Случилось Мишутке нахулиганить, и на сей раз терпение лопнуло. Его немедля отослали на перековку к деду Гордею. А хулиганил Миша часто, если не сказать - постоянно. То напишет на стенке слово, оскорбительное для всех; то наложит кучу в углу, то важные книжки порвет; бывало, он и покуривал, и поворовывал, и попивал. От бани не отдерешь, когда там женщины моются - уж ловили его в лопухах, уж припирали рогатиной к пожарному щиту, с которого, к слову сказать, давно уже свел Миша весь положенный инвентарь. Сморкался Миша пальчиком детским еще и пока, зато с великим чувством, на кого бог пошлет и не разбирая розы ветров. Учился так себе, слабенько. Как многие. Да все, если правду сказать.

Наружности Миша был самой обыкновенной - плюнуть и растереть. Чумазый шкет с айфоном и на моноколесе; мышастые вихры, косуха, кривые зубы, весь от горшка два вершка. Зеркальные очки, не по чину огромные. Последней проделкой Миши стало обогащение соседского нужника пачкой дрожжей. Сосед был инвалид, одноногий и однорукий зоотехник, в придачу контуженный. Жизнь его неописуемо осложнилось. Родительское решение было мгновенным и непреклонным: к деду Гордею.

Старцу перевалило за сотню лет, и жил он на отшибе, где от поселка оставалось всего ничего. Дом деда Гордея напоминал, скорее, научно-производственную постройку советских времен, давно пришедшую в запустение и ни к какому научному производству не пригодную. А если смотреть с косогора, то он больше смахивал на дом культуры и творчества того же периода. Бетон и почерневшее стекло, колючие скатки, какая-то даже вышка, но никого забора. Если же описать еще полукруг, то взору открывалась собственно обитель деда Гордея: сочетание маленького терема, сарая и сеновала, все о двух этажах. И без единого гвоздя, как утверждал жилец.

Перековка Мишуток сводилась не к порке, а к попытке хоть как-то, пусть ненадолго отвлечь от убогих интересов и выходок. Дед Гордей славился умением найти с молодежью общий язык. «Ваши гаджеты, - кривился он. - Я их паял еще по распоряжению товарища Микояна». Где же они? - возникал законный вопрос. Старик безнадежно отмахивался и отбрехивался невнятицей про некую сущность, зловредно внедренную и давным-давно тиражируемую. Дед Гордей обрабатывал шалунов, шалопаев и просто дегенератов в помещении склада. После их вдумчивых бесед то одна, то другая шельма вдруг начинала обнаруживать в себе зачатки сознательности и призрачного сострадания к окружающим.

Дед Гордей не впервые принимал Мишу, и тот, желанию вопреки, признавал слабую притягательность этого места. Вот и нынче, когда мишино моноколесо вкатило в раздолбанные ворота, старик поджидал его на пороге. Встреча старого и малого выглядела не совсем так, как обычно рисуется в поучительной литературе: благообразный, убеленный сединами старец, готовый наставить робкого филиппка в лаптях, а повсюду вокруг - хомуты, онучи, кадушки, грибные связки и прочая дельная утварь. Нет. Дед Гордей походил на мумию Циолковского, причем его кинематографического образа.

Долговязый Гордей стоял, привалившись к выщербленному бетонному столбу. Позади него белело обвисшее, некогда алое обещание чего-то добиться.

- Ну, ты достукался, я вижу, - определил дед Гордей. - Шестой раз за месяц.

Мишутка ожесточенно сплюнул.

- В музей? - предложил старец.

Миша взглянул исподлобья на эту жилистую, лысую образину, где в чем душа; на вылитого маньяка с удавкой и вазелином в потертом портфеле.

- Идем, но не туда, - кивнул дед Гордей. - Потолкуем о других возможностях. Ведь ты же, недоросль, понятия не имеешь, что можно сделать и кем можно стать.

- Как будто сами стали, - буркнул Миша.

Старик сделал вид, что не расслышал, повернулся и заковылял к центральному входу. Миша последовал за ним. Все окрест было пыльно, усыпано щебнем, зелень торчала чахлая и белая от бессильной ярости.

- Я уже видел ваш «Буран», - напомнил Миша. - В печенках сидит.

- Видел, ты видел «Буран», - напевно подхватил дед Гордей, не оборачиваясь. - Видел Спутник, видел танк Т-34, другие танки ты тоже видел... «Ангару» тебе показал, Гагарина, «Кинжал»...

Миша прикидывал, не засветить ли деду за ухо подходящим голышом.

Но дед вдруг резко остановился и развернулся. Черепашьи очки свернули гестаповским блеском.

- Может быть, оно и музей, - дрожащим голосом произнес дед Гордей. - Может, не все всмаделишное. Но! - Он рванул китель, и на тельняшке тускло звякнули ордена. Два, казалось, были пришпилены к рыжим соскам. 

- Это все я! Все мое! И не все еще хлам, сударик, далеко не все! - Он погрозил пальцем. - Думаешь, дедушка спятил и барахтается в ржавом говне, чмокает былой славой через переломленную трубочку... Нет уж, радость моя, пора тебе посмотреть, как устроено!

Дед Гордей не в первый раз рвал на себе китель пошива царского еще, но еще никогда не водил Мишу к центральному крыльцу с пятеркой раскрошенных ступеней. С торца и тыла - бывало, водил; там и стояли макеты этих «Буранов», «Салютов», «Союзов» и первых паровозов; в обнимку сидели братья Черепановы, слушал радио Попов из папье-маше, а облупленный, из каких-то загашников выволоченный Вавилов сосредоточенно держал за хвост девятую в поколении мышь. Об отдельных методах внушения в таком антураже, которые дед Гордей практиковал, когда впадал в состояние редкой уже предрасположенности, дед Гордей запрещал рассказывать дома, но провинившиеся время от времени все равно кто жаловался, кто хвастался; деда Гордея не трогали, полагая, что лучше так, чем никак, хотя сам он трогал - авось, что-нибудь да отложится, а участковый в поселок не захаживал почти ни когда.

Миша хвастался как бы наоборот: выставлял героем себя и рассказывал, что сам, не оскользнись на лужице, отхватил бы стариковский писюн перочинным ножом.

Так или иначе, деда исправно посещали. Там было все-таки лучше, чем под родительским ремнем или чем посерьезнее.

Но и дед Гордей не особенно привирал, распространяясь о своем научно-техническом прошлом. Дом ему, ранее - филиал института, и вправду выделила власть. Старожилы помнили, как приезжали к нему высокие гости: упомянутый Микоян, да не один, а с Лаврентием; Нильс Бор и чета Чаушеску, Норберт Винер, Андропов, Калашников, слепая старуха Ванга, несколько начальников ФСО и патриарх; последним привозили в креслице увечного, полумертвого Хокинга - возможно, в чем-то провинившегося, потому что состоялся у них с дедом Гордеем двухчасовой разговор.

- Айфон? - презрительно кивнул он на Мишину игрушку. - Я такой еще в тридцать четвертом сладил...

- А почему же тогда, а где?

- А пидарасы потому что вокруг, - огрызнулся дед, поднявшись на последнюю ступень. - Иначе бы все было, на родниковых молекулах...

Насчет пидарасов Миша с готовностью согласился, Гордей и сам был такой по общему убеждению, а на молекулы Миша решил забить. И поступил опрометчиво.

Старый и малый вошли в пыльный вестибюль. В углу были свалены какие-то стяги, чуть подальше стоял гипсовый бюст Ленина с приклеенным к нижней губе окурком, а темноте, у эстрадного возвышения, маячило пузатое сооружение, похожее на доисторический батискаф с медными заклепками и несовременными иллюминаторами. От него тянулись провода, напротив, новенькие, с какими-то насадками и переходниками. Сбоку примостился вроде бы музыкальный клавишный инструмент вида жалкого, насколько смог оценить Миша по примеру электрооргана из поселкового клуба.

- Случалось ли тебе, Мишутка, ходить в кино? - мечтательно осведомился дед Гордей.

Тот пожал плечами. Дурацкий вопрос - конечно.

- А пленка видел, как загорается?

Тут уже Миша заколебался. Нет, кинотеатров, где посреди фильма вдруг загоралась пленка, он припомнить не мог.

Дед Гордей причмокнул и огляделся в поисках места, где бы присесть. Конечно, он давно его знал и нашел бы вслепую - зеленый сундук из тех, в которых перевозят всякие боеприпасы. Мише сесть было негде, и он остался стоять, ковыряя носком цементную крошку. Очки он имел наглость не снять и даже шарил в кармане, как бы катая нечто постороннее.

- Смотришь, бывало, - продолжил дед, - какую-нибудь дребедень, и нате! На экране расплывается огненное пятно. Дыра, а по краям плавится пленка. Медленно и неотвратимо, ничего тут не сделать. Народ, понятно, ругается, галдит, да без толку. Врубают свет - и все. Кино кончилось. Конечно, временно. Через пару минут все чинили, и оно как бы продолжалось.

- Что мне кино-то? - процедил Миша.

- Как бы продолжалось! - повторил дед Гордей, воздевая палец. - Пленку склеивали, и крутилось оно дальше. А кадр сгоревший не так уж бывал и важен, и без него все было понятно. Знаешь, сколько в секунду таких кадров прокручивают?

Миша не имел об этом ни малейшего представления.

- Двадцать четыре. Что ты успеешь за эту секунду? Ногу поднять. А получается, что эта самая нога заранее разрезана на двадцать четыре такие же ноги. И пленку пускают так быстро, что разных ног никто и не замечает. Всем кажется, что вот она, цельная, шагает себе, куда ей следует.

До Мишутки внезапно дошло, что кое-что из этой механики ему все же известно. Он и сам на минувшей неделе стащил у Маруси розовый блокнот с бабочками и розовыми девичьими секретами. В этом блокноте Миша на каждой страничке, в углу, нарисовал кривой половой орган, зажатый в мохнатой руке. И если быстро-быстро перелистывать розовые девичьи секреты, то орган активизировался, дрочимый этой - предположительно Мишиной - пятерней. Теперь он представил, насколько серьезно пострадало бы аниме, лишись оно десятка страниц.

Дед Гордей понял, что угодил в самый цвет. Он закруглил лекцию с опорой на реминисценции и перешел к другой ее части, созвучной дню современному.

- Пора из тебя дурь-то повыбить, - рыкнул он без всякого перехода. - Ты сколько сюда уже шляешься? Сколько я тебе показал, про каких рассказал людей? Без толку. Я правильно говорю?

Мишутка шмыгнул носом и дерзко спросил:

- А какой нужен толк-то?

- Такой, чтоб человеком ты стал... Я ведь про каждого, кого помню... а помню именно каждого.... Фрунзе, Косиор, Сергей Лазо... Академик Вернадский. Бехтерев. Павлов, Эйнштейн, нарком Ежов, Кшесинская, Раневская, Орлова, Капица, Гэс Холл... Ты ведь слушал?

- Слушал.

- И как горох о стену. Товарищи Микоян, Ворошилов, Отто Скорцени, Лев Ландау, Юрий Никулин, Борис Николаевич Ельцин... Знакомые личности? Знакомые. И что? И ничего. Хоть тебе целый Тарковский!

Миша начал перетаптываться, ему захотелось в туалет.

- Ссы здесь! Хуже-то не испортишь! - Старик воздел руки. - Музей! Да, это макеты. Да, это куклы. Но в них сошлась, сосредоточилась, сконцентри... ты правда, что ли, ссышь? Ну, парень, это ты меня огорчил. Всерьез расстроил.

Схватив Мишу за руку, дед Гордей поволок его к допотопному батискафу. На ходу он сумрачно пришепетывал:

- Мне лично товарищи помещение выделили... Площадку для новейших эффектов. У меня в изголовье, в тряпице нога святого Амвросия преет, духом напитывается... Товарищи Подгорный, Кириленко, Андропов приезжали в черных манто... Пыжиковая шапка от Зайкова. Меня администрация курирует и помереть не дает... А ты здесь лапу задираешь...

Он толкнул Мишу в продавленное пластмассовое кресло, а сам уселся на одну из коротких латунных ступней, что торчали из-под агрегата. При близком рассмотрении тот, невзирая на полумрак, перестал быть похожим на батискаф - скорее, на огромную стиральную машину с квадратным застекленным люком. Стекло было расчерчено вертикальными полосами, которые в совокупности напоминали штриховой код.

Дед Гордей потянулся за айфоном.

- Дай сюда.

Помявшись, Миша дал. Старик презрительно повертел коробочку в пальцах.

- Квантовый, что ли?

- Не, пока еще нет. Но скоро будут.

- Будут, - передразнил его дед. - Все уже есть! Тут, своими руками... Еще в тридцать четвертом году... э, да что вспоминать. Гордею сказали - Гордей козырнул, и пошла работа. Привозили ко мне однажды вашего Джобса, так и разговора не вышло. А потому что не о чем говорить! Он и помер, а я повременю.

Мишутка огляделся. Какие еще технологии, откуда, где? Миша был не из робких, однако в печенках завязался страх. Он начал подозревать деда Гордея в опасном помешательстве не того безобидного рода, которое вменяли ему в вину иные негодники, а в остром сумасбродстве, помимо простительного старческого эротизма.

- Ты и есть квантовый, - задушевно шепнул между тем дед Гордей.

- Ага, - неуверенно поддакнул Миша. С него не убудет. Так он решил - и снова жестоко ошибся.

- Ты тоже кино, - беззубо улыбнулся дед. - И я кино. Да все вокруг, - взмахнул он рукой, - сплошная кинофильма. Впрочем, не такая уж и сплошная. Вот я тебе расскажу. Вызывают меня в середине тридцатых на Площадь и вопрошают: известно ли тебе, Гордей, о квантовой природе вселенной? Так точно, отвечаю, давно известно, да я помалкивал на случай чего. Тогда, говорят мне товарищи, изготовь нам, товарищ Гордей, квантовый резак! Мне-то куда деваться? Слушаю и повинуюсь, отвечал.

В заброшенном здании вдруг как бы что-то провернулось. Света стало меньше. Миша сунул руку в другой карман.

- Ты не за ножик хватайся, а стариковскую мудрость воспринимай, - назидательно молвил старец. - Представь, что и сам ты, и я, и все вокруг - длинная, быстро бегущая кинолента. Ты думаешь, Мишутка, что якобы цельный. А на самом деле ты куча мелких-премелких кадриков, которые показывают на экране. Это и есть кванты.

- Кто показывает? - машинально спросил Миша. Голос у него осип.

- Это, - строго ответил Гордей, - остается главным вопросом философии. Но наше дело не ждать милостей, а пользоваться тем, что под рукой. И вот спросил меня, помнится, товарищ Каганович: а что получится, Гордей, если какой-нибудь кадрик вырезать? Я ему отвечаю в том смысле, что до того они мельтешат, так и порскают, что изъятия кадрика никто не заметит. Ну, а если десять? - не унимается он. А сорок? А сто? Тут я серьезно призадумался. Вот взять хотя бы тебя. Зафиксировать в этой квантовой кинокамере и вырезать эпизод. Миллион, предположим, квантов! Уж такую недостачу непременно заметят! Но что получится? Ну-ка, отгадай!

Старик принялся возбужденно приплясывать, а до Мишутки дошло, что дело нынче не обойдется обычным внушением с развратными действиями.

- Не знаю, - тупо уронил он.

- А я тебе скажу! Получатся два Мишутки! До изъятия и после, а посередине - щель, зазор. И в клине том есть промежуток малый... Поскольку ты совершенно отбился от рук, настал и твой черед пройти небольшое усекновение.

Миша попятился. Дед Гордей уселся за пульт, уже не казавшийся клавишным инструментом. Вспыхнули разноцветные огни, а внутренность камеры неприятно осветилась. Стремясь заговорить деду зубы и оттянуть время, Миша быстро - не то, что в школе - задал вопрос.

- А что же тогда... в тридцатые...

- Какое там - сороковые! - засмеялся дед Гордей.

- Ну, пусть сороковые. Что-нибудь вышло с этими квантами?

- Еще как вышло! - взвизгнул дед. - Откуда, по-твоему, взялись все эти безымянные герои? Да что герои - вся наша мощь, все наши стройки! Прииски, рудники, зарубежные сети! Двое из ларца, мальчишечка! А то и трое! И четверо! Теперь-то просрали все начисто, поставили на воспитание...

Миша понял, что пора удирать, но дед Гордей настиг его тигриным прыжком и стукнул по голове. Оглушенного затащил в аппарат, защелкнул дверцу. Штриховой код ожил и пустился в чопорный вертикальный танец.

- Я тебе, Миша, еще важного не сказал, - пробормотал старец, подкручивая там и сям. - Бывает еще двадцать пятый кадр. Это кадр вредоносный, разрушительный, внедряемый насильно разнообразными недоброжелателями. Он летучий, стремительный, тебе его и не заметить, а он отпечатается! И сделает свое черное дело. Такие кадры бывают рекламные, пропагандистские... а иные исходят напрямую от нелюдей. Они подлежат изъятию... Всех за один раз не выстрижешь, но и Москву построили не сразу. Если бы не нелюди эти... Ну вот, полюбуйся, как склеились жабы! - Дед Гордей остановил картинку. - Целый кластер рептилоидных квантов.

Охая, Миша встал в камере. Он увидел себя самого, бесконечно размноженного. В середке зеленел отталкивающий блок, который по всем статьям выглядел Мишей, но при этом имел в себе нечто от мерзкой и похотливой ящерицы.

- Не вина твоя, а беда, - вздохнул дед Гордей и опустил рубильник.

Посыпались искры. Дверца распахнулась, и выпали Мишутки - двое, совсем одинаковые, до и после, при всех положенных аксессуарах, включая зеркальные не по размеру очки.

- Я и родителев твоих почистил не раз, - сообщил дед Гордей, довольный славно справленным делом. - Другие тоже приходят, приводят. А как иначе? Где правду найти?

Мишутки лежали ничком на пыльном полу. Дед Гордей куда-то сходил и вернулся с лопатой. Ее штык был наточен до бритвенного качества.

- Спички-то есть? - спросил он. - Еще бы. Как не быть у таких. Тяните, которого в расход.

Кто-то захаркал коврик, и Пищ, приложившись лбом к электрическому щитку, сосчитал до семидесяти восьми. Потом вставил ключ и так подержал его. Дверь не была заперта. Он потянул ее на себя, и она отворилась внутрь.

- Дима вернулся? - крикнул Пищ из прихожей.

Из спальни выпорхнула Амалия Хребтова.

- Маленький мальчик снова звонил, - сообщила она. - Не нам.

Пищ снял трубку древнего телефона. Поднес к уху.

- Вы скоро все сдохнете, - произнес далекий тоненький голос.

Пищ положил трубку на рычаг.

- Кому он звонил? Где?

- Передавали, что в Аргентине. Шесть человек уже умерло.

Пищ проследовал на кухню и сел за стол. На блюде лежала небольшая рыба с человеческим лицом. Она была нарезана ломтями с хвоста и до брюшного полюса. Пищ взял ее всю огромными руками и проглотил. Положил на место и повернул колесико радиоприемника.

- Ситуация с маленьким мальчиком продолжает ухудшаться, - прохрипел диктор. -Новые звонки получены в Мексике, Аргентине, Германии, Великобритании и по всему миру. Число умерших достигло трех тысяч пятидесяти шести...

- Дима где? - спросил Пищ.

Амалия Хребтова воздела руки, сложила их кольцом, закружилась на месте и запела. Нижняя юбка мела дощатый пол.

Пищ оделся вдвое против обычного и вышел.

Двор был подсвечен красным. Кривые деревья замерли в полупоклонах. Навстречу Пищу шел Дима с папкой под мышкой. Пищ, ненадолго остановившийся, снялся с места и прошел мимо. Он устремился по касательной ко двору, а Дима стал удаляться на запад. Вскоре Пищ скрылся из виду, и Дима увидел костер. Вокруг сидели четверо и жарили дедушку. Тот медленно поворачивался на вертеле и что-то беззвучно шептал.

- Эй, поди сюда, - окликнул один. Это было длинное лицо с короткими ножками, обутыми в галоши.

Дима ускорил шаг и оставил костер позади.

«Дедушка, дедушка», - стучало у него в голове.

За спиной ему что-то кричали. Кто-то встал и вырос до неба, но Дима свернул за угол и очутился на проспекте. Женщина, доходившая ему до колена, вынула из-под чепца огромные ножницы и отстригла Диме голову. Женщину немедленно задержали.

Пищ наблюдал за ее допросом. Двое склонились над ней, и один был еще ниже, но тоже склонился. Вокруг высились остроконечные башни, звучала музыка без контрапунктов и обертонов. Свет был красный, и все было красное, где не черное, а мест иного цвета было не счесть, но тоже красные и черные. За башнями замер багровый солнечный полукруг. Пустыня давила мертвой тишиной и простиралась до горизонта во всех направлениях. Прогромыхала маленькая тележка, в которой хихикали и удовлетворенно вздыхали. Следом возник колесный репродуктор.

- Мальчик звонил, мальчик звонил, - повторял он на разные лады. - Да, представьте себе, он звонил! Он позвонит еще... Десять тысяч смертей по данным нашего источника, но все пока живы.

- Это ты, Дима? - спросил Пищ.

Тот из двоих, что задержали женщину, обернулся.

- Да, это я, - ответил он и ушел.

Второй вернул женщине ножницы и забрался к ней под чепец. Тот сразу раздулся, и конструкция заковыляла к городской ратуше.

Дима Пищ сунулся в первую открытую дверь. Внутри царила тьма, и он протянул папку. Тьма разошлась, явив огромное бесстрастное лицо.

- Ам, - сказало лицо, глотая Диму и Пища.

Включилось радио.

- Государственное собрание снижает налог и доход, всем явиться, - объявило оно. - Прием чешуи, а также слизи и книг повышенного спроса приостанавливается до особого распоряжения.

Весь район мерно сдувался и опадал. Красный свет оставался ровным.

- Я Дима, - равнодушно провозгласило лицо.

Зазвонил телефон, и оно тупо уставилось. Ему было нечем снять трубку, но оно ее сняло.

- Вы скоро все сдохнете, - пообещал далекий мальчик.

- Скорее бы, - ответило лицо. - Как здоровье твоего дедушки?

- Пищ, - пискнул мальчик.

- Как здоровье дедушки? - повторило лицо.

Но никто уже не слушал.

А оно все растекалось и растекалось, растекалось, а потом растекалось все шире, скрывая в себе молчаливое блеяние, хрюканье, щебетание, весенние шорохи и рык; играя красками черными, жонглируя красками красными посреди пустыни в остроконечном городском центре.

Пищ вышел с черного хода. Это был парадный ход, только красный.

Мимо протопало волосатое ухо на четырех ногах и с птичьим клювом.

«Прямо какой-то Босх, - подумал Пищ, заворачивая в контору, где ему вручили папку. - Не знаю такого, - подумал он в следующую секунду. - Известное дело - Босх. Это же Дима».

Он сразу позвонил Амалии Хребтовой.

- Я здесь, - ответила та, как только выслушала.

- Где ты был? - спросила она, когда Дима вошел.

Дима снял галоши, проковырял ухо и снял телефонную трубку.

- Вы скоро все сдохнете, - сказал он тоненьким голосом.

Амалия Хребтова закружилась и запела, но не там.

Они воспринимались как одно целое и на афишах значились под общим сценическим псевдонимом «Четыре И».

Иосип выступал в амплуа классического клоуна: рыжая грива, нездоровый румянец, накладной красный нос, безобразная багровая пасть, желтый жилет, полосатые брюки и огромные лакированные штиблеты.

Иван Иванович был мутант. В нем, собственно, не всегда признавали и человека. Он имел форму бородавчатого шара с тонкими ножками и ручками. На верхнем полюсе сферы бугрилась выпуклость, которая означала голову: расползшиеся щеки, две мохнатые ноздри, свиные глазки и условный лоб. Шеи не было.

Их первый выход оставался неизменным: Иосип тискал концертино, а Иван Иванович колесил вокруг и басом распевал какую-то дичь. Удивительные дела: никто впоследствии не мог пересказать содержания его песни, сохраняя притом впечатление о некой смысловой нагрузке.

Они были ветеранами сцены - арены, неизвестными широкому зрителю. Уж не один десяток лет эта пара выступала на закрытом увеселительном скотстве сперва для партийных начальников, потом для бандитов и наконец - для тех, что возникли после слияния первых и вторых. Почему так сложилось, никто толком не знал. Вернее, некоторые знали, благо сами все и устроили, но помалкивали. Афиши с цирковыми программами рассылались по секретным каналам в кабинеты, дачи, особняки и замки. В секретных маленьких шапито возникали аншлаги. Представления обычно давались между охотой и баней, иногда - после охоты и бани, а в редких случаях - и в бане, и на охоте.

Программа всегда заканчивалась свальным грехом с участием труппы и зрителей. А клоунада, хлеб Иосипа с Иваном Ивановичем, этот грех предваряла и разогревала публику всякими номерами, гнусность которых нарастала геометрически.

Все это знали, все именно за этим шли в шапито и в предвкушении пускали слюни, как только Иван Иванович затягивал под гармошку свою белиберду. Показав пару акробатических этюдов, партнеры переходили к сюжетным номерам. Сначала они отдавали дань традиции: Иосип выпивал огромную бутылку с надписью «сорок градусов» и орошал зал слезными струями, а Иван Иванович коварно колол его чудовищной булавкой. Затем, когда завершался вводный стриптиз в исполнении олимпийских чемпионов и чемпионок, дуэт его пародировал, и тут, конечно, Ивану Ивановичу не находилось равных. В конце же представления оба вступали в полноценные брачные отношения, смешно подражая мелким супружеским распрям.

А под утро Иосип и Иван Иванович возвращались в каморку, полученную за выслугу лет, купались в чугунной ванне и грустно проедали гонорар. Жили они скромно, так являлись государственными людьми - фигурами подневольными, преждевременно переведенными в бессрочный и безнадежный резерв до востребования.

Оба они, будучи кадровыми офицерами безопасности, пострадали при ликвидации чрезвычайного секретного происшествия. Суть последнего осталась для них тайной. Давным-давно обоих отправили в некий очаг. После этого Иосип сделался полным дураком, а Иван Иванович в придачу стал таким, как сказано выше.

Звали их, конечно, иначе.

Долго думали, как с ними быть. В итоге пристроили в культурно-развлекательный отдел, благо в анкетах поминались музыкальные и вокальные наклонности, после чего приспособили к цирковому обслуживанию чинов.

Но их геройское прошлое не забыли. О нем и размышлял полковник госбезопасности Бобров, когда поднимался по лестнице в их скромное казенное жилище. Шагая, Бобров обнимал два внушительных пакета. Из одного торчали горлышки бутылок и свисала связка сосисок. Из другого выглядывал ананас.

Родное ведомство редко баловало ветеранов продовольственными наборами. К приходу Боброва отнеслись со всей посильной комитетской выдержкой. Иосип принял дары, а слабосильный Иван Иванович с серьезным видом закатился в огромное кресло с умышленно продавленной под его форму ямой. Там он сцепил на экваторе пуза ручки и приоткрыл слюнявый рот.

- Грешен, каюсь, не проявлял по занятости подобающего участия, - повинился квадратный Бобров, снимая в прихожей шляпу и просторный плащ.

Он пригладил русые волосы и с бодрой улыбкой вошел в гостиную, где поначалу как бы растерялся, но быстро сообразил подсесть к столу. Яства выставили, вывалили, высыпали, так что замурзанной скатерти стало не видно. Иосип расставил чайные чашки с цветочками, Бобров без промедления разлил армянский коньяк.

Иван Иванович смотрел не мигая.

Выпили по первой и сразу же по второй. Порозовевший Иосип ударил в ладоши, сорвал целлофан со свекольного салата, погрузил в него ложку. Бобров одобрительно закивал.

- Ешьте, товарищи, - призвал он.

Иван Иванович поел. Пока он этим занимался, отвернулся даже Иосип, а Бобров подумал о полной беспомощности медицины катастроф. Он явился с деликатным поручением и счел правильным подготовить почву, навести мосты, укрепить контакт.

- Сколько же лет прошло? - воскликнул он с деланным недоумением. - Ведь кажется, будто было только вчера. Я бы с удовольствием еще раз послушал, товарищ Иосип, про тот проклятый очаг. Ведь вы наши герои, и слава тех дней никогда не смолкнет.

Но ответил ему не Иосип, а Иван Иванович: запел. Исполнял он все то же, что и всегда на арене. Бобров с удивлением обнаружил, что слышал эту песню неоднократно, однако ни разу не уловил, что речь в ней идет как раз о пресловутом подвиге. Вблизи, в интимной обстановке, он разобрал отдельные слова.

Иосип, сидевший с тупым лицом, дослушал до конца, а дальше заговорил сам.

Речь его была примитивна и отрывиста. Лес. Взрыв. Темная ночь, детская кроватка. Прожектор, который осторожно шарил по дымящимся пригоркам. Зеленые существа, запах хлорки, автоматные очереди. Огонь на себя. Разгерметизация. Молоко за вредность. Ящик водки. Подземный стационар и угрюмые медики в противочумных костюмах. Далекие крики: «Пидарасы, всех под суд!»

- Кошмар, кошмар, - сочувственно качал головой Бобров.

Они выпили по шестой, и он перешел к сути дела.

- Рад сообщить вам, товарищи, что ваше заточение, ваше прозябание кончилось, -объявил Бобров.

Иосип внимал ему по-прежнему невыразительно. Иван Иванович перестал жевать. Ломоть ананаса свисал у него изо рта, как плавленые часы на картине Дали.

- Вам предстоит зарубежная гастроль. В Англии. Выступать, как обычно, вы будете не для широких слоев. Это закрытое мероприятие для обеих палат - общин и лордов. Ну, то есть все как здесь, но только там. Согласитесь, что в Англии тоже живые люди. Будет присутствовать кабинет министров, пожалуют члены королевской семьи. Наши отношения желают лучшего, и требуется разрядка. Для которой не сыскать кандидатуры лучше вашей. Родина ждет, товарищи.

Иван Иванович икнул.

- Не исключается приезд самой королевы, -задушевно шепнул Бобров.

Иосип встал. Иван Иванович, глядя на него, попытался сделать то же самое, но после выпитого не справился с креслом.

- Служим Отечеству, - отчеканил Иосип.

- Вот и славно! - Бобров пристукнул кулаком по столу. Подпрыгнули апельсины, звякнули вилки. - Мы знали, что не ошибемся. Что ж, тогда не буду больше утомлять вас присутствием. Вы получите инструкции непосредственно перед отъездом...

Он встал и лучезарно улыбнулся. Аккуратно придвинул стул, щелкнул из почтения к инвалидам каблуками и направился к выходу, но вдруг остановился и хлопнул себя по лбу.

- Чуть не забыл! - Бобров сунул руку в карман пиджака и вынул металлическую коробочку. - Насколько я помню, у вас есть замечательный номер со слезами, которыми вы поливаете зрителей. Я сам смеялся до слез. Государство доверяет вам ответственное дело. Здесь пузырек. Перед выступлением добавьте его содержимое в вашу жидкость. Открывайте в перчатках и постарайтесь не вдохнуть. И еще постарайтесь обрызгать британское руководство, а если повезет - и ее величество.

Он замолчал и впился в обоих взглядом. Из Боброва улетучилось всякое добродушие. Рот улыбался, зато глаза сделались ледяными.

- Это особенный номер с сюрпризом, - объяснил Бобров, снова полез в карман и вынул сложенную вчетверо афишку. Расправил. - Вас называют «Четыре И», а тут специально для англичан сделали перевод: «For Y». Это каламбур. Искаженное «For you», что означает «Для вас, от всей души». «For» и «Four», четверка, читаются одинаково. Улавливаете соль? - спросил он с жалостью, видя полное непонимание на лицах двух идиотов.

Иосип и Иван Иванович переглянулись, не зная, что сказать.

- Место проведения операции? - молодцевато осведомился Иосип.

- Заштатный городишко, Солсбери, - махнул рукой Бобров. - Там состоится какой-то фестиваль английской песни и пляски. А может быть, юбилей или богослужение - это неважно. Главное, они все туда съедутся. Надеюсь, вы отдаете себе отчет в абсолютной секретности этого поручения.

Тут уж Иван Иванович таки выкатился из кресла, чтобы по-военному щелкнуть шлепанцами, а глаза Иосипа стали сперва просто оловянными, а потом пуговичными.

Бобров залихватски, с кривой усмешкой, подбросил на ладони и поймал коробочку.

Со стуком поставил ее на стол.

- Не подведите, ветераны, - бросил он и на сей раз удалился уже совсем.

Притихшие Иосип и Иван Иванович уставились на коробочку. Иван Иванович подкатился к товарищу бочком, обнял за талию и тихо затянул привычную песню. Других он или не знал, или по нездоровью забыл. Иосип одернул вытянутую майку. Проведя рукой по лицу, он обнаружил, что шишковатый нос так и сидел, где его прицепили. Память все чаще подводила Иосипа.

- Это наш звездный час, - проговорил он хрипло. - Понимаешь, Иван, о чем я?

- А как же, - неожиданно внятно откликнулся Иван Иванович.

И они еще долго сидели за столом. Пили сначала чокаясь, потом не чокаясь, дальше просто из горла - пока не забылись горячечным сном, не меняя поз и застывшего выражения лиц.

Нет, благодарю, я некурящий. Знаете, гражданин следователь, скажу вам начистоту. Вы ждете каких-то признаний, а мне не вполне понятно, за что меня скрутили. Но я наслышан о позорном свойстве интеллигентных людей доносить на себя и самостоятельно плести себе паутину. Уж не знаю, подпадаю ли я под такую категорию и насколько интеллигентный, но книжки читаю. Потому я чистосердечно признаюсь в том, что меня гнетет. Опять же, может быть, станет полегче. Я не ведаю за собой других общественно значимых прегрешений и расскажу о единственном возможном.

Месяц назад ваш покорный слуга отмечал - как и вы, надеюсь - общенародный священный праздник День Победы. Отмечал в том смысле, что сознавал: вот он, собственно говоря, наступил. Во мне уже выработалось преступное, по всей вероятности, убеждение в полной деградации этого некогда светлого торжества. Я имею в виду соответствующие мероприятия - как общегосударственные, так и частные. Смотреть и слушать все это стало решительно невыносимо, но у меня есть дурная привычка держать телевизор включенным. Я не выношу тишины. Пусть бормочет и бредит. К вечеру мое подсознание уже обкушалось до кислого рефлюкса, и я собрался выключить, но там вдруг запели «Катюшу». Это было целое представление, и до того необычное, что я решил досмотреть.

Вы государственный человек и наверняка знаете эту программу. Ее ведут гладкие прохиндеи с бешеными глазами и змеиным запасом ядовитой слюны. Может быть, видели? Нет? Ну, я расскажу. Вся эта хищная свора сидела за прозрачным столом и улыбалась во всю пасть, а стены студии были сплошь увешаны экранами с поясными изображениями героев. Старцы и старицы запевали поочередно, а дальше студия остервенело била в ладоши и подхватывала припев. Или рефрен, черт его разберет. «Выходила на берег Катюша». Веселье нарастало волнами: соло - припев, соло - припев. На втором куплете ведущие принялись дирижировать и подмигивать друг другу. Старички старались, были предельно серьезны и выводили дребезжащими голосами: «Расцветали яблони и груши... На высокий берег на крутой». Они сдвигали мохнатые брови, моргали слезящимися глазами, напрягали шейные жилы. Представьте картину: штук пять или шесть развеселых гиен в полный рост - и сотня развалин, обрезанных под ордена. Тут-то во мне и совершилось непотребство. Ничего крамольного не желая, помимо сознательной воли, я мысленно дорисовал им ножки. Короткие. Торс неподвижный, лицо как поющая маска - сами понимаете, паркинсонизм, а самоварные ножки приплясывают как бы отдельно на радость студии и ее хозяевам. Хорошо! Матрешечный визг, шакалы рукоплещут и раскачиваются, а престарелая ассамблея послушно сучит конечностями и повинуется, как ее приучили за долгую непростую жизнь. Все они, за исключением дирижеров, пляшут вприсядку, несмотря на тотальный артрит. Я им, конечно, сочувствовал в меру личных душевных способностей. Да что стыдиться - сильно жалел. Рисовал себе похожее действо в будущем, где, по причине его государственной важности, запоют уже не старички, а их бессмертные эмалевые портреты. Думаю, современные технологии позволят им открывать рты.

Вы скажете, что ничего подобного не было и все это плод моей грязной фантазии. Согласен. Я же не снимаю с себя ответственность. Вам хочется каких-то объяснений - я и выворачиваю карманы. Чем богат. Беда в том, что эта воображаемая картина приклеилась и дальше я шагу не мог без нее ступить. Вы уж не обижайтесь, но даже сейчас представляю, как и вы пляшете ножками там, у себя под столом. Ведь вы ничего такого не делаете? Мне не видно. Да, я догадываюсь, что еще сам попляшу. Прошу извинить. Продолжу: стоило мне выйти на улицу, как все в моем умозрении пускались в пляс - пешеходы, водители, пассажиры, дворники, продавцы, ваши подручные. Плясали мои сослуживцы, родственники; плясали руководители страны и деятели науки. Чума не обошла стороной давно умерших классиков отечественной литературы; она распространилась на произведения скульптуры, живописи и даже архитектуры. Везде Кривые беспокойные ножки как несущая конструкция для серьезных и вдохновенных лиц мерещились мне везде. У меня нарушился сон, потому что они мне снились. Пропал аппетит, потому что я и сам ловил себя на том, что приплясываю за едой. Разговаривая с кем-нибудь по службе или просто так, я машинально чертил на первом попавшемся листке таких же уродцев. Начал принимать успокаивающие таблетки, но танцы никуда не исчезли и только замедлились. Они стали более плавными, приблизившись не то к балетным, не то к гимнастическим.

Вот так я и очутился в том тире. Пошел прогуляться по парку. Шел и смотрел себе под ноги, чтобы не видеть толпу, которая медленно и с улыбкой выписывала кренделя. Тир стоял на отшибе, и я, естественно, непроизвольно к нему подался. Купил десять пулек. И с первого попадания понял, что пропал: фигурки были в точности такими, какие мне представлялись. Кувыркаясь и опрокидываясь, они смешно сучили ножками. Говорят, что раньше там фигурировали разные империалисты и недруги нашего государства, всякие кулаки и буржуи, ковбои, Иосип Броз Тито и прочая сволота. Я перестал дышать. Не помню, как уложил первые десять - знаю только, что ни разу не промахнулся. Взял еще пулек. И еще. Заслужил призовую игру. Выиграл плюшевого медведя, он сучил ножками. Полез за бумажником, и тут меня взяли за плечо. То есть за локти. И за все остальное. Я по-прежнему не понимаю, гражданин следователь, за что еще конкретно меня схватили, но чувствую, что заслужил, и глубоко раскаиваюсь. Надеюсь, вы удовлетворены? Что, простите? Выделите в отдельное дело? А за какие же тогда грехи... Погодите минуточку... Хорошо, я все понял, я не буду буянить и чинить препятствия. Только верните шнурки, а то у меня обувь сваливается, когда я... ну, вы уже поняли.

- Итак, миссис Хук, позвольте рекомендовать вам мистера Джошуа Кобольда, нашего уважаемого магистра. Как и было обещано.

Инспектор шагнул в сторону, и мистер Кобольд, неподвижно маячивший позади, выплыл на сцену всей своей тушей. Ничто не выдавало в нем магистра, за исключением подозрительной бляхи на шее. Эта штуковина изобиловала непонятными символами. Сам мистер Кобольд был в просторном плаще до пят и широкополой шляпе. Мясистое лицо излучало торжественную озабоченность.

Миссис Хук лежала в кресле, завалившись на бок. Лицо она прикрывала рукой и на инспектора с магистром не смотрела. Пальцы были унизаны кольцами.

- Не скажу, что рада вашему появлению, мистер Кобольд, - глухо сказала она. - Но сами видите, что здесь творится. Я уже согласна на все и ко всему готова.

Под шляпой растянулась сочувственная улыбка, и Кобольд успешно объединил в себе черты гиппопотама и аллигатора.

- Да, - пропищал он канареечным голосом. - Вы женщина хрупкая. Не могу и представить, что вы сами устроили такой кавардак.

Миссис Хук не была хрупкой женщиной - наоборот, но кавардак предъявленного размаха и в самом деле не мог быть делом ее рук. Вся мебель помимо кресла, в котором она убивалась, была повалена и разломана. Всюду лежали осколки, во времена более отрадные составлявшие вазы, графины и блюда. Портреты - семейные, как можно было предположить по рваным фрагментам носов и ртов, были разодраны в клочья. По потолку змеилась трещина. Люстра пробила паркет. Чья-то осатаневшая ручища завязала узлами тяжелые шторы. На стене были начертаны сажей бранные слова. В разбитое окно задувал ветер.

Инспектор пригладил редкие волосы.

- Миссис Хук, - сказал он уверенно, - положитесь на мой многолетний полицейский опыт. Еще не было случая, чтобы мистер Кобольд не помог нам, будучи приглашен. Я скептик не меньше вашему, но поверьте - в нашей практике потусторонний след встречается куда чаще, чем можно предположить. И тут мистер Кобольд оказывается незаменимым подспорьем.

- Я магистр многих знаний, - подхватил Кобольд, расхаживая по гостиной и присматриваясь к мелким и крупным последствиям разгрома. - Я адепт хуралов и свидетель пролегомен. В астрологической криминалистике мне равных нет. Я опытный спирит и экзорцист.

- Очень вас прошу, миссис Хук, - проворковал инспектор. - Расскажите ему все, о чем поведали мне. Я бессилен, нахожусь в тупике и этого не скрываю. Если кто-нибудь и в силах помочь вашей беде, то это мистер Кобольд.

- Чем же тут поможешь? - горестно вопросила миссис Хук.

- Ладно, не помочь. Хотя бы прояснить ситуацию и наметить пути.

- Обрисовать горизонты, - кивнул магистр.

Хозяйка вздохнула. Она пошевелилась в кресле, отняла от лица руку, села прямо и уколола обоих испуганным взглядом поросячьих глазок.

- Вы же все уже записали в блокнот, - напомнила она. Тон ее был безнадежен.

- Записал.

- Дважды.

- Трижды, если вам будет угодно. И тем не менее.

- Хорошо, - сдалась миссис Хук. Она заговорила монотонно, как на экзамене: - Это началось сразу после кончины моего дорогого супруга.

- Как он умер? - немедленно перебил ее мистер Кобольд.

- Упал с лестницы и сломал шею.

- Когда произошло это несчастье?

- В ночь на двадцать четвертое октября.

- И вы при этом присутствовали?

- К сожалению, нет. Я отправилась на заседание дамского кружка обсудить празднование Дня Всех Святых. Мы расписывали сценарий, разучивали гимны и засиделись глубоко за полночь.

- Только гимны? Ведь это Хэллоуин, позволю себе заметить.

Миссис Хук посмотрела на магистра косо.

- Мы приличные женщины, порядочные христианки. Только гимны. И никаких дырявых тыкв, если вы намекаете на них.

Мистер Кобольд выставил ладони:

- Хорошо-хорошо! Когда же вы видели вашего бедного супруга в последний раз?

- А какое отношение это имеет к предмету нашего разбирательства?

- Возможно, что никакого, но мы имеем дело с вопиющим случаем полтергейста, а потому обязаны досконально разобраться в подробностях жизни и смерти.

- Что ж, я отвечу. В девять вечера, когда я уходила, он был еще жив.

- Почему же вы так уверены в том, что он погиб ночью, а не, допустим, через полчаса после вашего ухода?

Миссис Хук наградила магистра, а заодно и инспектора, уничтожающим взглядом.

- Потому что мистер Хук по своему обыкновению напился в стельку, как неописуемая свинья, и храпел на всю округу.

- Но вдруг ему что-нибудь понадобилось и он проснулся?

- Мистер Кобольд, я не первый год замужем. Я отлично изучила повадки мистера Хука. Все, что ему могло понадобиться - а это бутылка рома - стояло в изголовье. Доходя до подобного состояния, мистер Хук спал без просыпа шесть-семь часов кряду, и не было случая, чтобы это железное правило нарушалось. Он вырубился в восемь вечера и до полуночи пробудиться не мог.

- Все это довольно зыбко, - пробормотал инспектор.

- Вы имеете что-нибудь возразить?

Лицо миссис Хук пошло сырыми пятнами. Видно было, что нервы у нее на пределе и она сдерживается с великим трудом.

- Нет, что вы! - поспешно воскликнул инспектор. - Прошу, продолжайте. Я постараюсь не встревать.

- О чем же тут продолжать? Я вернулась в четыре утра, и он уже лежал мертвый.

Магистр, казалось, не слушал ее. Он внимательно прочел неприличное слово, которое было начертано на стене, потер его пальцем, понюхал. И резко развернулся:

- Миссис Хук, а что - такие поздние посиделки типичны для вашего кружка? И возвращаться наутро для вас обычное дело?

- В ваших словах, мистер Кобольд, скрывается намерение оскорбить. Но я отвечу. Да, такие посиделки типичны. Мы все там замужние женщины, и мужья других участниц - скоты и свиньи ничуть не меньшие, чем мой несчастный супруг. Мы собираемся раз в неделю, чтобы душевно отдохнуть за благочестивым бдением.

- Тоже небось выпиваете? - участливо подмигнул магистр.

- Немножко, - с вызовом ответила миссис Хук.

Мистер Кобольд помолчал. Затем заговорил совсем уж вкрадчиво:

- Миссис Хук, неведомая сила расколошматила здесь решительно все. Кроме одного предмета. Вот этого. - Он указал на пузатый сосуд. - Я не ошибусь, если скажу, что это урна?

- Да, это прах мистера Хука. Сочетаясь браком, мы поклялись не расставаться ни в радости, ни в горе.

Инспектор, не выдержав, подал голос:

- Расскажите ему, миссис Хук, расскажите. Мы наблюдаем последствия, а вы засвидетельствовали собственно действо.

Миссис Хук тяжело вздохнула.

- Я повторила уже раз двадцать. Неужели до вас не доходит, какое это мучение? Что ж, слушайте в двадцать первый, коли так нужно...

Сообщение миссис Хук оказалось многословным и глубоко прочувствованным. По ходу рассказа ее подавленное состояние усугублялось. В самом конце она начала запинаться, а дальше и вовсе залилась слезами. Речь ее сделалась невразумительной.

Беда пришла в ее дом на девятый день после трагической кончины мистера Хука, когда душе его по некоторым представлениям полагалось проститься с миром земным и отправиться в довольно неприятное странствие к райским или не очень райским кущам. Домашняя утварь взбесилась. Если и существуют классические взгляды на полтергейст, то все происходившее вполне их подтверждало. Предметы летали. Двери и дверцы хлопали. Стены и потолок содрогались. На закуску возникли те самые непристойные начертания, и был еще сон. В этом сне миссис Хук явился покойный супруг, который пообещал, что этим дело не ограничится. Мол, состоявшийся погром - только начало, и миссис Хук ожидают неописуемые страдания, каких она не сможет вообразить своими куриными мозгами.

На следующий день перегорели пробки и треснули зеркала. Затем взорвались маринады и соленья. Лопнула канализация. Загорелась проводка. В опочивальне образовалась дыра: провалился пол. В кухне самостоятельно повернулся газовый кран.

Миссис Хук наглоталась таблеток и худо-бедно забылась, однако проснулась без одеяла и подушки, на скомканной и влажной простыне. Кроме того, у нее создалось впечатление, что некто или нечто вступало с нею в интимную связь.

После этого она обратилась в полицию.

- Которая оказалась бессильна, - докончил за нее инспектор.

- Ну, не совсем, - добродушно улыбнулся мистер Кобольд. - Вам было по силам пригласить меня, и вы пригласили.

- Полагаю, напрасно! - горестно выкрикнула миссис Хук. - Зачем, зачем я согласилась?

- Сударыня, берусь утверждать, что вы поступили весьма разумно, поскольку мне, можно сказать, уже все понятно.

- Неужели? - всхлипнула она. - И что вы скажете?

- Я выскажусь в астрологическом ключе. Нет никаких сомнений в том, что здесь потрудился ваш неприкаянный супруг. Это почерк Весов. Да что там почерк - я буквально вижу Весы, я ощущаю их повсеместное разгневанное присутствие. Это чрезвычайно коварный знак, способный на любую подлость и пакость. Конечно, если его основательно разозлить.

- Вы шарлатан, - надменно ответила миссис Хук. - Мой муж был Овен.

- Разумеется, - прищурился Кобольд. - Был. А кем он стал?

- То есть? Что вы хотите сказать?

Магистр поднял перевернутое кресло и грузно сел. Он взял свою шляпу и принялся вертеть ее и рассматривать, как будто видел в первый раз.

- Одно из многих моих открытий, - заговорил он мягко, - заключается в том, что знак, под которым человек умирает, важен не меньше, чем тот, под которым он рождается. Знак рождения определяет земную участь. Знак кончины - загробную. И эта участь, судя по поведению новоиспеченных Весов, весьма не по вкусу бедному мистеру Хуку. А виной тому, по его разумению - вы.

- Вы еще больший мошенник, чем мне показалось поначалу, - хрюкнула миссис Хук. -Весы, говорите? Он умер в ночь на двадцать четвертое октября! Происходи все по-вашему, он был бы уже Скорпион, а никакие не Весы! Стыдитесь!

Мистер Кобольд равнодушно пожал плечами.

- Как вам будет угодно. Я не вижу никакого Скорпиона. Я воспринимаю Весы. Мне явственно видится фигура вашего дорогого супруга. Он безутешен и распростерт на темно-серых лопастях этой звездной мельницы. «О! - восклицает он. - О, серый мой силуэт - все, что осталось от упитанного мистера!» Я слышу, как проворачиваются беспощадные жернова. Скоро он в них угодит, но прежде, бесспорно, причинит вам бесчисленные горести, в сравнении с которыми померкнет все случившееся.

- А мистер Кобольд еще ни разу не ошибся, - заметил инспектор. - Однажды преступник растворил труп в серной кислоте. Мистер Кобольд обнаружил присутствие жертвы в остаточных парах и даже вступил с ней в беседу, которая позволила изобличить негодяя.

- Я вам не верю, - сказала миссис Хук.

- И все-таки я вынужден спросить. Вы абсолютно уверены, что мистер Хук упал с лестницы в ночь на двадцать четвертое октября? Не стряслось ли сие несчастье чуть раньше, числа двадцать третьего? Например, вечером?

- Уходите, - сдавленно проговорила хозяйка.

Магистр встал.

- Как пожелаете. Пойдемте, инспектор. Я сделал все, что мог. Миссис Хук, мое почтение. Не могу пожелать вам всего хорошего. Ничего хорошего с вами уже не произойдет. Мистер Хук пожалует к вам сегодня же ночью и устроит кромешный ад. Но это вы так сочтете. Настоящий ад будет еще впереди.

Оба направились к двери. Инспектор двигался нарочито неспешно.

- Подождите! - воскликнула миссис Хук.

Она обмякла. Ее жирное лицо перекосилось, и проступило нечто сокрытое, хищное и безжалостное. Ладонь прихлопнула по колену.

- Черт с вами. Я признаюсь. Ваша правда, это еще Весы. Да, это я столкнула мистера Хука с лестницы, и это было незадолго до полуночи двадцать третьего. Заклинаю вас, избавьте меня от него. Вы уверены, что он не проникнет в тюремную камеру?

- О, не волнуйтесь, сударыня, - улыбнулся инспектор. - Перед нашими запорами бессилен сам Господь Бог.

Он распахнул дверь и махнул рукой. Вошли два полицейских.

Когда миссис Хук увели, инспектор потрепал мистера Кобольда по плечу.

- Что и требовалось доказать, магистр. До чего упрямая баба! Уперлась, и хоть расшибись. А мы не могли установить время смерти мистера Хука с точностью до часа.

- Всегда пожалуйста, - поклонился мистер Кобольд. - Мне только в удовольствие услужить.

- Кстати, - оглянулся инспектор. Он указал на разгром: - Как быть с этим? Что это за чертовщина?

- Бог ее знает, - пожал плечами магистр. - Какая-та ерунда. Не будем заморачивать головы. Мы поспеем в оперу ко второму акту, если вы, господин инспектор, соизволите поторопиться.

Мягкое мороженое легло в рожок луковкой, и это мгновенно засекла Варвара Хрипова. Ам! Прохладную луковку, возмутительно похожую на церковный купол, целиком упихал в бородатую пасть какой-то турист.

Варвара Хрипова немедленно на него донесла. Ее чувства сделались глубоко оскорбленными. Она была из тех неприметных тетенек, которых время от времени наблюдаешь в метро. Они сидят, обутые в боты; на них черные юбки до пят и дутые куртки, на головах - платки. Они серьезны, кротки; читают брошюрки без картинок с виньетками и пронумерованными параграфами.

Когда кощунника поволокли в участок, Варвара засеменила следом. И всюду мелькала в дальнейшем по мере того, как раскручивался маховик возмездия. Поджимая губы, она дежурила у ворот следственного изолятора и смотрела зоркой вороной на всех, кто выезжал и въезжал. Она явилась на суд, который был скор.

Безбожник получил два года колонии. То, что он оказался иностранцем по имени Робин Бобин, явилось отягчающим обстоятельством. Он не доехал до места. Непонятно, как это вышло, но череп ему проломили уже в автозаке, как только вывели из зала суда.

А Хрипова умерла прямо в зале. Радость ее была так велика, что сердце не выдержало.

И в скорбной юдоли за гранью суетной жизни Робин Бобин уже караулил Хрипову - он вырос перед нею, едва она пришла в чувство и огляделась.

Вокруг нее расстилалась унылая пустыня. Вдали голубели какие-то нехорошие горы.

Лежали бурые и красные камни, кое-где пробивался чертополох, обнадеженный сменой среды обитания. В далекой дали слабо горел белый свет. Шныряли и порхали равнодушные уродливые создания - бесстрастные лица на кривых ножках, отдельные носы и крылья, многолапые хребты; рядами ползали дырявые плоские панцири.

А бородач был огромен. Исполин высился, расставив могучие ноги, и голова его достигала скучных неподвижных туч.

- Даже если пойду дорогой смертной тени, не убоюсь я зла, - прошелестела Хрипова.

Она выпрямилась, одернула юбку. Безбожник упер волосатые лапы в бока. Он оглушительно расхохотался, и смех его был удушлив, ибо не порождал эха. Звук словно пропитывал невидимую вату, в которую превратился воздух.

Слева и справа вдруг выросли великолепные строения - соборы о десяти, сорока, пятидесяти куполах, но не только они, а и другие милые Хриповой достопримечательности: здания государственной власти, правоохранной архитектуры и следственного зодчества. Возникла и главная крепость страны. Появились люди: многочисленные цари, включая действующего - столь почитаемые Хриповой, а также старцы, иерархи, маршалы и телеведущие.

Все они с улыбкой направились к ней.

«Тоже умерли?» - неприятно удивилась Хрипова.

Безбожник схватил за купол ближайший храм, выдрал с корнями, откусил.

- Ам!

Далекий свет был для Хриповой единственным маяком, и она укрепилась в вере.

- Не убоюсь я зла, - повторила она и решительно зашагала по пепельной почве.

- Ам!

Робин Бобин сцапал первого попавшегося царя.

- Ам!

Он обезглавливал все, что было дорого Хриповой. Громовой его хохот сотрясал безжизненное пространство.

- Не убоюсь я зла, - твердила Хрипова, шагая вперед.

Зло наседало. Гурман продолжал бесчинствовать, обкусывая славные символы. Самый свежий царь отделился от собратьев и двинулся к Хриповой. Он не замечал смертельной опасности, шагал вразвалочку с вытянутой рукой и приветливо улыбался.

- Осторожнее, не шевелитесь! - крикнула она, однако - беззвучно. Кто-то замкнул ей уста, а может быть, перекрыл кислород.

Волосатая лапа настигла государя в момент готовности к поздравительной речи.

- Ам!

Царь продолжил идти, но уже в усеченной, театральной версии.

Варвара, не будучи в силах наблюдать дальше, потупила взор.

- Не убоюсь, не убоюсь, не убоюсь, - бормотала она, спеша на свет, в горы.

Царь глухо шлепнулся где-то сзади. Стало слышно, как он пополз: зашуршали камешки.

Хрипова смотрела себе под ноги, а вокруг разносилось: Ам! Ам! Ам!

Тем временем свет разгорался, и Хрипова - не видя его, но чувствуя - все надежнее обретала уверенность. Хруст и чавканье множились, обещая заключить ее в пищеварительный кокон, но становились все менее страшными.

Свет же - магнетизировал. Чем дальше, тем сильнее влекло ее к свету.

- Ам! - крикнул Робин Бобин, стараясь вернуть себе внимание скромной аудитории.

- Не убоюсь я зла! - воскликнула Хрипова, ныряя в ослепительное сияние.

И неприступные горы вдруг чудесным образом остались позади, а с ними сгинули звуки нечестивой трапезы. Перед Варварой простерлось изумрудное поле под синим небом. Обжора, теперь нисколько не страшный и укрощенный, бродил себе в травах и упоенно угощался чем-то невидимым, бесплотным и приятным на вкус.

- Ам! Ам! Ам! - приговаривал он блаженно, уже не обращая ни малейшего внимания на Варвару.

- Все мы изменимся, - доброжелательно напомнил голос справа.

Хрипова увидела доброго старца с пухлым фолиантом в руках. Ей сразу стало понятно, что это апостол от райских врат. Варвара подалась к нему с надеждой:

- И я?

- И вы, - кивнул старец. - Но не сию секунду. Придется немного подождать.

- Ам! - ликовал в травах Робин Бобин.

Хрипова, уже взиравшая на него милостиво, уже простившая его, слегка нахмурилась.

- Чего же прикажете подождать, отче?

- Вам придется ненадолго вернуться, - ласково оскалился старец. - Вы так и не попробовали мороженого. Не видели нового, а оно как раз поступило в продажу. Очень вкусное. Называется «Монастырское». И красивое - разноцветное, всех цветов радуги. Конечно, мы удалим из вашей памяти последний неприятный опыт. Как попробуете -милости просим обратно. Не огорчайтесь, эта  процедура не займет много времени.

Блогер Никита пожаловал в Лихоленд с намерением обесценивать духоподъемный почин и паясничать.

Лихоленд был построен с назидательной целью, в послушание и поучение. Его соорудили для мальчишек и девчонок, а также их родителей, предпослав ему огромный щит с указанием возрастного ограничения: Ноль Плюс. Воссоздавать лагеря перестало быть модным после того, как производство их компонентов поставили на поток. Эти аттракционы наглядно показывали, Как Было, Когда и Как Бывает, Если. Игрушечные Аушвицы постепенно вытеснили старорежимные детские площадки, и созидательный зуд потребовал большего. Поэтому реконструкторы воспроизвели в Лихоленде собственно Ад, дабы продемонстрировать, как Может Быть, Если Нет. Для показа приятной альтернативы - как Может Быть, Если Да - в отдалении возвели внушительный храм, где можно было не только огородиться от ужасов экспозиции, но и предотвратить оные в личной жизни.

Блогер Никита стоял у шахты, которая вела в интерактивный Теремок - Преисподнюю. Он кривлялся и вещал на палку с прицепленным телефоном:

- Привет, котаны, я только что приобрел билет - недешевый, кстати - в так называемую Геенну для детишек младшего возраста. Снаружи вид, конечно, устрашающий. Смахивает на ракетную шахту. Того и гляди, лепестки разойдутся и вжуххх! Общий пиздец. Короче, я пошел! Помашите мне лапками!

Подземный Теремок представлял собой опрокинутый конус, уходивший под землю на девять уровней по кругам хрестоматийного Ада. Обитателей пришлось добавить, в хрестоматийном Теремке их насчиталось недостаточно. Теремок доукомплектовали Лосем, Ежом и Гадюкой.

Никита уселся в тележку, разрисованную языками пламени, пристегнулся и с грохотом покатил. В Круге Первом взору его предстала Мышка-Норушка, которой пришлось легче других: ее всего-навсего не окрестили. Мышка пребывала в интерактивной тоске. С завязанным горлом сидела она у окна Лимба и скорбно таращилась на веселых крещеных деток, что лепили снеговиков и катались на санках.

Участь горшая выпала Лягушке-Квакушке на уровне под номером два. С чваканьем сочным швыряло ее на камни - томимую неутолимой похотью, в наказание за тягу к межвидовому скрещиванию. Невидимый диктор объяснил, что лягушку плющит за дружбу с нехорошими мальчиками, которые слушают ритмичную музыку.

- Не слушайте, деточки! - глумился под запись Никита. - Иначе вам жаба не даст!

Этажом ниже мучился Зайчик-Побегайчик. Этот согрешил чревоугодием, ел в постные дни фастфуд, и теперь его, гниющего в осенней грязи, лупили ливень и град. Зайчик лопался там и тут, из него лезли белые черви.

Лисичка-Сестричка согрешила скупостью, не купила к престольному празднику свечку. В Круге Четвертом ей привязали на шею жернов и заставили ходить.

- Какие-то убогие у них наказания, - кривился Никита. - Но дальше у нас Волчок-Серый Бочок. Экшен, котаны! Экшен!

Волчка упоенно мудохали на пятом уровне.

Били палками, цепляли баграми, топтали, пинали, рвали пасть. Волчок при жизни не просто участвовал в акциях недовольства, но и держался там агрессивно: плевался, бросался песком, выкрикивал плохие слова. Он выпендривался и здесь, пока ему не проломили череп. Наступило многозначительное затемнение, и Никита поехал дальше.

Лось-Хорошо Жилось лежал в раскаленной могиле на крепостной стене города Дит, уровень шесть. Это был еретик. «Он плохо учился, ребята», - пояснил диктор. А в самом городе, на уровне семь, томилась Гадюка-Злюка, страдавшая за содомию.

- Заценим! - оживился Никита.

Но был разочарован. Диктор сухо сказал, что это слишком ужасно для разъяснений мирских и детям предстоит ознакомиться с этим грехом из уст духовных лиц.

Круг восьмой занял Ежик-Без Ножек. Их у него и правда не было: отсекли за сводничество, лесть, воровство, лицемерие и богохульство. Лишенный ног, Еж выглядывал из отверстия дачного нужника.

- Тут криповый дубак! - пожаловался Никита и показательно поежился.

Конус уже предельно сузился, и в Круге последнем, Девятом, тележке почти не осталось места. За обитателем этого скорбного этажа, ниже которого падать было некуда, пришлось наблюдать вплотную. То был медведь: настоящий, не нарисованный. Впрочем, чучело. Его затолкали в мощный холодильник и нацепили ледяную корону. Глаза медведя горели мертвым красным огнем. Он предал Родину и обрек себя на вечную мерзлоту одиночества.

Глубже не было ничего интересного, да туда и не пускали. Десятый, вспомогательный Круг, был служебным. Там находились операторы, администраторы, бухгалтеры, уборщики и создатели Теремка. Тележка винтом вознеслась на поверхность, к свету. Никита вышел, поморщился на яркое солнце, глянул на храм. Собрался закончить репортаж, но в голову не пришло ничего путного, и он отложил это дело на потом. Он ощутил легкий голод и огляделся в поисках съестного. В сотне шагов виднелось одноэтажное строение: ретростоловая под вывеской «СССР». Чуть дальше -«Бургер Кинг» и «Кофе-Хаус». Никита еще ни разу не бывал в ретро-столовых и решил восполнить пробел.

Он толкнул стеклянную дверь, вошел, огляделся. Людей почти не было. Трещала и мигала лампа дневного света, пахло гречневой кашей и тушеной капустой. Никита присел за столик. Скатерть была стираная, клетчатая, но в мутных пятнах, похожая на несвежую простыню. В кухонном оконце что-то гремело, сокрытое клубами пара. Мерно шумел какой-то насос, где-то лилась вода.

Никита повертел пластмассовый стаканчик с резаной бумагой: салфетки. Включил телефон, но вайфая не оказалось. Никто к нему не спешил, не обращал на него внимания.

- Здесь надо самому, - подал голос лысеющий хрен из-за соседнего столика. Хрен сидел над граненым стаканом с чаем. Оскверненный поднос нависал над краем стола.

Никита встал, сходил за подносом себе. На том засох сладкий кружок от неизвестного десерта. Никита хотел взять салатик, но ничего подобного не нашел; тогда он прошел прямо к кассе, из-за которой выросла квадратная женщина в медицинском халате. Меню было написано от руки и пришпилено кнопкой. Выбор был небогат, и Никита взял биточки с макаронами плюс компот. Карту не приняли, пришлось наскрести мелочь. Все истребованное ему подала из окошечка мохнатая рука в закатанном рукаве.

Никита вернулся за столик. Выудил из стаканчика листок, протер алюминиевую вилку. На бумаге остались серые следы. «И как я догадался, что нужно так сделать?» - удивился Никита. Он ткнул вилкой в биточек, и тот рассыпался. Прохладные макароны напомнили о червях, которые лезли из Зайчика-Побегайчика. В компоте оседала неустановленная взвесь.

Никита был человеком общительным. Он повернулся к отобедавшему хрену:

- Это что, продолжение аттракциона?

- Нет, - отозвался тот после короткой паузы и промокнул губы. - Это современность, альтернатива тьме. Одна из альтернатив. Как вам понравился Теремок? Спускались туда?

- Неубедительно, - улыбнулся Никита, сверкая очками. - Никакой мистики! От слов совсем и вообще.

- И не должно быть, - кивнул едок. - Мы же материалисты. Вы пробовали здесь чайный гриб?

- Чайный гриб? Нет, пока не довелось.

- А вы спросите. Тут ретро. Правда, чайного гриба в столовой раньше не подавали, но здесь собрали все, так сказать, знаковое для недавнего прошлого. Спросите! Да я вам сам принесу, если позволите.

- Давайте, - согласился Никита. - А сколько стоит?

Хрен развел руками:

- Все вам за деньги! Это бесплатно. В каждом доме стоял на окне в трехлитровой банке, марлей прикрытый. У наших мам и пап, бабушек и дедушек... Разве они брали с нас деньги?

Не дожидаясь ответа, он встал и отошел к оконцу. Вернулся и правда с огромной банкой. Внутри, поверх мутной жижи, плавал толстый бахромчатый блин.

- Вот, пробуйте.

Никита доверчиво сунулся лицом в банку. Блин вдруг сжался и дернулся вверх, переломил очки, впился в щеки, лоб, глаза. Он присосался, сокращаясь и наливаясь краснотой. Никита вскочил, размахивая руками. Банка опрокинулась, скатилась со стола и разбилась вдребезги. Никита истошно завизжал. Гриб пульсировал, вбирая соки. Никита вцепился в его кромку, отодрал с мясом, отшвырнул. Брызнула кровь.

Дверь ретро-столовой распахнулась настежь. Никита, окровавленный, вывалился наружу и побежал.

- Ну, так примерно, - бросил ему вдогонку едок.

Это было время, когда советская мерзлота еще не переплавилась в гной и казалась вечной. На тихой улочке против кирпичного, тюремной наружности комбината существовал маленький стадион. Его называли Синим за цвет забора. И даже Синеньким - за размер. Ранними зимними вечерами там играли в хоккей. Ярко горели белые фонари, в их свете кружила манна, и тяжелые коньки с шероховатым свистом взрезали лед. То и дело звучали щелчки, глухие удары, перемежавшиеся отрывистыми возгласами. Шагов за пятьдесят все это возбуждало щемящее ощущение непоправимого детства и навсегда оседало в злой памяти.

Среди любителей-хоккеистов выделялся один профессионал с незатейливым прозвищем Шайба. Мастер спорта, он выходил на дворовый лед якобы размяться, но все подозревали, что - пофорсить. Шайба это понимал и старался не давать повода к неудовольствию, тем более что думали правильно. Он умышленно играл ниже плинтуса, оставаясь при этом на голову выше всех. А по воротам вообще бил редко. Но если это случалось, то всегда - неожиданно, в самом финале, в последний миг. Среди овец вдруг объявлялся молодец. Шайба небрежно, без малейших затруднений и напряжения сил забивал гол и с напускным равнодушием уезжал с площадки совсем, домой, не дожидаясь оваций. Их и не бывало. Случалось, он становился на ворота сам, и тут уже спесь брала верх неизменно: не забивал никто.

Шайба не улавливал растущего раздражения игроков и достукался. В один пушистый зимний вечер, под кашель голодных ворон, ему сделали темную, благо было темно. Расправа состоялась у двери его дома, на обледенелом крыльце. Били молча, быстро, клюшками и коньками; у кого-то нашелся шлем, кто-то управился рукой и ногой. За полминуты Шайба заработал несколько сотрясений мозга и трещину черепа как завершающий аккорд. Она образовалась после удара о ступеньку. На закуску Шайбу пнули и оставили лежать. Шайба лежал, не слыша лая далеких собак и снежного скрипа. Немногочисленные прохожие принимали его за пьяного, пока кого-то не насторожило хоккейное облачение.

В больнице он оклемался, но развились головные боли, с которыми не было никакого сладу. Шайба сделался завсегдатаем нейрохирургии. Он появлялся в отделении едва ли не с тем же постоянством, что на Синеньком стадионе: ложился, как там выражались, на поддувку. В голове у него образовались какие-то спайки, которые приходилось разрывать воздушной струей. Шайбу кололи в спину и нагнетали воздух в позвоночный канал. Он привык и, по его признанию, почти не страдал. Поддувки стали делом обыденным, похожим на санацию рта. Шайба продолжал выходить на дворовый лед и держался так, будто не произошло ничего особенного. Любители тоже помалкивали. Поведение Шайбы нисколько не изменилось, он по-прежнему досаждал товарищам художественными бросками и покидал поле боя с гордо поднятой, хотя и дрожащей слегка головой. А когда начались смутные времена, ему припомнили спортивное прошлое - на сей раз в положительном смысле. Черт его знает, как вышло, но Шайба прошел в местный совет.

Первой и последней реформой, которую он протолкнул, была ликвидация Синенького стадиона.

- Району нужна баня, - заявил Шайба. - Помыться-то негде!

Инициативу одобрили. Для бани, разумеется, не нашлось площадки удобнее хоккейного пятачка. Синий забор исчез. Под бестолковый галдеж перелетных птиц из весенней собачьей грязи выросло трехэтажное здание навозного цвета с круглыми, как иллюминаторы, окнами. В скором времени к нему зачастили дорогие, не виданные при старой власти автомобили. На высоком крыльце появились надменные барышни в облезлых шубках, курившие длинные сигареты. Допускались и простолюдины. По ситуации. До поры.

С возведением бани общественнополитический потенциал Шайбы исчерпался, поддувки тоже не способствовали законотворчеству, и в следующий совет он не попал. Наступила очередная зима, без фонарей и победных возгласов. Дворы томились на нулевой температуре, а круглосуточно гудевший комбинат замолчал навсегда. Стало очень тихо. Временами что-то звенело в воздухе, но еле слышно, как медная паутинка под напряжением. Дома оплывали сырыми потеками, похожие на черствеющий хлеб. Черные клены топырились неподвижно.

Шайба уже нигде не играл. Однажды он решил сходить в баню.

Купил веник, упаковал белье, взял кошелек. Натянул вязаную шапочку.

На этаже сидели банщики, двое, не первой молодости. Мытьем они не занимались и были контролерами, да иногда еще оказывали мелкие услуги: продавали пиво, когда появлялось, да звонили блядям. Шайбе показалось, что они же его и били, но он не подал вида. Еще ему показалось, что его узнали.

Баня стоила рубль.

- А с тебя, батя, пятьдесят копеек, - снисходительно вздохнул банщик.

Шайба стал постоянным клиентом, и постепенно вышло так, что его начали впускать вообще бесплатно. Прошло года три. Огни погасли уже везде. Мамы и папы, чудовищные бесформенные призраки с каланчу ростом, дорассказали нетрезвым детям новогодние сказки. Паутинка истаяла, и еле слышное дрожание прекратилось. Навалился тяжелый, непрекращающийся сон. Шайба спал на тахте беспокойно и бессмысленно, временами хватаясь за голову.

Было дело, пришел он ранним вечером, когда сумерки загустевали в ночь. Как обычно, кивнул банщикам. Тут вышли два мускулистых клиента, бритых налысо, обернутых простынями на чреслах. У одного по спине тянулись алые прочерки, оставленные ногтями.

- А чего это тут? - нахмурился первый и кивнул банщику номер два: - Звони блядям. -Переключился снова на другого: - Почему он здесь?

- Да это свой, - ответил банщик с добродушной небрежностью: мол, пустяк. Но голос его дрогнул.

- Я не понимаю, - протянул молодой человек. - Мы с друзьями пришли отдохнуть, расслабиться. А он...

- Наш это, - жалобно нахмурился банщик и вильнул ниже пояса. - Мастер спорта!

Молодой человек обернулся к товарищу.

- А мы не любим мастеров спорта, - сказал он веско. - За это вот все.

- Звони давай, - буркнул второй банщику, и тот нехотя взялся за трубку.

Прозвучал риторический вопрос:

- За что нам не нравятся мастера спорта? Да просто!

Шайба получил в глаз. Потом в соседний.

Дальше его начали бить.

Потом выволокли на выход и вытолкнули.

Там добавили. Шайба ударился головой о ступеньку.

Бабушка выросла на дворе за ночь, с наступлением календарной весны. Вечером ее еще не было, а на рассвете она уже сидела на скамейке - в заносчивом одиночестве, нога на ногу, в капюшоне, с папиросой на отлете.

В окрестных домах ее заметили сразу.

Двор - обычный, с круглым пятачком и четырьмя затертыми скамьями по окружности - десятилетиями привечал знаковые, как принято сейчас выражаться, фигуры. Обычно это бывала всякая беспробудная пьянь, которая селилась там лет на пять и привлекала внимание непотребством, а потом бесшумно исчезала и через пару месяцев сменялась другой. Сам пятачок пустовал, если только никто не лежал по центру; там не было ни горки, ни песочницы. Ехидные жильцы предлагали установить небольшой памятник: граненый стакан.

Перед прибытием бабушки двор как раз осиротел. Местное чудовище, наводившее оторопь на микрорайон, навсегда увезла машина с красным крестом. Бабушка объявилась еще затемно и тем привлекла внимание. Неурочный час. Обычно в такое время если кто и сидел на скамье, то мучился от излишеств и дожидался невесть чего - не то открытия магазина, не то обыкновенного чуда. Бабушки выползали к полудню и группировались в коллектив.

Но делать выводы было все-таки преждевременно. Тени, призраки, оборотни - все они тоже забредали во двор и скрывались стремительно, не оставляя следов и не задерживаясь в памяти. Мало ли откуда приковыляла старушка. Статус достопримечательности, маяка и демона местного радиуса влияния еще следовало заслужить. Однако акции бабушки взлетели очень быстро. В самом скором времени началась эпидемия, всем бабушкам и дедушкам запретили выходить на улицу, а эта как оккупировала скамейку, так и продолжала усаживаться с аккуратностью швейцарского хронометра. Она ни с кем не общалась и сидела неподвижно часами, курила, смотрела перед собой, и лицо ее было скрыто от окружающих неизменным капюшоном. Те же, кому удавалось увидеть бабушку анфас, наблюдали строгие черты потомственной аристократки -возможно, директора школы на покое или мертвеющей поэтессы с сиреневым строем мысли.

Людям свойственно усматривать причинно-следственные связи там, где их нет и в помине. Это такое психическое расстройство, не всегда подпадающее под международную классификацию болезней. Уж больно часто и широко оно встречается. Нашлись недобрые языки, которые не только связали старицу с мором, но и объявили собственно Чумой в человечьем образе, она же - Смерть, до поры безлошадная и без косы. Остальные не додумались до такой конкретики, но в целом сочли бабушку фигурой зловещей, во дворе нежелательной.

Смерть и Чума неприятны и все же чересчур глобальны для бытовой персонификации. Отождествленная с ними, бабушка могла вызвать боязливую неприязнь, но ничего, как говорится, личного. Однако и личное не заставило себя ждать, проступив против ударов жестоких и точечных. Для начала вырубило подстанцию. В один не особенно прекрасный вечер на двор пала тьма. Бабушка, между прочим, явившаяся на скамейку за полчаса до события, осталась там сидеть совершенно невозмутимо, без всякого внимания к катастрофе. Лишь уголек ее папиросы хищно мерцал в темноте. Через сутки освещение починили, но, как только это произошло, от балкона боковой пятиэтажки отломился солидный фрагмент. Он проломил крышу чужого автомобиля и включил его свирепую сигнализацию.

Бабушка мирно отдыхала на скамейке. К ней в руки просились спицы. Она могла бы неторопливо связывать нити судеб в олений узор.

Через два дня одного жильца обсчитали в дворовом магазине, да так дерзко, что он психанул. Хрряя... хряяя! - ревел он на выдохе, нанося удары охраннику товаром первой необходимости. Его скрутили; в отделении деньги вдруг нашлись, но ненадолго - вновь исчезли, и уже окончательно.

Бабушка сидела.

Неделю спустя обнесли квартиру на последнем этаже. Выгребли все, спустили бесшумно, несмотря на временный и загадочный паралич лифта. Хозяин, что примечательно, был дома, но столь же загадочно спал, охваченный внезапной сонливостью. Он не проснулся даже когда из-под него вынимали диван, а самого аккуратно перекладывали на пол.

А потом в угловом подъезде родился рогатый циклоп с полным набором ослиных зубов.

Все эти бедствия разворачивались под мертвящее безмолвие карантина. Моровое поветрие деловито, не сильно спеша, набирало силу и входило во вкус. Жильцы прилипли к окнам, когда в двор впервые приехала медицинская машина, из которой неуклюже вывалились страшные существа в состоянии полной химической защиты.

После этого окрестности зашептались. Не дружно, конечно, потому что в больших городах зачастую не знаешь по имени даже соседа по лестничной клетке - опять-таки, изоляция. Но молва заструилась. К бабушке и раньше не совались, а теперь и вовсе обходили ее за версту. Ее это ничуть не огорчало. Она плавно курила, упрятанная в просторный дождевик и черные расклешенные брюки. Напасти множились, ее не задевая. В квартире дома наискосок взбесились все восемь собак и четырнадцать кошек. Забирать их приехал спецназ. Хозяйка же, взбешенная заодно, выбежала во двор, достигла скамейки, раскорячилась и принялась орать, размахивая руками:

- Сука! Сука! Чтоб тебе провалиться, нежить! Чтоб тебя вывернуло!

Бабушка молча курила, время от времени сбивая пепел элегантным постукиванием. Из окон смотрели. Жильцы наблюдали живую Беду, перед которой бессильно любое негодование. Хозяйка животных была широко известна. Двор пустел, когда она выходила проветриться. Она орала всегда и на всех. До сих пор не находилось героя, способного выдержать ее натиск, но бабушка переносила его без всякого для себя ущерба. Когда хозяйка устала и двинулась прочь, брызжа остаточной слюной, она поднялась, прихватила картонку, которую подкладывала под себя, и царственно удалилась.

А к ночи вернулась.

Была на месте и в четыре утра, и в семь.

В домах происходили неприятности. Пропал кошелек. Нашли наркотики. Сломался телевизор. Случилась супружеская измена. Свадьбу тоже сыграли. Рогатого циклопа выходили в инкубаторе и доставили в семью. Прорвало трубу, и двор окутало паром, в котором виднелась невозмутимая, прокуренная Беда.

Наступило Прощеное Воскресенье.

В это светлое утро, в предчувствии неизбежных верб, Анатолий Сергеевич Помазун пропитался сочувствием к бабушке. Он проживал в одном из домов. Ему пришло в голову, что эта немолодая, интеллигентная женщина бесконечно одинока и тихо страдает от всеобщего отторжения. Его потянуло на какой-нибудь добрый поступок. Анатолий Сергеевич был кроток, имел миролюбивый склад ума и чувствовал себя неуютно при виде зла. Он вышел во двор и подошел к бабушке. Та как раз поднялась. Она отряхивала картонку, когда Анатолий Сергеевич к ней обратился:

- Здравствуйте... Простите, пожалуйста, за беспокойство, но мне хотелось бы извиниться. Я давно замечаю, что к вам относятся недружелюбно. Это очень грустно. Вы и сами знаете, что вас называют ведьмой. Считают, что это вы виноваты во всех напастях.

Бабушка развернулась к нему лицом. Она оскалилась под капюшоном.

- А кто сказал, что нет? - осведомилась она.

И чинно двинулась прочь, а он остался стоять.

Дом был старый, соломенного цвета с потеками, скованный льдом. Он смахивал на желтую, сиреневую на изломе сыроежку. Наружный лифт приказал долго жить полувеком раньше, и его - тоже уже давно - выковыряли из мутной шахты. Кровля ощерилась ледяными клыками, из подвала тянуло могилой.

Патрульный джип бесшумно обогнул здание и резко затормозил. Так и есть! На крыльце перетаптывался манифестант. Он размахивал флагом, надеясь попасть в объективы далеких дронов.

- Работаем, - бросил Мухарев и выскочил из машины.

Грузный Бубенщиков последовал за ним. Вдвоем они помчались к крыльцу, но дверь, проклятая, уже закрывалась за врагом государства - тяжелая, железная, анахроничная в трущобах; промороженная, подернутая инеем, она неумолимо, плавно пожирала вожделенную щель.

- Стоять!..

Створка встала на место. Мухарев, пусть и тщедушный, остервенело дернул ее на себя с беспричинной силой..

Бубенщиков, уже надевший шлем, подал ему второй - они снимали их, пока разъезжали по окрестностям. Размахнулся и врезал по двери дубинкой.

- Погоди, - сказал Мухарев и ткнул перчаткой в домофон. Повторил еще трижды, и кто-то откликнулся. - Полиция, откройте!

Ему не ответили, но замок отомкнулся. Не веря в удачу, Бубенщиков и Мухарев нырнули внутрь. Там, на полутемной лестнице из древнего, стертого камня густо пахло тушеной капустой, кашей и чем-то невразумительно сладким.

- Из которой открыли? - деловито спросил Бубенщиков.

- Из пятой. Вот она. - Мухарев шагнул к пятой квартире и позвонил раз, другой. На сей раз ему не ответили.

- Падлы, - кивнул Бубенщиков и врезал уже по этой двери. - Запоминаем, вернемся.

Мухарев положил руку на перила, помедлил. Вошли, и что дальше? Куда ломиться, где притаился этот гад?

- Будем звонить всем подряд, - прогудел Бубенщиков. - Всех, кто не откроет - на карандаш. Будет им дальше инспекция.

- Если не дома - значит, на митинге, - согласился Мухарев и позвонил в соседнюю квартиру.

Глухо. И в следующей. Всего их было три.

Поигрывая дубинкой, Мухарев поднялся на второй этаж. Бубенщиков устрашающе топотал сзади, воплощая большую беду, которая следует за малой.

Им открыли на пятой попытке. Жилец попятился, оба шагнули в полутемную прихожую. Перед бойцами стоял коренастый дед с бородой веником, которая начиналась от колючих глаз. От него несло псиной. Вытянутый тельник достигал чудовищных босых ступней. Они казались бы слоновьими, не будь у них обезьяньих пальцев с трубчатыми ногтями. Бойцы уставились на эти когти, догадываясь, что до такого звероподобия им еще служить и служить.

Дед распростер объятия. Имея целью захватить обоих, он со скрипом качнулся вбок, поскольку Бубенщиков был высок. Рукава тельняшки съехали и обнажили могучие ручищи. Жилец схватил гостей за бронированные загривки и сшиб лбами. Шлемы раскололись и осыпались, как яичная скорлупа. Мухарев и Бубенщиков повалились без чувств, а когда очнулись, обнаружили себя прикованными к еле теплой батарее-гармошке. Дед стоял посреди комнаты и ласково улыбался. Мухарев осторожно повел глазами: обычное жилище, скромное, в меру чистое - абажур, пианино, пожилые ковры.

Бубенщиков застонал.

- Ты что, охуел, отец? - осведомился Мухарев. - Тебя же посадят до конца твоих дней.

- Давно охуел, давно, - закивал дед, и его борода еще живее встопорщилась. - Как съели меня, так это изменение и произошло.

- Кто тебя съел, что ты плетешь?

- Дядька один. В блокаду. Я маленький был, всего шести годочков. Мамка лежала, уже не вставала, послала меня на прорубь. Только я вышел, а дядька высунулся. Хвать меня - и съел. Потом я очнулся, гляжу - а я уже сам этот дядька.

- Ебанулся ты, сволочь, - простонал Бубенщиков, ворочая ушибленной головой.

- Человек есть то, что он ест, - назидательно возразил дед. - Тот дядька съел меня и стал мною. А я стал дядькой. Но уже никого другого не ел, не везло. Стал жить-поживать, так и выжил.

Мухарев попытался его вразумить с соблюдением казенных речевых нормативов.

- Ты, папаша, серьезно рехнулся. Блокада когда была? Кто кого съел, все покойники? Тебе, придурку, на кладбище уже прогулы бы ставили.

- И ставят! - воскликнул дед. - Я именно тут его и прогуливаю, я уже давно домовой. Жил-жил, а потом кто-то въехал. Гляжу - вселились. Меня не замечают, ходят мимо. Я перед ними и так, и сяк - без толку. Тут я и сообразил, что не видно меня.

- Мы-то видим, - каркнул Бубенщиков.

- Это я позднее научился. Плотнею в нужные моменты. В судьбоносные. Я - душа этого места, историческая прошивка. Содержу генетический код.

- А где же твои жильцы, если ты домовой? Чье это все? - Мухарев мотнул головой, имея в виду дешевую обстановку и относительный общий порядок.

- Так у вас они, - недоуменно ответил старик. - С утра ушли возмущаться, и все их нет. Где же еще им быть? Время ужинать, а они отсутствуют. Значит, в участке. Значит, не скоро выйдут, вам ли не знать. Они хорошие хозяева. Меня не видят, но признают. Намедни оставили печенья, молочка. Я такого давно не ем, желудок не принимает. Мне стюдню хочется, но стюдень они не варят...

Бойцы переглянулись.

- Слышь, дед, - сказал Бубенщиков. - Отстегни нас, а иначе тебе пизда. Это я тебе ответственно заявляю со всей серьезностью.

- Как же вас отстегнуть? - оскалился тот. - Вы же немцы. Не немцы, что ли?

- Какие, блядь, немцы?!

Мухарев рванулся, Бубенщиков ему помог. Батарея дрогнула, напряглись жилы и цепи. Дед шагнул вперед. Он выпучил глаза, надул щеки и протяжно дохнул. Космический холод хлынул из его уст. Бубенщиков и Мухарев замерзли разом и целиком, превратившись в глыбы черного льда. Оба успели привстать, теперь присели, и руки у них обломились. Кисти, по-пироговски срезанные, остались прикованными, а все остальное со звоном повалилось на выцветший паркет.

Старик примерился к Бубенщикову, схватил его за ногу, поволок в ванную. Отпихнул ногой флаг. По пути он бормотал: «Стюдню сварю». Кто-то ему отозвался перханием, да и не только, вскоре весь дом наполнился бормотанием, визгом и невнятными диалогами.

Работа не задалась с утра, Баденкову отдавило ногу. Кадин толкнул катушку, нога высвободилась, но Баденков ее не убрал, ступня погрузилась в грязь, а он уставился на нее, матерясь; Кадин сунулся посмотреть, убрал руку, и катушка наехала снова, Баденков взвыл, ругаясь дальше уже сдавленно, будто его душили, монотонно, кря-кря-кря. Мокрунов, бригадир, подошел вразвалочку, навалился плечом.

Дальше уже не работали; катушка осталась наростом на пустоши, словно забытая огромным котом. Баденков дохромал до бытовки, сел на ступеньку и, что-то сквозь зубы свистя, стянул сапог. Ступня налилась фиолетовой кровью.

Развели костерок, пацан вынес бутылки, стаканы. Открыли консервы, разломали хлеб. Небо провисло серым мешком, ветра не было; не то накрапывало, не то испарялось и плавало. Баденков прискакал на одной ноге. Грузный Мокрунов неуклюже оседлал доску, положенную на пару камней. Эти камни перевозили с собой давно, еще с Пятой Натяжки. Кабель тянули, а равнине не было конца и края, камней не видать.

Кадин разлил вермут, Мокрунов посмотрел на часы.

- Давай политинформацию, пацан, - бросил он и вылил в себя стакан.

Пацан был приблудный. Бегал за бутылкой, да подставлял жопу, когда на бригаду накатывала тоска. Ему и вменили в обязанность проводить обязательные пятиминутки.

- Полные Штаны - наша цель! - послушно откликнулся олигофрен. - Мы уверенно шагаем навстречу Десятой Натяжке...

Мокрунов хмуро пялился на ослепительно влажную траву. Кадин зевнул и поскреб седую щетину. Баденков пробовал играть синюшными пальцами.

- Дальше, - бросил Мокрунов, когда молчание пацана затянулось. - Где мы сейчас находимся?

Пацан моргал, находясь в замешательстве.

- Где-то в Германии, - подсказал ему Кадин. - Раньше была тут. Или в Польше. Хер его знает, бригадир, чего ты спрашиваешь.

- А того, что через час приедет Нуляр и даст всем просраться, если спросит.

Кадин умолк. Баденков пошарил вокруг себя, подобрал какую-то ветошь и занялся бинтованием. Мокрунов пошарил вилкой в консервной банке, что-то съел, банку отставил и уперся ладонями в неестественно вздернутые колени.

- Слушай давай, безмозглый, - обратился он к пацану. - Были страны. Потом не стало. Проснулись - и нет никого. Только мы. Россия то есть. Запоминаешь, что сказать?

Пацан кивнул и пустил слюну.

- Поначалу маленько прихуели, конечно, - продолжил Баденков. - Ты так не говори -скажи: удивились. Самолеты в воздух, ракеты на старт, население под ружье. Потом осмелели, высунулись. Пусто!

- Голая степь, сколько хватает глаз, - подхватил Баденков. - Полынь да ковыль. Местами ландыши. Ну, потом кое-где - леса и реки, как раньше. Но ровное все, как блин. Не сразу поверили, но со спутника передали - все правильно, нет никого. И никаких тебе дорог, деревень, городов. Кроме наших. Все наше на месте. А ихнее испарилось.

- Хорош ему объяснять, - отчаялся Кадин. - Посмотри на него - он же ни хрена не понимает.

- Ладно, - сдался Мокрунов. - Скажи тогда одно: что есть Полные Штаны?

- Победа, - пискнул пацан.

- Правильно. А почему Штаны?

- Надевать чтобы.

- Да. Может, и доживешь до Полных. Штаны это мы сами. Надеваемся на глобус... бля, ты же не знаешь, что это такое. На земной шар. На землю, короче! На все вокруг натягиваем портки, - Мокрунов обвел ручищей пасмурные окрестности. - Сколько было Натяжек?

Пацан наморщил лоб, уставился на свои пальцы, стал загибать.

- Девять, - вздохнул Кадин. - Сейчас Десятая. Чем важна Пятая?

Тот потупился, совсем обалдев.

- Тем, что прошла по старой границе. Еще советской. А Шестая уже за рубежом.

- Откуда ему знать, что такое советская граница? - хмыкнул Мокрунов. - Ты глянь на него.

- Ну, глянул. Между прочим, к нему есть вопросы. Ты вот знаешь, откуда он, кто?

- На хрена мне это знать?

- Ты же его пригрел. Он, может быть...

- Ага, конечно, - отмахнулся Мокрунов и взялся за вермут. - Он же по-нашему говорит.

- Можно и насобачиться.

- Ему-то? Он даже считать не умеет.

- Это мы так думаем...

- Заглохните, - вскипел Баденков, которому надоело баюкать ступню. - Хера с нас взять? Мы кабель тянем. Кому мы нужны?

Мокрунов с натугой поднялся, ушел в бытовку. Вернулся с мешком угля, надорвал, досыпал в костер. Пламя взвилось, рассыпая искры. Мокрунов погладил усы, наподдал головешку и огляделся. Степь раскинулась, сколько хватало глаз. Навозная, местами рыжая, пропитанная водой, с грязевыми проплешинами. Обшарпанная голубая бытовка смахивала на инопланетный корабль. Неподвижная катушка - на якорь. К бытовке был прилажен плакат, призывавший к Полным Штанам.

Кадин пожамкал пачку, вытряхнул папиросу. Закурил.

- Я вот считаю, - сказал он веско, - что все они и правда где-то прячутся.

Пацан, услышав это, занервничал и принялся озираться.

- Ссышь? - усмехнулся Кадин. - Правильно, ссы. Сидят себе в другом измерении, выжидают. А потом ударят. Мало не покажется, это точно. Они сбежали, потому что Правда глаза колола. А Правда - вот она, здесь. Ни перед чем не остановятся, только бы извести. Так что кто тебя знает, пацан. Может, ты и есть из ихнего измерения. Докладываешь, как мы тут кабель тянем. А куда мы его тянем - как доложишь? Хуй его знает - вот как надо отвечать...

- Они на том свете сидят, - буркнул Мокрунов. - Их же предупреждали, что сдохнут все. Вот и сдохли.

- Они и с того света ударят, - возразил Кадин и выдохнул рваный дым. - Нас первыми положат. Огораживание еще когда произведут.

- Колючки не хватает, - сказал Баденков. - Ее еще в начале израсходовали. Ведь оцепили всю страну дополнительно, да еще стенку поставили.

- А иначе никак, - рассудил Кадин. - Иначе все разбегутся - ищи их потом. Земля большая.

Баденков первым услышал рокот мотора. Он сделал ладонь козырьком, хотя солнца не было. Вдали обозначилось пятнышко, оно постепенно росло.

- Нуляр, - пробормотал Баденков. - Прячьте бутылки.

Кадин свистнул пацану. Тот похватал посуду и метнулся в бытовку. Мокрунов принялся месить ногами костер и стал похож на страшное божество, окруженное искрами: пляшет в огне, огромный, в зловещем молчании. Баденков остался сидеть с ногой напоказ: травма. Уазик приблизился, затормозил. Вышел Нуляр - невысокий, при погонах с миниатюрными катушками. Соломенные волосы выбивались из-под фуражки без кокарды. Кожаный плащ был распахнут, сапоги в грязи. Нуляр объезжал передовую и успел навестить кого-то еще.

Он подошел. Брезгливо спросил:

- Хули тут у вас?

Не дожидаясь ответа, схватил за ворот Кадина, толкнул.

- Замаскировался, гад! - Нуляр потеребил кобуру, выдернул пистолет. - Руки на голову! Пошел!

Бывалый Кадин спорить не стал. Старый уже, сутулый, ломаный-перебитый, он сцепил на затылке кисти и зашагал к машине.

Нуляр, до поры о нем не заботясь, поворотился к остальным.

- Сколько раз предупреждать? Мало их, измерений? Четвертое, пятое, двадцать пятое... расслабились, ебена мать! На небо гляньте - вон оно как растопырилось, того и гляди, разойдется, и хлынет сюда мало ли что!

Он больше ничего не сказал и пошел к уазику. Кадин уже сидел внутри, за решеткой. Пацан придурковато таращился, а остальные - тоже.

Баденков опомнился первым. Он встал, поморщился и, подволакивая ногу, направился к катушке.

«Арнольд».

Мутное пробуждение.

Мыслей у клубня не было. Он обходился бездумным узнаванием. Оно ни радовало, ни огорчало - почти. Вместо радости он довольствовался спокойствием, когда ничто не угрожало его цельности. Если же узнавание сопрягалось с ее памятным нарушением, он испытывал нечто вроде тревоги.

Арнольда он знал хорошо.

Нюансов и оттенков не различал. Арнольд мог ликовать, печалиться - все едино. Мог надевать что угодно - свитер, пиджак или расхаживать голым, и это не влияло на общее впечатление об Арнольде.

Но стебель дрогнул. Исключительно рефлекторно.

Арнольд находился в необычно приподнятом настроении. Он хлопнул клубня по бугристому плечу:

- Живем, картошка! Пляши!

Арнольд не вошел, он влетел; хлопнула дверь, и он заметался по комнате, выделывая нелепые коленца. Клубень бесстрастно взирал на него, плясать неспособный. Он считывал с Арнольда привычные сведения: каплевидный, среднего роста, с угольно-черной челкой и глубоко посаженными глазами, которые дико сверкали из темных ям. Арнольд швырнул на спинку стула бархатный пиджак, тоже черный. Тропический галстук полетел в угол. С ботинок сыпалась пыльная грязь. Арнольд остановился, запустил в шевелюру свою непропорционально большую, красную пятерню и пропустил меж пальцев слипшиеся пряди.

- Я получил место, картошка. Новая жизнь! Аванс!

Он выхватил из заднего кармана банковскую карточку и помахал ею перед клубнем. Этого предмета клубень не знал. Он стоял себе истуканом, сутулым и серым, с картофельным брюхом до колен, обезьяньими лапами, бесполый, коротконогий. Скособоченный нос торчал из пористой щеки, мясистые уши еле заметно пульсировали. Клюквенные бусинки глаз следили за Арнольдом, не мигая и ничего не выражая.

- Еще я выиграл в лотерею, картошка. Знаешь, сколько? Ну, откуда тебе знать. Много! Очень много! Ты себя не узнаешь, голубчик.

Арнольд сунул руку между ног клубня, провел. Чисто, гладко.

- Не горюй, старина. Наладишься! Мы весело заживем, я тебя научу...

Он вынул из буфета бутыль, зубами выдернул пробку и хорошенько приложился. Отрыгнул, шутовски прикрылся ладонью:

- Извини. Забегаю вперед, но тем не менее.

Опять подступил вплотную. Повел носом. Обнял клубня и впился в плечо. Клубень не шелохнулся, но снова отреагировал узнаванием. Тревога. Ленивая, привычная, безнадежная, но все же тревога. Сейчас его станет меньше. Он потерпит ущерб.

Арнольд практиковал сыроедение. Он выхватил из клубня солидный шмат. Брызнула кровь, потекла на елочку ламината. Арнольд отпрянул, энергично жуя; клубень стоял неподвижно. Арнольд вторично уткнулся в него и заработал челюстями, хрустнул хрящ, переломилась хрупкая ключица. Клубень тупо фиксировал происходящее, и только однажды не то в груди его, не то во чреве глухо ухнуло что-то, будто вздохнуло. В окно лился солнечный свет, и все представало выпуклым, ярким, окончательным. Арнольд переминался с ноги на ногу, сосредоточенно урчал и мысленно окунался в роскошь, которую позволит себе очень скоро, прямо сегодня начнет, и перво-наперво займется клубнем и стеблем.

Насытившись, он лег на кушетку, подобрал с пола стебель, затолкал себе в зад, присосал. Тогда уже клубень начал топтаться, и красный огонь в его глазках разжегся гуще.

Однажды директор сделал в палате младшего отряда объявление:

- Ребята! Отныне с вами в одной палате будет ночевать один дядя. Вы его не пугайтесь, спите спокойно. Это сторож. Он будет охранять вас от местных хулиганов. Только вы с ним не разговаривайте, он глухонемой.

- А где он будет спать? - спросил один мальчик.

- Вон там, - директор указал на мемориальную кровать, где ночевала память о пионере-герое, навечно зачисленном в отряд.

Главные озорники, Щук и Хек, приуныли. Теперь не пошалишь. Уж больше не намажешь Павлика зубной пастой, не наложишь кучу Марату в постель.

Но до отбоя было далеко, и новость быстро забылась.

Весь день ребята провели в забавах и хлопотах. Играли в «Зарницу», выслеживали шпионов, разучивали бодрую песню, подсматривали за девочками. Вечером - уставшие, загорелые, в ссадинах сплошь - они вымыли ноги, подчиняясь свирепой врачихе, и разбежались по койкам. Обменялись свежими новостями о Красной Простыне, которая целыми семьями похищает спящих граждан, и вскоре уснули.

Ночью Хека разбудил шорох: дядя. Хек приоткрыл глаза и различил в темноте кряжистый силуэт. Дядя сидел на кровати, не спал. Он был космат, с огромной бородой, в вязаной шапке и темных, несмотря на ночное время, очках. Сторож взирал на мальчиков и шевелил руками, что-то там делая у себя.

Хек зажмурился и погрузился обратно в сон.

Утром, когда проиграл горн, глухонемого дяди уже не было. На священной постели осталась вмятина, но больше ничто не напоминало о его визите.

Следующей ночью все повторилось, только на сей раз проснулся Щук. Сторож сидел неподвижной глыбой. Щуку сделалось неспокойно от его присутствия, хотя полагалось наоборот. Вдруг дядя бесшумно встал и крадучись приблизился к кровати сопящего Павлика. Склонился и вроде как подоткнул одеяло. Не очень удачно, пришлось повторить. И еще. Одеяло оказалось на редкость непослушным, и сторож, согбенный, надолго застыл над спящим. Локоть медленно двинулся вверх, потом вниз. Снова вверх. Щук повернулся на бок и приказал себе спать. Павлик же спит - значит, ничего страшного.

Третья ночь прошла спокойно, все почивали беспробудно. Правда, утром Щук и Хек обнаружили на своих одеялах и простынях странные влажные пятна.

А дальше наступил родительский день, и оба поделились недоумением с родителями.

Папа Щук и Папа Хек дружили домами, приехали вместе. Без жен, чтобы веселее доехать. Перед самым лагерем папу Хека едва не высадили из автобуса, но обошлось.

Уже в лагере, на поляне, они расстелили, как положено по-людски, скатерку и принялись потчевать оголодавших отроков домашними пирогами. Сами не ели, добродушно отмахивались и хлебали из картонных пакетов не совсем сок. Когда сомлели, Щук и Хек рассказали им о ночных глухонемых бдениях.

Сок моментально выветрился из отцовских голов, оба родителя встрепенулись.

- А ну-ка, поподробнее с этого места...

Выслушав немногочисленные детали, папа Хек и папа Щук отослали сынов резвиться, а сами остались сидеть в мрачном молчании. Наконец, папа Хек очнулся.

- Сделаем так, - сказал он.

Отцы решили задержаться. На закате, когда родителей начали со всей строгостью выпроваживать, они послушно выкатились за ворота, свернули в ближайшую рощу и там затаились. Вздремнули там, чего таить, часок-другой, проснулись злые, похмельные. Невозмутимо светила луна, и слабо тянуло дымом от далекого цыганского костра. Вернулись к лагерю, выломали в заборе доску. Протиснулись, подкрались к спальному корпусу и притаились за дождевой бочкой под пожарным щитом с конусом ведра и топором на длинной ручке.

Дядя не заставил себя ждать. Шумно дыша, он поднялся на веранду, по-хозяйски отпер дверь и скрылся внутри. Папа Щук и папа Хек последовали за ним, то и дело замирая и прислушиваясь. Достигнув двери в палату, они слегка приотворили ее, заглянули. Сторож был поглощен делом. Он стоял к ним спиной, нависая над Хеком, который свернулся под одеялом клубком. Отцы не стали ему мешать. Они позволили дяде закончить начатое, отступили, дали сторожу выйти и настигли уже на лужайке, шагах в двадцати.

- Постой, куда ты разогнался...

Очки слетели от первого же удара, борода осталась у папы Хека в руке - и перед недовольными родственниками предстал директор лагеря. Он упал на колени и принялся сбивчиво объяснять, что сам не понимает, что на него такое находит - это началось давным-давно, когда он впервые услышал позывные «Пионерской зорьки». С тех пор он не в состоянии с собой совладать и вынужден нести этот крест...

Пожарный топор, которым папа Щук завладел еще в начале этой исповеди, опустился ему на череп. Мозговые полушария разошлись аккуратно, как цивилизованные супруги, а из ствола выпорхнула ошарашенная душа директора. Не веря в случившееся - произошедшее, по ее мнению, преждевременно, - она понеслась в стратосферу и пронзила небесную твердь.

Немного позднее, уже позабыв о существовании Щука, Хека, их родителей и не заботясь об их дальнейшей судьбе - весьма, конечно, плачевной, душа угодила в Чистилище, имея в себе единственный вопрос к высшим силам: зачем и за что? Почему «Пионерская зорька»?

- Проследуйте на собеседование к нашей Утренней Звезде, - сказали ему. - О, как он пал!

- Кто это - Утренняя Звезда? - спросил директор.

- Для вас - Пионерская Зорька.

Директор очутился в приемной, где перед ним развалился в кресле вылитый черт.

- Итак? - осведомился Утренняя Звезда, он же Зорька.

Директор открыл было рот, но тут его внимание приковало диковинное существо, куда-то просеменившее мимо. Продолговатая, как дыня, голова с серьезным лицом и без туловища, на двух коротеньких ножках - тоже не полных, ступнях.

- Во какой, - потрясенно выдохнул директор, мгновенно забыв о своем вопросе.

Он двинулся на цыпочках за головой по пятам, весь вскинулся, скрюченные руки воздел, колени стал поднимать высоко.

А черт тоже на что-то отвлекся, встал и куда-то ушел, директор вылетел у него из головы.

Мухомору было сорок два по бумагам и девяносто с виду.

Его уже не забирали. Он нарушал пейзаж, но - тихо. Обычно он лежал или сидел, иногда шел. Прибытие Мухомора удавалось наблюдать только тем, кому Бог подавал: ранним небесным птицам, таким же ранним вагоновожатым, да мученикам с бессонницей. Мухомор передвигался враскоряку, помогая себе палкой. Он ковылял, объятый июльским туманом под первыми лучами солнца; подрагивал черным сгустком в декабрьской тьме. Мухомор направлялся к водопою. Там, на месте, движение прекращалось. Возобновлялось оно бессистемно и ненадолго. Никто не видел, как Мухомор уходил, ибо к этому времени его окружение либо расползалось по норам, либо лежало на газоне, лишенное способности воспринимать события. Но Мухомор убирался всегда. Не мог не уйти, иначе не приходил бы.

Он был во что-то одет, но никто, едва отвернувшись, уже не описал бы, во что. Вероятно, в пиджак. И - брюки? Возможно. Все сливалось в единую бурую кожуру, включая штиблеты, и задубело от ядовитого сока. Запоминалась только измятая широкополая шляпа, из-под которой выглядывали пегие космы.

По лицу Мухомора как бы проехался трактор. В глубоких бороздах засох чернозем. Скорлупа пошла трещинами, как будто в мутное зеркало, где отразился Мухомор, ударили нетвердой ногой. Беззубая жаркая пасть была приоткрыта в постоянном предвосхищении вливаний.

Его последний день на водопое ничем не выделился из прочих. И странное дело -никто впоследствии не заметил его исчезновения, хотя Мухомор давно слился с обоссанным крыльцом павильона, положенной сбоку на кирпичи доской и зоной выдачи: прилавком, из которого рос пивной кран, и неуместных бочек с вином, откуда местная фауна никогда не пила. Зверье предпочитало тропы проторенные и жило жидкостью мгновенного и свирепого действия.

В этот день Мухомор привычно опустился на сырую доску и принялся ждать. Он всегда ждал, и успех неизменно сопутствовал. Он был терпелив, и трупы воображаемых врагов косяками проплывали мимо него до позднего вечера. Ему подносили, словно платили некий налог. Плескали и наливали, как домовому. Бывало, что и не глядя, на ходу, как стряхивают пепел. Нерегулярно, и в этой непредсказуемости скрывался корень ровного злого азарта.

Первым угостил его Буратино, прозванный так в честь любимого лимонада-запивки. Мухомор оскалился, выпил и воспламенился внутри, что стало видно по внезапному оловянному блеску неподвижных глаз. Обмен веществ начался, и Мухомор начал дышать. Вскоре компания бесчувственных молодцов согнала его с доски на изломанную картонку. Буратино подвинулся и улыбнулся юному солнцу. Из павильона послышалась ожесточенная брань, кто-то вылетел на тротуар и медленно растянулся. День разгорался. Еще было видно Луну, похожую на прозрачный кружок обесцвеченной колбасы.

Пришел Цирцанов. Это был начитанный, серьезной наружности завсегдатай, на которого сходу и не подумаешь членства в местном клубе. Он всегда ходил стремительно и ровно, щуря глубоко посаженные глаза. Густая, преждевременно белоснежная шевелюра катилась к затылку, как будто Цирцанову заехали на всей скорости в лоб, но не остановили. Не снижая темпа, он нырнул в павильон. Пытливый наблюдатель, случись такой, имел бы повод удивиться. Минуты через две Цирцанов вышел уже неспешно, держа в музыкальных пальцах пластиковый стакан. Прищурился на Луну, подсел к молодцам, выпил и после недолгого пищеварения объявил:

- Триста восемьдесят тысяч километров.

Особенность таких сообществ заключается в том, что коллектив моментально понимает, о чем идет речь, и это не зависит от темы.

- Далеко, епты! - воскликнул ближайший молодец и озабоченно сдвинул брови.

Цирцанов извлек телефон, включил калькулятор.

- Если пешком, то... Допустим, пять километров в час.

- Это смотря сколько в себя вонзить, - подал голос Буратино. - Три от силы.

- Два, - гыкнул молодец. - Сантиметра.

Мухомор скалился, слушая и греясь на солнышке. Его окликнули:

- Мухомор! Ты сколько в час проходишь?

Он отозвался смешанным звуком, в который уложились все гаммы смыслов и чувств.

- Да он не ходит час. Куда ему час идти?

- Три километра, - согласился Цирцанов. -Делим триста восемьдесят тысяч на три... Получается сто двадцать шесть тысяч шестьсот шестьдесят шесть часов с копейками...

Буратино внезапно заинтересовался, начал слушать серьезно.

- Нехорошо, когда столько шестерок. Округлим до ста двадцати семи. В сутках двадцать четыре часа. Разделим... Итак, мы имеем: пешком до Луны - пять тысяч двести семьдесят семь... ну, семьдесят восемь суток.

Молодцы затолкали друг друга локтями.

- Пятнадцать-то, а? Не хочешь вместо пятнадцати?

Содержимое стакана окончательно затопило Цирцанова, и его вычисления приобрели сверхценное качество.

- Делим на триста шестьдесят пять... Итого четырнадцать с половиной лет.

- Високосные посчитал?

- Это если не похмеляться. Иначе все двадцать натикает.

Тело, лежавшее до сего момента на тротуаре, неторопливо поднялось, пригнуло голову и начало идти с откровенным намерением вернуться в общество.

- Еще хочешь? - крикнул ему налысо выбритый детина с чернильными узорами на бицепсах. Он встал и шагнул навстречу.

Буратино развернулся к Мухомору.

- Слыхал? Пятнадцать лет до Луны, если пехом. Ты себе представь. Вот собрался ты. Попрощался со всеми. И всем понятно, что ты уж не вернешься. А дальше - пошел. Все выше, выше. Совсем один.

- Не совсем, пока идешь, - сказал Цирцанов. - Совсем - это будет уже на месте, когда сядешь и оглядишься. Вот тут-то тебя и накроет. Пусто вокруг! Оторвался наглухо. Ни-че-го.

Он встал. Помедлил, давая восставшему телу пролететь назад, и скрылся в павильоне. Татуированный детина принимал поздравления, снисходительно кивая на похвалы.

Мухомор пошевелился.

- Сейчас, погоди. - Буратино тоже поднялся, сходил к стойке, вернулся с двумя дозами. - Держи, не расплескай.

Мухомор взял стаканчик обеими руками, вылил в пищевод. Немного завалился, и Буратино придержал его за плечо.

- Хромай отсюда, - послышалось сбоку.

Богатырь переключился на Цирцанова, обратил на него внимание.

- Хера ты тут со своей Луной?

Цирцанов быстро глянул на тело и чуть отступил.

- А в чем проблема?

- Да, сука, в тебе!

Кулак порхнул ему в глаз. Вокруг укоризненно загудели. Детину взяли под руки, попытались оттащить. Он не противился, но вертел головой и взрыкивал. Державшийся за лицо Цирцанов метнулся к стойке, провел у нее рекордно короткое время, вышел и быстро зашагал прочь. Отойдя на десяток метров, он развернулся и выкрикнул обидные слова. Противник рванулся, его удержали.

- Хорош! - уговаривали его. - Пусть на Луну летит!

Мухомор твердо решил прилечь, и Буратино решил больше ему в этом не препятствовать. Шуршали машины, звенели трамваи. Луна растаяла, и в небе прошелестел вертолет. Подъехала полиция. У водопоя она чуть сбавила ход, присмотрелась и покатила дальше. Солнце палило. Прохожие косились на водопой, иные - делами обремененные - с завистью. Из дорогого кафе доносилась радостная музыка. Мухомор хрипло дышал и неуверенно улыбался. Гримаса зыбкого благодушия застыла на его жестком лице. Барабан времени проворачивался, день катился под откос. Нахлынули русалочьи сумерки. Остро пахло смолой, черемухой и павильоном.

Буратино пошел отлить. Стоя в кустах, он размышлял о Луне и пропитывался печалью. Он представлял, как удаляется к ней пешком. Ему было не с кем прощаться, потому что он уже давно простился со всеми, однако опыт прощания был, теперь вспоминался и переживался заново.

- Совсем никого, - произнес Буратино.

Он явственно увидел космическое небо, серую пустыню и острые скалы. Миллиарды безучастных частиц беззвучно пели, пронизывая его одинокий организм.

Буратино остался в кустах, он сел.

Мухомор, напротив, поднялся и двинулся прочь, широко расставляя ноги и выбрасывая палку вперед. Его логово находилось в паре кварталов. Он добрался до места минут через двадцать, держась кустов увесистой сирени. Входная дверь была распахнута: что-то выносили и подложили кирпич. Мухомор поднялся на первый этаж, нашарил в пиджаке ключ, отпер замок, вошел. Сбросил пиджак, отставил палку. Шагнул в ванную комнату. Его походка изменилась, сделалась пружинистой и легкой. Пустив струю воды, Мухомор смыл уличную пыль. Немного постоял, глядя в зеркало. Затем проследовал в комнату, где откатил в угол огромный лунный глобус, сдвинул шкаф и нащелкал шифр на тайной панели. Участок стены отъехал, явив Мухомору сверкающие хромом переключатели, циферблаты, счетчики, датчики. На крючке висел серебристый костюм. На полке покоился шлем - такой прозрачный и легкий, что его будто не было. Мухомор взял шприц, похожий на пистолет, и сделал себе два укола. Натянул костюм, который обтянул его, как змеиная кожа. Надел шлем. Вышел за дверь, запер ее и уже на улице выбросил ключ. Чеканя шаг, он пошел навстречу желтой луне.

Буратино подвернулся ему по пути, только очнувшийся и выползший из кустов.

- Мухомор? - пробормотал он, терзаясь сомнением. - Ты чего это?

Мухомор остановился и взял его за плечи.

- Прощай, брат, - молвил он голосом звонким. - Знай, что я звездный разведчик. Мне пора на Луну. Я находился здесь, имея поручение разобраться в ваших желаниях, устремлениях и образе жизни. Мне достался сей скромный сегмент. Теперь я все о вас знаю, и моя миссия завершена. Держитесь, мы вам поможем. Нам ясно, в каком вы нуждаетесь веществе. Мы его синтезируем, и больше вы не будете страдать.

- Когда же, когда это случится? - воскликнул Буратино.

- Запаситесь терпением. Я отправлюсь пешком. Это единственный доступный нам способ перемещения. Пятнадцать ваших лет туда, пятнадцать обратно. Будь мужественным, брат!

Мухомор обнял его, приподнял, переставил на газон и сделал первый шаг вверх. Потом второй. Он начал подниматься по невидимым ступеням, не отводя глаз от Луны, и еле видная световая дорожка протянулась к нему.

- Я тоже! Я тоже хочу! - вскричал Буратино, опомнившись, когда Мухомор уже превратился в точку.

Он принялся подпрыгивать, высоко подбрасывая колени. Он всячески имитировал грациозное восхождение Мухомора, но безуспешно. Полиция, которая проезжала мимо, заинтересовалась его телодвижениями. Буратино пылко рассказал ей о Мухоморе, и этим ухудшил свою незавидную участь.

- Че ты ебашишь, как окаянный?

Ермолай перестал, оглянулся.

- Слой давно стерся. Давай, отбей сам, а я посмотрю.

- Будешь и дальше так хуярить - станет тонко, обломится, - сказал Егор. - Дай сюда.

Он отпихнул Ермолая, поправил гайку. Ударил раз, другой.

- Вот так, с оттяжкой...

- Давай-давай, у тебя охуенно выходит.

Ермолай отошел, присел на чурбан, вытряхнул папиросу, дунул. Егор неопределенно хрюкнул и принялся отбивать косу на свой манер. Ермолай наблюдал.

- Что сидишь? Солнце уж высоко. Давай, мою наточи покамест.

Ермолай сплюнул, загасил папиросу, взял длинный брусок. Небрежными, но точными махами он начал затачивать егорову косу. В тихое утреннее благолепие вторглись короткие злые взвизги.

- Говоришь, выросло там?

Брат отвел руку, прищурился на косу. Тронул чугунным пальцем.

- Заросло будь здоров.

- А жгли?

- Само собой. Но она прет, как бешеная. Ей все нипочем. Силища в земле неимоверная.

Ермолай тоже отставил косу, оценивая лезвие. Оно чуть сверкнуло.

- Точно знаешь, что эти не приедут?

- Хер их знает. Не должны. Обычно в конце месяца. А в прошлом году я уж заскирдовал и убрал. Начал думать, что накрылось их предприятие. Пожаловали аж в сентябре.

- Им же лучше свежак?

- Хуй им лучше, у них пиздеж налажен. Ваши хипстеры хавают. Как левая пятка зачешется, так и приедут.

- А чего жгут-то?

- Монополия потому что, будто не знаешь.

- Я знаю, но ведь больше - никто. На хера жечь?

- Страхуются. Только напрасно. Вот ты теперь знаешь, - хохотнул Егор.

...Вскоре выступили. До луга было рукой подать. Зной уже растекался, и неподвижный воздух дрожал. Пели сухие и жесткие насекомые. Камни, остыть не успевшие, распирало от жара. В бледном небе висело свирепое солнце, похожее на циклопический глаз.

Братья перешли через ржавую одноколейку и углубились в джунгли, образованные крапивой, репьями и лопухами.

- Я, сука, рискую, конечно, с тобой, - нарушил молчание Егор.

- Не ссы.

- Ты в городе со своими, тебе ни хуя не будет, а я тут один.

- Купи ствол.

- Есть ствол.

- Ну и хули ты дергаешься? Думаешь, я не стремался? Мой человек здоровьем рисковал, втерся к ним. Срисовал рецепт. Его вычислили, на инвалидность перевели, я семье заношу ему на пенсию.

Егор остановился.

- Рестораторы, блядь. Как - вычислили? Ты не сказал.

- Ну и не думай. Я уже разобрался.

- Хера ты разобрался? Они, коли так, и правда заявятся! Тебя небось пасут!

- Не ссы, говорю. Сейчас накосим по-быстрому с краю, никто не дернется. Всего-то пара стожков.

Миновали рощу, полную комарья. Дальше открылся луг - не сильно просторный, упиравшийся шагов через триста в черный еловый лес.

Братья остановились. Ермолай смахнул пот. Егор уткнул косу в почву, навалился, застыл. Везде вибрировала невидимая струна. То и дело подавали голоса далекие птицы. Небо рассек реактивный след.

- Сколько их тут? - спросил Ермолай.

- Никто не считал.

- И все убитые?

- Нет, поначалу хоронили холерных. Это самый нижний слой. Хотя говорят, что есть и глубже, какие-то рыцари. Забрели, заблудились, их встретили, оглоблями расхуярили. Потом чекисты работали. Следом - немцы, всех подряд. Земля шевелилась потом.

- Ебать, - покачал головой Ермолай. - Ну, погнали?

Егор снял косу с плеча. Приставил ладонь козырьком, изучил солнце. Скинул рубаху, крякнул, шагнул и взмахнул.

Они безостановочно косили часа полтора. Егор одобрительно поглядывал на Ермолая. Городской брат не растерял ни закалки, ни сноровки. Могучие мышцы-шатуны так и гуляли, к литому торсу приставал мелкий сор, который поднялся горячим облаком, и брат орудовал в пыльном столбе, как заведенный, будто и не был модным столичным ресторатором, размякшим на коктейлях и смузи.

Накосили прилично, сели передохнуть.

- Так что за рецепт-то? - спросил Егор. - Твои конкуренты молчат, как партизаны. Правда, я и не спрашивал, целее буду.

- Херня, - отмахнулся Ермолай, достал из рюкзака пластиковую бутыль с квасом, отхлебнул и плеснул на загривок.

- Вот и они так говорят.

- Сколько они уже здесь пасутся?

- Шесть лет, - ответил Егор. - У нас тут церковка, они заехали. Там им кто-то напел. Наши давно что-то варят, я не пью. Они подсуетились, составили из отвара коктейль, прописали в своем московском меню. И к ним повалили. Они совсем охуели от такого наплыва. Решили излишки сжигать, чтобы никому больше, а оно смотри - как выперло! Говорю тебе, сила в этой земле. Оно и правда забирает?

- Да, - кивнул Ермолай. - Ты бы попробовал.

- Да ну нахуй.

- Зря. Энергия через край, башка чистая, хер стоит и смех разбирает. Я для своей точки новое название придумаю, да вейпы присобачу. Народ усрется. Нахлобучим твоих гостей по самое не могу. Спасибо тебе, брат, за идею.

- Смотри, не забудь, как приподнимешься.

- Да я тебя коммерческим директором поставлю.

- Лучше вышибалой, - усмехнулся Егор и обернулся.

Было тихо, но он учуял хребтом. Вскочил. Ермолай не успел, только поворотился на локте и посмотрел. Он заработал пулю в голову, а с Егором обошлись на деревенский манер как с местным. Взлетела коса, свистнуло лезвие. Держась за горло, Егор упал на колени, меж пальцев брызнула кровь.

Зазвучали голоса, он их не услышал.

- Прикопайте обоих.

- Надеюсь, добавится новая нотка. Грузите траву.

- Это мы через год попробуем. Что, жечь остальное?

- Жги.

Отдыхая в глухой, но гордой глубинке, Лбин осмотрел достопримечательность. Она прогремела на всю страну и прославила захолустье. Других экскурсий все равно не нашлось, и Лбин отправился взглянуть на нее. Можно было и не ездить специально, благо стелу «Слава» получалось увидеть за много верст. Она насчитывала девятьсот метров в высоту и представляла собой штырь, увенчанный сердцем. Не анатомическим, а условным вроде тех, что накалывают на кисти и пронзают стрелой. Из выемки бил газовый факел. Издали казалось, что это не совсем сердце. Испорченные люди сочиняли для стелы всякие оскорбительные названия. Никто не знал, что именно прославляла «Слава» - ясно было только, что нечто существенное и обязательное. Сердце сплели из струн, которые дрожали на ветру. Будучи натянуты под хитроумными углами, в особо ветреные дни они разносили специально написанную «Славную Песнь», и прослушать ее съезжались те отпускники, кому не удавалось съездить куда-нибудь еще.

«Это наше общее достояние, - объявил экскурсовод. - Уникальное сооружение построено исключительно на те самые налоги, дамы и господа, которые мы систематически платим. Все мы причастны и вправе гордиться...»

Лбин слушал молча, сосредоточенно. Плотный, приземистый, с внимательными глазками, он отличался хозяйственной жилкой каптера - каптером когда-то и был. После осмотра стелы он, и прежде немногословный, совсем замкнулся в себе. В экскурсионном автобусе он свернулся клубком. Шевелил губами, напряженно подсчитывая что-то, и морщил задумчивый лоб. Судя по выражению лица, ничего у него не получалось.

Вернувшись из отпуска, Лбин возобновил подсчеты, но быстро бросил это занятие, так как понял, что его вычислительных способностей недостаточно для задачи подобного уровня. И он обратился к соседу, за которым помнил должок. Сосед и сам о нем регулярно напоминал. Это был молодой еще человек, одаренный хакер. Однажды Лбин обнаружил его лежащим без чувств во дворе. Все проходили мимо, дело обычное, а Лбин не прошел. Он знал, что Богдан не пьет. И точно: выяснилось, что тот не выпил, а очень даже поел в кафе на углу. Лбин вызвал скорую, и медики сказали, что вовремя, что еще немного - и все. Богдан, когда выписался, поклонился Лбину в ноги и поклялся исполнить любое его желание при условии исполнимости оного. С тех пор он при каждой встрече преувеличенно сгибался, взирал на Лбина из этого неудобного положения и подтверждал обет. Лбин уклонялся от встреч, испытывая неловкость. Но и гордился собой. Как знать - быть может, в том и заключалось его личное предназначение? Не каждый может похвастать если не осознанием, то хоть подозрением промысла.

- Мне вот что нужно, - сказал он, решившись забрать причитающееся.

И рассказал о стеле, которую Богдан и сам, конечно, видел не раз в новостях.

- Мне, - продолжал Лбин, - хочется знать, какова моя доля. Они говорят: налоги. Хорошо. Я хочу выяснить, сколько конкретно и на какую часть. Сделаешь?

Богдан осторожно улыбнулся.

- Как вы себе это представляете? Знаете номера банкнот, которые вычли? Но это невозможно. Никаких номеров нет. Это абстракция, все пошло в общий котел.

- Ты хакер или кто? - осведомился Лбин. - Если не можешь - так и скажи!

Сосед неуверенно задумался.

- Тут масса факторов, - сказал он после долгой паузы. - Сколько взяли, на что, когда... Ладно, министерство финансов я вскрою. Но дальше-то что? Проекты, подряды, закупки... Как же я прослежу?

- Короче, - ответил Лбин. - Сделаешь или нет?

Сосед знал, что отказаться не вправе.

- Когда вам нужно?

- Вчера, - отрезал Лбин.

- Значит, завтра, - кивнул Богдан.

Он уже принял решение. Для порядка он задал положенные вопросы: сколько Лбин получает, сколько у него отбирают, как давно.

- Для начала я выясню, когда возник проект. Тут надо начать с этапа планирования... Будем считать, что с этого момента и крысятничали.

Лбин строго взглянул на него. Богдан смешался, поскольку не удосужился выяснить, доволен ли его благодетель участием в строительстве стелы или, напротив, им возмущен.

- Напиши потом на бумажке, - попросил Лбин.

- Да я распечатку сделаю, до копейки!

Для Богдана не составляло труда изготовить такой документ. Разбираться он, разумеется, не собирался вообще. Правда, вопрос об отношении заказчика к стеле остался  не проясненным, и сосед рискнул. На следующий день он разыграл целый спектакль. Ворвался на заре, когда Лбин еще не вполне очнулся от сна, и мастерски изобразил возбуждение.

- Все узнал, все! Не поверите, куда я залез. Говорите, министерство финансов? Ха-ха! Подымай выше!

- Я и не говорил, - пробормотал Лбин. - Что там?

- Любуйтесь, - Богдан положил распечатку на стол и торжествующе скрестил руки. - Вот ваши деньги. Вот они разошлись. А потом сошлись. Я раскопал абсолютно все, вплоть до имен бригадиров и каменоломни, откуда брали гранит. Вы не участвовали в бетоне и стали, ваши средства пошли на гранит. Который в основании. Все! Видели звезду? Можете с чистой совестью считать это личным долевым участием.

- И сколько вышло?

Наступил опасный момент. Богдан был готов порадовать Лбина и сказать, что стела и вышла. Вся, целиком, включая струны и гонорар композитора, но он понимал, что это прозвучит неправдоподобно.

- Вот, - показал он ногтем мизинца. - Даже меньше.

Лбин, вопреки ожиданию, не огорчился. Он воспринял объем своей доли невозмутимо и серьезно. Лишь уточнил:

- Кубический сантиметр?

- Ноль восемьсот девяносто семь от него.

- Спасибо, - сказал Лбин.

Когда подоспели выходные, он положил в сумку молоток и стамеску, отправился на автовокзал и купил билет. Прибыв на место, снял конуру, дождался ночи и выдвинулся. Стояла черная и теплая ночь. Под облаками пламенело и пело струнное сердце.

Лбин подошел к постаменту, вынул рулетку, отмерил положенное. Сделал пометки карандашиком. Приставил стамеску, размахнулся, ударил по выпуклой звезде. В ночи разнесся короткий звон. Затем повторился еще и еще. Вскоре прервался, потому что полиция уж знала о разного рода неприятностях, грозивших стеле.

Свирепо матерясь, двое поволокли Лбина к машине. Стамеску и молоток у него отобрали под угрозой стрельбы на поражение.

В участке его принял старший лейтенант.

Лбин предъявил ему вычисления, пояснив:

- Я не давал согласия на это строительство... я пришел забрать свое.

Улыбнувшись, лейтенант сложил листок пополам.

- Это не совсем точные расчеты, - заметил он. - Вы же потратились не только на стройку, но и на нас. - Он встал из-за стола, немного втянул живот и начал расстегивать брюки. -Так что изволь получить свой кэшбек, гнида...

Миссия прибыла из созвездия Журавля и зависла на орбите. Контакт наладили, но никто не знал, где и когда состоится высадка. Делались ставки. Тайные переговоры тянулись не первый месяц. Событие теряло новизну и остроту, начинало надоедать и обрастало шутками.

Май Михайлович решил убраться куда подальше из центра. На всякий случай. Он дождался отпуска и отправился на юг, откуда был родом.

- Там все изменилось, - сказал он жене. - Охота взглянуть. Прогуляться по улочкам. Посмотреть, где стоял отчий дом. Там теперь летний каток и зимний бассейн.

Анна Адамовна не возражала, только поджала губы.

..И вот их престарелая «лада» свернула на новенькую трассу.

- Все-таки строят, - заметил Май Михайлович и выставил седой локоть в боковое окно. - Дорог теперь много. Вот эта на Энск. А нам нужна другая, на Эмек. Они пересекаются. Сейчас доедем до перекрестка - и привет.

- Что - привет? - не поняла Анна Адамовна.

Май Михайлович и сам не знал. Болтал все подряд.

- Выражение такое. Там сложный перекресток, если карта не врет. Есть еще одна трасса, она посередке...

- Небось на Париж.

- Опять. - Май Михайлович покачал пятнистой головой без единого волоса. - Что ты за человек? Тебе моя родина - кость в горле. Сколько можно?

Они уперлись в трактор и поехали медленно.

- Вот, - торжествующе кивнула Анна Адамовна.

- Что вот-то?

Их поджимали и сзади.

- Откуда столько-то, - пробормотал Май Михайлович, глянув в зеркало.

- Все твои земляки.

Неспешный трактор выпустил, как кальмар, чернильное облако и еще пуще замедлил ход. Через минуту он и вовсе остановился.

- Пробка, - объявила Анна Адамовна. - И правда, как в столице! Действительно.

В последние годы она была предельно язвительна. Не то что раньше.

Май Михайлович поиграл желваками. Он высунулся в окно: встали намертво.

- Вон же он, перекресток, - каркнул он жалобно. - Метров двести!

- И что тебе с него?

Анна Адамовна принялась обмахиваться картой области. Пахнуло немолодыми духами. Злой солнечный луч коротко отразился от тяжелого обручального кольца.

Они увидели, как распахнулась кабина трактора. На асфальт спрыгнул бесформенный человек в бугристых от грязи сапогах. Расставив ноги, он замер и оценил перспективу. Затем сплюнул и, судя по всему, произнес непечатное.

Вышел и Май Михайлович. Анне Адамовне тоже хотелось, но она из принципа осталась сидеть.

Бабье лето дышало и тихо пело. Вереница машин вытянулась сколько хватало глаз. Тракторист прикурил, пыхнул дымом и привалился к натруженному колесу.

Май Михайлович приблизился.

- Что там?

- Да все, - махнул рукой тракторист. - Приехали.

- Авария, что ли?

- Авария, - презрительно повторил тракторист. - Можно и так сказать! Все перекрыли, все, суки такие. И спереди, и сзади... Я думал, успею. Но хрен.

- Сзади?.. - Май Михайлович оглянулся.

- Да, все, можно расслабиться. Тупик. По всем трем лучам.

Тракторист высказывался отрывисто, с привычной недобротой. Маю Михайловичу показалось, что будет нелишним обозначить общие корни.

- Я-то здешний, - и он неестественно хохотнул. - Захотелось навестить...

Ему почему-то хотелось задобрить тракториста.

- Ну, навещай! - Тот дернул козырьком в направлении перекрестка. - Добро пожаловать в букву. Не взыщите, если чего не так. Располагайтесь свободно.

- Почему - в букву? - Май Михайлович начал подозревать, что зря обозначил корни. Похоже, что он от них давно и безнадежно оторвался, потому что не понимал.

В небе зарокотало, нарисовался вертолет.

- Буква «Ж», - утомленно объяснил тракторист. - Тут пересекаются трассы, их три. Если смотреть сверху, получится «Ж». И мы аккурат в середке.

Не выдержав, на волю шагнула Анна Адамовна. Она подошла.

Сверкающие автомобили томились в беспомощной шеренге. Солнце равнодушно покидало зенит. В придорожной канаве что-то пощелкивало и свиристело.

- Сверху? - тупо переспросил Май Михайлович.

- Да, именно, - злорадно ответил тракторист, как будто обрадованный бедой. - Чтоб журавли прочитали.

- Журавли?..

- Ты сам с луны, что ли? Пришельцы. Из созвездия Журавля. Областному начальству уж месяц как сообщили, что высадка будет здесь. Мы готовимся... земляк. - Это слово тракторист произнес таким тоном, что даже Анне Адамовне захотелось в канаву, к тамошним насекомым и земноводным. - Губернатор распорядился составить приветствие. Чтоб заметили с небес. «Добро пожаловать, Журавляне!» Вот и вам здрасьте, добро пожаловать в букву «Ж».

- Так, - механически произнес Май Михайлович и вытер лоб. - И что, это надолго?

- А уж не знаю! - воскликнул тракторист. - Я, сука, ночь не спал, делали просеку. Для запятой... Там, слева, нет никаких дорог, пришлось валить березняк. Остальные буквы уже готовы. Для «В» пришлось перекрыть развязку, там люди вообще на виадуке маринуются. Кому не нравится - прыгай...

- Все это, насколько я понимаю, местная инициатива, - желчно сказал Май Михайлович. - Узнаю милого по походке.

- Какая разница, - сплюнул тракторист. - Будем стоять. Ну, или чешите пешком, куда вам надо, через лес. Если машину не жалко.

- Не жалко, - вырвалось у Анны Адамовны. Она стояла вся красная.

Тракторист отбросил окурок.

- А вот и она, - произнес он сдавленно.

Все посмотрели в небо. Из толстого облака вынырнула тарелка. Она была огромная, с разноцветными бортовыми огнями. Подбрюшье озарялось короткими вспышками.

- Фотографируют, - прошептала Анна Адамовна, которая мгновенно утратила всякий гонор.

- «Ж» у нас ничего получилась, - хрипло, с неожиданным почтением выдавил тракторист. - И мы по центру, в самой что ни на есть. Нормально. Справились.

Май Михайлович вдруг воздел руки:

- Заберите нас отсюда! - крикнул он.

Тарелка вспыхнула еще пару раз. Через минуту она поплыла прочь, взяв курс на районный центр.

Состав простоял на станции минут пять, и пассажиры зашевелились. Они еще не переглядывались, но уже отрывались от планшетов, сдвигали брови, поворачивали головы и озабоченно вздыхали.

По платформе пробежала толстая женщина в пилотке и с жезлом.

Два музыканта с гитарой и тамтамом топтались, имея дурацкий вид. Они заскочили с намерением исполнить на перегоне куплет, собрать мелочь и побежать в следующий вагон. Уже расположились, изготовились, но концерт откладывался. Пели они только в движении.

Пожилой дядька мрачно взглянул на часы. Курсант, сидевший рядом, свернулся и окончательно уснул. Рот у него приоткрылся, сверкнула капля слюны.

Дремал и сельский человек, одетый в рванину. В ногах у него стоял пакет, набитый пищей и хламом.

Две девушки улыбнулись друг дружке и начали целоваться.

Так прошла еще минута, и динамик захрипел:

- Закрываются двери, поезд отправляется...

Это была не запись, а живое исполнение, всегда вносящее в монотонную езду легчайший диссонанс. На сей раз более ощутимый, поскольку голос был необычно гнусный. Черт знает что уместилось в эти четыре слова - и глумливое ерничанье, и карканье мультипликационной вороны, и смутная угроза.

Двери сомкнулись.

- Добрый вечер, дамы и господа! - оживился гитарист, долговязый юноша с редкой бородкой. - Небольшая музыкальная пауза, желаем вам приятного пути!

Он взял аккорд, а поезд ускорился. В окнах замелькали узорчатые колонны. Напарник гитариста поудобнее пристроил тамтам между ног и занес ладони. Но удар не последовал, пришлось повременить, потому что динамик снова заговорил:

- Находясь на территории метрополитена... соблюдайте правила... не препятствуйте входу и выходу... находясь на эскалаторе, приподнимайте сумки и тележки...

Казалось, что говоривший кривляется. Интонации были столь уморительны, что по вагону пролетели смешки. Курсант проснулся и мутно посмотрел вокруг.

- Мя-мя-мя, - поддразнил голос.

Состав задребезжал, разгоняясь все пуще.

- Что такое? - задал кто-то вопрос.

Гитарист неуверенно взял второй аккорд, опустил руку и оглянулся на черное окно, за которым змеились шланги и мелькали огни.

- Не забывайте об использовании средств индивидуальной защиты - масок и перчаток, когда находитесь в общественном... транспорте! - хохотнула трансляция. - Включая такси... За повторное нарушение - штраф...

Дядька тяжело поднялся со своего места. Так поднимаются серьезные, опасные мужчины, которых нелегко сдвинуть, но если уж встанут, то каша заварилась всерьез, но все будет решено. Дядька нажал кнопку экстренной связи с машинистом.

Вспыхнула красная лампочка: машинист занят.

- Будьте вежливы друг к другу... находясь на территории метрополитена, снимайте рюкзаки...

Девушки разомкнули объятия и огляделись.

Поезд мчался в скучной ночи и все разгонялся. Огни слились в полосу. Шланги выпрямились и затвердели. Музыканты решились работать, и вот зарокотал тамтам.

- Велкам ту зе оутель Калифорния, - пропел солист, привычно смежая веки.

- Если вы заметите человека с белой тростью, помогите ему, это инвалид по зрению, - подхватил динамик.

Пухлая дама, листавшая телефон, перестала листать. Сигнал пропал. Она посмотрела на корявые, ручной работы часики с еле видными стрелками. Поезд ехал уже восемь минут, но станция не объявлялась.

- Что такое? - повторила она чье-то.

Состав мотнуло. Он не свернул, он устремился вниз, и кабели с фонарями исчезли. Чернота стала сплошной, поезд начал бороздить почву. В приоткрытые форточки потянуло почвенной гнилью, и дядька пошел по вагону, ожесточено задвигая задвижки.

- Эни там оф ер, эни там оф ер, ю кэн файнд ми хир, - старался гитарист.

Его товарищ побрел по проходу с вязаной шапкой, и никто не дал ему ни гроша.

- Договор о совершении пассажиром перевозки не выполняется, плата пассажира за проезд и провоз ручного багажа не возвращается! - проревел динами.

Состав резко устремился вниз.

Станции не было уже давно, слишком давно.

Поезд перешел в вертикальное положение и направился строго вниз.

Вагоны встали на попа. Песня прервалась. Дядька, влюбленные девушки, спящий бомж, музыканты - все они вдруг пришли в движение. Они посыпались вниз. Тучная тетя уцепилась за поручень и выломала его. Глухо звякнули стекла, взрываясь. Исчезли огни, пропали шланги. Все повалились друг на друга, и усилитель, музыкантами привнесенный, издал протяжный басовый звук.

Состав устремился отвесно вниз. Туннель закончился, и начался тучный, все более жаркий грунт, который расходился, как масло.

- Врача! - бессмысленно крикнули.

- Мя-мя-мя! Во исполнение закона от и до всем пассажирам воспрещается за и против...

Становилось все жарче, но это мало кого заботило. У девушки, которая целовалась первой, хлынула горлом кровь. Состав разогнался до самолетной скорости, за окном царила южная ночь, и становилось все жарче. От огня понемногу светлело.

Упала сумка-тележка.

- Находясь на территории метрополитена, приподнимайте сумки-тележки!

Сумка сломала руку гитариста. Дядька, между телами сплющенный, из последних сил достал нитроглицерин.

Поезд низвергался вертикально.

- Ад! Ад! - проснулся замолчавший было машинист.

- Отпустите нас!

- Ад! Ад!

Состав сверлил земную твердь. Треснули стекла, распахнулись внутренние двери, поднялся вой. Сломанные руки и ноги, пробитые черепа - все это слилось в одну воющую кашу.

- Запрещается подкладывать предметы! От суммы по трем измерениям!

Дружный вой сделался монотонным.

Состав на что-то натолкнулся, содрогнулся, объехал, продолжил снижение. Брызнула кровь.

- Пустите меня, мне рожать!

- Соблюдайте правила... По сумме трех измерений...

В окнах обозначились скальные породы - седые, безжизненные. Жар усиливался.

- Ладно, - сказал динамик. - Успокойтесь. Надо немножко потерпеть. Мы едем в Австралию. Насквозь. Вы же хотите в Австралию? Придется капельку потерпеть, но мы приедем.

В вагонах наступила тишина. Кровь капала беззвучно.

Потом музыкант неуверенно взял аккорд.

Пожилой дядька еще раз утопил кнопу.

- В Австралию? - спросил он осторожно, морщась от боли.

На сей раз ему ответили.

- В Австралию. Не возражаете?

Он закусил губу.

- Может, внуки доедут, - продолжил машинист.

- Тогда ладно, - ответил дядька. - Мы потерпим. Если обещаете. Мы поедем в Австралию.

- Там будет ад, - предупредил тот. - Там преисподняя, пекло. Мы пересечем раскаленную преисподнюю, мы встретим дьяволов и демонов, мы будем невыразимо страдать и рискуем сгореть в ядре...

- Мы едем в Австралию, - повторил дядька.

Илья Наумович вырастил кабачок.

На даче.

Это был чудо какой кабачок, чудовище, исполин, Гулливер. Илья Наумович проникся к нему особыми чувствами еще на стадии замысла. Холил его и лелеял, кудахтал над ним; шланг до него протянул прямо из нужника и поливал самыми свежими питательными веществами. Кабачок наливался силой, а Илья Наумович пел ему колыбельные, наглаживал, соорудил оградку вроде кладбищенской - ее потом пришлось переставлять, потому что овощ стремительно распирало от огородной любви.

О них обоих пошла гулять слава.

Сначала дивились друзья и родственники, потом соседи. Кто-то настучал в районную газету, приехал корреспондент. Но куда ему было угнаться за современными носителями; не успел выйти номер, а видеоотчет о богатырском кабачке уже разлетелся по миру и собрал внушительную и восторженную аудиторию.

Илья Наумович работал в больнице, и там, конечно, незамедлительно прознали о кабачке. Из каждого закутка, во всех коридорах и лифтах ему улыбались:

- Илья Наумович у нас теперь звезда.

- Селекционер.

- Мичуринец.

И кто-то, наконец, сожмурился хищно и произнес:

- Кормилец!

Илья Наумович застенчиво мычал. Он не привык быть звездой. Звездный статус уже начал ему докучать, накануне приехало телевидение, а дома намекнули, что эту внезапную известность уже неплохо было бы понемногу переводить в рубли. Он же совершенно не разбирался в таких делах и предчувствовал внутрисемейное недовольство.

Кабачок переехал в городскую квартиру и обустроился в прихожей, от которой отхватил немалый кусок.

- Когда же вы нас накормите своим кабачком, Илья Наумович? - не выдержал заведующий отделением, и все выдохнули. Главный вопрос был задан. Бесхитростные медики, когда они предоставлены в ординаторской самим себе, обнаруживают настолько примитивные интересы, что даже трогательно.

Илья Наумович смешался. Он догадывался, что рано или поздно кабачок придется съесть, но мысль о том, что это сделают сослуживцы, казалась дикой.

Заведующий не отставал. Он и на следующий день осведомился, когда он будет есть кабачок, и на третий, и на четвертый. В день пятый его почему-то не было, а на шестой спросил снова.

- Ладно, суки! - гавкнул Илья Наумович, когда остался один. - Рогатые твари, я вас угощу. Гниды, уроды, я ненавижу вас...

Он отправился в овощной магазин и насовал в мешок самых неказистых, откровенно отвратительных кабачков, да и еще кое-чего добавил - не то репу, не то баклажан (для сытности - так подумал); всего набралось килограммов пять. Дома, пока жены не было, он все это собственноручно порубил в крошево и зажарил в огромной сковороде, а потом потушил. На выходе образовалось месиво из тех, что подают в корыте. Илья Наумович вытряхнул блюдо в большую суповую кастрюлю и отнес на работу.

Коллег не пришлось звать дважды, слетелись все. Стряпня Ильи Наумовича пришлась им по вкусу. Подчистили все до крошки, а заведующий не поленился отполировать кастрюлю хлебной коркой, которую - пропитанную соусом - и съел один.

- Да, Илья Наумович! - пророкотал он. - Уважили товарищей! Действительно, царь-кабачок!

Остальные подхватили его хвалебную речь и под конец зарапортовались в славословиях, путая Илью Наумовича с кабачком.

Илья Наумович шел домой веселый и знай бормотал:

- Сучары, падлы... Так вам!..

Кабачок, впитавший лучшее, что есть в человеке, лежал себе в прихожей. Ночью Илья Наумович о него споткнулся. Вышел в уборную, свет не зажег; упал и сильно ударился головой. Все закружилось. Илья Наумович, матерясь, кое-как встал и нагнулся. Он поднял кабачок, чтобы перенести его в другое место. Разогнуться он уже не смог.

Жена отвезла Илью Наумовича в родную больницу. Сбежались, кто был.

- Что случилось, Илья Наумович?

- Да поднял этот сраный кабачок! - в сердцах выпалила жена.

- Молчи! - каркнул он, но было поздно.

...Утром к нему в палату пришел заведующий.

- Как же так, Илья Наумович? - спросил. - Чем вы нас накормили? У меня вот изжога теперь. Разве так можно? Мы верили вам, уважали. Радовались за вас. Мне неприятно вас видеть. Вы очень, очень нехороший человек.

Главврач распахнул дверь и застыл на пороге. Доктор поспешно развернулся в кресле и угодливо взглянул по-над маской.

- Павел Иванович, - озабоченно произнес главврач. - Вы хорошо себя чувствуете?

- Очень даже ничего. А почему вопрос?

- Там... - замялся главврач. - Там в холле сидит ваша пациентка. Она утверждает, что вы пьяны.

Доктор, ни слова не говоря, медленно стянул маску. Так же медленно встал. Шагнул к главврачу, и тот попятился.

- Позволите дыхнуть? - осведомился доктор.

- Да нет, не стоит, я и так вижу...

- Нет уж, позвольте!

И доктор дохнул. За час до этого он основательно перекусил, и главврач поморщился. Собственная маска не уберегла его от утробных паров.

- Вижу, Павел Иванович!

- Нет, извините! Было ли хоть раз... хотя бы полраза, чтобы я на работе?..

- Не было! Не было никогда!

- Ну, а раз так...

Доктор покинул кабинет и пружинистым шагом почесал в холл.

- Павел Иванович, подождите! Не надо!

Но доктор уже ворвался, куда хотел.

У стойки администраторов сидела тучная тетя, крашенная в сиреневый цвет. Обнимая сумку, она самозабвенно разглагольствовала о недостатках медицины вообще.

Доктор придвинул кресло, подсел, улыбнулся. Тетя умолкла. Она съежилась, потемнела лицом, а сумку прижала крепче.

- Вы сказали, я пьян, - доброжелательно обратился к ней доктор.

- Извините, я ошиблась... Мне показалось. Просто вы так говорили, у вас такой разговор...

- Вы заявили это при свидетелях. И знаете, что будет дальше? А вот что. Сейчас я сдам кровь на присутствие алкоголя. Его там не найдут. После этого я навещу прокуратуру и подам на вас заявление. Я засужу вас за клевету. Вот так мы и разрешим это маленькое недоразумение, не сомневайтесь.

Подскочил главврач.

- Павел Иванович! Идите разбирайтесь в кабинет, тут люди...

Тот оглянулся: действительно, образовалась скромная аудитория.

- Идемте со мной...

Тетя заковыляла за ним, переваливаясь и причитая:

- Простите, простите!

В кабинете доктор мрачно сел в кресло. Ей не предложил.

- Не надо в прокуратуру, я вам заплачу!

Он молча написал на бумажке число и подтолкнул к краю стола.

- Бросьте в ящик стола. Собственноручно.

Трясущимися руками тетя расстегнула сумку, прижала ее обоими подбородками к толстой груди, выудила кошелек. Красная купюра порхнула в ящик.

- Ладно. Замнем. Ступайте домой и больше сюда не приходите.

Тетя исчезла, и доктор сладко потянулся. Взглянул на часы: отлично, рабочая смена закончилась. Он положил купюру в карман, вышел из кабинета, переоделся. Через две минуты он с удовольствием вдохнул морозный воздух. Кружились снежные хлопья. Премного довольный собой, доктор зашел в ближайший магазин и разменял бумажку, купил там чекушку. Вышел, откупорил и влил в себя прямо у крыльца. Закончив, осоловело глянул перед собой и увидел тетю. Она стояла и таращилась.

- Га!! - гаркнул на нее доктор, выпучивая глаза.

Тетя отпрянула, на льду поскользнулась, упала.

- Рука! Моя рука! Я руку сломала!

Подошли какие-то прохожие.

- Не трогайте, я врач, я сам, - оскалился доктор. - Сейчас будет первая помощь.

Подобающе подогретый, он поднял ее молодецким рывком и поволок, не отряхивая, обратно в клинику. Тетя выла.

В холле она продолжила выть.

- Он все-таки пьяный!

- Да, слушайте ее больше... Все уже в курсе!

Развернувшись, чтобы уйти окончательно, доктор шумно выдохнул. Прямо на главврача, который по своему обыкновению отирался поблизости и за всем наблюдал.

- Павел Иванович! Это чем же от вас разит?

- А рабочий день уже кончился, - внушительно ответил Павел Иванович. - И я -свободное, ничем не ограниченное лицо.

Федор Фигурин вышел из дома на пять минут. До магазина добежал за две. Купил макарон, хлеба, вспотевшее кольцо колбасы, банку сайры. Людей там было как обычно. Старые клячи рылись на кассе в кошелечках, выцарапывали рубли, чтобы получилось без сдачи; спортивный детина баюкал полторашку пластикового пива.

Фигурин в который раз подивился изобилию; ему казалось каждый божий день, что уж сегодня прилавки вычистят до состояния первобытной невинности.

Электричество отключили, но в остальном работало все, и нервно было в меру.

День повернул на вечер, близились сумерки. Еще светло, и до парадной рукой подать, но Фигурин все равно пошел очень быстро. Он весь напрягся, задышал мелко и часто, а губы плотно сжал, стараясь не сорваться на бег. Бежать тоже не следовало. Бегут неспроста и бегом привлекают внимание. Пакет вращался в руке, колотился в голень. И вот крыльцо, можно замедлиться; Федор остановился, выдохнул, нашарил ключ и обернулся - нет ли кого.

Кое-кто был.

Два полушубка вынырнули из-за угла. Один был без шапки и взопрел, да мучительно припадал на левую ногу. Второй тянул его за ватный локоть. У обоих были разбиты лица.

Двигались они тем не менее исключительно быстро, то есть именно бежали - и да, привлекали внимание Фигурина. Он отпрянул, внутри него многое похолодело, отстегнулось, разогрелось, упало, потекло. На миг забылись ключ и дверь.

Полушубки, перетянутые ремнями, не обратили на него внимания. Снег хрустел под берцами, как капуста. Они добежали до соседнего здания, куда и рвались. Один - а может быть, оба - знали код. Секунда, и за ними захлопнулась железная створка.

Пасмурный декабрьский покой не затянулся. Фигурин снова замешкался и в следующий миг увидел погоню. Толпой не назовешь, но ватагу. Человек восемь, и все раскраснелись; один был в пальто, и оно распахнулось, остальные - в куртках. Двое вооружены автоматами. Тот, что скалился впереди, сжимал арматурный прут. Пар клочьями вырывался из его огромного красного рта.

Поравнявшись с Фигуриным, отряд притормозил. Нехотя, роя копытами снег.

- Куда побежали? - выдохнул направляющий.

Взгляд у него был веселый, бешеный. С такими глазами могут обнять, а могут и вскрыть. Федор медлил секунды две, а показалось, будто пару часов.

Волна вдруг захлестнула его.

- Туда! - показал он рукой. - Вон дверь!

Погоня устремилась по следу. Тот, что спрашивал, наполовину развернулся, заскакал приставными шагами и крикнул Фигурину:

- С нами идешь?

Фигурин молча, не вполне отдавая себе отчет, спрыгнул с крыльца и поспешил за мужиками - мужики, плясало у него в голове, это дело хорошее, когда с мужиками. Он сохранял дистанцию, почтительно не причисляя себя к таким решительным, знающим свое дело мужикам.

Добежали, дернули дверь.

- Найдите, чем подцепить...

- Да вот же!

Предводитель попытался поддеть железную створку арматурой. Ничего у него не вышло.

- Автогеном...

- Не, звони всем подряд!

- Хер тебе кто откроет...

- Щас, погодите, - бросил один и направился к помойке.

На диво быстро он подобрал подходящий ломик. И даже успел повосхищаться:

- Как новенький, гляньте! Прямо везет.

- Небось специально и положили на такой случай.

- Кто? Дед Мороз?

- Снегурочка, епты! Суй сюда...

Они налегли со всей богатырской силой, и материал не выдержал. Железо, как ему и положено, сдалось под натиском бывалых мужиков. Дверь лязгнула. Створка позорно отомкнулась, унизившись до лопнувшей резинки в семейных трусах. Погоня потекла внутрь.

Фигурин не пошел. С пакетом, как был, он остался на тротуаре. Отступил на шаг, потом еще на два, заблаговременно определяясь в зрители. Из парадной доносились крики, стуки и нечто ровное, фоновое, какой-то звон. Федор не сразу сообразил, что это в черепе. Вскоре все это заглушилось топотом. Наметилось движение; силуэты стремительно, как на фотобумаге, оформились в объемные тела с торжествующими харями.

Беглецов выволокли наружу. Лица у них окончательно расплылись, но у хромого чуть меньше, и ему добавили в глаз.

- На березу их тащите, - скомандовал вожак.

Двое подволокли с помойки шифоньер, поставили его под березой, вдавили ножки в снег. Покачали - устойчиво.

- Давай его сюда... Помогай, что стоишь! -окликнули фигурина.

Он засуетился, не вдруг понимая, что именно от него требуется.

- Залезай на хуйню, привяжи веревку...

Фигурин аккуратно положил под куст пакет и неуклюже взгромоздился на шифоньер.

- А где веревка-то?

- Блядь, выронил где-то...

- Сдирай с них ремни.

Обоих повалили, расстегнули, распутали.

- Принимай!

Фигурин, взяв ремни, бестолково повертел их в руках. Он не знал, с чего начать. События замедлились и как бы подернулись пленкой. Непонятно, чего хотелось ему - поскорее управиться или поскорее свалить.

- Не умеешь, что ли? Слезай, дай мне...

Федор тяжело прыгнул в снег. Другой вскарабкался на шифоньер, ловко связал ремни, сделал петлю, приподнялся на цыпочки, обмотал сук.

- Вира!

На шифоньер взобрался еще один, подтащили хромого. Тот задвигал руками, но вяло, и связывать их не стали.

- Ворот, ворот откинь. Ах, туша ебаная... Готово! Соскакиваем!

Приземлились дружно. Хромой осел в петле, уже удавливаясь самостоятельно.

- Нет, так не пойдет! Вот тебе, сука, решение общества!

На шифоньер навалились, хотя надобности в объединенном усилии не было. Он завалился легко, и хромой повис. Он был и правда упитан - настолько, что голова едва не оторвалась. Глаза вылезли, расползся запах.

- А он еще и обтрухался, - вылез какой-то знаток. - Всегда обтрухиваются.

- Может, проверишь?

В ехидника запустили снежком.

- Давай второго.

- Не, - возразил вожак. - Кинь-ка ствол. - Поймав автомат, он обратился к Фигурину: - Хочешь? Я покажу, как.

Фигурин пожал плечами. Вышло криво и будто судорогой.

- Возьми, не ссы.

Фигурин взял.

- Терпила сраный, - вдруг прохрипел из-под ног полушубок. - Надо же, как осмелел!

Вожак наступил ему на лицо.

- Тихо лежи. - И снова Фигурину: - Так что, показать?

- Не надо, я помню. - С Федором творилось странное, за него разговаривало другое существо, которое наливалось силой и растекалось во все его члены. - Руки помнят! -уточнил он с истеричным смешком.

Он выставил автоматическую стрельбу. Вожак сделал шаг в сторону. Фигурин вскинул оружие, подержал так, опустил. Сделал глубокий вдох, потом еще и еще. Он физически ощутил, как делится на «до» и «после» жизнь.

- Давайте скорее, - произнес кто-то. - Чего ты с ним вошкаешься?

Фигурин нажал на спуск, из полушубка полетели клочья. Он чуть повел стволом, и разлетелась голова.

- Все, погнали.

Отряд мгновенно утратил интерес. Решительные мужики затрусили прочь. Предводитель задержался.

- С нами пойдешь?

Фигурин присел на корточки, не глядя взял пакет. Никакого до и никакого после, пронеслось в голове. Тоже, нашел себе геморрой.

- Нет, я домой. Тут рядом.

- Как знаешь.

Вожак пустился догонять остальных. Фигурин зашагал домой. Он поглядывал на окна - все были темные, занавешенные. Но он понимал, что за ним наблюдают, и надвинул поглубже шапку. Почти на глаза. Бесполезно, но стало спокойнее.