Старик прожил уже восемьдесят лет. Его тело безвольно обмякло на жесткой больничной койке. Кондиционер работал так тихо, что тяжелое, неровное дыхание больного было слышно весьма отчетливо. Единственным движением в палате интенсивной терапии оставалось судорожное колыхание простыни, прикрывающей тело старика.

Жизнь еще теплилась в нем — но едва-едва. Помимо отпущенных среднестатистическому мужчине семидесяти, он умудрился протянуть еще десяток лет. И дело даже не в том, что его ждала смерть — кого она не ждет? Просто в его случае она уже стояла у изголовья.

Доктор Рассел Пирс задержал тонкое, иссохшее запястье больного в своей крепкой, полной сил ладони и посмотрел на мониторы, проверяя кровяное давление, работу сердца, пульс, уровень кислорода… Лицо Пирса, бледное, с четкими чертами, было сосредоточенно, а его темные глаза — спокойны.

Лицо старика, с желтоватой кожей и синюшно-серыми тенями на ней, казалось безжизненным. Морщинистая кожа обтягивала череп, как неудачно подобранная маска. Возможно, когда-то он был хорош собой; сейчас его глаза с темными, плотно закрытыми веками ввалились, губы вытянулись в узкую линию, а нос напоминал тонкий, изогнутый клюв.

Все старики похожи между собой так же, как похожи младенцы. Между младенчеством и старостью — двумя крайними точками — все люди разные, но в этих точках их как будто что-то роднит.

В процедурных кабинетах Пирс видел тысячи стариков, чаще всего неимущих, бездомных, грязных, подсевших на наркотики или алкоголь. Их подбирали на Норд-Сайд, когда они были настолько беспомощны, что не могли самостоятельно вылезти из своей коробки или мусорного бака. И вся разница между ними и его нынешним пациентом заключалась в том, что последний имел пару миллиардов долларов. Его снежно-белые волосы были тщательно подстрижены, а их желтовато-серые космы спускались на морщинистые, тонкие шеи. Его кожа была безукоризненно чистой и ухоженной, а их — покрыта язвочками, ранками и грязью, забившейся в складки.

Пирс аккуратно положил руку пациента вдоль его тела и медленно приподнял простыню. Незначительные отличия. Приближающаяся смерть уравнивает всех. Когда-то этот старик был высок, силен и полон жизни. Теперь его чахлое тело бессильно раскинулось на кровати; подрагивала только грудная клетка, туго обтянутая кожей. На ногах, тонких как спички, выпирали искореженные варикозом, вздутые веревки вен.

— Пневмония? — спросил доктор Истер с профессиональным интересом. Он был старше, на висках уже засеребрилась седина, и весь его облик дышал спокойным достоинством.

— Пока нет. Истощение. Ему следовало бы лучше питаться и вообще тщательнее следить за своим здоровьем. По-моему, с такими деньгами позаботиться о себе легче легкого.

— Совсем не обязательно. Как его личный врач, я давно понял, что нельзя отдавать распоряжения тому, кто сам распоряжается миллиардами долларов.

— Анемия, — продолжил перечислять симптомы Пирс. — Предполагаю, что причина — язва двенадцатиперстной кишки с кровотечением. Мы могли бы его прооперировать, но я не уверен, что он выдержит операцию. Пульс слабый, частый. Давление низкое. Артериосклероз и все сопутствующие ему осложнения.

Медсестра, стоящая рядом, внесла отметки в карту больного. У нее было гладкое, молодое лицо, кожа просто сияла здоровьем.

— Делаем анализ крови, — отрывисто сказал ей Пирс. — И мочи. Найдите две упаковки крови его группы и проверьте их на совместимость. Если получится, возьмите эритроцитарную массу. Как только все доставят, подготовьте один пакет.

— Переливание? — спросил Истер.

— На какое-то время это может помочь. Если сработает, сделаем еще одно, и, возможно, он окрепнет в достаточной мере, чтобы начать операцию.

— Но он умирает.

Это прозвучало почти как вопрос.

— Ну да. Как и все мы, — мрачно ухмыльнулся Пирс. — Наша задача — оттягивать его смерть столько, сколько сможем.

Несколько минут спустя, когда Пирс открыл дверь и вышел из палаты, доктор Истер что-то убедительно втолковывал высокому, широкоплечему и светловолосому мужчине в деловом костюме, явно сшитом на заказ. Они с Истером были приблизительно одного возраста, от сорока пяти до пятидесяти лет. Его лицо странным образом не сочеталось с остальным телом. Возможно, из-за тяжелого, хищного взгляда его грязно-серых глаз.

Звали мужчину Карл Янсен. Он был личным секретарем умирающего в палате старика. Доктор Истер представил мужчин друг другу, и они обменялись рукопожатием. Пирс подумал, что должность «персонального секретаря» включает в себя множество разнообразных обязанностей.

— Доктор Пирс, я задам вам только один вопрос, — заявил Янсен голосом таким же неприятным, как и его пустой, холодный взгляд. — Мистер Уивер умрет?

— Безусловно, — ответил Пирс. — Никому этого не избежать. И если вас интересует, случится ли это в ближайшую пару дней, то при выборе между «да» и «нет» я бы ответил «да».

— Что с ним? — спросил Янсен. В этом вопросе явно слышалось подозрение, как, впрочем, и во всем, что он говорил до того.

— Его тело исчерпало свои ресурсы. Как любой механизм, оно износилось и теперь просто распадается на куски.

— Его отец дожил до девяноста одного года, а мать — до девяноста шести.

Пирс спокойно, не мигая, посмотрел на Янсена.

— Но они не нажили несколько миллиардов долларов. Мы живем в век, когда болезни практически побеждены, но скорость жизни с лихвой это компенсирует. Постоянные стрессы просто рвут нас на части. Каждый миллиард, который заработал Уивер, стоил ему пяти лет жизни.

— И что теперь — вы просто позволите ему умереть?

Взгляд Пирса заледенел так же, как у Янсена.

— Мы сделаем ему переливание, как только это станет возможным. У него есть родственники, близкие друзья?

— Никого ближе меня.

— Нам нужны две пинты крови взамен каждой пинты, что мы отдадим Уиверу. Организуйте это.

— Мистер Уивер оплатит все, что потребуется для его лечения.

— Если есть возможность, кровь необходимо возместить. Это правило больницы.

Янсен опустил глаза.

— В офисе найдется множество добровольцев.

Когда Пирс отошел достаточно далеко, чтобы не слышать низкий голос Янсена, он спросил:

— Его можно кем-нибудь заменить? Мне он не нравится.

— Это потому, что он жестче вас, — заметил Истер. — Из него вышел бы достойный противник старику, когда тот был в самом расцвете сил.

— Он слишком молод.

— Этим он и хорош. Лучший гериатр на Среднем Западе. Беспристрастный, объективный специалист. Все доктора должны быть немного безжалостными. А Пирс — тем более; он рано или поздно теряет каждого своего пациента. В нем это есть.

Истер глянул на Янсена и сочувственно улыбнулся.

— Достигая нашего возраста, люди неизбежно слабеют. В смерти для них теперь слишком много личного.

Запрос на одну упаковку крови прибыл в хранилище. И начался обычный для больницы процесс. Лаборант, в накрахмаленной до хруста белой униформе, пришла из хранилища, размещенного в цокольном этаже. Из узловатой вены старика она взяла пять кубиков крови, отливающей пурпуром за тонкой стенкой шприца.

Он не шелохнулся. Тишину комнаты нарушало лишь его хриплое дыхание.

Вернувшись на свое рабочее место, она мазнула три образца крови на две стеклянные пластинки, одна из которых была разделена на две части — А и В. Затем положила образцы на подсвеченную крышку светового короба; к одному из них добавила каплю прозрачного раствора из стоящей на стеллаже зеленой бутылки с ярлыком «Анти-А». «Анти-В» взяла из коричневой бутылки; «Анти-О» — из прозрачной.

Она слегка качнула короб из стороны в сторону. По истечении шестидесяти секунд в образцах, помеченных буквами А и В, красные кровяные тельца распределялись все так же равномерно. А вот в третьем образце они явно склеились друг с другом.

Она ввела результаты в компьютер: имя больного, дата, номер палаты, лечащий врач… Тип: О. Резус: отрицательный.

Она нажала следующую клавишу. На экране появился список имеющейся в наличии крови, сформированный по группам. Лаборант открыла правую дверцу холодильника и просмотрела все этикетки на пластиковых упаковках, лежащих на второй полке сверху. Затем выбрала упаковку и поместила образцы крови донора и пациента в две маленькие пробирки.

Смешение капли сыворотки из крови донора с кровью пациента показало их совместимость: красные кровяные тельца не слиплись, и даже под микроскопом, после помещения в центрифугу, клетки оставались идеально ровной, округлой формы. Пара капель сыворотки из крови пациента в образец с кровью донора — и вспомогательный тест на совместимость пройден.

На этикетке она написала:

Она позвонила дежурной сестре и сообщила, что готова предоставить кровь по первому требованию. Уже спустя пару минут сестра пришла за ней. Вместе с лаборантом она проверила имя получателя, группу крови и порядковый номер на упаковке, а затем расписалась на ярлыке, прикрепленном к пакету. Лаборант оторвала один экземпляр ярлыка для своих записей, и медсестра унесла упаковку. На сестринском посту она сняла второй экземпляр и внесла данные в картотеку. Затем вместе со второй медсестрой пошла в отделение интенсивной терапии и вклеила заполненную копию в карту пациента, еще раз просмотрев перед этим информацию из запроса доктора и данные пациента, а также сверив комбинацию цифр на опознавательном браслете пациента с цифрами на упаковке с кровью и на ярлыке.

Доктор Пирс изучал историю болезни с пометкой «Лерой Уивер». Он просмотрел результаты анализа крови из клинико-диагностической лаборатории. Количество эритроцитов: 2 360 000/мм³. Определенно анемия. Хуже, чем он мог предположить. Причиной такой кровопотери стала язва двенадцатиперстной кишки.

Переливание может помочь. Это временная мера, как, впрочем, и любая другая. В конечном итоге все это лишь вопрос времени. Может быть, благодаря переливанию состояние Уивера настолько улучшится, что получится дать ему хоть немного обычной пищи. Он еще может удивить их всех и уйти из госпиталя на своих ногах.

Доктор забрал историю болезни и результаты анализов и вышел в коридор — длинный, тихий, с прорезиненным напольным покрытием и неизменным запахом спирта и анестетика, вечных бойцов с бактериями и болью. Открыв дверь в отделение интенсивной терапии, он окунулся в прохладу.

Отстраненно кивнул дежурной сестре на посту. Она была не из персонала больницы. Ее, как и еще двух медсестер, Янсен нанял для круглосуточного дежурства у постели Уивера.

Пирс вытащил планшет, помещенный в специальное отделение в изножье кровати, и заглянул в него. Без изменений. Он тщательно изучил лицо старика, напоминавшее посмертную маску. Пациент дышал все так же тяжело, с хрипами; и бесцветные веки по-прежнему прикрывали запавшие глазные яблоки.

Чем он был? Назовем его мистер Пять миллиардов долларов. Он олицетворял собой Деньги. В данный момент его жизни он был совершенно бесполезен; он ничего не давал ни обществу, ни своему народу. Он был слишком занят, чтобы жениться, слишком поглощен делами, чтобы стать отцом. Основное занятие: накопительство. Он копил деньги и власть; ему всегда было мало.

Пирс вовсе не считал, что человек с деньгами непременно должен быть злодеем. Но любой, кто сделал состояние в один или несколько миллиардов долларов, точно был отчасти хищником, отчасти сорокой.

Пирс знал, почему волновался Янсен. Когда умрет Уивер, вместе с ним умрут Деньги и Власть. Деньги и Власть далеко не вечны, и когда им приходит конец, вместе с ними обычно рушатся империи.

Пирс изучающе рассматривал Уивера, и все эти мысли проносились в его голове. Но это ничего не меняло. Несмотря ни на что, он являлся личностью, человеком. И он все еще был жив. А значит, его стоило попробовать спасти. Никакие другие соображения здесь роли не играли.

«Дорогая Бобс!

Если я прав — а ты получила бы это письмо только в таком случае, — ты стала объектом величайшей охоты, когда-либо устраиваемой за всю историю человечества…»

Заместитель директора по административной части занимала один из наиболее удобно расположенных угловых кабинетов в здании Медицинского центра. Окна, выходящие на запад и юг, позволяли насладиться осенним солнцем и прекрасным видом на зеленеющий пригород, а не на протянувшийся с севера на запад город, похожий на огромную раковую опухоль. Все в этой комнате, напоминавшей английскую библиотеку семнадцатого века, включая полки светлого дерева и массивный письменный стол, на самом деле было куплено в одном из поместий Британии, доставлено в разобранном виде и собрано вновь на Среднем Западе США, в городе-выскочке. Это была своеобразная дань, которую молодость платит былым традициям.

Заместитель директора выглядела юной и неискушенной, к тому же испытывала явную неловкость не столько от необходимости поговорить с Пирсом, сколько от того, что вынуждена была ему сообщить, и он ждал, пока она начнет, с выработанным годами терпением. Вот она отодвинула кресло подальше от окон и спросила:

— Сколько вы уже работаете над воплощением мечты Понсе де Леона?

— Пятьдесят лет, — ответил Пирс.

— Не слишком ли долго вы преследуете цель, больше похожую на болотные огни?

— Неисчислимые богатства и бессмертие — две главные мечты человечества. Я просто пытаюсь воплотить одну из них.

— Но ведь даже сам Понсе де Леон в итоге сдался.

— Его поиски прервала смерть от рук дикарей.

— Превращение свинца в золото и создание эликсира жизни, — задумчиво произнесла она, нахмурив гладкий лоб. — Алхимики оставили свои бесплотные поиски, когда было научно доказано, что воплотить эти идеи в жизнь невозможно.

— Не совсем так, — поправил ее Пирс. — Алхимики превратились в химиков и физиков и научились превращать свинец в золото, но это оказалось очень дорого. А некоторые из них, став биологами, придумали, как увеличить срок жизни, но поняли, что тогда придется снизить рождаемость, чтобы избежать перенаселения, глобального загрязнения, голода и эпидемий.

— Похоже, вы интересуетесь и историей медицины, — заметила она. У нее на уме, безусловно, было что-то еще, помимо знакомства с профессорским составом центра. — Теперь мне понятно, почему вы стали старшим гериатром в штате госпиталя.

Она заглянула в папку, открытую перед ней.

— Более того, старшим терапевтом в Медицинском центре.

Пирс печально улыбнулся.

— Не так уж трудно стать старшим. Тут весь фокус в том, чтобы пережить остальных. Когда-то я был молодым гериатром. А теперь вполне могу стать собственным пациентом.

— Именно поэтому мне нелегко сказать вам то, что я должна. — Ее щеки вспыхнули румянцем. — Вы — легенда. Вы так много сделали для этого госпиталя и как наставник, и как врач…

Пирс не торопил, хотя уже понял, к чему она клонит. Он не собирался облегчать ей задачу, несмотря на то что она была явно смущена.

— Денежные средства на ваши исследования не поступили.

— Национальный исследовательский институт решил прекратить финансирование?

Она кивнула.

— Кстати, а что за организация этот Национальный исследовательский институт? В первый раз о нем слышу.

— Несмотря на слово «национальный» в названии, это целиком и полностью частная благотворительная организация, спонсирующая исследования в области изучения причин старения и способов их предотвращения. Больше мне ничего неизвестно. Они сами обратились ко мне много лет назад, и с тех пор нас с ними связывают только мой ежегодный отчет и запрос на продление финансирования. До сих пор в Институте живо интересовались отчетом и с готовностью выделяли фонды на дальнейшие исследования. Очевидно, теперь перестали.

— Мы получили уведомление о прекращении финансирования только сегодня.

Пирс задумался.

— А о провале последнего эксперимента стало известно вчера. Странно.

— Что странно?

— Совпадение. Судя по моему опыту, большинство совпадений вовсе таковыми не является.

— А вот так называемые заговоры чаще всего оказываются совпадениями, — добавила она.

Пирс рассмеялся.

— Верно, и это, без сомнений, можно отнести к нашей ситуации.

— Как бы то ни было, уведомление пришло в положенное время, в ответ на наш запрос.

— Они сообщили причины отказа?

— Нет. Просто не возобновили грант. Может быть, вам удастся достичь каких-либо результатов за те месяцы, что будет действителен предыдущий грант. Или же вы сможете убедить Институт возобновить финансирование.

Пирс улыбнулся.

— После пятидесяти лет без мало-мальски удачного результата? В общем, меня не удивляет, что у них кончилось терпение. И спасибо вам, госпожа заместитель.

— Пожалуйста, зовите меня Джулия, — попросила она. — Кстати, вы забыли о третьей главной мечте человечества.

— О какой?

— О любви, — сказала она, залившись краской смущения. Румянец шел ей необыкновенно, однако мог изрядно затруднить исполнение ею служебных обязанностей.

— Эту мечту алхимики отдали на откуп волшебникам, — заметил Пирс. — Может быть, не считали ее одной из главных. А возможно, надеялись купить любовь за золото.

— Или за обещание бессмертия, — добавила она.

Он уже собрался уходить, но ее голос заставил его остановиться в дверях.

— Пятьдесят лет, — протянула она. — Вам сейчас, должно быть…

— Девяносто, — закончил Пирс.

— Вы выглядите максимум на пятьдесят, — уверила она. — Если бы я не знала точно, что эликсира не существует, решила бы, что вы все-таки его нашли, но скрываете для личного использования.

— Хорошие гены, — пояснил он, — и сила позитивного мышления.

А затем, когда массивная деревянная дверь захлопнулась за его спиной, он остановился в коридоре, пропитанном тем особым больничным запахом, который для Пирса был более ярким символом медицины, чем стетоскоп и скальпель, и задумался о том, что же ему теперь делать.

Он опоздал к началу обхода, но вызов от Джулии Хадсон был срочным. Теперь ему показалась удивительной та спешка, с которой его уведомили о прекращении финансирования. И непонятно было, почему заместитель директора по административной части сообщила об этом лично, а не передала обычным путем. Возможно, после всех этих лет, правление все же решило от него избавиться. Это бы объяснило, почему Хадсон не предложила финансировать его исследования за счет их Центра. А может быть, она просто старалась таким образом смягчить удар, а у него снова разыгралась паранойя.

Но скоро все это отошло на задний план, вытесненное из головы мыслями о пациентах, ждущих его в каждой палате гериатрического отделения госпиталя. Старение населения стало причиной того, что его отделение теперь занимало столько же места, сколько два соседних, вместе взятых.

Группа студентов третьего года резидентуры, которой он руководил, опередила его на обходе. Но его ординатор и ассистент, Том Барнетт, прекрасно справлялся и с руководством группой, и с временным замещением самого Пирса. Тот был уверен, что Барнетт надеется однажды занять его место на постоянной основе. Одной из главных проблем долголетия, особенно в профессиональной среде, было то, что молодые пробивались наверх с трудом: дорогу загромождали тормозящие, а то и вовсе заглохшие развалюхи. Смерть служила эволюции для улучшения биологических видов, и если она не приходила вовремя, течение основных жизненных процессов нарушалось.

Будучи одним из препятствий на пути у прогресса, Пирс чувствовал некоторую неловкость из-за того, что не бросал ни практику, ни исследовательскую деятельность. Но он никогда не был женат, и работа все эти годы оставалась для него смыслом жизни. К тому же он совсем не чувствовал себя девяностолетним стариком. На самом деле в душе ему осталось столько же лет, сколько было на момент истории с омоложением Лероя Уивера. Он совершенно точно был не хуже любого врача в госпитале — напротив, на порядок лучше, учитывая его пятидесятилетний опыт работы. А его исследовательские навыки в разы превосходили те, которыми он обладал в сорок, когда феномен Маршалла Картрайта заставил его взяться за эти исследования.

Теперь, переходя из палаты в палату, от койки к койке, слушая пульс тут, щупая лоб там, заглядывая в бланки с историями болезней, радостно приветствуя, называя пациентов по именам, тепло прощаясь, он отмечал их возраст. Сейчас шестидесяти- и семидесятилетние среди них встречались реже, чем в то время, когда он только начинал работать. Большинство из них отметили восемьдесят или девяносто, а некоторым и вовсе было уже под сотню лет.

Люди стали жить дольше, но теперь те болезни и сбои в работе организма, с которыми ранее человечество не сталкивалось, в старости делали их жертвами различных дегенеративных и раковых заболеваний. Пусть ты не страдаешь от сердечной недостаточности, но с годами заработал рак простаты; почки и печень в отличном состоянии, но мозг поражает инсульт или болезнь Альцгеймера. А лечение стариковских болезней обходится намного дороже, чем быстрая и легкая смерть в молодости или зрелом возрасте. Даже если учесть болезни, связанные с синдромом приобретенного иммунодефицита. Неудивительно, что общественные издержки на медицинское обеспечение выросли до небес и сегодня лечить берутся только тех, кто готов платить. А остальным приходится прибегать к традиционной медицине: различного рода панацеям, услугам целителей и тех немногих клиник — таких как эта, — где принимают всех больных. Если речь идет о пожилых пациентах, то на них в основном испытывают новые средства лечения возрастных болезней. Однажды, подумал Пирс, те немногие, кто способен оплачивать лучшее лечение, станут полностью от него зависимы, и тогда медицина, пытаясь найти источник вакцин, антител и даже антибиотиков, снова повернется к другим, которые сейчас лишены всех преимуществ современного здравоохранения.

Пирс предвидел наступление тех времен, когда медицина станет новой религией, обычные люди начнут поклоняться врачам, а те — точь-в-точь как знахари со своими трещотками для успокоения злых духов — станут священнослужителями при новом божестве. Место алтаря займет хирургический стол, а причастие станут проводить антибиотиками и витаминами.

Пирсу удалось догнать свою группу до того, как обход закончился. С каждым годом студентов у него становилось все больше, и причиной тому был рост гериатрического отделения. Гериатрия была перспективной отраслью, и студенты, знакомые с последними трендами в медицине, не жалели время и старания на получение связанной с ней специальности. Пирс задумался, не это ли когда-то повлияло и на его выбор, но тот был сделан так давно, что тогдашний Пирс казался незнакомцем Пирсу нынешнему, и никаких ярких воспоминаний не осталось.

Он незамеченным остановился в задних рядах группы, пока Барнетт заставлял всех по очереди ощупывать пациента, несчастного мистера Сэма Айкенса, страдающего хроническим нефритом, а затем забрасывал будущих врачей каверзными вопросами, как будто пытаясь подловить их на ошибке и продемонстрировать собственные эрудицию и остроумие, показать всем не только важность образования, но и свою правоту. Таким был один из методов обучения, и Пирс испытал его на себе в медицинской школе, а затем и в посменном, три через три, аду резидентуры, но сам он этот метод никогда не применял. Мгновенный ответ не всегда оказывался верным, а тщательность зачастую была важнее скорости.

Мистер Айкенс был из тех, кто не в состоянии самостоятельно оплатить лечение. К платному пациенту Барнетт отнесся бы более внимательно.

Барнетт соображал быстро, но, так же как и тщательность Пирса, это не принесло никакого результата в разработке формулы эликсира. Конечно, печально подумал Пирс, все неудачи похожи, в них нет особой разницы.

— Я продолжу, доктор Барнетт, — сказал он, продвигаясь в первые ряды группы. Он заметил и облегчение на лицах студентов, и неохоту, с которой Барнетт освободил свое место. Нужно что-то придумать для Барнетта, решил про себя он, рассказывая студентам о мистере Айкенсе, его жизни и семейном положении, а затем обращаясь к нему с просьбой описать свои ощущения. Он попросил каждого студента взять пациента за запястье и посчитать пульс, хотя для таких измерений существовало специальное устройство, чьи данные фиксировались на мониторе над кроватью вместе с прочими показателями жизнедеятельности. Затем предложил мягко ощупать спину мистера Айкенса, чтобы почувствовать его боль, увидеть болезнь изнутри.

— Все эти устройства, — сказал он, обводя комнату рукой, — замечательны, но они не заменят чутья врача, его заботливого — можно даже сказать, исцеляющего — прикосновения.

Отпуская студентов, Пирс заметил, что реакция на его слова была неоднозначной. Кто-то явно испытал облегчение, увидев, что лечебный процесс пока не стал полностью механизированным. А те, у кого имелись проблемы с общением, были возмущены попыткой старого доктора заставить их не просто запоминать части тела и названия препаратов, что удавалось им лучше всего. Барнетт ушел до того, как Пирс смог рассказать ему, какой ответ пришел на запрос о выделении средств. Вернувшись в свой кабинет, он развернул клочок бумаги, который мистер Айкенс сунул в его руку во время осмотра.

«Вы нужны мне, — гласила записка. — Приходите в дом № 3416 по Десятой Восточной сегодня вечером и спросите Мэрилин. Уничтожьте эту записку. Мы оба в опасности».

Район, где находился этот дом, когда-то считался зажиточным, но с тех пор уровень дохода тех, кто селился там, значительно упал. И хотя теперь это был район бедняков, люди, жившие в нем, были отнюдь не безнадежны. Он не входил в старую, центральную часть города, но ее метастазы уже распространились и здесь, и Пирсу, покинувшему относительную безопасность автострады, пришлось пересечь места, отравленные раковыми клетками нищеты. Окна в машине были пуленепробиваемыми, и он всю дорогу не опускал их, вознося молитвы Гефесту, богу ремесленников, с надеждой на то, что двигатель его автомобиля собирали на века.

Дом стоял среди узких двухэтажных зданий, выстроенных на крохотных клочках земли. Несомненно, когда-то в таких домах селилась одна семья, но сейчас, как подозревал Пирс, их поделили на комнаты множество людей. Навигатор проложил маршрут сюда, но Пирс не смог бы определить, какой из домов ему нужен, если бы не обнаружил старую табличку с надписью «Десятая улица», а затем один из немногих уцелевших на домах номеров, сообщающий, что это квартал 3400. У дома на запад от Пирса на козырьке над подъездом были косо закреплены цифры «4» и «1», а на том, что был прямо перед ним, висела шестерка. Позади дома, в темноте белела стена какого-то бетонного строения, возможно небольшой фабрики или гаража. Перед домом расположился участок, загроможденный железными трубами, заваленный ржавеющим строительным оборудованием и обломками маленькой буровой вышки.

Там, где раньше был небольшой палисадник, теперь сделали парковку, но, помимо автомобиля Пирса, там стоял только проржавевший остов какой-то машины, с которого давно сняли колеса. Пирс предпочел бы припарковаться где-нибудь позади дома, подальше от любопытных глаз, но парковка была слишком узкой для подобного маневра. Пришлось оставить машину тут, положившись на удачу и ее собственные защитные устройства.

Он осторожно выбрался наружу, зажав свой черный чемодан в руке и мысленно поражаясь, зачем он ответил на этот анонимный крик о помощи. Это, безусловно, могла быть ловушка. Случалось, что врачей похищали бандиты, которым было необходимо лечение, медицинское оборудование или медикаменты. Но очень редко врачу сознательно пытались причинить вред, и Пирс полагал, что Айкенс не стал бы ввязываться в такое дело.

Он аккуратно двинулся вверх по деревянной лестнице, включив фонарик на крыльце, отсутствием досок напоминавшем щербатый рот обитателя гетто. Дверь подъезда была не заперта, и, толкнув ее, Пирс заметил, что дверной косяк выбивали, и, похоже не один раз, пока жильцы не смирились с неизбежным злом.

В холле было темно. Фонарик Пирса осветил пустой патрон под потолком; даже если бы лампочку удалось достать, и электричество не отключили давным-давно, ее все равно бы украли. Из холла ступени вели на лестничную площадку, к двери, а затем снова поднимались на таинственный второй этаж. Направо от Пирса была арка, когда-то, должно быть, служившая проходом в гостиную. Но теперь она была заколочена листом фанеры, целиком покрытым граффити. Фанеру красили снова и снова, в тщетной попытке поддержать хотя бы видимость приличий, но граффити проступали под краской, как буквы на древнем палимпсесте[3].

В центре фанерного листа вставили откидную панель, выполняющую роль двери. На ней не было ни номера, ни таблички с именем — те, кто знал, зачем пришел, знали и кто внутри, а всем остальным здесь нечего было делать. Кроме меня, подумал Пирс и постучал.

— Входите, — произнес женский голос.

Он толкнул дверь-панель и замер, ослепленный светом фонарика. Ему показалось, что в темноте за фонариком прячут оружие.

— Мэрилин? — спросил он.

Свет погас.

— Вы доктор Пирс?

— Да.

Зрение вернулось к нему только несколько секунд спустя.

— Меня зовут Мэрилин Ван Клив, и мне нужна ваша помощь.

Теперь он мог оглядеться. Масляная лампа, стоящая на старом карточном столике, освещала женщину, сидящую в огромном, потертом откидном кресле. На коленях у нее лежал фонарик, а на столике под лампой — старомодный револьвер. Она оказалась привлекательной, с короткими каштановыми волосами и огромными карими глазами, в которых читалась настороженность, но не страх. Однако самым привлекательным в ней было ее очевидное здоровье; она выделялась посреди моря болезней, словно подсвеченная им изнутри.

С первого взгляда Пирс решил, что ей чуть больше двадцати, но затем внимательнее взглянул в ее глаза; они видели много радости, но и горя, и страданий тоже немало.

— Какая помощь? — спросил он.

— Вам лучше зайти и закрыть дверь. Она не сможет послужить никому серьезным препятствием, но даст мне время приготовиться к защите, — спокойно объяснила она.

— Кого вы ждете? — спросил он.

— Вас и тех, кто может прийти за вами следом.

— За мной никто не следит, — нетерпеливо заявил Пирс. — Повторюсь, что за помощь вам нужна?

— Я беременна, — ответила она. И встала. Она оказалась женщиной крепкого телосложения, среднего роста и была действительно глубоко беременна, возможно, месяце на восьмом или больше, предположил Пирс.

Он слегка повернулся к двери.

— Я не акушер. За последние шестьдесят лет я принял только одни роды. Вам нужна акушерка.

— Эти роды будут довольно непростыми. Возможно, мне потребуется больше, чем помощь акушерки.

— Откуда вы знаете?

— Просто знаю, — ответила она.

— Тогда вам нужно в больницу. Если у вас нет денег, существуют больницы для нуждающихся. Студентам надо где-то практиковаться.

— Они возьмут кровь на анализ, — невыразительно сказала она.

— Просто несколько обычных анализов: определят группу крови, на случай переливания, тест на наркотики, болезни, анемию — но это все для вашего же блага.

— Мне нельзя, — возразила она. — Поэтому мне нужны вы.

Он устало покачал головой.

— У меня был тяжелый день. Если акушерка вам не поможет, а в госпиталь идти нельзя, то и от меня толку не будет.

— Вы еще не догадались? — спросила она. — Я — урожденная Картрайт.

Бег мыслей в голове Пирса замедлился, ему потребовалось время, чтобы связать заявление Ван Клив с образом Маршалла Картрайта, спрятанным в глубине его памяти. После пятидесяти лет поисков он все-таки нашел ее, свой Святой Грааль! Но она оказалась в ужасной опасности — и он вместе с ней.

— Безусловно, в больницу вам нельзя, — согласился он. — Даже если бы я сам вас оформлял, мне не удалось бы принять роды, не привлекая внимания, а какое бы то ни было внимание в вашем случае смертельно опасно. Но с чего вы взяли, что роды будут сложными?

— Женщины Картрайтов созревают поздно. Мне пятьдесят лет…

— Первое поколение, — догадался он. Картрайт, не тратя время даром, взялся воплощать в жизнь пожелание Пирса плодиться и размножаться.

Она кивнула.

— Возможно, менопауза нам не страшна. Это еще только предстоит выяснить. Однако наши органы сохраняют свою молодую форму, и шейка матки может не раскрыться в должной мере для естественных родов. Я никогда не болею, а все повреждения заживают быстро, у ребенка должно быть так же, но он может просто задохнуться в родовых путях. Может понадобиться кесарево.

Пирс оглядел комнату. Она не казалась грязной. Ее подметали, возможно, даже мыли, но налет въелся в крашеные стены, деревянный пол и древнюю мебель так глубоко, что одними только мылом и водой с ним справиться не удавалось.

— Условия далеко не самые подходящие.

— Не здесь, — уточнила она. — Время еще не подошло.

— На каком вы сроке?

— Девять месяцев. — Она подняла руку. — Но Картрайты носят детей на неделю дольше. Мне рассказала это моя мать. Она умерла, когда мне было пять. Она так и не оправилась после моего рождения. Но успела рассказать мне об отце — бродяге, который, по ее словам, любил ее, но не мог остаться и позаботиться о нас с ней. С тех пор я жила сама по себе, и весьма неплохо, надо сказать, хотя всегда помнила, что меня ищут и нужно скрывать, кто я. Но, — с легкой горечью в голосе добавила она, — женщине всегда приходится скрывать свое превосходство над мужчиной.

— А что с вашим мужем?

— С ним? — Женщина рассмеялась. — Он был не вполне мужем, но я тогда совсем не разбиралась в намерениях мужчин. Моей ошибкой стало то, что я забеременела от него. Он исчез, как только узнал об этом.

— Вы никогда ему не рассказывали о своих… особых возможностях?

— Дать ему вечную молодость? — Улыбка, хоть и горькая, преобразила ее лицо, сделав его, по мнению Пирса, почти красивым. — Считаете, что этого заслуживает любой, с кем спишь? Наверное, моя привычка все скрывать въелась слишком глубоко.

Она тряхнула головой.

— Нет, я бы никому об этом не сказала.

— И вы все это время существовали вот так? — Он обвел комнату рукой, словно объединяя этим жестом и дом, и район, и соседей, и всю грязь, неустроенность и упадок вокруг.

— Все не так, как вы думаете, — возразила она. — Здесь много хороших людей, возможно, даже больше, чем среди тех, у кого есть медицинская страховка. Я не все время жила здесь, хотя вам не найти лучшего укрытия, чем место, где анонимность — образ жизни. Иногда я позволяла себе выбиться в средний класс, но нигде не могла задерживаться надолго, иначе велики были шансы, что меня начнут подозревать или даже раскроют.

Труднее всего было осознавать, что я в силах помочь больным или раненым, но не могу себе этого позволить. Если я позволю жалости победить осторожность, пойдут разговоры, ищейки возьмут след и погоня начнется. Вы понимаете?..

Она замолчала, не в силах продолжать.

Пирс медленно кивнул.

— У меня были пациенты, которых я мог бы спасти, используй я все доступные ресурсы, но я этого не сделал, потому что лекарства были чрезмерно дорогими или их просто не хватало на всех. Решение, кому жить, а кому умирать, — то, что называется установлением очередности медицинской помощи.

— Все еще хуже, когда осознаешь, что сам являешься фонтаном вечной молодости.

— А откуда вам известно мое имя?

— Это еще одна часть легенды, ставшей моим наследством: кто-то вроде крестной матери, к кому я могу обратиться в крайнем случае. «Есть такой доктор Пирс, — говорила мне мать. — Ты можешь довериться только ему, но обратиться к нему можно только тогда, когда действительно будешь в тяжелом положении».

Она снова рассмеялась, положив руки на свой раздутый живот.

— Полагаю, что как раз теперь я — в тяжелом положении.

Он кивнул.

— Такое уже случалось однажды, и я постарался помочь. И вам помогу, конечно. Но, — замялся он, — могу я взять у вас кровь на анализ? Я пытаюсь воссоздать кровь Картрайтов искусственно с тех пор, как встретил вашего отца, но первоначальные образцы закончились довольно давно, и мне пришлось двигаться наугад. А ваша кровь может дать мне необходимую подсказку.

— Считаете, это разумно?

— Создание подобного эликсира?

Она кивнула.

— Я много об этом думал. Знания можно использовать во благо и во вред, но в целом наличие знаний — это лучше, чем их недостаток. Сначала я его создам, а потом придумаю, что с ним делать.

— Если вам это позволят, — уточнила она. — Но, обращаясь к вам за помощью, я не могу отказаться внести посильную плату. — Когда он достал шприц, бутыль со спиртом и губку, она добавила: — Тем более после родов в вашем распоряжении окажется плацента и наполненная кровью пуповина.

Он замер, не закончив вводить шприц. Ну конечно! Помимо генов, важную роль в формировании ребенка и снабжении его всем необходимым играли пуповина и плацента. И кто мог знать, какое волшебство содержится в них?

— Но вы должны поклясться, что не будете доверять никому, — потребовала она.

— У меня есть ассистенты, — уточнил Пирс.

— Никому.

Он кивнул и вернулся к своему занятию. Когда он закончил и убрал полученный образец в холодильный отсек своего чемоданчика, она сказала:

— Я уйду через черный ход. — И добавила, взяв фонарик и револьвер: — Ваши преследователи окажутся здесь с минуты на минуту.

Что ж, Пирсу было далеко до ее паранойи.

— Когда мне нужно будет вернуться?

Она остановилась в дверном проеме, вырезанном в фанерной стене на другом конце комнаты.

— Меня здесь уже не будет. Я отправлю вам весточку с местом и временем встречи. Будьте осторожны, доктор Пирс. Вокруг больше предателей, чем вы можете себе вообразить.

С этими словами она исчезла.

К тому времени как Пирс выбрался из дома, на мир опустилась темнота. Ночь принадлежала тем, кто скрывал свои пороки, прятался в тени, таил преступные замыслы. Фонарик Пирса осветил сначала крыльцо, затем асфальт парковки и машину. Похоже, здесь было так же пустынно и безлюдно, как в момент его приезда, но нервы звенели от напряжения и предчувствия опасности. Он пожал плечами и издал какое-то подобие смешка. Ван Клив заразила его своей паранойей.

А затем, когда он миновал лестницу и двинулся к своему автомобилю, какая-то чудовищная тень возникла у него за спиной, и ему пришлось резко повернуться, осветив фонариком громадное, потрепанное и небритое существо, уже занесшее дубинку для удара. Это так напоминало кошмар в его лучших традициях, что Пирс чуть было не рассмеялся.

Но такой возможности ему не представилось. С улицы донесся голос, крикнувший:

— Ни с места! Замри!

Когда Пирс повернулся на голос, тень за его спиной дернулась назад. Луч лазера прочертил темноту, кто-то вскрикнул, но, пока Пирс разворачивался к нападавшему, тот уже исчез.

— Кто здесь, — позвал он, хотя был уверен, что узнал голос.

— Доктор Пирс? — произнес голос, приближаясь к нему. — Вы в порядке?

Когда человек вышел на свет, Пирс наконец смог разглядеть своего спасителя.

— Том, — выдохнул он. — Что ты здесь делаешь? — Он на секунду вспомнил слова Ван Клив о том, что за ним следят, и тут же выкинул эту мысль из головы. — Не подумай, что я не рад тебя видеть.

— Я проходил мимо контрольного пункта по пути домой, — сказал Том Барнетт, — и на карте увидел, что идентификатор вашей машины — в опасной части города. Я решил, что ее могли угнать или же похитить вас, поэтому сообщил в полицию, а сам немедленно поехал сюда. Но что здесь делаете вы?

Вот в чем дело! Ну конечно. Компьютеризированная навигационная система автоматически указывала местоположение транспортного средства. Не было никакой нужды следить за ним. Даже если бы он подумал об этом заранее и поверил предупреждению об опасности в записке, как бы он добрался сюда пешком и насколько это было бы разумно?

— Я один из немногих врачей, которые до сих пор выезжают на дом, — шутливо заметил Пирс. — Старая привычка, с которой трудно справиться.

В голове мелькнула мысль: Ван Клив настаивала, что доверять нельзя никому.

— Мне передали записку, кто-то просто сунул в руку.

Лучше придерживаться правды, насколько это возможно, подумал он, а электронные сообщения оставляют след, который можно проверить.

— Я подумал, это, должно быть, кто-то знакомый, но когда я добрался сюда, то понял, что произошла какая-то ошибка.

— Вам бы лучше прекратить это, Расс, — посоветовал Барнетт. Его голос был хриплым от волнения. — Вы не молодеете, к тому же вы слишком ценный специалист и кто-то может попытаться схватить вас.

— Да кому я нужен? — рассмеялся Пирс. — Но ты прав: времена нынче опасные. Ты упомянул, что вызвал полицию? Лучше бы предупредить их, что это ложная тревога, прежде чем нас заставят отвечать на кучу вопросов, и вернуться на территорию больничного комплекса, пока напавший на меня туземец не привел своих друзей.

— Вы езжайте вперед, а я за вами, — предложил Барнетт.

Пирс кивнул и кинул свою сумку с бесценным содержимым на переднее сиденье, где она была у него под рукой, затем развернул машину на улицу, осветив фарами автомобиль Барнетта. Тот был новее и сильнее укреплен, чем его собственный, и Пирс удивился, как Барнетт смог его купить на обычную зарплату резидента. Возможно, деньги достались ему в наследство, а может, помогла семья или покровитель, чью линию поставок он лоббировал.

Они повторили маршрут Пирса, но в этот раз, с сопровождением и под охраной лазерного пистолета Барнетта, ехать было спокойнее. По дороге на Пирса накатила усталость. День был долог и наполнен утомительными событиями, так что сейчас он ощущал каждый год из своих девяноста. Чувство огромного облегчения нахлынуло на него, когда машина миновала охраняемый въезд на территорию медицинского центра и подъехала к жилому комплексу, в стенах которого ему не было страшно ничего, кроме атаки тяжеловооруженного военного отряда.

И все же, желая Барнетту доброй ночи и снова благодаря его за спасение от ограбления, а то и смерти, он не мог не удивляться тому, что полиция так и не приехала.

Ранним утром эхо шагов разносится по больничным коридорам так же гулко, как по ночным тротуарам, и Пирс с трудом подавил неприятное ощущение преследования, направляясь в лабораторию с пробиркой бесценной жидкости, до сих пор спрятанной в его чемоданчике. Его чуткий, как у всех пожилых людей, сон чаще обычного прерывался беспорядочными воспоминаниями, позывами мочевого пузыря, предутренней бессонницей, и, наконец поддавшись нетерпению, он поднялся и стал собираться на работу. Скоро коридоры заполнятся тележками с завтраком, каталками, везущими пациентов на анализы или операции, медсестрами, спешащими по своим нескончаемым делам, и госпиталь снова вступит в грандиозную битву между здоровьем и болезнью, жизнью и смертью. Но он добрался до своей лаборатории в недрах цокольного этажа, встретив всего пару ночных сестер, позевывающих на своих постах.

Пирс перелил половину крови в другую пробирку, запечатал ее и вернул в свой чемоданчик. Другую половину он залил в градиентную трубку[4], разбавил хлоридом цезия и поместил в ультрацентрифугу[5]. Затем установил на шкале 100 и включил прибор. Спустя несколько минут он выключил его и извлек пробирку. Поставил ее в контейнер с ультрафиолетовыми лампами. Молекулы ДНК были самой тяжелой составляющей крови, поэтому на дне пробирки жидкость казалась заметно темнее. Он вылил около девяноста процентов жидкости сверху в другую пробирку, которую тоже убрал в свой чемоданчик.

Понимая, что выполнение подобной работы следует предоставить специализированной лаборатории, он знал и то, что никому из них не может доверять. И дело было не в паранойе Ван Клив; это просто реальный взгляд на вещи. Цена свободы, возможно, постоянная бдительность, а вот цена бессмертия, безусловно, постоянное недоверие.

Том Барнетт зашел в лабораторию, когда он мыл и стерилизовал пробирки, и Пирс рассказал ему о том, что финансирование их исследований прекращено.

— Мы не у дел, Том, — подвел он итог. — Ты можешь потратить оставшееся время в качестве ассистента на работу с чем-то окупаемым.

— А как же вы? — спросил Барнетт.

— А я продолжу попытки, — ответил Пирс. — Возможно, они заберут помещение, и подопытные животные будут мне не по карману, но вдруг да удастся сохранить оборудование? В моем возрасте начинать новые исследования просто бессмысленно.

— Я бы хотел помочь, — заявил Барнетт, — даже если платить мне не будут.

— Я не могу этого позволить. Тебе нужно делать карьеру. Займись этим, — грубовато отрезал Пирс. — Начни сейчас. Я дам тебе блестящие рекомендации, как отличному клиницисту и исследователю.

Барнетт ушел с явной неохотой, а Пирс вернулся к своим делам.

Он извлек из холодильника пластину силикагеля в стерильной пластиковой упаковке, поместил ее между двумя электроконтактами и пустил ток через гель, а затем аккуратно вылил на него оставшееся содержимое градиентной трубки. Несколько минут спустя он поместил пластину под ультрафиолетовую лампу и острым стерильным ножом соскоблил с нее получившиеся мельчайшие частицы. Он поместил их в трубку приемника и электрофорезом удалил с них остатки геля. В итоге, если ему повезло, должна была получиться ДНК.

Остатки геля были спрятаны в чемоданчик для дальнейшего изучения оставшихся частиц крови, но сейчас его интересовала ДНК. Какими бы особыми свойствами ни обладала кровь Картрайта, в ДНК их можно было отследить и, что намного важнее, воспроизвести.

Пирс поместил полученный образец ДНК в алюминиевую коробку, забитую пробирками. Добавил немного праймера[6], полимеразы[7]. Амплификатор[8] сделает остальное, нагревая пробирку с ДНК, разрушая связи, которые удерживают цепи двойной спирали вместе. Когда температура понизится, праймеры присоединятся к каждому концу цепи. Полимераза, это магическое вещество, спровоцирует формирование в молекуле ДНК новых связей из нуклеотидов. Затем все повторится сначала, и температура в амплификаторе снова поднимется, чтобы разрушить связи в молекулах ДНК, которых к тому моменту станет вдвое больше.

Это напоминало цепную реакцию, ведь каждое повышение и понижение температуры приводило к образованию в два раза большего количества молекул ДНК, чем было до сих пор. Процесс развивался по нарастающей. Поэтому его и назвали полимеразной цепной реакцией. Через пару часов в распоряжении Пирса будут миллиарды копий, запас молекул ДНК, которые можно будет поделить на фрагменты при помощи энзимов, а затем протестировать каждый фрагмент на отдельном образце клеточной ткани.

Процесс только начался, но по крайней мере дело сдвинулось. Пирс испытывал необычное воодушевление, которого не было так долго, что он и забыл, каково это. Словно к нему вернулась молодость. Хотя он никогда и не считал себя стариком, в душе ощущая себя сорокалетним — в этом возрасте его внутренний календарь замер, отмечая самое важное событие в его жизни. Но вот тело стало менее гибким, мышцы хуже справлялись с нагрузками, и некоторые суставы, раньше работавшие отлично, стали побаливать. И все же он был уверен, что старость — это состояние души. Если существует такое понятие, как психосоматические болезни, то почему бы не существовать психосоматическому здоровью. Об этом стоило поразмыслить.

Он так погрузился в работу, что вздрогнул от неожиданности, внезапно обнаружив присутствие постороннего в лаборатории. Это была Джулия Хадсон, заместитель директора по административной части. Ее напряженный взгляд удивил, а затем и встревожил Пирса.

Торгаш рванул в темноту. Флауэрс тщательно прицелился. Игла вошла беглецу в затылок, сразу под основной затылочной костью. Он сделал еще шаг и рухнул, наполовину скрывшись в темноте. Сержант полиции выслушал Флауэрса и его версию событий с плохо скрытым нетерпением.

— Нечего было стрелять в него, — заявил он. — Чего он такого натворил, что нарвался на пулю?

— Спекуляция, — жестко начал Флауэрс, загибая пальцы дулом пистолета. — Взяточничество. И еще фальсификация. Нужно только сдать эту ампулу на анализ.

Чудом уцелев, она лежала посреди развороченного тротуара. Сержант с явной неохотой наклонился поднять ее.

— Это не доказательство, — кисло возразил он. — Думаете, нам заняться нечем, кроме как мотаться по ложным вызовам? Мне придется забрать вас в участок, за нарушение общественного порядка и незаконный арест.

Он задумчиво посмотрел на машину «Скорой помощи», а затем на пистолет в руках Флауэрса.

— Доказательства? — повторил Флауэрс, мрачно нахмурившись. — А какие еще вам требуются доказательства? У вас есть человек с десятью миллионами единиц пенициллина. Мои свидетельские показания. И это.

Он нажал кнопку повтора записи на пряжке своего ремня.

Голос был хорошо поставленным, богатым на интонации.

— Известные противопоказания — это чувствительность к илотицину и…

Флауэрс тут же нажал на паузу и перемотал пару футов пленки, прежде чем включить запись повторно.

— Пенициллин, — послышался хриплый шепот толкача. — Первоклассный товар. Прямо из лаборатории, и цена всего ничего…

Когда отзвучало последнее слово, Флауэрс стер оставшийся кусок лекции по терапии доктора Карри и добавил слова собственной присяги: «Я, Бенджамин Флауэрс, студент седьмого курса медицинского университета, настоящим клянусь именем Эскулапа и Гиппократа, что…»

Неохотное подтверждение от офицера придало записи законный статус, и Флауэрс сунул катушку с записью в его мясистые пальцы.

— Этого должно хватить с лихвой. Вот ваш задержанный.

Торгаш стоял, опираясь на руки и колени и вяло мотая головой взад-вперед, как спящий слон. Флауэрс поставил ногу ему на спину и опрокинул его.

— Я прослежу за развитием этого дела, — заявил он. — Хочу, чтобы этот человек понес заслуженное наказание в полном объеме. У меня есть номер вашего значка. И я не дам ему сбежать, а вам — потерять ни одно из доказательств.

В голосе сержанта прорезались просительные нотки.

— Зачем же так грубо. Я свою работу знаю. Но вы-то должны понимать — человеку надо на что-то жить. А времена нынче тяжелые. Этот вот, может быть, пытается оплатить счета за медицинское обслуживание! Посмотрите на это и с нашей стороны. Если бы мы отправляли в отделение каждого спекулянта в городе, городская тюрьма была бы битком набита. Как бы мы их прокормили? И как удержали бы, вздумай они уйти?

— Это ваши проблемы, сержант. Такие крысы, как он, расшатывают основы медицинского обслуживания. Если лекарства и антибиотики будут применяться без назначения врача, средний уровень жизни вновь опустится до семидесяти, а то и ниже. У нас и без таких, как он, куча проблем с чувствительностью пациентов к антибиотикам и с появлением новых штаммов бактерий, устойчивых к ним.

Флауэрс снова посмотрел на спекулянта. Тот пытался сесть с совершенно ошарашенным видом. Потерев затылок и вытянув руку, чтобы получше ее рассмотреть, он выдохнул:

— Я не умер.

— Мое дело — спасать жизни, а не отнимать их, — резко заявил Флауэрс.

Услышав голос, спекулянт поднял глаза и зарычал:

— Ты! Паршивый похититель тел! Шарлатан! Тебе это с рук не сойдет! Джон Боун об этом позаботится, проклятый ты мясник!

— Закрой рот! — резко оборвал торгаша сержант, поднимая того на ноги. — Ты и так довольно наболтал.

Но поддерживал он его на удивление мягко. Глядя на это, Флауэрс скривился.

Перекрикивая глухой рокот вертолетных двигателей, спекулянт крикнул ему:

— Ты и такие, как ты, — вы во всем этом виноваты!

Свет прожектора метнулся вдоль крыши над крыльцом и осветил две ржавые, косо висящие цифры, оставшиеся от номера дома. К счастью, они оказались последними.

Дом стоял рядом с незастроенным участком, заваленным обломками печной трубы, сломанной буровой установки и еще какого-то оборудования. Когда-то двор был вымощен асфальтом; теперь под колесами машины Флауэрса, подъехавшей к крыльцу, было нечто вроде каменной пыли.

Он выключил свет и сидел в темноте, глядя на место назначения. Дом был двухэтажный, с чердаком. Вдоль фасада протянулось ветхое крыльцо. Темные окна слепо пялились в ночь.

Может, Ординатор ошибся? Это было бы неудивительно.

Затем в одном из окон второго этажа он уловил едва заметный отблеск.

Флауэрс осторожно взобрался по прогнившим деревянным ступеням. Фонарик, встроенный в его чемоданчик, осветил рассохшуюся дверь. Флауэрс постучал. Ответа не было. Единственным звуком оставалось успокаивающее урчание мотора «Скорой».

Он нажал на антикварную латунную ручку. Дверь поддалась. Вытащив свой пистолет, он осторожно вошел в дом. Ведущий направо арочный проход закрывала изъеденная древоточцем фанерная доска. Впереди виднелся лестничный пролет.

Он бесшумно поднялся по лестнице, и свет фонарика отразился от древних прядильных станков, отполированных сотнями маленьких ручек. Когда он сможет позволить себе собственный дом за городом, подумал он про себя, он купит туда что-то вроде этих станков — старинное, несущее на себе отпечаток тысяч воспоминаний из прошлого. Если бы в этой лачуге обнаружились по-настоящему неплохие образцы работы по дереву, он бы мог выкупить ее или поспособствовать ее конфискации на нужды департамента общественного здоровья.

На верхней лестничной площадке находилось шесть дверей. Флауэрс повернул направо. Дверь, которую он дернул первой, оказалась заперта. От толчка что-то в замке брякнуло.

Он напряженно вслушался в звуки, разносящиеся по дому. Скрип, скрежет и шуршание доносились отовсюду, словно простоявший несколько веков дом ожил. Плечи Флауэрса напряглись.

Дверь открылась.

Свет от его фонаря облил фигуру девушки ртутным блеском. Она глядела на свет, не мигая. А Флауэрс глядел на нее. Ростом она была где-то пять футов и пять дюймов. Темные волосы наверняка оказались бы очень длинными, будь они распущены; но они были заплетены в косу, обвивающую ее голову подобно короне.

Тонкое лицо с очень белой кожей удивляло правильностью и изящностью черт. Желтое платье, свободно перетянутое на тонкой талии, не отличалось практичностью и откровенностью, в отличие от прямых, узких платьев, популярных у современных женщин. Но было что-то привлекательное в силуэте, лишь намеком обрисованном платьем, и белых босых ножках. Его пульс ускорился на десять ударов в минуту.

И только теперь он заметил, что девушка слепа. Роговицы были мутными, затеняя бледную голубизну ее глаз.

— Вы доктор?

Голос у девушки был мягкий и низкий.

— Да, студент-медик.

— Входите скорей, пока не переполошили соседей. Они могут быть опасны.

Пока девушка запирала за ним дверь на засов, Флауэрс оглядел комнату, оказавшуюся довольно просторной. Когда-то здесь была спальня; теперь в одной комнате размещалась целая квартира с двумя креслами, газовой горелкой, перевернутым ящиком, служившим подставкой для дымящей керосиновой лампы, и койкой, сделанной из дерева и холста.

На койке лежал мужчина средних — что-то около шестидесяти — лет. Его глаза были закрыты, а шумное дыхание заполняло полупустую комнату.

— Филип Шумахер? — спросил Флауэрс.

— Да, — ответила девушка.

Он снова обратил внимание на ее глаза. На солнце они, должно быть, цвета дикого гиацинта.

— Дочь?

— Не родственница.

— Что вы здесь делаете?

— Он болен, — просто сказала она.

Флауэрс вгляделся в ее лицо, но ничего не смог увидеть за разлитыми на нем спокойствием и умиротворенностью.

Он присел в кресло рядом с койкой и открыл свой чемоданчик. Не тратя лишнее время, достал горсть датчиков со спутанными проводами. Один прикрепил напротив сердца пациента; другой — на запястье, а третий — на ладонь. Застегнул манжету сфигмоманометра на бицепсе мужчины, проследив, как она наполняется воздухом, вставил трубку дыхательного аппарата между бледных губ и надел ему на голову что-то вроде тюбетейки…

Когда он закончил, Шумахер стал похож на муху, которая угодила в сеть из проводов, передающих слабые импульсы сидящему в черном чемоданчике пауку. Но паук, связанный с машиной «Скорой помощи» беспроводной связью, не тянул жизнь из мухи, а восстанавливал ее потрепанное тело.

Весь процесс занял минуту двадцать три секунды. И в следующую секунду Флауэрс заметил на предплечье у пациента пластырь. Нахмурив брови, он сорвал его. Под пластырем оказался потемневший от крови компресс и маленький, еще не закрывшийся порез на срединной локтевой вене.

— Кто находился здесь с тех пор, как этот человек заболел?

— Я, — четко ответила девушка. Ее рука расслабленно лежала на коробке с керосиновой лампой.

В изголовье койки больного стояла литровая банка. В ней была кровь, около пинты, уже свернувшаяся, но все еще теплая. Флауэрс медленно вернул банку на место.

— Зачем вы сделали кровопускание этому человеку?

— Это был единственный способ спасти ему жизнь, — мягко ответила девушка.

— Сейчас не Средневековье, — возразил Флауэрс. — Вы могли убить его.

— Учитесь лучше, студент, — все так же мягко попеняла она. — В некоторых случаях может помочь только кровопускание — например при кровоизлиянии в мозг. Оно временно понижает кровяное давление и дает крови в лопнувшем сосуде возможность свернуться.

Флауэрс невольно заглянул в чемоданчик. На мониторе внутри уже высветился диагноз. Это действительно оказалось кровоизлияние в мозг, и прогноз был обнадеживающим. Кровоизлияние удалось остановить.

Из отделения в чемоданчике он достал компресс, сорвал этикетку, проследил, как раскрывается упаковка, а затем крепко прижал его к порезу. Когда он отнял руку, компресс плотно прилип к коже.

— Законом запрещена медицинская практика без лицензии, — медленно сказал он. — Мне придется сообщить об этом случае.

— Нужно было позволить ему умереть?

— Лечить должны врачи.

— Он вызвал врача. Вы добирались сюда полтора часа. Если бы он дожидался вас, был бы уже мертв.

— Я приехал так быстро, как смог. Найти такую дыру ночью непросто.

— Я вас не виню. — Она нашарила рукой кресло позади себя и легко, даже грациозно, опустилась в него, сложив белые ручки на коленях. — Вы спросили, почему я пустила ему кровь. Я ответила.

Флауэрс молчал. Рассуждения девушки, хоть и безупречно логичные, все равно были в корне неверны. Нет ни одного приемлемого оправдания нарушителям закона. Оказывать медицинские услуги должны исключительно тщательно обученные, прошедшие строгий отбор специалисты, руководствующиеся принципами старинной врачебной этики. Никто другой не имел права вмешиваться в этот наиболее сакральный из всех существующих процесс.

— Вам повезло, — наконец заговорил он. — Но был шанс ошибиться.

— А смерть не оставляет шансов.

Она встала, приблизилась к парню и, положив руку ему на плечо, перегнулась через него, чтобы пощупать лоб Шумахера.

— Нет. — Ее голос был тверд и полон странной уверенности. — Он скоро поправится. Он хороший человек. Мы не должны позволить ему умереть.

Близость девичьего тела обволакивала его теплым ароматом, волнующим и соблазнительным. Флауэрс почувствовал, что у него повысилось давление. Почему бы и нет? — мелькнула мысль. — Она всего лишь горожанка. Но он тут же прогнал ее, и дело было вовсе не в его профессиональной чести, и даже не в ее слепоте.

Он не сделал ни единого движения, но девушка, убрав руку, отстранилась, словно почувствовала, как кипят внутри него эмоции.

— Я должен отвезти его в госпиталь, — сказал Флауэрс. — Помимо кровоизлияния, может возникнуть инфекция на месте пореза.

— Я отмыла его руку с мылом, а затем протерла спиртом, — отчиталась девушка. — Я простерилизовала лезвие над пламенем и опалила повязку на стекле лампы.

На пальцах девушки вздулись заметные пузырьки ожогов.

— Вам действительно повезло, — холодно ответил Флауэрс. — В следующий раз дело может кончиться чьей-нибудь смертью.

Она повернулась на голос. Это движение казалось до странности трогательным.

— Но что же делать, когда ты нужен им?

Уж слишком это напоминало ответ врача на мольбу мира о помощи. Но у врача было право ответить на эту мольбу, а у нее — нет. Он резко отвернулся назад к Шумахеру, чтобы снять датчики и убрать их в сумку.

— Мне придется нести его в машину на себе. Не могли бы вы взять мой чемодан, чтобы осветить путь?

— Его нельзя забирать. Он не погасил задолженность по медицинским счетам. Вы знаете, чем это грозит.

Флауэрс замер над незакрытым чемоданчиком.

— Если он неплательщик… — начал он голосом, дрожащим от ярости.

— А что бы вы сделали, — тихо спросила девушка, — если бы умирали вот так, в одиночестве? Разве не позвали бы на помощь? Кого угодно? Или сначала подумали бы о правильности и законности? Когда-то у него была страховка, и платежи по ней разорили его, отняли его дом за городом, оставив выживать здесь. Но, заболев, он вспомнил о божестве, которому когда-то принес в жертву все. Так умирающий католик зовет священника.

Такое сравнение заставило Флауэрса вздрогнуть.

— Но он лишил других людей законного и, возможно, жизненно необходимого им внимания. Возможно, за спасение его жизни пришлось заплатить жизнью другого пациента. Затем и существуют законы. Чтобы те, кто платит за медицинские услуги, не страдали по вине тех, кто не в состоянии — или, и чаще всего, не имеет желания — их оплатить. Если Шумахер не может оплатить лечение, то его заберут.

Сказав это, он склонился над стариком.

Тут девушка с неожиданной силой дернула его назад и, скользнув между ними, отклонилась, закрыв одной рукой Шумахера, словно пытаясь его защитить. В свете лампы ее глаза сияли, как дымчатый янтарь.

— У вас ведь наверняка хватает и крови, и органов. Они просто убьют его.

— Их никогда не хватает, — возразил Флауэрс. — И потом, есть ведь еще и исследовательские группы.

Теряя терпение, он положил руку ей на плечо, чтобы оттолкнуть прочь. Под тканью платья ощущались тепло и мягкость ее тела.

— Вы, должно быть, из Антивив.

— Так и есть, но дело не только в этом. Я прошу за него, потому что он того стоит. Неужели вы настолько несгибаемый, настолько идеальный гражданин, что не можете просто… забыть?

Перестав отталкивать девушку, он секунду смотрел на свою руку, а затем отпустил ее. Не мог же он с ней сражаться за тело пациента.

— Хорошо, — прозвучал ответ.

Он поднял свой чемоданчик, тут же щелкнувший замком, и двинулся к двери.

— Постойте! — воскликнула девушка.

Флауэрс оглянулся. Она, вытянув руку, незряче двигалась к нему, пока ее пальцы не коснулись рукава его пальто.

— Хочу поблагодарить вас, — мягко произнесла она. — Я думала, у врачей в наше время не осталось сострадания.

В желудке у него на секунду словно образовался ледяной комок, но тут же волна гнева растопила его.

— Не поймите меня неправильно, — грубо ответил он, стряхивая ее руку. — Я сообщу о нем Агентству. И о вас тоже. Это мой долг.

Она уронила руку, словно извиняясь за то, как ошибалась в нем, а возможно, и во всем человечестве.

— У каждого из нас свои обязанности.

Она прошла вперед, подняла засов и обернулась к нему, прижавшись спиной к двери.

— Я думаю, вы совсем не такой суровый, каким хотите казаться.

Эти слова заставили его остановиться. Он не был суровым. Его обижало такое предположение; обижало, что медиков считают неспособными на понимание, лишенными сочувствия.

Тех, кто живет среди болезней и смерти, от чьих способностей и решений зависят здоровье, жизнь, а вместе с ними и счастье людей, не должны трогать житейские драмы, страдания и обывательские ценности. Это было бы невыносимо.

— Этажом ниже еще одному старику нужна помощь, — нерешительно начала девушка. — Не могли бы вы взглянуть?

— Даже не обсуждается, — резко ответил он.

На мгновение девушка вздернула подбородок. Гордость проснулась, подумал он. И тут она кивнула.

— Простите, — сказала мягко.

По ее словам, зажигать свет было опасно, поэтому она вызвалась проводить его. Ее рука была теплой, а пожатие — крепким и уверенным. Пройдя большую часть пути, они оказались на площадке, с которой лестница поворачивала налево. В правом ее конце, скрытом в темноте, внезапно распахнулась дверь.

Флауэрс высвободил руку и сунул ее в карман пальто, нащупав для большей уверенности рукоятку пистолета.

В темном дверном проеме бледно мерцало призрачное лицо.

— Лия? — последовал тихий вопрос. Голос был тонкий, как у маленькой девочки. — Так и знала, что это ты. Дай мне руку. На одну секундочку. Я думала, никогда уже не выберусь из темноты…

— Уже все, — успокоила девушку Лия, погладив ее по лицу. — Теперь у тебя все будет в порядке. Не смей даже думать по-другому.

Флауэрс щелкнул кнопкой фонарика на чемоданчике. Его свет ударил в дверной проем, заставив девушку застонать и отпрянуть, прикрывая рукой глаза.

Флауэрс выключил фонарик — он успел разглядеть достаточно. Девушка в тонкой, залатанной ночной сорочке походила на скелет, туго обтянутый бледной кожей. Не считая двух пятен лихорадочного румянца на щеках, в лице ее не было ни кровинки.

Она умирала от туберкулеза.

Туберкулез. Белая чума. Он снова атаковал человечество около века назад, когда у его возбудителей развилась нечувствительность к тем лекарствам, которые когда-то практически стерли болезнь с лица земли. Но в наше время! Почему они допускают такое!

— Иди наверх и побудь с Филом, — велела Лия. — Ему нужна поддержка. У него был инсульт, но теперь дело идет на поправку.

— Хорошо, Лия, — согласилась девушка. Ее голос словно стал сильнее, в нем прорезались уверенные нотки. Тенью скользнув мимо них, она поспешила наверх.

— Что с ними не так? — напряженным голосом спросил явно озадаченный Флауэрс. — Туберкулез сейчас не проблема. Есть антибиотики направленного действия, с помощью которых его легко вылечить. Почему они остаются умирать здесь?

Она остановилась напротив источенной жуками фанерной перегородки и подняла к нему лицо.

— Так дешевле. Все остальное им не по карману.

— Умирать — дешевле? — неверяще воскликнул Флауэрс. — Странное у них понятие об экономии!

— Уж какое есть! К такой экономии приучили их госпитали. Благодаря вам здоровье стало дорогим удовольствием. Пара месяцев постельного режима, — устало перечисляла она, — сотня граммов неодигидрострептомицина, тысяча граммов аминосалицилата натрия, возможно, восстановительное лечение для легких или, при необходимости, резекция ребра. А эта девочка за всю свою жизнь не видела больше пятидесяти долларов разом. Доживи она до ста лет, все равно не смогла бы заработать на лечение. А ведь ей нужно заботиться о детях. Она не может бросить работу даже на день, не говоря уже о нескольких месяцах…

— Можно оформить медицинскую страховку, — нетерпеливо перебил Флауэрс.

— Она не покроет всю сумму, необходимую на лечение, — отсутствующе сказала Лия. Дверь позади нее открылась. — Доброй ночи, доктор.

С этими словами она исчезла.

Поддавшись порыву, он обернулся в дверях. С губ готовы были сорваться язвительные слова: Если вас слишком мало, чтобы помочь всем, кого бы вы стали лечить — нищих или преуспевающих, расточительных или бережливых, тех, на кого силы и деньги уходят словно в бездонную яму, или тех, кто своей помощью приближает будущее, в котором будет больше врачей и здоровье будет доступно каждому?

Но они так и не прозвучали. Дверь в перегородке осталась приоткрытой. Через щель можно было разглядеть комнату, а в ней обшарпанный старый шезлонг из алюминия — стиль модерн, двадцатый век. На нем расположился старик, полулежавший неестественно прямо и неподвижно, поэтому Флауэрсу на секунду показалось, что тот мертв.

Было заметно, что этот человек очень стар. У Флауэрса мелькнула мысль, что он никогда еще не видел настолько старых людей, хотя гериатрия и являлась одной из ведущих областей медицинского центра. Его густая шевелюра была снежно-белой, морщинистая кожа на скульптурно вылепленном лице — обвисшей.

На коленях рядом с шезлонгом примостилась Лия. Она прижимала костлявую руку старика к своей щеке, и ее незрячие глаза прятались за опущенными веками.

Стоя в дверном проеме, Флауэрс видел, как дверь бесшумно открывается внутрь комнаты. Что-то знакомое было в лице старика, но Флауэрс так и не смог понять, что именно. Размышляя над этим, он с удивлением заметил, что глаза старика распахнулись.

Это было похоже на воскрешение из мертвых. В выцветших водянисто-карих глазах сияло столько жизни, что даже морщинистая кожа на лице старика словно бы разгладилась. Тело тоже ожило и налилось силой, а на лице расцвела добродушная улыбка.

— Входите, господин студент, — прошептал старик.

Лия подняла лицо, распахнув незрячие глаза, и повернулась к нему. Она тоже улыбалась. Ее улыбка согревала, как солнечные лучи.

— Вы вернулись, чтобы помочь, — сказала она.

Флауэрс покачал головой, но затем вспомнил, что она не может этого увидеть.

— Здесь я ничем помочь не смогу.

— Здесь уже никто не сможет помочь, — по-прежнему шепотом произнес старик. — Даже без своих приборов вы, безусловно, видите, что со мной. Невозможно заменить все тело, какими бы невероятными ни были ваши умения и инструменты. Тело изнашивается. У большинства из нас это происходит постепенно. Но есть и такие, что стареют разом.

Вы могли бы пересадить мне сердце какого-нибудь несчастного неплательщика, но мои артерии так и будут изуродованы атеросклерозом. А если каким-то чудом, вы и их замените, не убив меня при этом, то останутся еще фиброз печени, рубцы на легких, дряхлые инкреторные железы, возможно, даже с раковыми образованиями. Но даже дав мне полностью новое тело, вы не сможете помочь, потому что глубоко внутри, там, куда не достанет ни один скальпель, я останусь тем же — дряхлым старикашкой. Этого не исправить.

Когда Лия снова повернулась к Флауэрсу, тот с ужасом увидел, что из ее слепых глаз катятся слезы.

— Неужели вы совсем ничего не можете сделать? — Ее голос сорвался. — Разве вы не универсал?

— Лия! — Даже в шепоте старика можно было расслышать укор.

— Останется нестираемая запись в картотеке «Скорой», — привел разумный аргумент Флауэрс. — Я не могу себе этого позволить, а вы — тем более.

Она крепко прижалась лбом к ладони старика.

— Я этого не вынесу, Расс. Я не могу тебя потерять.

— Ты льешь слезы по тому, кто давно пережил не только свое поколение, — заметил Расс, — но и свою эпоху. — Он улыбнулся Флауэрсу, словно благословляя его. — Мне сто двадцать пять лет. — Он осторожно освободил руку из по-юношески крепких ладоней девушки и положил ее на колени, замершие неподвижно, словно уже не принадлежали ему. — Это долгий срок.

Лия сердито вскочила.

— Должно же быть хоть что-то, что вы можете сделать — со всеми вашими чудесными знаниями и дорогостоящими приспособлениями, купленными за наш счет.

— Есть эликсир, — необдуманно выдал Флауэрс.

Расс снова улыбнулся, немного ностальгически.

— Ах да — эликсир. А я почти забыл. Эликсир жизни.

— Он может помочь? — требовательно спросила Лия.

— Нет, — прямо ответил Флауэрс.

Он и так уже сказал слишком много. Дилетанты не были готовы к получению полной информации о медицине; она смущала их, размывала представление о процессе лечения. Больше всего остального пациентам требовалась нерушимая вера в своего доктора, а вовсе не полный отчет об их состоянии. Если любое лечение знакомо до деталей, оно не в силах помочь. Поэтому для медицины лучше оставаться своего рода магией, а не обыденным явлением.

К тому же эликсир все еще считался лабораторной разработкой. И возможно, он никогда не станет продуктом массового производства. Он представлял собой искусственный эквивалент редкого протеина крови — гамма-глобулина, — который был обнаружен в крови всего-то у горсточки людей в целом мире. Этот протеин, этот иммунный фактор, распространял свое влияние и на смерть, словно она была обычной болезнью…

— Это невероятно сложный процесс, — добавил он. — И чудовищно дорогое лекарство. — Тут он обвиняюще уставился на Расса. — Не могу понять, почему вы не организовали ей пересадку роговицы.

— Я бы ни за что не забрала у кого-то возможность видеть, — с мягкой укоризной сказала девушка.

— Но ведь бывают и жертвы несчастных случаев, — напомнил Флауэрс.

— Но откуда пациенту знать?

— Разве вы не хотели бы видеть ее зрячей?

— Если бы моего желания было достаточно, — прошептал старик, — она бы получила мои глаза много лет назад. Но есть еще и расходы на операцию, мой мальчик. Все сводится к этому.

— Глупость! — Флауэрс собрался уходить.

— Постой, парень, — шепнул Расс. — Подойди на секунду.

Флауэрс развернулся и подошел к шезлонгу; остановившись, он глянул на Лию, а затем на Расса. Тот протянул ему руку, ладонью вверх. Флауэрс, не задумываясь, протянул свою, вложив ее в протянутую руку старика. Как только они соприкоснулись, Флауэрса посетило странное ощущение, похожее на разряд тока, словно его нервные окончания передали импульс по руке прямо в мозг и назад.

Затем Расс обессиленно опустил руку, откинул голову на шезлонг и прикрыл глаза.

— Он — хороший человек, Лия, может, немного беспокойный, но искренний.

Могло бы быть и хуже.

— Нет, — твердо сказала Лия, — ему нельзя здесь больше появляться. Это было бы неразумно.

— Не волнуйтесь об этом, — заявил Флауэрс.

Он и не собирался возвращаться; ничего подобного он не испытывал с тех пор, как был мальчишкой, слушающим рассказы отца о медицине.

— Когда выдастся свободная минутка, — отстраненно произнес Расс, — подумай над тем, к чему я пришел много лет назад: слишком много докторов, но некому лечить.

Лия грациозно поднялась с пола.

— Я вижу, вам пора.

От этой неосознанно выбранной фразы у Флауэрса перехватило дыхание. Ее слепота была трагедией, потому что красивую внешность — теперь она казалась ему красавицей — облагораживал спокойный, ровный внутренний свет. Докладывать о ней будет очень неприятно.

Ему вдруг стало интересно, какой показалась ей его рука: горячей, потной, нервной? Каким он сам показался ей?

У входной двери он помедлил.

— Мне жаль, что я не смог помочь вашему деду.

— Он мне не дед — он мой отец. Я родилась в тот год, когда ему исполнилось сто. Тогда он не выглядел старым. Все считали его мужчиной средних лет. Он постарел за считаные месяцы. Похоже на то, что он просто устал и поэтому стал сдавать.

— Как же вы живете — он болен, а…

— А я слепа? Люди добры к нам.

— Почему?

— Думаю, из благодарности. За все те годы, когда мы им помогали. Я собираю рецепты лекарств, передающихся из поколения в поколение, и готовлю их; варю отвары; ко мне обращаются, если нужна акушерка; я ухаживаю за больными, помогаю тем, кому могу, и хороню тех, кому помочь не смогла. Можете и об этом сообщить, если хотите.

— Ясно, — сказал Флауэрс, то отворачиваясь в нерешительности, то вновь взглядывая на нее. — Ваш отец… я его где-то видел. Как его полное имя?

— Он потерял его более пятидесяти лет назад. Люди в городе прозвали его лекарем. — Она протянула ему руку. Флауэрс с явной неохотой пожал ее, ведь это означало прощание. Рука была теплой; он запомнил эту теплоту. Такую руку хорошо сжимать в своей, когда ты болен.

— Прощайте, доктор, — сказала девушка. — Вы мне нравитесь. Вы человек. В вашей профессии их осталось немного. Но я прошу вас, не возвращайтесь. Это никому из нас не принесет добра.

Флауэрс шумно откашлялся, прочищая горло.

— Я уже сказал, что не вернусь, — буркнул он; и сам понял, насколько по-детски обиженно это прозвучало. — Прощайте.

Она все еще стояла в дверном проеме, когда он отвернулся, перехватил чемоданчик правой рукой и спустился с крыльца. Чемоданчик был хорош и руку оттягивал весомо. Флауэрс получил его от Центра на условиях долгосрочного кредита. На его черном боку стоял золотой оттиск: БЕНДЖ. ФЛАУЭРС. А со временем к этой надписи добавятся еще две буквы: Д.М.[12]

Всего лишь пара месяцев, и он их получит; выкупит свой чемоданчик, внесет авансовый платеж за библиотеку, сдаст государственный экзамен. Получит государственную лицензию, позволяющую лечить людей. Он станет доктором.

И впервые за все время, что он себя помнил, эта перспектива его не взволновала.

Практически под передним колесом «Скорой» лежал какой-то мужчина. На разбитом асфальте рядом с ним валялся лом. Флауэрс перевернул пострадавшего. Его глаза были закрыты, но дышал он ровно. Наверное, подошел к машине слишком близко, и его оглушили сверхзвуковые динамики.

Об этом тоже следовало бы сообщить в полицию, но Флауэрс слишком вымотался, чтобы выдержать еще один раунд препирательств со стражами порядка.

Он оттащил тело с дороги и открыл дверь «Скорой». Краем глаза он уловил смазанное движение за спиной.

— Доктор! — раздался крик Лии. В ее голосе, донесшемся словно издалека, явно звучал испуг.

Флауэрс попытался обернуться, но было слишком поздно. Ночь взорвалась перед его глазами и накрыла его темным плащом беспамятства.

Сначала на мотоциклах выехал эскорт. Люди по обе стороны улицы бросились врассыпную, поближе к стенам, полностью очистив ее центральную часть. Эскорт беспечно пронесся рядом с ними — молодые, здоровые помещики, каждый с носовыми фильтрами, с надменным взглядом из-под мотоциклетных очков, с низко висящей на бедрах кобурой.

Наверное, это здорово, с завистью подумал Гарри, — служить в корпоративной полиции. В их движениях чувствовались уверенность и даже легкий намек на жестокость. Словно они были всадниками Ада на колесах. И если хотя бы десятая часть слухов об их успехе у слабого пола была правдива, то их мужественности не могла сопротивляться ни одна женщина, будь она горожанкой, медиком или даже барышней из их среды.

Ладно, пусть слава и женщины достаются им. Он выбрал более надежный и безопасный путь к бессмертию. А из корпоративной полиции мало кому удалось его достичь.

Следом за эскортом выехала бронированная «Скорая», с задраенными люками и сорокамиллиметровыми пушками, поворачивающимися в поисках цели. За ней следовала еще одна группа эскорта. Прямо над колонной завис вертолет.

Что-то блеснуло в лучах солнца под вертолетом, затем стал различим ряд маленьких круглых предметов, которые веером падали на землю. Один за другим они разбивались с едва слышным хлопком — колонна вздрагивала, как от невидимых волн.

Словно марионетки с обрезанными ниточками, мотоциклисты эскорта валились на землю, и их тела тащились за мотоциклами, пока широкие колеса не переставали крутиться.

А вот «Скорая» остановиться не смогла. Она проехала по одному из упавших мотоциклистов, а затем врезалась в мотоцикл, сметая его с пути. Сорокамиллиметровая пушка хаотично плевалась снарядами, пытаясь поймать вертолет на прицел, но тот петлял между крыш. Прежде чем орудие пристрелялось, вертолет пропал из виду.

Гарри почуял какой-то резкий, насыщенный запах. От него закружилась голова и в теле возникла странная легкость. Улица перед глазами покачнулась и снова вернулась на место.

Посреди толпы за «Скорой» взметнулась вверх рука. Что-то темное мелькнуло в воздухе и врезалось в крышу машины, расплескивая пламя. Оно сползало по бокам, лезло в бойницы и смотровые люки, втягивалось в воздухозаборник.

В следующий момент не случилось ничего. Все замерло, словно на картинке — «Скорая» и мотоциклы, застывшие посреди улицы, лежащие на тротуаре скрюченные тела мотоциклистов из эскорта и горожан, оказавшихся слишком близко, толпа любопытных, языки пламени, пробивающиеся через густой черный дым…

Внезапно распахнулась боковая дверь «Скорой». Наружу выбрался медик, сжимая что-то в одной руке и одновременно пытаясь сбить пламя с форменной куртки другой.

Горожане молча наблюдали, не мешая и не помогая ему. Затем из толпы выступил темноволосый мужчина. Он поднял руку, в которой был зажат какой-то изогнутый темный предмет, и ударил им медика по голове.

До Гарри не доносилось ни звука, кроме рева незаглушенных моторов мотоциклов и «Скорой». Пантомима продолжалась, и он был одним из зрителей. Медик рухнул на землю, и мужчина наклонился, голыми руками сбивая с него пламя, затем забрал то, что было зажато в руке медика, и кинул взгляд на дверь «Скорой».

Гарри заметил, что в проеме стояла девушка. С того расстояния, на котором он находился, Гарри смог разглядеть лишь стройную фигуру и темные волосы.

Пламя на «Скорой» потухло. Девушка, не шевелясь, стояла в дверях. Мужчина, замерший перед поверженным медиком, взглянул на нее пристальней и начал было поднимать руку, но замер, а затем, опустив ее, скрылся в толпе.

С того момента, как завыли сирены, прошло менее двух минут.

Горожане молча начали пробираться к месту аварии. Девушка развернулась и скрылась в машине. Горожане сняли с мотоциклистов одежду и оружие, выгребли из «Скорой» черный врачебный чемоданчик и различные медикаменты, подобрали своих потерявших сознание товарищей и скрылись.

Это походило на волшебство! Только что вся улица была заполнена ими. И вот уже все исчезли. На улице теперь не было ни души.

За Медицинским Центром снова взвыли сирены.

Они разрушили эти странные чары. Гарри бросился бежать по улице, крича во все горло что-то бессвязное.

Из «Скорой» показался мальчик, такой худенький и невысокий, что на вид ему можно было дать не больше семи. Его светлые волосы были коротко подстрижены, а на загорелом лице блестели темные глаза. На нем была потрепанная футболка, когда-то, должно быть, бывшая белой, и обрезанные по колено джинсы.

Он протянул руку к «Скорой». Сначала ей навстречу высунулся желтоватый палец, а затем показалась и вся рука, похожая на сучковатую палку, обвитую голубыми веревками вен. Ее владельцем оказался мужчина, с трудом выбравшийся из «Скорой», едва сгибая похожие на ходули ноги. Он был очень старым, с белоснежной шелковистой шевелюрой и пергаментной кожей на лице. Изодранный жакет спадал с его костлявых плеч на сгорбленную спину и собирался складками на пояснице.

Мальчик помог старику спуститься на разрушенный асфальт. Тот оказался слепым: темные дряблые веки нависали над пустыми глазницами. Старик с видимым трудом склонился над потерявшим сознание медиком. Его пальцы ощупали череп раненого. Затем он двинулся к мотоциклисту, попавшему под «Скорую». У того была раздавлена грудная клетка; в уголках губ собралась розовая пена, появившаяся при попытке сделать вдох пробитыми легкими.

Он был практически мертв. Даже современная медицина была бессильна при таких обширных и серьезных повреждениях.

Гарри подошел к старику и сжал его костлявое плечо.

— И что это, по-вашему, вы делаете? — потребовал он ответа.

Старик не шелохнулся. Он на секунду взял умирающего за руку, а затем с трудом поднялся на ноги.

— Исцеляю, — послышался в ответ его шелестящий шепот.

— Этот человек умирает, — заявил Гарри.

— Как и все мы, — не стал спорить старик.

Гарри бросил взгляд на мотоциклиста. Показалось или у того выровнялось дыхание?

К ним подошли люди с носилками.