за рубеж была одним из самых тяжких преступлений в империи, а с убийствами, подкупами и шантажом в подноготной смягчить наказание не могло ничто. Главное было лишь верно подготовить дело к суду.

Бумаги ложились одна к одной, мы с Ариадной трудились без устали, на помощь нам выделили Бедова и Фаршмачкину. Я сконцентрировался на контрабанде, Ариадна – на убийствах, Бедов – на подкупах и шантаже, Фаршмачкина, за спиной которой было неудачное поступление в художественное училище, высунув язык от усердия, рисовала требуемые для обвинения схемы, планы и зарисовки.

В общем, работа кипела. Однако за добрых пятнадцать минут до начала обеда я отложил документы.

– Так, я вынужден вас оставить. С обеда я задержусь. Прикройте меня, если что. Кто спросит, скажете: в архив отъехал.

– К Нике намылился? – Бедов маслено улыбнулся.

– Да, договорились пообедать. – Я тоже чуть улыбнулся, непроизвольно смотря на ее очень и очень милый портрет, висящий возле моего стола.

Ариадна холодно посмотрела на меня:

– Виктор, обед создан для приема пищи. И что значит вы собираетесь задержаться? У нас расследование.

– Я думаю, часок вы справитесь без меня. А то и два.

Глаза Ариадны полыхнули. Я притворно поднял руки:

– В свое оправдание я хочу сказать, что я – человек, а человек, как известно, создан для счастья.

Ариадна не приняла моей игры:

– Виктор, мне это крайне не нравится. Вы не имеете права пренебрегать нашей работой.

Бедов героически встал между нами:

– Да что ты к Виктору цепляешься! Радовалась бы. Это ж очень хорошо, что Виктор наш Никой так увлекся, теперь хоть шепотки по отделению ходить перестали.

– Какие шепотки? – Я удивленно поднял бровь.

– Ну, разные. – Бедов невинно улыбнулся.

– Какие это разные? – мгновенно переспросила Ариадна.

– Ну этакие. – Поручик неопределенно взмахнул рукой.

– Бедов, а ну выкладывай. Ты о чем? – настороженно уточнил я.

– Господи, – не выдержал сыщик. – Ну о чем про вас двоих могут быть слухи? Вы что, не в курсе? Да половина сыскного отделения уверена, что у вас с Ариадной было, как бы это сказать… Нечто, заходящее за пределы поцелуев.

– Что? – Я опешил. – Подожди, подожди… То есть, стоп, каких еще поцелуев?

– Ты что, с машиной своей даже не целовался ни разу? – Глаза Бедова расширились. – А почему?

– А почему должен был?

– Виктор, да что с тобой не так? Если бы мне выдали робота-женщину, это было бы вообще первое, что я сделал. Сразу после того, как научился блокировать ей выкидные лезвия.

– Бедов, ты отвратителен.

– Стараюсь. – Поручик довольно осклабился и откинулся в кресле.

– Какой кошмар! – Ариадна всплеснула руками. – Поцелуи. Как можно было про это подумать? Я бы никогда-никогда не поцеловалась с Виктором.

Моя напарница протестующе сложила руки. Я вскинулся и возмущенно посмотрел на нее.

– Это почему еще? – с обидой уточнил я.

– Как почему? Потому что это было бы… – Ариадна сделала паузу, подбирая слово. – Это было бы безрассудно! Моим внутренним поверхностям строго запрещена смазка на водной основе. Я же могу подвергнуться коррозии. Ужасающе. И притом поцелуи – это удел Афродит и Артемид, красная цена которым девяносто тысяч золотых царских рублей. А меня строили для большего. Меня строили для ведения расследований. Как они могли только подумать? Впрочем, да, я же забываю, с кем имею дело. Люди – создания со странной и искаженной логикой.

Ариадна покачала головой и решительно взглянула на меня своими пронзительно-синими глазами:

– Так, Виктор, почему вы до сих пор сидите? Мигом встали и отправились к вашей Грезецкой! И не забудьте поставить сыскное отделение в известность о том, куда вы собрались. Впрочем, ладно, я сама их проинформирую. Сообщу, что вы отправились к ней улаживать вопросы репродуктивного толка.

– Что? Нет! Ни в коем случае!

– Да ладно, помилуй Виктора, – махнул рукой Бедов. – Все сыскное отделение сейчас только и делает, что судачит о его романе с Никой.

– Да что такое? – Я не выдержал. – У нас сыск или богадельня? Они расследованиями думают заниматься? И вообще, нет у нас с Никой никакого романа. Нам просто нравится проводить друг с другом время, и я нахожу ее симпатичной, и…

– Виктор, – холодно перебила Ариадна. – Вы каждый день на полях блокнота сердечки выводите. Учитывая, что за это время дело вырезающего сердца Потрошителя с Черного проспекта так и не сдвинулось с мертвой точки, вывод можно сделать очевидный – вы не о Потрошителе думаете. И да, почему вы до сих пор сидите? Почти час дня. Будьте расторопнее – род Остроумовых сам себя не продолжит!

Глубоко вздохнув и стараясь не смотреть на скалящегося Бедова, я покинул кабинет.

Пять минут спустя я уже был на гигантской площади Невинных. Она начиналась от набережной Обводного канала и тянулась почти целый километр, заканчиваясь лишь у самой Фонтанной реки. В центре площади стоял Рафаилов сад: огромная оранжерея, украшенная множеством башен и куполов. Этот сад был одним из любимых мест отдыха жителей Нижнего города, а потому район заполняли ресторанчики, рюмочные, кофейни и магазинчики. Доходные дома в этих местах были щедро украшены лепниной. Комнаты в них снимала в основном городская богема: артисты и художники, поэты и танцовщицы, в общем, люди искусства, из разряда тех, кто уже достаточно зарабатывал, чтобы не ютиться в похожих на гробы комнатушках возле Угольного рынка, но еще не имел дохода, позволяющего снять превосходные апартаменты на Васильевом острове.

То был один из самых веселых районов Нижнего города. Даже фонари там были забраны в розовые стекла, придавая вездесущему фабричному дыму удивительно легкомысленный цвет.

И только внимательный взгляд мог увидеть, что все эти украшенные лепниной, барельефами и фальшивыми колоннами дома на самом деле бывшие рабочие бараки. Что лепнина не может скрыть множества сколов и выбоин на их кирпичах. Что стены выкрасил в черный не вездесущий городской дым, а пламя чудовищного пожара. Что площадь Невинных буквально разрывает безупречный строй стоящих словно по линейке домов.

Именно сюда почти четверть века назад рухнул тяжелый имперский бронедирижабль, загоревшийся во время ходовых испытаний. Небесная машина врезалась в рабочие бараки, затем сдетонировали пороховые погреба и флогистонные двигатели. Три тысячи человек сгинули за несколько минут.

Многие говорили, что психическая болезнь у государя Константина Первого возникла именно из-за этой трагедии. Но в ту пору государь еще был достаточно здрав, все раненые и семьи погибших получили пенсии, а на месте уничтоженных зданий была устроена площадь и разбит мемориальный сад-оранжерея.

Прошли годы, и трагедия померкла в памяти людей. Благодаря прекрасно устроенной оранжерее район, где некогда ютились семьи беднейших рабочих, стал весьма популярен. Цены на недвижимость выросли, владельцы домов обогатились и начали принимать уже совсем иную публику. Лепнина, фальшивые колонны, портики – все это начало спешно пристраиваться к домам для того, чтобы приманить арендаторов. Вокруг Рафаилова сада в изобилии расплодились кофейни и ресторанчики, модные магазинчики и бордели. Для горожан сад стал местом прогулок и романтических встреч, и лишь черная плита с фамилиями погибших да бронзовый архангел перед входом напоминали людям о том, что здесь произошло.

Показав проверявшей билеты охране свой жетон, я зашел внутрь оранжереи и стянул респиратор. В нос ударил теплый влажный воздух. По глазам резанул яркий электрический свет. Он дробился на поверхности множества ручейков и водопадов, играл на глади прудов, заросших цветущими кувшинками, и оперениях тропических птиц, сидящих на вершинах пальм.

Было многолюдно. Публика наслаждалась чистым воздухом и красотой растений. Миновав огромную плиту с именами погибших, я пересек искусственный ручеек и вошел в павильон ресторана «Новый Эдем».

Ника обычно была пунктуальна, но в этот раз я прождал ее почти четверть часа. Наконец она появилась в дверях ресторана. Изящная и прекрасная, она была одета в форменный свинцово-серый мундир Сибирской коллегии. Ее тонкие руки в белых перчатках сжимали сумочку и маленький черный респиратор с кокетливым кружевом.

– Виктор, прости, пожалуйста, тысяча извинений. – Ника виновато посмотрела на меня. – Наши обер-видящие затеяли очередной ритуал, и я никак не могла прийти раньше – надо было стоять в круге.

Я поднялся, обнял Нику, после чего взял со стола льняную салфетку и аккуратно стер со щеки девушки пятнышки крови.

– Надеюсь, хоть не человеческая? – пошутил я.

Ника насупилась:

– Виктор, за кого ты нас принимаешь? Конечно же, человеческая. На свиной и коровьей только младшие чины работают, а обер-видящие человечью используют, и никакую более. На кровь животных сибирские боги не откликаются. Такая кровь примитивна слишком. Но ты не беспокойся, у нас все законно. Кровь к нам только из больниц поступает. Равно как и желчь, органы, лимфа, а также… – Ника вдруг замолчала и всплеснула руками. – Ну вот, прости, опять я только о работе и болтаю. Сколько раз обещала перестать.

Я лишь улыбнулся. Странное дело, но что бы она ни говорила, мне было бесконечно интересно это слушать.

Ника, казалось, восприняла мое молчание неправильно.

– Виктор, я надеюсь, все эти наши ритуалы и ворожба, они тебя не напрягают? Ты просто духовно-механическое училище окончил. И в семье у тебя священники.

Я махнул рукой:

– Ну, может, самую чуточку. У кого недостатков нет? Пока живых людей вы там не режете, никаких вопросов к вам не имею. Должен же кто-то изучать, как с этими тварями бороться.

Ника чуть улыбнулась, но затем посерьезнела вновь:

– На самом деле мне немного страшно. Порой мне кажется, что мы в Коллегии слишком заигрались, изучая этих существ. В этом году все поменялось. В подземных лабораториях ритуалы идут каждую ночь. Количество чиновников растет и растет, а проекты становятся все более странными, многие из них теперь абсолютно секретны. Я порой думаю… – Ника замолчала и недовольно нахмурилась. – Да что это такое, я ж только что обещала не докучать тебе болтовней о работе.

– Да мне интересно.

– Работа в рабочее время. А сейчас, сейчас у меня ты. – Ника улыбнулась.

Вскоре наша беседа приняла нежный и очень милый оборот. Между тем официанты принесли заказ. На столе появились заливное из чернорыбицы, жареная смертекатица по-купечески, блинчики, хищные маринованные хвощи и жюльен из белых грибов.

Ника с отменнейшим аппетитом принялась за обед. Я не стал отставать.

– Кстати, как ты завтра работаешь? – спросил я девушку, когда количество еды на столе чуть уменьшилось.

Она хитро посмотрела на меня.

– Я про твое повышение помню. Горжусь тобой. В обед я из коллегии не вырвусь, у нас жуткое происшествие случилось. Ты представь, мы завтра должны были идолище Оргон-Урга доделывать, а токарь, который кости для него точил, в запой ушел. Так что придется снова за Ыыргын-Оорхола браться.

– Ыыргын кого?

– Ыыргын-Оорхола. Это дух-помощник, которого человеку присылает Невыразимая в знак своей милости. Наша экспедиция в прошлом году привезла из-за Енисея по нему много новой информации. Я на самом деле уже достаточно долго работаю над этой темой. Скорее всего, буду по Ыыргын-Оорхолу диссертацию защищать. В общем, почти все эксперименты мы провели, но раз идолище не готово, то завтра еще дополнительные исследования устроим. Все уже распланировано, работы весь день займут. Но вот вечером я полностью твоя. – В черных глазах девушки вспыхнули искорки.

Я невольно улыбнулся, а затем взял ее руку в свою:

– Прекрасно. В восемь часов? Тут недалеко открыли интересный иллюзион. Такие туманные фонари, мое почтение! Мы там недавно с Ариадной были, техника – просто восторг. Завтра будут давать «Диканьку» и «Вия».

– О. – Ника распахнула глаза. – Комедии я не очень люблю, а на ужасы я бы сходила. Давай на «Диканьку»?

Я улыбнулся:

– Но смотри, там прям реальная жуть творится. Хотя кому я говорю, с твоими-то сибирскими богами.

Мы рассмеялись.

Расстались мы с Никой лишь в третьем часу, полностью наплевав на рабочий график. Впрочем, опоздание я покрыл тем, что задержался в сыскном отделении почти до десяти вечера. Лишь тогда я попрощался с Ариадной и отправился домой. Настроение у меня было великолепнейшее. Поужинав и немного почитав в комнатной оранжерейке, я отправился ко сну.

Видно, разговор с Никой засел у меня в голове, ибо приснилась мне Диканька. Однако хутор выглядел очень странно, совершенно не так, как описывался в книге. Не было полуразрушенных мазанок с проваленными крышами, отсутствовали прибитые к стволам деревьев, измазанные кровью шестерни, а висящие на тынах горшки оказались вовсе не изукрашенными изображениями черепов. Не было и компании студентов-нигилистов, приехавших на заброшенный хутор изготавливать бомбы и еще не знающих, что в этих краях поселился сумасшедший кузнец, который построил из разбитого паровоза чудовищного механического черта.

В общем, всего этого не было. Напротив, я стоял посреди шумной улочки. Сияли окошками хаты, шли рождественские гулянья, кидалась снежками детвора и катались на санках девицы и парубки. Среди них я внезапно увидел и веселящуюся Нику. Я хотел подойти к ней, но у меня все не получалось, мешал черт. Тут он был обычный, не механический, и по какой-то странной причине нечистый плавал в небесах, пытаясь украсть звезды. До самого рассвета я бегал по улицам, осеняя летающего надо мной черта крестным знамением, и тем самым не давал ему совершать кражи с небосклона.

Наконец черт был мной повержен, и над хутором поднялось большое алое солнце. Оно сияло, заполняло все светом и с каждой секундой все более и более немилосердно било по глазам. Я не выдержал и проснулся.

Солнце и правда било прямо в окно – ночью шквальный ветер разорвал висящие над городом дымные тучи, и в их прорехах показалось яркое голубое небо.

Потянувшись, я взглянул на часы. Было еще только девять утра. В честь назначения у меня был отгул до двенадцати, и спешить было некуда. Подойдя к окну, я вдоволь налюбовался утренним пейзажем, после чего позволил себе еще четверть часика поваляться в постели, вкушая сонную негу.

Лишь после этого дело наконец дошло до приготовленного служанкой праздничного завтрака. На серебряных тарелках меня ожидали свежие оладьи, жареные миноги и поданные на льду альбионские устрицы.

С огромным удовольствием отзавтракав и выпив в процессе бокал превосходного французского шампанского, я искренне поблагодарил служанку и решил, что празднику сегодня быть не только у меня, и премировал ее пятнадцатью рублями. После этого, не слушая благодарностей, я принялся собираться на службу.

К двенадцати я наконец прибыл в сыскное отделение. Поздравления коллег начались еще в холле, после чего продолжились на лестнице и в коридорах. В общем, в свой новый кабинет я вошел в преотличнейшем настроении.

Просторное помещение было обставлено дорогой дубовой мебелью. Потолки украшала лепнина.

Ариадна уже успела перебраться на новое место. Сидя в глубоком кресле, она неторопливо вскрывала флакончик с кровяным концентратом.

Поздоровавшись с напарницей, я несколько раз обошел кабинет, оглядывая его со всех сторон. Место нравилось мне все больше.

Я запалил спиртовку под маленьким серебряным кофейником, после чего наконец уселся за огромный дубовый стол и, откинувшись в кожаном кресле, задумчиво посмотрел на большой табель-календарь, висящий подле меня.

Над столбиками чисел художник дивно изобразил освещенные зарей облака, по которым неслась запряженная четверкой коней солнечная колесница. На ней стоял златокудрый Феб, окруженный хороводом богинь времен года.

Я смотрел на облака, на акварельную розовизну небес, и мне казалось, что я сам сейчас парю где-то там.

– Что вы чувствуете, Виктор?

Голос Ариадны нарушил тишину.

– Знаешь, я даже боюсь признаться, но, кажется, я понимаю, что счастлив. Полностью счастлив. Так странно. Нет, – тут же добавил я, чтобы напарница не поняла меня превратно. – Это не из-за повышения, а от всего и сразу. Знаешь, год прошел, как ты здесь, а сколько всего изменилось.

Я посмотрел на новый просторный кабинет, приставленный к стене портрет Ники, лежавшую в коробке серебряную трость, жалованную императрицей, а затем взглянул на свою механическую напарницу.

– Что такое, Виктор? – уточнила Ариадна.

– Да просто… – Я сделал паузу, пытаясь подобрать слова. – Просто понимаю, что я без тебя этого бы всего никогда не вытянул.

Ариадна чуть улыбнулась мне:

– Спасибо. Мне приятно это слышать. Вы правда никогда не смогли бы достигнуть этого без моей помощи. Однако, знаете, будь у меня другой испытатель, и я бы не сидела здесь. Вы терпеливы. Намного терпеливее, чем обычные люди. Если бы все были такими, жизнь человечества стала куда… светлее. Светлее и короче. Сильно короче, учитывая, как вы умеете пренебрегать своей безопасностью.

Я посмотрел на напарницу:

– Послушай. Ты ведь обижаешься на меня?

Ариадна подняла бровь.

– Я последний месяц слишком мало проводил с тобой время.

Я виновато вздохнул и кинул взгляд на портрет Ники.

– Я не обижаюсь на вас. – Ариадна пожала плечами. – Вы, люди, так редко бываете счастливы. Наслаждайтесь. Судя по тому, что пишут в ваших человеческих книгах, счастье проходит. Всегда проходит. Лучше вам насладиться им сейчас. Любовь не живет долго. Пройдет время, от чувств останется только пепел и горечь или, того хуже, – полное безразличие. Счастье у вас есть лишь сейчас. Насладитесь им хорошенько.

Увы, последовать совету моей напарницы я так и не сумел.

Телефон ожил в два часа пополудни. Подняв трубку, я услышал взволнованный голос Феникса Грезецкого, известного изобретателя и старшего брата Ники.

– Виктор? Это вы? Виктор? – Голос Феникса заглушал треск помех.

– У аппарата. Слушаю внимательно, – мгновенно откликнулся я.

– Виктор, мне из Сибирской коллегии телефонировали. Ника не появилась на работе.

Сердце нехорошо екнуло.

– На квартиру звонили? – тут же переспросил я.

– Трубку никто не берет. Я волнуюсь. Она никогда работу не пропускала. Вдруг с ней случилось что?

– Понял. Через полчаса свяжусь. Сейчас все выясним. – Я положил трубку и тут же принялся одеваться.

– Ариадна. – Я обернулся к слушавшей наш разговор напарнице. – Я сейчас к Нике на квартиру. Ты пока работай.

– Вас поняла. Мне стоит обзвонить больницы и… другие учреждения? – От меня не укрылось, что перед словами «другие учреждения» Ариадна сделала короткую паузу, явно подыскивая замену слову «морги».

– Я надеюсь, все не так серьезно, – откликнулся я и быстро покинул кабинет.

Сбежав по лестнице, я спустился в гараж, взял локомобиль и отправился в путь.

Доходный дом, в котором Ника снимала комнаты, находился всего в пяти минутах езды от сыскного отделения, совсем неподалеку от Рафаилова сада. Ника жила там в те дни, когда из-за обилия работы ей было некогда тратить время на поездки в искрорецкую усадьбу.

Ключи у меня с недавних пор были. Войдя в парадную, я поднялся на второй этаж и отпер массивную дверь.

Квартира была совсем небольшой, ровно такой, в какой было бы прилично жить одинокой девушке из состоятельного рода аристократов. Всего семь комнат: кабинет, оранжерейка, столовая, гостиная, библиотека, кухня да спальня. Ничего лишнего.

Миновав коридор, я прошелся по комнатам. Никаких следов. Везде порядок. В оранжерейке чистота, но сидящих в углу хищных сибирских хвощей – судя по тому, как лихорадочно они тянули ко мне хоботки, – явно не кормили со вчерашнего дня. Подойдя к встроенному в стену леднику, я вытащил кулек с куриными ножками и кинул одну из них голодным сибирским растениям.

Столовая – чистота и порядок. Спальня – порядок и чистота. Кабинет – полная противоположность другим комнатам. У Ники была приходящая горничная, но сюда она, естественно, не заходила.

Я огляделся. Столы и бюро завалены сложными схемами, чертежами многолучевых звезд. На стенах развешаны звездные карты, изображающие как наше, так и сибирское небо, зарисовки живущих за рекой Обь Малых богов и старинные амулеты. В углу на тумбочке стоит на скорую руку сделанный костяной алтарь Невыразимой и совсем небольшое переносное идолище Якутона. Рядом – раковина, в которой валяются кружки с остатками кофе и несколько немытых жертвенных ножей.

В общем, ничего необычного. Простое рабочее место сотрудника Сибирской коллегии. Библиотека тоже не принесла находок. Последней комнатой была спальня. Там, на кровати, накрытой пушистым покрывалом, меня и ждал конверт.

Толстый, из плотной дорогой темно-синей бархатистой бумаги. На нем была крупная надпись: «Виктору Остроумову, лично в руки». Дрожащий почерк принадлежал Нике.

Я взял конверт, ощутил его тяжесть и надорвал синюю бумагу. Внутри был вчетверо сложенный листок и несколько пластин карманной обскуры.

Я взглянул на них и почувствовал, как перед глазами плывет. Пол предательски ушел из-под ног, я пошатнулся и тяжело сел на кровать.

На черно-белых снимках была Ника. Первое изображение: испуганное лицо девушки, распахнутые в диком ужасе глаза, кровоподтек на щеке и разбитые губы.

Второй снимок: она отчаянно жмется в угол.

Третий снимок сделан позже: одежда Ники стала темной от грязи и покрылась пятнами крови. Скорчившись, Ника лежит на земляном полу, закрывая лицо. Я не вижу его, но тонкие руки сплошь покрыты следами ударов.

С чудовищным усилием я заставил себя развернуть письмо и с трудом вчитался в текст.

Выписанные с помощью мелкого трафарета буквы гласили следующее:

«Виктор, ваша женщина у нас. Теперь лишь от вас зависит, получите вы ее назад за один прием или же по частям. Поверьте, Ника произвела впечатление крепкой и здоровой девушки, так что ее мелкие кусочки мы сможем присылать вам до самого святого праздника Рождества.

Если же вы не захотите обременять нас лишними почтовыми расходами и пожелаете забрать Нику целой, то крепко-накрепко запомните следующее.

Во-первых, все происходящее останется лишь между нами. Никто не должен знать об этом письме – особенно ваша машина. Поверьте, у нас есть глаза и уши везде. А вот у Ники их не станет, если вы расскажете своему механизму хоть что-то.

Во-вторых, у вас есть два дня, чтобы достать из хранилища улик компрометирующий господина Тучерезова дневник. Также вы заберете оттуда бумаги, найденные в его особняке, и весь бореалий.

Затем все это вы отдадите нашему человеку. Во сколько и где, узнаете позже.

Итак, предложение сделано.

Выполните – ей воля.

Не выполните – смерть.

С наилучшими пожеланиями, N.

P. S. Поздравляем с повышением».

Я отложил бумагу, чувствуя, как лоб покрывает холодный пот. Взгляд беспомощно заметался по комнате, а затем я вновь вперился в пластины обскуры и окровавленное, испуганное лицо Ники.

Непроизвольно я провел рукой по щеке, пальцами раздирая кожу в надежде, что все это лишь дурной сон и сейчас я снова проснусь в своей квартире. Увы.

Мысли путались, сплетаясь в холодный, склизкий клубок. Сердце отчаянно колотилось. Я не мог вдохнуть, болела грудь, спальня передо мной плыла. Произошедшее казалось мне нереальным сном.

Я не помнил, как вышел из квартиры. Не помнил, запер ли дверь, и не помнил, как покинул дом. Сесть в локомобиль в таком состоянии я не мог. Я взял извозчика и, все еще прижимая конверт к груди, приказал править к сыскному отделению.

За поездку я так толком и не пришел в себя. Никого не видя, я вошел в сыскное отделение, минуя коллег, все еще поздравляющих меня с повышением.

Я зашел в свой кабинет и тяжело прикрыл дверь.

– Виктор? Что с вами? – Ариадна тут же взглянула на меня, вопросительно поворачивая голову набок. – Виктор, ответьте мне! Виктор! Вам плохо?

Слова ее доносились словно сквозь вату. Кажется, я напугал напарницу.

– Выйди, – произнес я и даже не узнал своего голоса.

Ариадна не послушала меня. Вместо этого налила стакан воды и попыталась силой дать мне его в руки.

– Виктор, пейте, я сейчас приведу доктора, – быстро произнесла Ариадна. Внезапно она замерла, заметив вскрытый конверт в моей руке.

Она бесцеремонно потянулась за ним, но я покачал головой.

– Нет, доктора не надо. Выйди, – повторил я и добавил: – Пять минут. Дай мне. Пожалуйста.

Она с тревогой посмотрела на меня, затем, к счастью, все же доверилась и шагнула за дверь, впрочем, так и не прикрыв ее до конца.

Комната плыла. Холодный пот скапливался под одеждой. Сердце билось, точно пытаясь проломить грудь. Проклятые пластины все еще стояли перед глазами. Я безумно боялся за Нику, однако понимал, что если хочу сделать для нее хоть что-то, то обязан немедленно успокоиться. Но не получалось. Паника накрывала меня волнами, и я знал лишь один способ, как это остановить.

Старый, привычный, проверенный много раз способ. Опустив взгляд, я посмотрел на нижний ящик своего стола, а затем взялся за его ручку и выдвинул ящик на максимум.

Свет танталовых ламп упал на ампулы с обезболивающим. После того как в конце дела об упырице Ариадна вскрыла мне бок, я по настоянию врачей принимал его почти месяц. Сдвинув их в сторону, я продолжил разгребать бумаги и наконец на самом дне ящика обнаружил то, что искал: картонную коробку, украшенную золотым крестом.

Внутри лежала маленькая, синего стекла, фигурная бутылочка с черной вязкой нефтью, освященной в самом Граде Соловецком, трижды там очищенной и двенадцать лет выдержанной в пещере Савватиевского скита.

Я отвинтил пробку и, опираясь на кресло, поднялся на ноги. Комната продолжила плыть перед глазами. Собравшись с силами, я пошел по шатающемуся полу в угол кабинета. Вот и успокаивающий медный блеск икон. Их было три. Слева – Георгий Победоносец, справа – архангел Михаил, а по центру была большая, северного письма икона Страшного суда. Я залил освященную на Соловках нефть в лампадку, возжег огонь и взглянул на икону. Взглянул на Святую Троицу, на войско ангелов и стоящих возле них праведников, на Христа Пантократора, Богородицу и Иоанна Крестителя. На весы, на которых взвешивают все добрые и злые дела каждого человека. И на ад, заполнивший всю нижнюю часть иконы. На дьявола и стоящих подле него сибирских богов, на огненного змея и рогатую комету, на сцены мучений убийц, грабителей и клеветников.

А затем я поднял левую руку и поднес ее к пламени лампадки. Коснувшееся ладони тепло быстро превратилось в обжигающий жар. Боль резанула кожу. Сжав зубы, не отрывая взгляда от иконы, я опустил руку еще ниже, прямо в огонь.

Боль отрезвляла, вырывала из головы все ненужные мысли, возвращала меня в реальность.

В огне сгорало все: и моя кожа, и паника, и ужас, и беспомощность. Святое пламя возвращало разум и изгоняло из него лишнее. Я опять становился собой.

Наконец я убрал руку, прошагал к столу, механично, не особо что-то чувствуя, вытащил аптечку, наложил мазь и забинтовал ожог. Затем выпил стакан воды, растворив в нем десяток капель сибирского кофейного корня.

Рука болела, но ровно настолько, чтобы не давать лишним мыслям проникать в голову. Еще раз оглянувшись на икону Страшного суда, я позвал Ариадну.

– Виктор? Как вы? – первым делом с порога спросила она.

Я вместо ответа выглянул в коридор и, убедившись, что там никого нет, плотно запер дверь. Лишь после этого я обернулся к Ариадне.

– Я чувствую себя лучше. Намного лучше, чем через пару дней будут ощущать себя те, кто прислал мне письмо.

Я указал напарнице на конверт. Та взяла его в руки и быстро просмотрела содержимое. Едва она закончила, как шагнула ко мне, но я остановил ее:

– Не нужно. Я в порядке. Работаем.

– Благодарю за доверие. – Ариадна кивнула. – Не беспокойтесь, я буду вести себя так, чтобы никто ничего не узнал.

– Считаешь, что в нашем отделении и правда есть их человек?

– Это ненулевая возможность.

Я кивнул:

– Согласен, впрочем, сейчас все равно не до этого. Время дорого. У Тучерезова была целая преступная сеть. Нужно понять, кто из его подручных это сделал. Или это дело рук его самого? Он вполне мог организовать похищение даже из тюрьмы. У него есть деньги и есть люди на свободе. А ведь еще есть покровители…

– Слишком много неизвестных в этом уравнении.

– Верно. Осмотри фотографии и письмо. Вдруг найдешь улики. Я пока сделаю звонки.

Сегодня был присутственный день, поэтому первое, что я сделал, – прощелкал на костяных клавишах телефона номер сибирской коллегии.

Секретарь после пары минут уточнений ответил, что титулярная советница Грезецкая ушла вчера вечером, как и обычно. Вызвав к телефону ее коллег, я выяснил, что один из них выходил вместе с ней с работы. Он немного проводил ее и ручался, что Ника, как и всегда, пошла пешком в сторону дома, который располагался менее чем в километре от здания коллегии.

Прикинув, что делать дальше, я набрал Свято-Нарвскую полицейскую часть, отвечавшую за городскую территорию вокруг Сибирской коллегии, и расспросил их о том, не случалось ли у них вчера вечером инцидентов.

С ними меня ждала первая удача (если слово «удача», конечно, вообще применимо ко всему произошедшему): вечером к полицейским обратился избитый студент художественно-технического училища и сообщил, что пытался остановить неких людей, тащивших в локомобиль сопротивлявшуюся девушку.

Выспросив данные о пострадавшем и с негодованием узнав, что полицейские даже не подумали отправить кого-то на осмотр указанного свидетелем места, я положил трубку и повернулся к Ариадне:

– Что-то обнаружила?

– Бумага и чернила обычные. Буквы написаны с помощью стандартного трафарета фирмы «Линье и сыновья». Его можно приобрести во многих канцелярских лавках. На пластине обскуры информации также мало. У нас есть лишь небеленая, сложенная из длинных, узких кирпичей стена с достаточно грубой кладкой, на фоне которой запечатлели Нику. На стене пятна и плесень. Кирпич в плохой сохранности, местами углы осыпались. Также есть кусок земляного пола. Предположу, что это, скорее всего, подвал, притом с высокой влажностью. Ничтожное знание, но все же лучше, чем никакое. Сама пластина, судя по клейму, изготовлена на Гарьковском светописном заводе. Такие пластины в городе продаются десятками тысяч. Для съемки использована дорогая модель обскуры, если судить по качеству изображения. Вот и все, что я могу пока сказать.

Я кивнул, поблагодарил напарницу и рассказал о зацепке. Времени было мало. Я велел Ариадне покинуть кабинет первой и незаметно спуститься в гараж. Выждав немного, я тоже вышел, прихватив сумку с респиратором и подаренный Ариадной нагрудный фонарик.

Студент-художник снимал комнату неподалеку от Обводного канала. Мы сразу направились туда. Сжимая рычаги локомобиля, я старался думать о деле и в то же время как можно дальше отстраниться от мыслей о Нике. Нужно было во чтобы то ни стало сохранять голову ясной, иначе паника могла вернуться. Впрочем, когда мыслей становилось слишком много, я просто сильнее сжимал рычаг перчаткой, под которой спрятал ожог на левой руке. Боль отвлекала прекрасно.

Между тем мы приехали. Наш свидетель жил в мансарде старого доходного дома. Поднявшись по черной лестнице, мы постучали в дверь.

Нам открыла испуганная девушка. Несколько пятен краски на одежде подсказали мне, что, скорее всего, она тоже была из студентов училища.

Мы представились. Девушка побледнела, но затем отошла назад, давая нам пройти. Нас встретил темный, грязный коридор. Вдоль стен стояли дешевые подрамники с натянутыми на них холстами. Рядом – большие рисунки, свернутые в рулоны или пришпиленные к стене. Уголь, карандаш, сангина. Обнаженные натурщики, постановки, наброски каких-то композиций.

От меня не укрылось, как девушка стремительно прикрыла дверь в комнату, что служила мастерской. Впрочем, я мельком успел увидеть содержание листа, что был на мольберте. Углем там был изображен отряд жандармов, открывший огонь по рабочей стачке. Падали люди. Кричали женщины. Орал офицер, командуя новый залп.

За такой сюжет можно было не только легко вылететь из училища, но и получить уйму проблем с полицией, впрочем, в последние годы студенты художественных училищ становились все более радикальными и все меньше склонялись к рисованию библейских сюжетов.

– Сюда-сюда, – произнесла девушка, и мы вошли в узкую, как пенал, комнату, где на кровати и лежал наш свидетель. Досталось ему знатно: половину щеки занимал синяк, нос безобразно разбух, лоб скрывали компрессы.

– Виктор Остроумов, сыскное отделение. Я здесь по поводу похищения.

– Белосажин. Иван, – проговорил парень, и я увидел, что и зубам вчера очень и очень сильно досталось. – Я о вас слышал. Много. Вы жандармам знатно насыпали. – Иван улыбнулся, но на Ариадну посматривал с настороженностью.

Сев, мы начали разговор. Конечно, я сразу попросил его рассказать о случившемся.

– Да что случилось? Там около Рафаилова сада булочник есть, редкостного сорта буржуй, я ему еще месяц назад вывеску расписал, а он до сих пор ни рубля не заплатил. И сколько ни захожу, он все отшучивается: денег пока нет, да и, мол, художник должен быть голодным. Ну ничего-ничего… – Студент прищурил глаза и явно хотел сказать что-то еще, но промолчал, понимая, что перед ним представители закона.

– Чуть ближе к теме, – произнес я.

– А куда уж ближе? Вчера вечером я к этому Мидасу хлебобулочному снова пошел: дома ни крошки, сколько уже можно. И в общем, часов в восемь иду по Приютской улице, а там, возле кофейни Чистоусова, между домами проулочек есть. Туда еще тупиковые локомобильные пути заходят. В общем, прохожу мимо и вдруг крики слышу. Я за фонарик нагрудный схватился, лучом повел и вижу в проулке локомобиль, двое мужчин к нему девушку тащат. Ну а та, понятно, кричит, на помощь зовет. Ну я что? Сунулся туда.

– Как выглядела девушка?

– Да кто ж знает? Волосы вроде темные, респиратор тоже, а одета то ли в мундир, то ли в сюртук была, я разобрать уже не успел.

– Цвет?

– Серый, похоже. Там же дым, попробуй разгляди.

– Хорошо, дальше что?

– Дальше я в проулке оказался. Крикнул, мол: «Стоять!» – а тут из темноты третий прямо на меня как выскочит да как вломит мне, тут я с ног. Ну а они в локомобиль – и деру.

– Что-то не складывается. – Я нахмурился. – Вы вот так просто в проулок кинулись? В одиночку против нескольких? Или у вас оружие было?

Для меня не было секретом и то, что студенты закупают оружие, и то, что в каждом университете есть сейчас боевые дружины, которые часто отправляются за город, где практикуются и в стрельбе, и в совместных действиях на случай серьезной заварушки в столице.

Глаза Белосажина заметались, подтверждая мою догадку. Кажется, к задолжавшему булочнику студент направлялся вооруженный отнюдь не только добрым словом. Давить я не стал. Было не до этого.

Заставив себя сосредоточиться, я быстро заговорил:

– Бортовой номер локомобиля запомнили?

Студент только развел руками:

– Грязью был замазан.

Я внимательно посмотрел на Белосажина:

– Точно замазан? А может, не посмотрели просто?

– Господи, да что вы говорите такое? – Студент даже всплеснул руками. – Они мне половину зубов высадили, и чтобы я после этого на номера не посмотрел? Я же говорю: борт в том месте замазан был, густо притом.

Что ж, кое о чем эта информация тоже говорила. В последние годы генерал-губернатор начал заниматься проблемами транспорта и обязал всех владельцев локомобилей ставить их на учет, однако это новшество касалось пока только жителей Петрополиса. В остальной губернии локомобили еще продолжали ездить без бортовых номеров. Это значило, что люди, похитившие Нику, были из столицы.

Я продолжил задавать вопросы:

– Цвет? Модель?

– Черный он был, а модель, да понятия не имею. Я в них не разбираюсь. Большой.

– Грузовой?

– Нет, легковой. Но большой.

– Вы художник. Зарисовать можете?

– Ну давайте попробую. – Студент взял лист и набросал локомобиль.

У меня в руках оказался рисунок машины, очень похожей на серию «Е» Императорского Локомобильного завода. Эта модель была одной из самых массовых в Петрополисе, хотя по наброску сказать точно все равно было нельзя.

– И никаких больше примет?

Студент развел руками.

– Сколько было людей? Только трое или больше? Приметы. Какая одежда? Покрой респираторов? Рост. Цвет волос и глаз.

– Четверо их было. Водитель, двое, которые девушку тащили, и тот, кто мне врезал. А приметы, да какие тут приметы? Дым же. Люди как люди. Плащи темные, черные вроде, как у всех. Респираторы деловые. А рост не знаю. Не до этого было.

Стало понятно, что больше нам от Белосажина ничего не добиться.

Вытащив бумажник, я достал из него пятидесятирублевку и протянул парню:

– Спасибо, что вмешались.

Студент, увидев номинал купюры, округлил глаза:

– Да я не сделал ничего. Я не возьму.

– Человек, которого вы бросились защищать, мне очень дорог. Так что спасибо, что хотя бы попытались и хотя бы что-то смогли увидеть. Берите, я сказал, поправите зубы. Это стоит дорого.

Непроизвольно проведя рукой по разбитым губам, студент неуверенно принял деньги, я же достал карту района и попросил отметить место преступления.

Приютская улица находилась всего в паре минут ходьбы от дома Ники. Именно по ней девушка обычно возвращалась с работы. Место для похищения было выбрано идеально. Улочка тихая, в вечернее время почти пустая и едва-едва освещенная газовыми фонарями.

Проулок, где все случилось, и вовсе встретил нас непроглядной тьмой. Зажатый между лишенных окон стен домов, не освещенный ни единой лампой, он служил отличным укрытием от лишних свидетелей.

Мы шагнули в темноту. Ариадна усилила свет своих глаз, я же включил подаренный ею нагрудный ацетиленовый фонарик на полную мощность. Луч теплого света прорезал вечерний смог, бросая дрожащий круг на усыпанную щебенкой землю. Наклонившись, я пошел вперед. Ариадна двигалась рядом. Моей напарнице было куда легче: конструкция линз позволяла ей ориентироваться в дыму.

Неудивительно, что первую находку сделала именно она. Подозвав меня, Ариадна аккуратно, двумя пальцами подняла с земли папиросную пачку. Я осветил находку фонарем. Пачка была неначатой и, судя по состоянию, обронена совсем недавно.

Большая, из дорогого картона, золоченая сверх всякой меры, она несла на себе изображение идущего сквозь тучи огромного пассажирского дирижабля. Позади небесной машины летел крылатый бог ветра, подгонявший ее своим могучим дыханием.

«Папиросы “Зефир”», – гласило название пачки. Сверху шла меньшая надпись: «Высший сорт». В самом низу еще одна: «20 штук, цена 20 копеек».

– Дорогие папиросы, – констатировал я. – Стоят копейка за штуку. Среднему горожанину такое удовольствие не по карману.

Я опустился на корточки. Рядом с тем местом, с которого Ариадна подняла пачку, были капли крови и несколько выбитых зубов, без сомнения принадлежавших кинувшемуся на выручку студенту. Аккуратно убрав пачку в карман, мы пошли дальше.

Вот и подтеки грязной воды на шпалах, высохшие, но еще достаточно свежие. Мы нашли место, где стоял локомобиль. Достав батистовый платок, я опустился на колени и тщательно промокнул подтеки, беря пробу. Затем достал из плаща жестяную коробочку, что носил на подобные случаи, и убрал находку туда.

Ариадна опустилась рядом и бережно что-то подняла. Я посветил фонарем и увидел в ее руках несколько кусков засохшей грязи.

– Лежали около рельсов. Переулок засыпан щебенкой. Камни сухие, пыльные, покрытые сажей, пеплом и городским сором. Грязи здесь взяться неоткуда.

– Ты думаешь, ею был замазан номер?

– Без сомнения.

Я кивнул и, достав новый платок, упаковал улику.

Больше в переулке мы ничего не нашли. Пройдя его на всякий случай еще один раз и опросив живущих рядом людей, которые действительно слышали крики, но, увы, ничего не видели, мы отправились в сыскное отделение.

Когда мы вернулись, был уже восьмой час. Отделение опустело. В коридорах висела тяжелая тишина.

Пройдя в кабинет, я распределил обязанности. Ариадну попросил заняться Тучерезовым – нужно было разобраться, кто из его оставшихся на свободе людей мог участвовать в похищении. Сам же принялся работать с уликами.

Сперва я занялся масляными подтеками. Я сравнил их цвет с каталогом, прокапал пятно на платке щелочью, эфиром. Никаких открытий меня не ждало. Марка масла была весьма стандартной, без особых присадок. Каких-то загрязнений, что могли бы дать зацепку, тоже не наблюдалось.

Поняв, что не получу важной информации, я взялся за изучение образца грязи.

Порывшись в шкафу, я вытащил старый, весьма потрепанный жизнью микроскоп и установил его на столе. Положив немного грязи на предметное стекло, я прокапал ее чистой водой из графина и накрыл сверху еще одним стеклышком, после чего тщательно зажал их в креплении микроскопа. Теперь начиналась самая трудная часть работы – предстояло осветить частички грязи на предметном стекле. Я поставил на стол свой уличный ацетиленовый фонарь и, включив его на полную мощность, принялся ловить его свет зеркальцем микроскопа. Все эти манипуляции требовали изрядной точности, особенно если учесть, насколько разболтанным было то самое зеркальце. Измучившись и пару раз экспрессивно помянув бога всуе, я с огромным трудом все же добился нужного освещения и, облегченно выдохнув, приник к окуляру.

Когда я закончил и оторвался наконец от микроскопа, было уже почти девять.

– Виктор, как у вас? Вы что-то нашли? – сразу же спросила Ариадна.

– Кое-что есть. Состав грязи примечательный: глина, сажа, мазут и речной ил. Значит, грязь с берега водоема. Есть значительные следы цемента и опилок. А также там еще семена смерть-и-мачехи. Всхожесть не утратили.

Ариадна кивнула:

– Смерть-и-мачеха. Городской цветок. Итак: город, река или, скорее, даже не укрытый в гранит канал и стройка. Вы не знаете, нет ли работ на Обводном канале в районе Константиновского подъемника?

– Почему именно там?

– Константиновский подъемник ближе всего к месту похищения. Это же очевидно. Люди из Верхнего города не любят ездить в дыму. Когда их послали за Никой, они наверняка доехали до самого близкого к месту засады подъемника и лишь затем опустились.

Я понял, что не успеваю следить за мыслью напарницы, и переспросил:

– Да, там действительно начали возводить набережную. Но с чего ты взяла, что похитители из Верхнего города?

– Все просто: локомобиль с городскими номерами и папиросы.

Я вздохнул:

– Ариадна, ты можешь выражаться яснее?

– Хорошо, Виктор, конечно. Даю подсказку: локомобиль с городскими номерами, в который сели похитители, и папиросы, которые мы нашли в проулке. Так достаточно ясно?

– Ариадна.

– Что? Виктор, это же очевидно. Пачка найденных папирос неначатая, дорогая и обронена совсем недавно. Проулок безлюдный. Рядом с находкой была кровь студента. Вероятность, что это совпадение, ничтожна, значит, ее обронил похититель во время драки с Белосажиным. Стычка была короткой и быстрой. В случае подобной борьбы из внутренних карманов одежды пачка бы не выпала. Значит, она лежала во внешнем кармане плаща. Улавливаете мою мысль? Я задаюсь следующим вопросом: а что вообще могла делать пачка папирос в кармане у похитителя?

Я вздрогнул: Ариадна была полностью права. В Петрополисе никто не носит папиросы в карманах верхней одежды. В этом просто нет смысла. Из-за густого, едкого столичного дыма никто и никогда не курит на улицах. Улицы – место для респираторов и марлевых повязок, папиросы раскуривают в помещениях: в домах, ресторанчиках и на работе. Именно поэтому жители Петрополиса носят папиросы в карманах пиджаков и жилетов. Кроме тех, кто живет или работает в Верхнем городе.

Мгновенно поднявшись с кресла, я подошел к висящей на стене карте столицы. Действительно, от места похищения до Константиновского подъемника было всего минут пять езды.

Оставив Ариадну работать с документами, я быстро съездил до Константиновского подъемника.

После разгрома жандармского отделения его охраняли полицейские части, а потому каких-то проблем с его начальником у меня не было. Зайдя на блокпост, стоящий рядом с титанической железной вертикалью, уходящей в небеса на добрый километр, я взялся за журнал контроля.

С шести утра прошлого дня, когда открылось движение, и до того момента, как похитили Нику, подъемник покинул девяносто один локомобиль. Переписав бортовые номера, я вернулся в сыскное отделение.

Кабинет встретил меня темнотой. Ариадна продолжала работу. Рядом с ней стоял серебряный кофейник с горящей под ним спиртовкой.

– Все прошло успешно? – осведомилась напарница.

После моего кивка она наполнила чашку и пододвинула ее ко мне:

– Держите. Я нашла успокаивающий чай. Не уверена, правильным ли было заваривать чай в вашем кофейнике, но утром вы должны быть в состоянии адекватного функционирования.

– Какой чай? Нам нужно работать.

– Ночь – это время работы машин. Все равно регистрационный архив открывается лишь с утра. Ложитесь. Вам нужны будут силы. Если что, у вас есть снотворное в ящике, я это знаю. Я же пока продолжу анализировать дело.

Я с благодарностью выпил чай, однако, конечно, сразу не лег. Несколько часов я пересматривал выписки, сделанные Ариадной, и досье на помощников Тучерезова. Затем обдумывал требование похитителей. В хранилище улик проникнуть мне не составляло труда. Однако гарантий, что после этого они отпустят Нику, не было, да и позволить такому человеку, как Тучерезов, выйти на свободу я не мог.

Лишь в первом часу я выпил снотворного и провалился в тяжелый сон.

Я запомнил из него только обрывки. Мне снился Рафаилов сад, идущий от горизонта до горизонта. Вместо пальм и лиан он теперь был заполнен бесконечными рядами терновых деревьев. Мне снилась бегущая между ними Ника. Снились крылатые тени и горящие огнем прожектора локомобилей, мне снилось, как лопнули стекла сада, как внутрь полился густой, вязкий городской дым, как он затопил все вокруг. Я видел, как Ника тонет в нем, и ничего не мог сделать. А затем волны дыма сомкнулись над ее головой, и она исчезла. Исчезла вместе со всем, что было вокруг нее, и там, во сне, я отчетливо знал, что исчезла она навсегда.

Ариадна разбудила меня в восемь. Почистив зубы и выпив уже готового кофе, я пришел в себя, сбросив липкие остатки сна.

За окном стояла дымная тьма осеннего утра. Потрескивал камин. Стол заваливали бумаги.

Мы принялись ждать открытия городского архива, между тем ровно в девять часов телефон у меня на столе ожил.

Я снял трубку. Голос на том конце провода был сух и звучал искаженно, точно говорящий приложил к трубке толстый кусок ткани.

– Виктор, время нам поговорить о деле, – произнес звонивший. – Выпроводите машину из кабинета, и начнем.

Я отложил трубку и попросил Ариадну выйти. Если у преступников был информатор в сыскном отделении, то подставляться сейчас явно не стоило.

Когда напарница вышла, я вновь взял трубку.

– Виктор, вы достали нужные нам улики?

– Работаю над этим, – откликнулся я. – Все будет.

– Хорошо. Помните: срок – завтра. Иначе из вашей Ники Грезецкой мы сделаем Нику Самофракийскую.

Меня передернуло от услышанного, но я взял себя в руки и ответил так:

– Все будет. Но только если услышу Нику по телефону. Прямо сейчас. Я должен знать, что она жива.

Возникла заминка. Я услышал, как человек у телефона прикрыл трубку рукой и передал кому-то мой вопрос. Последовала пауза.

– Это невозможно, – наконец прозвучал ответ.

– Тогда вы не получите документов. Я обязан знать, жива ли она.

– Не вам диктовать условия.

Несмотря на ситуацию, я усмехнулся:

– Как раз мне. Это вам нужна моя помощь. Нужна настолько, что вы были вынуждены похитить невинную девушку. Так что все будет на моих условиях.

Новая пауза.

– Невозможно, я повторяю. Там, где она находится, связи нет.

– Тогда мне нужен ее снимок. Лицо крупным планом и свежий номер газеты у нее в руках. Иначе дело Тучерезова будет продолжено, и более того, я присовокуплю к нему и свои показания. Выбирайте. Я не буду рисковать, не зная, жива ли Ника.

Пауза.

– Хорошо. Завтра с утра у вас будет ее снимок.

– Отлично. Когда и где мы встречаемся?

Ответа на этот вопрос я, признаться, не ожидал, однако мне его дали.

– Завтра в девятнадцать часов. На ваше имя забронирована ложа номер семь в Елизаветинском театре. Располагайтесь там и ждите нашего человека. Вы отдадите ему документы, дневник и бореалий, после чего позволите курьеру беспрепятственно уйти. Ваша женщина не видела наших лиц, поэтому нам не потребуется более ее держать. К ночи она будет у вас, чуть потрепанная, но живая. Однако если, не дай сибирские боги, с бумагами будет что-то не так, то я повторяю: смерть ее будет очень долгой и очень мучительной. Мы даем вам лишь один шанс. Только один. Другого не будет. Не упустите его. Надеемся на ваше здравомыслие.

Щелкнуло. В трубке раздались гудки.

Немного посидев в кресле, я наконец позвал Ариадну и пересказал ей разговор. Все услышанное звучало донельзя странно. Больше всего мне не понравилось выбранное ими место. Елизаветинский театр был крупнейшим в столице и меньше всего подходил для преступных встреч. Дело становилось темнее с каждым часом.

Впрочем, об этом мы решили подумать чуть позже. Время шло к десятому часу, приближалось открытие регистрационного архива Петрополиса, где хранились данные о владельцах локомобилей.

Мы прибыли на место ровно в десять. Чиновник провел нас в нужный зал, и мы сели за картотеки. В хранящихся там папках были указаны владельцы городских локомобилей, а также марка, цвет и основные приметы машин. У нас был девяносто один бортовой номер, и мы раздобыли их все.

Сразу отмели грузовые локомобили, а также все двухместные модели. Затем вычеркнули машины коллегий и департаментов, ибо те носили на своих дверях бросающиеся в глаза гербы ведомств. Итого осталось: тридцать четыре локомобиля, из которых большая часть тоже была отметена, ибо, к счастью, среди жителей чистого и светлого Верхнего города модно красить машины в яркие цвета.

Перечень сократился до одиннадцати локомобилей, подходящих под описание студента. Фамилии владельцев мне ничего не говорили. Ни одна из них не была связана с делом. По этой причине мы запросили справку на каждого.

Вскоре результаты были у нас в руках. Три локомобиля принадлежали чиновникам, еще один был в собственности настоятеля вычислительного монастыря, пятый локомобиль принадлежал банкиру, шестой – отставному генералу, седьмой и восьмой – весьма известным дамам полусвета, еще два – вполне уважаемым фабрикантам, чьи фамилии никогда не всплывали в деле Тучерезова, и, наконец, владельцем последнего локомобиля был потомственный дворянин Безгробов.

Именно он и привлек все наше внимание. Ариадна зачитала выданную на него справку:

– Безгробов Павел Геронович. Тридцать пять лет. Отставной штабс-капитан лейб-гвардии Бронегусарского Ее Величества полка. Место проживания: Петрополис. Верхний город. Петровская вертикаль, дом девять, квартира семнадцать. Род занятий: начальник личной охраны члена Промышленного совета П. К. Клекотова.

Я переглянулся с напарницей.

– Это же не может быть совпадением, верно? – ошарашенно произнес я.

– Такое совпадение слишком невероятно.

– Но подожди, мы же дело Тучерезова знаем. Там Клекотов нигде не фигурирует. Да и вообще, у них круг знакомств абсолютно разный, я почти уверен, что они друг о друге и не знали даже.

Ариадна помолчала, внимательно смотря на бумагу. Затем вновь перевела взгляд на меня:

– Клекотову совершенно необязательно иметь какие-то дела с Тучерезовым. У барона счеты с вами. Верно? Верно. Вы убили его сына, и он мечтал вам отомстить. Верно? Верно. Со дня смерти его сына прошел почти год. За это время вы поднялись по службе, заручились расположением императрицы, добыли себе богатство в Сибири да еще и устроили триумф в особняке Любомирова. Разве этого не достаточно, чтобы еще больше возжелать мести? Впрочем, не будем умножать сущности, давайте для начала проверим догадку.

Мы с Ариадной воспользовались телефонами и обзвонили подъемники. Теперь требовалось узнать, когда и где локомобиль начальника охраны Клекотова вернулся в Верхний город.

Долгие обзвоны увенчались успехом. Мы выяснили, что через два часа после исчезновения Ники локомобиль Безгробова поднялся в Верхний город через Зеленый подъемник.

– И что ты скажешь на это? – спросил я Ариадну.

– Я скажу, что это укладывается в мою теорию. Земляной пол в камере Ники – в Верхнем городе его быть не может. Похитители доставили ее в некое заранее подготовленное место в этом районе, а затем направились докладывать барону.

Я посмотрел на напарницу.

– Виктор, давайте сделаем так. Уточним данные о владельцах других локомобилей на случай, если это все же совпадение. Затем проверим, есть ли у Клекотова недвижимость неподалеку от Зеленого подъемника. Также стоило бы аккуратно установить слежку за домами Клекотова и Безгробова, однако времени на это уже нет. В общем, так. В первую очередь нужно позвонить в театр. Узнайте, что за спектакль там готовится.

– Я и так знаю. Завтра дают «Штабс-капитанскую дочку». Премьера сезона.

– Премьера? Это значит, сегодня генеральная репетиция? Позвоните и узнайте во сколько. Нам нужно заранее осмотреть место.

– Ты опять что-то придумала и не хочешь говорить?

– Постойте. Я еще думаю, пока говорить рано.

Генеральная репетиция была назначена на три часа дня. До этого мы изучили владельцев других черных локомобилей. Ничего примечательного. Никто из них никогда не был замечен ни в чем подозрительном и связей с Тучерезовым или его сообщниками не имел. К третьему часу мы направились в Елизаветинский театр.

Гигантское, украшенное высоченными колоннами здание стояло на площади, примыкающей к Парадному проспекту. Оно напоминало древнегреческий храм. Над портиком, дополняя впечатление, стояла колесница Аполлона, запряженная четверкой коней. Днем механические кони были недвижимы, а гигантский солнечный венец на голове железного бога был темным и тусклым. Колесница казалась простой статуей. Под стать ей недвижимы были и фигуры нимф в нишах театра, и сложные бронзовые барельефы на его фасаде.

Мы вошли через служебный вход, предъявив охраннику жетон сыскного отделения, и вскоре уже были в дирекции.

– А все же если мы ошиблись? Если это просто совпадение? – произнес я.

– Слишком много совпадений, – пожала плечами Ариадна, а затем к нам наконец вышел директор театра.

Выяснить, кто снял ложу, было невозможно. Человек, купивший место, был анонимен, деньги передал с посыльным и к ним присовокупил еще немалую сумму, дабы к подобной покупке не возникало никаких вопросов.

Ариадна сразу же спросила, не зарезервировал ли на завтра ложу в театре барон Клекотов.

Директор выглядел удивленным. Он подтвердил, что Клекотов занял одну из лож, она располагалась как раз напротив той, где должен был сидеть я.

– Что же, нам нужно это обдумать. – Ариадна кивнула сама себе. – Пойдемте, Виктор.

– Куда?

– Посмотрим репетицию спектакля. Нет, не протестуйте. Я, к сожалению, так и не прочитала эту книгу. Пора наверстывать упущенное.

– Ариадна, нет. Времени и так в обрез.

– Не спорьте. Исходные данные получены. Необходимо их обработать. Какая разница, где мы будем думать – здесь или в сыскном отделении? Вы просили меня довериться вам? Теперь доверьтесь мне.

Делать было нечего. Мы направились смотреть репетицию. Директор запротестовал, но на ходу сочиненная легенда о возможной провокации революционеров во время спектакля быстро заставила его уняться. Единственное, о чем он просил, – не мешать актерам и прикрутить яркость глаз Ариадне.

Мы зашли в ложу, где должна была произойти встреча. На сцене как раз начиналась репетиция. Мы опустились в обитые алым бархатом кресла. Я смотрел на происходящее рассеянно, почти машинально – мысли были далеко отсюда. Лишь порой я кидал взгляд на актеров: сюжет «Штабс-капитанской дочки» я знал прекрасно, а постановка не блистала новизной прочтения.

Первое действие разворачивалось в заснеженной уральской степи. Опираясь на посох, по сцене брел свергнутый государь Петр Третий, вот уже много лет скрывавшийся под именем казака Емельки Пугачева. Он укрылся на Урале, спасенный световерами, и долгое время вел тихую затворническую жизнь. Однако сердце доброго монарха наконец не выдержало: долгие годы он видел ужасы и зверства, творимые царицей-узурпаторшей над его народом, видел, как казаков лишают воли, а крестьян обращают в рабов. Император покинул скит и отправился искать правду.

Затем действие переносилось в пограничную крепость, куда прибыл молодой и наивный офицер Гринев. Здесь произошло его знакомство со Швабриным – человеком циничным, самодовольным, но знакомым с понятиями верность и честь.

Ну а затем начались все самые важные события. Петр Третий наконец не выдержал мук своих подданных и поднял уральский люд на восстание против ужасов екатерининского самодержавия.

После осады пограничная крепость была взята. Комендант, посмевший сопротивляться истинному императору, был повешен как изменник, а его дочь осознала, что отец все это время служил узурпаторше, и в горе заперлась в погребе, где держала себя на хлебе и воде, пытаясь замолить перед Господом грехи своего отца. Раскрылся в полной мере Швабрин. Исчезла его вечная маска самодовольного циника, и он как мог пытался поддержать и утешить сидящую в подвале девушку, однако она не хотела видеть даже его.

Потом на сцене было еще много всего. Присяга Швабрина истинному императору, побег Гринева в стан войск узурпаторши, где он выдал, куда собираются выдвинуться отряды царя. Дальше была засада, разгром Петра Третьего и жестокое подавление восстания Екатериной. Заканчивается все, конечно, героической смертью Швабрина, который вместе с верными царю людьми пытался прорваться в Симбирский острог и освободить Петра Третьего.

Да, в истории все было по-другому, но условности пьесы дали о себе знать.

И вот наконец наступил эпилог. Минуло двадцать лет. Оказалось, что всю эту историю дочь коменданта Машенька рассказывает грозному государю-рыцарю Павлу Первому, которого она случайно встретила в саду близ Михайловского замка. Император всегда ненавидел свою мать за грех цареубийства, он проникся рассказом и тут же приказал воздвигнуть на могиле Швабрина часовню, а Гринева, который к тому моменту дослужился уже до генерала, вызвал к себе. На глазах придворных разъяренный император сорвал с него эполеты, а затем верные гренадеры Павла потащили Гринева в Петропавловскую крепость, где ему было уготовано пожизненное заключение.

Именно в этот момент Ариадна кивнула сама себе.

– Мы закончили, – произнесла она. – Картина мне полностью понятна.

– Вот как?

– Именно, – негромко сказала она. – Теперь ясно. Тонко. Изящно. Приятно удивлена им.

– Павлом?

– При чем тут Павел, я про Клекотова. Мне нравится, как он все продумал. Все логично.

– Я не понимаю.

– Виктор, о чем история, посмотреть на которую вас приглашает Клекотов?

– О долге императора перед своим народом. О том, что ради благого дела нужно бороться, не боясь и не щадя ни своей, ни чужой жизни. О том, что справедливость всегда восторжествует.

– Именно! – Ариадна довольно улыбнулась. – Все это произведение, оно про взлет и падение человека. Путем преступления Гринев из мелкого дворянина превращается в генерала Екатерины. Затем он получает заслуженную кару – вечное заточение в тюрьме. Вы понимаете параллель? Нет? А барон понимает. Виктор, из-за гибели сына барон мечтает расправиться с вами, и не просто расправиться, а полностью растоптать вас.

Итак, Ника у Клекотова, и вы обязаны будете выполнить его требования. Вы придете в театр с украденными из сыскного отделения уликами по крайне резонансному расследованию.

А дальше будет следующее: когда спектакль закончится и занавес опустится, к вам в ложу действительно придет человек. Курьер, который даже не будет знать своих нанимателей. Он принесет деньги. И вот в этот момент в ложу нагрянут с вашим арестом. Скорее всего, это будет Тайная канцелярия. Они занимаются изменами в рядах полиции и прочих структур. И вас вместе с курьером арестуют на глазах у всех собравшихся в театре людей. И я не сомневаюсь, что в холле будут ожидать приглашенные Клекотовым журналисты.

Ваша репутация будет уничтожена. Вы пойдете под следствие и под следствием, несомненно, признаете вину, ибо Ника все еще будет у похитителей и вам намекнут, что станет с ней, если вы расскажете правду. Ну а я ничем вам не помогу. Память машины может быть изменена Инженерной коллегией, а потому на суде мои показания не примут.

Так за один вечер все, чего вы добились, будет уничтожено. Вы лишитесь свободы и репутации. Вот зачем все было устроено. Барон свершает над вами месть за сына. Вы поняли, Виктор? Вы согласны со мной? Если да, то вопрос у нас остается лишь один: что теперь делать?

Я непроизвольно посмотрел в пустую ложу, где должен будет сидеть Клекотов. Не месть, а настоящая шахматная партия. Барон рассчитал все. Я прикрыл глаза, обдумывая, что же делать теперь. Идея пришла на удивление быстро и даже поразила своей дерзостью меня самого.

– Виктор, почему вы улыбаетесь? – настороженно спросила Ариадна.

– Знаешь, Серафим Мирославович просил меня учиться играть в шахматы. Если честно, я так и не смог стать хорошим игроком, но одну вещь понял – нельзя победить, защищаясь. Мы будем атаковать.

Уже в локомобиле я пересказал Ариадне свою задумку.

Напарница помолчала. В ее голове стремительно защелкали механизмы.

– Я приятно вами удивлена. План дерзок, излишне рискован, однако должен сработать. Единственное – где мы возьмем для его реализации нужный объект?

– Хороший вопрос. Сотрудниц сыскного отделения привлекать нельзя – это будет нарушение секретности. Однако знаешь, о чем я подумал? Художественно-техническое училище. Там под тысячу учащихся. Кто-то из студенток подойдет. Опять же, там Белосажин, он уже нам знаком, подскажет, если что. Позвоним сейчас, узнаем, на занятиях ли он, и вперед, начнем действовать.

Не теряя времени, мы направились в Центральное художественно-техническое училище. В отличие от парящей среди особняков Верхнего города Императорской академии художеств это место крепко стояло на земле и было ориентировано не на «высокое», а на прикладное, промышленное искусство. Находилось училище в Солярном переулке, совсем недалеко от обнесенной рвом и бастионами громады Михайловского замка.

Оставив Ариадну, дабы та не привлекала излишнего внимания студентов, я быстро поднялся по мраморным ступеням и, потянув створку двери, украшенную ручкой в виде львиной морды, вошел в огромный, заполненный студентами вестибюль.

Я оглядел молодежь. Здесь не было места форменным сюртукам и мундирам. Студенты были одеты хоть и прилично, но кто во что горазд: суконные рубахи, свитера, старые сюртуки, недорогие, но элегантные шерстяные платья приглушенных цветов на девушках. Впрочем, там было место и для костюмов-троек, и для шелковых юбок, но студенты в такой одежде были в меньшинстве. В училище поступали в основном люди из небогатых семей.

Выспросив путь, я направился вглубь коридоров. Чем дальше я шел, тем сильнее запах краски сменялся ароматом машинного масла, угля и паров кислоты.

Наконец я вошел в большое помещение, где трудились студенты-скульпторы. На постаментах стояли примитивные автоматоны, вокруг которых сновали юноши и девушки со сварочными аппаратами.

Белосажина, например, я нашел за изготовлением копыт механического сатира.

Студент крайне удивился моему визиту. Я пожал ему руку и попросил выйти со мной в коридор. Тот кивнул и отложил инструменты. Несколько других студентов тревожно переглянулись с ним, но он кинул им что-то успокаивающее, и все вернулись к работе.

Выйдя в коридор, я объяснил студенту, как обстоит дело с похищением и как именно оно касается меня.

– Я сочувствую вам. – Белосажин кивнул. – А что требуется от меня?

– Помощь, конечно же. – Я вытащил из кармана мундира пластинку обскуры с портретом Ники. – Здесь учится много молодых девушек. Мне нужна как можно более похожая на Нику. Думаю, вы сможете мне помочь в поиске?

Белосажин помолчал, прикидывая.

– Да, в целом есть у нас одна. Ксения. А что требуется?

Я кратко объяснил.

Белосажин кивнул и велел следовать за ним. По пути он расспросил нескольких учащихся, затем повел меня в какие-то подвалы.

Попросив подождать, он подошел к студенту, перекрывающему коридор, и перекинулся с ним парой слов. Затем исчез за его спиной.

Я прождал пять минут, и Белосажин привел студентку.

Ксения была младше Ники, чуть-чуть ниже, и волосы ее были хоть и темными, но рыжеватыми. В остальном она очень и очень сильно была похожа на похищенную девушку.

– Простите, что задержалась. Я искала картину в запасниках, – произнесла она, хотя я ничего не спрашивал.

Я сделал вид, что поверил.

К рукаву Ксении пристало несколько белых нитей бинтов. От платья пахло лекарствами. Уже давно было известно, что студенты оснащали тайные медицинские пункты и заготавливали медикаменты, ибо раненых во время стачки обещало быть очень и очень много.

Я ничего не сказал.

– Я очень рад познакомиться. Ксения, у вас есть возможность помочь мне спасти человека. Я оплачу ваше время.

При упоминании денег девушка поморщилась:

– Не нужно. Я знаю, кто вы и что делаете для города. Что требуется?

– На самом деле ничего сложного. – Я описал план.

Когда согласие Ксении было получено, мне осталось лишь уладить самые последние детали.

Первое, что я уточнил, – прогноз погоды. Вечером должно быть дымно. Синоптики обещали видимость в двадцать шагов. Это играло нам на руку.

Затем – прикрытие и транспорт. Локомобиль для плана не подходил, на нем предстояло лишь добираться до театра.

Прибыв к Серафиму Морокову, мы с Ариадной быстро описали ситуацию.

Глава Инженерной коллегии выслушал нас со всей внимательностью. Когда я договорил, он кивнул.

– А я ведь предупреждал вас, Виктор, умный человек не должен позволять себе иметь врагов. Итак, как будем вытаскивать вас из этой пренеприятнейшей ситуации? Клекотов – член Промышленного совета. Мы обязаны действовать… умеренно.

– План есть. Но нужна ваша помощь.

– Какая же?

– Во-первых, нужен хороший автоконный экипаж с возницей.

– Будет. Выдам вам Бериллова. Он имел призы на скачках.

– Во-вторых, нужно провести прослушивание телефона в театре. Похитители говорили, что там, где они держат Нику, связи нет, но они могли солгать. На всякий случай неплохо подключиться еще и к телефонам в особняке Клекотова.

– Сделаем, – кивнул Мороков.

– И третье. Документ. Собственно, это главное.

– Какой же документ?

Я растолковал план.

Серафим Мирославович усмехнулся, выслушав его:

– Что ж. Завтра я планировал заехать к императрице. Будет вам бумага. Удачи, Виктор. И помните, как бы все ни сложилось, не делайте двух вещей: глупостей и дыр в бароне. Все остальное, я думаю, сможем замять.

Серафим Мирославович очаровательно улыбнулся и закончил аудиенцию.

На следующий день мальчишка-посыльный принес в сыскное отделение письмо на мое имя. Внутри были билет в ложу и снимки Ники, держащей в руках сегодняшнюю газету. Я внимательно рассмотрел ее покрытое синяками лицо, после чего со всей силы сжал обожженную руку. Боль принесла успокоение. Снова взглянув на пластины, я кивнул себе. Теперь все было готово к реализации моего плана.

Жребий был брошен. Вечером я, Ариадна и Ксения отправились к месту встречи.

За час до начала спектакля я остановил локомобиль у здания Елизаветинского театра. Я огляделся: по сравнению со вчерашним днем все здесь успело перемениться.

Дымный мрак разогнало множество ламп и прожекторов. Кружила музыка: стоящие в арках статуи-автоматоны играли на своих кифарах. Фигуры барельефов двигались в танце.

До этого неподвижные железные лошади, запряженные в стоящую над портиком колесницу, яростно били копытами и поднимались на дыбы. Окутанный паром Аполлон приветствовал зрителей, а его огромный венец пылал чудовищной электрической дугой.

Площадь была заполнена экипажами. Извозчики деловито сновали между ними, то подкручивая гайки, то успокаивая коней в респираторах и кожаных попонах, что испуганно косились на локомобили и паровые трициклы.

Через полчаса ожидания показался длинный узнаваемый белоснежный локомобиль Клекотова в сопровождении черной машины охраны. На площади они, конечно же, не остановились. Локомобили по-настоящему богатой публики проезжали мимо – прямо в театральный гараж, места в котором всегда прилагались к билетам в ложи. Люди богатые никогда не ходили через площадь, дабы их роскошные наряды не пропитал запах Нижнего города.

Локомобили скрылись. Мы же продолжили ждать. Изредка я косился в сторону автоконного экипажа. Две хромированные лошади-автоматона стояли под парами, готовые в любой момент тронуться с места. Начальник охраны Морокова, сидящий на месте возницы, поигрывал электрическими поводьями.

Время шло. Когда до семи оставалось всего четыре минуты, я наконец скомандовал выступать. Мы покинули локомобиль. Ариадна сразу же перебралась на автоконный экипаж. Я же отправился к театру. Компанию мне составляла Ксения, одетая в дамский плащ, черный бархатный респиратор и изящную прорезиненную шляпку с большими полями и вуалью.

Мы вошли. Театр встретил нас блеском зеркал и золота. Вестибюль уже опустел. Спектакль вот-вот должен был начаться, лампы пригасили.

Мы поднялись по широкой лестнице из розового мрамора и направились к нашей ложе. На ходу Ксения скинула мне на руки свою верхнюю одежду.

Глаза служителя, стоявшего у входа в ложу, округлились от вида девушки, но он деликатно промолчал.

– Жди минуту и присоединяйся, – приказал я спутнице, после чего вошел в пустую ложу, сел в глубокое алое, словно кровь, кресло и взглянул в зрительный зал.

Все здесь тонуло в электрическом огне. На передних рядах партера сидели генералы и крупные чиновники, фабриканты и аристократы, дальние ряды заполняли состоятельные мещане и купцы. Зал обрамляли золотые ложи, в которых расселись крупные промышленники и придворные. Затем шел второй ярус с чуть более простой публикой и амфитеатр над ним. Чем выше он поднимался к потолку, тем проще был сидящий там народ. Шелк и бархат уступили место ситцу и сатину. Сияние алмазов сменилось блеском разноцветного стекла. Здесь были чиновники невысокого полета, приказчики, мелкие лавочники, унтер-офицеры, учителя. Под самым потолком была галерка – там сидели мастеровые и ремесленники, из тех, кто решил устроить себе редкий праздник, ибо билеты стоили десятую часть их зарплаты. Были там и студенты, и прочий простой люд.

Весь театр показался мне какой-то странной, перевернутой моделью нашего города, где верхняя и нижняя его части почему-то поменялись местами.

Клекотов, конечно же, тоже был здесь. Он сидел в ложе напротив меня. Сзади находились Безгробов и еще несколько телохранителей.

Барон неспешно пил шампанское. При виде меня его старческие губы расползлись в широкой хищной улыбке.

Я ответил ему такой же усмешкой. Барон вздрогнул, явно сбитый с толку, а через секунду дверь за моей спиной раскрылась, и глаза Клекотова распахнулись от ужаса.

Ксения вошла и села подле меня. Сейчас ее почти нельзя было отличить от Ники. Она и так была похожа на нее лицом, но теперь добавился еще и умело нанесенный грим. Он сделал щеки более резкими, верно наложенные тени сузили нос, краска изменила форму бровей, ее черные глаза, совсем как у Ники, из-за туши стали казаться крупнее. Пудра дала коже белизну и убрала веснушки. Темно-рыжие волосы студентки были выкрашены в черный.

Синяки, ссадины, разбитая губа – все, что я видел на пластине обскуры, было изображено гримом. Более того, на девушке были такой же мундир и рубашка, что были на Нике в момент похищения. Они были разорваны и просто небрежно заколоты булавкой.

Ксения села подле меня, я посмотрел прямо на Клекотова.

На бароне не было лица, с ужасом он смотрел на мою спутницу, а затем, почувствовав мой взгляд, перевел глаза на меня.

Я кивнул Клекотову и широко-широко улыбнулся, почти превратив улыбку в оскал, поднял руку, резко и выразительно проведя ей по горлу. В ту же секунду Ксения повторила мой жест.

На Клекотова было страшно смотреть. Мне показалось, что его хватит удар. Что уж говорить, Ксению от Ники даже я смог бы отличить лишь с пары шагов, а уж барона.

Прошла секунда, другая, Клекотов в ужасе обернулся к охране, указывая на мою ложу. Лица его людей вытянулись, наполнились таким же страхом.

Я незаметно кинул взгляд на подаренные Никой часы. Семь ровно: начинался второй акт поставленного мной спектакля.

Люди в ложе барона вздрогнули. Я знал, что они услышали стук в дверь. Безгробов вытащил револьвер, но барон остановил его жестом и велел открывать.

Думаю, Клекотов ожидал увидеть полицию, но там стоял посыльный с бумагой в руке.

Протянув записку барону, он вышел. Клекотов принялся читать. Его лицо начало стремительно багроветь.

Записку я написал сегодня самолично, и гласила она следующее: «Месть была вашим правом, барон. Я вернул то, что хотел. Предлагаю нам остановиться на этом. Расследования не будет. Вы стары и абсолютно одиноки. Мне вас жаль, а потому я дам вам право умереть на свободе. Наслаждайтесь тихой, одинокой старостью, барон.

P. S. Не представляете, какое удовольствие я получил, когда убивал вашего сына».

Прохор Кириллович Клекотов затрясся и, скомкав бумагу, разорвал ее на клочки. Кинув на меня бешеный взгляд, он обернулся к начальнику охраны и криком, не обращая внимания на полный зрительный зал, отдал Безгробову несколько указаний. Тот судорожно кивнул, а затем барон и его охрана спешно покинули ложу.

Я подождал минуту. Свет в театре начал гаснуть, и я, оставив в ложе помощницу, тихо скользнул за бархатную занавесь и толкнул прекрасно смазанную дверь, выходя в коридор.

Я направился к выходу, с удовлетворением слыша спешные шаги людей на лестнице, что вела в гаражи. Все шло по плану. Почти все.

Оставалась лишь одна проблема – люди, которые прибыли в театр, дабы меня арестовать. Несколько одетых в штатское мужчин окружили меня в холле. Немного растерянные из-за того, что я ухожу раньше времени, они попытались преградить мне дорогу. Старший из них, явно офицер, судя по повадкам, предъявил было жетон Тайной канцелярии, однако в ответ я просто передал ему пустой портфель, после чего вытащил бумагу за подписью и печатью императрицы, по которой всячески воспрещалось мне препятствовать.

Лица сотрудников Тайной канцелярии вытянулись. Наконец командующий ими офицер чертыхнулся и отошел с дороги.

Выйдя на площадь, я забрался в автоконный экипаж.

– Как все прошло, Виктор? – спросила Ариадна, сидящая рядом с Берилловым.

– Барона чуть удар не хватил. Он сильно опешил. А после моей записки был сбит с толку окончательно.

Я улыбнулся. Зная барона, было очевидно: как только Клекотов увидит, что схваченная им девушка сбежала, он немедленно начнет разбираться, как именно его люди это допустили. Правда, мы предполагали, что он пошлет в то место, где держат Нику, одного из своих охранников, однако, похоже, барон решил разобраться лично. Что ж, тем лучше.

Между тем раздался стук колес. Сыпля искрами, локомобиль Клекотова вылетел из гаража. Следом за ним неслась машина с охраной барона. Бериллов тут же подал разряд на электроповодья, приводя в движение впряженных в экипаж автоматонов.

Преследование в густом дыму города могло стать делом почти невозможным, но у нас была Ариадна, которая благодаря своему зрению прекрасно видела и во тьме, и в дымных клубах.

– Держитесь еще дальше и не гоните так сильно. Я все прекрасно вижу, – приказала Ариадна Бериллову. – И не смейте включать фонари. Они нас выдадут.

– Да я ни черта не вижу, – выпалил начальник охраны Морокова.

– А вам и не нужно. – Напарница чуть прищурилась. – Через двести метров поверните налево.

– Через какие двести метров?

Ариадна закатила глаза.

– Сверните налево через восемь секунд.

– Просто скомандуй, когда давать поворот!

– Какой же вы скучный. Налево.

Механические кони повернули, стуча по брусчатке подбитыми резиной подковами.

– Теперь направо. Можете прибавить скорость.

Бериллов переключил регулятор хода. Больше он не пререкался, полностью погрузившись в выполнение приказов. Скупые указания Ариадны следовали одно за другим, правящий автоматонами майор сам стал похож на механизм, выполняющий приказы.

Мы неслись через Петрополис. Давно остался за спиной Парадный проспект. Исчезли позади вечно кипящая стройка у Зимнего дворца и гигантское, похожее на зиккурат здание, в котором собирался Промышленный совет. Кони прогрохотали по мосту. Мелькнуло обветшалое, давно сданное под склады здание Старой Биржи.

– На мост, – вновь скомандовала Ариадна, и мы опять начали пересекать реку. В редких разрывах дыма мелькнул Казенный остров, где стояли спиртоочистные заводы и винные склады.

Мы въехали на Черную сторону. Мимо проплыли гигантские корпуса свинцовобелильного завода Верберга и ангары столярной фабрики «Ладога», широко известной своими гондолами для гражданских дирижаблей.

– Медленнее. Направо. Еще медленнее. Влево. Стоп, – наконец скомандовала Ариадна, когда мы въехали на узкую улицу. По обе стороны от нас поднимались грязные кирпичные заборы, за которыми угадывались силуэты цехов.

Ариадна спокойно смотрела в непроглядный дым перед нами.

– Они в восьмидесяти метрах перед нами. Заходят в ворота. Их семеро.

Я проверил револьвер и обернулся на нашего возницу.

– Ждите и пока ничего не предпринимайте. – Я кивнул на длинный сверток за задним сиденьем, в котором угадывался то ли дробовик, то ли револьверная винтовка.

Мы выбрались наружу. Ариадна выпустила лезвия и вскочила на ограду, двумя ударами срубая с нее колючую проволоку. Я перебрался следом, и мы оказались на территории.

Впереди возвышались силуэты краснокирпичных цехов. Я вспомнил, что там находилась стекольная фабрика, закрытая из-за долгов. Скорее всего, здания сдали под склады.

– Так, где они, видишь? – начал было я, но договорить не успел: что-то огромное бросилось прямо на меня.

Здоровенный сторожевой пес без всякого лая и рыка вылетел на нас из тени. Среагировать я не успел, но в тот же миг Ариадна резко рванулась навстречу и, схватив собаку, повалила на землю. Механические пальцы неумолимо сомкнулись на горле. Пес задергался, забился, но с каждой секундой его движения становились все слабее. Наконец он затих.

Ариадна разжала хватку и, не распрямляясь, подняла собаке веко, аккуратно коснулась пальцем роговицы. Пес моргнул, и она удовлетворенно кивнула.

– Я думаю, придет в себя через полчаса-час.

– Слушай, это, конечно, ловко. А почему ты себя так с людьми не ведешь?

– Останавливать людей лезвиями надежно. Надежность – залог успеха. А собака – это другое.

– Почему?

– Виктор, это же очевидно. Машины служат. Собаки служат. Цеховая солидарность.

Ариадна нежно погладила сбившуюся в колтуны шерсть волкодава и кивнула на склад:

– Они вошли.

Я вытащил револьвер. Барон и шесть охранников. Мы с Ариадной справлялись и не с таким. Пригнувшись, мы поспешили к складу, в котором исчезли люди Клекотова. Все шло идеально.

Дойдя до тяжелой железной двери, я аккуратно дернул ручку – заперто. Замочной скважины не видно, снаружи были лишь ушки для навесного замка, так что, скорее всего, охранники Клекотова задвинули за собой засов.

– Ариадна. Сможешь вскрыть тихо? – одними губами произнес я, указывая на забитое досками окно рядом с нами.

Время терять было нельзя. Одному богу известно, что мог сделать барон, осознав, как его одурачили.

– Виктор, я машина стоимостью сто сорок четыре тысячи золотых царских рублей, неужели вы дума… – произнесла Ариадна и резко замолчала. В механических глазах напарницы я увидел откровенный ужас.

Глаза Ариадны полыхнули ослепительным синим огнем. Выбросив лезвия, она выставила их перед собой.

– Господи… – медленно произнесла Ариадна, вслушиваясь в то, что творится внутри.

Я ничего не понял, ее сенсоры были куда сильнее моего слуха, но вот прошел десяток секунд, и я наконец услышал то, что уловила она. Жуткие крики и топот. Шум нарастал, множился. По бетонному полу стучали сапоги. Бегущие почти достигли двери, а затем все потонуло в невыразимых, оглушительных воплях, смешанных с тошнотворным треском чего-то влажного, разрываемого на части.

Все это продолжалось, казалось, целую вечность, а затем крики людей затихли. Внутри склада раздались шаги. Тяжелые, хлюпающие и совершенно не человеческие. Что-то приближалось к дверям. Медленно и неотвратимо. Ариадна резко заслонила меня собой. Нечто огромное, дышащее с тяжелым свистом, остановилось за дверью. Оно заскребло по стене, слепо заскользило по металлу двери, а затем раздался скрежет. Тот, кто стоял внутри, взялся за засов. Сталь не подавалась, я слышал клокочущее, булькающее дыхание и страшные хрипы. Лязг: засов выскочил из пазов и оглушительно ударился о бетон. В цеху наступила тишина, а затем петли тяжело заскрипели. Дверь начала открываться. Из появившейся щели полился яркий ядовито-изумрудный свет.

– Твою мать! – Я со всей силы уперся в медленно приоткрывающуюся дверь, не давая ей распахнуться. Рядом со мной на металл мгновенно налегла Ариадна.

Что-то черное и вязкое полилось через порог. Поняв, к чему все идет, я сделал то, что сделал бы любой другой человек на моем месте: выбросил револьвер и, сложив руки троеперстием, принялся крестить металл, повторяя при этом молитву Лаврентию Заобскому.

С той стороны двери послышался протяжный хохот. Что-то темное, полупрозрачное, зыбкое поползло наружу через щель. Миг – и оно начало обвиваться вокруг моей левой руки. В ладонь впилось множество острых невидимых зубов. Кожа лопнула, кровь залила руку. Еще миг – и зубы вошли глубже, но я, не прекращая молитвы, осенил ладонь крестным знамением. Воздух заполнил рык. Боль исчезла.

– Виктор, что это? – Ариадна в панике посмотрела на меня.

– Молись давай! – рявкнул я в ответ. Я понятия не имел, есть ли у машин душа, но в нашей ситуации было бы очень хорошо, если бы это было так.

– Я думаю…

– Не думай! Молись!

Я тем временем принялся читать Девяностый псалом.

Булькающий смех перешел в вой. Зыбкая пелена отпрянула назад. В дверь что-то ударило, а затем раздался скрежет когтей по металлу. Ядовито-зеленый свет стал куда ярче.

Девяностый псалом закончился, и я тут же перешел на «Да воскреснет Бог…». Ни на миг не прерывая молитву, я отвернулся, пытаясь понять, в какой стороне Исаакий, и, вроде бы сообразив, сориентировал взгляд на невидимые кресты, продолжая звать Господа и покрывать дверь крестными знамениями. Рядом слышалась быстрая речь Ариадны, повторяющей мои слова.

Помогло. Удары с той стороны стали слабее, зыбкий зеленый свет наконец угас, а затем хриплое дыхание стихло, и дверь с лязгом захлопнулась. Черная жидкость, текущая по ступеням, исчезла, точно вмиг впитавшись в цемент.

Мы с Ариадной обессиленно сползли по металлу двери.

– Виктор, это что сейчас было? – негромко произнесла Ариадна, с ужасом смотря на меня.

Я произнес лишь несколько нечленораздельных звуков и отер с лица холодный пот. Затем вытащил платок и замотал окровавленную руку. С трудом поднявшись, я приложил ухо к двери. В цеху было тихо.

Я аккуратно взялся за дверную ручку.

– Виктор, не стоит, – шепотом произнесла Ариадна.

Я покачал головой. Ника все еще была там.

Вздохнув и начав читать «Отче наш», я распахнул дверь. Внутри была лишь темнота. Я потянулся к нагрудному фонарику.

Ариадна, чьи глаза видели куда лучше моих, вздрогнула и шагнула ближе ко мне.

Я направил свет внутрь.

Судя по всему, раньше здесь был цех, где работали над витражами, и закрыт он был совсем недавно. Несколько незаконченных панелей все еще стояли у стен. Большая часть из них была разбита и осыпалась, но я еще видел цветы, луга и фигуры ангелов. Лица всех посланников Господа были вымазаны чем-то черным.

Пол покрывали разноцветные осколки стекла и кровь. Крови было безумно много, она ручейками тянулась в следующий зал.

– Виктор, бегите за подмогой, – произнесла Ариадна.

– Я тебя тут не оставлю, нет уж, – ответил я и шагнул вперед. В конце концов, я, в отличие от Ариадны, был выпускником духовно-механического училища, и готовили нас к любым испытаниям.

Мы прошли дальше. Следующий зал. Там в беспорядке стояли огромные столы, на которых лежали кипы эскизов. Покрытые рисунками рулоны бумаги свисали с полок, как траурные знамена. В другом конце зала стояло несколько печей с заваленными золой топками. Рядом с ними я увидел ведущий в подвал распахнутый люк. Клекотов и его охранники находились подле него. Почти все были мертвы. Выжившие умирали у нас на глазах. От них остались одни головы, сидящие на залитых кровью туловищах. Руки и ноги были оторваны и аккуратно уложены подле тел.

– Какого черта сибирского… – только и проговорил я, все еще не в силах оторваться от перекошенного лица Клекотова, смотрящего в потолок остекленевшими глазами.

Миновав страшную находку, мы спустились в подвал. Спуск казался бесконечным, каждый шаг отдавался глухим эхом в сырой, пахнущей плесенью и кровью тишине. Подвал был невелик, его стены, сложенные из грубого потрескавшегося кирпича, подпирали нависающий потолок. Он заканчивался еще одной дверью, запертой на массивный железный засов.

Рядом с дверью стоял грубый деревянный стол, заваленный объедками и опрокинутыми стаканами. На табуретах кто-то заботливо уложил еще два лишенных конечностей тулова. Это были тюремщики. На их лицах застыли маски последнего невыразимого ужаса.

Сердце бешено колотилось в груди. Аккуратно ступая между лужами крови, я подошел к двери камеры. Из-за нее не доносилось ни звука, и эта тишина была хуже любых криков.

«Только не с ней», – пронеслась в голове паническая мысль и быстро исчезла. Я не желал даже думать, что будет внутри камеры.

Я пару секунд прислушивался в надежде услышать хоть что-то, затем с силой отодвинул тяжелый засов. Оглушительно заскрипело железо. Я распахнул дверь и застыл на пороге.

Ника лежала в луже собственной крови. Ее рваная одежда обнажала синяки и ссадины на бледной коже. Левая рука была распорота от запястья почти до локтя. На полу валялась обломанная куриная кость, которой она и нанесла себе эту рану.

Пальцы правой руки были перемазаны кровью.

Мой взгляд уперся в дальнюю стену. От самого пола и до потолка небеленая кирпичная кладка была испещрена жуткими, похожими на лабиринт узорами. Из центра смотрели шесть распахнутых глаз. Среди линий и спиралей угадывались страшные знаки, что используют племена, живущие за рекой Обь.

Из щелей между кирпичами торчали заколки, повязанные обрывками ткани, и до ужаса свежие крысиные кости.

Я замер всего на секунду, а затем бросился к Нике, рухнув на колени в липкую темную лужу, схватил ее за запястье. Ее кожа была ледяной, намного холоднее механических рук Ариадны. Я отчаянно пытался нащупать пульс. Собственное сердце колотилось так, что заглушало все вокруг. Несколько долгих секунд – и вот я наконец уловил слабый толчок под подушечками пальцев.

– Зажимай рану! – бросил я через плечо Ариадне и, сорвав мундир, принялся рвать рубашку на жгуты.

Я быстро перевязал рану и начал бить Нику по щекам, пытаясь привести в себя. К моему облегчению, она сумела открыть глаза.

Ника с трудом сфокусировала на мне мутный, ничего не понимающий взгляд.

– Виктор? – Ее голос был слабым, едва слышным.

– Господи, как ты? – вырвалось у меня, и я, не в силах сдержаться, обнял ее, стараясь не задеть рану.

– В Сибири… бывало и хуже, – прошептала она, и на ее бледных, потрескавшихся губах дрогнула попытка улыбки. – Виктор, как же хорошо, что ты пришел… У меня все пошло не так. Совсем.

Ее глаза снова начали закатываться. Я встряхнул ее, не давая отключиться.

– Я думала… все будет как в лаборатории, – слабо, едва шевеля губами, прошептала Ника. – Не получилось… Он так и не открыл дверь. Я приказывала, а он все не понимал, чего я хочу… Наверное, где-то ошиблась в построении…

– Кто «он»? – резко спросил я, хотя ответ был ясен – здесь гуляло что-то сибирское.

Она не ответила.

– Дверь он открыл. Но не ту, – вдруг произнесла Ариадна, когда мы вдвоем подняли Нику и потащили из камеры.

– А с людьми все нормально? – тихо проговорила девушка. – Я их обездвижить просила.

– Ну в целом да, что вы просили, то он и сделал, – неожиданно успокаивающе произнесла Ариадна и аккуратным движением руки запрокинула голову Ники, не давая девушке увидеть изуродованные трупы.

Мы прошли еще несколько десятков шагов, когда глаза Ники закатились. Ее голова безвольно склонилась набок.

Ариадна тут же ударила ее по щеке:

– Госпожа Грезецкая, будьте любезны пребывать в сознании. – Голос моей напарницы прозвучал холодно и четко – без единой нотки эмоций. – Вы нам нужны. У Виктора на вас большие репродуктивные планы.

От такого поворота Ника даже относительно пришла в себя. Мы еще быстрее потащили ее к выходу, туда, где за дымом Петрополиса нас все еще ждал скоростной автоконный экипаж.

Над усадьбой Грезецких медленно угасал холодный октябрьский вечер. Последние лучи солнца бессильно тонули в пелене сырого тумана, пришедшего с Мертвого залива. Воздух был тяжелый – пахло дымом, мазутом, горелой резиной и влажной прелой листвой. Туман, словно живой, медленно полз по вырубленному пустырю, где когда-то шумел терновый сад.

Ариадна сидела возле ограды и с помощью толстого куска арматуры играла с порыкивающим от удовольствия механическим сфинксом.

Звонили далекие колокольни, пытались отпугнуть кружащий над Искрорецком срамолет Феникса Грезецкого.

Казалось, все было как обычно. Только между мной и Никой невидимой стеной висело тягостное, вязкое молчание.

Мы сидели в беседке. Ника куталась в толстый плед. Она все еще выглядела очень изможденной. Лицо Ники, обычно такое живое и веселое, было бледным, почти прозрачным. Под глазами залегли глубокие тени, еще не зажили до конца ссадины на лице.

Две недели. Именно столько прошло с того момента, как мы спасли Нику, и все это время мы с ней по какому-то молчаливому согласию не заговаривали о том, что случилось на складе. Я не трогал этой темы ни когда она лежала в Императорском военном госпитале, ни когда только вернулась в усадьбу. И вот я наконец понял, что время истекло.

Я нашел в себе силы нарушить тишину. Голос прозвучал неожиданно устало:

– Ника… Что это было?

Она не подняла глаз, тонкие пальцы сжали бахрому пледа.

– Дух-помощник. Ыыргын-Оорхол. Его посылает к человеку Невыразимая.

– Это я понял. – Я отвернулся от нее, всмотрелся в пелену тумана. – Я тебя о другом спрашиваю. Как это вообще случилось?

– Я в темноте рисовала… Видно, перепутала что-то в символах, и он слишком буквально все толковать начал.

Я вновь посмотрел на Нику, чувствуя подкатывающую к горлу злость.

– Какого. Черта. Ты. Можешь. Призывать сибирского. Духа?! Я об этом тебя спрашиваю.

– Ну я же говорила, мы изучаем то, что происходит за Обью.

– Вот так изучаете? – Я вскочил, не в силах сдержаться. – Это же хуже, чем с сатаной якшаться!

– Намного хуже, – тихо согласилась Ника, все еще не поднимая глаз.

– И зачем тогда? – устало спросил я.

– Потому что иначе мы их не остановим. – Ее голос вдруг стал твердым. – Чтобы победить врага, его нужно познать. До самого дна.

– «Познать»? Так это называется? Я думал, вы ищете их слабые места, способы защиты, а вы что делаете? Проводите ритуалы по вызову этих тварей.

Я замолчал, не в силах подобрать слов, которые не звучали бы как обвинение.

– Чтобы найти слабое место – нужно изучить весь механизм. Я понимаю, что ты чувствуешь. Поэтому вся эта работа полностью засекречена. Я не могла говорить, прости. Да и если бы сказала, ты бы со мной видеться не стал.

Я взял руку Ники в свою и вздрогнул, ощутив, как она холодна.

– Что еще я не знаю?

– В остальном я говорила правду. – Она посмотрела мне в глаза, и я уже не мог понять, насколько она со мной честна. – Виктор, – тихо произнесла она. – Это… сильно изменит твое отношение ко мне?

Я отвернулся, глядя на то, как туман окончательно хоронит последние контуры вырубленного сада. Глубоко вздохнул, а потом выпустил ее ладонь и махнул на все рукой.

– Изменит. Конечно, изменит. Но думаю, мы как-нибудь справимся. Ариадна слуг Клекотова нарубила, ты слуг Клекотова нарубила, ну что тут сказать, должны же у вас с ней быть какие-то общие интересы.

– Это не я! Я не хотела!

– Да я знаю, тише. Не напрягай голос. – Я вновь взял в руки ее холодную ладонь. – Скажи мне одно, пожалуйста. Ты правда больше от меня ничего не скрываешь?

– Правда.

– Ну и то хорошо. – Я улыбнулся.

Я обнял ее, и она прижалась ко мне всем телом. Гладя ее волосы, я смотрел в застилающий Мертвый залив туман.

Где-то вдали прозвучал перезвон бронепалубного храма. Зашипели взлетающие освятительные ракеты. В небесах негодующе взревели шестикрылые гогары.

Я сжимал Нику и как никогда сильно почувствовал, в какие клещи зажало нас, людей. Северный Ядовитый океан с каждым годом становился все ближе. С востока день за днем наползали зеленые тучи. Альбион подчинял себе запад. На Юге безраздельно царила Гниль.

Мы теряли наш мир шаг за шагом, километр за километром, но я знал одно: человек умеет бороться. Пока Господь и наука с нами, шансы отстоять планету у нас еще есть.

Я посмотрел на Нику и вдруг улыбнулся – устало, но искренне.

– Ничего. Справимся.

Она несмело улыбнулась в ответ.

В этот же момент раздался шум и оглушительный лязг. Ариадна швырнула арматуру в воздух, и охранный сфинкс с грохотом понесся за куском металла. Напарница направилась к нам.

– В общем, мы все решили. – Я улыбнулся подошедшей сыскной машине.

Она села подле нас и ответила кивком:

– Я очень рада, что вы продуктивно проводите время. Знаете, у меня тоже было время подумать. Я тоже все решила. – Она внимательно посмотрела на нас. – Ника, когда личные диалоги с Виктором вам наскучат, а я подскажу, они наскучат вам именно сейчас, мы пообщаемся на иную тему. Я хочу, чтобы вы рассказали мне об Осветове. Как мне кажется, это весьма интересный человек.