От каждого по способностям, каждому по потребностям. Общество, в котором реализован этот принцип, упорядочено и незыблемо, как тонко отлаженный механизм, поскольку способности и потребности рассчитывают аналитики, контролируют статистики, а все прочие проблемы решают психотерапевты.
И всё в жизни главного героя катилось бы по размеренной колее, если бы в один прекрасный день у младенца в яслях не украли леденец.
Tsylana
© James Gunn, 1956
© Перевод. Н. Виленская, 2020
В 2:30 пополудни в понедельник, 21 октября 2055 года, я стал ненормальным.
Я ушел с работы на час раньше. Позвонил начальнику отдела и объяснил, что плохо себя чувствую. Не то чтобы я солгал, но настолько приблизился ко лжи, что нервно ерзал на стуле, глядя на экран.
Мне действительно сделалось нехорошо — только все это происходило у меня в голове.
Начальник смотрел проницательным взглядом. Звали его Форман. На темном лице топорщились черные кустистые брови, почти сросшиеся на переносице. В начальники он выбился всего год назад. Если бы на свете существовала такая вещь, как неприязнь, то я бы описал этим словом свои к нему чувства. Он умел одним взглядом напрячь мне спину и сдавить горло — довольно странный талант для руководителя.
При этом Форман обладал способностью анализировать характер, поэтому и стал начальником, а не статистиком 1-го разряда, как я.
— Когда вы в последний раз посещали своего аналитика? — спросил он.
— Пять лет назад, — ответил я.
— Очень давно, Норм, — с благожелательным сочувствием произнес Форман. — Наверное, что-то психосоматическое.
— Ничего подобного! — вспылил я, чувствуя, как кровь, ускоряясь, бежит по жилам и лицо охватывает жар. — Меня воспитывали по науке, точно так же, как и вас.
Он намеренно использовал отвратительное слово — явно хотел вызвать шок, и моя реакция подтвердила спонтанный диагноз.
— Разумеется, Норм, — утешительным тоном изрек он. — Как и всех остальных. Хорошо, пусть я старый осторожный дурак, только сходите к аналитику и успокойте меня. Договорились?
Ну вот, другое дело. Это приказ, и я, конечно же, обязан подчиниться.
— Договорились, — буркнул я, не дав начальнику уточнить, к какому аналитику и когда.
Сидя в одиночестве в своем кабинете, я дождался, пока опустеет общественное помещение, торопливо прошел к двери и автоматически нажал табельные часы. Мой ранний уход отобразится в статистике, но впервые в жизни меня не тревожило, отклонился я от нормы или нет.
Норм отклонился от нормы, подумал я и рассмеялся, довольный. С самого детства я так не смеялся, поэтому так же неожиданно и перестал. Плохой знак. Смех зиждется на удивлении и обманутой надежде. Ни первому, ни второму нет места в хорошо упорядоченном мире или у высокоорганизованной личности.
Я прошел через общественный холл к ожидающему лифту и остановился как вкопанный. В кабине стоял невысокий полноватый человек средних лет с густыми коротко стриженными волосами, подернутыми сединой. Его явно огорошило мое вторжение в частное пространство, однако он быстро взял себя в руки.
Промямлив извинения, я отступил было назад, но он мягко произнес:
— Постойте, дружище…
Я остановился.
— У вас проблемы, дружище, — продолжил он с бесстрастной любезностью в голосе. — Обратитесь к аналитику! Не ждите еще двадцать четыре часа! Пожалуйста, проходите!
Потрясенный его великодушием, я принял приглашение и в полной тишине спустился вместе с ним на общественный этаж. На прощание он протянул мне клочок пожелтевшей плотной бумаги и загадочно произнес:
— Если жизнь не ладится, обращайтесь к Энди — справимся.
Когда седеющая шевелюра растворилась в толпе, я посмотрел на бумажку:
ЭНДРЮ К. РЕДНИК
Аналитик-фрилансер
и
общественный мозгокопатель
Пожав плечами, я смял визитку и поискал глазами общественную урну. Вокруг не было ни одной, поэтому я сунул бумажку в карман и забыл о ней; меня заботили другие, более важные дела.
Я принял общественное выражение лица и слился с толпой, проходящей мимо Статистического центра. Улица, конечно, общая, там ни у кого нет права на невмешательство в частную жизнь. На улице мы все безликие.
В потоке людей я славировал в метро и доехал до дому, как полагается: руки сложены на груди, на глазах — затемненные очки, взгляд прикован к воображаемой точке над головой самого дальнего пассажира. Мысли причиняли мне неимоверные страдания.
Я был статистиком 1-го разряда. Это хорошая должность, меня она вполне устраивала. Еще бы. На ежегодном Экзамене меня, как и всех остальных, проверяли, присваивали разряд и назначали на должность. Статистик 1-го разряда — идеальное место для человека с такими, как у меня, умственными способностями и психологическим профилем.
Есть один отличный афоризм из почти забытой экономической теории: «От каждого по способностям, каждому по потребностям». Он не сработал в пользу почти забытых экономистов, потому что теория оказалась не экономической. Теория оказалась психологической, а методов определения способностей и потребностей человека они не знали.
Это случилось еще до Киндера. Теперь психология стала наукой, и наше общество хорошо функционировало. У каждого имелась работа, соответствующая его талантам и психологическим потребностям, и каждый был счастлив, потому что его потребности удовлетворялись.
Детей воспитывали по науке, а когда они вырастали, к ним относились как к человеческим существам, обладающим определенными неотчуждаемыми правами. Выстроенному таким образом обществу ничего не оставалось, как быть счастливым.
Сотню лет мир стоял на ровном киле. Не двигался, потому что уже прибыл к месту назначения. Больше ему никуда не хотелось, да и не требовалось. Все были в достаточной мере счастливы; при этом бурных восторгов никто не испытывал.
Восторг — опасное чувство. Как статистик, я знал, что все на свете уравновешивается. За бурный восторг придется платить несчастьем. Это крайности, которые раскачивают лодку и угрожают психическому здоровью общества.
Поэтому я работал с теми вещами, которые любил — с Компьютером, цифрами, графиками, — в достаточно счастливом мире, безоблачном и приватном.
Неделю назад все изменилось. Мир остался приватным, но поблек.
Потому что я был тем, кто я есть. Я это заметил. Потому что я был тем, кто я есть, знал, что это значит, и молчал.
А теперь, поскольку я тот, кто я есть, мне надо с этим что-то делать.
Дом мой — обычный дуплекс. Через общий подъезд я вошел в свое жилище и сел за письменный стол. Довольно долго подождав, чтобы жена заметила мой приход — на случай, если она развлекается с любовником, — я нажал кнопку: нужно выговориться.
Обычно если мужчине хочется выговориться, последним человеком, кого он для этого выберет, будет жена.
Через мгновение экран загорелся. На нем возникло встревоженное лицо моей второй половины. В другое время я озаботился бы тем, не я ли причина ее беспокойства. Наида была хорошей женой, подходила мне в интеллектуальном и эмоциональном плане и казалась мне красивой.
— Норм! — воскликнула она. — Что случилось? Ты пришел домой на двадцать пять минут раньше положенного.
— Если ты не занята, — официальным тоном изрек я, — я бы не отказался пообщаться с тобой.
— Так рано? — Она удивленно раскрыла глаза.
— Если удобно, — сухо добавил я.
— О, конечно, — торопливо откликнулась она. — Дашь мне… пять минут?
Я кивнул.
Она появилась в общей комнате всего через три минуты — в самом прозрачном своем пеньюаре, необычайно красивая и соблазнительная, однако мой мозг занимали совсем другие мысли.
— Я только что разоблачил волну преступности, — несчастным тоном произнес я.
Улыбка жены сменилась разочарованием, затем ее лицо приобрело полагающееся ему выражение мягкой заинтересованности.
— Что такое преступность? — осведомилась она.
Я подготовился к этому вопросу: успел спросить у Компьютера.
— Действие, которое угрожает разрушением структуры общества или осуждается законом.
— Как вторжение в личное пространство? — живо спросила она.
— Хуже, Наида, — тяжело вздохнул я. — Гораздо хуже.
— Что может быть хуже вторжения в личное пространство?
— Воровство, — сказал я грубым, резким голосом.
— Воровство?
— Присвоение не принадлежащей тебе вещи.
— Не понимаю, чем это хуже вторжения в ли… — простодушно начала Наида.
— Вторжение в личное пространство, — с непозволительным нетерпением перебил я, — может произойти по неосмотрительности или случайно. Воровство подразумевает умысел; оно указывает на фундаментальное нарушение моральных качеств.
Вначале это казалось пустяком. Заметить его мог только статистик; только статистик способен распознать его важность. Изо дня в день статистик работает с цифрами. В них есть ритм, который действует на его внутреннее ухо сладко, успокаивающе; диссонанс — страшная вещь.
Статистический анализ играет ключевую роль в моем мире. Разумеется, о своей работе так думает каждый, но в случае со статистическим анализом это непреложная истина. Обязанность любого общества — установить норму и корректировать замеченные отклонения от нее. В моем мире норму устанавливал статистический анализ, а корректировку отклонений осуществляли аналитики.
В прошлый понедельник я проверял ежедневную сводку Компьютера. Все шло прекрасно: 1 173 476 галл. воды очищено, 1 173 476 галл. воды израсходовано; 9328 новорожденных, 9328 умерших…
А в заключение, в самом низу листа: у младенца похищен 1 леденец, полученный им в качестве поощрения.
— Он не давал согласия? — спросила Наида.
— Как может ребенок дать согласие? Он даже разговаривать не умеет!
— Но этого в сводке не было.
— Да, не было. Данные я получил из яслей. Кормилица дала младенцу леденец за хорошее поведение и ушла, оставив его наслаждаться лакомством в одиночестве. Его сердитый крик заставил ее вернуться. Конфета пропала. Кто-то прошмыгнул мимо и выхватил ее из рук у дитя. Ребенок негодовал. Его социальное развитие получило такой регресс, на преодоление которого уйдут годы. Малыш не мог описать вора, но проявил резкую и ничем не обоснованную настороженность к ясельному аналитику. Скорее всего, злодей был мужского пола.
— Какой кошмар! — ужаснулась Наида. — Такое может произойти и с нашими детьми.
Я сурово нахмурил брови.
— Не с нашими, Наида! С общественными. У нас нет никаких прав на эмоциональные притязания, а значит, мы даже не имеем права знать, кто из них наш, а кто нет. Все дети — наши. Все люди братья.
— Верно, Норм, — послушно откликнулась жена. — Норм? — вдруг без всякой связи продолжила она. — А можно нам еще одного? Ребенка, я имею в виду.
Я тяжело вздохнул: опять этот вопрос.
— Мы уже подали заявку, Наида. Что еще я могу сделать? Ну хорошо, — поспешно добавил я. — В очередной раз спрошу о квоте на нашу генетическую группу.
— Норм, — отстраненно произнесла Наида, — наверное, я подам заявление на работу в яслях.
Я снова вздохнул и ответил:
— Да, дорогая.
Каждый месяц она писала такое заявление, и каждый раз ей отказывали. Ее психологический профиль не подходил для яслей. Она душила младенцев сильной, безраздельной материнской любовью, тем самым развивая в них различного рода пристрастия и комплексы. Аналитики скорее подпустили бы к детям египетскую кобру.
— Отнять леденец у ребенка! — воскликнула она, легко возвращаясь к прежней теме. — Отвратительно! Но разве это настолько серьезно?
Ее способность к пониманию была похожа на крепость, и я собрался с мыслями, приготовившись к лобовой атаке.
— Общество — тонко отлаженный механизм. Подвижные общества могут поглощать и смягчать вредные колебания, но наше общество находится в состоянии покоя. Одно антиобщественное деяние вызовет в нем колыхания. Одна антиобщественная личность сведет на нет всю его слаженность. Мы не организованы для борьбы с преступностью. В течение семидесяти пяти лет у нас не зарегистрировано ни одного случая хищения — я узнавал у Компьютера. Не существует даже законов против такого деяния. Зарождающиеся преступники проникают в ясли. Мы — изолированное общество, вступающее в контакт с заразной болезнью, к которой давно потеряли иммунитет. Мы можем подхватить ее, как полинезийцы корь или оспу.
Глаза Наиды широко распахнулись, лицо приняло выражение, которое я всегда находил чертовски привлекательным. Сейчас оно меня раздражало.
— Боже! — воскликнула она. — Мы тоже в опасности?
— Нет, нет. Просто сравнение. — Я помолчал, собираясь с мыслями. — Это случилось в прошлый понедельник. На следующий день из яслей на другом конце города похитили детские ходунки. В среду в восточной части пропал мешочек со стеклянными шариками. В четверг вечером на футбольном поле оставили мяч; наутро его там не обнаружили. В пятницу у подростков увели кабриолет. В субботу у девушки, гуляющей в Центральном парке, отняли девственность.
— Как глупо! Ему-то всего и надо было, что попросить.
— Разумеется. Только его бы такое не удовлетворило.
Наида задумчиво нахмурила брови.
— Звучит так, будто вор все это время рос.
— В воскресенье он вырос, — простонал я. — Украл десять миллионов долларов из Первого национального банка.
Потрясенная, Наида откинулась на спинку дивана.
— Как ему удалось?
— В банке нет кассиров-людей, чтобы проверить компьютер. Когда в общественную кассу предъявили пачку чеков на выплату из городского фонда за подписью, идентичной подписи городского казначея, наличные мелкими купюрами были выданы без единого вопроса. Несоответствие вскрылось сегодня утром.
— Откуда ты знаешь, что это не настоящая подпись казначея?
— Подписи совершенно идентичны. У оригинальных всегда есть небольшие расхождения. — Я на мгновение задумался. — По крайней мере, так сказал Компьютер.
— Что-то уже предпринимают?
— Ничего. Говорю тебе, Наида, у нас нет способов бороться с такими вещами. В мэрии это считают канцелярской ошибкой. Думают, что деньги появятся на другом счету.
Наида пристально посмотрела на меня фиалковыми глазами.
— А ты знаешь лучше.
Она произнесла это утвердительно, но мне все равно хотелось оправдаться.
— Не понимаешь? Я же статистик. Компьютеры никогда не делают ошибок — ошибаются только люди. Цифры не лгут. А статистика автоматически предсказывает будущее. Экстраполяция — ее вторая натура. Прослеживая кривую до следующего пересечения, я вижу, что нас ждет. Где-то в городе живет человек, который в пух и прах разобьет наше общество о руины собственных несбывшихся надежд. Никто, кроме меня, этого не понимает. Если я буду сидеть сложа руки, наш мир рухнет. Я должен что-то предпринять. Мне привито чувство социальной ответственности. Я обязан защитить общество!
— Норм! Что ты собираешься делать?
Похоже, мой панический страх начал передаваться и жене.
— Что я могу сделать? — простонал я. — Выследить преступника у меня не получится — не тот психологический профиль. Сыскные качества человеческой расы искоренены, как и губительные для общества влечения. Представь фрустрацию детектива, которому нечего расследовать!
Наида наморщила лоб.
— Помнишь старую поговорку: «Клин клином вышибают»?
— Дорогая! — поразился я и обнял ее. — Совершенно верно! Вот и ответ.
Она посмотрела изумленным взглядом, а потом, довольная, растаяла в моих руках, прижалась и подняла ко мне лицо с соблазнительно нежными, как лепестки, губами.
Вечер закончился в точности так, как она хотела.
Табличка на двери гласила:
ЭНДРЮ К. РЕДНИК
Аналитик-фрилансер
и
общественный мозгокопатель
Табличка выглядела старой. Позолота на буквах давным-давно сошла, виднелся только черный контур. Здание тоже было старым — пережиток доаналитической эры, чудовище из зеленого стекла и алюминия.
Насколько я мог судить, Эндрю К. Редник остался единственным арендатором в этом гигантском уродливом сооружении. Зачем ему офис на тридцать седьмом этаже, я так и не понял.
Лифты опечатаны, на дверях потрепанные объявления: «НЕИСПРАВЕН». Прошагав все тридцать семь лестничных маршей, я, тяжело дыша, остановился перед входной дверью. Мне было нехорошо, совсем нехорошо.
Около старомодной круглой дверной ручки оказалась еще одна маленькая табличка с надписью: «Улыбку во весь рот, и проходи вперед».
Я прошел, но от улыбки воздержался. В приемной стояла облезлая хромированная и полопавшаяся пластиковая мебель. Стены были увешаны выцветшими плакатами:
С ИДЕНТИЧНОСТЬЮ ШУТКИ ПЛОХИ!
ДАЖЕ МОИСЕЙ СТРАДАЛ НЕВРОЗОМ
ЗАЧЕМ МИРИТЬСЯ С НЕПОЛНОЙ БЕЗОПАСНОСТЬЮ?
ПРОАНАЛИЗИРУЮ ОБА ВАШИ ТИПА ЛИЧНОСТИ
Я бы с удовольствием развернулся и пробежал все тридцать семь маршей вниз, но в справочнике из аналитиков-фрилансеров был указан только Редник. Хочешь идти против правил — терпи неудобства. Однако справедливости ради я отметил и преимущество: кроме Редника, мне не поможет никто. Ни один другой аналитик не отважится на неопределенность и неизбежные разочарования фрилансерского бытия.
На закрытой двери в кабинет тоже висела табличка: «Присядьте и обдумайте свои симптомы. Аналитик к вам выйдет через минуту».
Офис был слишком стар для автоматических индикаторов. Я стал выбирать стул, на сиденье которого поменьше трещин, однако прежде, чем мне удалось это сделать, из кабинета высунул голову Редник. Выглядел он умудренным опытом и великодушным, как погасший вулкан в белой снеговой шапке.
— Редник? — обратился к нему я.
— Точно не Санта-Клаус, дружище.
— Кто?
— Не берите в голову, — махнул он рукой. — Все равно не запомните.
В кабинете стояли древний стол из стали и пластика и обычная кушетка, обтянутая красной кожей. При более внимательном рассмотрении кушетка оказалась не такой уж обычной, скорее даже оригинальной. Над ней на потолке, в том месте, куда естественным образом уперся бы взгляд лежащего пациента, была прикреплена еще одна табличка: «Не сомневайтесь в правильности слов аналитика!»
— Итак, мой мальчик, что вас беспокоит? — по-отечески осведомился Редник.
Я сел в старинное кресло напротив стола.
— У меня есть одно дело, — с отчаянием в голосе произнес я, — только оно не по моему профилю.
— Естественно.
— Почему — естественно?
— Зачем еще вам бы потребовалась моя помощь? Будь оно по вашему профилю, вы бы его сделали и забыли. — Он вздохнул. — В мире одна беда: никто не способен решать непредвиденные проблемы. Хотя в противном случае это был бы уже совсем другой мир.
— Вы хотите сказать, что в неотрегулированном мире есть преимущества?
— Зависит от того, что для вас значит «преимущество». Если вы имеете в виду «счастье», то нет. Если «власть», то быть не таким, как все, — всегда преимущество. При условии, что вы можете с этим справиться. В стране нормальных людей неврастеник — король. — Он скосил на меня проницательные глаза. — Хотите быть королем?
— Нет, конечно! — возмутился я. — Меня все устраивает, за исключением одного небольшого дела. Я ничего не хочу менять. Более того, я намерен помешать любым изменениям. Но мне надо кое-кого найти, а когда я это сделаю, мне понадобится способность совершить необходимый поступок.
— Понятно! — рассудительно изрек Редник. — Кролик хочет стать тигром.
— Кем?
— Охотником за людьми!
Я помялся.
— Да.
Его короткие пальцы выстукивали по столу какой-то навязчивый ритм.
— Вы прекрасно понимаете, о чем просите. Это идет вразрез со всеми аналитическими нормами. Если кто-нибудь узнает, то меня лишат лицензии.
— А если вы этого не сделаете, — мрачно отозвался я, — то может наступить конец света.
Редник смерил меня испытующим взглядом.
— Все настолько плохо?
— Если не хуже.
Он решительно хлопнул ладонью по столу.
— Я это сделаю.
— Почему? — задал я прямой вопрос и удивился сам себе. Мой психологический профиль, похоже, уже изменился от неудовлетворенности сложившейся ситуацией. Это было вопиющее вторжение в частное пространство.
Впрочем, Редник ничуть не обиделся и хитро погрозил пальцем.
— Ага! Пытаетесь меня анализировать. Проявляйте терпение. — Внезапно он издал смешок. — Вам ясно? Не будьте аналитиком! Будьте пациентом!
Мне его слова не показались смешными.
Он снова хихикнул.
— Вы получите свой шанс! Если интересно, вот что я скажу: мне все надоело.
— Надоело? Тогда вы занимаетесь не своим делом.
— Или слишком долго занимаюсь своим.
Я нервно глянул на часы.
— Давайте начнем. В моем распоряжении только два обеденных часа.
— Мы уже начали. Разве вы не ощущаете, как в вашем подсознании чувства поднимают свои змеиные головки?
— Ну может быть, — неохотно признал я. — Только ведь вы ничего не сделали.
Редник вздохнул.
— Если нам нужны какие-то действия…
Он встал из-за стола, удобно улегся на кушетке, скрестил на груди руки и сказал:
— Отойдите назад, чтобы я вас не видел.
— Но ведь это мне положено лежать на кушетке!
— В данном анализе вытесняемые в подсознание чувства ликвидируются! — резко ответил он, приподнявшись на одном локте и хмуро глядя на меня. — Обратный анализ. Теперь отойдите, делайте, что вам говорят!
Раздосадованный, я отошел назад, а он тем временем вновь устроился на кушетке.
— Первое, что приходит на память, — начал он отстраненным голосом, — случилось, когда мне было четыре года: я увидел, как отец целует маму. Подбежал к ним и ударил отца. Я кричал: «Отпусти ее! Ей больно! Ненавижу тебя! Ненавижу тебя!» После этого отношения между мной и отцом стали напряженными…
— Отец! — ахнул я. — Мать! О чем вы? Вы что, жили с ними? Отвратительная ситуация!
Аналитик повернулся и посмотрел на меня.
— Не особо у вас получается, а? Вам положено слушать, а не комментировать.
Раздраженный, я едва удержался, чтобы не ответить.
— В двадцать семь, — продолжал он как ни в чем не бывало, — я довел анализ до совершенства и полностью изменил общество…
— Да что с вами такое? — возмутился я. — Это Киндер довел анализ до совершенства сто лет назад.
Он молча ткнул пальцем в табличку на потолке: «Не сомневайтесь в правильности слов аналитика!»
— Что-то вы мне не нравитесь, — проворчал я.
Аналитик лучезарно улыбнулся.
— Прекрасно. Скоро это чувство перерастет в ненависть.
На пути назад к Статистическому центру я два квартала шел по пятам за голубем. Наконец он занервничал и улетел.
Сеансы проходили ежедневно. Каждый день в течение недели Редник в удобной позе возлежал на красной кушетке и, перескакивая с одного на другое, в омерзительных деталях описывал неправдоподобно долгую и наполненную событиями жизнь. Я тем временем мерил шагами кабинет позади него и мучился от желания поделиться собственными секретами, а он постоянно меня обрывал.
С каждым днем сдерживать чувства становилось все труднее, раздражение росло. Я терял вес, не мог спать. Периодически у меня возникали необъяснимые влечения.
Я не прекращал поиски вора, размышлял над сводками, невзирая на растущую неприязнь к Компьютеру, цифрам и графикам. Однако в статистике не появлялось ничего особенного — вор занял выжидательную позицию.
Я вновь и вновь задавался вопросом: на что еще можно положить глаз после того, как ты уже похитил десять миллионов долларов?
Где я ошибся? Неужели вор успел удовлетворить свою тягу? И я зря себя извожу?
Ответов не было.
Дома я вел себя бесцеремонно и своевластно. Я врывался к Наиде с мучительной надеждой застать ее в объятиях любовника; к моему разочарованию, это мне никогда не удавалось, и тем не менее я все равно истязал ее ревностью. Пока ее не было дома, я подключил пару проводов к системе внутренней связи, чтобы соединение не обрывалось независимо от того, работает приемник или нет. После часами сидел и наблюдал за ничего не подозревающей женой.
Неожиданно выяснилось, что я люблю ее все сильнее.
Это выбивало меня из колеи.
На работе я по нескольку раз в час ей звонил.
Дома то и дело вызывал к себе — и днем, и ночью.
Все кончилось вопиющим антиобщественным поступком: я перевез жену вместе со всеми пожитками на свою половину, а ее половину дуплекса опечатал.
Как ни странно, при таком грубом обращении Наида расцветала на глазах. С ее лица не сходила улыбка. Выполняя обычную домашнюю работу, нажимая кнопки и выбирая меню, она часто смеялась и пела.
Женщины — необъяснимые существа.
В то же время я стал испытывать странное влечение к другим женщинам. Однажды я увидел на улице девушку и, повинуясь импульсу, последовал за ней. Так я прошел полгорода, пока она не обернулась и не спросила вежливо:
— Вы что-то хотели?
— Вас! — напрямик выпалил я.
Разумеется, она была слишком хорошо воспитана, чтобы расстраивать ближнего. Много позже я вдруг вспомнил, что даже не спросил ее имени.
Из непритязательного человека я превратился в измученное ненасытное существо, которое не могло удовлетворить никакое изобилие. Я часто чувствовал себя подавленным, порой жалким. А однажды или даже дважды я ощутил такой неистовый восторг, о котором и мечтать не смел.
Единственным утешением мне служила мысль, что я жертвую собой во имя нашего мира. И лучше бы ему стоить этой жертвы, с горечью думал я.
Вор так ничем и не проявлял себя.
Внезапно грянул ежегодный Экзамен. За три дня мою личность должны были прощупать на предмет слабых мест, изучить и вынести вердикт. Меня терзало ужасное предчувствие, что я провалюсь. Тогда я потеряю работу.
Погруженный в тяжелые раздумья, я решил снова вернуться к Реднику и его жутким откровениям.
У меня перехватило горло, когда я все-таки заставил себя открыть дверь в приемную. Притворив ее за собой, я несколько мгновений тупо таращил глаза и готовился к суровому испытанию на красной кушетке за следующей дверью. Когда замутненный взгляд сфокусировался, я вдруг заметил то, на что должен был обратить внимание еще семь дней назад — на надпись:
КИНДЕР К. ЮРДНЭ
ресналирф-китиланА
и
ьлетапокогзом йынневтсещбо
Я медленно проговорил каждое из слов. В них угадывался какой-то смысл, как в древнем корневом языке, как в обратном анализе. Аналитик наоборот, конечно, китилана. Ресналирф-китилана.
Я встрепенулся.
Смысла оказалось гораздо больше. Редник — Киндер. Киндер — Редник. Вполне ожидаемо от человека, в приемной у которого висит объявление «С идентичностью шутки плохи!».
Распахнув дверь, я ворвался в кабинет и воскликнул осуждающе:
— Вы — Киндер!
— Именно об этом я вам говорил с самого начала, — любезно отозвался он.
— Потому что не рассчитывали, что поверю.
Аналитик беззаботно пожал плечами:
— Какая разница, поверили вы мне или нет.
— Все, что вы рассказывали, правда, — произнес я дрожащим, перепуганным голосом. — Все эти невообразимые гнусности и бесчинства.
— Возможно. А возможно, и нет.
От его улыбки у меня все закипело внутри.
Меня трясло от неспособности прижучить его. Будь в моих руках оружие, я бы убил его без раздумий и сожаления.
— Ненавижу вас! — в ярости крикнул я. — С какой целью? Для чего? Зачем устанавливать правила, а затем нарушать?
— Позвольте, я расскажу одну историю… — начал Редник.
— Ну уж нет! — отчаянно запротестовал я.
— Это совсем другая история, — невозмутимо продолжал он. — Когда-то давным-давно на свете жил Создатель. Он сотворил мужчину и женщину и прекрасное место, где им жить. И назвал его Раем. Каждый день Он обводил Рай взглядом и видел там глупых, счастливых людей, которые ничего не хотели, потому что у них все имелось в изобилии; никуда не ходили, потому что идти было некуда; ничуть не менялись, потому что для этого не существовало причин. В конце концов Ему захотелось сотворить небольшой грех, и Он подарил своим созданиям перемены, страдания, восторг и свободный выбор. Потому что без греха нет свободного выбора; без несчастья его тоже нет.
Я непонимающе глядел на него. Из головы не шел человек по фамилии Киндер.
— Ложь, — сказал я. — Вам уже был бы сто тридцать один год. Так долго не живут.
Редник вздохнул.
— Сто двадцать семь, дружище. Вы невнимательно слушаете. Ничего необычного для эры интегрированной личности. Многие люди живут по столько. Раньше врачи часто боролись с заболеваниями, которые называли психосоматическими. Сегодня все происходит с точностью до наоборот: ум вселяет в тело здоровье, а не болезнь. Что же, дружище, до свидания, — внезапно изрек он. — Лечение завершено.
— Хотите сказать, со мной покончено? — воскликнул я.
— Нет. Покончено со мной. А вы только начали. У вас достаточно расстройств. Расстройства — они как кролики. Теперь будут только размножаться.
— Но… — начал я, однако в следующий миг он исчез.
Только это был не следующий миг. Два часа промелькнули в одно мгновение. Я опоздал на работу и получил от Формана выволочку.
И окончательно расстроился.
Еще несколько раз я ходил в офис Редника, с мучительной настойчивостью взбирался на тридцать седьмой этаж — опустевший, как все здание. Единственное, что менялось — это медленно густеющий слой пыли на табличках, на столе, на красной кушетке.
Я каждый раз испытывал раздражение.
Вскоре времени на походы не осталось. Приближался ежегодный Экзамен. Три ночи подряд я не спал. Свернувшись в своей надувной колыбели, я размышлял над тем, что мне делать, однако на уме вертелась лишь фраза: «В стране нормальных людей неврастеник — король».
Только никаким королем я не был. Вместо этого мне светило лишиться работы. Я даже не мог найти вора, из-за которого пришлось испытать такие мучения.
В ночь перед Экзаменом я подскочил в надувной колыбели и крикнул:
— Все, хватит!
Начни я разговаривать сам с собой несколькими днями ранее, бегом побежал бы к аналитику.
— Что хватит? — испуганно спросила проснувшаяся Наида и села рядом.
Выглядела она при этом довольно соблазнительно, но мой мозг был занят совсем другим.
— Ш-ш-ш! — прошипел я. — Ложись и засыпай.
— Хорошо, милый, — покорно отозвалась жена.
Я торопливо оделся и поспешил в офис. В ночной час все казалось призрачным, но я быстро перестал обращать внимание на окружающее, потому что изо всех сил пытался сформулировать вопрос к Компьютеру.
По существу Компьютер представлял собой Статистический центр, а его офисы — крошечные полости, выдолбленные в гигантском мозге. Статистика — связующая нить всех явлений, и Компьютер знал все, в том числе вопросы с прежних Экзаменов и весовой коэффициент ответов.
Он мог сравнить вопросы и ответы предыдущих Экзаменов, составить диаграмму их эволюции и экстраполировать вопросы для текущего года, как и нужные мне ответы. Моя задача заключалась в том, чтобы выразить приказ на языке Компьютера.
Я занимался этим до рассвета.
Как только я ввел задачу, Компьютер застрекотал. На столе начала расти стопка бумаг.
Поразительно: Компьютер работал быстро, но не совсем. И ответ должен был быть совсем другим, состоящим из двух частей: 1) это не экстраполяция; вопросы и ответы к Экзамену текущего года уже в файле; и 2) кто-то их уже запрашивал.
В последнее время жизнь превратилась в сплошной кавардак. Для общества, распланированного от колыбели до могилы, в котором все и вся на своем месте, чересчур много сюрпризов.
Я свернул бумаги и затолкал себе под куртку. Человек может занимать любую должность в мире, подумал я. Для этого ему всего-то и надо задать вопрос Компьютеру.
Конечно, я не о нормальных людях. У них подобное называется мошенничеством. К тому же ни одному нормальному не нужна должность, которой он не соответствует.
Но ведь вор к нормальным не относился. Как и я.
Приняв общественное выражение лица, я зашагал вместе с толпой к гигантскому, будто расползшемуся во все стороны Экзаменационному зданию, предъявил сканеру свою профильную карточку. Тот со щелчком выплюнул направление в кабинку. Сам я ее бы сроду не нашел, но из громкоговорителей непрерывно доносились инструкции: «ОДИН-А: ПОВЕРНИТЕ НАПРАВО. ОДИН-Б: ПОВЕРНИТЕ НАЛЕВО. ЕСЛИ ВАША КАРТОЧКА КРАСНОГО ЦВЕТА, ВЫ НАХОДИТЕСЬ НЕ В ТОМ КРЫЛЕ: РАЗВЕРНИТЕСЬ НА СТО ВОСЕМЬДЕСЯТ ГРАДУСОВ И НАПРАВЛЯЙТЕСЬ В ПЕРВЫЙ КОРИДОР С КРАСНЫМИ СТЕНАМИ, ПРОЙДИТЕ ЕГО ДО КОНЦА…»
Утомленный, я плюхнулся в мягкое кресло в кабинке. Какое счастье, что я взял ответы. У меня не осталось сил разбираться с вопросами самостоятельно.
Как только я вставил профильную карточку в специальную щель, Экзамен начался. На экране появился вопрос:
Существует много разновидностей удовольствия, и не все мы любим одни и те же вещи. Из представленных ниже действий выберите то, которое больше всех остальных доставит вам радость:
1) Наслаждаться изысканным блюдом;
2) Завершать трудную работу;
3) Руководить широкомасштабной операцией;
4) Делать приятное другу;
5) Заниматься любовью с красивой женщиной.
Я беспомощно уставился на варианты, не в состоянии решить, что бы я предпочел. И даже сообразить, чему следует отдать предпочтение. Я вынул из куртки бумаги и нашел первый вопрос. Правильный вариант 4.
Вздохнув, я нажал четвертую кнопку на пульте под экраном. Внезапно в голове мелькнула страшная мысль: а вдруг Компьютер не понял мой запрос?
Одним из исходов Экзамена, о котором все молчали, было увольнение. Он представлял собой нечто вроде искусственного отбора желаемых характеристик.
Я пожал плечами и заставил себя перейти к следующему вопросу, который тут же появился на экране.
Вопрос шел за вопросом в течение трех дней, по восемь часов в сутки. Через несколько часов мозг цепенел настолько, что единственным возможным оставался лишь инстинктивный ответ.
Но у меня уже имелись ответы — я надеялся, правильные. Спустя какое-то время я прекратил читать вопросы и просто отмечал номера.
Я допустил лишь одну намеренную ошибку, а затем с трепетом ждал в своем кабинете результатов. Наконец раздался глухой стук — прибыл мой новый профиль. Я вскрыл картонную коробку и прочитал:
«Вложенная карта содержит магнитную копию вашего психологического профиля, который будет включен в личное дело. В нем указано, что вы обладаете высоким альтруистическим индексом, поэтому вам надлежит занять место в политическом руководстве. Достоверность — 99,98 %. Экзамен показал лишь один результат с более высоким индексом.
В связи с вышеизложенным для вас создана новая должность. С завтрашнего дня вы занимаете пост заместителя мэра».
Эмоциональные центры моего мозга заполнил холодный восторг. Я разрешил себе свободно им насладиться, потому что выполнил то, к чему стремился. Нашел вора.
Символических краж ему было недостаточно; деньгами он не удовлетворился. В довершение ко всему содеянному он украл самое значимое в политическом подразделении — власть.
Завтра правосудие настигнет преступника.
На сегодня у меня оставалось еще много дел. Перед самым уходом я нашел свой новый офис в муниципалитете и связался с мэром. На звонок ответила секретарша — невысокая блондинка с пухлыми губками.
— Новый мэр у себя? — осторожно спросил я.
— Он заходил, сэр, и уже ушел. Хотите оставить сообщение?
— Нет. Завтра увидимся.
Вот и хорошо, мрачно подумал я.
Дюйм за дюймом, ящик за ящиком я осмотрел кабинет мэра. Следующим утром я вернулся задолго до десяти, в моем распоряжении была уйма времени, чтобы сделать все необходимое до прибытия остальных сотрудников.
Когда поступило требование явиться к мэру, я был во всеоружии. Уверенным шагом прошел по узкому, приватному коридору к его кабинету, в легком напряжении, но абсолютно владея ситуацией. Постучал. Через мгновение двери раздвинулись.
— Вы! — ахнул я.
Новым мэром оказался Форман. Черные брови съехались на переносице, когда он — практически одновременно со мной — произнес:
— Что вы тут делаете?
Первым пришел в себя я.
— Я новый заместитель мэра.
— Невероятно! — прорычал Форман.
— Не более невероятно, чем ваше внезапное назначение главой отдела, а потом мэром города, — парировал я.
— Я всегда был руководителем. А вы статистик.
— Был статистиком, — любезно поправил я и принялся наблюдать, как мои слова пробиваются сквозь многослойное предубеждение.
Он вдруг удивленно распахнул глаза.
— Ах, вот оно что! Старый сумасброд устроил за мной погоню. Зря я от него не избавился при первой возможности.
— Вы о Реднике?
Его рука находилась под столешницей.
— О ком же еще!
Форман поднял руку. В ней оказалось что-то непонятное, синего цвета, с металлическим отблеском.
— И тут являетесь вы!
— Что это? — резко спросил я.
— На музейной табличке эта штука называлась газовым пистолетом. Она стреляет взрывающимися шариками.
— Вор навсегда останется вором, — презрительно усмехнулся я.
— Именно. А теперь я совершу самую главную кражу. Я заберу вашу жизнь.
— Вам не уйти от наказания.
— С чего бы? Кто усомнится в моих словах, если я скажу, что вы спятили и застрелились сами? — Неожиданно Форман оскалился. — В стране нормальных людей неврастеник — король.
— Не понимаю, — медленно произнес я. — Что с вами? У меня сбой из-за вас. А у вас-то что произошло?
— Кто знает? Редник сказал, во всем виновата генетическая структура, неустойчивая к психическим стрессам среднего возраста. Он нес всякий вздор, я сыт этим по горло. — Форман схватился левой рукой за шею. — Так или иначе, это подтолкнуло меня к тому, чтобы обманом сдать экзамен и получить работу, на которую у меня не хватало способностей. Я консультировался с Редником. Каждый день он приходил ко мне в кабинет. Я его ненавидел!
— И даже тогда вы крали время.
— Крал все, что не приколочено. — Он усмехнулся. — Не надейтесь меня заговорить, я не забуду, что собираюсь сделать. Вы свое получите. Сейчас.
Его рука крепче сжала пушку, губы побледнели.
— Вы этого не сделаете, — сказал я. — Вы вор, а не убийца. У вас слишком сильные обусловленные реакции.
— Не стоит на это рассчитывать! — Он положил левую руку поверх правой на пистолет.
С интересом разглядывая противника, я произнес совершенно обыденным тоном:
— Ничего не получится. Сегодня с утра я забил ствол быстросохнущим цементом.
Форман по-волчьи осклабился.
— Лжете! Не хватало мне заглядывать в ствол, чтобы вы успели наброситься на меня.
Он нажал спусковой крючок.
Я бросился на пол, закрывая голову от осколков…
Форман умирал с неожиданно умиротворенным выражением на лице. Редник рассказывал мне: правда может быть обманчивей лжи.
Кабинет быстро наполнился людьми, мигом забывшими о правилах приличия.
— Что такое? Что случилось? — спросила маленькая светловолосая секретарша и добавила немного вежливее: — Простите за вторжение, сэр, но здесь что-то громко хлопнуло.
Некоторое время я молча смотрел на нее, пораженный внезапным видением будущего. Совсем не такого, как я представлял, но все же интересного. Секретарша мне в этом поможет, я был уверен.
— Случилось большое несчастье, — печально произнес я. — Мэр показывал старинное оружие, оно взорвалось у него в руках.
— Он мертв? — осведомилась она и посмотрела на меня широко распахнутыми голубыми глазами. — Значит, мэром будете вы!
— А что? — воскликнул я с наигранным удивлением. — Почему бы и нет!
Перед самым завершением рабочего дня кабинет наконец очистили, и я мог расслабиться за мэрским столом.
Мэр! Это слово так ласкало слух. Впрочем, «губернатор» звучало еще приятнее. А лучше всех — «президент». Но они подождут.
Я усмехнулся. В стране нормальных людей неврастеник — король.
Только расслабиться по какой-то неведомой причине не получалось. Я не мог понять из-за чего. Вора я нашел и наказал. В моих руках была власть, и будущее сулило еще больше власти. Что еще нужно неврастенику?
А как же Редник-Киндер, подумал я. Чем он занят? Возлегает на красной кушетке, упражняется в своей магической силе на новом пациенте? Создает следующего неврастеника, чтобы тот преследовал меня?
Я щелчком открыл офисный коммуникатор: «Всем внимание! Ввиду чрезвычайной ситуации рабочий день сегодня продлевается до четырех часов, — оповестил я персонал. — Мне нужны двое сильных мужчин с быстрой реакцией и высоким индексом благонадежности. Также приказываю проверить все публичные архивы на предмет наличия информации об аналитике-фрилансере по фамилии Редник или Киндер. И вообще о любом аналитике-фрилансере».
Точно, подумал я, это поможет!
Однако я ошибся. Тревога так и не отступила.
В эту ночь я лежал в колыбели, свернувшись, пока Наида не прильнула ко мне и не спросила:
— Что такое, милый, не можешь уснуть?
— Нет, — рявкнул я, грубо оттолкнув жену.
Я понял, чего мне не хватало: безопасности. Для неврастеника не существует безопасности. В противном случае он бы не был неврастеником.
Даже если бы я нашел Редника-Киндера и каким-то образом избавился от него, ничего хорошего мне бы это не принесло. Действия, которые я предпринял, чтобы его отыскать и защитить себя, нарушат равновесие, что неминуемо приведет к моей гибели.
Мой мир больше не был страной нормальных людей. Общество опять пришло в движение и набирало скорость, гонимое ветрами страстей по нехоженым морям к неизведанной цели.
Редник-Киндер забыл упомянуть еще об одном изречении: «Нет покоя голове в венце».