«Империя», «колония» и «геноцид» – ключевые слова, особенно насыщенные противоречивыми коннотациями. Немного найдется обществ, которые когда-то не были частью империй, будь то ядро или периферия.

Мало обществ, которые не являются продуктом процесса колонизации, бессистемной или спланированной. Многочисленными случаями геноцида отмечены имперские завоевания на протяжении веков. Более того, первые два из этих терминов обычно рассматриваются через призму их аналогов из XIX и XX веков, империализма и колониализма, слов, вызывающих неявное осуждение, поскольку они означают господство Европы над неевропейским миром. Термин «империализм» был придуман в середине XIX века для критики стремления к господству и экспансии. Столетие спустя обвинить какую-либо страну в колониализме означало осудить ее за порабощение и эксплуатацию другой страны[3].

Эти ключевые слова подразумевают определенную интерпретацию мировой истории – на самом деле, человеческой истории как таковой, – которую разделяют как сторонники, так и критики европейского господства. Так, Ф. А. Киркпатрик из Кембриджского университета говорил о «колонизации» и «империи», а не о «колониализме» или «империализме», когда в 1906 году он заявил своей аудитории: «Вплоть до XV века наши предки были ограничены этой маленькой Европой и не имели представления о якобы “пустующих” или “полупустых” территориях за морями, которые будто бы ждали их колонизации. Современная колонизация и империя означают распространение Европы по всему миру»[4]. Написав об этом на 20 лет раньше, будущий президент США Теодор Рузвельт приписывал распространение цивилизации исключительно «англоговорящим народам». В отличие от испанских колонистов, которые смешивались с индейцами на американском континенте, англоязычные поселенцы сохранили завоевательный дух и расовую чистоту своих германских предков: «Средний современный англичанин, американец или австралиец, желающий вспомнить о могущественных подвигах, которыми его раса гордилась, может обратиться к полумифической славе Хенгиста и Хорсы[5], возможно, к подвигам Цивилиса Батавийского[6] или героя Тевтобургской битвы». Рузвельт также отличал английского тевтона от испанского и французского по характеру его безжалостного государственного строительства. «Англичане истребили или ассимилировали кельтов Британии, и они в значительной степени повторили этот процесс с индейцами Америки»[7]. Дело прогресса мучило совесть. В период между мировыми войнами английский солдат, коллекционер и археолог Джордж Генри Лейн-Фокс Питт-Риверс писал, что, когда «высшая раса» побеждает «низшую», «гуманитарные чувства [часто] неуместны и по большей части совершенно необоснованны. У представителей высшей расы не должно быть причин сожалеть о постепенном исчезновении низшей расы, если только принять во внимание будущее процветание и обогащение мира»[8].

Критически настроенные наблюдатели разделяли столь откровенное признание о цене цивилизации, но без торжества. Французский антрополог Жорж Баландье мрачно заметил в 1951 году: «Одним из самых поразительных событий новейшей истории человечества является экспансия по всему миру большинства европейских народов. Она привела к порабощению и, в некоторых случаях, к исчезновению практически всех народов, считавшихся отсталыми, архаичными или примитивными»[9].

Франц Фанон, психиатр-мартинианец, автор влиятельных книг об освобождении третьего мира, по сути, согласился с ним, перевернув Гегеля с ног на голову: «Запад рассматривал себя как духовное приключение. Именно во имя духа, во имя духа Европы, Европа совершила свои захваты, она оправдывала свои преступления и узаконила рабство, в котором держит четыре пятых человечества»[10]. Хотя они писали вскоре после принятия Организацией Объединенных Наций Конвенции о наказании и предупреждении геноцида в 1948 году, Баландье и Фанон не использовали этот неологизм, изобретенный во время Второй мировой войны Рафаэлем Лемкиным (1900–1959), для описания судьбы «людей, считающихся отсталыми, архаичными или примитивными». Тем не менее связь между человеческими катастрофами и метанарративом человеческого прогресса была очевидна для европейских и неевропейских интеллектуалов того времени.

О том, какой именно была и есть эта связь, ведутся ожесточенные дебаты по трем ключевым словам этой книги, поскольку на карту поставлена моральная легитимность западной цивилизации, а также, косвенно, легитимность антиколониальной борьбы за национальное освобождение, особенно в свете антиимпериалистической риторики постколониальных диктаторов. Участники дискуссии ставят ряд противоречивых вопросов. Была ли экспансия Запада – то есть европейский колониализм и империализм с конца XV века – по своей сути обреченной на геноцид и в целом преступной?[11] Или же общества были настолько мерзкими и жестокими, что отчаянно взывали к «цивилизующему молоку» европейской культуры?[12] И не были ли геноцид и тоталитаризм на самом деле присущи не столько европейским империям, сколько их отрицаниям, антиимперским, антизападным «освободительным движениям», исламизму, панарабизму, социализму третьего мира красных кхмеров и афрокоммунизму, даже национал-социализму?[13]

Если эти термины кажутся неправдоподобно резкими, анахроничными и даже грубыми, обратите внимание на дискуссии, которые вели предположительно тонкие интеллектуалы в XX и XXI веке. Бенни Моррис, израильский историк, чья кропотливая архивная работа помогла развеять мифы о «рождении проблемы палестинских беженцев» в 1948 году, тем не менее защищал этнические чистки и геноцид как неотъемлемую часть формирования (некоторых) национальных государств и марша человеческого прогресса. «Даже великая американская демократия не могла бы быть создана без уничтожения индейцев», – сказал он одному из интервьюеров в 2004 году. «Бывают случаи, когда общее, конечное благо оправдывает жестокие и грубые действия, совершаемые в ходе истории»[14]. Утомленный левым антиколониализмом, антирасизмом и антисионизмом, французский философ Ален Финкелькраут также стремился превзойти нарративы жертв неевропейских колонистов своими собственными:

Эти позиции свидетельствуют о том, что после так называемой войны с террором, особенно после 11 сентября 2001 года, дебаты об империи, колониализме и геноциде отличаются фаллической логикой. Комментаторы кричат: «Моя травма больше твоей», чтобы защитить или атаковать теодицеей, согласно которой жестокое истребление и исчезновение народов на протяжении веков искупается прогрессом человечества в виде глобальной системы национальных государств, в которой доминирует Запад[16].

Вместо того чтобы предаваться умозрительным спекуляциям о философии истории, ученые могут предложить своим читателям нечто большее, чем эту упрощенную поляризацию, задавая вопросы среднего уровня, которые поддаются эмпирической проверке[17]. Ниже приведены подходящие вопросы: что основатель «исследований геноцида» Лемкин хотел сказать о связях между империями, колониями и геноцидами? Что можно сказать в целом об их взаимосвязи? И как с ними связан Холокост? Постановка этих вопросов позволяет нам задуматься о том, отличаются ли колониальные завоевательные войны и контрповстанческие действия от геноцида в Европе. Действительно, должен ли колониальный геноцид или «индигеноцид» быть подкатегорией анализа, отличной от собственно геноцида[18]. Или же колониальная логика присутствует во всех геноцидах. Должно ли государство считаться преступником в тех случаях, когда поселенцы убивали коренное население без официальных полномочий? И наоборот, может ли коренное население совершать геноцид против поселенцев-колонизаторов? И наконец, можно ли обнаружить какую-либо последовательность или закономерность в отношениях между тремя ключевыми словами и в таких сложных и полных противоречий явлениях, как империи, с их запутанным разнообразием форм управления и различными способами вовлечения подчиненных народов в свои проекты?[19]

Отвечая на эти вопросы, историки должны помнить о подводном камне, присущем исследованиям геноцида[20]. Поскольку геноцид изначально рассматривался как юридическая концепция и преступление в международном праве, велик соблазн «поймать мошенника», а не «написать книгу»[21]. Если моральное и эмоциональное удовлетворение от выявления и обличения злодеев наносит символический удар по выжившим сообществам жертв, то позиция «судьи-карателя» в историографии таит в себе опасность чрезмерного упрощения исторической записи, представляя каждый случай геноцида как аккуратно организованную драму с пассивными жертвами, злыми преступниками и бездушными сторонними наблюдателями[22]. Сложности имперских систем, такие как напряженность между непрямым правлением и авторитарным управлением, эксплуатацией ресурсов и экономической модернизацией, между колонизацией и культурной адаптацией, невозможно свести к единственному вопросу: «Был ли геноцид?» Существуют столько же способов изучения этих феноменов, сколько колоний и империй[23].

В то же время культурные и физические разрушения, сопутствовавшие основанию колоний и расширению империй, не должны преуменьшаться консерваторами во имя западного самодовольства и ностальгии по эдвардианским временам или игнорироваться непреднамеренно тихим постколониальным увлечением конструированием идентичностей и запутанными сетями культурной циркуляции[24]. Несмотря на различия в политических намерениях этих двух позиций, их объединяет желание разрушить бинарную оппозицию «колонизатор/колонизированный», «угнетатель/угнетенный», «центр/периферия», чтобы рассматривать империи и колонии в менее жестких терминах. Вместе они видят

Это взгляд на колонизацию и империю, который на самом деле не допускает возможности геноцида. Но должна ли историография быть игрой с нулевой суммой? Инвестиции в колонизируемых не означают, что империю нужно рассматривать как симметрично структурированную возможность для культурного обмена. Сохранять верность сложному и случайному прошлому не означает отказываться от поиска закономерностей и логики. Это значит, что объектом исследования становятся совокупность экономических, социальных и политических отношений между людьми в колониальной ситуации; различные претензии на власть и сопротивление им; процессы эскалации, вызванные реальными, надуманными или мнимыми кризисами безопасности; успехи колониального государства в «умиротворении» и поглощении или изгнании «туземцев»; вовлечение части коренного общества в такие проекты; а также, в равной степени, неудачи метрополий в реализации своих амбиций. Правильная нота прозвучала из уст Дональда Блоксхэма, который заметил в связи с геноцидом армян, что «можно категорически утверждать, что убийства действительно были геноцидом… но признание этого факта должно быть побочным продуктом работы историка, а не его конечной целью или основой»[26]. Геноцид должен объясняться как результат сложных процессов, а не исключительно злыми намерениями нечестивых людей. Задача историков – проследить, как высокоструктурированные отношения между геополитикой и государствами, государствами и подвластными группами, элитами и их бюрократией воплощаются в конкретных ситуациях и сами подвергаются воздействию со стороны отдельных людей[27].

Рафаэль Лемкин, польско-еврейский юрист, который в 1944 году ввел в обиход термин «геноцид» и ратовал за его криминализацию в международном праве, боролся с дилеммой оценки прошлого[28]. Историки, считал он, были увлечены ранкеевским[29] подходом к межгосударственным отношениям в ущерб «роли человеческой группы и ее испытаниям». «Возможно… историки в какой-то степени виноваты, потому что они привыкли представлять историю в большинстве случаев с точки зрения войн за территориальную экспансию, королевских браков, но они подчеркивали гибель цивилизаций в результате геноцида». «Пора рассматривать историю с точки зрения выживания человеческой группы, – считал он, – потому что борьба против уничтожения человеческой группы имеет более глубокое моральное значение, чем борьба между государствами»[30]. Намерение Лемкина реорганизовать историческое исследование было, таким образом, явно активистским: исторические знания должны были служить воспитанию сознания в настоящем. Следовательно, изучение геноцида должно было быть научным, и при разработке своей концепции и написании аналитических материалов он опирался на научные труды своего времени. По этой причине любой анализ колонии, империи и геноцида должен начинаться с его идей.

Демонстрация того, что геноцид был постоянной чертой истории человечества, легла в основу публичной кампании Лемкина по объявлению геноцида вне закона в международном праве в конце 1940-х и 1950-х годов. Перед смертью в 1959 году он почти закончил книгу о геноциде в мировой истории, но, к несчастью, издатели не заинтересовались его рукописью[31]. Помимо рукописи своей книги, он также писал о геноциде в прессе. Вот типичное высказывание из его публикаций во время предвыборной кампании: «Разрушение Карфагена, уничтожение альбигойцев и вальденсов, крестовые походы, поход тевтонских рыцарей, уничтожение христиан под властью Османской империи, резня гереро в Африке, истребление армян, резня христиан-ассирийцев в Ираке в 1933 году, уничтожение маронитов, погромы евреев в царской России и Румынии – все это классические случаи геноцида»[32]. Многие из этих случаев произошли в колониальном и имперском контексте или были случаями колонизации, как в случае с тевтонскими рыцарями и прусскими язычниками в XIII веке, где имел место «частичный физический и полный культурный геноцид»[33]. Фактически большинство его примеров из Евразийского континента были взяты из континентальных империй: Римской, империи монголов, Османской империи, Карла Великого и распространения немецких народов на восток со времен Средневековья[34].

Внеевропейские колониальные случаи также занимают видное место в этой предполагаемой глобальной истории геноцида. В «Части III: Современные времена» он написал следующие пронумерованные главы: (1) Геноцид немцев против коренных африканцев; (3) Бельгийское Конго[35]; (11) Гереро[36]; (13) Готтентоты[37]; (16) Геноцид против американских индейцев; (25) Латинская Америка; (26) Геноцид против ацтеков; (27) Юкатан[38]; (28) Геноцид против инков; (29) Геноцид против маори Новой Зеландии; (38) Тасманийцев[39]; (40) племен Юго-Западной Африки; и, наконец, (41) коренных жителей Австралии[40]. И он тщательно проанализировал способы геноцида в ситуациях, когда европейские колонисты, как правило, уступали по численности коренному населению. «Здесь необходимо уточнить, что подвергающиеся геноциду группы могут представлять собой большинство, контролируемое могущественным меньшинством, как в случае с колониальными обществами. Если большинство не может быть подавлено правящим меньшинством и рассматривается как угроза власти меньшинства, то иногда это приводит к геноциду (например, американские индейцы)»[41].

Но Лемкин не просто писал о геноциде в колониальном контексте; он определил это понятие как внутренне колониальное. На первой странице соответствующей главы своей книги «Господство оси в оккупированной Европе» он писал: «Геноцид имеет две фазы: первая – уничтожение национального уклада угнетенной группы; вторая – навязывание национального уклада угнетателя. Это навязывание, в свою очередь, может быть осуществлено по отношению к угнетенному населению, которому разрешено остаться, или только на территории, после удаления населения и колонизации территории собственными гражданами угнетателя»[42].

Хотя то, что Лемкин связал геноцид и колониализм, может удивить тех, кто считает, что его неологизм был создан по образцу Холокоста европейского еврейства, исследование развития его мысли показывает, что эта концепция является кульминацией давней традиции европейской правовой и политической критики колонизации и империи[43]. Действительно, новая дисциплина «Исследование геноцида» является продолжением давних европейских дебатов о моральности и законности оккупации и господства над другими народами. Как пишет Эндрю Фицморис в этой книге, европейские богословы, философы и юристы обсуждали моральность и законность оккупации со времен испанского завоевания Америки в XVI веке. Эти испанские интеллектуалы, в частности Бартоломе де Лас Касас и Франсиско де Витория, основывали свои аргументы на естественном праве, которое наделяло коренные народы правами. Гуго Гроций, Самуэль фон Пуфендорф, Эмерик де Ваттель и Кристиан фон Вольф продолжили эту линию критики. В XIX и XX веках она по-разному воплощалась гуманитариями, которые осуждали жестокое обращение колониальных властей и поселенцев с «коренными народами»[44].

Юристы XX века, защищавшие права коренных народов, такие как Чарльз Соломон и Гастон Жезе, тщательно изучали труды Витории при формировании своих взглядов. Как и Лемкин, который, вероятно, был знаком с Жезом в 1920-х годах. Но Лас Касас был его героем: его «имя живет в веках как имя одного из самых достойных восхищения и мужественных крестоносцев за человечество, которых когда-либо знал мир»[45]. Лемкин явно присвоил точку зрения Лас Касаса в своем исследовании «Испанский колониальный геноцид» (Spanish Colonial Genocide). Свою книгу о правлении нацистской империи в оккупированной Европе он назвал «Ось» (Axis Rule in Occupied Europe), чтобы вписать ее в традицию критики жестоких завоеваний. Геноцид для Лемкина был особой формой иностранного завоевания и оккупации. Он обязательно носил имперский и колониальный характер. В частности, геноцид был направлен на то, чтобы навсегда изменить демографический баланс в пользу оккупанта. В связи с нацистским примером он писал, что «в этом отношении геноцид – это новая техника оккупации, направленная на завоевание мира, даже если сама война проиграна»[46]. Любые сомнения в том, что корни концепции геноцида лежат в 500-летней традиции естественно-правовой критики империализма, а не в реакции Лемкина на геноцид армян или Холокост, могут быть развеяны его собственными словами:

Хотя сам Лемкин придерживался либеральных взглядов, он не разделял апологетику империи либералами вроде Алексиса де Токвиля, которые горячо одобряли насильственное завоевание Алжира Францией[48]. Лемкин был потрясен удручающими данными о страданиях угнетенных от рук оккупантов, так же как постлиберал Жан-Поль Сартр был возмущен французскими репрессиями в алжирском городе Сетиф и бомбардировками и обстрелами мусульманского гражданского населения поблизости, в результате которых в 1945 году погибли, возможно, многие тысячи арабов[49]. Действительно, Лемкин разделял с такими постлиберальными антиимпериалистами представление о непринудительном взаимодействии человеческих групп. Когда Эме Сезер в своем знаменитом обличении колониализма говорил о невозможности подлинного соединения «разных миров»[50], он, как и Лемкин, несомненно поддержал бы концепцию «срединной земли» (middle ground) Ричарда Уайта, в которой речь идет о пространствах, где народы, торгуя и ведя переговоры, создавали формы взаимной адаптации, выходящие за рамки упрощенной дихотомии «господство – подчинение»[51]. Опираясь на теорию культурных изменений Бронислава Малиновского, Лемкин выступал за то, что он называл «культурной диффузией» через внутрикультурный обмен. Она включала в себя:

Но если Сезер считал, что «никто не колонизирует безвинно», то Лемкин, как и Лас Касас, не выступал против колонизации или империи как таковой[53]. Империи, управляемые гуманно, способствуют прогрессу человечества посредством «диффузии», полагал он. Как и Малиновский, Лемкин считал, что культурные изменения происходят под влиянием экзогенных факторов, когда более слабые общества перенимают институты более эффективных обществ или поглощаются ими, поскольку те лучше удовлетворяют основные потребности. «Диффузия происходит постепенно и относительно спонтанно, – писал Лемкин, – хотя она может привести к окончательному распаду слабой культуры»[54]. Он не стал бы возражать против финикийской колонизации западного Средиземноморья, где «сближение и использование коренного населения» и плодотворное культурное взаимодействие привели к его ассимиляции в течение двух поколений[55]. Империя, которая способствовала диффузии, управлялась «косвенным правлением», утверждал Малиновский, потому что она якобы способствовала автономному приобретению коренным населением европейских институтов[56]. Лемкин был согласен с этой оценкой, как мы увидим ниже.

Более того, Лемкин сохранял либеральную веру в международное право, которое он считал главным цивилизационным инструментом борьбы с геноцидом. Ведь геноцид, по его мнению, был возвращением к варварским временам, когда не существовало законов войны для защиты гражданского населения. Поскольку западный империализм, каким бы жестоким он порой ни был, распространял это международное право, Лемкин не разделял откровенного антиимпериализма левых интеллектуалов вроде Сартра и Фанона, для которых все империи, по крайней мере капиталистические, влекли за собой эксплуатацию и деградацию коренного населения[57]. Как мы уже видели, Фанон не терпел подобных либеральных воззрений о моральном или этическом прогрессе, который, по его мнению, неизбежно происходил за счет неевропейцев.

Лемкина глубоко тревожили такие оккупационные режимы, как немецкое колониальное правление в Африке, которое в конечном счете вылилось в геноцид в немецкой Юго-Западной Африке и немецкой Восточной Африке в 1904–1907 годах. «В немецких колониях не было сделано ни одной попытки уважать обычаи местных племен или вернуть вождям их прежнее достоинство и власть. Вожди были лишены своих привилегий, и единственное, что им было разрешено, была власть, делегированная им немецкими чиновниками, причем использовалась она исключительно в целях наемного принудительного труда. Если вожди не могли сотрудничать во всем, что от них требовалось, их систематически подвергали жестокому обращению, пороли и сажали в тюрьму даже за самые пустяковые проступки»[58]. Эта цитата дает нам представление о концепции геноцида Лемкина. Его больше волновала утрата культуры, чем гибель людей. В своей переписке с прокурорами Нюрнберга он призывал их изменить обвинение, включив в него геноцид. Он писал:

Почему культура занимала центральное место в концепции геноцида Лемкина? Опираясь на функционалистскую антропологию сэра Джеймса Фрэзера и Малиновского, он утверждал, что культура, которую он называл «производными потребностями» или «культурными императивами», является такой же составляющей жизни человеческой группы, как и индивидуальное физическое благополучие (то есть базовые потребности). Культура интегрировала общество и обеспечивала удовлетворение индивидуальных базовых потребностей. Эти «так называемые производные потребности, – писал Лемкин, – так же необходимы для их существования, как и основные физиологические потребности». Он развил эту мысль следующим образом: «Эти потребности находят свое выражение в социальных институтах или, если воспользоваться антропологическим термином, в культурном этосе[60]. Если культура группы насильственно подрывается, сама группа распадается, и ее члены должны либо влиться в другие культуры, что является расточительным и болезненным процессом, либо поддаться личной дезорганизации и, возможно, физическому уничтожению»[61]. По этим причинам, заключает он, «уничтожение культурных символов – это геноцид». Уничтожение их функций «ставит под угрозу жизнь социальной группы, которая существует благодаря своей общей культуре»[62].

В связи с этим мы подходим к непростому вопросу о «культурном геноциде», который занимает центральное место в изучении колониализма, поскольку он так часто связан с проектами ассимиляции коренного населения. Лемкин был в корне неправильно понят исследователями геноцида, которые утверждают, что он не поддерживал концепцию культурного геноцида. На самом деле он хотел, чтобы культурный геноцид был включен в конвенцию 1948 года. Ссылаясь на проект конвенции 1947 года, подготовленный Секретариатом, в котором содержался раздел о культурном геноциде, он писал: «Культурный геноцид – это наиболее важная часть Конвенции»[63]. Он лишь неохотно согласился на ее исключение по тактическим соображениям[64]. Тем не менее из его многочисленных высказываний на эту тему трудно получить четкий ответ о его собственном определении этого термина. Является ли принудительное обращение в веру геноцидом? Иногда он предполагал, что да: например, в действиях испанских священников в Америке[65]. В других случаях он это отрицал: «Культурный геноцид не обязательно должен включать в себя замену новых черт культуры (как, например, насильственное обращение), но может злонамеренно уменьшать численность группы-жертвы, чтобы сделать ее членов более беззащитными перед лицом физического уничтожения». «Денацификация», или «германизация», – навязывание завоеванному народу «национальной модели поведения» завоевателя – неудовлетворительны, поскольку «они рассматривают главным образом культурные, экономические и социальные аспекты геноцида, оставляя в стороне биологические аспекты, такие как физический упадок и даже истребление»[66]. Неужели он безнадежно запутался?

Более внимательное изучение его трудов показывает, что, верный своей концепции групповой жизни, он не рассматривал разрушение культуры в отрыве от физического и биологического элементов группы. В изученных им случаях геноцида нападения на культуру неразрывно переплетались с более широким нападением, охватывающим все существование группы: «Физическому и биологическому геноциду всегда предшествует культурный геноцид или нападение на символы группы, или насильственное вмешательство в религиозную или культурную деятельность». Для того чтобы эффективно бороться с преступлениями геноцида, необходимо вмешаться на самом начальном этапе преступления»[67]. Массовые убийства нацистами также нельзя было отделить от их атаки на культуру. «Параллельно с уничтожением «неугодных» шло систематическое разграбление произведений искусства, книг, закрытие университетов и других учебных заведений, разрушение национальных памятников»[68].

Мы можем сформулировать позицию Лемкина в отношении геноцида, рассматривая его как «тотальную социальную практику», затрагивающую все аспекты жизни группы[69]. Разумеется, его нельзя сводить к массовым убийствам, как это часто происходит в массовом сознании и даже в исследованиях геноцида. «Как и все социальные явления, – писал он, – он представляет собой сложный синтез множества факторов»[70]. Поэтому он является «органической концепцией, имеющей множество влияний и последствий»[71]. Как тотальная социальная практика, геноцид включает в себя различные техники уничтожения групп. В «Правиле оси» он описал восемь методов, использовавшихся нацистами. Они заслуживают полного перечисления, поскольку иллюстрируют его целостную концепцию геноцида и показывают, что массовые убийства – лишь один из множества методов уничтожения групп. Здесь они кратко рассматриваются в порядке, указанном Лемкиным[72].

Политические приемы означают прекращение самоуправления и местного правления и замену их властью оккупантов. «Все напоминания о прежнем национальном характере были уничтожены».

Социальные методы предполагают нападение на интеллигенцию, «поскольку эта группа в значительной степени обеспечивает национальное лидерство и организует сопротивление нацификации». Смысл таких атак в том, чтобы «ослабить национальные ресурсы».

Культурные методы запрещают использование родного языка в образовании и прививают молодежи пропаганду.

Экономические методы перераспределяют экономические ресурсы оккупированной территории к оккупанту. Народы, которые немцы считали «родственными по крови», например жители Люксембурга и Эльзас-Лотарингии, получали стимулы для признания этого родства. Были и антистимулы: «Если они не воспользуются этой «возможностью», то их имущество отберут и передадут другим, стремящимся пропагандировать германизм».

Биологические методы снижают рождаемость оккупированных. «Так, в оккупированной Польше браки между поляками запрещены без специального разрешения губернатора (Reichsstatthalter) округа; последний принципиально не разрешает браки между поляками».

Под физическими методами подразумеваются нормирование питания, угроза здоровью и массовые убийства с целью «физического ослабления и даже уничтожения национальных групп в оккупированных странах».

Религиозные методы пытаются разрушить национальное и религиозное влияние оккупированного народа. В Люксембурге этот метод предусматривал вовлечение детей в «пронацистские молодежные организации», чтобы ослабить хватку римско-католической культуры. В Польше, где подобная ассимиляция была невозможна, немцы проводили «систематическое разграбление и уничтожение церковного имущества и преследование духовенства», чтобы «уничтожить религиозное руководство польской нации».

Моральные методы – это политика «ослабления духовной стойкости национальной группы». Эта техника морального разложения предполагает отвлечение «психической энергии группы» от «морального и национального мышления» к «низменным инстинктам». Цель состоит в том, чтобы «стремление к дешевому индивидуальному удовольствию заменило стремление к коллективным чувствам и идеалам, основанным на высшей морали». В качестве примера Лемкин привел поощрение порнографии и алкоголизма в Польше.

Поражает совпадение этих методов с теми, которые применялись во многих случаях европейского колониального правления. Рацион питания, насильственное обращение в другую веру, внедрение господствующей культуры, ограничения на брак и репродуктивную функцию, конфискация экономических ресурсов и насаждение зависимости от европейских наркотических веществ привели к ужасной культурной и физической деградации коренных народов. Лондонские критики британских поселенцев перечисляли злоупотребления, которые во многом повторяют методы геноцида Лемкина. В отчете Специального комитета по аборигенам в книге «Аборигены (британские поселения)», опубликованной в 1837 году, говорится: «Слишком часто их территория [аборигенов] узурпировалась, их собственность захватывалась, их численность уменьшалась, их характер унижался, распространение религии искусственно сдерживалось. Среди них распространились европейские пороки и болезни, их познакомили с использованием наших самых мощных средств для тонкого или насильственного уничтожения человеческой жизни, а именно с бренди и порохом»[73].

Не зря представления коренных жителей о пережитом согласуются с феноменологией геноцида Лемкина. Рассмотрим это резюме одного из лидеров коренного населения Австралии.

Один из вопросов, поднятых в докладе «Вернуть их домой», заключался в том, равносильна ли насильственная ассимиляция культурному геноциду[75]. Вышеприведенные высказывания Лемкина и его неопубликованные исследования колониального поведения, особенно его неприятие насильственного обращения в другую веру, позволяют предположить, что он приравнивал эти два понятия. Но он также был прагматиком. Для того чтобы культурный геноцид пережил возражения против его включения в различные комитеты ООН в 1947 году, он предложил ограничить его «действиями, которые не одобряются или инкриминируются [sic] всеми национальными уголовными судами, такими как поджоги, сжигание книг, разрушение церквей и школ», а не законными административными мерами[76], то есть, другими словами, он ограничивал культурный геноцид «актами насилия, которые квалифицируются как преступные большинством уголовных кодексов»[77]. Таким образом, законная ассимиляция не является культурным геноцидом, и этот вывод выгоден государствам, стремившимся ассимилировать свое коренное население и другие меньшинства после Второй мировой войны. Остаточная вера Лемкина в западную цивилизацию как источник международного гуманитарного права, возможно, также способствовала более узкому прочтению культурного геноцида. Но в итоге даже такое ограничение значения культурного геноцида оказалось неудовлетворительным для большинства делегатов ООН, которые поняли проект Конвенции Секретариата как приравнивание закрытия библиотек к массовым убийствам. В итоге культурный геноцид был исключен из окончательного варианта Конвенции[78].

Двойственность Лемкина по отношению к насильственной ассимиляции может быть связана с его невольным участием в дискурсе о вымирании коренного населения, распространенном в культурном эволюционизме антропологии начиная с XIX века[79]. В соответствии с этим взглядом он склонен рассматривать встречу между европейцами и индигенами[80] как крайне асимметричную, тем самым преуменьшая как самостоятельность коренного населения, так и зачастую слабую власть европейцев, особенно на начальных этапах колонизации. Например, в немецкой Юго-Западной Африке он не увидел, что немецкий губернатор изначально зависел от местных вождей. На самом деле такая зависимость, скорее всего, была нормой, поскольку сотрудничество с туземными элитами делало имперское правление дешевым и эффективным. В таких случаях имперские владыки сотрудничали с этими элитами, а не пытались европеизировать местную культуру, хотя описывать эту динамику как «империю по приглашению» было бы слишком упрощенно[81]. На самом деле непрямое правление часто разрушало и коренное государственное устройство коренных народов, поощряя власть вождей за счет других социальных субъектов или фетишизируя этнические различия («племена»), что программировало эти общества на геноцидные конфликты после деколонизации, как в случае с Руандой[82]. Лемкин также не оценил того, что гереро пережили немецкий геноцид 1904–1905 годов, потому что, по словам одного исследователя, он «просто рассматривал гереро как беспомощных жертв, судьба которых была предрешена на все времена»[83].

Такой пессимизм по поводу «исчезающего дикаря» и «фатального воздействия» западной колонизации удобно оставлял европейцев в единоличном владении землей и работал против интересов коренных народов, переживших геноцид и впоследствии потребовавших признания и возмещения ущерба. Последние исследования опровергают миф об «исчезающем дикаре», утверждая, что коренные народы творчески адаптировались к новым условиям. Индейцы Натика, вопреки известным утверждениям де Токвиля о том, что индейское общество распалось после контакта с поселенцами, успешно сохранили индейский характер своей земли. Спустя чуть более века после первого контакта, в 1767 году, 82 % из них вступили в брак вне общины и продавали имущество как частные лица[84].

Слепота Лемкина к вопросу выживания и адаптации коренилась в его особой концепции культуры. Несмотря на свою антропологическую начитанность, он, похоже, приравнивал национальную культуру к высокой культуре. Рассмотрим, как он относился к этому вопросу, на примере данной цитаты:

В этом утверждении ценность культуры заложена в ее элитах, которые вносят вклад, ценный для человечества. Вспомним, что социальная техника геноцида обычно направлена на носителей культуры, таких как интеллигенция и священнослужители. Геноцид мог иметь место при их уничтожении, а также при разрушении библиотек, домов религиозного культа и других элитарных институтов передачи культуры, даже если основная масса населения выживала и продолжала жить в гибридной народной культуре. Вот что писал Лемкин о майя в Мексике XX века спустя столетия после их разорения испанцами: «Хотя положение индейцев с тех пор улучшилось при более прогрессивной мексиканской администрации, их участь по-прежнему тяжела, а их культурное наследие было безвозвратно утрачено. Миллион индейцев и сегодня говорит на диалекте майя. Они по-прежнему обрабатывают землю, как это делали их предки, но они давно утратили обычаи своей цивилизации, свои замечательные навыки и знания»[86]. Очевидно, что сегодня эта точка зрения несостоятельна. Только представления белых о том, что «настоящие» индейцы должны быть «чистыми», не позволили европейцам увидеть, что «индейскость» сохранялась даже тогда, когда индейцы адаптировали свою культуру и вступали в браки с другими. Лемкин, похоже, не рассматривал возможность того, что может быть предпринята попытка геноцида, что может произойти значительное разрушение и что культурная диффузия все же продолжится.

Даже если геноцид нельзя свести к массовым убийствам, консервативная аргументация против колониальной сущности геноцида заключается в том, что Лемкин в «Правиле оси» говорит о «скоординированном плане различных действий», нападении на группы «с целью их уничтожения»[87]. Действительно, какой план можно обнаружить в столь бессистемных и нескоординированных процессах, как имперская и колониальная экспансия, особенно на границах, выходящих за пределы досягаемости государства? Однако в своих работах, посвященных колониальным делам, Лемкин никогда не упоминал о плане, но он пытался определить «намерения» колонизаторов. Говоря об испанском завоевании Америки, он писал, что в случае «империи Перу» их намерением было «завладеть ею как своей законной территорией и обратить перуанцев в истинную веру»[88]. Официально объявленная воля испанской короны свидетельствовала о намерении, например, в обращении к майя с заявлением о праве испанцев на их страну: «Если вы не [признаете Церковь и его величество короля своими правителями], мы начнем с вами войну, заберем ваших жен и детей, распорядимся вашим имуществом и причиним вам столько вреда, сколько сможем, «как вассалам, которые не повинуются и отказываются принять своего господина»[89]. По словам Лемкина, прочтение испанской Декларации о суверенитете, независимо от того, присутствовали ли туземцы и понимали ли ее, «казалось вполне достаточным в глазах испанцев, чтобы добиться повиновения и оправдать геноцид»[90]. Лемкин не принимал это утверждение за чистую монету, считая подобные заявления «просто фикцией», поскольку упреждающие массовые убийства, совершенные Кортесом, были явно «намеренными»[91]. В другом месте он писал, что «мотивацией» испанцев, убивавших «мятежных индейцев», было «самодовольное отношение к индейцам как к испанской собственности»[92].

Принятие испанцами суверенитета в конечном счете стало предлогом для убийства, и эту позицию унаследовали последующие английские мыслители, такие как Джон Локк, который писал, что восставшие туземцы «объявили войну всему человечеству, а потому могут быть уничтожены, как лев или тигр, один из тех диких зверей, с которыми люди не могут иметь ни общества, ни безопасности. И на этом основан великий закон природы: “Кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека”. И Каин был настолько убежден, что каждый имеет право уничтожить такого преступника, что после убийства своего брата он восклицает: “Всякий, кто найдет меня, убей меня”, – так ясно это было написано в сердцах всего человечества»[93]. Лемкин фактически утверждал, что оккупация и заселение, проводимые на условиях, не признающих права коренного населения и не предусматривающих последующих переговоров, неизбежно приведут к геноциду, поскольку сопротивление и его жестокое подавление неизбежны[94]. Нацисты тоже вписывались в эту схему для Лемкина. Он считал, что Гитлер рассматривал русские партизанские войны лишь как предлог для того, чтобы «искоренить всех, кто нам противостоит»[95].

Лемкин возлагал ответственность за акты геноцида на отдельных людей. Так, он признал различных испанских лидеров в Северной и Южной Америке виновными в геноциде[96]. Отдельные поселенцы также могли быть виновны в геноциде, даже если они не были уполномочены государством. Лемкин никогда не утверждал, что геноцид является исключительно государственным преступлением, и Конвенция ООН согласилась с тем, что потенциальными преступниками могут быть как отдельные лица, так и государственные чиновники. Тем не менее иллюзия, что геноцид равнозначен Холокосту, сохраняется. Рассмотрим следующее высказывание австралийского историка:

По сути же это история геноцида, поскольку в ней намеренно убиты сотни аборигенов. Согласно определению Лемкина, для геноцида не нужна «официальная политика». Достаточно неофициальной.

Лемкин также рассматривал вопрос о том, что можно назвать «непреднамеренными последствиями». Обсуждая нацистские концентрационные и трудовые лагеря, которые не были фабриками смерти как таковыми, но в которых наблюдался очень высокий уровень смертности, он утверждал, что геноцидный умысел можно предположить там, где массовая смерть не была явно запланирована, но где она была весьма вероятна и разумно предсказуема. «Это феномен массового растрачивания чужой жизни. Такое жестокое отношение к человеческой жизни было естественным результатом основной концепции геноцида». Директор лагеря был виновен, потому что «не возражал и соглашался с возможностью такого уничтожения». В уголовном праве такое намерение называется dolus eventualis[98][99].

Эта правовая доктрина представляет собой интересный вопрос для исследователей геноцида и колониализма, поскольку существует множество свидетельств того, что европейцы прекрасно понимали, какие разрушительные последствия для коренного населения несет их колонизация. Например, Роберт Браун в 1873 году отмечал, что для их спасения необходимо держаться «от них подальше… ибо там, где цивилизация приносит пользу и улучшает положение одного, тысячи разоряются… что рано или поздно приводит к полному вымиранию»[100]. Конечно, европейцы обычно приписывали неизбежность вымирания предполагаемой слабости «туземных» народов, и им были хорошо известны роковые факторы: насилие, болезни и снижение рождаемости. Но они также были уверены, что ценность их собственной цивилизации достаточно велика, чтобы оправдать уничтожение коренного народа, чем бы оно ни было вызвано[101]. Ежегодное обращение президента Эндрю Джексона в 1830 году очень ярко демонстрирует это убеждение:

Приписал бы Лемкин намерения совершить геноцид в этих терминах, в частности, колониализму поселенцев, сказать невозможно, но это важный вопрос, который следует рассмотреть в свете недавней судебной практики в международном праве[103]. В деле Радислава Крстича в 2001 году Международный уголовный трибунал по бывшей Югославии признал обвиняемого невиновным в геноциде, поскольку он не принимал непосредственного участия в массовом убийстве 7000 боснийских мужчин и мальчиков в Сребренице. Однако его знания о намерении его товарищей совершить геноцид и использование ими его войск было достаточно для осуждения его за участие в их «совместном преступном предприятии», то есть за второстепенное преступление – пособничество и подстрекательство к геноциду[104]. Использование трибуналом закона о сговоре, соучастии и подстрекательстве означает, что международная юриспруденция приближается к пониманию, давно достигнутому социологами, о том, что узкие, «черные» толкования положений конвенции о намерении совершить геноцид не могут отразить сложную реальность, в которой эти намерения развиваются. При всем том различия, проводимые трибуналом, также помогают студентам, изучающим геноцид и колониализм, различать типы намерений в коллективных проектах, таких как колониализм.

Является ли колониализм совместным преступным предприятием – это не тот вопрос, на который можно ответить с научной точки зрения. Кто должен судить? Лемкин оказался перед дилеммой. Империи (современные), которые он подвергал тщательному анализу на предмет совершения геноцида, были также теми, кто распространял цивилизацию как мечом, так и плугом. Утверждение, что такие меры, как, например, принудительная ассимиляция, являются геноцидом только в том случае, если они признаны незаконными цивилизованными странами, и это заставляет задуматься, поскольку цивилизованные страны – это государства, которые и занимаются такой принудительной ассимиляцией. Ответ от лица угнетенных на неявную теодицею был дан Сезером: «Мне говорят о прогрессе, о “достижениях”, об излеченных болезнях, о повышении уровня жизни. Я же говорю об обществах, лишенных своей сущности, о культурах, растоптанных ногами, подорванных институтах, конфискованных землях, разрушенных религиях, уничтоженных великолепных художественных творениях, утраченных исключительных возможностях»[105].

Если Лемкин рассматривал колонии и империи как сердцевину геноцида, то включал ли он в него нацизм и Холокост? В некоторых отношениях – да, в других – нет. Вот как он связал эти вопросы в неопубликованном черновике рукописи:

Очевидно, Лемкин не считал, что геноцид ограничивается только случаем с евреями. Нацистская империя и ее колонизационные планы занимали центральное место в его политике геноцида. В то же время он отличал отношение к европейским евреям и цыганам от отношения к славянам и колонизации.

Учитывая это различие – если мы не можем объяснить Холокост европейского еврейства и геноцид цыган в колониальных терминах, – достигаем ли мы концептуального предела в нахождении связи между понятиями колонии, империи и геноцида? Чтобы ответить на этот вопрос, нам необходимо рассмотреть эти ключевые слова в более широком смысле.

Терминология нашей темы уходит корнями в Римскую империю. Историк Саллюстий, по-видимому, первым назвал римское государство Imperium в первом веке до н. э. Поселения солдат на завоеванной территории назывались колониями. Как уже отмечалось, империя и колонизация ассоциируются с глобальным европейским господством. С характерным евроцентризмом Ф. А. Киркпатрик писал столетие назад, что «история империи, господства над богатыми и густонаселенными культурами, не считая значительной европейской эмиграции, имеет дело главным образом с торговым и политическим завоеванием европейцами Индии и других азиатских земель; изучение колонизации с миграцией европейцев в Новый Свет»[108]. Эта точка зрения может устраивать и антиориенталистов, для которых Европа корень всех зол, но дело в том, что империи того или иного типа доминировали в политической организации человечества на протяжении тысячелетий[109]: от нуба в Северной Африке, ассирийцев на Ближнем Востоке, маньчжуров в Китае и зулусов в Африке до систем дани в Мезоамерике, монголов в Центральной Азии, моголов в Индии, сефевидов в Иране и многонациональных земельных империй Османов, Габсбургов и Романовых, не говоря уже о современной империи «голубой воды» – Великобритании, Франции, Бельгии и Германии. Не то чтобы западные империи хотели признать, что они приобрели территорию путем насильственного завоевания. Так поступали соперники[110].

Можем ли мы концептуально прояснить термины, столь нагруженные идеологическим и историческим багажом? Не загрязнены ли они политическими коннотациями? Необходимо провести тщательную дифференциацию. По общему мнению, империя означает господство одного общества над другим, обычно подкрепленное военной силой. Империализм – это процесс и набор политических мер, направленных на приобретение такого господства путем аннексии или менее формальными способами[111]. Имперские отношения с колониями имеют исторические прецеденты. Империи обычно занимались заселением и переселением, колонизируя приграничные регионы с помощью лояльных подданных. Например, российские монархи поощряли немцев селиться на нижней Волге в XVIII веке, поскольку их крепостные были малоподвижны. К 1914 году в Восточно-Центральной Европе проживали 1,7 миллиона этнических немцев, уязвимых для российской паранойи по поводу их лояльности в надвигающейся войне с Германией[112]. Тем не менее поселение не обязательно подразумевает колонизацию. Немецкие поселения не были колониями имперской Германии. В этом смысле не были колониями ни ранние финикийские поселения, ни английские пуритане в Северной Америке, поскольку они были автономными мигрантами, а не форпостами метрополии.

Соглашение разрушается, когда к нему примешивается колониализм. Как он соотносится с другими ключевыми словами? Если Эдвард Саид считал, что «империализм – это теория, а колониализм – практика изменения бесполезных неоккупированных территорий мира в новые полезные версии европейского общества-метрополии», то другие просто приравнивали эти два понятия[113]. Другая точка зрения видит обратную взаимосвязь: «Империализм – это особый случай, когда колонии связаны в единую политическую структуру»[114]. Еще одна группа ученых отличает колониализм от империализма, настаивая на том, что первый влечет за собой колонизацию – постоянную миграцию поселенцев на новые территории, – в то время как второй этого не делает[115].

Проблема этих формулировок в том, что они опускают рассмотрение колониального правления. Империя может существовать без колонизации или колониализма. Так, османское правление в Египте не было колониальным из-за значительной доли местного самоуправления и отсутствия постоянных поселенцев. Индия не была английской колонией по тем же причинам. На практике суверенитет империй не был столь абсолютным, как это предполагается в теориях империи[116]. Колониализм, напротив, является специфической формой правления и как процесс дополняет колонизацию. Он означает оккупацию обществ на условиях, лишающих их «исторической линии развития» и преобразующих их «в соответствии с потребностями и интересами колониальных правителей»[117]. Колониальное правление может радикально изменить структуру и даже расчленить коренное общество.

Различие между колонизацией и колониализмом проявляется в разнице между двумя смежными понятиями – внутренней колонизацией и внутренним колониализмом. Первая представляет собой переселение народов, обычно в приграничных районах, лояльных метрополии, для обеспечения безопасности и стимулирования экономического развития полузанятых или незанятых земель в пределах национальной или имперской территории. Переселение славян-мусульман с бывшей османской территории на Балканах на основные территории империи в преддверии Первой мировой войны, описанное Дональдом Блоксхэмом в этой книге, представляет собой вариант внутренней колонизации[118]. В отличие от этого, концепция внутреннего колониализма, которая возникла благодаря Ленину, сначала означала экономическую эксплуатацию периферии российским метрополисом, то есть деревни городами. Социолог Элвин Гоулднер считал, что сталинизм воплотил эту капиталистическую экономическую формацию в социалистическом контексте: «Здесь под внутренним колониализмом понимается использование государственной власти одной частью общества (центром управления) для навязывания невыгодных условий обмена другой части того же общества (например, подчиненным перифериям), каждая из которых экологически дифференцирована от другой. Центр управляет, используя государство для навязывания неравного обмена. Если эти рутинные механизмы не срабатывают, то центр управления использует силу и насилие против отдаленных подчиненных»[119]. В частности, в 1970-е годы ученые-марксисты использовали концепцию межнационального колониализма для объяснения неразвитости определенных географических регионов. Опираясь на разграничение Иммануила Валлерстайна между ядром и периферией, они были заинтересованы в выявлении соответствия между культурным и экономическим разделением труда[120].

Поворот к истории культуры в последующие десятилетия заставил ученых сосредоточиться на других аспектах внутреннего колониализма. Считается, что он представляет собой «цивилизационный проект», осуществляемый центром и его доминирующей этнической группой в отношении других народов в отдаленных районах, что контрастирует с обычным сочетанием военного завоевания и культурного плюрализма в Мезоамериканских империях[121]. В этом ракурсе можно рассматривать национальное строительство во Франции в XIX веке[122]. Недавние исследования в области истории Китая объединили этот новый подход с фокусом на биополитику, а именно – на усилия государства по классификации и картированию социальных классов, пола, этнической принадлежности и национальности региона, чтобы лучше управлять народами и устанавливать границы – по сути, чтобы сформировать зарождающуюся нацию[123].

Характер колониального правления имеет большое значение, поскольку факторы управления и культурной автономии являются центральными в вопросе о геноциде. В свете разработанных Лемкиным методов геноцида можно предположить, что чем жестче, интенсивнее колониальное правление, тем выше вероятность геноцида. Как показывает Доминик Шаллер в этом томе, немецкий колониальный режим в Африке представляет особый интерес для исследователей именно потому, что его относительное опоздание означало, что государство было тесно вовлечено в создание крайне авторитарных и расово сегрегированных обществ. Немецкие иммигранты управляли обездоленными африканцами, чья политическая, культурная и экономическая независимость была разрушена, чтобы превратить их в хелот – класс рабочих для немецкого сельского хозяйства[124].

Сам Лемкин называл этот вид прямого правления геноцидным. Но как быть с другими формами колониализма? Как и следовало ожидать, демографический вопрос занимает первое место в сознании лидеров и интеллектуалов коренных народов. В 1978 году Эме Сезер осудил французское поощрение эмиграции в Вест-Индию как «геноцид через замещение»[125]. То, что болезни, скорее всего, были причиной подавляющего большинства смертей среди коренного населения, тогда как иммиграция обусловливала рост европейского населения по всему миру. Один историк назвал это удивительное замещение населения «демографическим захватом». Этот феномен имел место в колониях – в Северной Америке, Южной Америке, Австралии и Новой Зеландии, – которые были менее густонаселенными, чем Азия и Африка, и где болезни угрожали местным жителям, а не колонистам[126]. Даже если это сокращение численности населения не было обусловлено исключительно «естественными причинами» (коренное население было наиболее уязвимо к болезням, когда оно подвергалось дезорганизации в результате колонизации и колониального правления), трудно утверждать, что в большинстве болезни распространялись намеренно[127]. К сожалению, Лемкин почти не задумывался над вопросом болезней в колониальных условиях[128].

Однако эти общества «демографического захвата» преуспели не только благодаря пассивному замещению населения. Задолго до «научного» колониализма под руководством государства поселенцам и скотоводам удавалось разрушать общества коренных народов другими, менее систематическими способами. «Уничтожение кочевых обществ и смена их относительно процветающими обществами поселенцев, – отмечает Дональд Денун, – происходили как в Северной Америке умеренного климата, так и в Южной Америке умеренного климата, как в Сибири, так и в Австралии и на юге Африки»[129]. Это было продолжением трансформации, начиная с раннего Нового времени, когда скотоводческие общества вытесняли кочевые на Евразийском континенте. Денун считает, что это вытеснение было неизбежным. «Сосуществование товарного земледелия и кочевничества было невозможно везде, где только можно в долгосрочной перспективе». Рассуждая аналогичным образом, Патрик Вулф считает, что интерес поселенцев к земле, а не к труду кочевников означает, что колониализм поселенцев характеризуется логикой устранения: связи кочевников с землей должны были быть ослаблены путем их поглощения или изгнания из нового общества[130].

Конфликт между «степью и посевом» не был игрой с нулевой суммой в средневековой Центральной Азии. Хотя современники считали хазар, печенегов и западных огузов[131] агрессорами, на самом деле эти мобильные общества не стремились разорять оседлые, поскольку те были нужны для торговли. Ограничения кочевой экономики, основанной на стадах скота, означали, что роскошь и другие товары приходилось добывать в земледельческих обществах – «торговлей или набегами», – с которыми они жили в напряженном симбиозе[132]. Такое сосуществование было возможно, потому что взаимоотношения не были колониальными.

Модель Вулфа, безусловно, подтверждается, когда «срединная земля» превращается в колонию. Например, в Британской Колумбии примерно симметричные торговые отношения между британцами и индейцами сохранялись вплоть до 1850-х годов, пока территория не сделалась формальной колонией, после чего главным фактором взаимодействия стало изъятие и приобретение земель. События развивались по привычной схеме. Британские военные пытались сохранить мир, но императивы местного самоуправления и экономики в Лондоне привели к тому, что земельная политика в итоге определялась политиками-поселенцами. Они огородили общие земли и законодательно закрепили исключительные права собственности на многократное использование, чтобы обеспечить выгодность инвестиций[133]. Индийцы могли сопротивляться, переселяясь, подавая петиции и не сотрудничая с новым порядком, но насилие со стороны государства и поселенцев обеспечило в конечном счете победу британской социальной системы[134].

Эта победа не всегда была полной. Сельскохозяйственные общины коренного населения лучше противостояли поселенцам, чем кочевники, и часто служили источником рабочей силы. Не все индигены «исчезли»[135]. Действительно, во многих колониальных контекстах эта история не похожа на геноцидную. Где же присутствовал геноцид в плантаторских и торговых колониях: например, при британской оккупации Сингапура (1819), Фолклендских островов (1833), Адена (1839), Гонконга (1842) и Лагоса (1861)[136]? Различие между типами имперского правления хорошо выразил Алексис де Токвиль: «Есть два способа завоевать страну. Первый – подчинить жителей и управлять ими прямо или косвенно. Такова английская система в Индии. Второй – заменить прежних жителей расой завоевателей. Так почти всегда поступали европейцы. Римляне, как правило, делали и то и другое. Они захватили управление страной и в некоторых ее частях основали колонии, которые были не чем иным, как маленькими римскими обществами, расположенными далеко друг от друга». Он рекомендует сочетать оба подхода в Алжире: господство над внутренними районами, чтобы можно было заселить побережье[137]. Как мы увидим, не только случаи поселенческого колониализма потенциально геноцидны.

Колониальные и имперские войны обычно не считаются геноцидными. Как только регионы «умиротворены», то есть вооруженное сопротивление сломлено, оккупанты переходят к управлению. Такой довольно благодушный взгляд на подобные конфликты исключает вопрос о геноциде, приравнивая его к Холокосту европейского еврейства: там, где нет лагерей смерти, нельзя утверждать, что геноцид имел место. Оставляя в стороне вопрос о том, разворачивался ли Холокост с той часовой точностью, которая закрепилась в массовом сознании, и можно ли его понять отдельно от нацистского имперского и колониального проекта в Европе, колониальное завоевание и война обладают рядом потенциально геноцидных измерений. Во-первых, целью колонизатора была не только военная победа, но и аннексия территории и господство над чужим народом. Цели войны не были ограниченными, как это обычно происходило во внутриевропейских войнах, они были абсолютными. «Колониальные завоеватели пришли, чтобы остаться». Во-вторых, колонизатор часто оказывался вынужден вести войну против всего населения, поскольку трудно было отличить гражданских лиц от комбатантов, особенно когда возникало сопротивление партизанского типа. Часто плоские политические структуры коренных народов означали, что колонизатор не мог легко определить лидеров и «обезглавить» местную власть[138]. Колониальная война могла означать тотальную войну в местных масштабах.

В основном имперские войска одерживали верх над численно превосходящими противниками, потому что им регулярно платили, хорошо снабжали и обучали. Способность сконцентрировать силы в одной точке была более решающим фактором, чем технологическое превосходство, особенно если можно было призвать в армию представителей коренного населения, как, например, конную полицию туземцев в колониальном Квинсленде[139]. Однако такая асимметрия возникала не всегда. Рассмотрим случай с карифуна[140] на Антильских островах в XVII веке. К середине XVII века испанцы сломили сопротивление индейцев и обратили их в рабство, занявшись сельским хозяйством и добычей полезных ископаемых, но вслед за ними на соседние острова прибыли французские и английские колонисты, которые хотели получить землю и продолжить рабовладельческую экономику. Трудности с подчинением карифуна на Антигуа привели к гибели десятков англичан в 1620–1630-х годах, что заставило объединить усилия французов и англичан по уничтожению и изгнанию как можно большего числа туземцев на Сент-Китсе. Их выживание и смешение с беглыми африканскими рабами спровоцировало в 1670-х годах призывы к истреблению «карибских индейцев». Но апатия владельцев плантаций и разногласия между французскими и британскими властями привели к тому, что это осталось пустой риторикой. Только окончательная гегемония британцев к концу XVIII века позволила собрать и поместить выживших на негостеприимный остров у Гондураса, где треть из них в течение четырех месяцев умерла от голода[141].

Не менее трудно было покорить индейцев аргентинского пограничья в XIX веке. Их опыт демонстрирует не только сопротивление коренного населения, но и то, что четкие модели вторжения/сопротивления не могут отразить всю сложность колониального столкновения. Хорошо вооруженные и отличные наездники, индейцы процветали в Пампе[142], где их подвижный образ жизни делал их менее уязвимыми перед болезнями, которые пагубно сказывались на тех, кто пытался заниматься сельским хозяйством. В начале XVIII века бродячие испанские патрули практически не проникали в этот регион, поэтому имперские власти были вынуждены заключать союзы с одними племенами против других. Дань некоторым из них платили за мир и информацию. В этот период сложилась «срединная земля», где различные группы сохраняли относительное равновесие. Римская модель расселения солдат на границе потерпела неудачу из-за противодействия владельцев ранчо и плутократических правительств, не желающих отдавать землю. Внутренние императивы Аргентины в 1830-х годах привели к необходимости увеличения пастбищных земель и военного решения, но 50 % низкооплачиваемых и плохо обученных солдат и ополченцев стали жертвами пограничной службы. К 1850-м годам альтернативная политика умилостивления индейцев путем предоставления им земельных наделов также потерпела неудачу: индейцы вытеснили владельцев ранчо и поселенцев. Другие попытки в 1870-х годах интегрировать индейцев в приграничное общество, отвлекая их от набегов и дани, также не увенчались успехом. Озабоченный интересами соседнего Чили в этом регионе, Хулио А. Рока, начальник пограничных войск, в 1875 году предложил жесткое военное решение: «По моему мнению, наилучшим способом покончить с индейцами, то есть истребить их или удалить за Рио-Негро, является наступательная война», под которой он подразумевал молниеносные удары мобильных сил. Благодаря телеграфу, железной дороге и лучше вооруженным войскам его наступательные операции в 1878 году увенчались успехом. Тысячи людей были убиты, а оставшиеся в живых были изгнаны в Чили. На месте разрушенных деревень были построены миссии[143].

Имперские мыслители много размышляли над проблемой «малых войн», в которых за завоеванием следует сопротивление. Хотя они советовали не раздражать завоеванное население, при необходимости допускалось уничтожение деревень и посевов. Конечно, французские и российские власти с удовольствием применяли такую тактику выжженной земли в своих северо-африканских и кавказских завоеваниях в 1830-х годах и после них[144]. Немногие французы в Алжире, как сообщал в 1833 году Алексис де Токвиль, разделяли его либеральные угрызения совести. По одной из точек зрения,

В то же время он считал, что сжигание урожая, опустошение хранилищ и истребление мирных жителей – это «прискорбные необходимости, но те, которым обязан подчиниться любой народ, желающий воевать с арабами». Причина заключалась в том, что война велась с населением, а не с правительствами[145].

Подобная тактика была характерна для имперского правления в целом. В 133 году до н. э. римляне разрушили Нуманцию на Пиренейском полуострове за неповиновение римскому владычеству, как и Карфаген 13-ю годами ранее. Даже поздние осады и последующее разрушение Иерусалима между 70 и 136 годами н. э. можно рассматривать в этом свете. Во время так называемого Опустошения Севера Вильгельм I (Завоеватель), вторгшийся в Англию в 1066 году, подавил серьезное сопротивление саксов в Йоркшире, уничтожив все деревни и скот между Йорком и Даремом, тем самым вызвав голод и гибель до 100 000 человек. Целью было уничтожить местное общество, чтобы оно не могло обеспечить пропитанием повстанцев, которые прятались в болотах и лесах, и послужить базой для потенциальных датских атак. После этого страна была практически необитаема в течение столетия[146]. Продолжая традицию жестоких расправ, елизаветинское завоевание и колонизация Ирландии, что происходило одновременно со значительными контактами англичан с коренными американцами в XVI веке, сопровождались резней мужчин, женщин и детей там, где английскому завоеванию оказывалось сопротивление. Женщины и дети считались честной добычей, потому что они поддерживали мужчин и потому что ирландцы в глазах англичан были язычниками[147]. Жестокое подавление Кромвелем католических восстаний в Ирландии, например резня в Дрогеде в 1649 году, следовало той же логике, что и испанская борьба с восстанием майя в Юкатеках в 1761 году[148]. Эта схема повторилась в англо-зулусской войне 1879 года, когда британские войска использовали тактику выжженной земли и массово убивали раненых бойцов и пленных в своих отчаянных попытках подавить сопротивление зулусов имперскому правлению[149].

Вероятно, ни одна держава не превзошла монголов в масштабах и жестокости их репрессий. Чингисхан был безжалостен к нелояльным, истребив в 1217 году меркитов, за несколько лет до этого напавших на его войска. Хотя монголы были больше заинтересованы в добыче, чем в завоеваниях, они были готовы начать кровавую войну там, где оседлые народы не хотели отдавать свои товары. Города, оказавшие сопротивление, были разрушены, а опустошенные регионы восстанавливались не одно поколение. В первые десятилетия XIII века население Самарканда сократилось на 75 %. Когда в 1227 году Чингисхан умер, траурная армия вырезала все население города Чжунсин[150]. Сегодня все эти случаи в соответствии с международным правом считаются геноцидом[151].

Имперская и национальная элита постоянно беспокоилась о безопасности на своих перифериях[152]. В 1914 году императорская российская армия депортировала до миллиона евреев, живших на западных границах страны, поскольку их подозревали в нелояльности и потенциальном шпионаже в пользу немцев[153]. В период с 1935 по 1938 год по такой же причине советские власти депортировали девять национальностей из приграничных районов. Во время Второй мировой войны депортировали чеченцев и ингушей с Северного Кавказа, так как те сотрудничали с немцами. Голод на Украине в начале 30-х годов связывают с опасениями властей, что республика может выйти из состава Союза[154].

Синдром безопасности привел к массовой гибели людей в ходе жестоких контрповстанческих действий. Современное покорение итальянцами Сиртаники в Ливии привело к гибели более 6000 местных бойцов и интернированию в лагеря около 76 000 человек, примерно половины всего населения[155]. В 1952 году британские власти в колониальной Кении интернировали сотни тысяч предполагаемых повстанцев, убили до 20 000 в бою, повесили более 1000 и замучили многих других. Один историк утверждает, что в лагерях погибло до 100 000 повстанцев Мау-Мау[156]. В значительной степени убийственная радикализация режима Пол Пота в середине 1978 года была вызвана паранойей режима в отношении восставших на восточной границе и других камбоджийцев, которых считали запятнанными вьетнамским влиянием. Народность чам, которая была подвергнута уничтожению, также считалась «мятежной»[157].

Общей мотивировкой необходимости депортации или уничтожения субнациональных групп является обвинение их в мятеже, поддержке восстаний или сотрудничестве с врагами за границей, как, например, в случае османских армян в 1915 году[158]. Геноцид в Дарфуре также является контрповстанческим действием, разворачивающимся по этой схеме[159]. Эти примеры показывают, что реальное или воображаемое сопротивление имперскому или национальному правлению может радикализировать политику завоевания или «умиротворения». Сопротивление приводит к репрессиям и контрповстанческим действиям, которые могут быть геноцидными, если они направлены на то, чтобы такого сопротивления больше никогда не возникло[160]. По словам одного из исследователей, такие действия обладают «стратегической логикой», которая может привести к «окончательным решениям»[161].

Если опасения по поводу безопасности приводили к геноцидным мерам военного принуждения, то другим вариантом политики была колонизация собственных пограничных территорий. Озабоченность империалистической Германии ростом польского населения на восточной границе привела к появлению различных схем противодействия полонизации с помощью германизации, включая покупку польских поместий и их раздачу немецким крестьянам-колонистам. Социолог Макс Вебер был одним из многих сторонников таких мер[162]. Правительство Шри-Ланки использовало схемы сельской колонизации для вытеснения тамилов[163]. Правительство Доминиканской Республики пыталось противостоять «мирному вторжению» гаитян, «колонизируя» приграничные районы доминиканскими крестьянами в первые десятилетия XX века[164].

Эти примеры показывают, что восприятие себя как колонизированного чужаками приводит к собственным проектам колонизации. Как и следовало ожидать, такое восприятие весьма субъективно. Так, националистически настроенными чехами в первой половине XX века немцы, проживавшие в Богемии и Моравии сотни лет, рассматривались как колонисты, а немецкими националистами – как осажденное меньшинство, подвергающееся агрессивному колониальному правлению[165]. Украинские националисты рассматривали себя как жертв польского колониального правления в восточных пограничных районах межвоенного польского государства. Поляки расселили изгнанных украинцев на западной границе с Германией, чтобы колонизировать этот уязвимый регион. Украинцы перераспределили земли «бывших польских колонистов» между своими соотечественниками[166]. В Руанде хуту считали себя коренными жителями, а тутси – колонистами из Северной Африки.

Эти моменты приводят к более широким вопросам: связать ли основание империй с опытом колонизации общества и его имперского завоевания и правления? Создаются ли империи для того, чтобы это общество никогда больше не оказывалось под чужой властью? Является ли импульс к созданию империи – стремление к неуязвимости – следствием предыдущего чувства униженности: империя как безопасность и компенсация за прошлые унижения? Иными словами, имеет ли империя автохтонное происхождение?

В качестве примера можно привести начало испанской империи в Северной и Южной Америке в конце XV века. Она возникла в результате Реконкисты – христианского отвоевания под эгидой папы Пиренейского полуострова у мавров, которые занимали эту территорию с VIII века. Христиане были поселены на отвоеванных землях[167]. Некоторые считают продолжение Реконкисты в Америке началом рокового дара Европы миру: катастрофы этнически и идеологически однородного национального государства, которое пришло на смену мультикультурной утопии исламского правления в Испании с ее гармоничным сосуществованием трех монотеистических конфессий[168]. Его также можно рассматривать как цепь в непрерывной череде завоеваний, повторных поисков и еще больших завоеваний, которыми отмечено взаимодействие человеческих групп на протяжении тысячелетий.

Современный пример – императорская Россия. Монгольские нашествия XIII века прекратились в конце XV века в ходе русской реконкисты[169]. Через 100 лет цари, которые централизовали контроль над своими землями, начали завоевывать преемственные монгольские государства – Казань, Астрахань и Сибирь на юго-восточной границе. Экспансия на Кавказ и в Центральную Азию, порой принимавшая характер геноцида, как показано в главе Роберта Джерачи в этой книге, последовала в XVIII и XIX веках[170].

То, что коренное население будет сопротивляться колонизации, не всегда казалось очевидным европейцам, которые считали, что их дар цивилизации сделает их желанными гостями. После бунтов палестинских арабов против еврейских поселений в 1920 и 1921 годах Владимир Жаботинский ругал лидеров лейбористского сионизма за их веру, что «туземцы» будут терпимы к их присутствию:

Упоминание Жаботинского о жестокости поднимает вопрос о ритуализированной чрезмерности, которая часто характеризует сопротивление коренных народов колониализму, особенно в борьбе за деколонизацию. Конечно, расизм и угнетение со стороны «другого» являются факторами, порождающими убийственные фантазии[172]. Но расизм и угнетение не объясняют жестокости мести коренных народов. Я предполагаю, что причина в том, что геноцидный и национально-освободительный импульсы фактически одинаковы: сохранить находящийся под угрозой род или этнос от «другого», который якобы угрожает его существованию. Это истоки того, что мы можем назвать геноцидом угнетенных: уничтожение колонизатора колонизированными.

Можно привести множество примеров беспокойства по поводу опасения, что народ будет истреблен или уничтожен в результате демографического вытеснения или его безопасность окажется под смертельной угрозой. Так, в 1804 году в результате восстания гаитянских рабов было уничтожено все белое население острова[173]. В 1937 году 15 000 этнических гаитян в приграничных районах были вырезаны доминиканцами, считавшими, что те угрожают нации[174]. Многие сербы (особенно в Боснии и Косово), все еще травмированные геноцидом Второй мировой войны, в начале 1990-х годов почувствовали демографическую угрозу, поскольку 25 % сербов жили за пределами Сербии; они хотели иметь государство для защиты своей этнической принадлежности. Этот момент иллюстрирует паранойя, которую демонстрировали красные кхмеры, воспринимая себя как освободителей родины от иностранного влияния[175]. Геноцидное насилие, совершенное против гражданского населения на Балканах, было столь чудовищным именно потому, что жертвы не считались невинными – их видели опасными носителями иной национальности, ставящей под угрозу идентичность другого[176]. Более того, «тысячелетние восстания» угнетенных против эксплуататорского колониального правления были направлены против предполагаемых чужеродных элементов, угрожавших выживанию коренного народа, – точно так же, как и в классовых случаях имперского геноцида[177].

Связь между геноцидными фантазиями и национально-освободительными движениями была установлена антиимперскими мыслителями, которые возлагали ответственность за альтернативный геноцид угнетенных на империализм. Карл Маркс, писавший о так называемом индийском мятеже, считал, что «позорное» поведение «сипаев» было «лишь рефлексом, в концентрированной форме, на поведение самой Англии в Индии, не только в эпоху основания ею Восточной империи, но даже в последние десять лет долголетнего правления. <…> В истории человечества есть нечто подобное вроде возмездия; и правило исторического возмездия состоит в том, что его орудия выковываются не обиженным, а самим обидчиком»[178]. В том же духе писал Жан-Поль Сартр: «В Алжире и Анголе европейцев убивают на месте; это момент бумеранга; это третья стадия насилия; оно возвращается к нам бумерангом, оно поражает нас, и мы не больше, чем в другие разы, понимаем, что это мы его запустили»[179]. Фанон соглашался: «Насилие колониального режима и контрнасилие туземцев уравновешивают друг друга и отвечают друг другу в экстраординарной взаимной однородности»[180]. Тунисского еврея Альбера Мемми также привлекало марксистское положение о том, что колониализм порождает свое собственное отрицание, создавая совершенно отчужденное колонизированное население, единственной перспективой достойной жизни которого является «полная ликвидация колонизации»[181].

Если отчужденный «туземец» появился в результате колониализма, то как это отчуждение было порождено? Эти франкоязычные антиколониальные мыслители, в частности, указывали на то, что основополагающее бинарное отношение между поселенцами и туземцами является колониальным продуктом. В таком «манихейском мире»[182] (Фанон) колониализма, в котором поселенец представлял туземца как воплощение абсолютного зла, коренной житель должен был перевернуть эту иерархию ценностей ради собственного самоуважения. «Колониализм порождает патриотизм колонизированных», – писал Сартр[183]. Мемми объяснил источник этого нативизма в своей знаменитой книге 1957 года «Колонизатор и колонизированные». Его основная мысль заключалась в том, что, «будучи отделенным и обособленным колониальным расизмом, колонизированный в конечном итоге принимает это манихейское разделение колонии и, как следствие, всего мира». Следовательно, «в глазах колонизированных все европейцы в колониях де-факто являются колонизаторами»[184].

Более того, практическая невозможность ассимиляции – из-за отказа колонизатора и связанного с этим самоотречения – означала, что туземец неизбежно прибегал к традиционным ценностям в качестве компенсаторной ориентации. Но эти ценности, как правило, семейные и религиозные, под давлением колониальных властей застывали и не способствовали социальному прогрессу. Нативизм был реакционным. Онтологизируя коллективы так же, как поселенцы, и «осуждая каждого индивида из этой группы», колонизированный становился «ксенофобом и расистом»[185].

Сартр и Мемми не одобряли шовинизм и расизм антиколониальной борьбы, а неприятие нативизма Фаноном хорошо известно. Расизм и «законное желание отомстить» не могут «поддержать освободительную войну», считал он. В конце концов Мемми уехал из Туниса в Париж, потому что, будучи евреем, он считал жизнь в постколониальном мусульманском Тунисе невозможной[186]. Как марксисты, они были космополитическими интернационалистами, предпочитавшими народный фронт антиколониалистов, включавший сочувствующих поселенцев, которые были ближе к идеалу освобождения, чем африканцы или арабы. Национальное освобождение предполагало выход за рамки отношений «поселенец/коренной житель» и создание новой социалистической нации, состоящей из равных граждан. Колониальная система должна быть преобразована путем экспроприации сотрудничающей с ней туземной буржуазии, а не просто изгнания поселенцев[187]. Они хотели, чтобы деколонизация стала утверждением свободы, когда вновь образованный народ сможет обрести политическое влияние, войти в историю и создать собственную аутентичную цивилизацию, а не просто разновидность цивилизации колонизаторов[188].

В то же время эти писатели говорили своим европейским читателям, что их ожидания ненасильственной, нерасистской, антиколониальной борьбы были нереальными[189]. Насильственный и расистский антиколониализм был предсказуемой фазой, через которую должны были пройти колонизированные народы, даже если это влекло за собой «трагические казусы»[190]. Сам Фанон относился к этому неоднозначно, прославившись тем, что восхвалял это насилие как «очищающую силу», благодаря которой «туземец освобождается от своего комплекса неполноценности, от своего отчаяния и бездействия; что делает его бесстрашным и восстанавливает его самоуважение». Этот искупительный национализм был необходим для утверждения новой постколониальной национальной культуры: «Самый элементарный, самый дикий и самый недифференцированный национализм – это самое пламенное и эффективное средство защиты национальной культуры»[191]. Сартр подкреплял понимание борьбы Фаноном некоторыми волнующими цитатами: «Неудержимое насилие борьбы – это не шум и ярость, не воскрешение дикарских инстинктов и даже не эффект обиды: это человек, воссоздающий самого себя»[192]. При всей очевидной здесь романтизации, эти мыслители и выражали, и объясняли революционное насилие колонизированных как момент спасения. Оно носит геноцидный характер.

Даже к моменту своей преждевременной смерти в 1961 году Фанон осознавал, что расизм не является переходной политической эмоцией, а используется «национальной буржуазией» для обеспечения своего собственного положения в постколониальном порядке. Вместо того чтобы строить новую нацию вне расы, эти элиты позволяли доколониальному племенному соперничеству повториться[193]. Более того, новое государство представлялось освобожденному населению не столько как их собственное демократическое творение, сколько как отдаленный аппарат, который доминирующая, конкурирующая этническая группа использовала в своих интересах. Поэтому их безопасность и идентичность скорее основывались на традиционных этнических привязанностях, существовавших до обретения независимости, чем на иллюзорной надплеменной национальной идентичности[194]. В катастрофе политической стабильности, гражданской войне и геноциде в постколониальной Африке обвиняют именно эту неспособность преодолеть расовую принадлежность во время и после деколонизации. Работая в традиции франкоязычных интеллектуалов, историк Махмуд Мамдани возложил вину за этот провал на колониализм: «Более тяжким преступлением было политизировать индигенность, сначала как клевету поселенцев на туземцев, а затем как самоутверждение туземцев»[195].

Постколониальный хаос был не единственной проблемой, в которой эти мыслители винили европеизированный колониализм. Они также считали фашизм в целом и национал-социализм в частности его отравленным плодом. В соответствии со своим марксизмом они рассматривали колониализм как апогей капиталистической эксплуатации. В памятной фразе Маркс писал о колониализме, что «глубокое лицемерие и присущее буржуазной цивилизации варварство лежит неприкрытым перед нашими глазами, превращаясь из своего дома, где оно принимает респектабельные формы, в колонии, где оно обнажается». Ленин писал об империализме как о высшей стадии капитализма, и Роза Люксембург продолжила эту линию рассуждений, опасаясь, что «триумф империализма» будет означать «уничтожение всей культуры и, как в Древнем Риме, депопуляцию, опустошение, вырождение, огромное кладбище». Именно она является источником ставшей уже знаменитой фразы о том, что преступная эксплуатация Европой неевропейского мира будет диалектически импортирована в усиленном виде в саму Европу: «Поэтому всем было ясно, что тайная подпольная война каждой капиталистической нации против каждой другой на спине азиатских и африканских народов рано или поздно должна привести к всеобщей расплате, что ветер, посеянный в Африке и Азии, вернется в Европу в виде страшной бури, тем более что рост вооружений европейских государств был постоянным спутником этих азиатских и африканских событий»[196].

Конечно, Люксембург не дожила до Холокоста. Именно франкоязычные мыслители применили этот урок к нацизму, рассматривая его как кульминацию колониализма и капитализма. Нацизм был внутриевропейским колониализмом[197]. В своем знаменитом «Рассуждении о колониализме» 1955 года Сезер рассматривал либерализм и капитализм как суть нацизма, который был не столько геноцидным, сколько эксплуататорским и вообще убийственным. Работая через 15 лет после окончания Второй мировой войны, Фанон, во многом опиравшийся на Сезера, точно так же связал колониализм, капитализм и нацизм: «Депортации, массовые убийства, принудительный труд и рабство были основными методами, используемыми капитализмом для увеличения своего богатства, запасов золота или алмазов и установления своей власти». Не так давно нацизм превратил всю Европу в настоящую колонию[198].

Сам Фанон неоднозначно относился к тому, кто был большей жертвой этой системы, евреи или чернокожие, – в какой-то момент он свел преследования и истребление евреев к «маленьким семейным ссорам» (между европейцами), а в другой – заявляет о своем возмущении и сочувствии, потому что не может отмежеваться «от будущего, которое предлагается для моего [еврейского] брата»[199]. Даже последняя формулировка – это недиалектическое уравнивание бывшего исторического опыта, которое он, возможно, перенял у более ранних, диаспорических черных интеллектуалов диаспоры, таких как Оливер Кокс и У. Э. Б. Дюбуа, которые связывали нацизм с рабством и белым расизмом. Дюбуа, например, писал в книге «Мир и Африка» в 1947 году, что «не было ни одного нацистского зверства – концлагеря, сплошные убийства и массовые увечья и убийства, надругательства над женщинами или ужасное кощунство над детьми, – которое христианская цивилизация Европы уже давно не практиковала бы против цветного населения во всех частях света во имя и для защиты высшей расы, рожденной для управления миром»[200]. Подобные рассуждения, хотя и понятны в контексте, когда европейцы все еще правили большей частью Африки, а афроамериканцев линчевали, участвуют в фаллической логике травматической конкуренции, о которой говорилось выше, и не слишком полезны для понимания сложных исторических процессов[201].

Несмотря на такие ограничения, эти мыслители заслуживают упоминания не только потому, что они представляют интеллектуальную традицию угнетенных, которая продолжает оказывать влияние на антиимпериалистических писателей и сегодня[202]. В своих более изощренных моментах эта традиция дает важные представления о связи современных геноцидов с более широкими процессами и структурами, выдвигая теорию радикализации системы. Ханна Арендт опиралась на них в своей книге «Истоки тоталитаризма», которая привлекает все больше внимания в литературе о колониализме и геноциде, поскольку одна треть ее труда посвящена империализму[203]. Рассмотрим работу Сезера, которая повторяет многие из ключевых аргументов Арендт в отношении империализма. Колониализм деморализует колонизатора, выставляя на посмешище европейский гуманизм. В колониализме капитализм породил собственное отрицание в виде варварской системы, которая вернулась к своим истокам, чтобы уничтожить Европу. Поэтому нацизм был не просто колониальным – измом, а «высшим варварством, которое суммирует все повседневные варварства». Она также выдвинула теорию о явлении, которое позже назвала «банальностью зла». Величайшим преступником был не идейный фанатик, а европейский буржуа, «приличный человек» по соседству, потому что он более века терпел колониальные зверства: войны, пытки и массовую смерть, одобряя жесткие меры политиков[204].

Арендт и Сезеру не нужно было делать вывод о связи между нацизмом и империализмом. Гитлер сознательно вписывал свое движение в традицию европейского империализма:

Исчерпав перспективы «внутренней (innere) колонизации», он считал, что необходимо колонизировать саму Европу.

Формулируя свое ви́дение нацистского германского империализма, Гитлер опирался на имперский опыт других европейских стран. Британская Индия послужила моделью для немецких амбиций на Украине: тонкий слой военных и гражданских администраторов мог оккупировать огромную территорию и население[207]. Северная Америка была образцом колониализма поселенцев. «Есть только одна обязанность – германизировать страну путем иммиграции немцев и смотреть на туземцев как на краснокожих»[208]. Эти цитаты (можно привести и другие) дают ключ к имперскому ви́дению Гитлера. Он хотел иметь не только добывающую и облагаемую данью империю, как британцы в Индии, но и колонии для поселенцев, такие как Северная Америка. В Гитлере имперские модели многовековой истории человечества выкристаллизовались в единую, тотальную имперскую фантазию о завоеваниях, геноциде и эксплуатации[209]. Действительно, все больше исследований подтверждают проницательность Лемкина в отношении имперской и колониальной природы нацистского правления в Европе[210].

Но откуда вообще такой энтузиазм по поводу завоеваний и колониального правления? Как показала Мария Клотц в своем анализе фильма «Вельтгешихте как колониальная история» (Die Weltgeschichte als Kololonialgeschichte) 1926 года, спонсированного колониальными ревизионистскими группами, которые лоббировали возвращение Германской империи, европейцы того времени планировали ход мировой истории в колониальных терминах. Культурные народы (Kulturvölker) вошли в историю, завоевывая и колонизируя другие страны и народы. Определяющим различием между нациями было разделение на колонизаторов и колонизируемых. Только первые были участниками мировой истории, прогресса, цивилизации, подъема. Предотвращение колонизации было равносильно низведению до объекта, а не субъекта истории, фактически отрицанию права на существование. Изучение философии истории Гитлера показывает, что он мыслил именно в этих терминах. Он был убежден, что завоевание движет мировой историей и человеческим прогрессом, и часто говорил о том, что уничтожение Германией еврейства и большевизма спасет западную цивилизацию на благо всего человечества[211].

Но даже если нацисты создали империю и подчинили завоеванные народы колониальному правлению, можно ли объяснить Холокост европейского еврейства с точки зрения имперской и колониальной логики? Сам Лемкин так не считал, ссылаясь на расовую ненависть к евреям и цыганам как на движущую силу их преследований, что на протяжении десятилетий было характерно для «интенционалистских» объяснений Холокоста[212]. Что, если мы воспользуемся транснациональным или глобальным подходом, который рассматривает Холокост в рамках процессов, универсальных для имперских и колониальных ситуаций? У такого подхода есть четыре аспекта.

1. Нацистская политика геноцида в отношении славянских народов в оккупированных Польше и Украине вписывалась в традицию имперских завоеваний с античных времен. В намерения нацистов никогда не входило полное истребление поляков или украинцев, так же как в намерения европейских колониальных держав в Африке не входило истребление африканцев и азиатов, которых они оккупировали. Туземцы были нужны для работы, хотя не следует забывать, что нацисты предусматривали в своих планах уничтожение десятков миллионов «лишних» людей. Однако в условиях тотальной войны, как показывают в своей главе Дэвид Фурбер и Венди Лоуэр, утопические планы изгнания славян и заселения территорий немцами пришлось отложить в пользу производства продовольствия и стабильности. Жестокая партизанская война, развернувшаяся в оккупированной Восточной Европе, также стала преемницей колониальных войн[213].

2. Истребление европейских евреев, напротив, должно быть понято прежде всего с точки зрения геноцида угнетенных. Нацисты рассматривали немцев как коренной народ, который был колонизирован евреями, в первую очередь из Польши, считавшейся родиной мирового еврейства. Со времен еврейской эмансипации антисемиты в Германии (и не только в Германии) жаловались на «иудаизацию» общественной жизни – термин, приравнивающий «еврейское правление» к капиталистической модернизации и социальной либерализации. Типичным примером был Вильгельм Марр, изобретатель термина «антисемитизм», который в 1879 году уподобил еврейскую эмансипацию могуществу Римской империи. «Со всей мощью своих армий гордая Римская империя не добилась того, чего добился семитизм на Западе и особенно в Германии»[214]. Гитлер мыслил в этих терминах. Внимательное прочтение трудов Гитлера показывает, что он считал Германию находящейся под иностранной оккупацией, то есть еврейским господством, с середины Первой мировой войны, когда военная промышленность якобы попала в руки евреев. Для Гитлера «еврей ограбил всю нацию и подчинил ее». Он был склонен говорить о евреях в терминах колонистов, смешивая бактериологические и колониальные метафоры: «Никогда государство не основывалось на мирной экономике, а всегда только на инстинктах сохранения вида, независимо от того, находят ли их в области героических добродетелей или хитрости; одно приводит к арийским государствам труда и культуры, другое – к еврейским колониям паразитов».

Троп колонизации также присутствует в печально известном нацистском пропагандистском фильме 1940 года Der Ewige Jude[215]. Евреи изображаются как народ с «азиатскими и негроидными» элементами, который проникает в Центральную Европу, паразитируя на предыдущих империях. Карты земного шара показывают их распространение.

И оттуда евреи колонизировали весь мир, то есть Африканский, Американский и Австралийский континенты[217].

Более того, его представление о том, что евреи подрывают немецкую национальную целостность, сформулировано в терминах, поразительно похожих на восемь методов геноцида Лемкина. Евреи подрывали нравственность Германии проституцией, ее силу – пацифизмом, ее национальный дух – космополитической прессой и т. д. В начале 1920-х годов, когда Германия находилась в тисках инфляционного кризиса и выплачивала огромные репарации, Гитлер пришел к выводу, что «Веймарская республика – это рабская колония иностранных государств, у нее нет граждан, а есть в лучшем случае подданные». Внутренним врагом, служащим иностранным интересам, был «еврей». Такая ситуация предвещала конец его любимой Германии: «Падение Карфагена – это ужасная картина такого медленного самоистребления нации».

Мнение об оккупации Германии было широко распространено, в частности, в первые веймарские годы, когда в Рейнской области были размещены афрофранцузские войска для обеспечения выполнения репарационных условий Версальского договора. Правые активисты развернули истеричную и в целом успешную пропагандистскую кампанию, в первую очередь посвященную якобы имевшим место изнасилованиям со стороны военнослужащих, обвиняя западные державы в предательстве белой расы путем использования своих неевропейских войск для оккупации и подавления культурного народа (Kulturvolk) – немцев. Эта оккупация, в сочетании с конфискацией немецких колоний Версальским договором и Лигой Наций, усилила впечатление немцев о том, что они оказались вне привилегированного сообщества колонизаторов и стали колонизируемыми. Четыреста так называемых рейнских ублюдков, потомство африканских солдат и немецких женщин, были стерилизованы при нацистском режиме[218].

Неустанное стремление к полному уничтожению евреев, таким образом, лучше всего объясняется с точки зрения расистского национализма угнетенных. Нацисты считали себя национально-освободительным движением, и это самосознание продолжало политику Германии во время Первой мировой войны по якобы освобождению народов Центральной Европы от русского господства. Если антисемитизм нацистов был «искупительным», его особая интенсивность в данный исторический момент не может быть объяснена только многовековым антисемитизмом, который до этого не приводил к подобному геноциду[219]. В сознании нацистов Вторая мировая была войной национального освобождения, а искупление заключалось в устранении иностранного еврейского правления. Понимание этой версии антисемитизма в свете политических эмоций, характерных для центральноевропейских национализмов начиная с XIX века, и более поздних антиколониальных движений позволяет нам контекстуализировать Холокост в более широких транснациональных тенденциях. Расистская ярость подчиненного субъекта не ограничивалась неевропейским миром.

3. Однако бескомпромиссный характер преследования евреев нацистами нельзя понимать исключительно в терминах геноцида угнетенных[220]. Это преследование также имело элементы синдрома безопасности других империй. Хотя это была фантастическая вера, ярость нацистской убежденности в том, что евреи и социалисты ответственны за поражение Германии в 1918 году и последующий гражданский хаос, должна быть оценена более полно. Расовая ненависть, сгустившаяся в паранойю вокруг «иудеобольшевизма», была слишком реальной. Но если в этой синкретической формулировке главной мишенью были евреи, а не большевики, то и расовая ненависть не может быть прочтена только на основе многовековых традиций народного антисемитизма. Ненависть была направлена на «другого», который был не только угрожающим колонизатором, но и, как это ни парадоксально, смертельной угрозой безопасности в виде гражданских и колониальных войн. Национальная травма 1918–1920 годов – военное поражение и коммунистические восстания в Германии – побудила немцев принять экстренные меры, чтобы внутренние враги больше никогда не подрывали нацию и военные усилия[221]. Фактически в данном случае геноцид должен был бы упредить повстанческое движение и красный терроризм. Айнзатцгруппы[222] расстреливали мужчин-евреев как потенциальных партизан летом 1941 года, а вскоре эта мера была распространена на женщин и детей – «профилактическая» мера, которую Советы также использовали для уничтожения предполагаемых «ненадежных элементов» до того, как они могли разжечь восстание и предать государство[223]. Генрих Гиммлер сформулировал связь между убийством евреев и упреждающим противоповстанческим движением в своей печально известной речи в Позене[224] в 1944 году:

4. Наконец, нацисты также рассматривали восточных евреев, с которыми они столкнулись в Польше и на Украине, в терминах традиционного колониального «другого»: грязные, ленивые, без гражданства, нецивилизованные[226]. С ними обращались в соответствии с обычными колониальными нормами.

Таким образом, их судьба определялась ситуацией с трудовыми ресурсами, продовольствием и соображениями безопасности. Как только территории были завоеваны и зачищены, оставшихся в живых еврейских мужчин заставляли работать до тех пор, пока в них не отпадала необходимость. Женщин и детей немецкие войска убивали сразу же, поскольку считали их «бесполезными едоками». Нехватка продовольствия привела немецкие гражданские власти к массовым казням евреев, заключенных в гетто в Польше. Масштабы и последовательность этой схемы эксплуатации и убийства поражают, несмотря на случайности и отдельные исключения[227].

Фобическое сознание, ответственное за этот геноцид, продолжает озадачивать историков, поскольку в основном их поиски ограничиваются европейскими источниками[228]. Недавний интерес к колониальным геноцидам, отчасти стимулированный повторным открытием трудов Ханны Арендт об империализме, в какой-то мере помогает вписать нацистский проект в глобальные модели. Но Холокост не был колониальным геноцидом в общепринятом понимании этого термина. Это было событие или множество событий, которые объединили четыре различные, даже противоречивые имперские и колониальные логики в одну ужасную параноидальную ментальность и практику, порожденные разочарованной имперской нацией, борющейся против предполагаемого колонизатора.

Я благодарю Роберта Олдрича, Дональда Блоксхэма, Джеффа Эли, Венди Лоуэр, Марка Маккенну, Бернарда Портера, Пию Солберг, Лоренцо Верачини и Наташу Уитли за полезные комментарии к черновым вариантам этой главы.

Большинство глав этой книги посвящены тому, насколько термин «геноцид», введенный Рафаэлем Лемкиным в 1944 году и принятый ООН в 1948-м, может быть применен для осмысления разрушений, вызванных колониализмом за последние 500 лет[229]. В этой главе мы предлагаем инверсию этого вопроса, то есть покажем, что понимание геноцида Лемкиным развилось из критики колонизации, которая берет свое начало в XVI веке и поддерживается последующими поколениями авторов книг о естественных правах и правах человека.

Чтобы понять, что концепция геноцида сама по себе является продуктом истории колонизации, мы должны сначала реконструировать антиимперскую традицию, к которой она принадлежит. Эта традиция была затушевана целым поколением исследователей. По крайней мере с 1980-х годов ученые пытались продемонстрировать, что лишение коренных народов собственности и разрушение коренных обществ происходили в рамках европейского законодательства. «Воля к империи, – по словам Роберта М. Уильямса, – наиболее эффективно осуществляется в условиях верховенства закона»[230]. Либерализму показали, что на его руках кровь[231]. Или, скорее, ключевым фигурам либерального канона показали, что они были апологетами колониализма (хотя мало кто из них назвал бы себя «либералом»). Утверждается, что идея прав в трудах таких мыслителей, как Франсиско де Витория, Гуго Гроций, Джон Локк и Эмерик де Ваттель, развивалась параллельно с рационализацией имперской экспансии. В этой главе я утверждаю, что эти «ревизионистские» версии похоронили глубокий скептицизм в истории западной правовой мысли относительно справедливости колонизации. По иронии судьбы, ревизионистский подход также затушевывает проблемы ответственности. Если все европейцы были едины в своей моральной и правовой уверенности в справедливости колонизации и, более того, если все народы обладают «волей к империи», то можно сказать, что они несли ответственность только в том смысле, что были причиной, но не в том, что сделали выбор[232].

Я буду утверждать, что противостояние завоеванию и колонизации прослеживается в западной политической мысли с начала европейской экспансии в начале XVI века и до XX века. Это было не чем иным, как традицией. Оно основывалось на систематически сформулированных принципах и было самореферентным. Каждое поколение критиков осознавало себя участником полемики, имевшей свою историю, было глубоко осведомлено об этой истории. Хотя либерализм или, в более широком смысле, западная политическая мысль несут большую ответственность за совместное разрушение, эта ответственность становится еще более значительной, когда мы понимаем, что западная политическая мысль одновременно поддерживала устойчивую политическую критику этого разрушения на протяжении более 400 лет.

До завоевания Америки средневековые европейцы вели долгие и подробные дебаты, которые нашли непосредственное вдохновение в крестовых походах, о том, правомерно ли завоевывать языческие народы[233]. Они спрашивали, обладают ли нехристианские народы правом собственности на свою личность, товары и земли (dominium). Эти дебаты разворачивались между двумя полюсами мнений. Одна точка зрения, представленная теологом XII века Аланом Англикусом, гласила, что всякое господство (dominion) основано на вере в истинного Бога и что земные правители получают свою власть и легитимность от Церкви[234]. Другая точка зрения, сформулированная аристотелевскими философами Парижского университета во главе Фомой Аквинским (1225–1274), использовала естественное право для утверждения, что собственность основана на разуме, а не на вере в Бога и что неверные, следовательно, в равной степени с христианами могут осуществлять владычество[235]. Уже в ходе средневековых дебатов существовала изначальная неуверенность в отношении легитимности неевропейских обществ.

Неопределенность в отношении прав иноверцев получила значительное развитие в трудах о легитимности испанских завоеваний в Америке, начавшихся в 1492 году. Вопрос о правовом статусе завоеваний был детально рассмотрен в XVI веке авторами «Саламанкской школы», особенно ее наиболее влиятельным представителем – Франсиско де Виторией (1485–1546)[236]. Витория, получивший образование как схоластический философ-томист[237] (последователь Фомы Аквинского) и аристотелианец в Парижском университете, занял кафедру теологии в Университете Саламанки в 1526 году. В 1530-х годах, отчасти по инициативе испанской короны, он начал детальный анализ справедливости испанских завоеваний, который представил в своих университетских лекциях. Наиболее значительными среди них стали его рассуждения «Об американских индейцах» (On the American Indians).

Аргументы Витории хорошо известны, но их стоит повторить в деталях, поскольку они, как мы увидим, оказали огромное влияние на антиимперское мышление вплоть до XX века.

Доминиканскому ордену Витории было поручено управлять инками, обращая их в религиозную ортодоксию. В Европе ходили слухи, что конкистадоры оправдывали свои завоевания тем, что цивилизации ацтеков и инков были безбожными и потому справедливо отторгнуты. Аргумент о том, что единственным справедливым обществом является благочестивое общество, был протестантской ересью, а значит, входил в сферу интересов инквизиции и морального авторитета Витории. В связи с этим Витория поставил перед собой простой вопрос: что такое справедливо устроенное общество? Исходя из этого, он мог бы определить основания, на которых завоевания были бы справедливыми, и законность аргументов, которые уже использовались для оправдания завоеваний. На эти вопросы Витория дал характерный для томизма и аристотелизма ответ. Мир, утверждал он, был создан Богом (и управляется) по законам, которые являются универсальными. Они скрыты в природе и поэтому известны как естественные законы. Законы природы существуют в потенциале, и цель (и отличительная черта) человека – раскрыть этот потенциал посредством использования природы. Люди должны пользоваться разумом, чтобы превратить материальный мир в стулья, столы, дома, дороги, мосты и города. Но они также должны преобразовывать моральный потенциал природы, чтобы, например, дружба и природное сообщество могли быть преобразованы в социальные и политические институты, включая брак, семью, религию (христианскую или иную), торговлю, законы и гражданское общество. Там, где проявляются эти внешние признаки использования природы, очевидно, что создано справедливое общество.

Затем Витория указал, что общество американцев, завоеванных испанцами, само собой разумеется, было справедливым, потому что их владения не были, как он выразился в терминах римского права, res nullius, то есть бесхозной вещью[238]. У «индейцев», утверждал он, был «некоторый порядок в их делах: у них есть правильно организованные города, правильные браки, магистраты и повелители, законы, промышленность и торговля, и все это требует использования разума. У них также есть определенная форма религии, и они правильно воспринимают вещи, которые очевидны для других людей, что свидетельствует об использовании разума»[239].

Оставалось, таким образом, рассмотреть законность титулов, на основании которых испанцы заявляли свои права на владения в Америке. Витория отверг Дарение 1493 года, согласно которому папа Александр VI передавал нехристианский мир к западу от Атлантики испанцам, а восточные земли – португальцам, поскольку не признавал притязаний церкви на светскую власть[240]. Довод о том, что народы Америки были безбожными и потому их можно было справедливо лишить владений, он объявил еретическим[241]. Равным образом он отверг утверждение, что владение может быть обосновано «правом первооткрывателя» – такое право применимо лишь к бесхозным вещам или землям, а здесь, как он заметил, «нет нужды долго спорить», поскольку «варвары обладали истинной публичной и частной собственностью»[242]. Он поднял вопрос о том, что «варвары» могут быть безумцами или инфантильными, что может оправдать их защиту (но не кражу их имущества), но он снова отметил, что ясно показал, что у них есть «порядок в их делах»[243]. Затем он пришел к экстраординарному выводу, что «из всего сказанного мною ясно, что испанцы, когда они впервые приплыли в страну варваров, не имели никакого права занимать их страны»[244]. На этом этапе, как заметил Энтони Пагден, Витория, по крайней мере на бумаге, лишил испанского короля права на собственность (dominium) и поставил под угрозу его суверенитет (imperium) в Америке[245].

Отвергнув законность завоевания, Витория затем задался вопросом: на каком основании испанцы могли бы легально находиться в Америке (хотя и не в роли конкистадоров)? И здесь его ответ, как обычно, носил аристотелевский характер, исходя из предпосылки о социальной природе человека. Витория утверждал, что люди – существа общественные (animales sociables); они по природе стремятся жить в сообществах. Естественное братство человечества требует, чтобы все народы народы приветствовали других в своей среде как часть естественного общения и партнерства между «человеком и человеком»[246]. Формами естественного общения являются, например, деятельность миссионеров и мирная торговля. Если же какой-либо народ отвергает это право свободного перемещения и взаимодействия в человеческом сообществе, это следует понимать как нарушение естественного закона, что может создать справедливое основание для войны.

Многие историки утверждают, что этими аргументами Витория дал светское оправдание завоеваниям[247]. Действительно, Витория предоставил материал для оправдания завоеваний последующим поколениям. Будущие поколения утверждали, что индейцы и другие колонизированные народы установили свое господство не за счет использования природы, и требовали соблюдения естественного права на общение, включая право на торговлю и проповедь. Однако сам Витория не описывал индейские общества в этих терминах и не утверждал, что им было отказано в общении. Скорее, он настаивал на том, что именно испанцы, а не индейцы, нарушили естественные права на общение[248]. Он считал, что судьба американских народов тесно связана с судьбой европейцев.

Будучи одним из руководителей инквизиции, Витория не желал допустить, чтобы универсальные притязания церкви или еретический тезис о том, что лишь благочестивые общества могут быть справедливыми, обернулись против европейских государств. Он также стремился защитить права собственности тех, кто законно ею владел. Его опасения оказались пророческими – Европа стояла на пороге двух столетий кровавых войн, которые велись как раз из-за этих вопросов.

Витория не был изолированной фигурой. Его теории естественного права и неприязнь к американским завоеваниям были усилены последующими поколениями ученых в Саламанке, от его знаменитого ученика Доминго де Сото до иезуитов Луиса де Молины и Франсиско Суареса. Они также нашли свое отражение в знаменитом обличении испанской жестокости Бартоломе де Лас Касасом. Важно, что эта традиция естественного права с ее скептическим отношением к поискам стала основой для современных дискуссий о естественных и, позднее, «человеческих» правах.

Европейские колонизаторы и торговые империи прекрасно осознавали значение трудов Саламанкской школы и те проблемы, которые они создавали для легитимности продолжающихся завоеваний и колонизации. Когда голландцы попытались наладить торговлю в Ост-Индии, они столкнулись с противодействием португальцев, которые апеллировали к праву первооткрывателя и легитимности, дарованной Александром VI. Голландская Ост-Индская компания наняла Гуго Гроция (1583–1645) – одного из самых выдающихся умов своего поколения – для формулировки ответа на португальские притязания. Среди достижений Гроция – создание теории международного права и основание «современной» школы естественного права (базирующейся на универсальности собственного интереса, а не на социальной природе человека). Гроций понимал завоевание Америки так, что большие участки континента были малонаселенными и недостаточно эксплуатировались, хотя он и осуждал завоевание обществ, которые ценят действие естественного права.

Однако в его работах об Ост-Индии, особенно в «Свободном море» (Mare Liberum), его взгляды едва ли отличались от полемики Витория. Вслед за Виторией Гроций разрушил португальские и испанские претензии на dominium и imperium в Индии, посвятив каждой из них отдельную главу: сначала претензии на владение на основании открытия, затем на основании «дара папы», затем «на основании военного титула» или завоевания и, наконец, на основании религии. Отвечая на претензию на «право владения на основании изобретения» или открытия, Гроций следовал рассуждениям Витория о том, что «индейцы» «имеют и всегда имели своих королей, свое содружество, свои законы и свои свободы»: то есть законное общество уже было создано таким образом, что «индейцы» понимали действие естественного права[249].

Более того, Гроций подчеркивал, что само по себе открытие не дает права собственности, ибо «найти» (то есть завладеть) – «это не просто увидеть вещь глазами, но физически завладеть ею»[250]. «Поэтому Витория справедливо утверждает, что испанцы получили не больше власти над индейцами по этой причине, чем индейцы имели над испанцами, если бы кто-либо из них ранее прибыл в Испанию»[251]. Гроций также допускал возможность, о которой говорил Витория, что индейцы могли быть «выжившими из ума и бесчувственными», но пришел к выводу, что они были «изобретательны и остроумны»[252].

По поводу дарения папой Александром Ост-Индии португальцам Гроций прежде всего отметил, что «наш Господь Христос отверг все земные власти», так что он не мог «передать» мирскую власть ни «Петру, ни Римской церкви». И он снова заключил, ссылаясь на авторитетное мнение Каэтана и Витории, что «папское дарование этих провинций не является достаточным основанием [для притязаний] против индейцев»[253]. По вопросу о справедливой войне Гроций заявлял: «Не было никакой причины, чтобы они действительно вели войну. Ибо те, кто преследует варваров войной, как испанцы – жителей Америки, обычно притворяются в двух случаях: что им мешают торговать с ними или что они не признают доктрину истинной религии. Что касается торговли, то португальцы получили ее от индейцев, так что в этом отношении них нет причин жаловаться»[254]. Что касается другого предлога, а именно – завоевания во имя религии, он цитирует Кахетана в отношении доктрины, принятой Виторией, а именно, что в отношении неверных стран «их владыки, хотя и неверные, являются законными владыками, независимо от того, управляются ли они царским или политическим правительством, и они не лишаются владения землями или товарами за свою неверность»[255].

В соответствии с направлением постколониальной политической мысли в недавних исследованиях Гроция утверждается не только то, что он был основателем международного права, но и то, что он был апологетом экспансии Европы, «империалистическим мыслителем»[256]. Таким образом, основы международного права были отлиты в колониальной форме. Полемическая цель «Свободного моря» заключалась не только в том, чтобы бросить вызов португальской колонизации на Востоке, но и в том, чтобы установить торговые права для голландцев[257]. Эти торговые права были поняты как тонкая грань колониального клина. В то же время очевидно, что Гроций ни в коем случае не претендовал на dominium и тем более imperium для голландцев на Востоке. Нельзя не поразиться тому, что труды Витории, как и в случае с Гроцием, часто интерпретировались анахронично – через призму последующих исторических событий.

Критика европейских колониальных практик становится еще более явной, когда мы переходим от Гроция к Пуфендорфу (1632–1694), одному из крупнейших авторов по естественному праву XVII века. Пуфендорф был уроженцем Саксонии, получившим образование в гроцианской школе моральной и политической философии. Одно из поразительных различий между Гроцием и Пуфендорфом заключается в том, как они читали Витория. В то время как Гроций понимал Виторию как нападающего на испанские завоевания, Пуфендорф интерпретировал Виторию как апологета империи и развил собственную глубокую критику обоснований колонизации. По словам Пуфендорфа, Франсиско де Витория в «Релекции об индейцах», часть V, § 3 (Franciscus a Victoria, «Relectiones de Indis», Pt. V, § 3), «не склоняет многих к своей позиции, когда он обсуждает достаточные основания, на которых испанцы чувствовали себя вправе подчинить индейцев»[258]. Он продолжал: «Действительно, грубо пытаться предоставить другим людям столь неопределенное право путешествовать и жить среди нас, не задумываясь о том, в каком количестве они приходят, с какой целью, а также о том, собираются ли они… остаться на короткое время или поселиться среди нас навсегда»[259]. Пуфендорф смог поставить под сомнение рассуждения Витории о праве «естественного общения», поскольку, как и у «современных» авторов естественного права, его понимание естественного права опиралось не столько на предположение о всеобщей человеческой общности, сколько на представление о всеобщем правиле собственного интереса.

Ему почти нечего было сказать о народах, завоеванных европейцами, но он продолжил критиковать юридические аргументы, основанные на «использовании», которые стали поддерживать европейские колониальные предприятия. Повеление Бога о том, что люди должны «пользоваться продуктами земли» (что было основным оправданием колониальных предприятий), не является, по мнению Пуфендорфа, «непосредственной причиной господства»[260]. Господство, утверждал он, возникает из согласия, из договоренности сообщества о природе и границах собственности. Таким образом, община может законно решить использовать собственность, при которой индивиды владеют вещами для собственного пользования, или же они могут предпочесть владеть некоторыми или всеми товарами и землей в «позитивном сообществе», то есть в общинной собственности. В обоих случаях, настаивает Пуфендорф, все притязания посторонних на эти блага исключены. Здесь он косвенно отвергает аргумент колонизаторов, согласно которому туземцы, не установившие индивидуальную собственность, не смогли закрепить право владения. Вслед за этим аргументом Пуфендорф выступил с мощной защитой различий между народами, утверждая, что право собственности и суверенитет могут быть основаны на различных отношениях с землей. Бог, утверждал он, «дал людям неограниченное право» на «землю и ее продукты», «но способ, интенсивность и объем этой власти оставлены на усмотрение и распоряжение людей; хотят ли они, другими словами, ограничить ее в определенных пределах или вообще не ограничивать, и хотят ли они, чтобы каждый человек имел право на все, или только на определенную и фиксированную часть вещей, или чтобы ему была выделена определенная доля, которой он должен довольствоваться и не претендовать ни на что другое»[261]. Он добавил: «Однако Бог был далек от того, чтобы предписывать универсальный способ владения вещами, который все люди должны были соблюдать. И поэтому вещи не были созданы ни собственными, ни общими (в позитивной общности) по какому-либо прямому повелению Бога, но эти различия были созданы людьми позднее»[262].

Как Пуфендорф пришел к такому кардинально иному пониманию последствий естественного права для колонизации? И как он пришел к пониманию Витории как апологета европейской экспансии? В период между написанием «Свободного моря» (Mare Liberum) Гроция (1609) и «О естественном праве» (De Jure Naturae) Пуфендорфа (1672) характер европейской колонизации и идеологическое обоснование колонизации претерпели значительные изменения. Нигде эти изменения не были столь очевидны, как в английской колонизации Америки. Английские колонизаторы впитали в себя идеи авторов Саламанкской школы, в частности, Витории, и в результате радикально изменили полемическое воздействие этих авторов. Планы Совета Вирджинии по созданию колонии в Америке, реализованные в 1607 году, были сильно подпорчены трудами Саламанкской школы. На первых заседаниях Совета Вирджинии его члены обсуждали, стоит ли им продвигать свою колонию. В заметках к одному из заседаний записаны дебаты о том, «можно ли придумать какую-то форму оправдания нашей плантации и передать ее… во многие руки». После долгих размышлений члены собрания решили не публиковать обоснование колонии по ряду причин. Прежде всего было отмечено, что, когда испанский король подверг испанское завоевание рассмотрению «казуистов и исповедников» (а именно – Саламанкской школы), они «отвратили его от этого сурового и несправедливого курса». Согласно протоколам Совета Вирджинии, саламанкские писатели «не давали ему [испанскому королю] ни титула, ни доминиона, ни собственности, а только магистратуру и империю [то есть imperium]». Безусловно, здесь Витория все еще читали в том значении, которое он сам имел в виду. Примечательно, что члены Совета заключили: «Поскольку, таким образом, мы будем вынуждены защищать наш титул, еще публично не оспоренный, не только сравнительно, чтобы быть такими же хорошими, как испанцы… но и абсолютно, чтобы быть хорошими против естественного народа: некоторые решили, что лучше воздержаться от этого неэкономного способа провокации и оставить себе возможность обороняться»[263]. Чтение Витории заставило Совет Вирджинии поверить, что они «будут в затруднении» оправдать свой титул в Америке «против естественного народа», то есть индейцев. Проще говоря, англичане, основавшие первую постоянную английскую колонию в Америке, считали, что существует большая вероятность того, что они не имеют там суверенных прав и что их колония несправедливо лишит коренных жителей собственности. К такому выводу их привело чтение наиболее важных ранних дискуссий того времени об идее естественных прав. Колониальные интересы не позволили подобным опасениям их остановить[264].

Однако очевидно, что в этот период, как и во времена Испанской империи, традиция осмысления политических прав понималась как противостояние колонизации. Это беспокойство англичан по поводу лишения собственности неоднократно выражалось на протяжении всего последующего расширения английских поселений в Северной Америке. Английские писатели часто признавали, что коренные американцы живут в законных политических обществах, и отрицали намерение лишить эти народы собственности[265]. Соответственно, английские колонизаторы подчеркивали принцип естественного права, согласно которому «христианин не может ничего взять у язычника против его воли: “Мы не будем брать ничего от дикарей ни силой, ни грабежом, ни ремеслом, ни насилием, ни товарами, ни землями, ни свободой, ни тем более жизнью”»[266].

Как же англичане смогли совместить колонизацию с признанием индейцев цивилизованными народами, обладающими естественными правами? Они не смогли. Они были вынуждены либо признать несправедливость своих действий, либо пересмотреть представление о туземцах как о нецивилизованных народах, обладающих лишь рудиментарными правами. Здесь становятся очевидными проблемы защиты Виторией завоеванных Испанией народов (как и причины, по которым Пуфендорф впоследствии отказался от многих из этих принципов). Защита Витории, основанная на использовании законов природы, была обоюдоострым мечом. Достаточно было изменить эмпирическое описание, чтобы лишить завоеванные народы их прав. «Кто сочтет, – утверждал Уильям Стрэчи, – незаконным деянием укрепление и защиту себя (как того требует природа) всеми возможными средствами, разместив гарнизоны и войска на этих пустынных, необжитых землях, среди мира, из которого они не используют и не знают, как обратить себе во благо, ни единого клочка из тысячи, а потому столь обширные пространства лежат перед ними впустую и бездействуют?»[267] Коренные американцы больше не были гражданскими. Закон природы занимал центральное место в этом переосмыслении; как утверждал поэт-метафизик и декан собора Святого Павла Джон Донн в своей проповеди, обращенной к Вирджинской компании, «по закону природы и народов, земля, никогда не заселенная никем или совершенно заброшенная и беспамятно покинутая прежними жителями, становится собственностью тех, кто будет ею владеть. То же самое происходит, если жители не заполняют землю в той мере, в какой она могла бы приносить урожай для использования людьми»[268].

Помимо использования естественного права для описания коренных американцев как нецивилизованных, англичане прошли через дверь «коммуникации», которую Витория оставил открытой. Они заявили о своих правах на общину и торговлю. Индейцы, по их мнению, не могли отрицать естественные права людей на свободное перемещение, а торговля являлась продолжением этого права. Соответственно, Уильям Стрэчи говорил: «Право народов… признает законным торговать с любыми народами… сами дикари не могут оспаривать или запрещать это, ибо существует общее братство и общность между человеком и человеком»[269]. В этой манипуляции доктринами Саламанки мы находим одну из причин, по которой Пуфендорф счел необходимым оспорить аргументы Витории относительно торговли и общности.

С их помощью англичане пришли к обоснованию колонизации, осуществляемой посредством торговли, которую они отличали от испанской империи, основанной на завоеваниях[270]. Там, где испанцы расширяли свои владения с помощью меча, англичане, по их мнению, делали это посредством освоения земель и прибегали к военным аргументам только для защиты. Это оправдание английской колонизации получило свою самую знаменитую формулировку в «Двух трактатах о государстве» (Two Treatises of Government) Джона Локка (1632–1704), в частности – в его эссе «О собственности» (Of Property), во втором трактате. Действительно, Локка часто считают автором обоснования колонизации путем возделывания земли (известного как «аргумент земледельца»), хотя основные части этого аргумента были готовы, как мы видели, более чем за 70 лет до написания им этих трактатов. В часто цитируемых отрывках Локк утверждал, что, хотя земля была дана Богом в общее пользование «всем людям, однако каждый человек обладает правом собственности на свою собственную личность». Из этого следовало, что «труд его тела и работа его рук, можно сказать, принадлежат ему». Все, с чем человек «смешивает свой труд» и таким образом «присоединяет» его к себе, «он тем самым делает его своей собственностью»[271]. Будучи поклонником Пуфендорфа, Локк не сомневался, что чем шире использование, или эксплуатация, природы, тем сильнее собственность. По этой причине притязания народа, владеющего общей собственностью, будут «уравновешены» теми, кто стремится к «собственности труда».

В самом деле, коренные американцы были виновны в том, что не извлекали выгоду из даров природы: «Акр земли, дающий здесь 20 бушелей пшеницы, и такой же акр в Америке, который при аналогичной обработке дал бы тот же урожай, несомненно, имеют одинаковую природную, внутреннюю ценность. Однако польза, которую человечество получает от первого за год, оценивается в пять фунтов, тогда как от второго – возможно, не стоит и пенни, если оценивать всю прибыль, полученную индейцем от этой земли, и продать ее здесь: по правде говоря, не составит и 1/1000»[272].

Нет никаких сомнений в глубине участия Локка в колонизации Каролины, которое выходило за рамки его должности секретаря лордов-собственников Каролины. Также нет сомнений в том, что защита английской колонизации была важной целью «Двух трактатов» Локка[273]. Действительно, большая часть ревизионизма в постколониальной политической мысли была сосредоточена на Локке по двум причинам: потому что он остается одной из самых важных фигур для либерализма и потому что его апология колонизации была недвусмысленной.

Я выделил два распространенных ответа на противоречие между доктринами естественного права и колонизацией. Один из них заключался в описании колонизированных народов как нецивилизованных, и Локк сделал классическое заявление в этом жанре. Другой вариант – объявить лишение собственности несправедливым. Дискуссии о правах коренных народов оказывались в ловушке между этими полюсами. Они часто демонстрируют двусмысленность, которая выдает осознание того, что традиция мышления о правах использовалась для защиты коренных народов так же активно, как и для нападок на них. Эта напряженность очевидна даже в некоторых самых драматических нападках на права колонизированных народов. Книга Эмера де Ваттеля «Право народов» (Droit des Gens) (1758) широко рассматривается как изложение локковских принципов, и в дискуссиях XVIII и XIX веков о правах колонизированных народов она цитировалась чаще, чем «Два трактата» Локка. Ваттель (1714–1767) неоднократно доказывал, что индейцы были лишены собственности справедливо, поскольку они претендовали на большее количество земли, чем могли использовать: «Жители этих обширных территорий скорее кочевали, чем населяли их»[274]. Он поддерживал аргумент, что возделывание почвы устанавливает самые сильные права на собственность на землю. Хотя Ваттель и сформулировал аграрный аргумент, ему не хватало непоколебимой уверенности Локка в том, что лишение собственности народов, которые, как считалось, находились на более ранних стадиях исторического развития, оправдано естественным правом. Как Витория и Гроций, он презирал европейскую доктрину открытий, согласно которой мореплаватели претендовали на право собственности от имени своих государей в силу того, что «воздвигли некий памятник»[275]. Он был согласен с тем, что «завоевание цивилизованных империй Перу и Мексики было отъявленной узурпацией». И по этой причине он восхвалял «умеренность» пуритан Новой Англии, которые «выкупили у индейцев землю»[276]. А позже, во второй книге, он сделал двусмысленное замечание о том, что

Осторожность Ваттеля усилилась, когда он заявил, что ни одна нация не имеет права сужать границы «арабов-скотоводов», если только «она не испытывает недостатка в земле» или «в случае крайней необходимости»[277]. Это был заметный отход от приглашения Локка использовать избыточный потенциал природы, который никак не зависел от давления, оказываемого на колонизатора.

Отход Ваттеля от Локка отчасти объясняется влиянием Кристиана Вольфа (1679–1754), самого выдающегося автора по международному праву в первой половине XVIII века.

Ваттель был добросовестным учеником Вольфа, который сформулировал самую четкую со времен Витории защиту суверенных прав неевропейских народов, особенно тех, которые считались не живущими в цивилизованном обществе. В самом деле, хотя Витория изо всех сил защищал подданных испанского завоевания, он делал это потому, что считал их цивилизованными. Вольф восполнил пробел, созданный Виторией, благодаря которому неевропейские народы можно было заново описать как нецивилизованные. Прежде всего он установил, что «неизвестные земли, населенные каким-либо народом, не могут быть заняты иностранными государствами»[278]. Он также признал, что «отдельные семьи, живущие на одной земле, следует отличать от народов и к ним нельзя применять то, что было доказано относительно прав и обязанностей народов»[279]. Затем он перешел к вопросу об «отдельных семьях, живущих вместе на определенной территории». Он неоднократно утверждал, что

Он признавал, что «вещи занимают ради их использования», но при этом утверждал, что «если, действительно, отдельные семьи привыкли кочевать по невозделанным диким местам на манер скифов [классический пример варварства раннего Нового времени], то намерение кочевать, обусловленное этим целевым использованием, дает достаточное свидетельство о занятии земель, находящихся в их пользовании, хотя они и не основали на них постоянного поселения»[281].

Вольф даже поставил под сомнение центральную роль «использования» (столь важную для Локка), приблизившись к пониманию Пуфендорфа, согласно которому право собственности основывается на согласии. Сказав, что вещи приобретаются для их использования, он смог заявить, в полном противоречии с Локком, что «право собственности не теряется от неиспользования»[282]. В своей потрясающей критике колониальной практики XVII и XVIII веков он утверждал, что земли «отдельных странствующих семей» «могут быть никем не заняты, кто бы ни пришел на территорию, населенную этими семьями, даже если в это время те, кто населяет территорию, не используют эти земли»[283]. Вольф пришел к неизбежному выводу, что imperium, или суверенитет, на который претендовали современные колонизаторы, недействителен в той мере, в какой он основывался на том, что мы привыкли называть аргументом земледельцев. В главе «Могут ли отдельные семьи быть подчинены гражданскому суверенитету» он просто заключил, что «никто не имеет права подчинять отдельные семьи гражданскому суверенитету». «По природе все люди свободны, – утверждал он, – и поэтому, поскольку право, данное человеку от рождения, не может быть отнято ни у кого, поскольку оно, несомненно, отнимается частично, если кто-либо подвергается гражданскому суверенитету против своей воли; в любой гипотезе никто не имеет права подчинить гражданской власти отдельные семьи, проживающие на определенной территории»[284].

Эти замечательные настроения развили признание, уже намеченное Пуфендорфом, что претензии каждого общества на право собственности должны быть оценены, по крайней мере в некоторой степени, в его собственных терминах. Эта естественно-правовая защита прав коренных народов – с ее релятивизмом – должна была превратиться в мощную атаку на европейскую империю конца XVIII века. Витория и многие из тех, на кого он оказал влияние, оспаривали справедливость европейской империи на том основании, что существуют универсальные законы поведения и что, согласно этим законам, неевропейские народы в достаточной степени соответствуют человеческим нормам, так что лишать их собственности было бы несправедливо. Писатели XVIII века, которых называют «мыслителями Просвещения», развили естественно-правовую критику империи в нечто совершенно иное. Они выступали против империи на основе морального релятивизма – то есть на том основании, что человечество формируется через свои нравы и что нравы разных народов несопоставимы. Этот сдвиг от универсализма к релятивизму начался в работах Пуфендорфа и Вольфа, отчасти в ответ на колониальные манипуляции с универсализмом естественного права. Санкар Муту, пишущий о конце XVIII века, недавно раскрыл глубину этого антиимперского мышления и его основу в том, что он называет «культурным» пониманием человечества (хотя, как отмечает Муту, «культура» не была термином, используемым в этом смысле в XVIII веке)[285]. Иллюстративный анализ Муту сосредоточен на Дени Дидро (1713–1784), Иммануиле Канте (1724–1804) и Иоганне Готфриде Гердере (1744–1803), хотя он ошибочно утверждает, что антиимперская мысль была характерна исключительно для второй половины XVIII века.

В анонимных отрывках из книги аббата Рейналя «Философская и политическая история поселений и торговли европейцев в обеих Индиях» (Histoire philosophique et politique des établissements et du commerce des Européens dans les deux Indes, 1770) Дидро делает резкие выпады против европейской экспансии, напоминающие труды Лас Касаса: «Дикие европейцы! Сначала вы сомневались, не являются ли жители только что открытых вами областей животными, которых вы можете убивать без угрызений совести, потому что они черные, а вы белые. Чтобы вновь заселить одну часть земного шара, которую вы опустошили, вы развращаете и обезлюдиваете другую»[286]. Аналогично Кант, который в начале своей карьеры принадлежал к Вольфианской философской школе, доминировавшей в немецкой философии в середине XVIII века, осуждал тиранию европейских колонизаторских держав. Он заявлял:

И Гердер настаивал на релятивизме, который питал это отвращение к колонизации: «Пусть будет восстановлена справедливость по отношению к другим видам жизни, которым, исходя из строения Земли, суждено наравне с земледелием способствовать развитию человечества.

Если природа где-либо достигла своей цели, она достигла ее везде. Практическое понимание человеческих существ должно было расцвести и принести плоды во всем своем многообразии: и поэтому столь разнообразная Земля была предназначена для столь разнообразного вида»[288].

Широко распространено мнение, что понятие естественных и, следовательно, универсальных прав перестало действовать с самого начала XIX века и оставалось таковым вплоть до Второй мировой войны[289]. После Французской революции традиция естественных прав трансформировалась в заботу о правах «человека», которая благодаря влиянию национализма XIX века отступила перед конкретными национальными заботами. Согласно этой точке зрения, «права человека становились все в большей степени политическими правами», что означало, что они были ограничены определенными видами политических режимов, а именно – «цивилизованными» обществами[290]. Сохранение своих отличительных прав стало заботой каждого конкретного режима. Соответственно, на протяжении XIX века забота о колонизированных народах выражалась, по словам Энтони Пагдена, как «обязанность», а не в терминах неотъемлемых прав этих народов. Это общее понимание аргументов XIX и начала XX века в защиту коренных народов: такие аргументы характеризуются, как «филантропические» или «гуманитарные» настроения, которые чаще всего выражали миссионеры[291]. Эти «гуманитарии» руководствовались скорее своим христианским долгом, чем пониманием традиции естественных прав[292].

Понимание XIX века как лишенного языка универсальных прав ошибочно. Традиция естественных прав продолжала процветать в XIX и начале XX века. По крайней мере, это видно из того, что аргумент «земледельцев», который по своей сути является доктриной естественного права, активно использовался для отрицания того, что коренные народы имеют права. Атака на права коренных народов должна была вестись с точки зрения универсальных прав, и для этой атаки был мобилизован канон теоретиков прав (чаще Ваттель, чем Локк). Но традиция универсальных прав также использовалась в позитивном смысле на протяжении всего XIX века для защиты колонизированных народов и противостояния произволу колонизаторов. Здесь мы рассмотрим лишь два показательных случая.

Сакс Баннистер (1790–1877) был во многом типичным представителем «гуманитарной» оппозиции колонизации в XIX веке. Баннистер, безусловно, с энтузиазмом относился к достоинствам «цивилизации» и, соответственно, поддерживал идею цивилизаторской миссии. Но он был ярым критиком реальности колонизации и, в частности, лишения собственности коренных народов. В его мышлении присутствовали «гуманитарные» элементы, и он был тесно связан с кампанией против рабства. Однако термин «гуманитарный» часто использовался скорее в ярости, чем в самоописании, что должно заставить более осторожно относиться к его историческому использованию[293]. Оппозицию Баннистера колонизации можно более точно описать как участие в традиции антиимпериалистической политической мысли. Он обладал огромными знаниями об истории колонизации, колониальных злоупотреблений и противодействия колонизации и использовал эти знания в своих кампаниях. Он написал несколько рассказов, по его собственным словам, о «всем ходе британской колониальной истории». Он также написал «Защиту индейцев Северной Америки» (Defense of the Indians of North America), отдельные исследования Южной Африки, Северной Африки и Австралии, а также многочисленные биографические очерки, в том числе о Гердере[294].

Важно отметить, что, хотя Баннистер осуждал насилие и преступления поселенцев на колониальной границе, причиной колониальных злоупотреблений он считал администрацию колониального управления в Лондоне и ратовал за реформирование этого управления. Он также претендовал на то, чтобы основывать свои труды на непосредственном опыте колонизации. В 1823 году он был направлен в Канаду в качестве комиссара, ответственного за реформу Индейского департамента[295]. С 1823 по 1826 год он служил первым генеральным прокурором Нового Южного Уэльса. В этой должности он, очевидно, отстранился от дальнейшей государственной службы. Впоследствии, по его собственным утверждениям, он основал в 1836 году в Лондоне Общество защиты аборигенов, которое сыграло важную роль в критике обращения с коренными народами, и подал материалы по расследованию обращения с аборигенами в парламентский избирательный комитет 1837 года[296].

Во многих своих работах Баннистер признал свершившийся факт колониального суверенитета и занимался вопросами dominium, или собственности. Он последовательно выступал против лишения коренных народов собственности. Но иногда Баннистер также бросал вызов imperium колонизирующих держав, особенно в тех случаях, когда он видел, что колонизация только начинается, а не уже завершена. Например, в своем «Обращении в поддержку Алжира и Северной Африки» (Appel en faveur d’Alger et de l’Afrique du Nord), ныне, судя по отсутствию цитат, явно не прочитанном, Баннистер нападал на попытку колонизации, начатую французами в Алжире и Северной Африке в целом. Он опубликовал это обращение на французском языке и в Париже, чтобы быть уверенным, что оно дойдет до целевой аудитории[297]. Баннистер призывал французское правительство не продолжать то, что он назвал «проектом истребления»: «Тем не менее каждый день предлагаются новые планы обогащения Франции за счет Алжира. Не рассматривая их все, напомним о проекте уничтожения (E) миллионов людей, которым страна принадлежит с таким же правом, как Париж французам»[298]. Затем он декларировал: «Напротив, мы требуем независимости для североафриканцев в подлинном значении этого слова и в том виде, в каком ее декларируют; и для ее установления мы просим, чтобы коренные жители страны были призваны заявить перед лицом Европы о своем мнении относительно наиболее подходящей формы правления. Они сами должны определить эту форму, а Европа, и особенно Франция, должна поддержать их мудростью и честью. Франция должна стать другом свободной Африки»[299].

Баннистер старался заверить свою французскую аудиторию, что он не осуждает колониальные злоупотребления Англии, оставаясь слепым по отношению к злоупотреблениям своей страны: «Мы не должны позволить Англии забыть, что унижения, которым подвергаются народы Северной Африки, являются лишь повторением тех унижений, которые причиняет Англия народам Южной Африки». Потоки африканской крови, пролитой без провокации, в Кафрери в 1828 году (H); произвол, оставленный без компенсации, на границах мыса Доброй Надежды; хладнокровная резня, совершенная в Австралии в 1826 году (I), без учета всех законов, слишком красноречиво навязывают английскому правительству молчание»[300]. Важно отметить, что Баннистер основывал свои надежды не на филантропии или гуманности, а на языке «прав» и апелляции к legislation internationale, или международному праву[301].

Сейчас важно рассмотреть, почему противники европейской колонизации так страстно настаивали на ущемлении прав колонизированных народов. Несомненно, в их возражениях присутствовали высокие идеалы. Очевидно, что многие противники руководствовались верой в общечеловеческие ценности и заботой о человеческом достоинстве. Но мотив высоких побуждений – недостаточное объяснение для устойчивого противостояния на протяжении 500 лет, которое представляет собой антиимперскую традицию. «Экспансия» Европы, продолжавшаяся эти 500 лет, шла параллельно и – в определенной степени – стимулировалась формированием современного европейского государства[302]. Создание государства было, по определению, консолидацией суверенной власти над территорией и ее населением. Создание «территориальной компетенции» вызвало реакцию европейских подданных, которые стремились определить пределы и регулирование суверенной власти (особенно в отношении вопросов собственности и религиозной совести)[303]. Одним из основных политических языков, используемых для определения этих пределов, был язык прав, который был разработан в основном на основе теорий естественного (и римского) права[304]. Защита от злоупотреблений суверенной властью требовала универсальных законов, касающихся природы суверенной власти и статуса подданных. Витория, Пуфендорф, Вольф и Кант наиболее известны как основоположники концепции прав в западной политической мысли. Многие из этих авторов провозглашали и развивали теории естественных (а позднее и «человеческих») прав, делали вопрос о правах колонизированных народов центральным в своих дискуссиях. Если законы, касающиеся государей и подданных, были универсальными, то несоблюдение европейским государем или его представителями прав колонизированного народа теоретически приравнивалось к нарушению прав европейских подданных. Следует помнить, что эти авторы вели свои дискуссии о правах на протяжении столетий, когда Европа была погружена в конфликты между суверенами с абсолютистскими претензиями и подданными, требующими соблюдения основных прав. Сакс Баннистер, например, писал на фоне чартизма и давления, направленного на расширение франшизы в Англии[305]. Важно отметить, что он много писал не только о колониальной реформе, но и о реформе британского правительства и британской системы образования. В этом контексте угроза, которую эти писатели представляли для имперского величия или колониальных прибылей своих государей, была для них второстепенной.

К озабоченности политическими правами европейцев мы должны добавить второй, связанный с этим контекст, который побуждал европейских авторов писать о правах колонизированных народов. На протяжении всего колониального периода Европа пережила несколько оккупационных войн – от религиозных войн XVI–XVII веков до Наполеоновских войн и Первой и Второй мировых войн. Проблемы законов оккупации во время войны были очень похожи, а во многом и идентичны тем, которые преобладали в колониях (хотя, конечно, военная оккупация не всегда приводила к заселению). Европейские авторы, занимавшиеся вопросами колониальной оккупации, часто подчеркивали, что завоевательные армии в Европе, обладая imperium, не имели прав владения и были обязаны уважать законы оккупированной страны[306].

Аналогичным образом в международном праве колонизацию, несмотря на все усилия сторонников, часто трудно отличить от завоевания, осуществляемого с помощью войны (именно так рассуждал председатель Верховного суда Маршалл в Соединенных Штатах в 1823 году). Параллели между этими двумя ситуациями были настолько велики, что термин «оккупация» применялся в обоих случаях, а для объяснения обеих ситуаций использовался один и тот же свод норм международного права.

На этом фоне, конечно, можно утверждать, что универсализм теоретиков естественных прав имел весьма специфическую и корыстную мотивацию. О том, что теории прав колонизированных народов были спровоцированы европейскими интересами, свидетельствует работа Шарля Саломона «Захват территорий без господина» (Charles Salomon’s L’Occupation des Territoires sans Maître) (1887), трактат о правах колонизированных народов и полномочиях колонизаторов.

Саломон (1862–1936), доктор права в Париже, принадлежал к последнему антиимперскому направлению, которое я хочу рассмотреть. Он тщательно проследил развитие теорий прав колонизированных народов от детального изучения Витории до истории европейской колонизации. Центральное место в его исследовании занимала проблема, дает ли суверенитет права на собственность, отмечая, что «долгое время считалось… что суверенитет – это право собственности». Он ответил, что «эта опасная концепция… принятая абсолютной монархией, была полностью исключена из публичного права современных государств Французской революцией»[307]. Этот ответ ясно показывает, что было поставлено на карту при обсуждении прав коренного населения: конфликт между могущественными государствами с прерогативой власти, абсолютной или иной, и требованиями свободы со стороны европейских подданных.

Инициатива Саломона, касающаяся защиты прав коренных народов, принадлежит к целому ряду договоров, подписанных по тому же вопросу после Берлинской конференции 1884–1885 годов между колониальными державами. Непосредственной целью конференции было установление правил, которые должны применяться в быстро развивающейся колонизации Африки. Эти правила гласили, что суверенитет колонизатора в Африке будет признан только на основании «эффективной оккупации» (то есть не на основании открытия или поднятия флага). Тем не менее согласованный в Берлине акт вызвал многочисленные отклики со стороны авторов по международному праву. Многие были обеспокоены юридическим произволом, в котором действовали колонизаторы. Другие, не оспаривая принципов, согласованных в Берлине, были недовольны их реализацией на практике. Следствием этого стала серия работ о пределах имперских полномочий, условиях, при которых территория может быть оккупирована, и правах оккупированных народов[308].

Гастон Жез (1869–1953) был во многом типичным представителем этих авторов. В своей «Теоретической и практической работе об оккупации» (Étude Théorique et Pratique sur L’occupation) (1896) Жез признал критику Берлинской конференции: «Однако, скажут нам, в 1884 году, во время Берлинской конференции, у держав была прекрасная возможность продемонстрировать в высшей степени свои великодушные намерения и заявить перед всем миром о своем абсолютном уважении суверенных прав варварских народов. И все же Декларация не содержит, ни явно, ни неявно, ничего подобного»[309]. Однако Жез не согласился с этим суждением. Он утверждал, что Берлинский акт содержит достаточно подзаконных актов для защиты суверенитета и собственности коренных африканцев и что последующие злоупотребления этими правами были вызваны действиями государств и компаний без учета соглашения[310]. Рассматривая антиимперскую традицию, Жез отметил: «Как уже говорил Витория в VI–X веках, цивилизованные державы имеют не больше прав на захват территорий дикарей, чем дикари на оккупацию европейского континента. Право народов не признает никакого различия между варварами и так называемыми цивилизованными: люди всех рас, белых или черных, желтых или красных, какими бы неравными они ни были на самом деле, должны считаться равными в законе»[311]. Затем он обратился к Канту, чьи антиимперские мысли, как говорят, были забыты в XIX веке: «Теория не нова, но не ранее конца XVIII века она начала набирать многочисленных последователей. Один из первых, философ Кант, в превосходных выражениях изложил ее в своих “Метафизических элементах доктрины права” (Metaphysical Elements of the Doctrine of Law) мы не имеем права “без особого договора” колонизировать землю другого народа»[312]. Он отмечает замечания Канта о пределах, которые колонизаторы должны соблюдать при поселении рядом с другим народом, и приводит положение Канта о том, что, «если речь идет о пастушеских или охотничьих народах (как готтентоты, тонгузы и большинство американских народов), чей образ жизни требует обширных и пустых областей, мы не можем прибегать к насилию, но необходимо получить договор, и даже тогда нельзя пользоваться невежеством этих аборигенов относительно уступки их земель»[313]. К этому он добавил восклицание Жерара де Рейневаля, первого посла Франции в США, о том, что «европейские завоевания в Индии, Африке и Америке нарушили все принципы естественного права и права народов»[314]. Высказывая свою точку зрения, Жез резюмировал: «При лучшем рассмотрении мы принимаем решение в пользу абсолютного права коренных народов. Мы считаем, что противоположная теория не делает ничего другого, как под предлогом цивилизации утверждает максиму “сила есть право” и нарушает под видом законности фундаментальное правило расового равенства»[315].

Жез имел долгую карьеру и действовал в соответствии со своими убеждениями. Когда итальянцы под руководством Муссолини вторглись в Эфиопию, он предложил свои услуги в качестве выдающегося юриста-международника Хайле Селассие, королю Эфиопии, и представлял его интересы.

Эфиопия оспаривала легитимность итальянского завоевания в Лиге Наций[316]. Его действия вызвали «яростные» демонстрации со стороны французских монархических и националистических правых в конце 1935 и 1936 годах. С января по март 1936 года демонстранты, в том числе молодой Франсуа Миттеран, не давали Жезу читать лекции в Парижском университете. Аналогичным образом во время Второй мировой войны Жез оспаривал власть оккупационной немецкой армии над французской еврейской общиной. Эти два случая были связаны между собой – ведь, как хорошо понимал Жез, законы оккупации действуют и в колониях, и в европейских войнах.

Немецкая оккупация Европы привела именно к тем нарушениям прав европейцев, против которых выступали авторы, писавшие о колонизации. Одним из осудивших эти нарушения, был, конечно же, Рафаэль Лемкин. Лемкин считал «законы оккупации» главным вопросом правления стран оси в оккупированной Европе. Как автор работ по международному праву, он был знаком с литературой о законах колониальной оккупации[317]. В неопубликованных рукописях Лемкин много писал об испанских завоеваниях Америки, подробно рассматривая действия испанцев в Мексике, Перу и Юкатане[318]. Суждения Лас Касаса, в частности, а также Витории были центральными в его изложении этой истории. В предложении Лемкина к неопубликованной книге «Введение в изучение геноцида» (Introduction to the Study of Genocide) среди семи оснований для «важности проекта» он перечислил «международное право и отношения». Здесь Лемкин ясно дал понять, что концепция геноцида в том виде, в котором он ее разработал, опирается на традицию антиколониальных трудов, у истоков которой стояли Витория и Лас Касас:

Лемкин умер, так и не успев написать об этой антиколониальной традиции и определить место своей собственной мысли в ней.

Вопрос о том, можно ли осмысленно использовать слово «геноцид» для описания ужасов колонизации в течение столетий, предшествовавших тому контексту, в котором Лемкин ввел этот, остается спорным. Но если перевернуть эту проблему с ног на голову, то можно задать несколько важных вопросов, например: какое влияние оказала колонизация на концепцию геноцида? Представляется, что развитие концепции геноцида опиралось не только на непосредственный контекст немецкой оккупации Европы, а на историю колонизации и, в частности, на традицию антиколониальной политической и правовой мысли, которая была широко представлена в работах по международному праву в поколении, предшествовавшем написанию Лемкиным книги «Правление государств „Оси“ в оккупированной Европе» (Axis Rule). Именно по этой причине Лемкин провел обширное исследование колониальных оккупаций, которые он изучал на предмет случаев геноцида[320]. Очевидно, что Лемкин пытался распространить применение своего неологизма «геноцид» на контексты, выходящие за рамки немецкой оккупации Европы. Он пытался прочесть колониальное прошлое с точки зрения европейского настоящего. Но, очевидно, он также понимал, что колониальная история является важным контекстом для развития идеи геноцида, так что на другом уровне он прослеживал свои интеллектуальные шаги в колониальное прошлое. Концепция универсальных прав человека, которая имеет основополагающее значение для понимания геноцида как преступления, в значительной степени сформировалась в ходе дебатов о статусе колонизированных народов[321]. Образование Лемкина в области международного права научило его понимать, что одна сторона этих дебатов была сформирована традицией антиимперского мышления. Он должен был понимать, что лишение собственности и уничтожение оккупированных народов в колониях происходило вопреки противодействию откровенных критиков последующих поколений. Он также должен был понимать, что занимает свое место в этой антиимперской традиции. Именно как часть этой традиции и следует понимать его работу.

В этой главе я исследую связь геноцида и колониализма в трудах Рафаэля Лемкина, блестящего польско-еврейского юриста (1900–1959). Я выделю три аспекта его мысли:

Во-первых, концепция геноцида, созданная Лемкиным, дает основу для разграничения и обсуждения различных видов геноцида в истории – например, геноцида как эпизода или геноцида как более длительного процесса.

Во-вторых, концепция геноцида Лемкина связывает колонии-поселения и геноцид в конститутивной и неотъемлемой взаимосвязи. Наконец, Лемкин в своих опубликованных работах, но в большей степени в неопубликованных рукописях разработал методологию, позволяющую проводить тонкий, сложный и многогранный анализ поселенческо-колониальной истории в связи с геноцидом как длительным процессом, который также может включать в себя более острые деструктивные эпизоды и события.

Я буду постоянно подчеркивать важность для Лемкина понятия «культурный геноцид». В своей яркой, незаконченной автобиографии «Совершенно неофициальный человек» (Totally Unofficial Man), написанной незадолго до смерти в 1958 году, Лемкин сожалеет, что не смог убедить соответствующий комитет ООН, заседавший в Париже после Второй мировой войны, включить в итоговую конвенцию статью о «культурном геноциде»: «Я успешно защищал ее на протяжении двух проектов. Это означало уничтожение культурных особенностей группы, таких как язык, традиции, памятники, архивы, библиотеки, церкви. Короче говоря, души нации. Но в комитете эта идея не нашла достаточной поддержки, и я с тяжелым сердцем решил не настаивать на ней». Ему пришлось отказаться от идеи, которая, его словам, «была очень дорога»[324].

Лемкин задумался о геноциде задолго до развязывания Германией Второй мировой войны. В 1933 году он был молодым прокурором в Варшаве, уже тогда он посвятил себя проекту по криминализации особо тяжких преступлений. Гитлер только что был избран в правительство Германии. В последний момент польское правительство, опасаясь, что Лемкин поставит его в неловкое положение, не позволило ему покинуть Польшу, чтобы выступить на конференции Лиги Наций по унификации уголовного права, проходившей в Мадриде[325]. В докладе, представленном в его отсутствие, предлагалось признать преступления варварства и вандализма в качестве новых преступлений против права народов, то есть против всего международного сообщества. Акты варварства, которые он также называет актами уничтожения, подрывают фундаментальные основы этнической, религиозной или социальной общности. Это действия, которые в целом варьируются от массовых убийств и погромов до разрушения экономического существования членов коллектива, а также «всевозможные жестокости», посягающие на «достоинство личности» в рамках кампании по уничтожению группы. Лемкин также предложил для той же конференции признать преступлением вандализма уничтожение культурного наследия коллектива, проявляющегося области науки, искусства и литературы. Он отметил, что вклад любого конкретного коллектива в мировую культуру составляет богатство всего человечества, даже если он обладает уникальными характеристиками. Поэтому уничтожение любого произведения искусства любой нации должно рассматриваться как акт вандализма, направленный против мировой культуры. Такие действия, по словам Лемкина, свидетельствуют об асоциальном и разрушительном духе, который потрясает совесть человечества и порождает крайнюю тревогу за будущее[326].

Примечательно, что уже в 1933 году Лемкин в работе под заголовком «Варварство и вандализм» собрал многие черты своего знаменитого ныне определения геноцида в книге 1944 года «Правление государств “Оси” в оккупированной Европе» (Axis Rule in Occupied Europe)[327]. В частности, мы можем отметить широту его формулировки 1933 года, согласно которой варварство и вандализм подразумевают систематическое и организованное разрушение социального порядка коллектива группы, что может включать как прямые убийства, так и действия экономического, морального, интеллектуального и культурного характера. В своем определении 1944 года он снова говорит, что геноцид является составным и многообразным, что он означает скоординированный план различных действий, направленных на разрушение основных жизненных устоев группы. Такие действия могут, но не обязательно влекут за собой массовые убийства. Они затрагивают политические, социальные, правовые, интеллектуальные, духовные, экономические, биологические, физиологические, религиозные и моральные аспекты. Такие действия касаются вопросов здоровья, продовольствия и питания, семейной жизни и заботы о детях, рождения и смерти – все это рассматривается в связи с геноцидом и как часть геноцида. Такие действия включают вопросы чести и достоинства народов, а также будущего человечества как мирового сообщества[328].

Преемственность между 1933 и 1944 годами касается широкого спектра разрушительных действий против той или иной группы. Однако в 1944 году появляется и нечто существенно новое, когда Лемкин говорит, что геноцид может включать в себя две фазы, что это двуединый процесс. Вот ключевой отрывок из первой страницы девятой главы «Правление государств “Оси”» (Axis Rule): «Геноцид имеет две фазы: первая – уничтожение национального уклада угнетенной группы; вторая – навязывание национального уклада угнетателя. Это навязывание, в свою очередь, может быть осуществлено по отношению к угнетенному населению, которому разрешено остаться, или только к территории, после удаления населения и колонизации территории собственными гражданами угнетателя»[329]. Если в 1933 году Лемкин сосредоточился на геноциде как на эпизоде, акте или событии, то теперь он пишет, что геноцид может быть и процессом, который описывает и переплетает геноцид и поселенческий колониализм.

Тем не менее в своих опубликованных работах Лемкин, похоже, никогда не обсуждал геноцид в отношении европейских колоний-поселенцев как часть всемирно-исторического процесса. В книге «Правление государств “Оси”» (Axis Rule) Лемкин рассказывает о том, как немецкий «оккупант», чтобы навязать свой национальный уклад, «организовал систему колонизации» в районах, которые Германия хотела присоединить к себе, включая Западную Польшу, Люксембург и Эльзас-Лотарингию: «Польское население было переселено из своих домов, чтобы освободить место для немецких поселенцев, которые были привезены из Прибалтики, центральных и восточных районов Польши, Бессарабии и из самого рейха. Имущество и дома поляков передаются немецким поселенцам, а чтобы побудить их к проживанию в этих районах, поселенцы получают множество привилегий, особенно в виде налоговых льгот»[330]. В эссе «Геноцид – современное преступление» (Genocide – A Modern Crime), написанном в апреле 1945 года, он снова ссылается на колонизацию, с иронией отмечая, что там, где «народ, например поляки, не мог удостоиться чести принять германизм, их изгоняли из этого района, а их территория (западная часть Польши) должна была быть германизирована путем колонизации»[331]. Представляется очевидным, что во время Второй мировой войны Лемкин разработал свою идею связи геноцида и колонизации главным образом на примере нацистской колонизации западной Польши[332].

Лемкина глубоко волновали не только современные события, какими бы катастрофическими они ни были, но и исторические геноциды. В книге «Совершенно неофициальный человек» (Totally Unofficial Man) он говорит, что с «самых юных лет» его интересовали исторические рассказы о примерах истребления национальных, расовых и религиозных меньшинств. Здесь же Лемкин пишет, что всегда «чувствовал, что история гораздо мудрее, чем юристы и государственные деятели». Он признается, что с ранних лет «испытывал особое удовольствие от одиночества, возможности думать и чувствовать без внешних помех» и что «одиночество» стало неотъемлемым условием его жизни. История, судя по всему, была его пожизненной спутницей. Как известно, в послевоенные годы он неустанно работал в зарождающихся кругах ООН, убеждая влиятельных людей в необходимости принятия конвенции ООН, криминализирующей геноцид[333]. Лемкин вспоминает, что даже в самые напряженные дни и ночи он читал или перечитывал книги по истории, чтобы сохранить себя «внятным и решительным», и убеждал делегатов ознакомиться с историческими случаями геноцида: «Пусть история, – писал он, – обратится к ним с мольбой». Он понял, что просто показать «Правление государств “Оси”» (Axis Rule) комитетам и делегатам недостаточно, потому что это опирается на один преступный опыт – опыт нацистов. Необходимо «использовать весь доступный опыт прошлого». Он начал перерабатывать исторические случаи геноцида и представлять их делегатам в виде меморандумов[334].

В автобиографии Лемкин рассказывает о примерах геноцида, которые волновали его с ранних лет, – примерах, взятых из древности и до наших дней. Среди них – уничтожение христиан Нероном, набег монгольских полчищ на Русь, Польшу, Силезию и Венгрию в 1241 году, преследование евреев в России царем Николаем I, мавров в Испании и разорение гугенотов. Когда в 1941 году Лемкин и другие беженцы добрались до Японии, направляясь в США, он размышлял о жестоких преследованиях 30 000 японских католиков в XVII веке, обращенных в христианство португальскими и испанскими миссионерами[335].

В сноске к девятой главе «Правление государств “Оси”» (Axis Rule) Лемкин приводит примеры войн на истребление, в которых народы и группы населения были полностью или почти полностью уничтожены, включая разрушение Карфагена в 146 году до н. э. и Иерусалима Титом в 72 году н. э.; религиозные войны ислама и крестовые походы; резню альбигойцев и вальденсов; осаду Магдебурга во время Тридцатилетней войны. А в войнах, которые вели Чингисхан и Тамерлан, происходили массовые убийства[336].

Из его опубликованных работ в книге «Правление государств “Оси”» (Axis Rule), а также из его эссе и автобиографии кажется очевидным, что исторические случаи геноцида, хотя и многочисленные и обширные, которые вдохновили Лемкина на его одинокую многолетнюю борьбу за признание концепции геноцида в международном праве, не включали европейские поселенческие колонии в Америке, или Южной Африке, или Австралии. Однако в своих неопубликованных исследованиях и работах 1940–1950-х годов и вплоть до своей смерти в 1959 году Лемкин не ограничивал геноцид европейской историей, а также с присущими ему тонкостью и проницательностью размышлял над сложной проблемой намерения в контексте геноцида и поселенческих колониальных обществ[337].

В Американском еврейском историческом обществе в Нью-Йорке хранятся коробки с рукописями Лемкина с такими названиями[338]: «Немецкая резня в Эрреро (Юго-Западная Африка): Доклад Генеральной Ассамблеи, эссе и памфлеты» (German Massacre at Herrero (Southwest Africa): General Assembly Report, Essay and Pamphlets); «Британское обращение с Ирландией» (British Treatment of Ireland); «Карл Великий» (Charlemagne); «Немецкое угнетение славян и восточных европейцев» (German Oppression of Slavs and East Europeans); «Немецкое угнетение славян и восточных европейцев (польское)» (German Oppression of Slavs and East Europeans (Polish)); «Книга «История геноцида и переписка по исследованию северо-американских индейцев» (History of Genocide Projected Book and North American Indian Research Correspondence); «Обращение испанцев с индейцами Южной Америки» (Spanish Treatment of South American Indians); картотеки исследований с заголовками «Мориски» (Moriscos), «Североамериканские индейцы – порабощение» (North American Indians – Enslavement), «Североамериканские индейцы – европейская экспроприация земель» (North American Indians – European Expropriation of Land), «Североамериканские индейцы – истребление» (North American Indians – Extermination), «Североамериканские индейцы – насильственное переселение» (North American Indians – Forced Relocation), «Североамериканские индейцы – мисцеллани» (North American Indians – Miscellany), «Испанцы – американские индейцы» (Spaniards – American Indians), «Испанцы – перуанские индейцы» (Spaniards – Peruvian Indians), «Испанцы – индейцы Юкатана» (Spaniards – Yucatan Indians) и более общим названием карточки – «Психология и социология геноцида» (Psychology and Sociology of Genocide)[339].

При ближайшем рассмотрении становится очевидным, что в 1940-х годах Лемкин с помощью студентов-исследователей работал над книгой об истории глобального геноцида. Некоторые главы, очевидно, должны были касаться геноцида в древности, например случаев геноцида, совершенного асирийцами против народов Древнего мира, включая гебров и вавилонян (Subseries 2, Box 8, Folder 1). В ящике 8, папка 6 (Box 8, Folder 6), есть упоминание о Карле Великом, которого Лемкин выделяет как одного из самых выдающихся «геноцидистов»[340] в истории: в 772 году Карл Великий начал завоевательную войну против язычников-саксов, проживавших на восточной границе Франкского княжества, – кровавую войну, которая продолжалась более 33 лет. Лемкин ссылается на решение Карла Великого в 774 году либо заставить саксов принять христианскую религию, либо истребить их[341]. Другая папка касается ранней современной Европы, например преследований католиков при Елизавете в XVI веке (Box 8, Folder 4) или обращения Великобритании с Ирландией (Box 8, Folder 5), особенно Кромвеля и его «режима плантации, при котором у ирландцев отбирали землю, католики не могли занимать ни земли, ни должностей, а также голосовать. Была запущена схема “трансплантации” (подобная турецкой), бывшие землевладельцы были изгнаны, а их владения перешли к импортным лендлордам». Здесь упоминается «экономический» и «культурный» геноцид против ирландцев с раннего европейского периода до наших дней.

Очевидно, что в этих рукописных эссе и заметках Лемкин создавал исторический и сравнительный подход, который основывался на его определении геноцида в «Правлении государств “Оси”» (Axis Rule), но при этом расширял его во временном и пространственном отношении. Ученый, который только-только создал само слово «геноцид» в 1944 году, теперь, несколько лет спустя, создавал метод анализа и обсуждения ситуаций геноцида в Древнем мире и европейской истории в целом; метод, который он также собирался применить к примерам европейской колонизации по всему миру.

В 1947 году Лемкин искал финансовую помощь, чтобы провести исследования для своей книги о геноциде. Его обращение в Рокфеллеровский фонд не увенчалось успехом; Лемкин получил леденящее душу письмо с отказом (папка 11: Note from a Roger F. Evans, Assistant Director of Social Sciences for the Rockefeller Foundation, dated 6 November 1947). Однако, по счастливой случайности, в папке 11 обнаруживается, что Лемкин все-таки получил поддержку из другого источника – фонда «Викинг» (фонда научных благотворительных и образовательных целей), расположенного в Нью-Йорке. В отчете о проделанной работе Полу Фейосу, директору по исследованиям фонда «Викинг», он пишет, что работа над проектом началась 1 марта 1948 года и что Йельская юридическая школа предоставляет офис и пишущую машинку, а также оплачивает расходы на ассистента-исследователя. Лемкин сообщает фонду, что сбор данных ведется по «разделам, охватывающим физический, биологический и культурный геноцид», при этом особое внимание уделяется роли, которую играют «правительства, группы и отдельные лица в совершении преступления», и что «также изучаются психологические и социологические факторы». Лемкин перечисляет «следующие случаи геноцида», по которым собирались данные.

Лемкин продолжал работать над книгой в течение 1950-х годов. В письме из ящика 8, папка 11, от 26 февраля 1951 года в Фонд Люциуса Н. Литтауэра он обращается к Гарри Старру с благодарностью за постоянную поддержку; он считает, что щедрость фонда позволит ему закончить книгу и «выразить, наконец, научным образом многие идеи по теме геноцида, которые мучили мой ум в течение многих лет». Он также доверительно сообщил Старру, что предпочитает «основывать исследования на документах, а не на книгах», и по этой причине недавно провел некоторое время «в библиотеках Нью-Йорка и в частных коллекциях в поисках до сих пор не опубликованных документов, касающихся уничтожения цыган и армян».

После этих писем в папке 11 ящика 8 лежат две напечатанные на машинке страницы, озаглавленные «Пересмотренный конспект дел о геноциде» («Revised Outline for Genocide Cases»), в которых кратко излагается подход Лемкина к историческому изучению геноцидов и которые, вероятно, датируются примерно 1951 годом. Я воспроизвожу этот набросок.

В следующей папке (коробка 8, папка 12) Лемкин приводит примеры геноцида, взятые из истории Северной и Южной Америки, где он применяет на практике и постоянно использует категории анализа схемы. Примечательно, что Лемкин не оправдывает колонизаторов в том, что касается смерти от болезней. В работе «Эссе об обращении испанцев с индейцами Южной Америки (без даты)» (Spanish Treatment of South American Indians Essay (n.d.)) он, опираясь, в частности, на наблюдения Лас Касаса, последовательно приводит «методы геноцида – физические», которые включают резню, рабство и лишение средств к существованию; семейная жизнь игнорировалась, хлеб из корнеплодов часто был единственной пищей; когда рабы заболевали, их оставляли умирать или в лучшем случае отправляли домой. Обращение с индейскими женщинами представляло собой один из аспектов биологического геноцида, «смерти расы». Матери-рабыни, измученные голодом и усталостью, не могли кормить своих детей. Детей нередко уносили испанцы; некоторых индианок не только насиловали без разбора, но и забирали, чтобы «пополнить гаремы испанских колонистов». Что касается физического геноцида, то население островов катастрофически падало. На Багамах население сократилось с 50 000 почти до нуля. Население Никарагуа было почти полностью уничтожено; за 14 лет более 600 000 человек погибли. Лемкин говорит, что Лас Касас утверждал, что общее число индейцев, убитых в испанской Америке, превысило 20 миллионов. Лемкин добавляет, что в это число не входят те, кто умер от переутомления, рабы, убитые в шахтах, индейцы, убитые во время активных боевых действий, а также казненные пленники.

Культурный геноцид мог происходить по-разному. Уничтожались культурные центры. Важное значение имела религия. Лемкин упоминает об «изощренном виде культурного геноцида», совершенного испанскими миссиями, которые были распространены в Мексике, Калифорнии, Луизиане и других местах. Он отмечает, что «хотя большинство индейцев, возможно, не были обращены в христианство силой, можно предположить, что они не имели представления ни о христианстве, ни о жизни и тяготах, которые ожидали их после крещения». Как только они поддавались наставлениям отцов, их судьба была предрешена; они больше не могли вырваться из-под влияния церкви или миссии. Миссионеры, например, в церкви в Сан-Франциско совершали мессу на латыни и испанском, не прилагая никаких усилий к изучению местного языка. Телесные наказания применялись к индейцам обоих полов, не выполнявшим своих религиозных обязанностей; если индеец сбегал из деревни миссии, его приводили солдаты и били плетьми.

Продолжая применять свой метод, Лемкин приводит примеры других категорий геноцида – от экономического до политического. Были грабежи и разграбление индейских богатств. Уничтожение индейских лидеров – убийство вождей или королей одного за другим. Под заголовком «Ответственность» он утверждает, что за редким исключением колонисты Новой Испании были виновны в геноциде: «колонисты были виновны по всем пунктам». Колонисты и их сторонники при дворе в Испании твердо решили сорвать все попытки остановить геноцид, в том числе не исполнять королевские приказы о запрете рабства и других злоупотреблений и скрывать от короля важную информацию; везде, где только можно, колонисты и их сторонники в метрополии пытались сорвать попытки Лас Касаса добиться слушания в Испании.

Затем Лемкин обсуждает дальнейшие аспекты геноцида во время испанской колонизации под заголовком «Мотивация», включая язвительный рассказ о мотивах Колумба, которые включали не только жадность к золоту и богатству, но и желание, заявленное королеве Изабелле, обратить массы жителей Востока в католичество. Он весьма критично оценивает Колумба и тот исторический пример, который он подал будущим колонизаторам Северной и Южной Америки:

Лемкин предлагает один из аспектов колонизации и имперского господства над другими (о котором также размышляла Ханна Арендт): «влияние внезапного богатства и власти» приводит к деморализации или вырождению моральных стандартов европейцев – колонизаторов, завоевателей, геноцидистов[343].

Тем не менее Лемкин не представляет мотивы и этическое мышление группы геноцидистов как единообразные, и здесь его рассуждения действительно поразительно глубоки и имеют далекоидущие последствия для общей истории европейской колонизации, а также для этического поведения и возможностей самого человечества. В частности, он проводит различие между обществом метрополии и колониальными поселенцами. Говоря об отношениях между европейской метрополией и колониями за морями, Лемкин в статье «Противодействие изнутри» (Opposition from Within) отмечал, что испанское правительство никогда не разрешало рабство в Новой Испании. В 1500 году королева Изабелла приказала губернатору Бобадилье уважать свободу и безопасность индейцев, но Бобадилья, у которого было много рабов-индейцев, проигнорировал королевский приказ. Столкнувшись с таким упорным нарушением приказов короны, королева Изабелла ввела новую систему под названием «энкомьенда»[344], которая должна была заменить пресловутую рабовладельческую систему и служить для защиты, а также для добровольного и мирного обращения индейцев в христианство. Однако колонисты быстро воспользовались новой ситуацией и использовали ее как прикрытие для возобновления рабства, которое теперь стало еще более одиозным и лицемерным. Лемкин делает социологический вывод о том, что геноцид «в значительной степени зависит от интересов» и что определенные группы, осуществляя геноцид против одной или нескольких групп, будут объявлять себя противниками геноцида против другой или других групп. Королева Изабелла, размышляет он, хотя и стала покровительницей индейцев и стремилась защитить их свободу и благосостояние от колониальных злоупотреблений, сама «только что совершила возмутительный геноцид против испанских мавров – как физический, так и культурный».

Лемкин утверждает, что отношения между угнетателем и жертвой в истории всегда нестабильны. Он указывает на «странное превращение жертвы геноцида в геноцидиста», как в случае с немцами-протестантами, которые покинули Европу из-за культурного геноцида, направленного против них, но затем совершили физический геноцид в Венесуэле ради наживы. Когда-то преследовавшиеся как еретики немцы, которые колонизировали Венесуэлу в XVI веке, «были не менее жестоки, чем испанцы». Тем не менее Лемкин предостерегает от восприятия геноцида или противодействия ему как «мотивированных исключительно эгоистическими соображениями или групповой лояльностью», поскольку часто появляются удивительные люди, чье противодействие выходит за рамки личных или групповых интересов или полностью игнорирует эти интересы: «Таким образом, Лас Касас вышел далеко за рамки обычной церковной оппозиции геноциду в Индиях; он проповедовал доктрину гуманизма, которая фактически выходила за рамки ценностей его собственного времени». Возможно, подумал я, отдавая дань уважения Лас Касасу, мы можем сказать то же самое о самом Лемкине в его страстном интеллектуальном и юридическом противостоянии геноциду в истории.

Затем Лемкин рассматривает испанскую колонизацию Америки с точки зрения других своих категорий: рационализации и искажения (индейцы обладали, по словам Лемкина, «высокой степенью культуры» в таких местах, как Юкатан, Мексика и Перу, но первые испанские завоеватели распространяли среди жителей Испании рассказы о том, что индейцы были недочеловеками и занимались каннибализмом; репутация Лас Касаса была «постоянно очернена теми, кто хотел защитить дело геноцида»). Он обсуждает реакции виков (покорность, бегство, семейное и массовое самоубийство, сопротивление, страх перед христианством). Здесь также есть эссе о Юкатане, в котором Лемкин снова использует свой широкий метод исследования геноцида, описывая через различные категории разрушение и гибель целого образа жизни, основ существования группы.

В подсерии I, ящик 7, папка 2, в напечатанном на машинке эссе, определяющем «природу геноцида», Лемкин отмечает, что «методы физического геноцида повторялись на протяжении всей истории». К таким повторяющимся методам относятся «массовые увечья» как «существенный элемент преступления геноцида». Другой повторяющийся метод очевиден в обращении испанцев с морисками: их депортация из Испании, где их грузили на корабли под «невыносимым солнцем» и тысячи людей умирали от солнечного удара. Он сравнивает эту технику депортации под смертоносным солнцем с депортацией и принудительным маршем 1,2 миллиона армян, из которых выжили только 10 %. Другой повторяющийся метод биологического геноцида – нападение на семью, разделение мужчин и женщин и лишение возможности деторождения; здесь Лемкин ссылается на ситуации, в которых в разной степени участвовали турки, квакеры, греки, славяне, альбигойцы и гугеноты. Еще один часто повторяющийся прием – передача детей: «Дети могут быть изъяты из данной группы с целью их воспитания в рамках другой человеческой группы, расовой, религиозной, национальной или этнической». В этой связи Лемкин приводит множество примеров из истории: гугеноты, альбигойцы, Турция; насильственное изъятие еврейских детей в России при царской власти[345]. Он также включает в качестве повторяющейся черты геноцид политических групп.

В серии III, подсерии I, папке 7 Лемкин развивает тему изъятия детей в истории. Он приводит цитату из лекции, прочитанной профессором юридического факультета Афинского университета А. Н. Тайринтанесом по случаю открытия кампании «Спасите детей» (Афины, 29 мая 1949 года). Во времена султана Селима и после него турецкие похитители, заткнув уши, чтобы причитания убитых горем матерей не доходили до их сердец, входили в греческие деревни, чтобы забрать детей. В XX веке коммунистические партизаны увезли около 28 000 детей из Северной Греции за железный занавес.

Смерть от болезней, голод и эпидемии могут повторяться и колонизаторы не должны считаться безупречными, как будто они просто сторонние наблюдатели. Лемкин в папке 10 серии III, подсерии I поднимает вопрос о геноциде и болезнях. Ссылаясь на книгу Кольера «Индейцы Америки» (Indians of the Americas), Лемкин утверждает, что принудительное переселение индейцев в поселения должно квалифицироваться как геноцид, поскольку социальная дестабилизация, вызванная изгнанием индейцев с их собственных земель, привела к эпидемическим заболеваниям из-за скученности в поселениях.

Лемкин указывает на сложность установления намерений. В папке 10 находится копия рукописного письма, первоначально хранившегося в Британском музее, от Geo. Крогана, Форт-Питт, апрель 1763 года, Его Превосходительству сэру Джеффери Амхерсту. Наряду с цитатой из этого печально известного письма, призывающего распространять оспу среди «этой смертоносной расы», имеется примечание Лемкина: «Входящие материалы должны быть проверены в Британском музее». Он просит исследователя выяснить, был ли этот план когда-либо осуществлен и существовали ли в то время другие планы британцев по массовому истреблению людей. Лемкин предполагает, что, даже если геноцидное намерение может быть установлено, исследование все равно должно подтвердить, что оно было осуществлено, напоминая о том, что Клод Роусон в книге «Бог, Гулливер и геноцид» (2001) проводит различие между желанием, которое не хочет быть реализовано, и желанием, которое стремится к исторической реализации[346].

Просматривая картотеку исследований в подсерии 3, коробке 9, папках 1–21, датированных 1948–1949 годами, мы видим, что Лемкин фокусируется на аспектах геноцида, совершенного англичанами, французами и американцами после обретения независимости, которые представляют собой комплексный исторический процесс на протяжении нескольких столетий, в том числе и в XIX веке: лишение коренных народов их земель (с разрешения или без разрешения центральных властей), похищение, порабощение, высылка и депортация, часто сопровождавшиеся принудительными маршами, захватом детей, болезнями из-за скученности в резервациях, недостаточным питанием и лекарствами, саморазрушением, вызванным введением и продажей спиртного, урезанием и лишением юридических прав, культурным геноцидом (например, перевоспитанием детей в школах-интернатах, отрезанием кос, запретом родных языков, индейской культуры и религиозных обрядов, принуждением детей к христианству) и массовыми убийствами.

В карточке, озаглавленной «Североамериканские индейцы – рабство», Лемкин связывает рабство с культурным геноцидом: «Рабство можно назвать культурным геноцидом par excellence. Это самый эффективный и основательный метод уничтожения культуры и десоциализации человека» (карточка 11). Здесь Лемкин имеет в виду рабство в Новой Англии пленников, захваченных во время войны с пекотами, в Массачусетсе, Новом Плимуте и Коннектикуте, а также рабство индейцев в середине XVII века в Виргинии, Северной Каролине и Мэриленде.

В материалах в коробке 9, папке 12 серии III, подсерии 3 Лемкин проводит важное различие между «культурными изменениями» и «культурным геноцидом». После утраты охотничьих угодий индейцы были вынуждены принять «экономическую и социальную систему белого человека», и это можно назвать «культурными изменениями» «радикального и, возможно, бесчеловечного типа (учитывая страдания поколений, подвергшихся этим изменениям)». Такие серьезные культурные изменения «становятся культурным геноцидом (и физическим геноцидом)» только тогда, когда не принимаются адекватные меры для облегчения перехода от кочевой к сельскохозяйственной жизни, а индейцы, лишенные земель в ходе уступок и военных действий, остаются «без земли и без пищи».

Даже когда (отмечает Лемкин там же) индейские народы были уже готовы к «сельскохозяйственной обработке», как в случае с пятью южными племенами, имело место «принудительное переселение на западную территорию в плачевных условиях», что было одновременно «культурным и физическим геноцидом»: «Здесь не было речи о покупке необрабатываемых земель и “цивилизации” индейцев. Единственной целью было изгнание индейцев, чтобы освободить место для белых». Различие между культурными изменениями и культурным геноцидом я рассмотрю ниже.

В коробке 9, папке 12 серии III, подсерии 3, на открытке, озаглавленной «Кольер. Культурный геноцид против равнинных индейцев», Лемкин упоминает об использовании «концентрационных лагерей» как части стратегии, которая также включала голод и систематическое истребление источников пищевых ресурсов, таких как бизоны. Использование термина «концентрационные лагеря» вызывает интерес, если вспомнить утверждение Ханны Арендт о том, что отличительной чертой тоталитаризмов XX века, нацистского и сталинского, является наличие не просто заключения, а концентрационного лагеря; в таком лагере, страстно утверждала Арендт, происходит атака на экзистенциальные условия, необходимые для человеческой жизни: «настоящее, в котором можно думать, пространство, в котором можно действовать», насильственное отрицание пространственных и временных требований свободы[347]. Для Арендт концентрационный лагерь представлял собой беспрецедентную атаку на человеческую свободу в современности, тотальное господство над человеческой жизнью. Для Лемкина, как следует из подобных ссылок на североамериканскую колонизацию, концентрационные лагеря и составляющее их тотальное господство были повторяющейся чертой исторического геноцида, включая историю западного колониализма[348].

Карточки Лемкина представляют собой душераздирающее чтение. Особенно это касается записей Лемкина о насильственном переселении и депортации индейцев, которые всегда оплакивали потерю своих родных мест. Серия 3, подсерия 3, коробка 9, папка 14, например, рассказывает о депортации чероки из Джорджии. Депортация чокто в начале 1830-х годов была сопряжена с огромными страданиями, в том числе с тем, что депортация, на которой настаивали власти, происходила зимой, и Лемкин комментирует это так: «Я не понимаю, почему их не заставили уехать весной или летом». Многие депортированные, плохо одетые, умерли от переохлаждения, деморализации и холеры. Лемкин отмечает, что чокто были глубоко привязаны к почве и не желали эмигрировать. Во время переворота в Крике пленные воины были скованы вместе в 90-мильном марше, за воинами следовали старики и немощные, по сильной жаре, когда свирепствовали инфекционные заболевания; больных перевозили на переполненных лодках. В стране царили нищета и страдания. Лемкин отмечает, что оставшихся криков подвергли физическому геноциду. В то время как воины криков были призваны на службу против семинолов, их семьи остались на востоке в «концентрационных лагерях»: снова использование термина, обычно ассоциирующегося с явлением XX века, которое Лемкин сам подробно изучал.

В Нью-Йоркской публичной библиотеке хранятся материалы Лемкина, которые, по-видимому, относятся к его размышлениям о геноциде в середине или конце 1950-х годов. В эссе «Введение в изучение геноцида» («Introduction to the Study of Genocide») (катушка 3, коробка 2, папка 1), из которого я уже приводил цитату для второго эпиграфа и которое, по-видимому, является описанием его проекта для гранта или издательства, Лемкин дает характерное для него широкое определение геноцида. Это «органическая концепция, имеющая множество влияний и последствий», и она «всегда существовала в истории»: «геноцид преследовал человечество на протяжении всей истории, и… последние столетия были особенно богаты случаями геноцида». В разделе «Объем проекта» Лемкин снова перечисляет «категории», составляющие его методологию для еще не законченной книги (включая «психосоциологические реакции» жертв, преступников и внешнего мира), и излагает свой план глав, с заголовками для раздела «Современность», где он вводит «тасманийцев» и, карандашом, «коренных жителей Австралии», а также «маори в НЗ»[349]. Здесь же находится эссе объемом около ста печатных страниц, посвященное американским индейцам и геноциду.

Кроме того, в книге содержатся развернутые и тщательные замечания о различии между культурными изменениями и культурным геноцидом. В катушке 3, коробке 2, папке 1, Лемкин пишет, что культурный геноцид «не следует путать с постепенными изменениями, которым может подвергаться культура», происходящими «путем постоянной и медленной адаптации культуры к новым ситуациям», где очень распространенными типами адаптации являются «внешнее влияние» и «ассимиляция определенных черт чужой культуры». Лемкин называет такую адаптацию «процессом культурной диффузии», а затем спрашивает: «В чем же тогда точное различие между диффузией и геноцидом?» Его ответ заключается в том, что геноцид предполагает полное и насильственное изменение, «то есть уничтожение культуры… преднамеренная цель тех, кто совершает культурный геноцид». В разделе Лемкина, озаглавленном «Масштаб проекта», он говорит об «основных изменениях», произошедших в обществах «в результате постепенной дезинтеграции культуры и культурного истощения различных обществ». Опять же, геноцид имеет место только тогда, когда проводятся «хирургические операции на культурах и преднамеренное убийство цивилизаций».

В своем «Введении в изучение геноцида» Лемкин говорит о том, что его цель – рассмотреть в планируемой книге «этиологию и причины, побуждающие к преступлению геноцида» в разные исторические периоды и в разных культурах. Он считает, что культурная антропология сыграет свою роль в объяснении того, как геноцид может быть «объяснен как результат культурного конфликта», например, в «столкновении между мигрирующими кочевыми обществами и оседлыми»[350]. Такое наблюдение можно применить к тому, как мигрирующие кочевые общества Испанской и Британской империй, белые колонизаторы/мигранты, пришедшие издалека, из-за морей, начиная с 1492 года вторглись на земли коренных групп в Америке или Австралии, живущих в пределах своих конкретных территорий, наций и цивилизаций, даже если в качестве традиционных народов они перемещались по этим территориям; их дома, например в Австралии или Северной Америке, могли не находиться на одном месте, но их территории тем не менее были их миром, предполагающим глубокую привязанность к питающему космосу и вплетение в него»[351].

Космос – это термин, который использует сам Лемкин. В катушке 3, коробке 2, папке 1 он пишет, что философия Конвенции о геноциде основана на «формуле человеческого космоса»: «Этот космос состоит из четырех основных групп: национальной, расовой, религиозной и этнической». Эти группы должны быть защищены конвенцией «не только из соображений человеческого сострадания, но и для того, чтобы не истощать духовные ресурсы человечества».

Мы можем только скорбеть о том, что рукописи Лемкина не были опубликованы, как он надеялся, поскольку в них неотъемлемая и конституирующая связь между геноцидом и поселенческим колониализмом аргументирована, облечена в тонкую, сложную методологическую форму и описательно воплощена в жизнь[352]. В том, как он формулирует свою теорию и представляет свое историческое сознание преступлений против человечности, Лемкин был озабочен тем, чтобы человечество установило обязанность заботиться обо всех народах и культурах мира, как, например, когда он пишет, что потеря культуры любой дезинтегрированной или искалеченной группы[353], если использовать его собственные метафоры, является потерей для мировой культуры, для человеческого космоса; или когда в своей автобиографии он говорит, что с тех пор, как он бежал из Польши, он хотел, чтобы его жизнь проходила через «расширение концепции миросознания, или, скорее, единства мира»[354]. Понятие мировой культуры требует понятия мировой истории: именно это мрачно обещала миру незаконченная и неопубликованная книга Лемкина.

Лемкин, конечно, не создает утешительную историю прогресса для христианского Запада. В предисловии к «Правлению государств “Оси”» (Axis Rule) он пишет, что крайне бесчеловечное обращение с евреями в оккупированной Европе способствовало распространению «антихристианской идеи» о неравенстве людей и расовой полноценности немцев[355]. Однако в исторических примерах, которые он упоминает в своих опубликованных и неопубликованных работах, есть ужасающие случаи преследования евреев, мавров и тех, кого считали христианами не того сорта. Кроме того, обсуждая в своем неопубликованном эссе «Введение в изучение геноцида» (в New York Public Library, Lemkin papers, катушка 3, коробка 2, папка 1), как объяснить, почему геноцид может иметь место в истории, он считает, что в ситуациях «конфликта культур», например при столкновении «мигрирующих кочевых обществ с оседлыми», такой конфликт был «особенно жестоким, когда идеи абсолюта возникали в ходе столкновения различных религий». Здесь Лемкин, похоже, намекает на то, что монотеизм в истории особенно продуктивен для насилия, в том числе для геноцида.

Лемкин также явно испытывает глубокое беспокойство по поводу западного права, в частности, того, что на протяжении 1930-х годов оно не содержало положений о преступлениях против уничтожения человеческих групп. Он всегда сожалел, что на Мадридской конференции 1933 года его предложения не были закреплены в международном праве. Если бы его предложения были ратифицированы представленными на ней странами, новые законы могли бы сдержать рост нацизма, объявив нападения на национальные, религиозные и этнические группы международными преступлениями, а виновных в таких преступлениях – обвиняемыми, когда бы они ни появились на территории одной из стран, подписавших договор[356].

Мы не обращаем внимания на широкое определение геноцида, данное Лемкиным и неотъемлемо связанное с колониализмом, в ущерб себе. В своей автобиографии он писал: «После того как война проиграна, нация может восстановить свои технические и финансовые ресурсы и начать новую жизнь. Но те, кто был уничтожен в результате геноцида, потеряны навсегда. В то время как потери от войны можно восстановить, потери от геноцида невосполнимы»[357]. Определение Лемкина может пробудить в нас понимание и страсть, необходимые нам для противостояния геноцидному уничтожению групп и сообществ, угроза которого будет постоянно присутствовать в истории как возможность того, что одни человеческие группы делают с другими человеческими группами.

Представляя свой первый сборник в этой серии, Дирк Мозес положительно отозвался о термине «логика устранения», который я ввел несколько лет назад, чтобы выразить основную характеристику поселенческо-колониального проекта[358]. Я предложил именно этот термин, а не «геноцид», чтобы обозначить как специфику колониализма поселенцев, так и его позитивные аспекты, в частности многообразные процедуры, с помощью которых колониальные общества поселенцев пытались устранить проблему гетерономности коренного населения путем биокультурной ассимиляции коренных народов. Что бы еще ни хотелось сказать об этом подходе, он, как представляется, ставит вопрос о геноциде. Поэтому Мозес принял его как один из ряда альтернативных подходов к историческому анализу геноцида[359]. Как бы ни было приятно его одобрение, оно также является призывом к ответу. Зачем пополнять наш понятийный аппарат? Выражает ли логика устранения что-то существенное, что еще не охвачено геноцидом? Такие вопросы имеют не только академическое значение. Согласно международному праву, геноцид – это преступление из преступлений, с соответствующими санкциями и наказаниями, поэтому игра с его определением может фатально уменьшить возмещение ущерба, доступное его жертвам. В то же время наши попытки понять геноцид, как и другие глобальные бедствия, ценны в той мере, в какой они открывают возможность предотвращения. Геноцид должен пройти путь оспы. Именно поэтому мы изучаем его.

Мозес одобрил мой подход, потому что, по крайней мере для него, он предлагал путь к вопросу об агентстве геноцида, который избегает как Сциллы овеществленных социальных систем, так и Харибды спонтанного индивидуального волюнтаризма.

Логика устранения – основная мотивация или программа поселенческого колониализма, которая отличает его от других форм колониализма, таких как рабство по американской модели или франчайзинговый колониализм по британско-индийской модели. В то время как последние зависят от туземной рабочей силы, колониализм поселенцев – это прежде всего территориальный проект, приоритетом которого является замена туземцев на их земле, а не извлечение экономической прибыли за счет их труда. В рамках конкретного колониального общества обычно сосуществуют различные колониальные отношения. Например, в США индейцев обычно выселяли с их земель, а не заставляли работать на них, чтобы заменить их порабощенными чернокожими, чей труд использовали для освоения этих территорий. В Австралии можно сказать нечто подобное о взаимосвязи между принудительным трудом каторжников и лишением аборигенов собственности на юге страны или о роли наемного труда тихоокеанских островитян на северо-востоке. Таким образом, поселенческий колониализм имеет как негативные, так и позитивные аспекты. В негативном плане он стремится к распаду туземных обществ. В позитивном – он возводит новое колониальное общество на экспроприированной земельной базе. Как я уже говорил, поселенцы-колонизаторы приходят, чтобы остаться: вторжение – это структура, а не событие[360]. В своем позитивном аспекте устранение является организующим принципом поселенческо-колониального общества, а не разовым (и вытесненным) явлением. Вслед за грубо убийственным элиминационизмом фронтира поселенческие общества, как правило, разрабатывают ряд стратегий, сосуществующих для устранения угрозы, которую представляет собой выживание в их среде неравномерно лишенных собственности социальных групп, сформировавшихся до и независимо от нормативной основы, на которой было создано поселенческое общество[361]. Эти стратегии включают изгнание и иные формы географической сегрегации, а также программы инкорпорации, которые стремятся стереть маркеры различия – биологию, культуру, способ производства, религию и т. д., – с помощью которых туземные различия конструируются в дискурсе поселенцев. Позитивные результаты логики устранения могут содержать официально поощряемое смешение рас, дробление коллективного землевладения на отчуждаемые индивидуальные участки, гражданство туземцев, похищение детей, религиозное обращение и целый ряд сходных биокультурных ассимиляций. Все эти стратегии, включая фронтирные убийства, характерны для колониализма поселенцев. Некоторые из них вызывают больше споров в исследованиях геноцида, чем другие.

Все эти стратегии устранения отражают центральную роль земли, которая является не просто компонентом поселенческого общества, но его основным условием. Никакие благие намерения или усовершенствованное расовое теоретизирование не могут изменить этот фундаментальный факт, если они не сопровождаются территориальной (ре)уступкой. Поэтому, пока сохраняются претензии на колониальную территорию, метрополия не может дистанцироваться от якобы несанкционированных действий захватчиков фронтирных земель. Логика устранения объединяет дипломатические тонкости международного права и дикарское насилие отрядов поселенцев в рамках единого проекта, затрагивающего как индивидов, так и национальные государства, как официальные, так и неофициальные структуры. Полагаю, именно это и привлекает Мозеса в данном подходе:

Этот отрывок отражает структурную сложность колониализма поселенцев. «Жажда государственной защиты» жителей приграничья не только предполагала общность, основанную на постоянно обновляемых дискурсивных элементах, таких как раса, нация, цивилизация и т. д., – между частной и официальной сферами. В большинстве случаев (Квинсленд был частичным исключением) она также предполагала глобальную цепь управления, связывающую отдаленные колониальные рубежи с Лондоном. За всем этим стоял двигатель международного рынка, который связывал австралийскую шерсть с мельницами Йоркшира и, в дополнение к этому, с хлопком, произведенным в различных колониальных условиях в Индии, Египте и рабовладельческих штатах глубокого Юга. Как сказал Коул Харрис в связи с лишением индейцев собственности в Британской Колумбии, «объедините заинтересованность капитала в беспрепятственном доступе к земле и заинтересованность поселенцев в земле как средстве к существованию, и основной импульс колониализма поселенцев окажется в фокусе»[363]. Промышленная революция, ошибочно представляемая в массовом сознании как автохтонный феномен метрополии, требовала колониальных земель и рабочей силы для производства сырья так же централизованно, как и метрополии – фабрик и промышленного пролетариата для его переработки, после чего колонии были необходимы как рынок сбыта.

В своей современной (то есть постколумбовой) форме поселенческо-колониальная логика устранения вписывается в структурную сложность глобальной системы, примиряя индивидуальные мотивы со всеобъемлющими императивами государственного управления и капиталистической экспансии. Однако это не единственный смысл, в котором я называю ее структурой, а не событием. Как уже говорилось, помимо сложности социальной формации, поселенческо-колониальный дискурс непрерывен во времени. В этом отношении я нахожу, что понимание Мозесом моего подхода слишком ограничено рамками фронтира. В этом есть ирония, поскольку он считает мою «структуралистскую схему» слишком статичной и неспособной объяснить исторические изменения, в частности, «как и почему система поселенческого колониализма радикализируется от ассимиляции к уничтожению»[364]. Я не хочу защищать свой подход просто ради защиты, но мне кажется, здесь затрагиваются важные вопросы о взаимосвязи поселенческого колониализма и геноцида.

Во-первых, я обнаруживаю неявную телеологию в предположении, что колониализм поселенцев будет радикально развиваться от ассимиляции к уничтожению, а не наоборот. Во-вторых, я считаю, что ассимиляция сама по себе является формой уничтожения. В-третьих, сведение элиминационного дискурса к фронтирному насилию ограничивает параллель между геноцидом и колониализмом поселенцев той колониально-поселенческой стратегией, в которой эта параллель проявляется наиболее прямолинейно. Это сдерживает – возможно, даже исключает – исследование взаимосвязи между геноцидом и другими стратегиями устранения, которые характерны для поселенческо-колониальных обществ. Поэтому, принося извинения за то, что «толкаю свой собственный курган», я считаю себя обязанным настаивать на том, чтобы в моем изложении была четко определена меняющаяся историческая модальность логики устранения как в Австралии, так и в США. В Австралии эта логика включает в себя перекрывающиеся исторические фазы, которые я называю конфронтацией, ограничением и ассимиляцией, причем последняя фаза продолжается и в настоящее время в виде обманчиво эмансипирующих положений законодательства о титуле коренного народа. В США поразительно похожий набор стратегий несколько осложняется еще более обманчивой конструкцией индейского суверенитета, предполагаемой такими мерами, как выделение земельных участков и регистрация племен[365]. Короче говоря, логика устранения относится не только к суммарному уничтожению коренного населения. Она также относится к структурной особенности колониально-поселенческого общества, которая исторически непрерывна. Именно в обоих вышеупомянутых смыслах – как сложная социальная формация и как непрерывная во времени – колонизация поселенцев является структурой, а не событием, и именно на этом основании я буду рассматривать ее связь с геноцидом[366].

Начнем с самого начала, с европейских государей, которые претендовали на территории нехристианских (или, в более поздних секуляризованных версиях, нецивилизованных) жителей остального мира: обоснования этих претензий черпались из спорной арены научных разногласий, вызванных европейскими завоеваниями в Америке и ошибочно называемых, в единственном числе, доктриной открытия[367]. Хотя основательное умаление прав туземцев было аксиомой открытия, этот дискурс был обращен в первую очередь к отношениям между европейскими государями, а не к отношениям между европейцами и туземцами[368]. Конкурирующие теоретические формулы были призваны сдержать бесконечные раунды развязывания войн.

В результате этого в колониях возникли претензии, к которым так склонны были прибегать европейские государи. Права, предоставляемые туземцам, как правило, отражали баланс между европейскими державами на том или ином театре колониальных поселений. Например, в Австралии, где британское владычество фактически не подвергалось никаким посягательствам со стороны других европейских держав, аборигенам не предоставлялось никаких прав на их территорию, а неформальные варианты темы terra nullius (несмотря на возражения Генри Рейнольдса) считались само собой разумеющимися в культуре поселенцев. В Северной Америке, напротив, договоры между индейцами и европейскими государствами основывались на суверенитете, который отражал способность индейцев создавать местные сети альянсов из числа соперничающих испанских, британских, французских, голландских, шведских и (на западе) российских присутствий[369].

Однако даже в тех случаях, когда суверенитет туземцев признавался, окончательное господство над территорией, о которой идет речь, считалось принадлежащим европейскому государю, от имени которого она была «открыта». При всем разнообразии теоретиков открытия неизменной темой остается четкое различие между правом владения, которое принадлежало только европейским суверенам, и правом туземцев на занятие территории, которое также выражалось в терминах владения или права пользования и давало туземцам право на прагматическое использование (понимаемое как охота и собирательство, а не как сельское хозяйство)[370] территории, которую открыли европейцы. Различие между европейским владычеством и туземным проживанием проливает свет как на единство колониального проекта поселенцев, так и на его обоснование ликвидации туземных обществ.

Став первым европейцем, посетившим и должным образом заявившим о своих правах на ту или иную территорию, первооткрыватель получал право от имени своего суверена и по отношению к другим европейцам, пришедшим после него, покупать землю у туземцев. Это право, известное как право преемственности (preemption), давало государству-открывателю (или, в случае с США, его преемникам) монополию на земельные сделки с туземцами, которые не могли отчуждать свои земли другим европейским государствам. На первый взгляд, это не представляло особой угрозы для людей, которые не хотели отчуждать свои земли кому бы то ни было. Действительно, эта видимость добровольности местных жителей дала возможность для некоторого ограниченного судебного великодушия в отношении суверенитета Индии[371]. На практике, однако, обратное не применялось. Преимущественное право на покупку закрепляло приоритет Европы, но не свободу выбора коренных народов. Как заметил Харви Розенталь по поводу распространения этой концепции на конституционную среду США, «американское право покупать всегда превалировало над индейским правом не продавать»[372]. Механизмы этого приоритета имеют решающее значение. Почему якобы суверенные нации, проживающие на территории, торжественно гарантированной им договорами, должны решить, что они готовы, в конце концов, отказаться от своих исконных земель? Чаще всего (и почти всегда, вплоть до войн с равнинными индейцами, которые начались только после Гражданской войны) тем, кто довел индейские народы до такого унижения, была не кавалерия США или какой-либо другой официальный инструмент, а нерегулярные, алчные захватчики, которые не собирались позволять формальностям федерального закона препятствовать их доступу к богатствам, доступным на индейской земле, под ней и на ней самой[373]. Если правительство и держалось в стороне от таких неблаговидных действий, оно, однако, никогда не было вдалеке. Посмотрите, например, на соучастие войск со штыками и «беззаконного сброда» в этом рассказе о событиях, непосредственно предшествовавших катастрофической «Тропе слез» восточных чероки, одного из многих сопоставимых по масштабам переселений 1830-х годов, когда индейцев с юго-востока вытесняли к западу от Миссисипи, чтобы освободить место для развития рабовладельческой плантаторской экономики на глубоком Юге.

На основании одного только этого отрывка можно было бы написать целые библиотеки о структурной сложности поселенческого колониализма. Глобальное измерение ажиотажа по поводу местных земель отражается в том, что этот сброд, являясь экономическими иммигрантами, как правило, набирался из рядов безземельных европейцев. Скот и прочее поголовье не только сгонялись с земель чероки, но и переходили в частную собственность. После эвакуации земли краснокожих будут соединяться с трудом чернокожих для производства хлопка – белого золота глубокого Юга. При этом высшие эшелоны официального государственного аппарата органично сочетались с беспорядочным грабежом кочевой орды, которая могла быть беззаконной, а могла и не быть, но была категорически белой. Более того, в своей неразборчивой жажде любой ценности, которую можно было извлечь из земель чероки, эти расовые грабители могил вряд ли остановились бы на подвесках. Развивающаяся наука краниология, которая дала характерное для XVIII века обоснование претензиям на расовое превосходство, дающее право на чужие земли, сделала черепа чероки слишком ходовым товаром, чтобы его можно было не замечать[375]. В своей бесконечной многогранности, это печальное переселение не было чем-то исключительным – за ним стояла вся современность.

Убийственная деятельность фронтирного сброда не является чем-то отдельным от колониального государства или противоречащим ему, а представляет собой его основное средство экспансии. Эти действия происходят «за завесой фронтира, после чего, когда пыль оседает, противозаконные действия легитимизируются, а границы белых поселений расширяются. Характерно, что чиновники выражают сожаление по поводу беззакония этого процесса, одновременно смиряясь с его неизбежностью»[376]. В этом свете мы можем более четко понять прагматику доктрины открытия. Если понимать ее как утверждение права коренного населения, то различие между владением и занятием распадается на противоречия. Однако при процессуальном понимании как этапа формирования поселенческо-колониального государства (в частности, этапа, связывающего теорию и реализацию территориального приобретения) это различие слишком последовательно. Как уже отмечалось, доктрина преемственности предусматривала, что туземцы могли передать свое право на владение государю-открывателю и никому другому. Они не могли передать владение, потому что оно не принадлежало им; оно с момента открытия принадлежало европейскому суверену. Владение без завоевания представляет собой теоретическую (или «зачаточную») стадию территориального суверенитета[377]. По словам верховного судьи США Джона Маршалла, его необходимо «завершить владением»[378]. Это деликатно сформулированное «завершение» – именно то, чего добивался сброд в Нью-Эхоте в 1838 году. Другими словами, право владения не было утверждением прав туземцев. Скорее это было прагматичное признание смертельной паузы, которая должна была возникнуть между мнимым открытием, когда напыщенные мореплаватели провозгласили европейское владычество над целыми континентами вплоть до деревьев или пустынных пляжей, и практическим воплощением этого мнимого замысла в окончательном закреплении европейского поселения, формально завершившимся уничтожением права собственности туземцев. Поэтому неудивительно, что едва титул на исконные территории успел утвердиться в австралийском законодательстве, как судья Олни повторил формулу Маршалла, причем в версии Олни XXI века консумацией стало «течение истории», послужившее поводом для его нашумевшего решения по делу Yorta Yorta[379][380]. Как уже было замечено, логика устранения продолжается и в наши дни.

Таким образом, поселенческий колониализм – это всеохватывающий, ориентированный на землю проект, который координирует работу целого ряда учреждений, от центра метрополии до фронтирных лагерей, с целью уничтожения коренных обществ. Таким образом, его деятельность не зависит от наличия или отсутствия формальных государственных институтов или функционеров. Соответственно, чтобы перейти к вопросу о геноциде, необходимо отметить, что случаи и степень, в которых поселенческий колониализм приводит к геноциду, не зависят от наличия или отсутствия формального государственного аппарата. Непризнание этого факта может привести к печальным выводам. Например, Пол Бартроп сравнил массовое убийство курнаев (гуннаев) в Уорригал-Крик в 1843 году на территории современной Восточной Виктории (Австралия) с более известным массовым убийством шайенов в Сэнд-Крике (штат Колорадо) в 1864 году, заключив, что массовое убийство в Сэнд-Крике было равносильно геноциду, а в Уорригал-Крике – нет[381]. Это чрезвычайно серьезное заключение, поскольку оно равносильно утверждению, что в то время как потомки убитых шайенов должны иметь право на возмещение ущерба от геноцида, потомки убитых курнаев могут не иметь такого права. Таким образом, вызывает беспокойство тот факт, что Бартроп основывает свое заключение на неадекватном (и в любом случае вводящем в заблуждение) основании, что официальный аппарат государства был вовлечен в резню в Сэнд-Крик, но не в Курнаи. Нет никаких сомнений в причастности государства к резне на Сэнд-Крик, которую устроили Третьи колорадские добровольцы под командованием полковника Джона Чивингтона, получившего приказ от губернатора штата Джона Эванса. Однако, когда речь заходит об Уорригал-Крик, Бартроп опирается на тот факт, что на момент резни комиссар по земельным ресурсам короны еще не прибыл в этот район лично, поэтому закон и порядок (то есть порядок белого человека) «существовали только на словах»[382]. Вследствие этого, хотя геноцидное намерение уничтожить курнаи было несомненным, «если судить по убийственным стандартам поселенцев»:

Таким образом, правительство не присутствовало, но его закон действовал «по всей земле». Как этот закон вообще мог работать в тех обстоятельствах, которые изображает Бартроп, пусть даже «только на словах»? Причина, конечно же, в том, что тремя четвертями века ранее капитан Джеймс Кук утвердил господство над землями курнаи.

Бартроп хочет, чтобы этот аспект государства присутствовал на всей земле, но в то же время он хочет избежать последствий того, что это владение будет завершено течением истории, которую представляли его убийственные поселенцы. В итоге колониальное государство ретроспективно одобрило деятельность поселенцев, предоставив им существующие права собственности на земли курнаи, происхождение которых Бартроп не рассматривает.

Попытки, подобные попытке Бартропа, снять с себя ответственность за гибель коренного населения во внегосударственном вакууме, который тем не менее в итоге оказывается формально инкорпорированным в состав государства, по-видимому, послужили поводом для проведения Элисон Палмер различия между «геноцидами под руководством общества» и «геноцидами под руководством государства»[384]. Для поселенческого колониализма это понятное различие не является необходимым. Более того, хотя, как утверждает Зигмунт Бауман, темпы, масштабы и интенсивность некоторых форм современного геноцида требуют централизованных технологических, логистических и административных возможностей современного государства[385], это не означает, что поселенческо-колониальный дискурс должен рассматриваться как до- (или менее чем) современный. Напротив, как утверждал целый ряд мыслителей, включая, в частности, У. Э. Б. Дюбуа, Ханну Арендт и Эме Сезера, некоторые из основных черт современности были заложены в колониях[386].

Общеизвестно, что Холокост собрал воедино инструментальные, технологические и бюрократические составляющие западной современности. Соответственно, несмотря на историографическую энергию, которая уже была посвящена Холокосту, генеалогическое поле, доступное его историку, остается, по-видимому, неисчерпаемым. Так, недавно нам сообщили, что его исторические ингредиенты включали в себя гильотину и технику чикагских скотобоен[387]. Однако образ беспристрастного технократа-геноцидиста, который, безусловно, породил Холокост, далеко не вся история. Напротив, как утверждают Дитер Поль, Юрген Циммерер и другие, значительное число жертв нацистов, включая евреев и цыган (синти и ром), были убиты не в лагерях, а в безумных расстрелах, которые больше напоминали поведение испанцев XVI века в Америке, чем фордизм, в то время как миллионы мирных славян и советских солдат были просто заморены голодом в обстоятельствах, которые вполне могли бы затронуть бенгальцев конца XVIII века или ирландцев середины XIX века[388]. Это не означает, что Холокост можно разделить, скажем, на современные и атавистические элементы. Речь идет о том, чтобы подчеркнуть современность колониализма.

Я уже указывал на то, что колониализм занимает центральное место в глобальном индустриальном порядке. Это означает, что экспроприированный абориген, порабощенный афроамериканец или подневольный азиат столь же основательно современен, как и фабричный рабочий, бюрократ или фланер в центре мегаполиса. Тот факт, что раб может быть в цепях, не делает его средневековым. Точно так же тот факт, что хуту, участвовавшие в геноциде в Руанде, часто использовали сельскохозяйственные орудия для массовых убийств своих соседей тутси, не дает права на расистское предположение, что, поскольку не было ни европейцев, ни новейших технологий, это было первобытное (читай «дикарское») кровопускание. Руанда и Бурунди являются колониальными творениями – не только в том, что касается очевидного фактора их географических границ, но и в более интимном – в самих расовых границах, которые обозначали и воспроизводили разделение на хуту и тутси. Как отмечает Роберт Мелсон в своем кратком обзоре геноцида в Руанде писал: «геноцид в Руанде был результатом постколониального государства, расистской идеологии, революции, претендующей на демократическую легитимацию, и войны – всех проявлений современного мира»[389]. Взаимная расификация хуту и тутси, на которой была основана эта постколониальная идеология, сама по себе была артефактом колониализма. В классическом фукольдианском стиле[390] немецкие и прежде всего бельгийские владыки, сменявшие друг друга в современной Руанде, наложили расовую сетку на сложный туземный социальный порядок, кооптировав пастушескую аристократию тутси в качестве компрадорской элиты, которая способствовала их эксплуатации земледельцев хуту и тутси низшего порядка. Это расовое различие было разработано «бельгийскими администраторами и антропологами, которые утверждали: то, что стало известно как хамитская гипотеза, – что тутси были завоевателями, зародившимися в Эфиопии (ближе к Европе!), и что хуту были завоеванным низшим племенем местного происхождения»[391]. В чем-то они похожи на франков и галлов. В своем стремлении к расизму руандийцы были во многом современны. Даже мотыги, которыми хуту убивали своих соотечественников-тутси, символизировали сельское хозяйство, которое не только подчеркивало их отличие от жертв. Как таковые, эти мотыги также были инструментами вовлечения хуту в глобальный рынок.

Расовый вопрос – постоянный спутник как геноцида, так и современности в целом. Европейские ксенофобские традиции, такие как антисемитизм, исламофобия или негрофобия, значительно старше расы, которая, как показывают многие, дискурсивно закрепилась довольно поздно, в начале XIII века[392]. Но сам по себе факт, что раса – это социальная конструкция, говорит нам не так уж много. Как я уже утверждал, различные расовые режимы кодируют и воспроизводят разнообразные отношения неравенства, в которые европейцы принуждали вступать соответствующее местное население. Например, индейцы и чернокожие в США были расово маркированы противоположным образом, что отражает их антитетическую роль в развитии американского общества. Порабощение чернокожего населения привело к созданию всеохватывающей таксономии, которая автоматически порабощала потомство раба и любого человека. После отмены рабства эта таксономия полностью расово оформилась в «правиле одной капли», согласно которому любое количество африканских предков, независимо от степени их удаленности и фенотипических признаков, делает человека чернокожим. Для индейцев, напротив, неиндейские предки ставят под сомнение их коренное происхождение, порождая «полукровок», и этот режим сохраняется в виде правил о количестве крови. В отличие от порабощенных, чье воспроизводство увеличивало богатство их владельцев, коренные жители препятствовали доступу поселенцев к земле, поэтому их увеличение было контрпродуктивным. Таким образом, ограничительная расовая классификация индейцев прямо способствовала логике устранения. Таким образом, мы не можем просто сказать, что геноцид или любая другая расовая практика направлена на определенную расу, поскольку раса не может быть взята как данность. Она конструируется в самом процессе нацеливания[393].

Черные люди были расифицированы как рабы; рабство определяло их черноту. Соответственно, исконные владельцы земли были удалены, убиты, романтизированы, ассимилированы, огорожены, выращены белыми и иным образом уничтожены как индейцы. Роджер Смит упустил этот момент, пытаясь провести различие между жертвами, убитыми за то, где они находятся, и жертвами, убитыми за то, кем они являются[394]. Для коренных народов место, где они находятся, является тем, кем они являются, и не только по их разумению. Как отметила Дебора Берд Роуз, чтобы встать на пути колонизации поселенцев, коренному жителю достаточно просто оставаться дома[395].

Однако остается вопрос: чему мешать? Нам еще предстоит разобраться с ненасытной динамикой, в соответствии с которой поселенческому колониализму всегда нужно больше земли. Ответ, который приходит на ум, – это сельское хозяйство, хотя он не обязательно является единственным. Мотивацией для проекта может служить целый ряд первичных отраслей. Помимо сельского хозяйства, мы должны думать о лесном хозяйстве, рыболовстве, скотоводстве и горнодобывающей промышленности (последней каплей для чероки стало обнаружение золота на их земле). Однако, за исключением сельского хозяйства (а для некоторых народов и скотоводства), ни одна из этих отраслей не является достаточной сама по себе. Нельзя есть пиломатериалы или золото; для переработки рыбы нужны консервные заводы. Более того, рано или поздно добытчики уходят, а леса и рыба исчезают. Соответственно, сельское хозяйство занимает суверенное место в западном воображении (где оно продолжает повторять неолитическую революцию, бесконечно воспроизводимую Церерой и Аполлоном, Каином и Авелем и т. д.), сельское хозяйство является центральным элементом колониализма поселенцев в объективном смысле. Оно не только поддерживает другие отрасли. Оно по своей природе оседло и, следовательно, постоянно. В отличие от добывающих отраслей, зависящих от случайного наличия ресурсов, сельское хозяйство представляет собой рациональный расчет средств и целей, направленный на обеспечение собственного воспроизводства, создание капитала, который проецируется в будущее, где все повторяется (отсюда и страх фермера перед тем, что ему придется питаться семенным материалом. Более того, как не уставал отмечать Джон Локк, земледелие способно прокормить большее население, чем неоседлые формы хозяйствования[396]. В терминах поселенческого колониализма это означает, что сельскохозяйственное население может быть увеличено за счет постоянной иммиграции в ущерб исконным землям и средствам к существованию коренного населения. Неравенство, противоречия и погромы в метрополии обеспечивают постоянный приток новых иммигрантов – особенно, как отмечалось, из числа безземельных. Таким образом, индивидуальные мотивы совпадают с императивом глобального рынка к экспансии. Благодаря своему непрерывному расширению, сельское хозяйство (в том числе в целях коммерческого скотоводческого промысла) постепенно съедает территорию коренного населения, примитивное накопление превращает местную флору и фауну в исчезающий ресурс и сводит на нет воспроизводство способов производства. В итоге коренное население либо попадает в зависимость от привнесенной экономики, либо вынуждено заниматься угоном скота, что служит классическим предлогом для колониальных эскадронов смерти («моменты геноцида» Мозеса).

Все это не означает, что коренные народы по определению не имеют сельскохозяйственной культуры. Однако независимо от того, занимаются ли они на самом деле сельским хозяйством (как в случае с индейцами, научившими белых выращивать кукурузу и табак), в поселенческо-колониальном дискурсе коренные жители обычно представляются как неустроенные, кочевые, не имеющие корней и т. д. Помимо объективной экономической значимости проекта, сельское хозяйство, с его жизнеобеспечивающей связью с землей, является мощным символом колониальной идентичности поселенцев. Соответственно, поселенческо-колониальный дискурс решительно невосприимчив к вопиющим противоречиям, таким как оседлые туземцы, и к тому факту, что сами поселенцы пришли откуда-то еще. Поэтому важно, что феминизированный, ориентированный на финансы (или, если уж на то пошло, странствующий) еврей из европейской антисемитской мифологии должен утверждать в Палестине агрессивно маскулинную сельскохозяйственную самоидентификацию[397]. Упрек в кочевничестве делает туземца устранимым. Более того, если туземцы уже не ведут кочевой образ жизни, то упрек можно превратить в самоисполняющееся пророчество, сжигая кукурузу или выкорчевывая оливковые деревья.

Но если туземцы уже занимаются сельским хозяйством, то почему бы просто не включить их производственную деятельность в колониальную экономику? В этот момент мы начинаем приближаться к вопросу о том, кого именно (или, что более важно, кто они) стремится уничтожить колониализм поселенцев, и, соответственно, приближаемся к пониманию взаимосвязи между колониализмом поселенцев и геноцидом. Если говорить о выселении чероки, то, когда дело дошло до этого, фактором, который больше всего возмутил правительство штата Джорджии (при молчаливой поддержке федеральной администрации Эндрю Джексона), была не непокорная дикость, в которой обычно обвиняли индейцев, а несомненная склонность чероки к цивилизации. Действительно, они и их соседи (крики, чокто, чикасо и семинолы), которые также были выселены, показательно фигурировали в евро-американской терминологии как «пять цивилизованных племен». В случае с чероки два аспекта их цивилизованности были особенно заметны: они стали успешными земледельцами по образцу белых, причем некоторые из них владели значительным количеством черных рабов, и они ввели письменную национальную конституцию, которая мимолетно напоминала американскую[398]. Почему благовоспитанные жители Джорджии хотели избавиться от таких культурных соседей? Причиной, по которой конституция чероки и их сельскохозяйственные достижения были столь необычными провокациями для чиновников и законодателей штата Джорджия – и это неоднократно подтверждается в их публичных заявлениях и переписке, – считается, что фермы, плантации, рабы и писаная конституция чероки означали постоянство[399]. Давайте вспомним: первое, что сделал сброд – это сжег их дома.

Как бы ни были жестоки и кровопролитны перемещения пяти народов, они не затронули всех их членов в равной степени. Дело было не только в богатстве или статусе. Главный вождь чероки Джон Росс, например, потерял не только свою плантацию, отправившись по Тропе слез. На этой тропе в один смертельно холодный день в городе Литл-Рок, штат Арканзас, в феврале 1839 года он также потерял свою жену Кати, которая умерла после того, как отдала свое одеяло замерзающему ребенку[400]. Судьба Росса резко отличалась от судьбы главного вождя чокто Гринвуда Лефлора, который, в отличие от Росса, подписал договор о переселении от имени своего народа, только чтобы самому остаться, принять гражданство США и сделать выдающуюся карьеру в политике Миссисипи[401]. Но не только его звание вождя позволило Лефлору это сделать. Действительно, он был далеко не единственным, кто так поступил. Как отмечает Рональд Сатц, Эндрю Джексон был застигнут врасплох, когда «тысячи чокто решили воспользоваться положениями о выделении земли [в договоре, который подписал Лефлор] и стать земледельцами и американскими гражданами в Миссисипи»[402]. Помимо того что Росс и Лефлор были главными вождями, у них обоих были белые отцы и светлая кожа. Оба были богаты, образованы и имели хорошие связи в евро-американском обществе. Многие из тысяч соотечественников, оставшихся с Лефлором, не обладали ни одним из этих качеств. В чокто не было ничего особенного, что сделало бы их особенно благоприятными для белого общества, – большинство из них были устранены, как Росс и чероки. Причина, по которой оставшиеся чокто были приемлемы, не имела ничего общего с тем, что они были чокто. Напротив, это было связано с тем, что они не были (или, по крайней мере, больше не были) чокто. Они стали «владельцами усадеб и американскими гражданами». Одним словом, они стали личностями.

Что отличало Росса и уехавших чокто от тех чокто, кто остался, так это коллективизм. Земля племени принадлежала племени – собственность племени и частная собственность не смешивались. Индейцы были настоящей коммунистической угрозой. Оставшиеся чокто, напротив, стали индивидуальными владельцами, каждый владел выделенным участком того, что раньше было собственностью племени, которую они могли продать белым, если захотят. Без племени, однако, для всех практических целей они больше не были индейцами (это касается гражданства). По сути, это фаустовская сделка ассимиляции: получите наш мир поселенцев, но потеряйте душу коренного народа. Вне всякого сомнения, это своего рода смерть. Ассимиляторы осознавали это очень четко. На первый взгляд, нельзя ожидать, что между капитаном Ричардом Праттом, основателем школы-интерната для индейской молодежи в Карлайле и ведущим деятелем филантропической организации «Друзья индейцев», будет много общего с генералом Филиппом Шериданом, бичом равнин и автором бессмертной фразы: «Единственный хороший индеец – это мертвый индеец». Учитывая воспитание индивидуализма, которое Пратт проводил в своей школе, племя могло исчезнуть, а его члены остаться – метафизический вариант сценария чокто. Это позволило бы решить проблему беспокойства реформаторов по поводу национальной дискредитации, связанной с исчезающими индейцами. В докладе для Конференции благотворительных организаций и исправительных учреждений, состоявшейся в Денвере в 1892 году, Пратт недвусмысленно поддержал принцип Шеридана, «но только в том, что все индейцы, которые есть в расе, должны быть мертвы. Убейте в них индейца и спасите человека»[403].

Но что это за гибель, связанная с ассимиляцией? Не стоит прибегать к метафоре, чтобы вытеснить реальность геноцида. Как мы знаем, этимология слова «геноцид» сочетает в себе смыслы убийства и групповой принадлежности. Оба они неотъемлемы и между ними нет приоритета. Как мы знаем, термин «убийство» также сочетает в себе смыслы убийства и индивидуальности. Насколько мне известно, когда речь идет об убийстве индивида, нет альтернативы завершению его соматической карьеры[404]. И все же, когда Орест предстал перед фуриями за убийство своей матери Клитемнестры, которую убил, чтобы отомстить за убийство своего отца Агамемнона, его оправдали на том основании, что в патрилинейном обществе он принадлежал своему отцу, а не матери, поэтому обвинение в матрициде не могло иметь места. Не стоит принимать эту легенду слишком всерьез, но она тем не менее иллюстрирует (как и полагается легендам) важный момент. То, что Орест отверг обвинение, не означало, что он не убивал Клитеместру. Это означало, что его привлекли не к тому суду (фурии занимались внутрисемейными делами, которые не могли быть решены с помощью механизма междоусобицы). Таким образом, Орест мог быть не виновным в матереубийстве, но не факт, что он был невиновен. Он мог быть виновен в какой-то другой форме незаконного убийства – такой, которая могла быть рассмотрена в рамках кровной мести или другой соответствующей санкции (где его заявление об обязательной мести могло быть успешным или нет). Другими словами, как и в тех языках, где глагол зависит от его объекта, природа убийства, подлежащего судебному разбирательству, зависит от его жертвы. На первый взгляд, существуют абсолютные различия между, скажем, самоубийством, инсектицидом и детоубийством. Для судебных целей геноцид означает преднамеренное уничтожение, полное или частичное, группы людей. «Группа» – это не просто чисто числовое обозначение. Генос (Genos) означает деноминированную группу, членство в которой сохраняется в течение времени (Рафаэль Лемкин перевел это слово как «племя» (tribe)). Это не просто случайное скопление людей, скажем, пассажиры в автобусе. Соответственно, что касается Роберта Геллейти и Бена Кирнана (как названия их замечательной книги, так и их ссылки в данном контексте на 11 сентября), то удар по Всемирному торговому центру – это пример массового убийства, но не геноцида, на мой взгляд. Конечно, жертвы были гражданами США. Однако в масштабах целого это была не только бесконечно малая часть группы «американцев» (что, строго говоря, не учитывается), но и единичный случай[405]. Это не означает, что исполнители 11 сентября невиновны. Это значит, что трибунал по геноциду – не тот суд, перед которым их следует представлять. Массовые убийства – это не одно и то же, что геноцид, хотя одно и то же действие может быть и тем и другим. Так, геноцид был достигнут путем суммарного массового убийства (если привести уже использованные примеры) во фронтирных истреблениях коренных народов, Холокост, Руанда. Но может быть суммарное массовое убийство без геноцида, как в случае с 11 сентября, и может быть геноцид без суммарного массового убийства, как в случае с продолжающимся постфронтирным уничтожением, полным или частичным, коренных народов. Лемкин знал, что делал, когда использовал слово «племя»[406]. Ричард Пратт и Филипп Шеридан были практиками геноцида. Вопрос о степени – это не вопрос определения.

Несмотря на свою важность, обсуждение определений может показаться бесчувственно отвлеченным. В предыдущем абзаце я имел в виду, очевидно, термин (который предпочитал Лемкин) «культурный геноцид». Причина, по которой я не одобряю этот термин, заключается в том, что он путает определение и степень. Более того, хотя это возражение справедливо само по себе (или я так думаю), существует великое множество практических опасностей, которые могут возникнуть, если абстрактное понятие «культурный геноцид» попадет не в те руки. В частности, в результате элементарной категориальной ошибки «или-или» может быть заменено на «и то и другое», и тогда геноцид становится либо биологическим (читай: реальным), либо культурным – и, следовательно, ненастоящим. На практике, разумеется, навязывание какому-либо народу процедур и методов, которые принято называть «культурным геноцидом», несомненно, окажет прямое воздействие на способность этого народа к выживанию (даже помимо его качественной деградации при этом). Например, в разгар программы ассимиляции эпохи Доуза, в десятилетие после того, как Ричард Пратт написал свою статью в Денвере, численность индейцев достигла самого низкого уровня, который когда-либо регистрировался[407]. Даже в современной Австралии, где аборигены живут дольше всех, продолжительность их жизни держится на уровне примерно на 25 % ниже, чем в основном обществе, а показатели младенческой смертности еще хуже[408]. Какого рода софистика нужна, чтобы отделить жизнь четверти группы от истории ее уничтожения?

Очевидно, что речь идет не о единичном случае. Таким образом, мы можем перейти от структурной сложности поселенческого колониализма к его позитивности как структурирующего принципа поселенческо-колониального общества во времени.

Тропа слез чероки, проходившая зимой 1838–1839 годов, предшествовала Луизианской сделке 1803 года, когда Томас Джефферсон купил у Наполеона примерно треть современной континентальной части США по бросовой цене[409]. Величайшая в истории сделка с недвижимостью предусматривала территорию к западу от Миссисипи, которую успешные правительства США обменивали на родные земли восточных племен. По разным причинам эти повторные сделки, превратившие восточные племена в проксизахватчиков индейских территорий по Миссисипи, были грубой и неудовлетворительной формой ликвидации. Это был лишь вопрос времени, когда их настигнет фронтирный сброд[410]. Когда это произошло, как смиренно заметила Энни Абель, завершая свой классический рассказ о переселениях, «титулы, данные на Западе, оказались менее существенными, чем на Востоке, поскольку они не имели под собой древнего основания»[411]. Повторные переселения, исключения из резерваций, предоставление одних и тех же земель разным племенам – все это происходило на фоне бесконечного давления с целью заключения новых или пересмотра договоров – были симптомами временности переселения, которое шло в ногу с продвижением нации на запад. Однако в конце концов западная граница встретилась с границей, надвигающейся со стороны Тихого океана, и для перемещения просто не осталось места. Граница стала совпадать с границами резерваций. В этот момент, когда грубая техника переселения отходит на второй план, уступая место целому ряду стратегий ассимиляции индейцев, теперь уже в рамках евро-американского общества, мы можем яснее увидеть позитивность логики устранения как постоянной черты общества поселенцев.

С исчезновением фронтира элиминация обратилась внутрь, стремясь проникнуть сквозь племенную поверхность к индейцу, который должен был быть кооптирован из племени в общество белых. Ситуация Гринвуда Лефлора должна была быть обобщена на всех индейцев. Первым крупным проявлением этого сдвига стало прекращение заключения договоров, которое произошло в 1871 году[412]. В течение последующих трех десятилетий лавина ассимиляционного законодательства, сопровождаемая драконовскими решениями Верховного суда, которые условно уничтожали суверенитет племен и предусматривали отмену существующих договоров[413], неустанно стремилась к распаду племени и поглощению белым обществом отдельных индейцев и земель их племени, только по отдельности. Джон Уандер назвал эту политическую систему «новым колониализмом», дискурсивной формацией, основанной на резервациях и школах-интернатах, которая «покушалась на каждый аспект жизни коренных американцев: религию, речь, политические свободы, экономическую свободу и культурное разнообразие»[414]. Центральным элементом этой кампании была программа распределения земель, впервые обобщенная как политика индейцев в Законе Дауэса о раздельном владении 1887 года, а затем усиленная и расширенная, согласно которой племенные земли должны были быть разделены на наделы, владельцы которых могли бы продать их белым людям[415]. По идее эта программа предусматривала культурную трансформацию, в результате которой магия частной собственности приведет индейцев от коллективной инерции племенного членства к прогрессивному индивидуализму американской мечты. На практике же не только численность индейцев достигла рекордно низкого уровня, но и эта культурная процедура оказалась более быстрым способом передачи земли, чем это ранее обеспечивала кавалерия США. За полвека, начиная с 1881 года, общее количество акров, которыми владели индейцы в Соединенных Штатах, сократилось на две трети, с чуть более 155 миллионов акров до чуть более 52 миллионов[416]. Нет необходимости говорить о том, что совпадение демографической статистики и статистики землевладения не было случайностью. На протяжении всего этого процесса оправдания реформаторов (спасение индейца от племени, предоставление ему тех же возможностей, что и белому человеку, и т. д.) неоднократно включали в себя явное намерение уничтожить племя в целом[417]. После того как их земельная база была ослаблена, в 1924 году всем индейцам было предоставлено гражданство США. В 1934 году в соответствии с Законом о реорганизации индейцев Нового курса от выделения наделов отказались в пользу политики принятия самого племени в состав американского государства, но только при условии, что его конституция будет переписана в структурной гармонии с его гражданским окружением в США. Отличительной особенностью типовых конституций, утвержденных министром внутренних дел для племен, зарегистрировавшихся в соответствии с Законом 1934 года, были требования к количеству крови, первоначально введенные уполномоченными по Закону Доуса для определения того, какие члены племени будут иметь право на получение тех или иных наделов[418]. Согласно режиму «квантования крови», «индейскость» человека постепенно уменьшается в соответствии с «биологическим» исчислением, которое является конструкцией евро-американской культуры[419]. Ученый из племени хуаненьо/яки Аннетт Хаймс назвала эту процедуру «статистическим истреблением»[420]. В целом сдерживание индейских групп в евро-американском обществе, кульминацией которого стало окончание фронтира, породило целый ряд продолжающихся взаимодополняющих стратегий, общей целью которых было уничтожение неортодоксальных форм индейской групповой принадлежности. В атмосфере борьбы за гражданские права после Второй мировой войны эти стратегии были усилены политикой терминации и переселения, которая преподносилась как освобождение отдельных индейцев от рабства племени, а ее комплексный эффект соперничал с катастрофой выделения наделов[421]. Основное отличие этого вида геноцида от всех других геноцидов, не связанных с колонией, заключается в его продолжительности.

Я уже подробно и не раз описывал преемственность логики устранения в постфронтирном австралийском обществе, поэтому оставлю все как есть[422]. Тем не менее важно еще раз подчеркнуть фундаментально деструктивную природу программ ассимиляции. Проявляя чрезмерный волюнтаризм, когда заявления должностных лиц (в основном Пола Хэслака) о намерениях принимаются за полный спектр государственной деятельности, Рассел Макгрегор утверждает, что, поскольку чиновники публично говорили о подготовке аборигенов к вхождению в основное австралийское общество, ассимиляция аборигенов после Второй мировой войны была культурной, а не биологической и, следовательно, не являлась геноцидом[423]. Кроме того, политика времен Хэслака была направлена на то, чтобы вывести аборигенов из их группы и включить в основное австралийское общество как индивидуумов (стратегия, направленная на ликвидацию группы), и то, что, как бы это ни было идеологически рационально, похищение детей – это похищение детей, не подвергаемое сомнению предположение, что «культура» и «биология» являются дискретными категориями, несостоятельно[424]. Только в австралийском контексте многие ученые, кроме меня, признали, что «генетический и культурный коды повторяют друг друга»[425]. В качестве примера можно привести определение геноцида. Статья II (d) Конвенции ООН о геноциде, которая, как представляется, была относительно обойдена вниманием в австралийских дискуссиях, включает в число деяний, которые квалифицируются как геноцид (при условии, что они совершены с намерением уничтожить целевую группу полностью или частично), введение «мер, направленных на предотвращение рождения детей в группе». Учитывая, что похищение детей, если предположить, что оно «успешно», приводит к ситуации, когда потомство второго поколения рождается в группе, отличной от той, из которой ребенок/родитель был первоначально похищен, существует множество доказательств только на основании статьи II (d), что в послевоенной Австралии осуществлялась практика геноцида. Однако в некоторых случаях невозможно провести простые границы между культурой и биологией. Хотя ребенок был похищен физически, конечный результат в такой же степени зависит от социальной классификации, как и от демографического подсчета. Тем не менее преднамеренный вклад в демографическое разрушение группы «отказников» несомненен.

Почему же тогда логика устранения, а не геноцида? Как уже говорилось в статье, колониализм поселенцев – это особая социальная формация, и желательно сохранить эту специфику. Насколько я могу судить, понимание колониализма поселенцев не особенно поможет понять массовые убийства, скажем, ведьм в средневековой Европе, тутси в Руанде, врагов народа в Камбодже или евреев в нацистском отечестве (Lebensraum[426] – это, конечно, другой вопрос). В то же время, за возможным исключением ведьм (чьи убийства, по-видимому, были встроены в большой социальный переход), эти массовые убийства, похоже, мало что могут рассказать нам о долгосрочной структурной последовательности попыток колонизаторов-поселенцев ликвидировать коренные общества. В отличие от Холокоста, который был характерен для нацизма, а не для Германии как таковой (которая была далеко не единственным и даже исторически не самым антисемитским обществом в Европе), поселенческий колониализм относительно невосприимчив к смене режима. Геноцид американских индейцев или аборигенов в Австралии не зависел от результатов выборов. Так почему бы не выделить особый вид геноцида – например, этимологически точный «индигеноцид» Рэймонда Эванса и Билла Торпа[427] или один из гибридных вариантов геноцидов («культурный геноцид», «этноцид», «политицид» и т. д.)[428], которые были предложены? Кажущаяся непреодолимой проблема с квалифицированными геноцидами заключается в том, что, защищаясь, они угрожают свести на нет сами себя. Они никогда не воспринимаются как подлинные, так же как покровительственно дефисированные (неполноценные) этносы не бывают полностью австралийскими или полностью американскими. Помимо этой категориальной проблемы, существует историческая основа для относительного уменьшения масштабов квалифицированных геноцидов. Этой основой, конечно же, является Холокост – непарадигматическая парадигма, которая, будучи неотъемлемым примером, никогда не может быть просто примером. Пристальное внимание к Холокосту, который всегда является безусловным референтом квалифицированных геноцидов, может лишь ущемлять интересы коренных народов, поскольку дискурсивно укрепляет представление об изначальной неполноценности незападного мира. Более того, если Холокост оправдывает антисемитские западные страны, не выступавшие на стороне нацистов, то они же ничего не выигрывают от своей ответственности за колониальные геноциды. Таким образом, как с исторической, так и с категориальной точки зрения гибридные концепции геноцида обесценивают процесс уничтожения коренных народов. Анализ же логики устранения не сталкивается с подобными проблемами, поскольку в специфическом контексте поселенческого колониализма она основана на захвате – получении и удержании – территории[429]. Такая логика, конечно, требует устранения владельцев территории, но не предписывает конкретных методов. В этом смысле она является более широкой категорией, чем геноцид. Например, стиль романтического стереотипизирования, который я назвал «репрессивной аутентичностью» и который является характерной чертой поселенческо-колониального дискурса во многих странах, сам по себе не является геноцидом, хотя он исключает большое количество эмпирических туземцев из официальных подсчетов и как таковой часто сопутствует геноцидной практике[430]. Действительно, в зависимости от исторической конъюнктуры ассимиляция может быть более эффективным способом ликвидации, чем прямое истребление, поскольку она не влечет за собой столь разрушительного посягательства на верховенство закона, которое идеологически является центральным элементом сплоченности поселенческого общества[431]. Когда вторжение признают структурой, а не событием, его история не прекращается (или, более того, становится относительно тривиальной) после завершения фронтирного насилия. Напротив, изложение этой истории включает в себя описание преемственности, разрывов, корректировок и отступлений, в результате которых логика, изначально лежавшая в основе фронтирного насилия, трансформируется в различные формы, дискурсы и институциональные образования по мере того, как она ложится в основу исторического развития и усложнения поселенческого общества. Это не иерархическая процедура.

Несмотря на эти и другие преимущества, которые, как кажется, предлагает мой термин, в итоге я не могу обойти спасительное предостережение Роберта Геллати и Бена Кирнана о том, что фальсификация определения геноцида может привести к тому, что некоторые его жертвы будут признаны не имеющими права на возмещение ущерба[432]. В конце концов, как показал недавний опыт Австралии, нет недостатка во влиятельных деятелях культуры, которые готовы отрицать, искажать и замалчивать информацию по этому вопросу[433]. Таким образом, возникает проблема, как сохранить специфику колониализма поселенцев, не преуменьшая его влияния, прибегая к квалифицированному геноциду. Я предлагаю для выражения геноцидного аспекта колониализма поселенцев использовать термин «структурный геноцид», который позволяет избежать вопросов о степени (и, следовательно, об иерархии жертв), возникающих при квалифицированном геноциде, сохраняя при этом структурную идентификацию колониализма поселенцев (он также допускает ведьм, уничтожение которых, как показал Чарльз Зика, было тесно связано с сопутствующим трансатлантическим уничтожением коренных американцев[434]). Учитывая историческую перспективу структурного геноцида, мы можем признать, что он скорее находится в забвении (как это, к счастью, происходит в современной Австралии), чем является вещью прошлого – то есть нам следует остерегаться повторения того, что Мозес называет «моментами геноцида» (например, социальные работники продолжают забирать детей аборигенов в непропорционально большом количестве[435]). Фокусировка на структурном геноциде также позволяет нам оценить некоторые конкретные эмпирические связи между перемещением, массовыми убийствами и биокультурной ассимиляцией. Например, там, где не остается места для перемещения (как это произошло при разрушении фронтира в США и Австралии или после победы советских войск на восточном фронте нацистской Германии), массовые убийства или ассимиляция становятся единственными доступными вариантами устранения. В таких обстоятельствах обращение к массовым убийствам может отражать провозглашенную неассимилируемость группы-жертвы, как в случае с евреями по отношению к «арийской» расе[436]. Соответственно, программы ассимиляции содержат идеологические требования колониальных обществ поселенцев, для которых характерно ссылаться на прогресс коренного населения, чтобы утвердить свои эгалитарные полномочия перед потенциально расколотыми группами иммигрантов[437].

Однако исчезновение фронтира не было локальным явлением. Как убедительно показали Дж. А. Хобсон и вслед за ним В. И. Ленин, империализм был центральным элементом экспансии промышленного капитализма[438]. Как только пространство для дальнейшей колонизации неевропейского мира было фактически исчерпано, расширенная вселенная европейского империализма повернулась лицом к самой себе, доведя борьбу за существующие имперские владения до мировой войны. Как ни упрощенно (хотя от этого не становящееся неточным) это обобщение, для наших целей оно достаточно, чтобы подчеркнуть, что важным моментом в отношении поселенческого колониализма и геноцида является то, что из Первой мировой войны Германия вышла фактически лишенной заморских имперских владений. Как отмечает ряд ученых, стремление получить немецкое жизненное пространство (Lebensraum) в западной Польше, включавшее очистку этого региона от еврейского, славянского и другого предположительно негерманского населения, проявило многие характерные черты колониализма поселенцев, в частности массовые убийства, выселения (пока этому не воспрепятствовали Советы) и ассимиляцию поляков, якобы похожих на арийцев[439]. Важно отметить, что здесь не было речи о территориальном разделении. Ничто из того, что я говорил о колониализме поселенцев, не требует наличия пространственного разрыва (или «голубой воды») между метрополией и колонией[440]. Колонизация поселенцами происходит и продолжается до тех пор, пока население стремится заменить другое население в своем обитании, независимо от того, откуда пришло колонизирующее население.

Как же все это может помочь предсказать и предотвратить геноцид?

Прежде всего он показывает нам, что колониализм поселенцев – это индикатор. Как бы неприятно это ни было (если говорить как член поселенческого общества), у этой концепции есть положительный аспект, который вытекает из временного измерения поселенческого колониализма. Поскольку колониализм поселенцев сохраняется в течение длительных периодов времени, структурный геноцид должно быть легче прервать, чем краткосрочные геноциды. Например, кажется разумным приписать запоздалое вмешательство ООН/Австралии в Восточный Тимор тому, что оно предотвратило вероятность продолжения или возобновления программы геноцида. Однако реальная политика – это тоже фактор. Поэтому облегчение ситуации в Тиморе не дает больших надежд, скажем, для Тибета.

Поскольку поселенческий колониализм является индикатором, из этого следует, что мы должны отслеживать ситуации, в которых он усиливается или в общества, которые еще не являются или не полностью являются поселенческо-колониальными, приобретают его черты. Постепенный отказ Израиля от использования палестинской рабочей силы может показаться зловещим примером[441]. Колин Татц убедительно, на мой взгляд, доказал, что если поведение турок в Армении, нацистов в Европе и австралийцев по отношению к аборигенам (среди прочих примеров) представляет собой геноцид, то режим апартеида в Южной Африке – нет. Его основная причина заключается в том, что африканская рабочая сила была незаменима для апартеида в Южной Африке, поэтому ее уничтожение было бы контрпродуктивным. То же самое можно сказать и об афроамериканском рабстве. В обоих случаях трибунал по геноциду – это неправильный суд.

Параллель с США важна тем, что, в отличие от Южной Африки, формальный аппарат угнетения (рабство) был преодолен, но белые остались у власти[442]. После эмансипации чернокожие стали не везде нужны и в этом смысле больше походили на индейцев. Поэтому очень важно, что варварство линчевания и расовый террор Джима Кроу стали именно постэмансипационным феноменом[443]. Как ценный товар, рабы уничтожались только в крайних случаях. Даже после отмены рабства чернокожие продолжали иметь ценность как источник сверхдешевой рабочей силы (особенно раздражая бедных белых), поэтому их «ликвидируемость» была ограниченной[444]. Сегодня в США вопиющее расовое зонирование крупных городов и пенитенциарная система говорят о том, что, когда колонизированный народ теряет свою полезность, общества поселенцев могут вернуться к репертуару стратегий (в данном случае пространственной секвестрации), которые они применяли к избыточному коренному населению. Вряд ли можно найти более конкретное выражение пространственной секвестрации, чем стены Восточного Иерусалима и Западного берега реки Иордан. И в этом случае апартеид также опирался на секвестрацию. Возможно, Колин Татц, настаивающий на том, что Израиль не занимается геноцидом[445], считает целесообразным допустить связь между сионистским режимом и режимом апартеида в качестве цены за снятие обвинений в геноциде. Трудно представить, что ученый с такой проницательностью мог не осознавать палестинские параллели своего заявления, сделанного в отношении молодежи Бико, что «они бросали камни и поплатились за это жизнью»[446]. Тем не менее, по мере того как палестинцы становятся все более избыточными, Восточный Иерусалим, Газа и Западный берег все меньше напоминают бантустаны и все больше – резервации (или, если уж на то пошло, варшавское гетто).

Все это и многое другое, как мне кажется, следует из признания того, что поселенческо-колониальное вторжение – это структура, а не событие.

Я благодарю Дирка Мозеса за полезную редактуру и Зору Симич за ее комментарии. Другая версия анализа, представленного в этой главе, была опубликована под названием «Колониализм поселенцев и уничтожение коренного населения» («Settler Colonialism and the Elimination of the Native»), Journal of Genocide Research 8, no. 4 (2006): 387–409.

Группа математиков Никола Бурбаки[449] написала серию книг «Элементы математики» (Éléments de Mathematique). Они придумали символ, похожий на большую жирную букву «Z» с закругленными углами – как дорожный знак. Этот символ, называемый tournant dangereux, обозначает опасные повороты в логике аргументации. На собраниях бурбакистов, (как их называли) французских математиков, выступающих с ошибочными теоремами, прерывали криками «кокосовая пальма!» Этот крик отсылал к полинезийскому обычаю, когда человек удерживается на вершине дерева, пока другие трясут его. Так ругательство бурбакистов означало вызов прочности чьей-то теории. Изучение литературы о геноциде, особенно колониальных проявлений, показывает, что в ней много моментов, где нужны знаки tournant dangereux[450].

Неизменной трудностью в литературе является ставшее уже привычным несоответствие между определением геноцида, принятым ООН в 1948 году, и анализом катастрофического процесса лишения коренных народов собственности, вызванного колониализмом поселенцев. С одной стороны, утверждается, что процесс лишения собственности не соответствует требованиям определения. Этой позиции в основном придерживаются те ученые, которые считают нацистский Холокост парадигматическим. «Кокосовое дерево» здесь заключается в том, что эта «невыразимая» травма внезапного, расчетливого уничтожения миллионов людей представляется как «стандартная форма» явления и непревзойденная – одновременно репрезентативная и неприкосновенная в своей пагубности[451].

С другой стороны, также утверждалось (в основном сторонниками концепции «колониального геноцида»), что официальное определение – конкретизирующее определенные разрушительные процессы, но опускающее другие и требующее чрезмерно жестких стандартов доказательства, – недостаточно отвечает требованиям опыта лишения собственности, который в долгосрочной перспективе был, по крайней мере, столь же потенциально разрушительным для целевых групп населения, как и концентрированный шок самого Холокоста. Опасные повороты здесь многочисленны и включают в себя определение полномочий, опасности размывания определения, описание преднамеренных и непреднамеренных последствий, а также трудность различения между колониальными процедурами и конкретно геноцидальными[452].

Ученые подходили к этой проблеме по-разному. Уорд Черчилль, например, занял боевую позицию, выступая за то, что Америка, а не Европа была местом выдающейся, не имеющей аналогов трагедии – то есть «мегагеноцида», атакующего «сотни отдельных культур» поколение за поколением, а не интенсивного, сконцентрированного во времени нападения на «горстку культур». Поступая так, он создает собственное уникальное заявление: «Американский холокост был и остается беспрецедентным как по своим масштабам и степени достижения поставленных целей, так и по степени, в которой его жестокость поддерживалась в течение долгого времени не одной, а несколькими участвующими группами»[453]. Такой подход вряд ли продвинет дискуссию, поскольку сравнительные измерения чреваты.

В отличие от этого, А. Дирк Мозес призвал к прекращению конкурентных, иерархических способов рассмотрения массово-летальных процессов, когда бы и где бы они ни происходили, и вместо этого выступает за изучение связей между потенциально геноцидальными явлениями, которое остается чувствительным к их исторически отличительным чертам. Наиболее уместно он подчеркивает связь между последствиями западного империалистического экспансионизма и точно направленной кампанией нацистского террора. Ссылаясь на тезис Ханны Арендт в ее книге «Истоки тоталитаризма», он рассматривает их как соединенные в «едином модернизационном процессе ускоренного насилия, связанного с национальным строительством, который начался на европейской колониальной периферии и завершился Холокостом»[454].

Однако даже такой широкий подход не позволяет полностью избежать проблем иерархии и первенства. И хотя Мозес с пониманием относится к расширяющимся технологическим возможностям Запада по уничтожению людей, он все же рассматривает Холокост как «кульминацию» «восходящей спирали порока», распространяющегося во времени от периферии к центру. Имперские действия, предвещающие и охватывающие неевропейский мир во время «расового века» с 1850 по 1950 год, считаются «в значительной степени бессистемными» в своем вредоносном воздействии, в то время как нацистская политика осуществляется со смертоносной продуманностью и почти «безупречным» совершенством. Западный колониализм, таким образом, все еще предстает как предварительный и произвольный, а процессы Холокоста – как конечный результат разрастающихся как грибы актов геноцида[455].

Логически точность этой точки зрения в конечном счете зависит от выбранной перспективы. Колониальный мир является лишь маргинальным с европейской точки зрения, и насилие империализма, возможно, «восходяще спиралевидно» движется к Холокосту только в том случае, если оно измеряется просто в терминах объема, пропорционального временному периоду. Однако для целей западного экспансионизма атакованная территория становится ключевым местом страдания; действительно, их длительное испытание под бременем колониализма, как правило, приводит, либо пропорционально, либо в реальном численном выражении, к более масштабному демографическому коллапсу с течением времени, чем драматичный нацистский натиск. Как указывает историк Билл Торп, например, грубые оценки сокращения численности австралийских аборигенов в условиях колониализма, непосредственно вызванного процессами вторжения населения и лишения земли, достигают уровня смертности выше 90 % в некоторых регионах[456].

Более того, нацисты были быстро арестованы в ходе своей ужасающей кампании, многие из них были наказаны, а их деяния широко и наглядно освещались их победителями. В отличие от этого, имперские деяния экспансионистских западных наций, победивших гитлеровскую Германию, не подверглись подобной критике, а согласно некоторому весьма правдоподобному анализу, никогда не были ни остановлены, ни привлечены к полной ответственности за все продолжающиеся глобальные разрушения, которые они причинили. Фактически неоколониализм возвращается сегодня в виде авторов, выступающих за явно имперскую миссию Соединенных Штатов в мировых делах, подход, который подразумевает реабилитацию недавних, прошлых мировых империй, прежде всего Британской[457]. Траектория постепенного нарастания ужаса от дальних границ до центрально-европейских лагерей смерти имеет смысл для интерпретации только в том случае, если в центре внимания анализа находятся рост технической сложности и западная бюрократия. Но должны ли они быть такими, если объектом нашего исследования являются колониализм и империализм за пределами Европы?

Снова и снова в исследованиях геноцида все дороги, как правило, ведут обратно к формулировке ООН 1948 года и ее шаблону – немецкой оккупации Европы и войне на истребление. Хотя, как показывает работа самого Рафаэля Лемкина, другие злодеяния, такие как погромы, свидетелем которых он был, тексты, которые он читал о жестокостях древности, и современное воздействие геноцида армян младотурками, были мощными мотивациями в развитии его мышления о «варварстве» и «вандализме», в конечном счете именно геноцидальная оккупация нацистами Европы, трагедия его семьи и других евреев побудили сформулировать новый термина «геноцид»[458]. В последующих, неопубликованных работах Лемкин продолжил выявлять связи между нацистскими этническими чистками и экспансионизмом, а также более ранними империалистическими действиями деструктивного характера в Америке, Африке, Ирландии и Австралии (в частности, Тасмании)[459]. Можно утверждать, что здесь робко засевались семена теории исторической взаимосвязи между глобальным колониализмом и европейским Холокостом, как показывает глава Джона Докера в этой книге. Но конкретное определение термина «геноцид» возникло не благодаря экуменическому мышлению Лемкина, а в результате долгих обсуждений и компромиссов в ООН. Термин прошел через множество комитетов, прежде чем был принят Генеральной Ассамблеей в международно согласованной форме. Немногие слова подвергались такому тщательному рассмотрению, и в результате они обрели огромное значение и юридическую силу, что укрепило их конечное значение и использование[460].

Это было уже не просто слово Лемкина, вытекающее из расширяющегося исторического сознания. Теперь это был глобальный обвинительный акт – положение, определяющее «единый международный и местный стандарт, по которому должны измеряться обвинения в геноциде». А такие обвинения, в свою очередь, обозначали «самое одиозное международное преступление». Таким образом, оно остается единственным объяснением этого термина, на основании которого могут проводиться судебные разбирательства[461]. Однако, как убедительно показали последующие исследования, это определение также было крайне несовершенным – продукт компромиссов зарождающейся реальной политики холодной войны, сформулированный в виде обвинения опозоренной и побежденной державы ее завоевателями, которые сами являлись империалистическими державами.

Так, в нем жертвы геноцида определяются как «национальные, этнические, расовые или религиозные», но не как политические или социальные. В нем перечислены признаки разрушительного биологического и психического нападения, но не экологического или культурного, несмотря на то что Лемкин выступал за введение концепции «культурного геноцида». Определение устанавливает уголовную ответственность за насильственное перемещение детей из преследуемой группы, но не включает в себя разделение семей и массовое удаление народов любого другого возраста с их территорий. Хотя в нем говорится о нанесении «тяжких телесных… повреждений» с массовым разрушительным намерением, в его во многом патриархальном оформлении ничего не сообщается о систематическом сексуальном насилии над подвластным населением. До недавних международных уголовных трибуналов по Руанде и Югославии систематические изнасилования, например, оставались без внимания[462]. В то время как «намерение уничтожить» получает приоритет в мотивации, идеологии, которые поддерживают, поощряют и оправдывают уничтожение, никогда не описываются. И хотя определение непреклонно в вопросе о точной агентности исполнителя, оно не предлагает ничего полезного о потенциальной агентности целевых групп в борьбе с геноцидом и сопротивлении ему. Например, сводят ли акты физического противодействия насилию исполнителей к нулю обвинения в геноциде? Должна ли, короче говоря, направленность геноцидных действий всегда происходить в контексте «одностороннего» причинения вреда?[463].

Попытки исследователей расширить, уточнить основное определение или охарактеризовать его сложное требование окончательного доказательства умышленности – все они логически проверяются его «окончательным юридическим смыслом»[464]. Как бы часто отдельные частные ученые ни пытались вновь использовать его со своими собственными неавторизованными формулировками, «геноцид» остается именно таким, каким он был сформулирован ООН, – незыблемым юридическим предписанием, а не просто полезным эвристическим инструментом исследования. Документальное доказательство намерений истребления требуется в рамках конструкции привлечения виновных лиц или групп к ответственности перед национальным или международным уголовным трибуналом.

Обычная замена – «колониальный геноцид» – в свою очередь, тоже не предлагает приемлемого решения, поскольку, подобно троянскому коню, ее неструктурированная терминология продолжает переносить основные дилеммы определения 1948 года обратно в анализ. Короче говоря, «колониальный геноцид» просто перемещает трудности жестко определенного понятия в новые исторические условия. Хотя Элисон Палмер утверждает, что «необходимо использовать более полное определение геноцида… выделяя его основные и наиболее важные элементы», она по-прежнему озабочена созданием (пусть и несовершенных) убедительных доказательств явного намерения преступников: доказательств, которые в любом случае никогда не собирались и не сохранялись систематически в момент совершения насилия[465]. Историк Генри Рейнольдс в своей книге о геноциде в Австралии также попадает в переплет установления «колониального геноцида» как «преимущественно государственного преступления» (хотя частные инициативы также официально указаны в формулировке ООН); ведь как иначе, пишет он, можно определить «процент вовлеченности населения… необходимый для того, чтобы само общество можно было считать склонным к геноциду?»[466]. Здесь можно представить абсурдистский сценарий массового признания индивидуальных намерений для составления общего обвинения в нападениях, совершаемых под руководством общества. Очевидно, что гордиев узел требуется разрубить.

Другие комментаторы, такие как Раймонд Гайта и Роберт Манне, призывали к созданию новой терминологии[467], а совсем недавно Мартин Крайгиер и Роберт Ван Крикен заключили: «Даже если мы согласимся с тем, что для наиболее эффективного использования концепции геноцида нам следует исключить ее применение к… [колониализму], это не снимает вопроса. Это просто порождает необходимость найти какое-то другое слово или идею»[468].

Хотя истребление коренного населения в условиях колониализма не всегда активно преследовалось, оно неизменно поощрялось и открыто предвкушалось. Предсказания «уничтожения», «вымирания» и «истребления» изобилуют в колониальной литературе[469]. «Подстрекательство» и «соучастие» в поощрении истребления были обычным делом в колониальной прессе, среди частных лиц и в определенных политических и административных святилищах. В отсутствие инкриминирующих документов о намерениях, можно легко догадаться и по тому как упорно продолжаются нежелательные действия, даже если их отвратительные результаты могут быть легко предсказуемы заранее, наблюдаемы в процессе и, к сожалению, признаны задним числом, а затем просто повторены в новых условиях. «Жажда земли» или «алчность страны» здесь вытесняют все остальные соображения, как будто колониализм – это неизбежная, неостановимая сила[470].

Например, при колонизации австралийского штата Квинсленд то, что могло произойти, уже было ясно из предыдущих актов отчуждения; и пока фатальные процессы были в процессе, их предвидели, поощряли, сообщали о них и выставляли напоказ ad finitum[471], несмотря на прозрачные официальные заявления. В период между 1850 годом, когда британский рядовой отбыл небольшой срок за стрельбу по мирному лагерю аборигенов в Брисбене, и 1883 годом, когда белый мужчина в Таунсвилле был посажен в тюрьму за изнасилование ребенка аборигена, закон фактически оказался «мертвой буквой», полностью провалившись в намерениях привлечения европейцев к ответственности за преступления против аборигенов в колонии. А это был как раз тот ключевой период захвата земель и ожесточенных фронтирных конфликтов, в которых насильственно погибли многие сотни пришельцев и многие тысячи аборигенов. Действительно, ни один европеец не был наказан в этой колонии за убийство аборигена до 1888 года – примерно в это время показания аборигенов стали приниматься в колониальных судах[472]. На протяжении периода экспансии колониальные политики и другие официальные лица (которые часто были прямыми получателями материальных благ от приобретенных земель) лгали и скрывали факт кровавой бойни, а британские имперские власти практически умыли руки. И все же в 1901 году, когда все земли были уже практически получены, «Официальный ежегодник Квинсленда» радостно сообщил: «Прежде всего пусть общественность раз и навсегда убедится, что режим туземной полиции теперь остался в прошлом… в результате чего с тех пор [то есть с 1897 года] не произошло ни одного “разгона”, то есть расстрела»[473]. Даже это утверждение было обманом, поскольку патрули туземной конной полиции продолжали действовать в северных районах вплоть до начала Первой мировой войны. Но всего за четыре года до откровенного признания в «Официальном ежегоднике» министр внутренних дел Хорас Тозер все еще настаивал на том, что утверждения о «массовых убийствах со стороны туземной полиции» были всего лишь «надуманными видениями» «очень мнительных людей»[474].

Вместо того чтобы проводить бесполезные исследования в поисках случайных, исторически замаскированных намерений, было бы полезнее изучить и обсудить степени ответственности: ответственности за пагубное воздействие аннексии и преобразования земель; ответственности за то, что априорно ожидая массовую гибель людей, продвигались вперед[475]; за высвобождение патогенов, приводящих к гибели людей; ответственности за технологический диапазон применяемых мер по уничтожению; за насильственные переселения и консервативную институциональную концентрацию; ответственности за распространение идей, которые способствуют, оправдывают и маскируют уничтожение; ответственности за лишение политических прав на убежище и отказ в профессиональной правовой защите и/или медицинской помощи. Колониализм западных поселенцев был одновременно и выгодным, и пагубным, но он не был ни неизменной, ни неумолимой силой. Скорее, он был принят и осуществлялся по собственному выбору, преднамеренно и с целью стяжательства. Приманка территории всегда превалировала над проблемами пострадавших людей. Продвижение вперед с ясным осознанием пагубных последствий было равносильно действию с чувством «злого умысла», несмотря на многочисленные рационализации, которые колонизаторы предлагали для объяснения своих узурпаторских действий.

Оба близнеца-губителя – болезнь и насилие – создают трудности для анализа. Вместо того чтобы рассматривать их просто как «или/или» – одно неизбежно, а другое целенаправленно, – было бы более реалистично выявить их связи: например, как массовое насилие, террор и травмы создают контекст для распространения и восприятия эпидемических заболеваний; и как конфискация земли и средств к существованию подрывает физическое, эмоциональное и духовное благополучие, активно способствуя развитию болезней путем нарушения поставок продовольствия и стабильной социокультурной среды[476]. Изнуряющие условия «выживания», возникающие после лишения земли и навязывания моделей «расового питания», непосредственно способствуют этому[477]. Кроме того, вполне возможно, что распространение инфекции в некоторых случаях могло быть либо сознательной стратегией, либо совершалось с преступной беспечностью; а отказ в доступной медицинской помощи может быть актом насилия, сопоставимым по последствиям с автоматной очередью. Расовые аспекты истории здравоохранения и болезней в Австралии до сих пор практически не изучены[478].

Во-вторых, насилие, связанное с колониальной борьбой за территорию и ресурсы, носит двусторонний характер. Лишение собственности поощряет сопротивление до такой степени, что западные участники привычно рассматривают соревнование как своего рода войну, а аборигены часто обнаруживают, что сражаются так, как раньше не считали нужным. Хотя конфликт становится все более непропорциональным, жертвами постоянно становятся как захватчики, так и защитники. Отменяет ли таким образом манера ведения войны обвинения в попытке истребления? Хотя геноцид может быть осуществлен «во время войны», обычно он не считается «актом войны». Напротив, понятиеобычно ограничивают «целенаправленными действиями, которые выходят за рамки признанных условий законной войны»[479]. Но что, если война не «законная», а необъявленная и неструктурированная, без согласованных правил ведения боевых действий или договоров об урегулировании и компенсациях? Что, если ее ведение выходит из орбиты честной игры (как это определено Женевскими соглашениями) и ведется с произволом и нарастающей интенсивностью возмездия, зачастую неумолимо приводящей к крайностям? Вылазки могут перерасти в массовые убийства, а поля сражений становятся полями для убийств. Весь этот процесс по мере его развития становится широко известным как «война на уничтожение»[480]. Означает ли это, что подобный тип колониальной войны можно считать ведущим к геноциду?

Именно в этом предостережении в 2001 году мы с Биллом Торпом решили «поступить как Лемкин» и придумать новый термин «индигеноцид». Мы приняли этот новый термин не потому, что искали более мягкое слово, чтобы успокоить легко ранимые чувства белых австралийцев, а потому, что хотели сформулировать более емкое, требовательное и проникновенное определение[481]. Это попытка отразить катастрофическое воздействие колониализма поселенцев на принимающие культуры, особенно смертельные последствия имперской миграции, вторжения и захвата земель для жизни и судьбы коренных жителей, таких как австралийские аборигены. Официальное определение геноцида давало слишком мало и требовало слишком много. Хотя колониализм поселенцев и индигеноцид вряд ли можно назвать идентичными понятиями, их родство весьма существенно, поскольку логика одного из них неумолимо влечет за собой травму другого. Мы определили индигеноцид следующим образом:

Таким образом, существенная предпосылка индигеноцида заключается не столько в каком-либо выявленном намерении убийства со стороны частных лиц или государства. Скорее она заложена в самом процессе насильственной узурпации оккупированной территории и увековечивания этого захвата путем ее завоевания, удержания и заселения с вопиющим пренебрежением к последствиям для лишенных собственности оккупируемых, какими бы эти последствия ни были. Этот термин означает взаимозависимое трехстороннее наступление: на жизнь, землю и культуру. Хотя и делается вывод, что биологическое нападение на организм человека всегда должно считаться более опасным, чем экологическое или культурное уничтожение, следует понимать, что это полностью западное прочтение приоритета. Сведение биологического, экологического и культурного к одному одинаково разрушительному наступлению лишь слепое пятно для многих западных исследователей. Однако, с точки зрения коренных народов (и в определенной степени самого Лемкина), жизнь, земля и дух/культура являются интегративными и взаимозависимыми факторами. Ни одна из этих сущностей не имеет должного функционального или метафизического смысла и не процветает независимо от других. Здесь мы отдаем приоритет экологическому телу, жизненно привязанному к своей природной среде, а не атомистическому ньютоновскому/картезианскому телу, которое якобы отчуждено от нее[483]. Таким образом, можно предположить, что индигеноцид, который буквально передает ощущение всеохватывающей смертельной или злокачественной атаки на тех, кто «родился в этом месте», действует, сочетая элементы официально определенного геноцидного импульса (то есть уничтожения народа) с элементами экоцида и этноцида (то есть уничтожения окружающей среды и культуры).

История австралийского белого поселения сочетает в себе острые аспекты всех трех этих тенденций. Экоцид в Австралии, например, отражает инициативу поселенцев, более пагубную для окружающей среды, чем другие сопоставимые глобальные действия, и более концентрированное уничтожение флоры и фауны, чем где-либо еще: например, около 126 видов растений и животных уничтожены за 200 лет, половина лесов уничтожена, а также в настоящее время здесь один из самых высоких показателей выброса парниковых газов на душу населения. В целом Австралия, представляющая собой один из богатейших регионов мегаразнообразия, также испытала, вероятно, самый сильный экологический удар со стороны имперского экспансионизма[484]. Добавьте к этому тотализирующий эффект приобретения земель Западом – исторически уникальный пример захвата территорий без должного исторического учета (до недавнего времени) каких-либо прав коренного населения – и пагубные последствия экоцида и «голода земли» для человеческого упадка станут очевидными. Превращение и трансформация экосистем, отчуждение территорий от людей и народов от территорий в мучительной двойной демонстрации «географического насилия» (перефразируя Эдварда Саида) раскрывают важнейший аспект разрушительного проекта поселенческого колониализма[485].

Фактически сам Лемкин в 1944 году определил сцену геноцида как «уничтожение национального уклада угнетенной группы», а затем «навязывание уклада угнетателя» либо людям, оставшимся территориально закрепленными, либо территории, очищенной от жителей для «ее колонизации собственными гражданами угнетателя», чтобы «уничтожить или искалечить порабощенный народ в его развитии»[486]. Это очень близко к определению колониализма поселенцев, данному, например, антропологом Ричардом Хорватом, который рассматривает его как:

1) доминирование над территориями и поведением других групп за счет миграции постоянных поселенцев;

2) эксплуатация природных и/или человеческих ресурсов подконтрольной территории с целью извлечения прибыли;

3) процесс насильственного изменения культуры, включающий разрушение жизненного уклада коренного населения[487].

В своих неопубликованных исследованиях Лемкин тоже решительно двигался в этом направлении, о чем свидетельствует его внимание к геноциду гереро в немецкой Юго-Западной Африке, колониальному уничтожению народов Тасмании, английской колонизации Ирландии и выселению в Северной и Южной Америках (в частности, использование британской армией вируса оспы против американских индейцев)[488]. Учитывая искажение изначальных идей Лемкина в определении конвенции ООН, «индигеноцид» может более точно соответствовать его реальным намерениям.

Несомненно, излишне пристрастно рассматривать последствия колониализма для населения принимающих стран как исключительно неблагоприятные. Тем не менее это в значительной степени так. Как отмечает социолог расовых отношений Э. Эллис Кэшмор, говоря о колонизированных: «При всех выгодах, которые они могли получить в виде новых культур, технологий, медицины, торговли и образования, они неизбежно страдали: человеческие потери в процессе завоевания были неоценимы; самодостаточные экономики были уничтожены, а новые отношения зависимости введены; древние традиции, обычаи, политические системы и религии были разрушены»[489]. Такое уничтожение – человеческое, социальное и культурное – не было просто непреднамеренным побочным продуктом отвлеченной системы захвата территорий. Скорее, говоря словами Мозеса, они были «присущи структуре и логике колониального проекта». Мозес, однако, продолжает настаивать на том, что «геноцид не является неизбежным процессом европейского проникновения» и что дискриминация, рабовладение и апартеид не обязательно были «внешними»[490]. Однако даже эти проявления все равно можно назвать смертельно разрушительными «полностью или частично», поскольку эскалация либо быстрой, либо медленной смерти/убийства происходит за счет навязывания колонизированным сурового угнетения и физически опасных «условий жизни».

Аналогичным образом можно охарактеризовать воздействие культурного геноцида или этноцида. Официально исключенная из определения Организации Объединенных Наций, эта форма геноцида была первоначально включена в формулировку Лемкина. Культуры австралийских аборигенов рассматривались западными людьми как непременное условие дикости и/или варварства и фактически на протяжении значительных периодов считались «некультурами». Таким образом, они подвергались дроблению, переделке и ассимиляции с неприкрытым презрением, поскольку доминирующие колониальные дискурсы стали «человечески слепыми» по отношению к аборигенам. Научный расистский анализ классифицировал их как недочеловеков, связанных с другими видами млекопитающих, а австралийский народный расизм был пронизан образами, объединяющими аборигенов с животными[491]. «“Сверхчеловеческие указы”, направленные против недочеловеков, узаконивали агрессию и обеспечивали явное алиби для продолжающихся злодеяний и захоронение… местной культурной самобытности» в дискуссии, отдающей предпочтение культурному/духовному телу перед атомистическим/цивилизованным[492]. Псевдоинтеллектуальные «дебаты» в Австралии в первые годы XXI века об уровне фронтирных убийств и масштабов внезаконного насилия мало чем объясняет катастрофический демографический коллапс среди принимающего населения – на 90–95 % на больших территориях[493]. Чтобы осмыслить трагедию такого масштаба, концепция индигеноцида явно должна учитывать нечто значительно большее, чем просто массовые убийства.

Таким образом, индигеноцид описывает ситуации преднамеренного вторжения, которое, кажется, не обеспокоено катастрофическими последствиями своего неумолимого продвижения. Последующая модель завоевания территорий, культур и, как правило, сопротивляющихся народов подпитывается и оправдывается глубоким чувством культурной исключительности и жаждой земель. Такое право вопиющим образом превращает оккупируемых в существ, не обладающих полной человеческой ценностью, и тем самым открывает путь к всевозможным пагубным злоупотреблениям при минимальном или полном отсутствии правовой защиты и минимальном чувстве морального возмущения со стороны группы захватчиков по поводу трагедии этого исключительного, не прекращающегося уничтожения. Короче говоря, в колониях поселенцев колониальная «цель» всегда предопределяла уничтожающие «средства». Такое разрушение, в свою очередь, является полномасштабным, нацеленным на землю, человеческие жизни, средства к существованию и жизненные пути в рамках комплексного, интегрированного нападения на экосферу и ее обитателей и их узурпации. По своей настойчивости и всеобъемлющему характеру это представляет собой беспрецедентный акт уничтожения, не охватываемый такими более узкими формулировками, как «геноцид» или даже «колониальный геноцид».

Я благодарен Энн Куртхойс, Джону Докеру, Э. Дирку Мозесу, Джахаре Ринон, Биллу Торпу и Джоанне Уотсон за помощь и поддержку в написании этой статьи.

В этой главе я предлагаю рассмотреть западное поселенческое сознание как дискурсивную и идеологическую практику, использующую «архив поселенцев» который формировался на протяжении последних пяти веков через политические, религиозные и колониальные истории. В то время как археология ряда других типов колониального представления уже авторитетно исследовалась, европейский взгляд на поселенческое сознание еще не нашел своего Эдварда Саида. Этот архив – постоянно проверяемый, обновляемый, находящийся в развитии и непрерывно трансформирующийся во времени – был (и остается) легкодоступным для мобилизации в разных контекстах и для разных целей[494]. Я предлагаю понимать менталитет поселенцев и его в конечном счете этноцидный расизм не как полноценную идеологию, целостную концептуальную систему и дискурс, а как практику, в которую можно войти, погрузиться, делать паузы и из которой можно также в любой момент выйти. Отдельные люди, группы, культурные и политические движения и, очевидно, государства на протяжении всей истории использовали эту практику в различных целях, контекстах и с самыми разнообразными последствиями.

Даже сегодня, оставив в стороне поселенцев и несмотря на важные интеллектуальные сдвиги, деколонизацию и появление постколониальных перспектив, этот архив и практика могут быть эффективно использованы в некоторых общественных областях. Недавними примерами этого являются христианские фундаменталистские группировки США и их непоколебимая поддержка политики Израиля на оккупированных территориях, а также исключительный и непропорциональный интерес Великобритании и Австралии к делам Зимбабве. В этом же контексте можно упомянуть необходимость навязывания этноцентрической ассимиляции коренным народам в поселенческих государствах и аналогичное давление на неевропейских мигрантов в бывших колониальных метрополиях[495]. Можно предположить, что даже двусмысленность, с которой южноафриканская администрация после апартеида относится к эпидемии СПИДа, может быть связана с наследием поселенческой рутины. В своем трудно интерпретируемом нежелании принять медицинский взгляд на сообщества, которые несли на себе основное бремя режима апартеида, южноафриканское правительство, возможно, также выражает нежелание допустить официальное возвращение связанной с апартеидом типологии социального вмешательства: мышление, которое патологизирует, сегрегирует, расово определяет и неизменно конструирует единую категорию «черные и бедные» = «группа риска» – тип, подлежащий наблюдению, контролю и лечению фармацевтическими средствами[496].

Архив поселенцев, который мобилизует эта идеологическая и дискурсивная практика, представляет собой репертуар образов, понятий, концепций, нарративов, стереотипов и мыслей (например, «пустые/неиспользуемые земли», «вымирающие расы», «человеческие судьбы» и т. д.), которые накапливались и осаждались вместе в европейском воображении, по крайней мере, со времен протестантской Реформации и ирландских плантаторов XVI века[497]. В то время когда кальвинизм играл основополагающую роль в опыте ранних поселенцев в ходе европейской экспансии в Ольстере, Новой Англии и особенно в Южной Африке (долговременная мастерская архива поселенцев), кальвинистское восприятие традиционно было сосредоточено на самообеспечении, проведении границ, этнической и религиозной сплоченности общин[498].

Эти концептуализации кристаллизовались в различных формах популярного и научного расизма, а также вокруг специфической интерпретации библейской книги Исход, где богоизбранный народ захватывает Обетованную землю и рассеивает первоначальных ханаанских жителей[499]. Архив поселенцев в европейском воображении был создан на основе самого разнообразного и экзотического колониального опыта: специфическая библиотека колониального воображения (Саид, например, ссылается на всеобъемлющую культурную систему «структур отношения и референции») формировалась благодаря совокупности авторов, произведений и текстов (анонимных, коллективных, индивидуальных, литературных, медицинских, политических, философских, научных – среди них можно назвать специфическое прочтение Дарвина, Ренана, Киплинга, Гобино, а в противовес им разоблачительную критику Конрада) и благодаря ряду событий, лишь иногда связанных с историей собственно европейского колониализма[500]. Протестантская Реформация, последующие религиозные войны, перемещение общин по всей Европе; Французская революция и особенно ее гаитянские отголоски; новое появление антисемитских тенденций и среды; растущая привлекательность геноцидных импульсов (Бэкон отмечал, что каждая «плантация» требует «истребления») – все это в разных отрывках пополнило этот архив и со временем стало составными частями его практики[501].

Однако, несмотря на то что они во многом пересекаются и используют схожие идеологические конструкции, следует отметить, что поселенческая практика представляет собой автономную рутину по отношению к другим колониальным архивам и типологиям. На самом деле, поселенческие и другие колониальные проекты часто действуют в противоречии друг с другом: один в итоге предусматривает, даже в своих более гуманных версиях, исчезновение (культурное и/или биологическое) коренного «другого»; другие воспроизводят взгляд, который постоянно восстанавливает/укрепляет колониальную иерархию[502]. Эти архивы постоянно заимствуют друг у друга и сливаются друг с другом, разделяя пограничные территории, которые характеризуют их оперативные регистры; тем не менее они остаются совершенно отдельными, их противоречия часто всплывают в истории колониальных предприятий и управления ими – по крайней мере, со времен знаменитого обвинительного акта Бартоломе де Лас Касаса[503]. (Следует также отметить, что, в отличие от других видов колониального опыта, менталитет поселенцев почти никогда не допускал формирования гибридных идентичностей и что в случае поселенческих обществ наблюдение за колониальными границами было особенно пристальным и периодически усиливалось.)[504]

Диалектика между сознанием поселенцев и другими типологиями колониальных проектов, действуя в противовес друг другу и постоянно взаимодействуя, привела к таким различным результатам, как неотрадиционный и спонсируемый колонистами государственный индигенизм Фиджи или, на другом конце спектра, повторяющиеся подтверждения доктрины terra nullius[505] в Австралии, несмотря на возможное первоначальное признание Лондоном прав коренных народов на землю[506]. На практике, однако, воображение поселенцев постоянно было способно обеспечить гегемонистское прочтение местных событий и формировать общественное мнение метрополии и колоний, а также информировать правительства. Лишь изредка интересы поселенцев ограничивались другими колониальными проекциями. Исключением из этого правила является Бурская война, когда антипоселенческая риторика была мобилизована для того, чтобы сплотить общественное мнение в поддержку имперских усилий. Однако даже эта демонстрация была на редкость недолгой, и пропоселенческое течение мнений так и не исчезло из британского публичного пространства[507].

Существует также левая типология поселенческого менталитета, построенная, например, на советской риторике пионерских усилий и ее производных версиях или на регенеративной и искупительной способности жизни кибуцев – мифологии настолько удивительно эффективной, что даже после ее существенной демификации она продолжает формировать общественное восприятие Израиля[508]. Однако эта традиция гораздо старше. К более ранним вариантам этой тенденции относятся представления Италии как la grande proletaria во время войны 1911 года с Турцией за контроль над Ливией, которая должна была стать колонией-поселением, и значительная сен-симоновская традиция, способная существенно повлиять на колониальный опыт Франции в XIX и начале XX века[509]. Только на более позднем этапе дебаты по «колониальному вопросу» в социалистических партиях Европы перед Первой мировой войной перешли от первоначального осуждения к принятию. Это произошло как в Англии, где фабианцы сыграли важную роль в успешной попытке обезличить колониальное господство для левых политических сил, так и в Германии, где лидер социал-демократов Эдуард Бернштейн в итоге подчеркнул, что «право дикарей на занимаемую ими землю» не является «безусловным правом»[510]. В соответствии с этой тенденцией один из международных социалистических конгрессов перед Первой мировой войной даже выдвинул предложение, утверждающее «право жителей цивилизованных стран селиться на землях, где население находится на более низкой стадии развития»[511].

Если говорить более конкретно, то следует рассмотреть появление колониальных проектов, специально направленных на создание ряда «новых Европ», лишенных недостатков, связанных с современностью и индустриализацией, или тех, которые воспринимались как более «дегенеративные» аспекты «хаотичного» и эгалитарного развития североамериканских границ европейской экспансии (например, вдохновленные Эдвардом Гиббоном Уэйкфилдом проекты для Новой Зеландии и Южной Австралии)[512]. К этому списку необходимо добавить давнюю традицию европейских колонизационных проектов, связанных с религиозными и политическими утопиями, и многочисленные попытки создания общин в различных частях планеты – от пуританской Новой Англии до Парагвая Уильяма Лейна, с XVI по XX век.[513].

К этому архиву также следует подходить, оценивая влияние на европейское воображение явлений, связанных с эпидемиологической историей мира и тем, что было определено как «экологический империализм», замена в основном европейской биоты на местную в обширных районах умеренного климата[514]. Повторяющиеся случаи голода в колониях также пополнили этот архив, воспроизводя мальтузианский взгляд на колониальную демографию и помогая интерпретировать колониальные явления, связанные с неизбежностью (и необходимостью) поселенческих предприятий[515].

Кроме того, нужно оценить влияние на архив поселенцев нарративов, основанных на принципах фундаментализма и выживания, которые коагулируют вокруг победоносного подавления сопротивления коренного населения. Эти эпизоды часто приобретают квазимифологический статус в нарративах поселенцев и представляются как момент, в который сообщество европейцев, воспринимающее себя одновременно превосходящим и изолированным, спасается от уничтожения и закрепляет свое право на существование. Например, оранжистское празднование битвы на реке Бойн, африканерская интерпретация битвы при Блад-Ривер (Кровавой реке), калдошская интерпретация войны 1878 года в Новой Каледонии и израильские нарративы о войне 1948 года – все они имеют общий шаблон толкования[516]. (Однако этот список, безусловно, можно расширить, возможно, включив в него иногда вымышленные, но повторяющиеся образы караванов первопроходцев, идущих на запад, на которые нападают мародерствующие индейцы, защищающиеся до последнего мужчины и женщины, прежде чем их спасает провиденциальная кавалерийская атака в голливудском стиле.)

Напротив, также существует ряд интерпретационных тропов, связанных с деколонизацией поселенческих обществ, когда поселенческие проекты пришлось оставить, а поселенческая община не выдержала военного, демографического, расового и политического испытания на выживание, заменив реальный (контр)исход на мифический (например, алжирские пьенуары[517], поселенцы из лузофонной Африки[518], кенийские и родезийские поселенцы и т. д.). Джунгли, заросли, их непроходимость, а главное – отсутствие «видимости» некоторых «рекламных» сред – все это занимало особое место в колониальных конструкциях объяснения неудач поселенцев[519]. После успешного освобождения Алжира касбы[520], которые так или иначе занимали особое место в ориенталистских конструкциях арабского «другого», также стали особенно болезненным местом воображения поселенцев, включая израильское, которое, естественно, инкорпорировало часть этого воображения через иммиграцию/поселение еврейских пьенуаров[521]. Эта повествовательная структура, которую де Голль назвал «Алжир папы» (Алжир ностальгии), также является частью архива поселенцев и олицетворяется рефреном Эдит Пиаф, который репатриированные пьенуары пели, покидая свою «потерянную страну»: «Je ne regrette rien» («Я ни о чем не жалею»)[522].

Действительно, возможно, в результате недавнего упадка европоцентричных историографий, сравнительный анализ процессов европейской экспансии (и ее взаимодействия с архивом поселенцев) является удивительно запущенной областью научных исследований. Тем не менее не стоит перебарщивать с архивом поселенцев: не на всех «фронтирах» европейской экспансии происходили мобилизация поселенческого воображения и становление поселенческой практики. Пример аргентинской пшеничной экспансии в конце XIX века, фронтиры без поселенцев, заполненные временными мигрантами – голондринами[523] (ласточками), южноевропейскими крестьянами, которые пересекали Атлантику в межсезонье и могли заработать на обратный проезд за две недели, – является примером того, насколько разнообразными могут быть процессы пограничной экс-напряженности, и напоминанием о том, что «освоение новой территории» не обязательно сопровождается мобилизацией поселенческой идеологии[524].

То, что принято называть «деколонизацией», – события, оставившие след в архиве поселенцев, и идеологические практики, которые его мобилизовали, но не вычеркнули из воображения Запада, – демонстрирует его неадекватность по отношению к удивительной способности этого архива к существованию. Анализ отношения «коренной житель/поселенец» и его архива особенно важен, поскольку это отношение часто служило способом проверки совести Запада[525]. В этом контексте следует также рассмотреть романтическое представление о позитивном коренном «другом», постоянно присутствующее в европейском воображении и постоянно переформулируемое с течением времени. Мифология «благородного дикаря» и ее более локализованные версии – например, «арийские маори» – все это конструкции, ставшие неотъемлемой частью архива поселенцев и способствовавшие формированию его образа. Отношение «поселенец/коренное население» функционирует, можно сказать, как «часть для целого»: метафора и символ, которые Европа использует, чтобы думать о себе, особенно о своих пороках и достоинствах (например, путешествия Алексиса де Токвиля по Америке и понятие «фронтир» Фредерика Джексона Тернера и его влияние на историографию США и других стран)[526].

Исследовательское изучение архива поселенцев важно еще и потому, что его операционные регистры и эволюция удивительно похожи на другой архив европейского воображения, связанный с различиями: антисемитский. Эти две практики и соответствующие им архивы развивались бок о бок, иногда подпитывая друг друга, всегда переплетаясь, а в конкретном узле уничтожения европейского еврейства, недолго думая, стали единым целым. Возможно, не случайно, что оба архива особенно активно развивались после 1492 года; однако, возможно, из-за интеллектуальной традиции, которая настаивала на националистических и социальных истоках европейских фашизмов и игнорировала их колониальный интерфейс, взаимодействие между этими двумя практиками было в значительной степени проигнорировано[527].

И все же антильский поэт Эме Сезер уже в 1955 году прекрасно распознал этот перебор и настаивал на необходимости рассматривать фашизм как колониальную форму, охватившую Европу в тот момент, когда внешняя экспансия имперского колониализма достигла своего последнего предела: «То, чего не могут простить Гитлеру христианские буржуа XX века, – это не преступление само по себе, не преступление против человечества, не унижение человечества как такового, а преступление против белого человека…; это преступление в том, что он применил к Европе колониальные действия, которые до сих пор несли арабы, кули Индии и негры Африки»[528]. В такой перспективе геноцид и колониализм представляются взаимопроникающими и, очевидно, более близкими, чем принято считать[529]. Научные исследования, настаивающие на уникальности катастрофы, должны быть объединены с изучением генеалогии этого совпадения. Хотя в контексте изучения Холокоста это направление редко проводилось, сам факт того, что Израиль также является колониальным обществом, претендующим на особую связь с историей катастрофы, добавляет еще один усложняющий элемент в этот интерпретационный контекст и еще больше сдерживает такое направление исследований[530].

В то время как связь между Руссо и Гегелем как идеологическими предвестниками тоталитаризма и геноцидных импульсов XX века является предметом постоянного академического внимания, англоязычная линия, предвосхищающая те же самые явления, изучена гораздо меньше[531]. И все же существует прямая связь и взаимообогащение между английским неоидеализмом и немецким биологизмом во второй половине XIX века. Полезно привести цитату из работы Марка Ферро, посвященную этой траектории:

Важно, что это не было прусское государство, которое в гегелевской традиции характеризуется через «Разум» в диалектике, которая в значительной степени, но не полностью игнорирует колониальные вопросы[533]. Это «Империя» лорда Милнера; в этих работах Британская империя возвышается исключительно благодаря своей способности осуществлять колониальное господство и как прямая функция ее непревзойденной способности трансплантировать «энергичные» (белые) поселенческие («свободные») «демократии» в колониальные условия, способности, которой явно и болезненно не хватало почти всем другим колониальным державам.

Как отмечает Ферро, эта культурная традиция подчеркивает взаимодействие геноцида и колониализма во второй половине XIX века и обращает внимание на то, как импульсы геноцида в итоге были транслированы в пределы европейской метрополии:

Таким образом, нацисты не были первыми, кто успешно перенес в Европу важнейшие аспекты колониальной динамики, уничтожив границу, защищавшую метрополии от той модели отношений, которую она установила в колониальном мире[535].

Ранее внутренняя дискриминация, разделяющая колонии и метрополию, внимательно и постоянно подкреплялась/наблюдалась на протяжении многих этапов колониальной истории, а юридический статус человека или допустимость определенных действий в решающей степени зависели от местонахождения человека и от того, были ли эти действия совершены в границах метрополии. Случай 1787 года с беглым рабом, который добрался до Британии, прежде чем его поймал хозяин, и был освобожден после того, как судья не смог обнаружить в Англии ни одного закона или обычая, который санкционировал бы практику рабства, олицетворяет эту дифференцирующую тенденцию[536]. Однако в XIX веке эта граница стала размытой, особенно в британской колониальной практике и британских научных кругах. (В более практическом плане Закон о преступных кастах Британской Индии 1871 года и Закон о преступных кастах 1911 года, в которых целые группы были обозначены как «преступные племена», можно рассматривать как предшественников явной и легальной криминализации целых социальных групп по причине их социальной идентичности, что предвосхищает преследовательскую практику большевистского и нацистского режимов.)[537]

Это не значит, что геноцид был неизбежен, что колониальные геноциды были результатом предопределенного процесса. Колониальные политики и колониальные агенты на местах были полноправными действующими лицами и активно формировали эти события. Однако доступный и мобилизуемый архивный фон поселенцев облегчал их действия и делал колониальные геноциды мыслимыми и возможными. Хотя эту последовательность не стоит понимать как цепную реакцию, в которой каждая ступенька обязательно ведет к следующей, это были отрезки, в которых каждый инцидент был бы невозможен без предыдущего. В конце концов, проект трансплантации европейских поселенцев за пределы Европы привел к практике, которая фактически была перенесена даже в самое сердце Европы[538]. С катастрофой цикл прошел полный круг; первоначальное пророчество Бартоломе де Лас Касаса о бесчеловечности колониализма исполнилось.

Расизм, антисемитизм и колониальное воображение питаются единой культурной историей и общим набором тропов как на уровне колониальной идеологии и культурного производства, так и на уровне колониальной практики. Исследование параллельного развития (и наличия в настоящее время) антисемитского архива и архива поселенческого/колониального архива необходимо для того, чтобы понять смежность этих двух практик[539]. Отсутствие возможности колониального выхода в Германии после Второй мировой войны, возможно, способствовало фатальному и окончательному краху этих двух практик[540]. После травмы 1870–1871 годов Франция была способна эффективно проецировать колониальные фантазии о Великой Франции за пределами страны и восстанавливать огромную колониальную империю. Сам Бисмарк, например, предвидел, что Тунис получит Франция, а не Италия[541]. Если на рубеже веков эпицентром западноевропейского антисемитизма была Франция, то после Первой мировой войны он решительно переместился в Германию. Колониальный фактор в этих траекториях был драматически упущен[542].

Напротив, после поражения Германии было отказано в возможности реализации колониального сценария. Это было воспринято и понято как особенно жестокий и необоснованный разрыв, в частности потому, что одной из характерных черт колониального сознания Германии было то, что ее репутация как колониальной державы была исключительно положительной. Хотя ее колониальная традиция была сравнительно ограниченной, она была чрезвычайно диверсифицирована и содержала широкий спектр колониальных практик и взаимодействий. Колониальный опыт страны включал в себя «неофеодальные» отношения на Самоа и в Тихом океане, «протосоциал-демократические» отношения в Танганьике, более традиционные системы принудительного труда в Новой Гвинее и откровенный геноцид в Юго-Западной Африке (которая сама, что весьма существенно, была местом реализации поселенческого проекта)[543]. Динамичная колониальная традиция и ее воплощение в воображении были резко и травматично уничтожены в Версале; Бельгия обладала колоссальной империей, даже у Дании была Гренландия. На вершине, казалось бы, непреодолимого колониального восхождения Европы Германия стала единственным западноевропейским политическим образованием, неспособным на деле реализовать специфический набор колонизаторских фантазий.

Лишенная обещаний современности, связанных с возможностью реализовывать колониальные фантазии (которые, в свою очередь, требуют фактического осуществления колониальных предприятий), части колониального воображения Германии склонились к более милленаристским и премодернистским версиям этоса. Гитлер недвусмысленно отмечал, что:

Это перспектива, которая в корне разрушала традиционное различие между колониальными и европейскими владениями. В специфической эволюции колониального воображения рыцари-тамплиеры заменили колониальные торговые компании, восточное жизненное пространство на Украине – тропические пейзажи и аристократическую отстраненность колониальных чиновников: расширение немецкой сферы влияния на восток окончательно вытеснило мечты о немецкой Mittelafrika[545]. В то время как Муссолини позволялось играть с «мечом ислама», Гитлер проецировал свои колониальные фантазии на колонию-поселение, которая должна была появиться после уничтожения евреев и всесторонней перестройки экономики населения в рамках переосмысленного «колониального» сценария[546].

Итальянские фашисты первыми применили химическое оружие массового поражения против мирного населения в Абиссинии, но окончательно не разрушили различие между колонией и метрополией. Как утверждает Свен Линдквист в книге «История бомбардировок» (Sven Lindqvist in History of Bombing), именно немецкие фашисты впервые в Европе совершили действия, характерные для колониальных установок, и в решающей степени проигнорировали эту границу (Рафаэль Лемкин также постоянно отмечает это в своих работах)[547].

Движение, с которым типично колониальные формы проникают в европейское пространство, касается ряда элементов «тотальной войны», которые долгое время применялись к колониальным субъектам, прежде чем наводнили европейское пространство: это и концентрационный лагерь, и пулемет (вовремя разработанный для участия в заключительных стадиях индийских войн и затем использованный против бастующих рабочих в США), и отпечатки пальцев, как показал Карло Гинзбург, изначально задуманные в Бенгалии и в итоге внедренные в пространстве метрополии со стратегической целью различения «трудолюбивых» и «опасных» классов[548].

Ленинское представление о том, что именно империализм и Первая мировая война окончательно переместили барьеры между (европейским) национальным вопросом и (колониальной) антиимпериалистической борьбой, может предстать в новом свете[549]. Согласно Ленину, империалистические практики, характерные для неевропейских сценариев, должны были в итоге войти в театр метрополии на заключительной стадии империализма, и так оно и было на самом деле. Катастрофа подтвердила интуицию Ленина, как и Лас Касаса. Что особенно важно, ленинский «Империализм» был также основан на прочтении позднего Маркса, который широко, если не систематически, рассматривает колониальный вопрос, и на идее Гобсона о том, что динамика колониальных отношений является основной движущей силой исторического развития[550].

Две яркие цитаты – Мишеля Фуко и Джорджо Агамбена – служат для меня отправной точкой. Они иллюстрируют «биополитический подход», то есть подчеркивают необходимость понимания геноцида как результата контроля современного государства над жизнью и смертью своих граждан:

Я хотел бы сравнить подход, столь мощно изложенный Фуко и Агамбеном, с подходом, который, хотя и кажется менее радикальным с точки зрения критики общества после Холокоста, в итоге может оказаться даже бо́льшим предупреждением, чем тот, который представили эти два выдающихся философа.

Один из заметных расколов в науке о Холокосте – это раскол между теми, кто подчеркивает фундаментально рациональную, технократическую или бюрократическую природу нацистского геноцида, часто ассоциируемую с метафорой «промышленного убийства», который сравнивает газовые камеры с современным конвейерным производством, и теми, кто рассматривает убийство евреев как результат причудливо иррациональной, хотя и исторически объяснимой идеологии, основанной на страхе перед еврейским заговором с целью порабощения мира. В этой главе я покажу, что литература по биополитике дает основания для первого подхода, но только за счет упущения некоторых существенных элементов Холокоста. Если вписать Холокост в более долгосрочный контекст колониального геноцида, то можно увидеть, что биополитические объяснения геноцида значительно помогают нам в поисках понимания. Тем не менее необходимость учета стимулов к проведению политики массовых зверств остается, поскольку их невозможно адекватно охватить в рамках схем бюрократического управления.

Исследователи Холокоста знакомы с разделением на интенционалистов и функционалистов. Интенционалисты считают, что убийство евреев было логическим воплощением идей Гитлера и что нацистское государство было направлено на реализацию планов Гитлера на практике. Функционалисты, или структуралисты, с другой стороны, пусть и не отрицают значимости антисемитизма – хотя некоторые отвергают его как просто риторику, мобилизующую толпу, – утверждают, что Холокост произошел не как актуализация давнего замысла, а как постепенный переход ко все более радикальной политике, «кумулятивной радикализации», которая была обусловлена в основном обстоятельствами, в которых оказались нацистские лидеры во время войны. Первая точка зрения подчеркивает роль идеологии, особенно антисемитизма, а также ненависти и насилия. Последняя делает больший акцент на бюрократии, рациональности, направленной на достижение цели, которая характеризует «современность», и угрозе жизни индивидов, которую представляет собой государство-наблюдатель. Она придерживается такого понимания событий, при котором они в меньшей степени обусловлены сознательной деятельностью, а в большей – социальной динамикой, развязываемой такими институтами, как бюрократия[554]. Ограничения обеих школ мысли были с пользой изложены Уильямом Хагеном:

Этот раскол между интенционализмом и функционализмом, который так и не был полностью преодолен, несмотря на усилия многих ученых найти рамки для примирения этих двух позиций[556], не является новым разделением в научной литературе. Его можно рассматривать как продолжение более ранней традиции, когда сторонники расовой теории в XIX и начале XX века любили использовать язык науки для оправдания самых возмутительных расправ. Иными словами, даже в XIX веке это напряжение между «иррационально-идеологическим» и «структурно-бюрократическим» лежало в основе объяснений возникновения колониального геноцида, который поддавался обоим типам подхода. В исследованиях Холокоста и в истории колониального геноцида акцент на структурах можно рассматривать как родственный биополитическому подходу, ведь логика рациональности современности и холодная научная объективизация, занимающая центральное место в функционалистском объяснении, пересекаются с биополитическим акцентом на перечислении и медикализации общества, а там, где государство становится геноцидным, – с динамикой уничтожения, которая непреодолимо ведет от безличных и якобы неидеологических мер, таких как регистрация и идентификация, к сегрегации и «евгеническому» истреблению. И это, в свою очередь, следует рассматривать как одностороннюю версию схемы толкований, использовавшейся на протяжении последних двух столетий для объяснения ужасных последствий колониализма для коренных народов.

Чарльз Дарвин включил главу «Вымирание человеческих рас» в книгу «Происхождение человека» (1871), а многие авторы середины XIX века оправдывали «исчезновение» «примитивных рас» эволюционными причинами[557]. В Новой Зеландии, Австралии, Южной Африке, Гавайях и Северной Америке «низшая организация освобождает место для высшей. Как индеец погибает от приближения цивилизации, которой он тщетно сопротивляется, так и чернокожий погибает от той культуры, которой он служит как покорный инструмент»[558]. Так считал великий эволюционист Альфред Рассел Уоллес: «Краснокожие индейцы в Северной Америке и Бразилии, тасманийцы, австралийцы и новозеландцы в Южном полушарии вымирают не по какой-то одной особой причине, а в результате неизбежных последствий неравной умственной и физической борьбы.

Интеллектуальные и моральные, равно как и физические качества европейца превосходят [качества других рас]… Если мои выводы справедливы, то неизбежно следует, что высшая – более интеллектуальная и нравственная – раса должна вытеснить низшие и более деградировавшие расы»[559].

Это было широко распространенное мнение. Джеймс Каулз Причард, автор книги «Исследования физической истории человека» (1813), прямо заявил: «Везде, где селились европейцы, их прибытие было предвестником истребления туземных племен»[560]. Несколько лет спустя один автор выразился, что «расы исчезали или оказывались на грани исчезновения только тогда, когда случалось, что почва, на которой они существовали, была занята другими расами в то самое время, когда их численность сокращалась под действием тех же причин, которым периодически подвергаются все расы»[561]. В несколько более красочной прозе другой автор отмечает, что «только законченные дикари, от присутствия которых для завоевателя не больше пользы, чем от свирепых лесных зверей, исчезают перед лицом вторжения представителей более высокой цивилизации»[562]. Примеров можно привести множество.

Эти утверждения представляют собой своего рода зарождающуюся биополитику. Это не просто идеологические оправдания вымирания, но и четкие заявления о праве современного, цивилизующего государства устранять якобы отсталые или примитивные элементы. Их аргументы не похожи на те, что приводит Агамбен в отношении регулирования и поддержания жизни современным государством, но и не являются простым отказом «респектабельного» общества видеть вещи такими, каковы они были на самом деле. Скорее, очевидно, что те, кто утверждал подобное, твердо верили, что цивилизованные нации имеют право и обязаны контролировать вопросы жизни и смерти «низших рас».

Подобные заявления были характерны отнюдь не только для середины XIX века. В конце века один кардиффский физиолог и социал-дарвинист утверждал, что «борьба за выживание среди диких племен людей, должно быть, непосильна. Целые расы приходят и уходят, а оставшиеся в живых становятся жертвами лишений, болезней или естественных врагов, уступая место белому человеку с его более развитым мозгом и способностью к адаптации»[563]. Поль Топинар, французский автор одного из самых влиятельных синтетических трудов по антропологии конца XIX века, отмечал просто: «Быстрое, медленное или едва заметное, это прогрессирующее вымирание с появлением новых рас, относительно более высоких и отличающихся по морали и цивилизации, является общепризнанным фактом»[564]. А в 1909 году другой медик, на этот раз нью-йоркский офтальмолог и ведущий член Американской ассоциации содействия развитию науки, утверждал, что мир постепенно переходит под контроль высшей расы – «белокурых арийцев, населяющих северную часть Европы». По словам Чарльза Вудраффа, это имело серьезные последствия для других людей: «Все низшие расы в цивилизации, таким образом, фактически являются разновидностью одомашненных животных, численность которых значительно увеличилась благодаря санитарии, навязанной им и поддерживаемой арийцами»[565]. Другими словами, «вымирание непригодных было всего лишь обратной стороной того благотворного закона выживания сильнейших, который гарантировал постоянное возвышение и совершенствование человечества»[566].

Вудрафф, который оправдывал рабство и вымирание «низших рас», также не осуждал преследование евреев на аналогичных основаниях:

Таким образом, когда ученые, работающие над этой книгой, выявляют в современной литературе по геноциду тенденцию, подчеркивающую, с одной стороны, геноцидную природу колониализма, а с другой – колониальную природу Холокоста, мы ясно видим, что история идей, особенно история антропологических идей, поддержит это историографическое развитие: «Колонизировать и истреблять – это синонимичные термины», – говорилось в статье в Popular Magazine of Anthropology в 1864 году[568]. Или, как недавно выразился Патрик Вулф, «основная логика поселенческого колониализма может быть охарактеризована как логика уничтожения»[569].

Важность биополитического подхода видна не только на примере развития антропологии, но и в том, что на протяжении XIX и первой половины XX века набирал силу образ мысли, разделявший мир на поддающиеся определению и контролю группы населения. Контроль над телами шел рука об руку с широко распространенным социал-дарвинизмом, который объяснял движение истории как прогрессивную победу приспособленных. Другими словами, биовласть – «то, что ввело жизнь и ее механизмы в сферу явных расчетов и сделало власть знания агентом преобразования человеческой жизни» – должна рассматриваться в контексте «биоистории»: «давления, через которое движения жизни и процессы истории вмешиваются друг в друга», как объясняет Фуко[570]. Другими словами, примеры из истории антропологии, которые я привел, являются лишь одним из направлений мысли XIX века, иллюстрирующим рост популярности социал-дарвинизма, который питал логику современного технократического государства. Это государство взяло на себя задачу биологического управления своими гражданами – от медикализации общества до устранения тех, кто угрожал достижению долгосрочного ви́дения того, как должно быть сформировано общество. Законы природы и истории объединились таким образом, что потребовали контроля над телами людей во имя управления направлением исторических изменений[571].

Отличным примером необходимости взять под контроль законы эволюции является книга под простым названием «Биополитика» (Biopolitics) английского писателя Морли Робертса (1856–1942). Книга представляет собой попытку доказать, что общество должно строиться по образцу индивидуального организма, которым управляет мозг: «соматическое собрание потенциальных доминирующих аристократов, мозговой сенат или палата лордов»[572]. Последствия взглядов Морли наиболее ярко проявляются на теме евреев. Рассматривая евреев как «наиболее близкий к истинной расе народ в Европе», Морли утверждал, что они «слишком глубоко дифференцированы, чтобы их можно было ассимилировать». Это означало, что «нет безопасной почвы, на которой можно было бы установить достаточную терпимость, чтобы избежать явлений, неизбежно связанных с борьбой за иммунитет, хотя евреи, похоже, не способны понять, что по научным принципам неиммунный нетерпимый организм должен быть изгнан, обезврежен, иначе он может стать причиной социальных трений и беспорядков».

Таким образом, несмотря на заметную терпимость англичан, было «неоспоримо, что поздний приток евреев в Англию привел к реакциям, которые кажутся удивительно похожими на анафилактический шок»[573]. Книга Морли – наряду с другими примерами в Европе, такими как «Биополитика» (Biopolitica) Юлиу Молдована (1926), ключевой текст румынского евгенического движения[574], – подтверждает утверждение Питера Холквиста, что в конце XIX века «все чаще угрозы государству определялись в профилактических терминах, как угрозы здоровью общества… мы видим государство, постоянно стремящееся формировать свое население в соответствии с прикладной наукой об обществе»[575].

Работа Агамбена о контроле современного государства над жизнью и смертью своего населения вписывается в эту традицию (как и другие)[576]. Хотя биополитический подход не может быть просто ассимилирован с функционалистской интерпретацией Третьего рейха и Холокоста, как я уже показал, он разделяет с ней определенные допущения, такие как то, что рациональные бюрократические структуры порождают необычайную жестокость, и преуменьшение роли идеологии или фантастического мышления в человеческих делах. Утверждение Агамбена о том, что лагеря отражают «номос современности», на самом деле очень близко к анализу Франкфуртской школы, которая рассматривает уничтожение евреев как уничтожение различий, начатое при авторитаризме и полностью реализованное в условиях псевдосвободы послевоенного капитализма (особенно в работах Герберта Маркузе). Первый аргумент основан на нормализации «государства исключения» (Карл Шмитт), второй – на критике капитализма, но оба сфокусированы на «контроле» над населением, искореняющем различия. Утверждение Агамбена также звучит как эхо из статьи, написанной более 20 лет назад поклонником Франкфуртской школы Беном Аггером, который утверждал, что «вид абсолютной интеграции, представленный концентрационными лагерями, где вся субъективная инаковость буквально уничтожается под влиянием “преобладания объекта”, как называл это Адорно, – это не что иное, как телос всего Просвещения, в котором Холокост и монополистический капитализм – две последние стадии, диалектически переплетенные между собой»[577].

Большинство теоретиков сегодня признают, что этот анализ Франкфуртской школы слишком эссенциалистский, и то же самое можно сказать о теории Агамбена, хотя она чрезвычайно продуктивна. В своей книге он обобщает рассуждения о «сакральном человеке» (homo sacer), выдвинутые в незначительном латинском тексте Помпея Феста, чтобы предложить способ понимания положения жертв Холокоста. «Сакральный человек», согласно Агамбену, имеет статус аутсайдера, который может быть убит кем угодно, но не подлежит жертвоприношению или убийству. Распространение этого принципа на современные условия технологического контроля, слежки и генной инженерии дает Агамбену основу для теоретизирования Холокоста. Евреи, по Агамбену, – это группа, которую сводят к «голой жизни» и убивают как таковую, без какого-либо жертвенного значения, в ходе «антисептической операции».

Несомненно, аргументы Агамбена соблазнительны и дают мощное представление о том, как происходят массовые убийства. Но с исторической точки зрения может ли он объяснить, почему геноцид был развязан Германией, а не другими современными обществами? Как отмечает Дэн Динер, «достаточно указать на печально известную традицию евгеники, которая развивалась как в Скандинавии, так и в Северной Америке, чтобы показать ограниченность любой связи между Освенцимом и духом социальной и расовой евгеники. Чтобы понять историческую специфику массовых убийств нацистами, нам нужно, в конце концов, вернуться к сфере политических действий и личной ответственности: с учетом специфики, присущей политико-историческим условиям того времени»[578].

Иными словами, акцент Фуко и Агамбена на голой жизни не может объяснить тот факт, что в Великобритании, где была изобретена евгеника, ни один закон, касающийся евгеники, так и не был внесен в законодательные акты, или что в США, где было стерилизовано 30 000 «слабоумных», это движение не закончилось массовыми убийствами. Не хватает одной переменной. По формулировке Рауля Хильберга, «первобытный импульс внезапно всплыл среди западных наций; он был получен благодаря своим машинам»[579]. Агамбен и Фуко объясняют существование машин, но не первобытный импульс. Или, как отмечает социолог Ханс Йоас, «до сих пор не существует исследования, которое объединило бы это [бюрократическую сторону Холокоста] со спонтанным насилием, которое можно приписать конкретным людям»[580]. Что особенно важно, направление литературы по биополитике, которая сосредоточена на выявлении «темной стороны» современности, упускает из виду тот факт, что биополитика вела не только к геноциду, но и к достижениям в области социального обеспечения, здравоохранения и семейной политики, даже если цели и лексика сторонников социального обеспечения и евгеников зачастую были неразличимы. Очевидно, что биополитику нельзя рассматривать исключительно как часть истории геноцида, как напоминает нам Эдвард Росс Дикинсон:

Можно ли примирить бюрократию биополитики с первобытной фантазией насилия? В оставшейся части этой главы я указываю на способы, с помощью которых можно сблизить эти два направления объяснения.

Полезно сравнить объяснение происхождения геноцида, данное Фуко и Агамбеном, с объяснением, предложенным Домиником Лакапра, который делает бо́льший акцент на «аффективных» силах. Лакапра пишет о работе Агамбена, что она «совпадает с часто преувеличенным акцентом на ограниченных, позитивистских, относительно антисептических понятиях биологии, медикализации и евгеники», что соответствует версии Фуко о биовласти и биополитике. Далее он говорит, что, хотя этот подход объясняет одно из направлений мышления, которое подпитывало Холокост, он «не объясняет нацистский квазиритуальный ужас перед заражением, эйфорию от виктимизации, возрождение или искупление через насилие, очарование крайней трансгрессией и двусмысленность или даже порой амбивалентность по отношению к еврею (который рассматривался как отброс, даже как микроб или паразит, но которому также приписывались эротическая энергия и невероятная сила мирового заговора)»[582]. В другом месте он пишет:

Но сам Лакапра не предлагает никакой эмпирической исторической работы, которая бы показала, как работает взаимодействие бюрократического и ритуально-фобно-сакрального. Тем не менее многие аспекты Холокоста и других современных геноцидов, особенно в Камбодже и Руанде (а также, возможно, во время недавних событий в Демократической Республике Конго и суданском регионе Дарфур), могли бы послужить доказательством теории Лакапры.

Возможно ли соединить эти два подхода? Аггер отмечает, что «фашизм [= нацизм] был вдохновлен союзом мифической веры в национальную “кровь” и операционной эффективности, сочетающей бюрократическую цепь команд с экономически эффективными методами “производства” и утилизации в лагерях… Еврейский “другой” выполнял двойную функцию мифической фигуры Антихриста и как символическое воплощение жадного бизнесмена»[585]. В каждом из этих дуализмов Агамбен фокусируется только на одной стороне уравнения. От апологетов колониального геноцида до теоретиков социальной анафилаксии и современных теоретиков биополитики и генной инженерии акцент на росте социальной науки и ее последствиях для контроля над населением упускает из виду менее эмпирически наблюдаемый, но не менее важный элемент для объяснения массовых убийств и геноцида: роль фантазии или магии в современной жизни[586]. Именно к этим элементам я сейчас обращаюсь.

В середине 1930-х годов Бронислав Малиновский описал нацизм как разновидность современной магии, а позже эти идеи были развиты Норбертом Элиасом, который рассматривал Гитлера как своего рода шамана[587]. Были и другие, более «земные» аспекты Холокоста, чем господство через рациональность. Эрик Вольф отмечает, что «травля евреев часто принимала карнавальные размеры, но не в смысле Михаила Бахтина о карнавале как средстве социального протеста, а скорее как демонстрация игривой агрессии, направленной против «чужаков». Я бы утверждал, что настоящий трансгрессивный ужас Холокоста заключался в том, что евреи не были «чужаками», а составляли часть европейского «я»; преступники тоже знали это, и крайнее насилие стало результатом действия своего рода «циничного разума» – развертывания рационального, направленного на достижение цели мышления ради фантастически-утопических целей, – который сделал выбор в пользу трансгрессивного поведения[588]. Другими словами, каким бы рационально оправданным ни был проект убийства евреев Европы в целом, он осуществлялся во имя веры, которую нельзя понимать как форму технократического управления населением: борьбы между арийскими и неарийскими силами, которая, по мнению ведущих нацистов, определяла движение истории.

Хотя можно объяснить механизм Холокоста, изучив деятельность крупных государственных учреждений, которым было поручено вести учет, изолировать, перевозить и, наконец, убивать евреев, истории этого процесса недостаточно, чтобы понять, что послужило толчком к уничтожению евреев. Для этого необходимо обратиться к идеологии, в частности к нацистскому мировоззрению, которое воспринимало мир через призму расовой борьбы и, в рамках этого, необходимости борьбы с предполагаемым еврейским мировым заговором.

Таким образом, даже если мы должны помнить о биополитике Фуко, которая порождает «всеобъемлющие меры, статистические оценки и интервенции, направленные на весь социальный организм или на группы в целом»[589] и которая, по словам Яна Хакинга, «свирепствовала в западной цивилизации с XVIII века или раньше», мы должны помнить, что это систематическое restlose Erfassung[590] само по себе не объясняет геноцид[591]. Нацистское насилие, как и геноцид в Камбодже или Руанде, нельзя рассматривать просто с точки зрения непреодолимого распространения современных технологий контроля численности населения. Скорее, необходимо учитывать то, что Леон Поляков назвал «глубинной сущностью» гитлеризма: «то, что это был взрыв ненависти и слепой ярости, который, выплеснувшись на других, в конечном счете обратился против самого себя»[592].

Более широкая перспектива, таким образом, включает в себя понимание современного геноцида Фуко и Агамбеном или Бауманом, а также вопрос об идеологии и мотивации. Ведь, как отмечает Элиас, эти два понятия не являются несовместимыми: «Подобно научно организованным массовым войнам, высокоорганизованное и научно спланированное уничтожение целых групп населения в специально построенных лагерях смерти и закрытых гетто путем голода, отравления газом или расстрела не кажется чем-то совершенно чуждым в высокотехничных массовых обществах»[593]. Однако, в отличие от Баумана и других, Элиас подчеркивает, что это не было полным осуждением современного общества; скорее, он пытался дать объяснения, основанные на его теории цивилизационных и децивилизационных тенденций, которые могли бы объяснить, почему Холокост возник в Германии, а не во Франции или Великобритании. В конце концов, насилие нацистов было не просто государственной формой ультрадисциплины; изначально, в веймарские годы, это было антигосударственное насилие: «Насилие со стороны национал-социалистического движения с помощью частных оборонных ассоциаций, – отмечает Элиас, – …привело к почти полной ликвидации монополии на силу, без которой государство в долгосрочной перспективе не может функционировать, и разрушило Веймарскую республику изнутри»[594].

Почему было предпринято так мало попыток связать бюрократические аспекты Холокоста с проявлениями крайнего насилия? Возможно, причина кроется в аргументе, который так долго доминировал в историографии Холокоста, о том, что геноцид евреев – это уникальное событие, с которым другие события не могут сравниться[595]. Или, если это слишком редукционистский подход, дело может быть в том, что Холокост, сознательно или нет, воспринимается как определение геноцида, так что другие геноциды или примеры «этнических чисток» игнорируются и даже спонсируются теми, кто утверждает, что геноцид поверг их в смятение и ужас[596]. Таким образом, история Холокоста как части многовековой истории насилия, включающей в себя государственное строительство, рабство и колониализм, затушевывается[597].

Историки, которые недавно рассматривали колониальный геноцид, обнаружили историю свирепой жестокости[598]. Это рутинное насилие на службе современного государства было перенесено в нацистский проект по перестройке демографии Европы в соответствии с их расовой мечтой[599]. За пределами узкого круга исследований Холокоста эта точка зрения все больше становится нормой: «Холокост принес в Европу практики, разработанные в колониальной Африке, как слишком ясно показывают геноцидная война против гереро и роль антропологов в этой войне»[600]. Немецкие антропологи, как и их коллеги в других странах, провозглашали неизбежное исчезновение отсталых рас по крайней мере с 1870 года, когда дарвинист Оскар Пешель, редактор журнала «Заграница» (Das Ausland), писал: «Все, что мы признаем правом индивидуума, должно уступить настоятельным требованиям человеческого общества, если оно не согласуется с последним. Поэтому вымирание тасманийцев следует рассматривать как геологическую или палеонтологическую судьбу: более сильная разновидность вытесняет более слабую. Это вымирание печально само по себе, но еще печальнее осознание того, что в этом мире физический порядок с каждым подтверждением вытесняет моральный порядок»[601]. А Гитлер, хотя и сместил географический фокус прежнего немецкого колониального предприятия, сделал связь между колониализмом и нацизмом совершенно очевидной:

Эти дебаты касаются не только сферы идей. Понятие «спасение рас» узаконило то, что католический философ Жак Маритен назвал «хирургической операцией, которая даже не является асептической, а, по сути, заражена ненавистью и несправедливостью»[603]. Холокост, таким образом, следует рассматривать как пример геноцида, а не отдельно от него. Нацизм был мировоззрением, которое культивировало веру в порядок и стабильность, но создавало реальность, которая была полной противоположностью. Он стремился использовать свой революционный потенциал для создания аисторического народного сообщества, защищенного от разрушительного воздействия времени. Это внутреннее противоречие помогает объяснить крайнюю жестокость нацизма, как отмечал Фред Вайнштейн два десятилетия назад: «Не было никакого способа разрешить это противоречие в структурном плане, за исключением того, что война и концентрационные лагеря предоставили арену, на которой и то и другое могло найти комплексное выражение. Лагеря фактически стали ареной самых диких, самых необузданных садистских эксцессов, а также методичного освоения технико-инженерных проблем, связанных с требованиями массовых убийств»[604].

Колониальный геноцид также вытекал из этой динамики между желанием упорядочить мир для определенных целей (торговля, расовая экспансия) – биовласть – и подразумеваемым освобождением от «цивилизованного» поведения, которое предполагал колониальный проект – трансгрессия. Таким образом, Холокост во многом повторил традиции предыдущих колониальных геноцидов, и многое из того, на чем он строился, уже было подготовлено в колониях. Другие геноциды XX века – объясняются ли они как результат краха системы великих держав, существовавшей до Первой мировой войны, как результат процесса государственного строительства или как следствие расовой теории – все они характеризуются этой дилеммой примирения идеологии мирового порядка с крайним насилием, необходимым для реализации этого ви́дения. Возможно, если нацизм был таким экстремальным (конечно, это утверждение, несомненно, прозвучит странно в некоторых частях мира), то это потому, что здесь идеологическая дилемма была обращена вспять; в отличие, скажем, от Камбоджи, где стремление к упорядоченной, простой жизни вызывало волну ярости против тех, кто представлял иной образ жизни (горожан или «новых людей»), в нацизме идеологией было «мышление кровью», преодоление рационализма и Просвещения, но средства достижения этого буколического народного сообщества означали, как ни парадоксально, опору на научно-технологическую рациональность. Однако, как отмечает Вайнштейн, нацистская мечта об автаркии, которая включала в себя геноцид и безжалостную эксплуатацию подвластных народов, «могла рассматриваться как находящаяся в рамках империалистических шовинистических настроений, выраженных в Европе и других странах»[605]. Если верно, что «геноцидное поведение объясняется… фантазийным мышлением»[606], это не в меньшей степени относится к колониальному геноциду или политическому убийству, чем к Холокосту.

Здесь мы видим, как пересекаются две темы – биовласть и фантазия. С одной стороны, мы сталкиваемся с масштабными проектами по переустройству мира, проектами, требующими определения, подсчета и объединения популяций в грандиозных масштабах. С другой стороны, эти проекты часто движимы благами, которые не вполне поддаются бюрократическому учету и чьи центральные постулаты, конечно же, не совпадают со средствами, используемыми для их достижения. Двадцать лет назад Милан Хаунер отметил, что основной концепцией нацизма была «расовая революция» и ее можно рассматривать «почти как зеркальное отражение всеобщей классовой войны, которую марксисты некоторое время пропагандировали под знаменем мировой революции»[607]. Далее он отмечает, что эта концепция означает «эпическое преображение человека как биологического животного», демографическую и биологическую перестройку мира, напоминающую понятие биовласти у Агамбена или Фуко. Но он также отметил, что это не просто означает триумф «укрощения случайности» или апогей современных государственных методов наблюдения и контроля за населением. Скорее, эти средства контроля были поставлены на службу, термином Эрнста Блоха, совершенно «несовременной» идеологии: «Своеобразный сплав древней мифологии “крови и земли” с целым рядом вполне современных элементов помог создать новую политическую религию, функция которой, как можно утверждать, заключалась в том, чтобы подготовить избранный народ за счет недочеловеков (Untermenschen) к завоеванию мира»[608]. Именно в этом аспекте «политической религии» нацизма – точнее, в понятии Фридлендера, «искупительный антисемитизм» – и заключается разница между нацизмом и колониальными геноцидами. Безусловно, верно отметить, как это делает Марк Мазоуэр, что «если европейцы были возмущены тем, что ими управляли, как британцы управляли Индией, то они были шокированы тем, что подверглись опыту, близкому к тому, который пережило коренное население Америки»[609]. Другими словами, нацизм имеет много общего с более ранними формами колониального правления и зверств; именно «метафизическое» качество Холокоста отличает его от колониальных геноцидов. Однако это не следует понимать так, что мифология «крови и земли» – это «досовременный» феномен, который каким-то атавистическим образом «появляется» в современном контексте, как предполагает Лакапра. Скорее это продукт современности, и я уже утверждал в другом месте, что структуры современности, с их отрицанием эмоциональной жизни, создают и затем направляют вспышки массового насилия[610]. Так, например, «искупительный антисемитизм» – это не просто продолжение «традиционного» христианского антииудаизма; скорее это адаптация ненависти к евреям в современных условиях эмансипации евреев, появления однородного понятия гражданства вместо формально стратифицированного общества и, что особенно важно, роста популярности образа мышления, подчеркивающего искоренение суеверий и превосходство науки. Вместо того чтобы рассматривать фантастическое мышление и рациональность как непримиримые противоположности, важно увидеть, как рационализированные структуры современности могут сами не только направлять, но и создавать формы мышления, которые являются утопическими и ультранасильственными[611]. Это означает, что геноцид нельзя рассматривать просто как результат демографического планирования, основанного на плохо понятых государственных мотивах. В этих процессах государственного строительства, колонизации и развития необходимо также учитывать роль фантазии, страха перед загрязнением окружающей среды и того, что Рональд Аронсон называет «социальным безумием»[612].

Любая серьезная попытка понять геноцид в его самых широких проявлениях во времени и пространстве не может не включать в себя вопросы об истоках насилия[613]. Это, однако, может привести к более широкому вопросу, аргументированно сформулированному в недавнем заявлении А. Дирка Мозеса о том, что ученым в этой области необходимо «попытаться представить геноциды современности как часть единого процесса, а не просто в сравнительном (и конкурентном) плане»[614]. Высказывание Мозеса является крайне провокационным, не в последнюю очередь потому, что, утверждая, что может существовать единый процесс, он практически одним махом бросает вызов господствующей парадигме, на которой основывались основные рабочие предположения исследований геноцида до настоящего времени. Разумеется, в этой области все чаще интересуются сравнением и сопоставлением различных геноцидов; однако каждый из них в конечном счете почти всегда рассматривается так, как если бы он был, по сути, отклонением от нормативной негеноцидной модели, которой при ближайшем рассмотрении оказываются либеральные демократии Запада, откуда родом подавляющее большинство исследователей геноцида. Тот факт, что на протяжении большей части современной истории и, конечно, всей новейшей истории Запад обеспечивал доминирующие, фактически гегемонистские экономические и политические рамки, в которых должны были действовать все другие государства и общества во всем мире, и что это может иметь определенное влияние на последовательность и, более того, на устойчивость геноцидов, – этот факт, похоже, раз за разом (можно сказать, удобным образом) упускался из виду.

Является ли геноцид отклонением от нормы или то, что мы рассматриваем, на самом деле является частью более широкой структурной дисфункции? Если выразить тезис и антитезис более полно, являются ли геноциды, совершаемые в современном мире, продуктом некой аномалии, идеологической, культурной, структурной или какой-либо иной, которая склоняет или даже предрасполагает конкретные государственные общества к этому весьма своеобразному исходу и тем самым полностью противоречит тому, что принято считать нормативным миром упорядоченной, цивилизованной, основанной на праве международной системы государств; или же мы должны искать нашу главную первопричину именно в самой этой системе и в исторической борьбе, а также во взаимоотношениях, из которых она возникла?

Моя собственная позиция в этих дебатах однозначна. В самом деле, отправной точкой для данного материала я бы назвал утверждение, что если мы действительно хотим увидеть лес за деревьями, то современные случаи геноцида или подозрений в геноциде не могут быть изолированы в ряд самодостаточных или даже чисто сравнительных блоков. Их также нельзя рассматривать в ограниченном хронологическом или пространственном контексте. Они должны рассматриваться и, следовательно, пониматься в самом широком контексте всемирно-исторических процессов референции. Конечно, такой аргумент, с одной стороны, не опровергает автономные факторы среды, культуры и общества, которые являются столь же фундаментальными для любой трактовки, как и вопросы случайности. С другой стороны, он не исходит из предположения, что геноциды, в том числе совершенные в имперском контексте, в первую очередь против коренных народов, являются функционально неизбежными, предопределенными или пустым побочным продуктом государств, от которых они исходят. Напротив, данный материал призван продемонстрировать, что широко распространенные в географическом отношении случаи массового уничтожения людей на мировой арене начиная с начала XVII века и до переломного 1914 года не могут рассматриваться просто как ряд совпадений. Скорее в своей совокупности они свидетельствуют о серии масштабных дестабилизаций человеческих сообществ и их исторических отношений друг с другом. Более того, они выступают в качестве критических предвестников конца досовременного мира, который, как это ни парадоксально, включал в себя ранее «нормативную» систему самодостаточных традиционных «мировых империй», в пользу кристаллизации глобального сообщества и политической экономики национальных государств[615].

Но если это предположение верно и, следовательно, геноцид присущ зарождению нашей современной международной системы, это может только усилить степень его расхождения с некоторыми из наиболее авторитетных сравнительных прочтений этого явления на сегодняшний день. Так, например, по мнению ряда ученых, геноцид не только по существу выкристаллизовывается в XX веке, но и, более того, в первую очередь в европейском или околоевропейском контексте, а затем переходит в пост-1945 год, в третий мир, постколониальную эпоху. Таким образом, вопросы, касающиеся не империи или колониального урегулирования как таковые, они скорее связаны с наступлением современности и ее отношением к государству – особенно в форме того, что часто представляется как вполне конкретные утопические проекты, направленные на создание общества в угоду некоему идеологическому тоталитаризму и/или некоторому этническому или расовому доминированию, если не прямой гомогенизации[616].

Это не значит, что у этих комментаторов нет своих особых подходов к явлению. Но, замалчивая значимость геноцида до XX века и его постоянное (хотя и не исключительное) осуществление за пределами метрополии, в этих интерпретациях фактически неявно маргинализируется важнейшая связь между геноцидом, империей и колониализмом. Большая часть колониального геноцида произошла до 1914 года. Более того, в пространственном отношении, как и следовало ожидать, это были события не в метрополии, а на имперских или колониальных перифериях. Конечно, геноциды происходили и в центрах метрополий. События в Вандее в 1793–1794 годах[617] были одним из имевших решающее значение для зарождения современного геноцида. Но случай Вандеи также был довольно необычный. До XX века ничего подобного, по крайней мере в Западной или Центральной Европе, больше не происходило[618].

Напротив, имперские геноциды, совершаемые государствами-метрополиями в колониальных окрестностях, были заметной, а иногда и вполне эндемичной чертой периода между Французской революцией и Первой мировой войной. И снова мы сталкиваемся с интересной, но запутанной головоломкой: важнейшие действующие лица, прямо или косвенно причастные к взрыву истребительных нападений на коренные народы на колониальных окраинах, действительно были строителями современных, передовых, прогрессивных национальных государств в метрополиях. Однако они совершали эти геноциды не в своем национально-государственном, а в имперском проявлении.

Как мы должны подходить к этому вопросу? Ханна Арендт была первой, кто всерьез задумался об этих отношениях[619], и то, вероятно, довольно неравномерно и без заметного разрешения[620]. Сейчас настало время для повторного рассмотрения этого вопроса. Работы таких историков, как Энтони Пагден, Ниалл Фергюсон, Доминик Ливен и другие[621], свидетельствуют о том, что изучение концепции и практики империи является приемлемыми и действительно респектабельным в той мере, в какой они не были таковыми после падения Западной империи три или даже два десятилетия назад. Парадоксально, но возрождение интереса к теме империй со стороны разных кругов говорит не только о возможности, но и о настоятельной необходимости новых исторических подходов, которые стремятся исследовать, как события на периферии развивающегося мира с доминированием метрополии не только послужили неотъемлемым знаком для геноцидов, которые позже произошли в его сердце, но, возможно, это даже ключ к пониманию продолжающейся дисфункции нашей глобализированной политической экономики. Однако основные исследования геноцида в колониально-имперском контексте – в той мере, в какой они существуют, – не облегчают эту задачу. Существуют две основные траектории. Первая фокусируется на отдельных событиях, таких как уничтожение гереро (1904–1908)[622], как если бы они были, по сути, аберрациями, противоречащими основной направленности современного империализма[623]. Вторая рассматривает конкретно западное завоевание как почти безоговорочное в непрекращающейся истории геноцидного насилия, совершенного в отношении коренных народов, – обвинение, которое в последние годы все больше усиливается в полемических спорах с учеными, ориентированными на Холокост[624].

Сцилла и Харибда этих подходов сами по себе требуют краткого комментария. Что касается последнего подхода, то, конечно, империи не могут быть созданы или поддерживаться без военно-политического господства, исходящего из одного источника. Однако, если бы империям был присущ геноцид, у них не было бы подвластного населения. Действительно, концепция империи предполагает, что население является рынком сбыта товаров метрополии и/или источником подневольной рабочей силы. Инструментальная рациональность, казалось бы, диктует, что, хотя эксплуатация, даже гиперэксплуатация (означающая массовые страдания и массовую смерть), может быть нормой империй, «разделяй и властвуй», а не сознательное истребление населения является логическим направлением, с помощью которого такие государства поддерживают себя. Таким образом, я исхожу из того, что «развивающиеся» западные морские империи – вопреки позиции Жан-Поля Сартра или более позднего Свена Линдквиста[625] – не были основаны и не отличались врожденной склонностью к геноциду. Аналогичным образом продолжающаяся многоэтничность «отступающих» мировых империй вплоть до 1914 года, казалось бы, также опровергает этот вердикт.

Однако множественность и диапазон истребительных нападений на коренное население в имперском контексте до 1914 года также заслуживают внимания. Имперский геноцид неоднократно и настойчиво происходил в этой летописи конца века даже там, где не было ни одной очевидной идеологической предрасположенности к этому направлению. Таким образом, оставшаяся часть этого сознательно схематичного и макроисторического описания периода с 1600 по 1914 год призвана очертить широкие исторические размеры и контуры, а также географический диапазон таких нападений, предложить указатели на их взаимосвязь и представить краткие заключительные замечания об их причинах.

И последнее слово о том, как мы используем термин «империя». Достаточно легко считать империей Великобританию, Францию или Германию XIX века, хотя в первом случае она часто передавала свои полномочия зафрахтованным компаниям или самоуправляющим колониальным администрациям. США в своих приобретениях после 1898 года также явно являются империей. Но как же тогда быть с их трансконтинентальным всплеском, начавшимся столетием ранее? Должны ли мы рассматривать этот этап как действия строителя автономной нации или просто как продолжение строительства Британской империи на североамериканском театре военных действий? Также интересно, относится ли Аргентина к той же категории – самостоятельной нации, получившей независимость после 1816 года, или она более сильный и энергичный «сын испаноязычных имперских отцов»? На эти вопросы, как я подозреваю, можно дать только сложные ответы, но для моих целей оба примера будут подпадать под понятие построения имперского зонтика, так же как и в случае с колониальными администрациями-антиподами, чье самоопределение твердо оставалось под эгидой британской короны.

Однако, прежде чем мы слишком сосредоточимся на подобных случаях, мы на свой страх и риск забудем, что такие империи, базирующиеся в основном на море, появились на исторической сцене с большим опозданием и что, хотя в XIX веке они все более доминируют, на сцене остаются четыре крупные континентальные «мировые империи» – династия Цин, Османская империя, Романовы и Габсбурги (хотя и в период их угасания), которые представляют гораздо более традиционную имперскую норму.

Кроме того, существует незападное имперское образование, построенное Шакой[626] и другими завоевателями – банту – на юге Африки[627]. Если, повторяя общую западную историческую мантру, сказать, что главным двигателем создания глобализованной политической экономики является подъем самого Запада, то геноциды, о которых я здесь рассказываю, в равной степени как косвенный результат дестабилизации Западом старых «мировых империй», пытавшихся перепозиционировать себя в этих новых международных рамках, так и прямой результат авангардного имперского строительства Запада путем его проникновения и контроля над отдельными регионами по всему миру. Как правило, к этому моменту общая аргументация в пользу имперского геноцида как результата западной диффузии или, выражаясь не столь благородно, глобальной дисфункции является подавляющей.

Позвольте мне предложить три основные траектории, или тенденции, в современном имперском геноциде, которые я затем рассмотрю подробнее.

«Три А» – арена в Северной и Южной Америке и антиподах – в точности повторяют контуры географической концепции Альфреда Кросби о нео-Европах[630]. Таким образом, речь идет о тех регионах, которые характеризуются не только завоеванием, но и благоприятными климатическими и сельскохозяйственными условиями, позволившими заселить их большим количеством выходцев из Северной и Западной Европы. Хотя в этом грандиозном колонизационном проекте принимали участие французы, испанцы и многие другие европейцы, в двух из трех наших регионов преобладали переселенцы с Британских островов, причем в равной степени под «англоязычными» политическими администрациями.

Не менее важно и отчасти противоречит общей концепции Кросби то, что эти регионы также характеризовались относительно малочисленным коренным населением – по сравнению с количеством пришлых колонистов. И даже без учета последствий эпидемий и технологического отставания аборигены неизбежно оказывались демографически подавлены самой численностью переселенцев и/или их «придатками» в виде овец и коров[631].

Это не означает, что мы подтверждаем полностью ложные предположения о том, что коренное население, о котором идет речь, было либо незначительным по численности, либо не знало, как управлять ресурсным потенциалом своей среды обитания или даже максимально использовать ее[632].

Понятия vacuum domicilium[633], territorium[634] или (res) nullius[635] были исключительно софистикой колонизаторов[636]. Однако их неоднократное использование подчеркивает еще одну определяющую черту этой траектории: колонизаторы намеревались не просто владеть, а напрямую завладеть всей землей и ее ресурсами в своих интересах, которые все больше подчинялись интересам рынка. Таким образом, в отличие от доминирующей иберийской модели завоевания в Центральной и Южной Америке, где колонизаторы стремились ассимилировать и аккультурировать коренное население (пусть и путем массового и кровавого принуждения), в случае с «Тремя А» речь шла о сознательном отчуждении аборигенов с целью их вытеснения либо самими колонизаторами, либо их огромным поголовьем одомашненных животных. Этот процесс уже начался на «англоязычной» колониальной границе в Ирландии и, возможно, продолжался до конца 1500-х годов[637]. Поскольку кампании по уничтожению коренного населения Gaeltacht, то есть Шотландского нагорья, а также острова Ирландия, продолжались в XIX веке, это также, возможно, обеспечивает критическую трансокеанскую связь между геноцидными событиями в «Трех А» и на окраинах Европы.

Действительно, характер тесного англо-шотландского расселения в Гелтахте, на первый взгляд, может дать нам вполне функциональное объяснение геноцида как здесь, так и в «Трех А». Поселенцы хотят получить землю – туземцы сопротивляются; результат – аннигиляция. Однако это не только одномерное изображение событий в Гелтахте, где процесс вытеснения так и не был осуществлен в полном объеме, несмотря на 300 лет попыток, – даже в «Трех А», где он был реализован, истребительные последствия также далеки от постоянных и всеобъемлющих. Скорее, во всех трех регионах наиболее очевидно то, что Мозес охарактеризовал как «моменты геноцида»[638].

В частности, речь идет о консолидации отступающего туземного фронтира в рамках австралийского имперского владения, что обеспечивает наилучшую общую основу для последовательности убийств. Сюжет в Австралии довольно ясен: Тасмания в 1820-х годах; северо-восточная часть Нового Южного Уэльса в конце 1830-х; Дарлинг-Даунс и долина Верхнего Брисбена в 1840-х; центральный, а затем северный Квинсленд в последующие десятилетия[639]. Что существенно отличает Северную Америку, так это гораздо больший временной промежуток в последовательности: первые геноцидные моменты на восточном побережье приходятся на 1620–1630-е годы, а последние на Великих равнинах – не раньше чем через четверть тысячелетия[640]. В отличие от этого, опять же независимая аргентинская программа истребления арауканских индейцев растянута практически в 50-летний период[641].

Однако рассматривать что-либо из этого или все это только как функциональный побочный продукт столкновения коренных жителей и поселенцев недостаточно. Геноцид – это явление, связанное с государством. Однако парадокс заключается в том, что официальная политика ни США, ни колониальной Австралии, ни даже Аргентины не была основана на истреблении коренных народов как таковых, а скорее на исключении или, особенно в последнее время, инкорпорации таких народов – насильственной, если это необходимо, – в доминирующую культуру. Этот аспект, конечно, представляет собой зияющий разрыв между принципом и практикой, но тот факт, что ни в одном случае юридический принцип не был полностью отброшен, сам по себе должен привлечь внимание не только к жгучему противоречию между требованиями развития экспансии и неуместными гуманитарными обязательствами, но и к реакции туземцев[642]. Говоря прямо, геноцидный потенциал, подразумеваемый во фронтирных столкновениях, таким образом, требовал и действительно вращался вокруг очень специфической динамики: с одной стороны, отказ колонизирующего государства признать, что может существовать какой-то предел или ограничение на его контроль и консолидацию территориальных ресурсов, как это также зафиксировано и, следовательно, рассматривается как абсолют через европейские концепции суверенитета; с другой стороны, нежелание, не говоря уже об упрямстве, туземцев играть по правилам белого человека, тем самым успешно действуя в качестве инерционного сопротивления, если не серьезного препятствия, на пути этой самой колонизаторской программы.

Итоги геноцида или субгеноцида, короче говоря, в этих случаях не были в первую очередь результатом культурной антипатии к туземцам или даже расизма как такового, хотя они, несомненно, были важнейшими сопутствующими факторами. Они происходили потому, что аборигены не делали того, что от них требовалось по сценарию колонизации, а именно – уступать дорогу, исчезая. Серия «геноцидных моментов» в Австралии, возможно, была более локализованной и широко рассредоточенной, чем некоторые из более масштабных федеральных усилий США, например по вытеснению практически всех оставшихся коренных народов с восточного побережья, как в начале 1830-х годов[643], или одновременных усилий в аргентинских пампасах по буквальному уничтожению коренных арауканских народов. Но и тогда, если бы столкновения были определены какими-то шаблонными формулами, это означало бы упустить диалектическую природу каждого отдельного противостояния. Любое из них зависело от характера и развития самого кризиса. Это могли быть очень локализованные, почти не освещаемые в прессе усилия племени, действующего по своей воле, по сопротивлению посягательствам, как в случае с юки в Калифорнии в 1850-х годах[644]; это могли быть очень публичные и юридические препятствия, созданные чероки в федеральных судах США на попытки штата Джорджия экспроприировать их земли 30 годами ранее[645]; или, если на то пошло, серьезные общеплеменные усилия, связанные с Понтиаком в районе Великих озер почти за три четверти века до этого[646]. Однако в каждом случае тормоз, наложенный на колонизаторский проект, привел к взрыву истребительного беспредела колонизаторов, причем разными способами и в разной степени.

Конечно, независимые интересы или поведение самих «фронтирных» поселенцев (в отличие от «государств») могут быть важным фактором в этих уравнениях; одним из наиболее проблематичных аспектов геноцида в Америке и антиподах является роль одинаково перемещенных, травмированных и часто основательно ожесточенных гэльскоязычных шотландцев и ирландцев, а также пресвитерианских шотландцев-ирландцев в качестве основных акторов в этих противостояниях[647]. Кроме того, сам факт вытеснения зачастую кочевых народов с их традиционных территорий, что заставляло их перемещаться во все более ограниченные и непригодные для жизни пространства (обычно по соседству с другими перемещенными племенами), ставит вопрос о том, в какой степени конкуренция за скудные ресурсы приводила к конфликтам между коренными народами («черные против черных» или «красные против красных»), а не только к геноциду со стороны белых колонизаторов («белые против красных» или «черных»)[648].

При этом остается несколько примеров, когда последующая динамика не обязательно материализуется как нечто, что мы можем конкретно обозначить как геноцид. Например, Новая Зеландия – одна из необычных арен, где несомненное и чрезвычайно жестокое военное столкновение середины XIX века между маори и пакеха (то есть белыми), возможно, было достаточно симметричным в течение достаточно долгого времени, парадоксальным образом представляя собой дань уважения боевым качествам и военным инновациям маори, – чтобы фактически предотвратить геноцидное наступление на них в масштабах всей страны[649]. Для сравнения, ярость восстания туземцев в конце 1870-х годов против тесного и быстрого французского заселения Новой Каледонии оказалась недостаточной для исхода, гораздо более соответствующего «англоязычному» геноциду в Америке[650], хотя опять же интересно, что это несколько расходится с общей (но отнюдь не безупречной) аккомодационной направленностью франко-туземных столкновений на этом же континенте в предыдущие века[651].

Если вывод из этой группы геноцидов состоит в том, что природа и эволюция местных социальных и культурных отношений, не говоря уже о более важных задачах государственной программы развития, создают потенциал либо для прямого насилия, либо для альтернативы – пусть и хрупкой – долгосрочному сосуществованию, то наша вторая группа случаев предлагает гораздо более хронологически упорядоченную, но географически разрозненную последовательность результатов геноцида.

Эта последовательность прочно связана не с территориями первых морских империй и их преемников, а скорее с новой волной западного имперского продвижения – в Африке, Азии и Тихоокеанском регионе в конце века. Таким образом, поселение не является главным вопросом в этих случаях, хотя, безусловно, это фактор некоторых геноцидов, в частности того, который находится в центре внимания большинства современных исследований, а именно – геноцида, совершенного против гереро и в несколько меньшей степени против народов нама в Юго-Западной Африке в 1904–1906 годах[652]. Тот факт, что этот геноцид был совершен немцами за 30 лет до прихода нацистского режима и с предположением о некоей колониальной передаче от одного к другому, кажется, является главным фактором в уравнении исследований. Интересно, однако, что с точки зрения количества жертв это не апогей немецких колониальных нападений на коренные народы. Если к 1906 году в результате прямого или косвенного подавления восстаний немецкими военными погибли около 100 000 жителей[653] – примерно 60 % населения центральных и южных районов колонии, то уничтожение панплеменного восстания маджи-маджи в Германской Восточной Африке в 1906–1907 годах, в первую очередь из-за вызванного военными голода, привело к тому, что число погибших по меньшей мере в два-три раза превысило это число, включая три четверти пангва и половину народов матумби и видунда[654].

Но даже в этом случае, если сузить рассмотрение до этих и других колониальных злодеяний времен Вильгельма, не удастся учесть более широкую картину очень похожих нападений со стороны других имперских партий в fin-de-siècle. К ним, безусловно, относятся следующие.

1. Военное уничтожение восстаний Умвукела и Чимуренга в контролируемой Британией Родезии в 1896–1897 годах, в последнем случае особенно ярко проявилось сходство с немецким уничтожением народов гереро и нама[655].

2. Голландская кампания против повстанцев Ачеха, пытавшихся противостоять включению в состав Голландской Ост-Индии, военная кампания, кульминацией которой стала масштабная контрповстанческая операция голландского командующего ван Даалена против всего населения[656].

3. Уничтожение японцами крестьянского восстания Тонхак на юге Кореи, в районе Чолла, в середине 1890-х годов, на пути к захвату всего Корейского полуострова, в ходе которого операция против Тонхак была описана как «систематическое уничтожение гражданского населения»[657].

4. Уничтожение сопротивления американскому завоеванию Филиппин – с центром в юго-западной части Лусона – в начале 1900-х годов, причем в качестве стратегии был выбран голод, вызванный военными, против всего поддерживающего населения. Число погибших в результате войны, в основном от болезней и голода, по самым скромным подсчетам, составило 200 000 человек; другие авторы, однако, утверждают, что из 7 миллионов филиппинцев погиб каждый седьмой[658].

Несколько расширив рамки, можно добавить ряд других событий, которые также носят схожие, ярко выраженные геноцидные черты. Среди них – уничтожение британцами исламистского режима Махдийя в Судане в конце 1890-х годов, опять же с помощью голода[659]; физическое уничтожение религиозно вдохновленной общины Канудос в бразильской провинции Баия в тот же период путем прямого военного нападения[660]; оргия массовых убийств, проведенная международной экспедицией, посланной для подавления восстания китайских боксеров в 1900 году[661]; и система reconcentrado[662], созданная генералом Вейлером, чтобы уморить голодом и разгромить восстание кубинцев против испанского владычества в 1897 году[663]. Можно даже включить в более ограниченный круг вопросов применение британцами аналогичной формы массового содержания населения под стражей для победы над бурской партизанской борьбой, которая велась в вельде[664] в 1900–1902 годах[665].

Объективно говоря, можно утверждать, что ни один из этих случаев, за исключением, возможно, уничтожения гереро, не следует рассматривать как «геноцид» как таковой, поскольку в нем не было «намерения». С этой точки зрения, действительно, можно даже поставить под сомнение случай с гереро, поскольку нет никаких доказательств того, что немецкие военные изначально планировали их истребить. Скорее, это случилось и радикализировалось в ходе конфликта[666]. Тем не менее это фактически объединяющий фактор. Как и в случае с «Тремя А», здесь масштабы и упорство туземного сопротивления, блокировавшего в процессе предполагаемую имперскую траекторию развития, значительно усилили контуры насилия, что в итоге привело к имперской реакции, которая была в значительной степени непропорциональна поставленной исключительно военной задаче.

Синхронность этих событий также проливает свет на их место в более широкой макроистории. В каждом случае восстание туземцев было, несомненно, отчаянным, часто явно милленаристским и, безусловно, предпринятым из последних сил. В каждом случае оно могло быть только таким, учитывая совершенно асимметричные условия военного столкновения. Однако в каждом случае именно эти качества сопротивляющихся выводили их противников из равновесия, нанося урон более широкому национальному престижу в тот момент, когда имперское самосознание было столь очевидным носителем некой mission civilisatrice[667]. От бедных, униженных – и, конечно, расово неполноценных – туземцев требовалось быть покорно благодарными и пассивными перед лицом завоевания, не вступая с ним в физическое противостояние и не бросая ему вызов. Где-то в промежутках между высокомерием и позорной реальностью военные машины обиженных государств перешли к массированному, продолжительному и чистому возмездию.

То, почему это происходило с определенной частотой в конце века, возможно, также говорит о более широкой значимости. Прочитайте книгу Майка Дэвиса «Холокост поздневикторианской эпохи» (Late Victorian Holocausts), и станет ясно, что отказ от традиционной региональной и локальной экономики в 1876–1905 годах в пользу глобального рынка, созданного, определяемого и регулируемого в соответствии с западной доктриной laissez-faire[668], привел к почти невообразимым масштабам смертей в третьем мире[669]. Это должно напомнить нам о том, что структурное, а тем более истребительное насилие не обязательно должно сопровождаться эпитетом геноцидного. Интересно, что один регион, где результаты были особенно экстремальными, не попадает ни в исследование Дэвиса, ни в приведенные здесь примеры. Экономическое уничтожение богатств слоновой кости и каучука в Конго по приказу международно признанного режима «свободной торговли» Леопольда II привело к демографической катастрофе, намного превосходящей по масштабам любые кровопролитные военные нападения в других странах в конце века. Правда, были широко распространены зверства, связанные с прямыми карательными рейдами на общины, которые сопротивлялись принудительным трудовым требованиям каучуковых компаний. Однако большинство массовых смертей происходило без геноцидных намерений и даже без диалектики сопротивления и возмездия. Гиперэксплуатация, а не геноцид как таковой стала причиной того, что население бассейна Конго за несколько десятилетий сократилось с 20 миллионов до, возможно, половины этого числа[670].

Однако что связывает структурное и эксплуататорское насилие этого типа с прямыми истребительными расправами, которые мы рассматриваем в данном случае, так это широкое погружение традиционных мест обитания коренных народов в формирующуюся интегрированную мировую экономику с доминированием Запада. В любом случае последующее вытеснение и деградация жизни народов были тотальными и необратимыми. Геноциды, однако, чаще происходили там, где население оказывало физическое сопротивление попыткам интеграции, то есть достаточно эффективное, чтобы поставить крест на имперских планах; недостаточное – за исключением уникальных случаев, таких как разгром абиссинцами итальянцев при Адове в 1896 году[671] (тем самым зеркально отражая достижения маори за предыдущие полвека и более), – чтобы фактически предотвратить истребительное возмездие.

Это, конечно, оставляет несколько случаев, которые не вписываются в эту схему ни хронологически, ни тем более пространственно в «Трех А». Например, поселение по неоевропейской, ориентированной на рынок модели является основным двигателем геноцида во Франции в ответ на неоднократное сопротивление населения включению Алжира в состав метрополии в 1840-х и 1870-х годах[672]. Аналогичным образом итальянские усилия по консолидации Киренаики, расположенной дальше по африканскому побережью, в течение 20 лет после попытки оккупации в 1911 году с целью заполнения ее южными итальянскими крестьянами, завершились заключением почти всего бедуинского населения горной местности в концентрационные лагеря в попытке избавиться и уничтожить продолжающееся сопротивление оккупации, возглавляемое исламским орденом Сануси. В результате погибли не менее 60 000, а возможно, и 100 000 человек из 225 000 жителей региона – в основном на заключительном этапе содержания в концлагерях в 1928–1931 годах[673].

Важно отметить, что, хотя эти североафриканские случаи являются продуктом специфически западного имперского ответа на восстание туземцев, в них есть параллели с третьей последовательностью «отступающих империй», и не в последнюю очередь это касается религиозно-национальных аспектов сопротивления наступающей империи.

Географический диапазон нашей заключительной траектории геноцида – твердо евразийский, а точнее, вдоль того, что можно описать как тектоническую плиту через позвоночник Центральной Азии, идущую от Китайского Туркестана (Синки-анг) на востоке через Кавказ и Восточную Анатолию до конечной европейской точки на севере Балкан. Как и во второй последовательности, временная шкала относительно сжата, хотя здесь она охватывает в основном вторую половину XIX века и начало Первой мировой войны. Более того, хотя географические расстояния и хронологические промежутки делают четыре эпизода истребительного насилия разными, все они тесно взаимосвязаны. Однако, как ни парадоксально, только один из них – армянская резня 1894–1896 годов – относительно известен в исторической среде, и в первую очередь не потому, что он признан геноцидом как таковым, а скорее как приквел к истреблению большинства османских армян в 1915–1916 годах. Именно это событие часто называют не только первым современным геноцидом, но и «временной пластиной для большинства геноцидов, последовавших в XX веке»[674]. Однако, по разным оценкам, от 80 000 до 200 000 армян-христиан – в основном в Восточной Анатолии – были убиты по приказу османско-мусульманского государства в течение 20 лет до этого[675].

Если события 1894–1896 годов находятся в частичной тени и неясности, то это в еще большей степени относится к трем дополнительным эпизодам, связанным с ними.

1. В середине 1870-х годов Цинская империя уничтожила широкую полосу мусульманских народов и общин в Кашгарии и других частях западного и северного Синьцзяна, хотя это событие было предвестником уничтожения Цинами джунгар более чем столетием ранее. В более позднем случае вся тяжесть имперского возмездия в первую очередь обрушилось на уйгурские народы. Потери населения неясны, но, по разным оценкам, составили около миллиона человек[676].

2. В середине тектонической плиты продолжающаяся борьба России Романовых за контроль над Северо-Западным Кавказом, который сам по себе являлся важнейшим флангом на пути к укреплению Черного моря, заметно активизировалась в начале 1860-х годов, когда было предпринято полномасштабное нападение на ее, опять же мусульманские, черкесские племена. Конкретная цель, выкристаллизовавшаяся в 1864 году, по-видимому, заключалась в тотальной «этнической чистке». На практике этот процесс осуществлялся путем систематической резни с последующим буквальным изгнанием выживших на немореходных, кишащих болезнями судах через Черное море в Османскую империю. По одной из недавних оценок, в результате погибли от 1 до 1,5 миллиона человек, или почти половина черкесского населения[677].

3. На западном конце тектонической плиты и в хронологической кульминации всех наших трех траекторий, в 1915–1916 годах, по оценкам, погибли четверть из 4,5 миллиона преимущественно православного населения Сербии, причем около 800 000 жертв были небоевыми, в контексте военной деструктуризации государства со стороны его австро-венгерского соседа[678]. Этот последний случай, действительно, значительно отличается от других тем, что он был предпринят имперским государством против другого суверенного государства-общества, но как если бы оно было колониальным вассалом. Дополнительно следует отметить, что эта попытка уничтожения по крайней мере части сербского населения до недавнего времени рассматривалась как довольно вспомогательная и несущественная сноска к якобы основным параметрам Первой мировой войны[679].

Однако если рассматривать эту группу в целом, то интересен тот факт, что в каждом из эпизодов отступающая «мировая империя» пыталась объединиться и укрепить свои границы прежде всего для того, чтобы остаться на плаву и сохранить целостность в ответ на воздействие прямого западного проникновения и общей западной гегемонии. В каждом случае кризисные усилия Османской, Цинской империй, Романовых и Габсбургов влекли за собой столкновение с туземным народом или народами либо на исторических границах империи, либо с протестантским национальным образованием на ее периферии. Вдвойне интересно то, что фактические точки разлома, как правило, находились в географическом положении, где две или более империи оказывались соприкасающимися друг с другом или вовлеченными в какую-либо другую форму геостратегического противостояния с потенциально серьезными внутренними последствиями для одной или нескольких имперских держав.

Например, перемещение выживших черкесов в качестве мухаджиров (мусульманских беженцев) с оккупированного Россией Кавказа в османскую Восточную Анатолию оказало глубокое, усиливающее влияние на и без того напряженные отношения армян с курдскими и другими народами региона[680]. Кроме того, многие из черкесов, поселенных османскими властями в Румелии в условиях кризиса, были печально известны как башибузуки (военизированные вспомогательные отряды), чтобы совершать ответные убийства против склонных к восстаниям болгарских и других балканских христиан, с 1875 года и далее[681]. Непосредственным результатом этого стал нарастающий цикл насилия, в котором не только мусульмане и христиане совершали зверства и этнические чистки друг против друга, но и Россия нашла предлог для вмешательства[682]. Кроме того, этот быстро распространяющийся кризис Османской империи, особенно в том, что касалось ее остатков в Европе, привел к тому, что Австрия и Россия вступили в борьбу за контроль над возникающим политическим вакуумом, что имело серьезные последствия не только для того, что осталось от Османской империи в Европе, но и для ее все еще очень разнообразного и этнически смешанного населения[683].

Это, конечно, географически и хронологически приближает нас к более знакомой и не только европоцентристской точке перелома в мировой истории. Поскольку внешняя и внутренняя напряженность «отступающих» империй летом 1914 года сфокусировалась на конкретном вопросе отношений Сербии с Австрией, с нашей точки зрения, она также является точкой пересечения с появлением на мировой арене новой волны национальных государств – как до, так и после Первой мировой войны – и взрывом геноцида XX века в преимущественно европейском регионе. Важно отметить, что именно в этот же период старые уцелевшие мировые империи пытались приспособиться, альтернативно обойти или буквально вырваться из условий восстановленного после 1918 года глобального господства Запада – если не обязательно путем явной переделки себя в национальные государства в рамках международной системы таких государств, то уж точно путем отбрасывания своих религиозно обоснованных универсалистских претензий и превращения себя в упорядоченные гомогенные государства. Как следствие, если до 1914 года империи старого мира под своим «универсалистским» зонтиком были последним остатком все более шаткого и уменьшающегося пространства, в котором коренные народы могли поддерживать экономическое и социальное существование, культуру, религию, часто заметно отличавшуюся от нормы метрополии. После этого модернизационные государственные траектории во всех трех имперских ареалах, казалось, предлагали только выбор между «добровольным» вымиранием – другими словами, культурным геноцидом[684] – с помощью государства и, если аборигены отказывались, неослабевающей карательной войной с сохраняющимся потенциалом фактического геноцида.

Хотя эта траектория вряд ли достигла своего завершения в 1914 году, как мы предполагали, ее конечное направление было определено задолго до этого. Это все еще оставляет в тени роль, которую сыграли сами коренные народы, – возможно, по очевидным причинам, учитывая, что именно они стали жертвами имперского истребительного насилия. Конечно, в итоге ответственность должна лежать на виновных, хотя, как мы уже говорили, парадокс всех наших историй заключается в том, что обход возможности уничтожения, похоже, был официальной отправной точкой всех наших имперских типов. Надежда на то, что трудные туземцы каким-то образом смирятся, подчинятся доминирующей власти и научатся принимать свое место в имперской системе вещей – или, если этого не произойдет, волшебным образом исчезнут, – наверняка оставалась общим стремлением измученных колониальных администраторов, часто даже перед лицом постоянно растущих геостратегических, ресурсных или колонизаторских императивов, исходящих из центра метрополии или от самих поселенцев.

Однако ни центр, ни местная администрация никогда не могли справиться с туземцами, которые отказывались играть по сценарию. Или, что еще хуже, не смогли вести себя в соответствии с каким-то заранее заданным единообразным шаблоном. Независимо от того, были ли они устойчиво местными, панплеменными или даже паннациональными, прямое физическое сопротивление туземных групп ускоренным имперским планам почти неизбежно превращало представления об имперском приспособлении – всегда, конечно, на собственных условиях империи – в неудачную политику приспособления и интеграции. Можно добавить, что неудача также может рассматриваться почти в терминах «столкновения цивилизаций»[685], узы религиозной солидарности мусульманских уйгуров и черкесов, или апостольских армян, обеспечивали мощный контрвызов представлениям о религиозно санкционированном имперском мире и порядке, этот фактор также сыграл некоторую роль в столкновении между православной Сербией и убежденно католическим Габсбургским престолом[686].

Вот другой аспект проблемы: в какой степени распад тех самых исторических долгосрочных компромиссов (по крайней мере, в некоторых случаях) можно считать следствием не просто одномерной имперской динамики в отношениях с конкретной группой коренного населения? Угроза геноцида для многих народов Северной Америки на восточном побережье достигла, пожалуй, своего пика в условиях глобального противостояния Британской и Французской империй в XVIII веке. Именно в этом полушарии их борьба разворачивалась с особой жестокостью, а племенам отводилась роль статистов, которых без колебаний отбрасывали, как только они выполняли свою функцию. Многие племена, возможно, и были искусны в том, чтобы стравливать имперских соперников между собой, но само их участие в этой опасной игре сделало их еще более уязвимыми, когда один из конкурентов – в данном случае французы – был буквально устранен со сцены[687]. Столетие спустя шона в Британской Родезии и армяне в Османской Восточной Анатолии оказались одинаково уязвимы для истребления, и не только из-за внутренних условий, в которых некоторые из них бросали вызов своим имперским хозяевам, но и потому, что к тому времени ни одна уважающая себя империя не могла позволить продемонстрировать слабость ее имперским конкурентам.

К 1914 году, действительно, сама социал-дарвинистская природа нового мирового порядка сделала невозможным для любой империи, будь то Британская, Французская, Китайская или Османская, переговоров с теми, кто уже был определен как подчиненный и низший. В результате, явно или неявно, геополитическое давление, под которым действовали все имперские образования, формировало и определяло каждое из фактических взаимодействий с коренными народами. Более того, в таком мире, где каждое государство, по сути, было еще и наблюдателем за всеми членами системы, если имперское чувство места и миссии игнорируется, как следствие, цивилизованное и цивилизующее авторство избегается. В худших кошмарах видится узурпация необученными, нелегитимными и всегда подразумеваемыми «дикими» туземцами, – возникает страшный кризисный вопрос: какие еще варианты, кроме решения с нулевой суммой, остаются?

«За последние четыре-пять лет количество человеческих жизней и имущества, уничтоженных аборигенами на Севере, достигло серьезной суммы…Поселение на земле и разработка полезных ископаемых и других источников страны в значительной степени были запрещены враждебностью чернокожих, не теряющих присутствия духа», – говорилось в редакционной статье ведущей газеты Квинсленда в 1879 году[688]. Лидеру вряд ли требовалось объяснять, что нужно делать. В ретроспективе один выдающийся журналист и историк говорил о сербах в преддверии Сараево как об «основательной неприятности, гнезде жестоких варваров, чья мания величия рано или поздно повлечет за собой заслуженное наказание». Было несколько случаев, когда остальная Европа полностью ожидала, что Австрия набросится на Сербию и сотрет ее с лица земли»[689].

Является ли это особенной и своеобразной историей имперской Австрии, борющейся за сохранение своего места в мире, который становится все более безжалостным? Или, скорее, всех империй да и всех государств в глобализирующейся политической экономике? Необходимость конкурировать, приносить пользу и тем самым выживать в рамках ее якобы фиксированных и не подлежащих обсуждению параметров – все это во имя того, что мы называем прогрессом, – определило не только то, что обычные люди во всем мире попали на ее смертоносную беговую дорожку, но и то, что альтернативные пути к более мягкому, гуманному, широкому развитию по-прежнему с насмешкой отвергаются. Возможно, последнее слово стоит оставить философу Джорджо Агамбену: «В любом современном государстве существует точка, которая отмечает момент, когда решение о жизни превращается в решение о смерти и когда биополитика становится танатополитикой»[690].

Большинство геноцидных режимов демонстрируют не только расовую или религиозную ненависть, но и другие идеологические пристрастия. Геноцидное мышление обычно включает в себя экспансионистские или ирредентистские территориальные требования, аграрную идеологию, превозносящую якобы лучшее землепользование, и культ древности, предполагающий возвращение к первозданной эпохе этнической чистоты, военного превосходства или культурного доминирования. Такое сочетание этнических и аграрных представлений с военными и территориальными амбициями делает колониальное завоевание обычным контекстом для геноцида[691]. В случае Камбоджи колониализм и геноцид многократно переплетаются.

За два столетия до геноцида красных кхмеров в 1975–1979 годах страна пережила четыре колониальных завоевания разной продолжительности. Эти завоевания привели к внешнему правлению и местным репрессиям со стороны вьетнамского, тайского, французского и японского режимов соответственно. Здесь я начну с рассмотрения первых двух из этих колониальных случаев, которые в совокупности, вероятно, привели к частичному геноциду в Камбодже в 1830–1840-х годах.

Примерно с начала XIX века, когда европейские колониальные державы продвигались по всему миру, только что возродившиеся династии соседних с Камбоджей конфуцианских и буддистских королевств, известных в то время как Дайвьет и Сиам, начали экспансию в страну с востока и запада. Они сражались друг с другом и с камбоджийским сопротивлением за территорию страны и труд ее населения. На протяжении более десяти лет, по мере того как контроль двух захватчиков над Камбоджей ослабевал, их последовательные разрушения были жестокими, а очевидные демографические последствия – серьезными, хотя не сохранилось статистических данных о численности населения, это подтверждающих. Их жестокие колониальные методы варьировались от военного давления и административного подчинения до экономической эксплуатации и в то же время они провозглашали конфуцианский патернализм и буддистский универсализм соответственно. Их территориальные амбиции и представления о превосходстве сельского хозяйства, а также, по крайней мере в случае Вьетнама, приверженность древним (конфуцианским) моделям соответствовали мышлению других геноцидных режимов различных культур, веков и континентов.

Во время сопротивления вьетнамской оккупации камбоджийские повстанцы без разбора истребляли этнических вьетнамцев, а после ухода вьетнамских войск в 1840-х годах тайские войска в Камбодже устроили геноцидную резню оставшегося там вьетнамского населения. Эти кампании убийств предвосхитили геноцид красных кхмеров в отношении вьетнамских гражданских жителей Камбоджи в 1975–1979 годах.

Сила камбоджийского сопротивления и восстановление королевства в 1850-х годах после двух смертоносных оккупаций также были поразительны. По иронии судьбы именно приход французов и установление нового колониального протектората в 1863 году, возможно, наиболее остро поставили вопрос о национальном выживании Камбоджи. Ведь теперь местное сопротивление французскому присутствию породило новое антиколониальное сотрудничество между этническими камбоджийцами и вьетнамцами. Хотя камбоджийцы, находившиеся под французским владычеством, имели доступ к немногочисленным историческим источникам о прошлом своей страны, они все больше беспокоились о ее будущем статусе и существовании.

С конца XIII века средневековое кхмерское королевство Ангкор периодически сталкивалось с сиамскими вторжениями. В XVII веке южное вьетнамское королевство также начало совершать вторжения в Камбоджу, а этнические вьетнамские фермеры и торговцы стали селиться там. Этнополитические разногласия между кхмерами и вьетнамцами обострились в 1750 году, когда король Камбоджи Анг Снгуон успешно отдал приказ о геноцидной резне почти всех вьетнамцев, проживавших в стране[692]. После того как в дельте Меконга поселилось еще больше вьетнамцев, кхмеры снова устроили резню в 1769 году[693].

Однако в другие времена представители двух этнических групп сотрудничали. В ходе длительной гражданской войны во Вьетнаме, начавшейся в 1771 году, королевство Дайвьет сначала воссоединилось, а затем было завоевано возрождающейся династией Нгуен в 1802 году. Победитель, ставший новым императором Джиалонгом (1802–1819), получил помощь не только от французских войск, сиамских мятежников и китайских пиратов с их флотом джонок и 20-тысячным сиамским войском, но и от бывшего камбоджийского дворцового раба, который мобилизовал 5000 кхмерских сторонников на борьбу с Нгуенами. Сотрудничество оставалось альтернативой этническому конфликту. Однако к тому времени, как отмечает историк Александр Вудсайд, «этническая дифференциация и стратификация были более тонко развиты во вьетнамском имперском мировоззрении», чем в Камбодже или Сиаме[694].

Реставрация Вьетнама Нгуенами в конечном счете открыла путь для его дальнейшей западной экспансии в Камбоджу. А в 1794 году Сиам, продолжая свою экспансию на восток, захватил северо-западные провинции Камбоджи, включая храмы Ангкора и провинцию Баттамбанг, которые удерживал более века[695]. В 1830-х и 1840-х годах противоборствующие вьетнамские и сиамские вторжения поставили Камбоджу на грань уничтожения.

Джиалонг основал новую столицу в Хюэ, на центральном побережье, и в 1804 году он переименовал свое королевство во Вьетнам («Южный Вьет»). Несмотря на то что изначально он следовал многоэтническому принципу, Джиалонг считал, что «вьетнамцы и варвары должны иметь четкие границы». Он сочетал эту политику с конфуцианским патернализмом и региональным прагматизмом: «Камбоджа – маленькая страна. Мы будем ее матерью, а ее отцом будет Сиам». Камбоджа была «независимой страной, которая является рабой двух господ»[696]. Вьетнамский патернализм и сиамский сюзеренитет были нежелательны в Камбодже, но острота их противостояния давала ей больше возможностей для маневра. Разочаровавшись в сиамской власти, кхмерский король Чан (1806–1835) решил стать вассалом Джиалонга, и кхмерский двор переехал вниз по реке из Удонга в Пномпень. Джиалонг приказал своим чиновникам в дельте «отделить людей китайского происхождения, китайских купцов, камбоджийцев и малайцев»[697].

Соперничество за Камбоджу приближало к колониальным посягательствам. В 1811 году Сиам вторгся в Камбоджу, столкнувшись с войсками Вьетнама. Отступая с поражением, сиамские войска уничтожили обе бывшие столицы, Удонг и цитадель в Пномпене, а также депортировали тысячи камбоджийцев на северо-западные территории, контролируемые Сиамом[698]. В 1813 году, когда Джиалонг восстановил традиционное название своей страны – Дайвьет – 13-тысячное войско установило протекторат над Камбомджей[699]. Джиалонг в 1815 году выселил оттуда вьетнамских жителей, чтобы избежать «неприятностей с камбоджийцами в будущем», а позже приказал своим чиновникам «не позволять моим людям вмешиваться в их жизнь». Дважды в месяц кхмерский король должен был кланяться табличке с именем Джиалонга, а тысяча вьетнамских солдат стояла гарнизоном в столице, но их требования и контроль над Камбоджей еще не были жесткими. Официальная политика Хюэ заключалась в «укреплении суверенитета» Камбоджи. Сиамские войска все еще угрожали ей, вновь в 1814 году заняв северные провинции[700].

Вьетнам ужесточил контроль над Камбоджей. В 1816 году власти Нгуена наняли 5000 кхмерских рабочих из обоих королевств для рытья канала вдоль северного края дельты Меконга. Еще больше рабочих присоединилось к проекту, прежде чем строительство было завершено в 1820 году[701]. В буддийской поэме, написанной 50 лет спустя, размышляя об этой эпохе, кхмерский монах достопочтенный Пич назвал общую цифру в «100 000 кхмерских и вьетнамских рабочих». Пич писал, что во время раскопок «погибли много людей и многие другие были истощены»[702]. Рабочим платили и надзирали за ними в суровых условиях коррумпированные вьетнамские чиновники. Английский дипломат, посетивший Вьетнам, сообщил, что число погибших на проекте рабочих составило 10 000[703].

Правление и сопротивление привели к эскалации насилия. В 1820 году в восточной Камбодже буддийский монах по имени Кай поднял восстание, к которому присоединился камбоджийский генерал Нгуен, пониженный властями в звании[704]. Во главе с Каем повстанцы «уничтожили всех вьетнамских солдат», посланных арестовать его. Вьетнамские командиры осудили Кая за то, что он «посмел истребить их соотечественников». Повстанцы продолжали истреблять этнических вьетнамцев в Восточной и Северной Камбодже. Согласно стихотворению Пича, «число погибших было велико. Земля была залита кровью. Множество брошенных тел лежало на земле. Для вьетнамцев это был всеобщий разгром». Спустив на Меконг флот из 30 лодок, повстанцы направились к Пномпеню, но были разбиты[705]. Перед одним из сражений Кай читает буддийские сутры и благословляет свои войска, чтобы сделать их неуязвимыми. Поначалу это сработало. Вьетнамцы падали, «как банановые стебли», под ударами кхмеров. Последователи Кая объявили: «Нас не постигнет несчастье, потому что на нас нет вины». Но поэт критиковал Кая за его «проступки», такие как вовлечение монахов в насилие, противоречащее буддизму. «После того, что он сделал, заслуги его улетучились, и теперь он не обладал никакой особой силой. Его последователи были не в состоянии стрелять из своего оружия. Поэтому вьетнамцы, чамы и малайцы безжалостно атаковали их со своих лодок, используя топоры, винтовки и мечи». Многие буддийские монахи пали в боях, включая тех, кто, по мнению Пича, потерял религиозные заслуги, когда «убивал вьетнамцев». Вьетнамские войска захватили и убили Кая, судили и казнили дезертировавшего камбоджийского генерала и обезглавили многих других повстанцев[706].

Стихотворение Пича извлекает мрачный урок из этого восстания и его провала: «Руки людей дрожали от холода. Дождь лил весь день и всю ночь, и невозможно было отличить восход от заката. И слабые, и сильные бежали в укрытия, и земля была охвачена скорбью». Джиалонг умер в 1819 году, и новый вьетнамский монарх, его сын Минь Манг, занял иную позицию: «Мир восстановлен, но в Камбодже еще многое предстоит сделать, а сделано мало»[707].

Вьетнамский император Минь Манг (1820–1841) был более агрессивным и идеологически жестким, чем его отец. Его трагическая интервенция в Камбоджу в 1833–1841 годах вписывается в схему его правления. Репрессивный и надменный, глубоко озабоченный благосостоянием и развитием сельского хозяйства, Минь Манг придерживался конфуцианских взглядов на образцы китайской старины, одновременно навязывая этническую ассимиляцию внутри страны и стремясь к территориальному экспансионизму в ответ на конфликты за рубежом. После жестокого вмешательства сиамцев в дела Лаоса Минь Манг аннексировал часть этой страны в 1827–1831 годах и вскоре после нападения сиамцев присоединил Камбоджу[708].

Внутри страны правление Минь Манга было отмечено раздорами и мятежами. В отличие от того, как его отец принимал западных советников при вьетнамском дворе, при Минь Манге после 1824 года их не осталось. В следующем году он попытался запретить католицизм, а в 1833–1838 годах казнил семь западных миссионеров вместе с вьетнамскими католиками. Он приказал женщинам Северного Вьетнама носить брюки вместо юбок и попытался запретить деревенские театральные представления, заявив: «Я слышал, что огромное количество мужчин и женщин, стариков и молодых людей, смотрят эти спектакли. Это, несомненно, злой обычай»[709].

Минь Манг наложил аналогичные обязательства на этнические общины внутри страны. Он отказался от политики приглушенной сегрегации в отношении кхмеров и горных меньшинств Южного Вьетанама, проводимой Джилонгом, и настаивал на ассимиляции: «Мы должны надеяться, что их варварские привычки будут подсознательно рассеиваться и что они с каждым днем будут все больше заражаться ханьскими [китайско-вьетнамскими] обычаями». Важно, что император связывал эту культурную ассимиляцию как с сельским хозяйством, так и с государственным надзором за населением: «Межевание земель и возведение поселений, введение и завершение квот и реестров – все это является важнейшими демонстрациями “использования Ся для изменения варваров”»[710].

Введение жесткого конфуцианского контроля также вызвало многоэтническую реакцию. Когда в 1833 году сын сайгонского губернатора Ле Ван Кхой возглавил восстание в дельте Меконга, его поддержали местные кхмеры, китайские купцы в Сайгоне, лидер оставшегося прибрежного княжества Чампа и король Сиама[711]. Подавив восстание Кхоя в 1834 году, Минь Манг провозгласил: «Число мятежников, как стада собак и лисиц, росло с каждым днем, и восстание превратилось в чрезвычайно серьезную проблему… Я не могу скрыть своего раздражения… каким образом катастрофа могла распространяться по шести провинциям и оказывать сопротивление двору в течение трех лет?» Минь Манг не просто подавил восстание чамов в 1835 году; он также окончательно распустил последнее княжество Чампа[712].

Став императором, Минь Манг также считал себя конфуцианским правителем, которому Небо поручило быть великодушным. Он создал настоящую аграрную систему «помощи», чтобы помочь беднякам справиться с засухой, наводнением и пожаром. Он сказал: «Отношения между царем и его народом подобны отношениям доброго отца с маленьким ребенком, который не ждет, пока ребенок замерзнет, чтобы надеть на него одежду». Он приказал богатым отдать две трети своих частных земель деревенским коммунам и запретил продавать общинные земли с выгодой для себя[713].

Аграрное ви́дение Минь Манга было мощным. Конфуцианская доктрина ставила крестьянство на второе место после ученого-мандарина на социальной лестнице. Указ 1831 года предлагал бесплатное предоставление необработанной земли «любому, кто попросит об этом». Минь Манг возродил на юге Вьетнама институт королевских земельных пожалований группам военных колонистов за плату рисом и выполнение военных обязанностей. Французский историк считает Минь Манга первооткрывателем «новой доктрины» в области ирригации. Указ 1833 года провозглашал:

Минь Манг оставил 12 000 страниц записей, среди которых «сотни стихов и прозаических произведений о сельском хозяйстве и крестьянах»[715]. В 1836 году император объявил о новой программе измерения земель на юге Вьетнама. «Очень важно уточнить границы полей», – гласил его указ. Земельные владения должны быть признаны. Минь Манг отменил распоряжения своих чиновников, чтобы не допустить увеличения государственных земель, и снизил налоги, чтобы поощрить расчистку и возделывание новых земель. По его словам, «государственные земли уже давно находятся в собственности, и право собственности уже признано». Отвергнув предложение своих мандаринов «отрезать и забрать их частную собственность», Минь Манг ответил, что «естественно, когда богатые предоставляют землю, а бедные – рабочую силу». Его главными целями были расчистка земли, производство риса и частная собственность. Как он выразился, «меня не беспокоит, что количество рисовых полей у каждого крестьянина небольшое… [Меня] беспокоит только то, что люди не проявляют усердия». Он требовал усилий по возделыванию земли и от землевладельцев. Накопление земли сверх возможностей владельца было преступлением. Минь Манг приказал своим чиновникам: «У любого владельца, у которого относительно много земли, но он не в состоянии полностью ее обрабатывать, забирайте половину от 30 %». На другом конце социальной шкалы осужденные, расчищавшие государственные земли, должны были стать мелкими землевладельцами: «Если они хотят остаться там… предоставьте им расчищенную землю в качестве частной собственности для проживания. Если они захотят вернуться домой, продайте расчищенную землю другим».

Правительство Хюэ предоставляло буйволов, инструменты и семена тем, кто начинал расчистку новых земель, а также вознаграждало или наказывало местных чиновников в зависимости от того, какая площадь их региона была возделана[716].

Культ древности при администрации Нгуенов также выражал особую конфуцианскую ортодоксию. Как отмечает Вудсайд, «чувство китайской истории у вьетнамской элиты было сильным. Ее вера в китайские аллюзии, классические и исторические, знаменательные и тривиальные, была романтичной и неограниченной». Выступление слона при дворе Минь Манга в 1820-х годах, пишет Вудсайд, вызвало аллюзию на слона VIII века, который «держал во рту кубок при дворе династии Тан». Когда в 1833 году солдаты, копавшие ворота для императорского города, раскопали скелет, Минь Манг повелел торжественно перезахоронить его, следуя прецеденту, созданному классическим китайским монахом. Он под любым предлогом рассказывал истории о первом императоре династии Мин, «дополняя их диалогами». Историческое любопытство Минь Манга распространялось и на Камбоджу. В слегка снисходительном тоне он заметил, что кхмеры «являются нацией уже более 1200 лет, но мы не знаем точно, в каком году это началось с точки зрения вьетнамской и китайской династий, которые тогда правили»[717].

Стремясь к ритуальной преемственности между прошлым и будущим, Минь Манг изучал небо в поисках предзнаменований, следуя традиции ранних китайских императоров и «Книги песен». Однажды в конце 1834 года он с оптимизмом предсказал: «В каждый день зимнего солнцестояния древние поднимались на Башню Духа, чтобы рассмотреть облака. Сегодня на ранней заре я увидел, что цвет солнца был сияющим, а облака – роскошными, и я подумал, что мир и счастье людей следующей весной можно предвидеть»[718]. Война за Камбоджу, однако, докажет, что он ошибался.

Сиамская армия прошла через Камбоджу в 1833 году, чтобы вторгнуться в Дайвьет и поддержать восстание Ле Ван Кхоя. Политика Сиама в отношении Камбоджи была безжалостной. Король Сиама Рама III (годы власти 1824–1851) намеревался управлять страной с помощью двух просиамских кхмерских принцев, а в противном случае – уничтожить население Камбоджи. Так, Рама III объяснил в 1832 году, что целью вторжения Сиама было получение кхмерской рабочей силы. «Наши губернаторы и чиновники в Баттамбанге хорошо оснащены и готовы. Не позволяйте кхмерам пересечь границу [Камбоджи]. Когда появится шанс, вы должны его использовать изо всех сил. Если кхмеры побегут, посылайте войска, чтобы добить их. Постарайтесь привлечь больше людей в [Сиамское] королевство, чтобы у нас было больше рабочей силы…Устройте для них поселение, чтобы они могли начать выращивать пищу». Более конкретно Рама III приказал своему военачальнику Чаофраю Бодину (1777–1849): «Вы должны придумать, как вернуть Камбоджу под [управление] Бангкока, как это было раньше. Если это невозможно, вы должны превратить Камбоджу в лес; оставить только землю, горы, реки и каналы. Вы должны вывезти кхмерские семьи для переселения на тайскую территорию, не оставляйте ни одной»[719].

Крупные экспедиционные силы Бодена вошли в Камбоджу, ударными войсками со «множеством огромных слонов»[720]. Кхмерский монах преподобный Пич писал в поэме 1855 года: «Сиамская армия вторглась во всю страну и опустошила города и деревни. Повсюду в стране, от сельских районов до столицы, население, охваченное паническим страхом, было полностью терроризировано»[721]. По словам кхмерской хроники, «все люди были удивлены, увидев такую большую армию, и дрожали от страха». Когда сиамская армия подошла к Пномпеню, вьетнамский гарнизон отступил, расправившись с четырьмя сотнями этнических китайцев, прибывших туда из Вьетнама[722].

Продолжая наступление, армия Бодена атаковала Вьетнам, но потерпела там поражение и в начале 1834 года была вынуждена отступить. В Камбодже кхмерские повстанцы уже начали массовое уничтожение сиамских войск, и большая часть ее населения бежала от боев, укрываясь в лесах[723]. Следуя указаниям Рамы III, Бодин отправил жестокие приказы камбоджийским принцам, сопровождавшим его отступающие войска: «Сейчас кхмеры поднимают восстание во многих городах, поэтому Камбоджу трудно удержать. Командиры армий в Пномпене должны снести все валы и превратить Пномпень в кладбище». Он также приказал им «перевезти кхмеров, индийцев [чамов], китайцев и других жителей Пномпеня в Баттамбанг», северо-западную кхмерскую провинцию под контролем Таиланда. Далее Бодин приказал сиамским командирам в камбоджийских прибрежных городах Хатьен, Кампот и Кампонг Сом «эвакуировать жителей, сжечь дома в каждом городе и разрушить город, чтобы остались только лес и реки»[724]. Как вспоминал поэт Пич в 1855 году, сиамская армия, выполняя приказ Бодина в Пномпене, «разрушила дворцовый комплекс, сожгла все дома жителей деревни. Командиры и солдаты грабили и делили добычу». Ситуация в городе была «катастрофической»[725]. Уходя, сиамцы уводили кхмерских и китайских жителей Пномпеня, «не менее 2000 семей», в каждой из которых были дети и внуки, писал Пич[726]. Возможно, четверть депортированных сбежала, добравшись до Удонга, но, как утверждал вьетнамский чиновник, «дрожала и боялась в глухих лесах»[727]. Сиамские войска под командованием сына Бодина, оседлав слонов и лошадей, преследовали противостоящие силы из 1500 кхмеров и наткнулись на все население района Самронг Тонг, прятавшееся в лесу. По словам Пича, сиамские солдаты пощадили только кхмерских женщин. «Мужчины были связаны, избиты и убиты» и более тысячи их иждивенцев были взяты в плен и депортированы[728]. Когда сиамцы отступали на запад через Камбоджу, они собирали местное население для переселения на территорию современного северо-восточного Таиланда. Историк Дэвид Чандлер пишет, что пострадавшие провинции «систематически опустошались, потому что население либо уводилось, либо укрывалось в лесах». Камбоджийский историк Кхин Сок утверждает, что «большая часть населения» Камбоджи была депортирована в Сиам. Достигнув контролируемого сиамцами камбоджийского города Баттамбанг, Бодин разрушил его цитадель и заставил тысячи местных кхмерских рабочих рыть ров для нового города, перенаправив реку Сангкер[729]. Сиамские войска также возводили этнические барьеры. Узнав, что его протеже, кхмерские принцы, захватили большое количество вьетнамских пленников, Бангкок приказал им «не держать ни одного вьетнамца»[730].

Тем временем сын Бодена, командуя 10-тысячным отрядом и «множеством огромных слонов», двинулся на север, отступая от Пномпеня с большим количеством кхмерских пленников. Пич описывает его как «жестокого, как лев». Он «сжигал все на своем пути», включая деревни. Сиамский слон ворвался в кхмерский провинциальный город Кампонг Тхом. «Многие мертвые лежали на земле. Словно на охоте, сиамские солдаты преследовали беглецов и уничтожили огромное их количество. С каждой стороны было столько же мертвых. Те, кто прятался в высокой траве, были пробиты копьями, а многие другие исчезли в реке». Сын Бодена отправился обратно в Сиам, оставив своим войскам приказ «сокрушить кхмеров»[731].

Захватив Пномпень, вьетнамцы также ужесточили свою политику. В конце 1834 года Минь Манг официально переименовал Камбоджу во вьетнамскую провинцию, «цитадель западного протектората». Он также переименовал центральный и южный Лаос и дал сигнал о своей экспансии. Он сменил название своего королевства с Дайвьет на Дайнам (Великий Юг). Теперь Минь Манг претендовал на море старого Вьетнама[732]. Указ 1838 года, объявлявший о смене названия на Дайнам, отражал его амбиции: «Этой династии принадлежит вся южная часть. <…> Все существа, которые передвигаются, принадлежат нашей территории»[733].

Вьетнамский генерал в Северной Камбодже, по словам поэта Пича, согнал все население Кампонг Тхома: «Одни строили крепости, копали землю; другие выращивали рис и перевозили его в амбары». В пяти северных провинциях даже высшие кхмерские чиновники были вынуждены выполнять эту работу. «Никто не осмеливался бунтовать из-за страха перед вьетнамцами, и все сотрудничали»[734].

Однако вице-король Минь Манга в Камбодже Чыонг Минь Гианг быстро столкнулся с проблемами установления там вьетнамской власти. В 1834 году он докладывал императору: «Мы пытались наказывать и награждать камбоджийских чиновников в соответствии с их заслугами и недостатками. Мы просили короля [Чана], чтобы он помог нам, но он не решается сделать это. Изучив ситуацию, мы решили, что камбоджийские чиновники умеют только давать взятки и быть подкупленными. Офисы продаются, приказы никто не выполняет, каждый работает на свой счет. За последние четыре месяца ничего не было сделано»[735]. Составляя оценку ресурсов Камбоджи шесть лет спустя, чиновники Дайнама все еще жаловались, что «официальные должности приобретаются за деньги» и что, вопреки конфуцианскому кодексу патриархата, кхмерские семейные узы теснее по материнской, чем по отцовской линии. Таким образом, по их мнению, «худшим аспектом» камбоджийского общества было то, что люди «не знают этнических кодов». Хотя они признают верховную власть нашей страны, они все еще придерживаются собственных обычаев[736].

В Хюэ также считали, что на недавно присоединенной камбоджийской территории нет подходящего сельского хозяйства. Основной проблемой было питание оккупационных войск. В меморандуме 1834 года говорилось, что в Камбодже не практикуются выращивание риса и хранение зерна[737]. В своей последующей оценке ресурсов Камбоджи чиновники Дайнама писали: «Земли здесь много, а населения мало. Только 30–40 % земли обрабатывается в основном под хлопок, орех бетель и немного рис». В документе добавлялось: «Здесь принято, что у короля нет зернохранилища, а у страны нет [постоянной] армии»[738].

Поэтому, приказывая вьетнамским чиновникам «учить их нашим кушакам», Минь Манг также намеревался навязать земле свое аграрное ви́дение. Он сказал своему вице-королю:

Поначалу подход Минь Манга был патерналистским и постепенным. «Варвары теперь стали моими детьми, и вы должны им помочь», – советовал он своему наместнику Гиангу. «Пусть хорошие идеи проникают внутрь, превращая варваров в цивилизованных людей. Что касается завоевания сердец людей и обучения их, мы планируем делать это довольно медленно». Минь Манг запросил отчеты из Камбоджи о ее «обычаях, людях и сельскохозяйственной продукции. Я хочу знать, процветает ли народ, обучены ли камбоджийские ополченцы, изучил ли варварский народ вьетнамский язык, счастлив ли он»[740].

Еще более зловещим было то, что новые требования интенсивного земледелия влекли за собой официальный вьетнамский контроль за ранее мобильным населением. В мемориале Хюэ от 1834 года говорится, что «территория Камбоджи обширна, но до сих пор ее солдаты и взрослые мужчины бродят по ней и не регистрируются и не контролируются». Только в 1835 году Минь Манг направил более сотни вьетнамских чиновников для работы в новой администрации[741]. Он также организовал депортацию новых китайских иммигрантов и безземельных китайцев из Вьетнама в Камбоджу: «Дайте им немного земли и участки, чтобы они могли обрабатывать неиспользуемые земли. Правительство обеспечит тех, у кого нет средств, зерном и сельскохозяйственными инструментами»[742]. Чамы были отправлены в аналогичные поселения вдоль камбоджийской границы[743]. Минь Манг приказал докладывать о проделанной работе: «Через три года подсчитайте количество людей и сельскохозяйственных участков; запишите данные в книги учета и доложите о них»[744]. К концу 1830-х годов чиновники Минь Манга также привозили в Камбоджу вьетнамские культуры и следили за их систематическим выращиванием. Чыонг Минь Гианг сообщал: «Мы часто советовали им усердно обрабатывать землю и выращивать соответствующие культуры, сажать бобы и рис». Однако нехватка продовольствия теперь угрожала «чрезвычайной ситуацией» в районе к западу от Пномпеня, который был «в очень плохом состоянии»[745]. В 1840 году Минь Манг наконец пожаловался, что в течение шести лет он тщетно настаивал на измерении камбоджийских пахотных земель и составлении записей о количестве осадков, зернохранилищах и ирригационных сооружениях, и снова приказал выполнить эти задачи[746].

Отчасти политика Минь Манга отражала конфуцианские представления о доброжелательности, безопасности границ и культурном превосходстве. Когда в конце 1830-х годов Чыонг Минь Гианг доложил о распределении «10 000 мер риса» среди кхмерских общин дельты, король ответил: «Это правильно. Вы должны позволить вашему состраданию поддерживать мир снаружи [Камбоджи], чтобы внутри [в Дайнаме] было комфортно»[747]. Устанавливая контроль Хуэ над камбоджийскими общинами, Минь Манг также следовал традиционной китайской политике синизации, которая заключалась в упорядочении назначения придворных в малозначительных регионах путем замены наследственных вождей, – процесс, известный как переход от «исконных» правителей к «циркулирующим» бюрократическим ставленникам. Таким образом, он планировал заменить вождей камбоджийских провинций на вьетнамцев, начиная с провинций вблизи Пномпеня. Официально для замены требовалось сочетание сельскохозяйственных и военных навыков. Немногие из этих новых должностей были заполнены, если вообще были[748].

Чиновники Дайнама, которые, судя по всему, разделяли историческую точку зрения Минь Манга, писали около 1840 года: «Расширение земли идет с севера на юг». Как в древние времена Южный Китай был «пустынным и недоступным для цивилизации», так и юг Дайвьета когда-то был «землей чамов и кхмеров». Тем не менее «мудрецы предков [ранние нгуены] начали открывать ее, и теперь она превратилась в превосходную цивилизованную страну». В самой Камбодже, писали авторы оценки, также необходимо было «открыть землю, затем цивилизовать неотесанных людей с помощью письменности, покрыть рыбью чешую одеждой, превратить нездоровый воздух в хороший и варваров в хоа (вьетнамцев). Небеса не могут позволить, чтобы она превратилась в варварскую пустыню. Теперь, когда в нашей стране происходят значительные перемены и регистрируются [кхмерские] домохозяйства, настал день превращения старых обычаев в обычаи Хоа!»[749].

Оптимизм оказался неоправданным. На этом пике исторической экспансии королевство Дайвьет перестаралось. Камбоджийцы не приветствовали ни то ни другое. Ни вьетнамизация, ни репрессии, ни колониальная снисходительность, одинаково ярко проявляющиеся в описании Минь Мангом короля Чана: «свежий ветер или крик птицы могли заставить его бежать». В конце 1834 года Чан обратился за советом к кхмерским придворным браминам, которых вице-король Чыонг Минь Гианг считал «магами», и они якобы убеждали монарха брать взятки и «выпускать преступников из тюрьмы». Гианг приказал казнить этих «магов», а когда Чан умер в следующем году, вице-король короновал дочь короля, Мей, в качестве королевы[750].

Теперь репрессии против камбоджийцев со стороны Дайнама усилились. Согласно поэме Пича, Чыонг Минь Гианг разработал «ужасающий план для всей страны». Задержав одного из ведущих кхмерских чиновников и его семью и замучив их до смерти, Гьянг затем «отдал приказ арестовать в цитадели всех кхмерских сановников и предать их смерти». Один из высокопоставленных чиновников был заперт в тисках, «сожжен, расчленен и уничтожен». При этом, утверждает Пич, «все кхмерское население провинции Кампонг Тхом, одурманенное и напуганное, бежало в лес». Вьетнамские войска отправились на север, чтобы арестовать Нонга и Эя, ведущих кхмерских чиновников в Кампонг Тхоме. Там, пишет Пич, «отказавшись подчиниться, эти два человека быстро собрали войска для расправы над вьетнамцами». Резня началась в провинции Кандал и распространилась на все крепости, от Стаунга до Барая, и все население». Однако, видя, что дальнейшее сопротивление безнадежно, Нонг повел большой отряд камбоджийцев через джунгли в северную кхмерскую провинцию, контролируемую сиамцами, где он и многие беженцы погибли[751].

Дальнейшие разрозненные восстания кхмеров происходили с 1837 по 1839 год[752]. Теперь, утверждал Пич, повстанцы «убивали вьетнамцев по всей стране». Оккупационные войска, не сумев обнаружить повстанцев, «арестовывали только испуганных людей», заключив тысячу узников в клетки, поставленные друг на друга. Намерение Чыонг Минь Гиана, по словам Пича, состояло в том, чтобы «отговорить молодежь от участия в восстании». Он «уничтожал повстанцев, как будто выкорчевывал деревья». Среди ужасных пыток, о которых рассказывает Пич, Гьян якобы приказал растянуть трех детей на земле, «а их головы расположить вокруг камина. Затем огонь разжигали, а на их головы ставили огромную железную кастрюлю, в которой варили других детей».

Заключенным приходилось копать рвы, в которые их бросали; «затем их засыпали землей и разжигали костер, чтобы превратить их в пепел»[753].

Минь Манг проявлял личную заинтересованность в умиротворении Камбоджи. Обращаясь к кхмерам в указе 1838 года, он жаловался, что они игнорируют его «щедрость». Например, «в Камбоджу были направлены императорские войска, стоившие миллионы монет, которые принесли вам безопасность, уничтожив тайцев. Войска были размещены, чтобы принести мир. Эта акция была подобна тому, как если бы камбоджийский народ выбрался из грязи на теплую пуховую перину. <…> Почему есть люди, которые ненавидят нас и верят повстанцам?» Год спустя Минь Манг снова жаловался на то, что камбоджийские чиновники, которые все «получили титулы от моего двора», продолжают необъяснимым образом использовать свои кхмерские титулы. «Камбоджийцам следует объяснить, что для них большая честь иметь титулы, дарованные им этим двором. Поэтому в разговоре они должны использовать наши титулы». Другой вьетнамский чиновник утверждал, что камбоджийцы сохраняют чрезмерную власть: «Местные жители собирают налоги, которые причитаются нам, и при этом властвуют друг над другом». В 1840 году вьетнамский персонал наконец взял на себя непосредственное управление камбоджийскими провинциями. В июне того же года Минь Манг понизил королеву Мей в должности и ввел вьетнамский налоговый режим, включая новые налоги на продукты питания. В августе последовал арест шести видных кхмерских чиновников, а затем Мей и двух принцесс. Все они отправились в изгнание в Сайгон[754]. Официальные лица Дайнама объяснили, что покойный король Чан не оставил «наследника, а четыре его дочери были равны и не могли управлять страной. Поэтому [наш король] приказал армии заготовить рисовые пайки и отправить их [защищающему Вьетнам] правительству, чтобы оно распорядилось землей и создало [районные] администрации»[755].

Тем временем внутри страны участились случаи противостояния власти Хюэ. В 1830-х годах произошло три крупных внутренних восстания; четвертое вспыхнуло в 1841 году. В 1836 году, когда Минь Манг приступил к реализации амбициозной программы по измерению земель на юге Вьетнама, он спросил мандарина о настроениях населения на юге. Ответ был таким: «Все люди дрожат и вздыхают». Аграрная программа Минь Манга была необходима для сбора налогов, чтобы прокормить войска в Камбодже. Один вьетнамский чиновник сообщил, что оккупация должна была содержать там 5000–6000 военных. Ежегодно это обходилось Вьетнаму в 70 000–80 000 hoc[756] нелущеного риса, при месячном жаловании в один hoc на солдата[757]. Помимо трехкратного увеличения налоговых поступлений от риса, регистрация земли способствовала призыву на камбоджийский фронт. Все вьетнамские солдаты там были землевладельцами (арендаторы не облагались налогом). Доля южных вьетнамцев, призванных в армию, также увеличилась в три раза – с 7 до 20 %. После 1836 года Хюэ призвал 21 000 южновьетнамцев на военную службу до достижения ими возраста 50 или 55 лет. С 1839 года состоятельные вьетнамцы получали правительственные звания за пожертвование и доставку в Камбоджу или на границу более 2500 hoc нешлифованного риса. Война все более милитаризировала режим Минь Манга. К 1839 году он советовал своим администраторам: «Все гражданские чиновники в идеале должны быть вынуждены учиться военному искусству, а все военные чиновники должны быть вынуждены учиться гражданскому делу. Гражданские чиновники не должны рассматривать ружья и пушки как сферу ответственности военных бюрократов»[758].

Проблемы Дайнама обострились, когда в сентябре 1840 года в Южной и Восточной Камбодже вспыхнуло серьезное восстание. По словам Пича, заключение в тюрьму кхмерских принцесс и придворных спровоцировало чиновников и население Камбоджи на восстание «против арестов и произвольных истреблений». Восстание охватило всю страну[759]. Минь Манг взорвался в письме, которое он написал Гиангу в Пномпень: «Иногда камбоджийцы лояльны, иногда они предают нас. Мы помогали им, когда они страдали, и вытаскивали их из грязи. <…> Теперь они вновь взбунтовались: Я так зол, что мои волосы встают дыбом. <…> Сотни ножей должны быть использованы против них, чтобы разрубить их, расчленить». В другом указе он добавил, что повстанцы должны быть «раздавлены в порошок». Лидеры камбоджийских повстанцев ответили ему взаимностью: «Мы счастливы, убивая вьетнамцев. Мы больше не боимся их; во всех наших сражениях мы помним о трех драгоценностях [буддийского учения] – Будде, Законе и монашеской общине». Перед смертью в начале 1841 года Минь Манг выразил свое собственное мнение: «Камбоджийцы настолько глупы, что мы должны их запугать. Обычное моральное убеждение не имеет никакого эффекта». В знак крушения своих надежд на развитие сельского хозяйства на присоединенной территории Минь Манг приказал сжечь камбоджийские сады и посевы[760].

Сиам вернулся к наступательным действиям после трудностей с собственными кхмерскими королевскими ставленниками. Бангкок посадил в тюрьму одного из своих приближенных камбоджийских принцев, а другой с несколькими тысячами последователей в 1839 году перешел на сторону вьетнамцев, но был арестован Гиангом в Пномпене. В 1840 году сиамский полководец Бодин разместил гарнизон в Баттамбанге, чтобы подготовить новое вторжение. В том же году он вновь вторгся в Камбоджу, его 35-тысячная армия одолела вьетнамский форт в Пурсате, а затем отступила к Баттамбангу. Один из кхмерских повстанцев сообщил о трудностях из внутренних районов страны: «Мы не можем продолжать сражаться с вьетнамцами. У нас не хватает войск, винтовок, боеприпасов и припасов». Однако их враги тоже были в затруднении. По оценкам Бодена, на поле боя находились 10 000 кхмерских повстанцев, но вьетнамцы считали, что их 30 000[761].

Сиамцы депортировали 1500 вьетнамцев по суше из Пурсата в Сиам, а еще 800 – на лодках[762]. Когда они захватили еще одну группу из 180 человек, один из них, вьетнамский чиновник из Пномпеня, рассказал сиамцам: «Я слышал, что тайские и кхмерские войска повсюду. Я был так напуган, что я и еще 160 человек решили бежать»[763]. В 1841 году вьетнамский отчет гласил, что кхмерские повстанцы «появляются и исчезают по своему желанию», избегая контактов, если у них нет преимущества. «Они концентрируют свои силы там, где густые джунгли, и в болотистых местах, где наши войска не могут маневрировать». В культурном отношении вьетнамцы были еще более изолированы: «У нас нет никаких сведений о враге и нет проводников»[764].

Смерть Минь Манга в январе 1841 года оказала сильное влияние. Французский миссионер, пишущий год спустя из Бангкока о ситуации в Камбодже, заявил, что если со смертью Минь Манга вьетнамские преследования «не совсем прекратились», то «по крайней мере значительно замедлились»[765]. Действительно, вьетнамские войска к тому времени оставили Камбоджу под властью преемника Минь Манга, императора Тхиеу Три (1841–1847). В конце 1841 года вице-король Чыонг Минь Гианг эвакуировал 6000 жителей Пномпеня во Вьетнам. Он взял на себя ответственность за «потерю» Камбоджи и покончил жизнь самоубийством[766].

После ухода вьетнамцев Камбоджа не знала покоя, находясь в основном под контролем сиамцев. Бодин приказал «устроить всеобщую резню» оставшихся там вьетнамцев. По словам французского миссионера, прибывшего несколько лет спустя, сиамцы «обрушились на Камбоджу, сплотили вокруг себя все население и расправились с аннамитами [вьетнамцами], рассеянными по стране»[767]. В дельте Меконга на юге продолжалась этническая консолидация, поскольку сиамцы пытались насильственно сгонять население. В 1842 году они захватили 2000 китайско-камбоджийских беженцев, очевидно, бежавших из дельты на оккупированную сиамцами территорию. Захватив 250 кхмерских жителей из трех деревень в Чаудоке, сиамские войска пожаловались, что «шесть кхмерских и 50 чамских семей» уклонились от поимки. Во время одного массового побега из-под сиамского контроля 100 кхмеров дельты «сбежали из лагеря»[768]. Сиамцы насильно эвакуировали кхмеров из многих деревень в окрестностях Пномпеня. Выше по реке, в восточной части Камбоджи, чиновники четырех провинций Меконга собрали свои семьи и бежали в джунгли. В посланиях в Бангкок сиамские офицеры сообщали о депопуляции китайского и кхмерского населения на побережье Южно-Китайского моря, перемещении китайцев на север вдоль побережья, а также об отправке 134 вьетнамских пленных в Бангкок[769].

Помимо контроля численности населения для борьбы с повстанцами, сиамские кампании по депортации рабочей силы преследовали и сельскохозяйственные цели. В 1843 году Бангкок поручил своему губернатору одной из приграничных провинций «эффективно организовать чилийцев, лаосцев и кхмеров, чтобы они выращивали больше сахарного тростника, чем когда-либо прежде»[770]. Тайский историк Пуангтхонг Рунгсвасдисаб показала, что увеличение посевов риса было еще одной целью сиамцев. Она заключает: «Схема принудительного переселения была разработана для удовлетворения растущих потребностей сельскохозяйственного производства». Кампании Сиама по депопуляции опустошили районы вблизи Вьетнама, такие как Пномпень, и «значительно сократили численность населения Камбоджи»[771].

Однако и в Камбодже Сиам столкнулся с теми же трудностями, которые привели к поражению Дайнам. С пессимизмом, напоминающим пессимизм вьетнамского вице-короля Чыонг Минь Гианга десятилетием ранее, Бодин сообщал в Бангкок в 1843 году: «Мы находимся в Камбодже уже три года, ничего не добившись. У нас не хватает припасов; люди уходят в лес, чтобы жить листьями и кореньями; около тысячи человек в нашей армии умерли от недостатка пищи». Сиамцы оставили Пномпень в 1844 году и отступили в Удонг. Вьетнамские войска снова вернулись в Пномпень. Отчаявшийся Бодин сообщал в Бангкок, что «все кхмерские вожди и знатные люди, все районные вожди и все простые люди невежественны, глупы и легковерны». Нападения вьетнамцев на Удонг в 1845 году привели к мирным переговорам[772]. Бодин писал Раме III: «Мы решили избежать возобновления войны с вьетнамцами. По сути, кхмерские бойцы почти все погибли. Солдаты боятся вьетнамцев; население убежало в леса в поисках пищи; поля не обрабатываются: Камбоджа знает, что такое голод. Во время недавней вьетнамской интервенции большое количество кхмеров устремилось в Аннам [Дайнам] ради мира»[773]. В конце концов, обе стороны объявили о взаимном уходе в 1847 году. В Удонге на трон взошел ставленник Сиама – кхмерский принц, правивший как король Анг Дуанг (1848–1860). Владычество Дайнама в стране закончилось, но Сиам аннексировал северные провинции Камбоджи[774].

Дэвид Чандлер пишет, что Минь Манг в рамках своей идеологии «изо всех сил старался быть осведомленным о Камбодже, быть справедливым к ее жителям и улучшить их образ жизни». Его завоевание страны было фактически спровоцировано нападением сиамцев на сам Вьетнам, так же как его захват лаосских провинций был ответом на предыдущие нападения сиамцев. Однако идеологические установки Минь Манга также включали территориальную экспансию, репрессивный контроль, культурное превосходство, классические прецеденты и сельскохозяйственную реформу, и он с самого начала был готов навязать все это, если потребуется, силой, как в Шайнаме, так и в Камбодже. То, что он разделял идеологические взгляды других колониальных преступников, означало, что перед лицом конкурентной сиамской экспансии и неустанных кхмерских операций он в конце концов прибег к политике, которую можно считать геноцидной. Это относится и к жестоким приказам, которые Рама III из Сиама отдавал своей армии, и к их исполнению сиамским полководцем Бодином.

Не сохранилось статистических данных о количестве погибших камбоджийцев в результате насилия, вызванного оккупацией Райнама и депортацией Сиама. Об их последствиях можно судить только по кхмерскому рассказу, опубликованному 60 лет спустя и относящемуся к концу 1840-х годов.

Камбоджа оправилась от этого бедствия в 1850-х годах[776]. Однако Анг Дуанг умер в 1860 году, когда началось французское завоевание и колонизация Вьетнама. В 1863 году Франция установила протекторат над Камбоджей. В последующие два года кхмерские восстания бросили вызов режиму преемника Дуанга, королю Нородому (1860–1904), и его французским покровителям, которые, как надеялся Нородом, защитят его королевство от Сиама и Дайнама. Главные опасности оказались внутренними. Более того, правление Нородома и его раннее согласие с французским присутствием даже воскресили древние традиции сотрудничества между кхмерскими и вьетнамскими соседями. Антироялистские повстанцы напоминали многоэтнические коалиции, созданные когда-то Джиалонгом и Ле Ван Кхоем. В то время как сводный брат короля Нородома, принц Си Вота, уже разжигал восстание против него, два буддийских монаха-мессианина начали свои собственные восстания. В 1865 году один из них, Поу Комбо, представитель небольшого камбоджийского меньшинства куй, завербовал тысячу кхмеров, 300 вьетнамцев и сотню мусульманских чамов и племенных стиенгов. К концу 1866 года в одном сражении Поу Комбо задействовал 5000 солдат, включая 700–800 вьетнамцев. Тысяча французских колониальных войск вошла в Камбоджу, чтобы помочь победить его. Кхмерские роялистские силы убили Пу Комбо в следующем году, но один из его лейтенантов вновь появился пять лет спустя с четырьмя сотнями последователей «из всех рас Индокитая», а другой продолжал борьбу до 1875 года. Восстание Пу Комбо вновь «перевернуло крошечное кхмерское королевство с ног на голову»[777].

Королевские репрессии были суровыми. После одного столкновения в начале 1865 года королевский коммандер сообщил о захвате 32 пленных, кхмеров и вьетнамцев, которые «все уже были казнены»[778]. Крестьяне укрывались в джунглях. Ведя кампанию против Пу Комбо в восточной Камбодже в середине 1866 года, один видный принц писал: «Я приказал солдатам собрать все семьи в каждой деревне провинции Тбаунг Хмум, которые прятались в лесу». Он также отправил «2500 солдат» в один из районов, чтобы попытаться захватить Поу Комбо «и всех врагов» там. Королевские войска столкнулись с подобными проблемами, добавил принц: «Все семьи в провинции Ромеас Хеке предавали [нас] со времен моего отца»[779]. Несколько месяцев спустя королевская депеша предписывала чиновникам собрать «весь народ, кхмеров, китайцев и вьетнамцев» и призвать «всех холостых мужчин в провинции Ба Пном, слуг, рабочих, молодых людей и тех, кто только что вышел из монашества. Никто не должен быть в стороне. Пусть они будут солдатами и всерьез защищают весь народ». Если приближались силы мятежников, король приказывал «рубить, колоть, стрелять, уничтожать – не пугаться их». Двор жаловался на беспечность и корыстолюбие своих командиров: «Вот почему королевское правительство так сильно пострадало»[780].

Именно в этот период после прихода французов в Камбоджу буддийский поэт преподобный Пич добавил важную строку в новое произведение, которое развивало его поэму 1855 года: «Но я понимаю, что в Камбодже нет мира, что она знает только несчастья и что королевство Кампучии находится на грани исчезновения». Новый кризис заставил Пича переписать и дополнить свое стихотворение, чтобы «передать наследие», которое теперь находится под угрозой утраты. «Я пишу, чтобы наши потомки могли узнать о далеком прошлом своих предков»[781].

Несмотря на суровые воспоминания о вьетнамском правлении в 1830-х годах, которые записал Пич, кхмерские официальные приказы королевским командирам свидетельствуют о том, что двор, как и повстанческая оппозиция, рассматривал Камбоджу как многонациональное королевство. Командиры должны были «собрать все семьи вьетнамцев и кхмеров» и «сформировать отряд для защиты всех семей, перешедших на нашу сторону», в том числе «всех семей вьетнамцев, кхмеров и стиенгов, каждый день». Суд стремился укрепить королевство и сделать его «стабильным, изобильным и мирным»[782]. Однако беспорядки не прекращались. В 1876–1877 годах принц Си Вота поднял очередное восстание. Вместе с королевскими войсками против него выступили четыре колонны французских и вьетнамских колониальных войск, которые снова прогнали принца[783].

В июне 1884 года французский губернатор в Сайгоне Шарль Томсон отправился на трех канонерских лодках вверх по Меконгу в Пномпень. Он навязал Нородому и его двору право Франции проводить в Камбодже «все административные, судебные, финансовые и торговые реформы», которые она сочтет необходимыми, включая назначение французских резидентов в провинциальных городах, введение собственности на землю и объявление рабства вне закона[784]. В январе 1885 года вновь вспыхнуло восстание, а в мае 5000 повстанцев вторглись в столицу, после чего французские морские пехотинцы и полиция разогнали их[785]. Двухлетнее общенациональное восстание сковало тысячи колониальных войск, которые понесли большие потери и причинили значительные разрушения. Например, в мае 1885 года 300 кхмеров вытеснили французские и аннамские войска из порта Кампот. Беглецы в Сиам потом сообщали о возмездии: «Французы послали два парохода и два вьетнамских корабля, чтобы обстрелять кхмерских повстанцев… Затем вошли французы и сожгли город»[786]. Колониальные войска смогли подавить камбоджийское восстание только благодаря содействию короля Нородома и потере более 5000 солдат. Мятежный принц Си Вота сражался до 1889 года. Его смерть в отдаленном лагере в джунглях в 1892 году положила конец его 30-летнему диссидентству. По оценкам французского источника, жертвы во время конфликта 1885–1887 годов, а также массовое бегство в провинции Камбоджи, контролируемые Сиамом, сократили население протектората на 195 000 человек, или на одну пятую часть всего кхмерского населения. «Около 1879 года, опираясь на официальную информацию, [французский суперинтендант] М. Моура оценил общую численность населения королевства в 945 000 человек. После периода восстания с 1884 по 1887 год, после опустошения страны, болезней и исключительной смертности, которые были фатальными последствиями этого периода, численность населения едва превышала 750 000 жителей»[787].

Как и в других регионах сжимающегося земного шара XIX века, колониализм оказался стратегическим, конкурентным предприятием, даже если философские традиции и политико-экономические цели конкурентов различались, как, например, в Дайнаме, Сиаме и Франции. Колониальные завоевания часто были кровавыми, но геноцид чаще всего происходил в колониях поселенцев, когда насильственно захватывались пахотные земли на территории и насильственно лишали жителей собственности исключительно в целях колониального сельского хозяйства или скотоводства. Хотя ни один из конкурирующих колониальных завоевателей Камбоджи не продвигал широкую колонизацию поселенцев, экспансионизм и жестокость всех троих, вьетнамская и сиамская поглощенность землей и земледелием, а также культ древности Минь Манга и других виновников геноцида напоминают о себе. Если все три страны – Вьетнам, Сиам и Франция – не совершали того, что мы могли бы назвать классическими случаями геноцида, их совокупное демографическое воздействие было разрушительным.

Культурные последствия также были катастрофическими. Отчасти эти последовательные колониальные катастрофы заложили историческую основу для коллективной кхмерской памяти о национальном порабощении, которая послужила топливом для геноцида красных кхмеров в 1970-х годах. Однако это воздействие было усугублено и искажено сложившимся в Камбодже в XX веке климатом историографического невежества, который сам по себе был частичным результатом уничтожения в начале XIX века кхмерских архивных документов и литературных и исторических произведений во время вьетнамского и сиамского вторжений, а также последующего французского колониального пренебрежения как системой образования Камбоджи, так и изучением ее современной истории[788].

В XX веке, препятствуя обсуждению ущерба и разрушений, нанесенных французскими колониальными завоеваниями, проводя политику «разделяй и властвуй» над своими вьетнамскими и кхмерскими подданными и освещая древнюю славу камбоджийской империи Ангкор за счет современной истории и современных проблем страны, Франция сосредоточила политическое внимание и враждебность кхмеров на Вьетнаме[789]. Это создало интеллектуальную основу для режима Пол Пота в 1970-х годах, чтобы развязать постколониальный конфликт геноцидных масштабов во имя якобы древней расовой ненависти. К тому времени националистическая память Камбоджи придала большое значение опустошению Камбоджи Дайнамом в 1830-х годах и подтолкнула режим Лон Нола в 1970 году и режим красных кхмеров в 1977 году к подражанию давно забытым геноцидным расправам, которые предшествовали и следовали за этим опустошением, когда камбоджийский король Анг Снгуон в 1750 году и тайский полководец Чао Фрая Бодин в 1840-х годах организовали массовое убийство всех вьетнамцев, которых можно было найти в Камбодже[790].

Парадоксом мировой истории является то, что, хотя Тасмания, один из шести австралийских штатов и остров к югу от материковой части Австралии, давно и часто упоминается на международном уровне как свидетель явного случая геноцида, в самой Австралии такая характеристика принимается редко. Цель данной главы – выяснить, как это произошло. Пытаясь исторически осмыслить и объяснить этот парадокс, я исследую сложную историю идей о быстром сокращении численности коренного населения после колонизации, а также то, как эти идеи неизменно увязывались с политическими программами и более широкими мировоззренческими установками как в прошлом, так и в настоящем. Я также утверждаю, что разделение и расхождение между международным и австралийским подходами с 1970-х годов пагубно сказалось как на исследованиях геноцида, так и на австралийской исторической науке. Наконец, я привожу аргументы в пользу того, чтобы рассматривать события в Тасмании как случай геноцида, хотя и не связанный с государственным планированием, массовыми убийствами или полным уничтожением народа.

Хотя интерпретации истории Тасмании значительно отличаются друг от друга, в целом они рассказывают о преимущественно мирном, хотя и спорадически насильственном взаимодействии между европейцами и коренными народами в период с 1803 по 1827 год, когда европейские поселения под непосредственным надзором британского правительства были в целом немногочисленны. Ситуация резко изменилась в следующие несколько лет, когда британское поселение активизировалось, затронув традиционные источники пищи. Яростные нападения аборигенов на европейские поселения вызвали жесткие репрессии со стороны поселенцев и правительственных войск; результатом стали широкомасштабные фронтирные конфликты, особенно в период с 1827 по 1830 год. По мере продолжения конфликта и в попытке защитить как поселенцев, так и оставшихся аборигенов вице-губернатор Артур принял политику расчистки земель, то есть удаления всех аборигенов с острова, известного до 1852 года как Земля Ван Демена, в надежде переселить их на шельфовый остров. С этой целью правительство организовало «Черную линию» в октябре и ноябре 1830 года, когда солдаты прочесали колонию вдоль и поперек, чтобы захватить всех оставшихся, что несколько напоминает персов, «забрасывающих сети» на жителей греческих островов, о которых вспоминал Геродот. Когда «Черная линия» не достигла своих целей, власти прибегли к примирению и уговорам. Численность аборигенов к тому времени уже стремительно сокращалась, и Джорджу Огастусу Робинсону, работавшему правительственным агентом, в конце концов удалось убедить оставшихся 200 аборигенов переселиться на остров Флиндерс, расположенный недалеко от побережья Тасмании, в 1830–1831 годах. Хотя Робинсон и другие возлагали большие надежды на «сохранение расы», численность аборигенов продолжала тревожно сокращаться. К середине 1830-х годов, когда на острове остались чуть более 120 выживших и родились очень мало детей, стало ясно, что как народ они не выживут. К 1847 году численность населения острова Флиндерс снова упала, остров был ликвидирован, а остатки населения в количестве 47 человек перевезены в Устричную бухту, расположенную в 30 милях от Хобарта на материковой части Тасмании. Их численность продолжала сокращаться, пока в 1876 году не скончалась последняя тасманийка, имевшая полное происхождение, Труганини, которую многие называли «последней из своей расы». Вымирание аборигенов Тасмании казалось полным[792].

Случай Тасмании важен по нескольким причинам. Во-первых, Тасмания уже давно занимает особое место в нашем сознании в связи с уничтожением коренных народов. Когда в конце XVIII века французские и британские морские исследователи впервые столкнулись с коренными жителями Земли Ван Демена, последние были отрезаны от контактов с другими человеческими группами с конца последнего ледникового периода, примерно 8000–10 000 лет назад. Как писал географ и специалист по мировой истории Джаред Даймонд, мы очарованы изолированными обществами. «Тасмания, – говорит он, – является рекордсменом по самой длительной изоляции, известной в истории человечества»[793]. Также поражает их быстрая гибель в результате британской колонизации. Подобная судьба постигла многие коренные народы Америки и Австралии, и, оглядываясь назад, мы видим, что то, что произошло в Тасмании, не было чем-то необычным в истории колониализма поселенцев. Тем не менее это событие долгое время привлекало особое внимание, отчасти потому, что, как отметил австралийский историк Чарльз Роули в книге «Разрушение общества аборигенов» (The Destruction of Aboriginal Society), изоляция коренных жителей Тасмании от других коренных народов позволяла легко воспринимать их как совершенно отдельный народ[794]. Исчезновение целых народов на материке, где границы между народами были неясны для европейских наблюдателей, было гораздо менее очевидным и явным. Кроме того, в отличие от материка, где захват земель происходил под надзором смешанных имперских и местных колониальных властей, вытеснение коренного населения Тасмании полностью уложилось в период британского правления. В результате такого длительного внимания к Тасмании наш интерес теперь должен быть сосредоточен не только на самих исторических событиях, но и на том особом внимании, которое они вызывают с тех пор.

Важно отметить, что терминология изменилась за этот долгий период обсуждения уничтожения коренных тасманийцев и коренных народов в целом. В XIX веке при обсуждении подобных исчезновений обычно использовались термины «уничтожение», «истребление» и «вымирание». Эти три слова можно использовать как взаимозаменяемые, но они имеют несколько разных значений: «искоренение» обычно обозначало процесс, в котором особое внимание уделялось действиям поселенцев; «вымирание» описывало результат, при котором не оставалось ни одного представителя определенной человеческой группы; а «истребление», как правило, означало связь между этими двумя терминами – процесс, осуществляемый поселенцами, результатом которого было вымирание. После Второй мировой войны современные дискуссии были как расширены, так и усложнены появлением нового слова – «геноцид», которое в настоящее время в значительной степени вытеснило эти более ранние термины. Термин «геноцид» был введен в 1944 году выдающимся польским евреем-юристом Рафаэлем Лемкиным в его замечательном труде «Правление государств “Оси” в оккупированной Европе» (Axis Rule in Occupied Europe)[795]. Первоначально обеспокоенный ростом нацизма в Германии, а затем его политикой и практикой уничтожения евреев и славян и замены их немецкими поселенцами в Восточной Европе, Лемкин утверждал, что международное право может быть разработано и использовано для предотвращения повторения попыток уничтожения целых народов. Для описания этих преступлений требовалось новое слово: «геноцид», буквально – «убийство народа». Что важно для современных историков, Лемкин стремился не только определить новое преступление и механизмы его предотвращения, но и переосмыслить ход человеческой истории в свете своей новой концепции. В своих опубликованных, но особенно в неопубликованных работах, которые я рассматриваю в этой главе, он надеялся, что его концепция геноцида может быть использована для интерпретации прошлых эпизодов уничтожения групп населения путем захвата земель, завоза болезней, похищения женщин и детей и другими способами устранения самих основ жизни группы. Хотя концепция геноцида в значительной степени приобрела свою современную актуальность и влияние на примере нацистского правления в Европе, для Лемкина она также была способом охарактеризовать долгосрочные случаи геноцида в европейском колониализме. Его двойственное существование как юридического и исторического термина было одновременно продуктивным и запутанным, о чем я расскажу далее.

Дискурс вымирания повсеместно сопровождал колонизацию поселенцев. Как отмечает Патрик Брантлингер, дискурс вымирания нашел свое выражение в «искусстве, литературе, журналистике, науке и правительственной риторике»; он часто был элегическим по форме, выражая одновременно скорбь о гибели целых народов и в то же время уверенность в том, что белые колонии и нации будут возникать по мере отступления диких народов[796]. Сильной повторяющейся чертой рассуждений о вымирании – и это стало особенно характерно для Тасмании – был интерес к последнему выжившему представителю той или иной человеческой группы. К 1820-м годам в Северной Америке появилось множество литературных рассказов об исчезновении рас, самым известным и ярким примером которых стала книга Джеймса Фенимора Купера «Последний из могикан», опубликованная в 1826 году[797]. Поскольку коренное население Земли Ван Демена начало стремительно сокращаться с конца 1820-х годов, колониальные губернаторы, поселенцы и британские чиновники знали об этих американских событиях и дискурсах и с разной степенью озабоченности размышляли о том, что то же самое может произойти и вокруг них.

Вера в то, что коренное население Земли Ван Демена вскоре полностью исчезнет, возникла примерно в 1830 году. В ответ на доклад Комитета по делам аборигенов, созданного вице-губернатором Артуром, чтобы посоветовать ему, как предотвратить дальнейшие нападения аборигенов на поселенцев, сэр Джордж Мюррей, государственный секретарь по делам колоний, написал (в часто цитируемом отрывке) 5 ноября 1830 года следующее: «Значительное сокращение численности аборигенов, произошедшее в последние годы, заставляет небезосновательно предполагать, что в недалеком будущем вся раса этих людей может вымереть»[798]. Три недели спустя, еще до получения депеши Мюррея, Артур выразил аналогичное мнение, написав ему о своей уверенности в том, что только захват и заключение в тюрьму могут защитить колонию и предотвратить «окончательное исчезновение самой расы»[799].

По мере того как в 1830-х годах оставшиеся на острове Флиндерс несколько сотен индейцев умирали и у них рождалось мало детей, распространялось убеждение, что скоро они полностью исчезнут. Помимо официальных депеш, адресованных поселенцам в целом, в 1835 году Генри Мелвилл, журналист, издатель и писатель, прибывший в колонию семью годами ранее, писал: «Общепринятым стало мнение, что эта раса людей вскоре полностью исчезнет, поскольку смерти случаются часто, а прирост населения совершенно непропорционален потерям»[800]. Мелвилл обвинял первых поселенцев 1800–1810-х годов. По его мнению, если колонистам его времени действительно было чего опасаться от нападений аборигенов, то те, кто пришел гораздо раньше, нападали без провокаций: «Ничто не может служить оправданием поведения первых колонистов по отношению к этим диким существам, и историк всегда должен сокрушаться, что ему приходится фиксировать столь бесчеловечные и несправедливые действия со стороны британского общества»[801]. Мелвилл видел аборигенов Земли Ван Демена (ЗВД) «легкими, спокойными, добродушными и хорошо настроенными по отношению к белому населению» и считал, что испанцы обращались с ними хуже, чем с американскими племенами, лишили их охотничьих угодий и других источников пищи и тем самым побудили к ответным действиям[802]. Американцы продолжали оказывать влияние на колониальное мышление; год спустя майор Томас Райан написал, что если правительство не сделает все возможное для «размножения вида», то «раса Тасмании, как и последние могикане, зачахнет и вымрет через четверть века»[803].

Тем временем комитет Палаты общин Великобритании в 1835 и 1836 годах изучал положение коренного населения в британских поселениях по всему миру. Возглавляемый евангелистом-аболиционистом сэром Томасом Фауэллом Бакстоном Христианский, либеральный и гуманитарный комитет ставил перед собой цель – защитить, цивилизовать и обратить в свою веру коренные народы британских колоний. В отчете комитета, опубликованном в двух томах в 1836–1837 годах, утверждалось, что коренные народы подвергаются моральной деградации и физическому уничтожению в результате прямого насилия, употребления алкоголя и ввозимых болезней. Комитет не считал, что колонизация должна или может быть замедлена или остановлена; решением проблемы должна стать христианизация. Хотя комитет был плохо информирован о событиях на Земле Ван Демена и в его работе участвовали лишь немногие, кто имел непосредственный опыт того, что там происходило, его отчет заключил следующее: «Какой бы ни была несправедливость этого посягательства, нет никаких оснований полагать, что теперь, отступая от него, можно было бы руководствоваться принципами справедливости или гуманности»[804].

В середине 1830-х годов дискуссия о судьбе коренного населения Земли Ван Демена перешла от вопроса о том, исчезнет ли этот народ, к вопросу о причинах. Великий британский ученый Чарльз Дарвин был одним из тех, кто размышлял о причинах, после того как в феврале 1836 года он посетил Землю Ван Демена на корабле «Бигль» и узнал о переселении за несколько лет до этого на остров Флиндерс. «Тридцать лет, – писал он, – это короткий срок, за который можно изгнать последнего аборигена с его родного острова»[805]. Дарвин размышлял о повсеместности вымирания после заселения европейцами: «Помимо этих нескольких очевидных причин, похоже, действует какая-то более таинственная сила. Везде, куда бы ни ступила нога европейца, смерть, похоже, преследует аборигенов. Мы можем окинуть взглядом обширные территории Северной и Южной Америки, Полинезии, мыса Доброй Надежды и Австралии, и мы обнаружим тот же результат. Разновидности человека, похоже, действуют друг на друга так же, как различные виды животных; более сильные всегда вытесняют слабых»[806].

Эта идея неизбежности и чего-то таинственного закрепилась в европейском воображении, хотя были и такие, как чиновник колониального управления Герман Меривейл, который в 1840 году возразил, что ничего таинственного в этом нет; были явные причины, «ощутимые причины», такие как влияние огнестрельного оружия на разрушительность межплеменных столкновений, потеря пищи, влияние алкоголя, катастрофические последствия эпидемий (особенно оспы) или внезапной смены среды обитания, о которых он упомянул, в частности, в связи с аборигенами Тасмании на острове Флиндерс[807]. Граф Стшелецкий, польский дворянин и геолог, посетивший в 1839–1843 годах многие колонии поселенцев по всему миру, в том числе австралийские, считал, что главной причиной депопуляции аборигенов было снижение рождаемости – результат либо стерильности от венерических и других заболеваний, либо того, что женщины коренного населения (по его мнению), вступившие в половую связь с поселенцами, больше не могли зачинать детей от мужчин своей расы[808]. По мере того как вымирание и депопуляция продолжались, поселенцы разрабатывали собственные теории и объяснения, например, идею о том, что коренные жители умирают потому, что сдались, потеряли желание жить[809].

К 1860-м годам в британских научных кругах тасманийцы (как их стали называть после 1852 года) стали прототипом. 19 января 1864 года, когда Антропологическое общество в Лондоне обсуждало вопрос об исчезновении так называемых низших рас, открывший заседание Ричард Ли отметил, что «аборигены Тасмании почти, если не совсем, вымерли. <…> Нигде не было исчезновение коренной расы в современную эпоху более полным, чем в Тасмании». На той же встрече Т. Бендише оспорил идею неизбежного и, возможно, таинственного вымирания как следствия колонизации, утверждая, что проблема заключается не в «простом присутствии белого человека», а в захвате земель народа. Он спрашивает тех, кто ссылается на тайну, а не на потерю земли: «Но как или на чем должны были жить эти люди после того, как их земли были захвачены?»[810].

Таким образом, тасманийские события стали явным, однозначным, неопровержимым и хорошо задокументированным примером истребления целого народа. Хотя между различными комментаторами существовали разногласия по поводу фактов, объяснений или морали произошедшего, в понимании событий и проблем местными поселенцами и британцами метрополии не было значительных расхождений. Они были в этот период неразрывно связаны между собой, поскольку идеи и знания перемещались из колоний в метрополию и обратно.

Замечательная и до сих пор читаемая книга Джеймса Бонвика «Последние из тасманийцев» (The Last of the Tasmanians) (1870), опубликованная через 40 лет после переселения людей с материковой части Тасмании, рассказала историю почти исчезнувшего народа в мельчайших подробностях. Впервые заинтересовавшись этой темой после посещения злополучного поселения на острове Флиндерс в 1859 году, он работал с документами колониального правительства и брал интервью у некоторых первых поселенцев. Он также использовал собственные знания, полученные во время жизни в колонии в 1840-х годах; например, он пишет, что «несколько раз слышал, как люди заявляли о том, чтобы застрелить черного, они думают не больше чем о том, чтобы сбить птицу»[811]. Бонвик объясняет близкое исчезновение тасманийцев тем, что британцы и поселенцы присвоили земли коренного населения. Рассказав о первых визитах морских исследователей, он пишет: «Белые пришли снова. Они пришли не как любопытные гости, а чтобы сделать себе дом на этой земле. Они пришли не для того, чтобы разделить землю с темным человеком, а чтобы присвоить ее»[812]. Он считает ироничным тот факт, что, с одной стороны, британские власти предписывали Коллинзу жить в дружбе и доброте с туземцами и наказывать обидчиков, а с другой – оставались «совершенно беспечными в отношении их прав на землю». Бонвик считал, что у «диких людей» было два выхода: «пасть ниц под ногами узурпаторов и спокойно подчиниться рабству» или «отказаться продать свое право на свободу, данное им от рождения, и принять последствия». Для Бонвика не стало сюрпризом, что они выбрали последний путь[813]. Бонвик отметил официальные попытки остановить конфликт и их тщетность. События в Тасмании, по его мнению, представляют собой историю, подобную той, что написал Лас Касас в своем «Кратком рассказе о разрушении Индий». В обоих случаях правительство безуспешно пыталось защитить туземцев «от скупости и жестокости своих подданных»[814].

Бонвик подчеркивает не только прямые последствия потери земли во фронтирных конфликтах, но и косвенные: болезни, плохое здоровье и снижение рождаемости, фактически составляя перечень последствий колонизации для коренного населения. Его обширный отчет был использован Чарльзом Дарвином в следующем году в работе «Происхождение человека» (1871). В разделе, озаглавленном «Вымирание человеческих рас», Дарвин в значительной степени отказывается от идеи «таинственного» исчезновения и рассматривает множество возможных причин сокращения численности коренного населения, включая утрату земли и, следовательно, средств к существованию, новые болезни и спиртные напитки, потерю желания жить и общее плохое самочувствие. Подчеркнув сложность вопроса, он приходит к выводу, что особую роль в исчезновении коренных народов сыграло снижение рождаемости, ставшее результатом того, что они были вынуждены «покинуть свои дома и изменить свои привычки»[815].

В 1874 году другой тасманийский поселенец, Дж. Э. Колдер, перечислил многие из тех же причин, что и Бонвик, за одним важным исключением: он в значительной степени исключил гибель людей в результате прямого фронтирного насилия. По его мнению, на границах расселения, как правило, побеждали аборигены, а не европейцы. «Агрессивность, – писал он, – почти всегда была со стороны черных; и в этом неравном поединке мушкет англичанина был гораздо менее смертоносным, чем копье дикаря, по крайней мере, пять первых умирали за одного второго»[816]. Быстрое сокращение населения имело и другие причины: «Целые племена… в которые, вероятно, никогда не стреляли… полностью и абсолютно исчезли». В список альтернативных объяснений он включил бесплодие, вызванною проституцией, болезни и любимый поселенцами аргумент о потере воли к жизни[817]. Его версия событий, минимизирующая последствия фронтирного насилия и подчеркивающая саморазрушение коренного населения, надолго осталась в местном тасманийском и австралийском историческом сознании.

Вскоре после появления рассказа Колдера интерес общественности был обращен к наступающей смерти Труганини, последнего известного коренного тасманийца. Такая смерть означала вымирание, поскольку, в представлениях XIX века, потомство смешанной расы не означало, что народ выжил. Соответственно, когда Труганини умер 8 мая 1876 года, тасманийцы были объявлены вымершими, и это убеждение сохранилось до наших дней. Действительно, идея о полном истреблении тасманийских аборигенов настолько укоренилась, что большинство австралийцев узнали о существовании их потомков только в 1980-х годах[818].

Вопрос о вымирании стал особенно важным в расовом дискурсе конца XIX – начала XX века, когда вера в превосходство белой расы и страх перед конкуренцией со стороны других рас достигли пика в Европе, Америке и других обществах поселенцев. Австралийские и межнациональные (в основном британские) взгляды на этот вопрос оставались во многом схожими. Чарльз Пирсон, англичанин, который провел 20 лет в Австралии, в своей книге «Национальная жизнь и национальный характер: прогноз» (National Life and National Character: A Forecast) предупреждал, что не все «низшие расы» обречены на вымирание, резко разграничивая «мимолетные» расы, такие как австралийские аборигены и американские индейцы, которые исчезали везде, куда ступала нога европейца, и «постоянные» расы, такие как индейцы, китайцы и африканцы («негры»), которые «слишком многочисленны и выносливы, чтобы быть истребленными» и которые со временем будут соперничать с европейцами за мировое господство[819].

Приписывание вымирания той или иной форме расовой неполноценности продолжалось вплоть до XX века. В Австралии история вымирания аборигенов Тасмании превратилась в веру, которую редко исследовали в деталях[820]. Аборигены (по сути) исчезли не только с лица земли, но и из истории[821]. Некоторые упоминания о насильственных конфликтах все же остались, например, в чрезвычайно популярной книге Эрнеста Скотта «Краткая история Австралии» (Short History of Australia), где тасманийскому конфликту было посвящено три с половиной страницы. Один из первых австралийских профессоров истории, Скотт, возлагал вину на поселенцев, которые, по его словам, провоцировали тасманийцев частыми случаями «убийств и бесчинств»[822]. И лишь немногие по-прежнему вспоминали тасманийцев с пониманием. Мэри Беннетт, гуманист, активно вмешивавшаяся в дела аборигенов в 1930-х годах, написала необычайно сочувственную книгу «Австралийский абориген как человек» (The Australian Aboriginal as a Human Being), где отметила, что в 1930 году исполнилось 100 лет с момента «Черной линии», за которой так скоро последовало переселение людей на остров Флиндерс. Она вспоминала, как мистер Гардинер, долгое время живший на острове Флиндерс, когда там находилась станция аборигенов, рассказывал ее отцу, как «старики, женщины и дети ранним утром шли на гору Артур (!)[823] на вершину и ждали, пока солнце не разгонит туман с мирного океана, а когда становились видны голубые горы их родной земли, они поднимали свои смуглые ослабленные руки и со слезами, катившимися по щекам, восклицали: “Страна принадлежит мне!”»[824]

Как в Австралии, так и за ее пределами тасманийцы к этому времени стали не реальными людьми, которых нужно оплакивать, а просто холодными объектами науки. Как рассказывает Линдалл Райан, в начале XX века ученые Англии, Франции, Германии и Австралии спорили о том, являются ли вымершие аборигены Тасмании, которых считали представителями раннего каменного века, недостающим звеном между обезьяной и человеком. По общему мнению, они были необычайно примитивны в результате долгой изоляции от других народов, хотя некоторые также приписывали это предполагаемому меньшему, чем обычно, объему мозга. Для профессора Фреда Вуда Джонса изоляция означала не только неспособность эволюционировать к более высокому состоянию, но и утрату ранее имевшихся навыков – эта идея впоследствии была подхвачена археологами и популяризирована[825].

С конца 1930-х годов изменения в политике правительства и размышлениях о месте аборигенов в будущем Австралии начали оказывать влияние на историческую науку. Вторая мировая война, особенно по мере того, как росли знания и понимание нацистской кампании по уничтожению евреев, также оказала глубокое влияние на представления о расе и истории. Непосредственно перед войной или во время войны было завершено несколько специальных исследований по истории австралийских аборигенов, все из которых включали оригинальные исследования, хотя в условиях военного времени им потребовалось разное время, чтобы появиться в печати[826]. Одно из них принадлежит Клайву Тернбуллу, журналисту тасманийского происхождения, работавшему в газете Melbourne Herald, чья книга «Черная война: Истребление аборигенов Тасмании» (Black War: The Extermination of the Tasmanian Aborigines) вышла в 1948 году[827]. Столь радикальный прорыв ознаменовал собой это событие, что оно стоит пристального изучения.

Черная война стала вызовом комфортному курсу на вымирание, преобладавшему с 1870-х годов. Она начиналась так: «Пожалуй, еще ни одна раса людей не была полностью уничтожена в течение 75 лет. Это история расы, которая была так уничтожена, – аборигенов Тасмании»[828]. Тернбулл более четко, чем кто-либо после Бонвика, приписывает это уничтожение непосредственно последствиям колонизации. Он полностью возлагает вину на британские власти, которые приняли решение о колонизации острова, сначала в качестве тюрьмы, а затем в качестве места для получения прибыли: «Любая из целей [тюрьма или прибыль] могла стать, и обе они стали роковыми для аборигенов, которые были лишними и, более того, мешали этим достижениям. Их судьба была предрешена, когда [губернатор] Кинг обратил свой взор на остров как на каторжное поселение»[829]. Действительно, он пишет на второй странице: «Вымирание народа Земли Ван Демена предвиделось с первых лет заселения европейцами, но это ни в коей мере не отвратило правительство от его курса»[830]. Тернбулл пишет, что, хотя многие были «потрясены зверствами, совершенными над туземцами», политика колонизации не была отменена. В конце концов, говорит он, «единственным выходом было бы лишить захватчиков всех прав собственности на острове». Этого сделано не было, и власти пытались применять «одно благочестивое паллиативное средство за другим», но без особого эффекта, пока «в конце концов аборигены не решили проблему наиболее удобным для всех способом – умерли»[831].

Идея таинственного исчезновения в результате встречи двух несовместимых культур все еще была популярна в Австралии, и Тернбулл решил ее опровергнуть. «Эти люди, – писал он, – не были уничтожены чужой культурой. Их уничтожили оружием и экспатриацией в рамках безжалостной политики»[832]. Они были истреблены «не только иным образом жизни, но и злой волей узурпаторов земли этой расы»[833]. Объясняя, что он имеет в виду под «политикой», он говорит: «Дело не столько в том, что существовала общая воля к истреблению аборигенов – хотя иногда это высказывалось, – сколько в том, что не существовало общей воли против этого»[834]. Он заключает: «Они были изгнаны со своей земли, потому что колонисты хотели ее занять; а когда они отомстили, их вывезли с острова, чтобы убрать с дороги»[835].

Тернбулл проводит интересное различие между активной и пассивной «злой волей»; активная злая воля выражается в жестокости, в то время как пассивная «осуждала истребление и в то же время потворствовала системе, которая делала истребление неизбежным, и участвовала в получении вознаграждения за него»[836]. Именно последнее больше всего беспокоило его, и это он видел в британском поселении в Тасмании. Он размышляет о том, как такое безразличие к человеческой жизни может быть возможно в цивилизованном сообществе, и мы видим, как его размышления о нацистских зверствах против евреев повлияли на его представления о колонизаторах и коренных народах: «За его пределами [цивилизованного сообщества] моральная геометрия больше не действует». Аборигены Земли Ван Демена, инки, аборигены Конго, «не арийцы» перемещаются в другое измерение, и все империалистические народы могут жить в довольстве и самоуважении по своим правилам, проводя во внеморальной и внерасовой вселенной такие авантюры, какие только их общий инстинкт хищника может пожелать»[837].

В заключение своей книги он размышляет о долгой и непрерывной истории гибели коренных народов, в то время как их завоеватели получают прибыль. Современные австралийцы, указывает он, являются бенефициарами этих давних событий: «Сегодня все богатство Австралии может быть отнесено к территориям, отнятым у аборигенов»[838]. То, что на него повлияло не только отвращение к нацистскому антисемитизму, но и события, происходившие ближе к дому, становится ясно на последних страницах книги, где он обращает внимание на то, что он понимал как неизбежное исчезновение аборигенов Виктории. Отношение, которое лежало в основе первоначального лишения собственности, предупреждает он, не исчезло: «Аборигены Тасмании ушли; аборигены Виктории уходят, а к жалким остаткам нет ни интереса, ни жалости со стороны общества в целом»[839]. Отношение безразличия к исчезновению коренных народов все еще с нами: «Не следует думать, что история аборигенов Тасмании относится к прошлому, с которым мы не связаны, или что их судьба, если бы колонизация Земли Ван-Димена происходила сейчас, обязательно была бы другой»[840].

Тернбулл не использует слово «геноцид», введенное Лемкиным всего несколькими годами ранее; он, вероятно, не слышал о нем во время написания своей книги, которая, очевидно, была завершена за некоторое время до ее фактической публикации в 1948 году. Тем не менее очевидно, что его, как и Лемкина, по крайней мере отчасти побудили к этому ужасы Второй мировой войны и пример нацистской Германии в попытке уничтожения целого народа[841]. Как утверждает Линдалл Райан, похоже, что он хотел использовать повышенное осознание ужасов нацистской политики и практики в отношении евреев, чтобы шокировать австралийцев признанием чудовищности их собственной истории[842].

Не зная Тернбулла, Лемкин в то же самое время пришел к аналогичным выводам о том, что произошло в Тасмании. В конце 1940-х годов Лемкин провел обширную исследовательскую работу и написал множество глав для книги или серии книг по истории геноцида. Он так и не закончил проект, тот оставался неопубликованным на момент его смерти в 1959 году и не публикуется до сих пор. Однако планы глав, обширные заметки и черновики глав хранятся в трех разных архивах США[843]. В этих планах, заметках и главах Лемкин рассказал о многих геноцидных эпизодах в истории человечества: альбигойцах, Карфагене, насильственной депортации чероки, гереро и многих других. Одна из сорока запланированных глав была посвящена Тасмании. Его исследование Тасмании опиралось на вторичные источники, особенно на Бонвика, хотя он также обращался к другим работам Гиблина, Бэкхауса, Колдера, Мелвилла, Меривейла и Уэста. Книга была написана без учета «Черной войны» Клайва Тернбулла, которая в момент написания книги только появилась на другом конце света.

В этой главе мы видим, как Лемкин применяет свой собственный метод анализа в Тасмании. В каждом случае геноцида или предполагаемого геноцида он считал важным рассмотреть условия, приведшие к геноциду, использованные методы и приемы, вопрос о намерениях и мотивации геноцидистов, реакцию группы жертв и внешних групп, а также последствия. Изложив в общих чертах историю Тасмании, он озаглавил один из разделов вопросом: «Намерение уничтожить – кто виноват: правительство или отдельные люди?» Его ответ – оба, особенно частные лица. Он возлагает вину за разрушение тасманийского общества, во-первых, на поселенцев и каторжников, которые нападали на аборигенов, провоцируя их на ответные действия, а во-вторых, на управляющие власти, которые, не планируя и не проводя геноцид, не выполнили свой основной долг по защите. Он также подробно обсуждает стремительное снижение рождаемости, ставшее результатом военных действий, потери земли и уходом женщин в руки торговцев и прочее. Он также уделил внимание таким вопросам, как жестокость, правовой статус, влияние алкоголя и болезней, и обратил особое внимание на последствия заточения на островах Ган-Кэрроу, Бруни и Флиндерс, которые сделали людей «безжизненными и подавленными»[844]. Короче говоря, его рассказ четко квалифицирует события в Тасмании как геноцид, но он не считает его организованным государством или чисто фронтирным насилием.

Если работа Лемкина о Тасмании осталась неизвестной, то его новое слово «геноцид» – нет. Старые термины «уничтожение» и «вымирание» (extermination and extinction) (термин «истребление» (extirpation) исчез уже давно) ушли из лексикона историков и народных масс, и на смену им пришел «геноцид». Это изменение в терминологии имело ряд чрезвычайно важных последствий. Если истребление, уничтожение и вымирание относили тасманийские события в далекое прошлое, вдаль от настоящего, то геноцид связывал их с текущим настоящим, правовыми и политическими, а также и с историческими соображениями. Для современных австралийцев называть что-то «геноцидом», а не «истреблением» считалось гораздо серьезнее; вопросы намерений и ответственности были гораздо ближе к дому.

Однако прямая связь между прошлым и настоящим, которую подразумевал термин «геноцид», означала, что применение нового термина к Тасмании в международной науке и австралийской историографии происходило совершенно по-разному. Исследование геноцида началось в 1970-х годах и резко возросло в 1980-х, почти полностью сформированное учеными, получившими образование в США и пишущими на английском языке в США, Канаде и Израиле[845]. Среди проблем, которые волновали исследователей, были уникальность Холокоста, возможность включения убийств политических группировок в определение геноцида, хотя Конвенция ООН исключает их, а также роль государства и планирования в определении геноцида. Большинство ученых в этой области хотели расширить определение, принятое ООН, и включить в него политические группы, но при этом сузить, обозначив геноцид как обязательно массовое убийство, осуществляемое и управляемое государством[846]. Основываясь на весьма ограниченном знании истории Тасмании и интерпретируя Черную линию и выселение на остров Флиндерс как пример управляемого и планируемого государством желания уничтожить целый народ, эти ученые придерживались мнения, что Тасмания представляет собой явный случай геноцида[847].

Более того, идея геноцида тасманийцев вышла далеко за пределы работ специалистов-геноцидоведов и появилась в широком спектре международных научных и популярных работ[848]. Давняя история о Черной линии, переселении на остров Флиндерс и (предполагаемом) вымирании тасманийцев, построенная на множестве источников, среди которых Бонвик был, возможно, самым важным, теперь была переосмыслена как «геноцид». Вероятно, в массовом сознании Тасмания стала легко восприниматься как явный случай геноцида по двум причинам. Во-первых, кажется, что происходит некое скольжение между двумя разными идеями – вымиранием и геноцидом; все знали, что Тасмания – это случай колониального вымирания, поэтому, казалось, из этого следовало, что она должна быть и случаем геноцида. Во-вторых, как отмечает Генри Рейнольдс, центральная роль правительства в контроле над отношениями с аборигенами в Тасмании (в отличие от материковой Австралии, где заселение и его разрушительные последствия часто выходили далеко за пределы правительственных границ контроля) хорошо вписывалась в акцент на роли государства в теории геноцида и научных исследованиях того времени и, похоже, служила примером. Масштабы сопротивления аборигенов поселению и нападения на поселенцев либо не были известны, либо игнорировались[849]. В любом случае, термин «геноцид» быстро заменил в международных комментариях «истребление» и «исчезновение», почти незаметно проскользнув туда, где раньше находились прежние термины.

Однако в самой Австралии международная наука о геноциде была известна мало, а местная историография развивалась в совершенно ином направлении. Хотя некоторые комментаторы – юридические, исторические и культурные – все же применяли понятие геноцида к австралийской истории, они делали это вскользь и мимоходом[850]. Действительно, в течение двух десятилетий после публикации «Черной войны» исторические исследования тасманийских событий не проводились. Несмотря на то что 1950-е и 1960-е годы были периодом бурного развития австралийской истории, новых специализированных монографий, посвященных разрушению тасманийского общества, не появилось. В общих историях, созданных в связи с ростом университетского и иного изучения истории Австралии, материала об аборигенах было еще меньше, чем в их предшественниках[851]. В результате «Последний из тасманийцев» (The Last of the Tasmanians) Бонвика и «Черная война» (Black War) Тернбулла оставались стандартными текстами о разрушении общества аборигенов Тасмании на протяжении многих лет.

В 1970-х и 1980-х годах ряд историков начали более пристально изучать историю Тасмании, исследуя доселе редко используемые архивы и другие документальные материалы. Наиболее полное исследование было проведено Линдалл Райан, которая в 1976 году защитила докторскую диссертацию по истории аборигенов Тасмании, а в 1981 году переработала ее и опубликовала в виде книги. Используя гораздо более обширные архивные источники, чем предыдущие историки, она нарисовала подробную картину, которая в целом подтверждает историю Клайва Тернбулла о насилии и пренебрежении к человеческой жизни, а также о гуманитарных порывах, бессильных повлиять на исход. Причины сокращения численности аборигенов она видит в сочетании последствий прямого фронтирного насилия, потери женщин «в результате обмена с охотниками на тюленей и скотоводами» и условий жизни на острове Флиндерс[852]. Она явно сбрасывает со счетов болезни как фактор до переселения людей на острова Бруни и Флиндерс, но считает, что в условиях лишения свободы они имели большое значение[853].

Однако она значительно отошла от Тернбулла, отвергая идею вымирания. Последствия передачи женщин охотникам на тюленей она рассматривала как обоюдоострые: с одной стороны, эта потеря стала важной причиной сокращения численности населения в некоторых группах, особенно на северном побережье, но с другой – она «спасла общество аборигенов Тасмании от вымирания»[854]. Она подчеркнула, что современные коренные тасманийцы происходят от этих союзов, и проследила историю их потомков в значительных деталях. Признавая проницаемость расовых границ так же, как и игнорируя тезис об условном вымирании, Райан рассматривала потомков так, как они сами себя определяют, – как свидетельство выживания, вопреки всему, коренных народов Тасмании.

Примерно в то же время Ноэль Пломли отредактировал и опубликовал дневники Робинсона, тем самым значительно расширив доступ к соответствующим записям, а также провел свой исторический анализ[855]. Он особенно хорошо описал причины упадка. Есть две предпосылки для жизни, писал он: «Первое – это достаточное количество пищи, а второе – стабильная социальная среда»[856]. В Тасмании коренное население потеряло и то и другое, причем последнее – в результате «увода местных женщин из племен в рабство, кражи детей аборигенов, разрушения семьи и социальной жизни племени»[857]. Хотя Пломли, похоже, не знал о работе Лемкина, на самом деле он применил его широкие критерии к Тасмании и пришел к выводу, что сложившиеся там обстоятельства представляют собой разрушение основ жизни человеческой группы[858]. Однако он не назвал это геноцидом. Похоже, он разделял мнение большинства историков, да и большинства австралийцев, что «геноцид» – это синоним «Холокоста» и поэтому неуместен при обсуждении австралийской истории[859].

Если историки-специалисты отвергали идею тасманийского геноцида, то один значимый австралийский историк этого не делал. Очень продуманная попытка применить развивающуюся науку о геноциде к Австралии была предпринята Тони Бартой в двух новаторских статьях в середине 1980-х годов. Барта – австралийский специалист по истории Германии, хорошо знающий колониальную историю Австралии. В первой статье «После Холокоста: Сознание геноцида в Австралии» (After the Holocaust: Consciousness of Genocide in Australia) он сосредоточился на определении геноцида, данном Лемкиным, как до него не делал ни один историк, работающий в Австралии. Он обратил внимание на этот ключевой для любого обсуждения колониализма раздел Лемкина, утверждая, что геноцид происходит в две фазы: «разрушение национальной структуры угнетенной группы» с последующим «навязыванием национальной структуры угнетателя»[860]. Такое определение явно применимо к австралийскому случаю: по его словам, «нет никаких сомнений в том, что основной факт австралийской истории – это оккупация континента народом-захватчиком и лишение собственности с безжалостным уничтожением другого народа». Также не может быть никаких сомнений, продолжил он, в том, что «общество, традиционная культура и религия аборигенов были разрушены, экономическое существование аборигенов, их языки, их личная безопасность, свобода, здоровье и достоинство были уничтожены». В том, что были большие человеческие жертвы, сомневаться не приходится, и он указал на Тасманию, Викторию и Новый Южный Уэльс. «Если когда-либо какому-либо народу приходилось выдерживать нападение на свое существование, подобное тому, что описал Лемкин, то, похоже, это произошло за последние 200 лет в Австралии».

Затем Барта заявил, что проблема с рассмотрением австралийской истории как примера геноцида заключается в том, что в Австралии «геноцид» стал пониматься как синоним Холокоста. Он прокомментировал последствия: очень ограниченное представление о применимости концепции геноцида означает, что австралийцы могут и будут продолжать не понимать, что тень лежит в их собственном прошлом. «Что бы ни происходило в нашем прошлом, это было не так», – как он выразился. А если ничего подобного не было, значит, все было не так уж плохо. Это нельзя назвать геноцидом. Барта настаивает на том, что называть австралийскую колониальную историю геноцидом – не значит приравнивать ее к Холокосту; Холокост на самом деле был «политикой геноцида, доведенной до крайнего предела»[861].

Другой проблемой, связанной с описанием австралийской ситуации как геноцида, был, конечно, вопрос о намерениях. Во второй статье, опубликованной три года спустя, Барта продолжил рассмотрение этого вопроса, развивая идею геноцидных отношений, в отличие от геноцидной политики[862]. Возвращаясь к различию между геноцидным государством и геноцидным обществом, которое он начал развивать в первой статье[863], он теперь утверждал, что в австралийском случае присвоение земли, подразумевающее «отношения геноцида», было «фундаментальным для типа общества, а не для типа государства»[864]. Барта писал, что дело не в злой воле одной из сторон, а в «объективном отношении» между белыми капиталистическими производителями шерсти и черными охотниками-собирателями, отношений по поводу земли, которые и обусловили геноцидный характер колониализма в австралийском контексте[865].

Работа Барты постепенно оказала определенное влияние в Австралии, хотя и не на специалистов – историков Тасмании. В статье 1994 года, озаглавленной «Нация и смешение рас» (Nation and MiscegeNation), Патрик Вулф выдвинул сходную с Бартой версию, описав колониализм поселенцев в Австралии как имеющий «логику уничтожения», поскольку колонизаторам в первую очередь нужна была земля, а не рабочая сила[866]. Реймонд Эванс и Билл Торп, эксперты по истории аборигенов в Квинсленде, также подхватили некоторые предложения Барты, предложив концепцию «индигеноцида» в качестве альтернативы концепции геноцида по отношению к коренным народам[867].

В конце 1990-х годов политические события вновь оказали влияние на австралийскую историческую науку, как это было в 1940-х и 1970-х годах. Доклад Комиссии по правам человека «Вернуть их домой» (Bringing Them Home) 1997 года, в котором рассказывалось об истории и последствиях изъятия детей у аборигенов в XIX и XX веках, привлек внимание общественности к проблеме геноцида. В докладе утверждалось, что австралийская практика повторного перемещения детей подпадает под определение геноцида, используемое в Конвенции ООН 1948 года о геноциде, ратифицированной Австралией в 1949 году. Конвенция, в частности, включает «насильственную передачу детей данной группы другой группе» с намерением уничтожить первоначальную группу полностью или частично. В докладе поясняется: «Геноцид – это не только массовое убийство людей. Суть геноцида заключается в действиях с намерением уничтожить группу, а не в степени реализации этого намерения»[868]. Но это объяснение осталось без внимания. Большинство австралийцев понимают под геноцидом массовые убийства и особенно Холокост и были шокированы и возмущены тем, что изъятие детей было названо геноцидом.

Доклад «Вернуть их домой» повлиял на обсуждение темы геноцида в Австралии не только в связи с украденными поколениями, но и с фронтирным насилием и исчезновением коренных народов после колонизации. К 2000 году интерес к этой теме среди австралийских историков возродился. А. Дирк Мозес, как и Барта, специалист по немецкой истории, но как австралиец, интересующийся вопросом геноцида в австралийской истории, подверг критике понятие Барты о геноцидных отношениях, утверждая, что нельзя в такой степени отказаться от намерения. Свобода воли, настаивал он, является необходимым условием. Скорее, колонизация как исторический процесс обладает геноцидным потенциалом, который высвобождается в определенных обстоятельствах, названных им «геноцидными моментами». По его мнению, доказательства показывают, что термин «геноцид» менее уместен по отношению к Тасмании, нежели к Квинсленду (который редко обсуждался в этом контексте)[869].

В следующем году Генри Рейнольдс в своей книге «Несмываемое пятно? Вопрос о геноциде в истории Австралии» (An Indelible Stain? The Question of Genocide in Australia’s History) привел аналогичные аргументы.

Изложив определение геноцида в Конвенции ООН 1948 года о геноциде, он проанализировал ряд исторических событий в Австралии и пришел к выводу, что, хотя австралийская граница, в частности Квинсленд, была отмечена «моментами геноцида», «когда поселенцы и полиция систематически преследовали определенные группы аборигенов с намерением их уничтожить», колониальная Тасмания не представляет собой ни одного из таких моментов[870]. По его мнению, здесь не было доказательств намерения правительства уничтожить народ: по его словам, хотя губернатор Тасмании Артур «был полон решимости победить аборигенов и добиться окончательной экспроприации их земель, мало свидетельств того, что он хотел выйти за рамки этой цели и уничтожить тасманийскую расу полностью или частично»[871].

Разрыв между международным и национальным подходами в основном сохраняется, хотя с появлением как минимум двух сборников эссе и публикацией в журнале исследований геноцида (Journal of Genocide Research) ряда статей, сравнивающих разрушение тасманийского общества с геноцидами коренных народов в других странах, в Америке и на юге Африки, этот разрыв сокращается[872]. Тем не менее, несмотря на растущее обсуждение, большинство международных исследователей геноцида по-прежнему считают термин применимым к Тасмании, а большинство специалистов по тасманийской истории по-прежнему так не считают[873].

Отделение Австралийского региона от международных дебатов и научных исследований имело пагубные последствия для обоих. Ученые, изучающие геноцид, заявили, что Тасмания – это случай государственного планирования и массовых убийств – на основе недостаточной осведомленности о событиях, в то время как общее избегание слова «геноцид» в Австралии означает нежелание специалистов по австралийской истории заниматься сравнительным и концептуальным анализом[874]. Я полагаю, что участие в обоих случаях – подробном историческом анализе и концептуальном и сравнительном исследовании – приведет к некоторым новым способам концептуализации как разрушения коренных обществ, с одной стороны, так и природы геноцида – с другой.

Большинство историков сходятся во мнении, что колонизация означала потерю тасманийцами основ жизни – пищи, репродуктивной способности, здоровья и родины. Они также согласны с тем, что колонизаторы в Британии и колонии знали об исчезновении населения в Северной и Южной Америке в результате колонизации. Большинство также согласны с тем, что с самого начала, но особенно с 1820-х годов, когда два очень разных общества конкурировали за землю, всем было ясно, что если колонизация продолжится, то коренное население быстро сократится и, возможно, исчезнет. Я бы сказал, что продолжать колонизацию в таких условиях означало сознательно участвовать в том, что последующие поколения стали называть геноцидом. Это явный случай колонизации без достаточного внимания к последствиям для коренных народов в результате устранения основ жизни, что привело к замене одной человеческой группы другой. Это геноцид[875].

Прозрения более ранних ученых, таких как Бонвик, Тернбулл и Барта, похоже, слишком часто забывались или отвергались. Все трое возлагали вину за почти полное уничтожение аборигенов Тасмании как на британские власти, так и на самих британских поселенцев. Мне кажется, они поступили абсолютно правильно. Стремление захватить землю, какими бы ни были последствия – а они, по сути, были либо уже известны, либо вполне предсказуемы по опыту Северной Америки и Карибского бассейна, – несомненно, является геноцидным проектом. В общем и целом, несмотря на волнения британской правящей элиты в 1830-х годах, британские власти, а затем и сменившие их правительства поселенцев не только продолжили захват земель и замену населения, но и последовательно не принимали достаточно серьезных мер для борьбы с жаждой земель и насилием со стороны поселенцев. Историкам необходимо в полной мере признать серьезность этих колонизаторских решений, как имперских, так и местных. Это не означает отказа от признания насилия со стороны коренного населения, или от важности снижения рождаемости как объяснения сокращения численности населения, или от факта выживания и политических претензий нынешних потомков. Речь идет о том, что если мы понимаем под геноцидом действия, которые, как известно, могут привести к уничтожению целого народа, то колонизация Тасмании, несомненно, должна быть признана как геноцид.

В то же время международной науке о геноциде и колонизации следует быть осторожной. Об истории Тасмании делаются обобщения без обращения к подробным австралийским исследованиям, которые показывают, что это не явный и устойчивый случай государственного планирования или массовых убийств, а скорее захват земель, предпринятый без достаточного внимания к коренным народам острова и характеризующийся довольно коротким периодом жестокого конфликта за землю между поселенцами и коренными народами. Это была колонизация, сопровождавшаяся широким спектром правительственной политики, включая тщетные попытки – слишком малочисленными и слишком поздними – защитить коренное население от нападений поселенцев и от последствий утраты самого необходимого для жизни.

Настало время для более активного обмена мнениями между исследованиями геноцида и тасманийской исторической наукой, если мы хотим понять, что именно произошло в Тасмании в первой половине XIX века, как лучше это рассмотреть и осмыслить, что эти исторические знания могут означать для нас в моральном и интеллектуальном плане теперь, в настоящем.

Геноциды в современной истории, как правило, воспринимаются как хронологически ограниченные события, как разрывы в исторической непрерывности, а не как повторяющиеся и непрекращающиеся процессы. Кульминацией геноцидов, как правило, становятся такие исторические события, как Холокост 1941–1945 годов или массовые убийства армян в Турции в 1915–1918 годах[877]. Хотя такое восприятие геноцидов интуитивно понятно, оно не позволяет осознать последствия масштабной политики и практики, которые действуют за порогом общественного восприятия и политических дебатов, но которые могут быть не менее геноцидными, чем эффектные вспышки сфокусированного и интенсивного насилия[878]. В этой главе я сосредоточусь на одном из устойчивых явлений такого типа, а именно – на «поселенческом империализме»[879]. Эта разновидность империализма представляет собой ризоматическую экспансию поселенческих колоний и поселенческих государств, направленную против «внешнего» коренного населения и осуществляемую в контексте демократического и эгалитарного общества белых, преимущественно протестантских англосаксонских поселенцев, организованных в фермерские хозяйства и семейные домохозяйства. Я утверждаю, что поселенческий империализм по своей сути геноциден, поскольку «группа захватчиков буквально вытесняет коренное население на его собственной земле»[880]. Это разновидность империализма, которая не основана на возвышающейся роли капиталистического индустриализма, а опирается на связь между аграрным домашним производством на фронтире и капитализмом рантье в городах. В этом отношении у поселенческого империализма нет ни периферии, ни ядра, поскольку капиталообразующие элиты в городах и социальные акторы на границах образуют единое сложное взаимодействующее сообщество[881]. Долгосрочные геноцидные тенденции, связанные с поселенческим империализмом, проявляются, когда аграрное домашнее производство и/или демографические факторы требуют быстрого расширения оседлых территорий. Этот экспансионизм в идеале обычно достигается путем вторжения на земли коренных народов.

Захват земли (Landnahme, по словам Карла Шмитта) не обязательно приводил к открытым массовым убийствам коренных народов[882]. Империализм поселенцев подразумевает не отдельные и единичные события, а серию повторяющихся одних и тех же (или разных) событий[883]: поселенцы преступают границу между колониальными и коренными территориями, предъявляя претензии, садясь на землю, возводя заборы, обрабатывая почву, расчищая землю и начиная возделывать ее на европейский манер[884]. Формы заселения, видимые через ограждения, заборы или вспашку, представляют собой оба аспекта захвата земли: они были одновременно символическими и фактическими[885]. После определенного периода коренное население организовывало сопротивление, часто в форме сжигания посевов, кражи провизии, убийства животных и нападения на поселенцев[886]. После периода военных действий низкой интенсивности группы поселенцев, отряды ополчения, конная полиция или регулярная армия предпринимали карательные действия[887]. Коренное население побеждали, рассеивали или заставляли отступать во внутренние районы.

В американской разновидности поселенческого империализма коренные жители подписывали договоры с правительством, тем самым отказываясь от племенных земель и переселяясь дальше в глубь страны[888]. В каждом случае договора, заключенные между 1783 и 1850 годами, предусматривали передачу земли белым поселенцам или прямое признание американского превосходства[889]. Например, с 1800 по 1860 год федеральные земельные агенты распродали более 600 000 квадратных километров (примерно 158 миллионов акров, что почти равно площади Техаса или Украины)[890]. С 1823 по 1871 год Соединенные Штаты дополнительно предоставили землю железнодорожным корпорациям, компаниям по строительству каналов и т. п. 570 000 квадратных километров (около 140 миллионов акров)[891]. На этом потеря земель коренным населением не закончилась: между 1802 и 1866 годами федеральное правительство также передало земли отдельным штатам в размере 480 000 квадратных километров (118 миллионов акров). Совокупные потери земель коренных американцев в период с 1800 по 1875 год составили 1,6 миллиона квадратных километров (400 миллионов акров). В эту цифру не входят потери в результате самозахвата, эрозии, незаконной вырубки леса.

Австралия, как и США, была обществом поселенцев. Этот факт подразумевает неразрывную связь между двумя нарративами – поселением и геноцидом[892]. Уже в 1790-х годах в районе реки Хоксбери, в 80 километрах к северо-западу от Сиднея (заселенном в 1788 году), 400 британских поселенцев заняли оба берега реки, лишив аборигенов доступа к воде и источникам пищи. Начались военные действия, и поселенцы взяли дело в свои руки, поскольку войск на месте не было. Эта модель конфликта сохранялась в течение всего следующего столетия. По всей Австралии желание получить землю превышало возможности государственного контроля. Там, где британские и колониальные власти Лондона требовали упорядоченного процесса, при котором благосостояние аборигенов было бы защищено, поселенцы просто уходили в глубь страны и выбирали себе землю, которую хотели. Если вызывались войска, они предсказуемо вставали на сторону поселенцев[893]. Как и в Соединенных Штатах, землемеры измеряли землю, а земельные агенты предлагали ее для выкупа, спекуляции или общего заселения другими поселенцами[894].

Причина, по которой этот процесс лучше всего отражается в концепции поселенческого империализма, а не поселенческого колониализма, заключается в том, что он мог быть реализован только совместно с «джентльменской» элитой в городах восточного побережья[895]. Таким образом, к тем, кто захватывает землю, относятся не только поселенцы и скваттеры на границе, но также государство и финансисты, которые приобретают землю, чтобы продать ее жаждущим земли фермерам или владельцам плантаций[896]. Поселенческий империализм также подчеркивает, что этот процесс не ограничивается колониальной фазой поселенческого общества. Соединенные Штаты после 1783 года были уже не колонией поселенцев, а национальным государством, и территориальная экспансия была неотъемлемой частью идеи американского суверенитета[897].

Термин «поселенческий империализм» имеет короткую историю, хотя обозначаемое им явление насчитывает не менее 300 лет[898]. Впервые это понятие было разработано Карлом Деглером, который ввел термин «аграрный империализм», имея в виду американский голод на землю, который привел к приобретению новых обширных территорий в XVIII и XIX веках[899]. Схожим образом историк Стиг Фёрстер предложил историкам изучать влияние империализма поселенцев на американскую историю до появления современного империализма[900]. Однако именно Карл Маркс положил начало этой интеллектуальной традиции. Используя концепцию avant la lettre[901], Маркс описал поселенческий империализм как результат разделения труда и выведения части аграрного производства в колонии[902]. По его примеру, английские экономические историки П. Дж. Кейн и А. Дж. Хопкинс разработали теорию поселенческого империализма в Британской империи, в которой джентльмены-рантье доминировали в империи, а зависимая и коллаборационистская элита управляла доминионами[903]. Они воспринимают историю Великобритании в начале XIX века как характеризующуюся упадком аристократического влияния. Власть и престиж перешли к новому «джентльменскому классу», возникшему в неиндустриальном секторе услуг британского капитализма. Его центром стал Лондонский Сити, и к середине викторианской эпохи «джентльменский класс» все больше и больше получал контроль над мировой экономикой, а не над колониальной. Помещичье дворянство могло смягчить свой упадок, лишь примирившись с этим новым джентльменским сословием. Общественные школы и оксбриджское образование[904] придали идеологическую сплоченность этой новой синтетической правящей элите. Самые высокопоставленные британские чиновники как внутри страны, так и за рубежом в значительной степени формировались из ее рядов. Эта элита инвестировала средства для поддержания своего «джентльменского образа жизни», дистанцировалась от производственной деятельности в промышленности и производстве и стала финансировать британские и зарубежные правительства.

Классовое различие Кейна и Хопкинса подчеркивает внутреннюю социальную формацию, необходимую для распространения британского капитала. Однако поселенческий империализм поддерживался не только за счет инвестиций капиталистов-рантье в заморские владения. Чтобы функционировать, он должен был найти агентов в колониях и на зависимых территориях. Насколько предположение о существовании джентльменского класса помогает понять механизм британского или американского поселенческого империализма внутри страны, настолько же оно скрывает его работу на окраинах колониальных владений. Поселенческий империализм, таким образом, определяется не только экономическим и политическим контролем над территориальной экспансией в пределах метрополисов. Он требует существования класса безземельных или жаждущих земли фермеров, владельцев плантаций и землемеров, чья задача – увеличить контролируемую ими территорию и вытеснить коренное население с принадлежащей ему земли.

Для примера я рассмотрю Соединенные Штаты в их поздний колониальный и ранний национальный периоды до 1860 года и Австралию после ее превращения в полунезависимую колонию в середине XIX века[905]. Я сравниваю американский и австралийский поселенческие империализмы асинхронно[906], например, австралийская семейная ферма стала типичной единицей сельского расселения, обеспечив (по крайней мере, после принятия земельных актов 1860–1870-х годов) достаточно широкое распределение земельной собственности. Это похоже на модель распоряжения государственными землями, наблюдаемую в США и Канаде. Долгосрочные экологические последствия, вероятно, были весьма значительными – они повлияли не только на распределение богатства, но и на концентрацию политической власти, сроки расширения политических прав, инвестиции в государственное образование, иммиграционную политику и даже на эволюцию институтов финансового рынка. Кроме того, следует отметить, что сравнение, проводимое в данном исследовании, является не только асинхронным, но и асимметричным. По соображениям компактности и концентрации, я ссылаюсь на австралийский пример только для того, чтобы прокомментировать американский горизонт событий[907].

Прямое сравнение Америки и Австралии перспективно, поскольку, несмотря на сходство, между ними существует множество различий. Если в Австралии Британская империя сохраняла номинальный политический контроль над австралийскими колониями вплоть до 1850-х годов, то в Америке Лондон утратил политическую власть после американской революции, в результате которой политическая власть оказалась в руках американской аграрной элиты и торговых капиталистов. Если в Северной Америке новое национальное государство служило средством усиления продвижения поселенцев в глубинку с помощью агрессивного национализма и идеологии республиканского аграризма, то в Австралии колониальные власти не всегда были готовы к политике неограниченной экспансии поселенцев. Они опасались вспышек открытого насилия, и на них не оказывали давления местные избиратели в ходе регулярных национальных выборов и выборов в штатах[908].

Практически полный контроль со стороны императорской короны отразился на земельной политике Австралии. Например, в Новом Южном Уэльсе (НЮУ) после 1788 года и до создания Земельного департамента в 1856 году землями короны распоряжались следующим образом: в соответствии с принципом res (или terra nullius) все земли принадлежали короне. Вся ответственность за земельную политику возлагалась на губернатора, проживающего в стране под руководством британского парламента. В то время НЮУ можно было практически считать департаментом императорского правительства. Губернатор был верховной властью в колонии, наделенной почти автократическими полномочиями. Давления избирателей в этот период австралийской истории не существовало. Вся корреспонденция важного характера, требующая решения и/или действий со стороны губернатора, направлялась колониальному секретарю. Вопросы второстепенной важности или просто детали шли в соответствующие офисы.

Учитывая сходство США и Австралии, следует отметить, что в Соединенных Штатах земельная политика была делом федерального государства, которое контролировало общественные владения. Закон о земле 1785 года устанавливал простые процедуры приобретения и распределения государственных земель. Он оставался моделью распределения земель, отобранных у коренных американцев, на протяжении более 100 лет, пока в 1889 году не была разделена индейская территория: после того как индейцы уступали право собственности на свои земли федеральному правительству, землемеры размечали землю на гигантские квадраты по шесть миль на сторону, а затем делили их на участки площадью в одну квадратную милю[909]. Каждый участок, в свою очередь, содержал четыре четверть-секции по 160 акров каждая. Затем правительство продает эти земли с публичного аукциона. Любую непроданную землю после аукциона можно было купить в земельном управлении по минимальной цене два доллара за акр[910]. После 1799 года в конгрессе часто раздавались голоса, требующие открытых земель в интересах жителей фронтира[911]. Важно отметить, что это произошло после того, как на Северо-Западной территории, обширном регионе между рекой Огайо на юге и Миссисипи на западе, была начата вторая стадия территориального управления.

Уильям Генри Гаррисон, как и Джордж Вашингтон до него, олицетворяет собой связь между «джентльменской элитой» на востоке и желаниями поселенцев на границе. В 1799 году он занимал пост секретаря Северо-Западной территории, а до этого воевал с «Бешеным» Энтони Уэйном в качестве помощника де Кампа. Уэйн был печально известен как генерал, сражавшийся с индейцами, который открыл запад для белых поселенцев в битве при Фоллен Тимберс в 1794 году и последующем Гринвильском договоре 1795 года, по которому Северо-Западная конфедерация индейцев уступила около трех четвертей территории, которые должны были стать штатом Огайо. Следующие 15 лет после Гринвильского договора были тяжелым периодом для индейцев Северо-Запада. Хотя договор, по всей видимости, установил границы между индейскими и белыми землями в Огайо и Индиане, эти демаркационные линии постоянно нарушались охотниками и поселенцами. Чтобы захватить дополнительные сельскохозяйственные угодья, американские сквоттеры пересекали договорные линии, чтобы расчистить землю и построить хижины на участках, которые были гарантированы коренным американцам. Охотники из Кентукки проникали далеко на север, до Вабаша и Иллинойса, и в 1801 году даже Уильям Генри Гаррисон признал это:

Кроме того, бухгалтерские книги индейских торговцев в этом регионе свидетельствуют об упадке торговли шкурками. Охотники шауни и майами по-прежнему ставили свои ловушки, но без особого успеха. Некогда независимый народ, коренные американцы теперь столкнулись с дефицитом. У них больше не было достаточного количества продуктов питания, и они не могли позволить себе покупать те предметы торговли, от которых зависело их выживание[913].

Теперь, после увольнения из армии, Гаррисон проводил политику, позволяющую поселенцам приобретать землю, на которой они могли бы жить и зарабатывать себе на пропитание[914]. Кроме того, поселенцы предпочитали, чтобы земельные конторы были поблизости от продаваемой земли, но часто земля, которую хотели приобрести пионеры, находилась в нескольких днях пути от Цинциннати и Питтсбурга, единственных мест, где можно было вести подобные дела. Это требовало долгой и дорогостоящей поездки, чтобы осмотреть землю и выбрать участок, и еще одной долгой поездки в земельный офис, где должен был состояться аукцион, и обратный путь. Альберт Галлатин вновь выступил в защиту земли для домохозяев и помог Гаррисону добиться принятия законопроекта, благоприятного для поселенцев. Принятый в результате Закон о земле 1800 года, который иногда называют «Законом Гаррисона о земле», содержал все вышеперечисленные пункты: (1) человек мог купить не 610 акров, а всего лишь полсекции; (2) вблизи продаваемых участков были созданы три дополнительных земельных управления; (3) была либеральная система кредитования. Согласно условиям кредитования, выплаты распределялись четыре года под 6 % годовых.

Как и в Соединенных Штатах, в Австралии центральная исполнительная власть пыталась контролировать земельную политику. Но картина была несколько сложнее, поскольку в Австралии и императорское правительство, и различные колониальные законодательные органы пытались регулировать темпы и характер расширения поселений с помощью различных способов распоряжения землей. Бюрократическому аппарату, принимавшему решения, приходилось конкурировать с крупными владениями, границы которых со временем претерпевали значительные изменения. В период с 1788 по 1850 год отделы или департаменты не разделяли государственные дела. Многие подразделения государственного сектора занимались продажей, арендой и предоставлением земель короны. Большая часть работы была рутинной, и многие задачи дублировались. Задержки, вызванные путаницей в распределении обязанностей, привели к тому, что управление земельными ресурсами все больше уходило в долги.

Радикальные изменения в распоряжении землями короны были впервые введены при губернаторе Ричарде Бурке. Земельный совет был упразднен в 1831 году[915]. Правительство открыло земельные резервы для продажи и сократило адекватный Департамент геодезии. Эти изменения ознаменовали переход от колонии каторжников к колонии поселенцев. Губернатору было приказано прекратить практику выдачи земли вместо пенсий или в качестве вознаграждения за заслуги[916]. В январе 1831 года практика выдачи земельных грантов была полностью прекращена и заменена Постановлением Годериха, в котором говорилось, что земля должна продаваться с публичного аукциона. К 1837 году продажа земель короны с аукциона по минимальной цене 5 шиллингов за акр была твердо введена в практику[917]. Дальнейшие изменения произошли, когда в 1840 году земельная политика была вновь изменена путем разделения Нового Южного Уэльса на три округа – северный, средний и южный. Земельные аукционы были ограничены старыми заселенными районами, где большая часть земли уже была отчуждена. Во внешних районах устанавливалась фиксированная цена на всю землю. В 1841 году имперский парламент принял Закон «О регулировании продажи пустующих земель в австралийских колониях». Его основным положением было то, что контроль над землей переходил от королевы к палате общин[918].

Только после того, как в Австралии было введено самоуправление и австралийские избиратели получили частичный контроль над своей администрацией, можно продуктивно сравнивать земельную политику Австралии и Соединенных Штатов. В 1850 году имперский парламент принял Закон о правительстве австралийских колоний, который не только отделил юго-восточный австралийский округ Порт-Филлип от Нового Южного Уэльса и провозгласил его колонией Виктория, но и наделил Законодательный совет полномочиями по подготовке демократической конституции для колоний[919]. В 1852 году губернатор передал контроль над земельной политикой и доходами Законодательному совету. Кроме того, проблемы, с которыми столкнулись первые земельные администраторы в середине 1800-х годов, усложнились в результате золотой лихорадки в центральной части НЮУ, начавшейся в 1851 году[920]. До 1856 года распоряжение землей и заселение НЮУ характеризовались стремлением колониального правительства воссоздать колонию в соответствии с социальной и экономической системой землепользования в Англии и попытками правительства страны сдерживать распространение поселений, несмотря на развитие повсеместного желания получить землю[921].

После открытия Австралии для заселения в 1816 году идеал создания фермерских хозяйств доминировал в общественном дискурсе, хотя количество ферм не впечатляло. В начале 1850-х годов старая, богатая шерстью сельская элита – «сквоттократия» – предприняла согласованные усилия, чтобы создать новую конституцию, которая позволила бы верхней палате сдержать демократические крайности более популярной нижней палаты. Это стремление потерпело неудачу из-за решимости британцев перейти к тому типу институциональных механизмов, который уже возник в Канаде[922]. Актом имперского парламента 1855 года колонии НЮУ было предоставлено ответственное правительство. Этот акт передал колониальному законодательству все полномочия по управлению и контролю над «пустующими землями», принадлежащими короне. Создание ответственного правительства в НЮУ означало значительный отход от прежней административной системы принятия решений и выработки политики в отношении земель короны. Результаты и последствия этого нового законодательства и политики повлияли на характер заселения земель в течение многих десятилетий этого раннего периода заселения Австралии.

В Северной Америке британские колониальные власти попытались свести к минимуму процесс Landnahme, установив Прокламационную линию 1763 года. Они на собственном опыте убедились, что интенсивные войны с коренными американцами в период с 1755 по 1765 год обходятся дорого. В Австралии колониальные власти также пытались ограничить количество земли, отнятой у аборигенов. В обоих случаях полусерьезные попытки правительств потерпели неудачу: в Северной Америке – из-за революции, в Австралии – из-за появления ответственного правительства в отдельных колониях после 1850 года.

Поселенцы просто взяли дело в свои руки и поселились на землях, принадлежащих коренным народам, используя как мягкие методы (вырубка лесов, отгон животных, на которых охотились коренные американцы), так и жесткие (отравление водных ресурсов, тактика партизанской войны), которые оказались бы фатальными для коренного населения. Поселенческий империализм, следовательно, может быть описан как процесс постоянной детерриторизации и ретерриторизации, процесс, который сам по себе является геноцидным, согласно широкому определению Рафаэля Лемкина[923]. Поэтому для анализа поселенческого империализма недостаточно рассматривать в качестве движущей силы только экономические интересы безземельных фермеров, необходимо также понять дискурсы и обоснования практик, которые привели поселенческий империализм в движение. Коренное население, как законные владельцы земли, должно было подвергнуться изгнанию и истреблению. До появления научного расизма (около 1860 года) другие дискурсы служили оправданием этой политики изгнания. Например, примитивистский дискурс, «визуальная идеология», связывал взгляд (белого мужчины) с понятиями культуры и служил средством отнесения культуры коренного населения к низкой эволюционной ступени без необходимости ссылаться на биологический расизм[924].

Колонии поселенцев можно представить как «детерриториализованные государства», образованные общими экономическими и политическими интересами граждан, поселившихся за границей, и «теми, кто контролирует государственный аппарат на родине»[925]. Захват земли заключался в детерриториализации земель коренных народов и их последующей ретерриториализации в новых политических границах. Владение землей было символическим, а также эффективным условием последующей политической экспансии в форме национальных территорий / новых государств. Формы заселения, видимые через ограждения, заборы или распашку, представляют собой оба аспекта захвата земли: они одновременно символические и фактические[926]. Поселенцы, как воплощение биовласти, не определяются как находящиеся за границей или внутри границы, но поселенцы – это граница в ее прогрессирующем и расширяющемся динамизме. Как A. Дирк Мозес в своей фундаментальной статье утверждает, что процессы территориализации и детерриториализации, такие как экспроприация и этнические чистки, как правило, приводят к «моментам геноцида», когда коренное население сопротивляется этим процессам. Геноцидный момент колонизации проходил, когда коренное население либо уничтожалось, либо подчинялось новому порядку[927].

Однако для того, чтобы превратить фактическую границу в международно признанную, необходим второй шаг. Захват земли колонизирующей державой или поселенцами отличается от колонизации торговыми компаниями или купцами, которые хотят контролировать торговые и купеческие пути. И государства, и поселенцы заинтересованы в контроле над самой землей. Если случалось, что за контроль над землей соперничали державы, то, скорее всего, либо поселенцы, либо государства задним числом объявляли свою территорию terra nullius[928]. Это не то же самое, что превратить коренное население в homines sacri, но это означает лишить их возможности быть гражданами суверенного государства[929]. Terra nullius, территории без первоначальных владельцев, не имеют границ, потому что нет государства или суверена, которые определяют и защищают их границы. Таким образом, международные конфликты по поводу колонизации были возможны только между колониальными державами, но не между коренными жителями и поселенцами[930]. Следовательно, реальным врагом поселенца был коренной житель. Враг коренного населения должен быть делокализован (entortet[931]), что может быть достигнуто с помощью дискурсов, объявляющих первые народы кочевниками. Обычно это был первый шаг, за которым следовало последовательное уничтожение или ассимиляция в оккупационном обществе поселенцев. Таким образом, резервации и родные земли были не столько переселениями, сколько исключениями из пространства, занятого поселенцами: эти территории гарантировали культурное и телесное исчезновение коренного населения в пределах заселенного пространства, ограничивая культуру коренного населения анклавами.

Выходя за черту и подвергая себя стычкам и колониальным войнам с коренными народами, поселенец становился инструментом, превращающим необработанные факты в юридические титулы и обеспечивающим себе место, делокализуя своего врага, первоначальных владельцев земли. Этот процесс ни в коем случае не был бессознательной функцией поиска свободной земли, это была стратегия, придуманная и реализованная джентльменской элитой[932]. Открытые войны против коренных американцев (и против первых народов Австралии, можно добавить) оказались слишком дорогими и неэффективными. Более дешевой и эффективной политикой стала детерриториализация земель и их продажа большому количеству белых поселенцев, что сделало бы их экологически бесполезными для индейцев. Затем они продадут или уступят ее по низкой цене. Следующим шагом должно было стать контролируемое перемещение открытой границы на запад[933].

Однако джентльменская элита не была исключительным агентом в охоте за землей: давление на открытые земли исходило и изнутри поселенческого общества. Империализм поселенцев основывается на структуре фермерских хозяйств, сложившейся в Соединенных Штатах после 1800 года: «Фермерские хозяйства… были единицами производства, которые должны были обеспечивать себя, а мужья и жены должны были работать на… фермах»[934]. По мнению эконометриста Гийома Ванденбрука, эндогенная рождаемость, инвестиции в землю и миграция контролировали движение на запад. Рост населения в США в XIX веке характеризовался высокими темпами естественного прироста, а также высокими темпами национальной и международной миграции. Общий коэффициент рождаемости для белых женщин в США достиг исторического максимума в период с 1800 по 1850 год[935]. То же самое можно сказать и об Австралии в период с 1845 по 1870 год[936]. Как миграция, так и решения о рождаемости связаны с накоплением земли в западной части страны.

Американские законы о наследовании и отмена системы первородства требовали равного наделения землей детей, включая дочерей[937]. Этот факт приводил к экспоненциальному увеличению количества земли, необходимой следующему поколению. Если земля не могла быть завещана детям, безземельные дети фермеров должны были либо работать в качестве арендаторов или сельскохозяйственных рабочих, либо уезжать на запад, где можно было купить дешевую землю[938]. Этот механизм ни в коем случае не был экономической необходимостью, как и дискуссия о «перенаселенности» Америки[939]. Жажда земли была скорее культурно укоренившимся явлением. Многие фермеры покупали или приобретали дополнительные земли, потому что это давало им большее чувство независимости во времена экономических кризисов. Такое отношение было наиболее популярно среди иммигрантов, переживших европейские кризисы начала XIX века. Тем не менее даже фермеры, родившиеся в Америке, держали в резерве необработанные земли. Кто-то использовал их для спекуляций, кто-то откладывал, чтобы обеспечить своих наследников, а кто-то сохранял, чтобы в любой момент иметь возможность расширить обрабатываемую площадь[940]. Плотность населения была низкой. Примерно в 1820 году, когда американские поселенцы начали переселяться на запад (Луизиана, Миссисипи и Иллинойс), плотность населения в Джорджии составляла менее двух человек на квадратную милю. Огромные территории в Пенсильвании были совершенно незаселенными. В 1840 году, когда американцы начали продвигаться к Техасу и Мексике, большая часть бывшего запада (центральный Иллинойс, Западная Джорджия, более поздняя Западная Вирджиния) еще не вышла за рамки фронтирной фазы[941]. Империализм поселенцев характеризовался полукочевничеством, вызванным «чрезмерным индивидуализмом. Неспособность адаптировать себя и свои представления о господствующем порядке вещей в любом сообществе сделала многих “хроническими пионерами”, которые эмигрировали через короткие промежутки времени из одного поселения в другое, пока старость не настигала их»[942].

Однако этот полукочевой образ жизни был тесно связан с капиталистическим рынком. Спекуляция землей неизбежно включала в себя зависимость от капиталистического рынка. Излишки земли могли быть проданы с большой прибылью до того, как сыновья или дочери достигали возраста, в котором женитьба казалась неизбежной, что позволяло крестьянам дать дочерям приданое, а сыновьям – участок земли. Такая практика часто была единственным способом обеспечить детям наследство. Социальные издержки такого преходящего существования были огромны. Для того чтобы система была надежной, необходимо было обеспечить доступ к земле. Рост численности населения означал, что все больше земель на границе приходилось освобождать, расселять, заселять и в конечном счете обрабатывать. В то время как плотность населения сильно различалась в зависимости от местоположения и качества доступных земель, давление с целью открытия западных земель для заселения было наибольшим в период между относительным пиком численности населения по отношению к пахотным землям (1810) и открытием западных владений после 1830 года. Это давление совпало с созданием земельного ведомства, которое управляло государственным доменом, и последующим принудительным переселением коренных американцев на «незаселенный» запад[943]. В 1830-х годах индейские группы с востока были переселены на запад через Миссисипи, потеряв в процессе переселения около 35 % своего населения[944].

Еще до введения преимущественного права владения (1830) федеральная администрация, а также отдельные штаты Союза проводили очень активную политику отчуждения земель у коренных американцев. Поскольку Соединенные Штаты признавали право собственности индейцев на землю и не рассматривали индейские земли как terra nullius, приходилось заключать договоры, в результате которых коренные американцы продали огромные участки земли[945].

В Северной Америке общее право признавало права индейцев на землю, которые основывались на владении и занятии земли, а не на пожаловании со стороны короны. Этот титул представлял собой обременение основного титула короны, хотя и не исходил от нее[946]. В американском контексте открытие не представляло собой юридического титула, который должен был быть достигнут путем законной покупки или уступки, оговоренной в договоре между государствами[947].

После решения Верховного суда «Джонсон против Макинтоша» (1823) и «Вустер против Джорджии» (1832), это была стандартная юридическая процедура, согласно которой коренные народы сохраняли право владения своими землями после открытия, и, более того, такое владение не ограничивалось деятельностью, связанной с конкретным участком, такой как охота и рыболовство, но включало право использовать свои традиционные земли по собственному усмотрению и в соответствии со своими потребностями[948]. Верховный судья Маршалл рассуждал, что коренные жители Северной Америки «были признаны законными обитателями земли, имеющими как законное, так и справедливое право на сохранение владения ею и использование ее по своему усмотрению»[949]. Таким образом, несмотря на различия в американской и австралийской правовой системе, было целесообразно продолжить изучение связи между семейными структурами йомен-ферм[950], ростом населения и характером наследования в обществах поселенцев как в США, так и в Австралии. Однако эту сравнительную работу еще предстоит проделать в будущем.

Империализм поселенцев может отличаться по правовым основаниям и хронологической последовательности, в зависимости от периода формирования государства. Их общими знаменателями являются быстрый приток жаждущих земли поселенцев в районы коренного населения, захват земель в результате законных уступок коренными народами (Соединенные Штаты) или применение теории нулевой земли (Австралия). Эти процессы заселения происходят при активном участии джентльменского класса, который подвергается политическому прессингу со стороны поселенцев и получает непосредственную прибыль, как экономическую, так и в качестве землевладельцев и геодезистов, а также с политической точки зрения. Коренные народы подвергаются воздействию Landnahme и страдают от него по-разному, экологически и экономически, что приводит к потере земель, насильственному переселению и войнам низкой интенсивности, часто замаскированным под «фронтирные стычки». Эти длительные процессы были менее заметны, но не менее смертоносны, чем крупномасштабные резня и геноцид.

Конфедерация черноногих состояла из союза трех коренных народов (Первых наций), которые занимали обе стороны будущей канадско-американской границы и разделяли общий язык и культуру[951]. Доминируя в первой половине XVIII века на огромной территории благодаря своей объединенной силе и использованию лошадей и огнестрельного оружия, черноногие, как и другие коренные народы Великих равнин, полагались в своем выживании на бизонов. Каждое лето, «когда в зарослях вдоль реки созревали саскатуны[952]», группы каждого племени собирались вместе, охотились на бизонов и готовились к самой важной церемонии календарного года – Танцу Солнца[953]. Усилия миссионеров и бюрократов по искоренению этой церемонии, рассматриваемой как препятствие на пути к «цивилизации», начались в конце 1870-х – начале 1880-х годов, когда черноногие поселились в резервациях.

Присоединение Северо-Западных территорий к Доминиону Канада в 1870 году ознаменовало конец эпохи для черноногих; подписание Седьмого договора в 1877 году превратило их в подопечных государства, на которых распространялись положения Закона об индейцах[954]. За этим быстро последовало уничтожение стад бизонов. Лишившись бизонов, которые обеспечивали бы пропитание и традиционные материалы, черноногие, чтобы не умереть с голоду, стали зависеть от государственных пайков. Ассимиляция ускорилась[955]. Если до сих пор не вмешивались в их культурные традиции, то теперь они столкнулись с законодательством, которое запрещало особенности их религиозной практики, считавшиеся неприемлемыми для бюрократов и миссионеров.

Власти выбрали Танец Солнца в качестве мишени. Хотя он не был запрещен как таковой, они ввели правила, запрещающие акты самоистязания и раздачу материальных ценностей, которые имели место во время празднования. Эти усилия были направлены на то, чтобы подорвать не только практику Танца Солнца, но и культурное воспроизводство черноногих в целом, чтобы проложить путь к их «цивилизации», которую некоренные канадцы понимали как исчезновение черноногих как отдельного народа путем их постепенного растворения в более широких слоях населения.

Подобные амбиции поднимают вопрос о «культурном геноциде». Хотя понятие геноцида, сформулированное Рафаэлем Лемкиным, было исключено из окончательного проекта Конвенции ООН о предупреждении преступления геноцида и наказании за него в 1948 году, оно включает несмертельные «методы уничтожения», которые вторгаются в «важнейшие основы жизни национальных групп», такие как политическое самоуправление, использование языка и мораль[956]. Как ясно показывает Джон Докер в своей главе в этой книге, Лемкин никогда не отказывался от своей веры в концептуальную эффективность понятия культурного геноцида. Но включал ли он политику ненасильственной ассимиляции в рамки этой концепции? Сам Лемкин проводил различие между адаптацией, которая происходит при сосуществовании различных культур, и осквернением культуры, которое обычно сопровождает насильственную оккупацию иностранной державой. Культурный геноцид, писал Лемкин, «не следует путать с постепенными изменениями, которые может претерпевать культура» и которые происходят «посредством непрерывной и медленной адаптации культуры к новым ситуациям». Здесь Лемкин, по-видимому, имел в виду гибридность, которая сопровождает адаптацию к «внешним влияниям» и «ассимиляцию некоторых черт чужой культуры». Другими словами, продолжает он, «постепенный распад культуры… через культурное истощение различных обществ» не является геноцидом. Но «хирургические операции на культурах и преднамеренное уничтожение цивилизаций» – это геноцид[957].

Чтобы понять, является ли случай черноногих культурным геноцидом, в этой главе основное внимание уделяется изменению окружающей среды и давлению, присущему колонизации территории черноногих в период перехода к жизни в резервациях. Анализ начинается с подписания Седьмого договора: в нем изложена предыстория принятия закона, запрещающего Танец Солнца, масштабы усилий по его реализации и реакция, или репертуар раздора, который они вызвали.

Официальные попытки ограничить или даже искоренить Танец Солнца стали частью матрицы законодательства, бюрократических программ, уничижительных взглядов и дискурсов, которые использовались европейскими колонизаторами по всей Америке. Их усилия были направлены на окончательное «исчезновение индейцев» путем не физического истребления, а искоренения их культуры. На Северо-Западных территориях в конце XIX века государственная политика была направлена на воспитание молодых поколений в духе неприятия собственной культуры, «чтобы, по мере того как старые индейцы будут исчезать, задача цивилизации становилась более легкой»[958]. Таким образом, «природа», а не человек была представлена как посредническая сила в уничтожении культуры канадских коренных народов[959]. Рассуждения об «исчезающей расе» набрали силу в конце 1800-х годов и вызвали шквал «спасительных этнологий», которые стремились запечатлеть моменты ее гибели[960]. Перекладывание вины на природу позволило колонизаторам игнорировать разрушительные последствия их собственных действий для колонизированных.

Отношения между черноногими и правительством Доминиона были закреплены Седьмым договором, подписанным 27 сентября 1877 года черноногими, бладами, пие-ганами, их старыми союзниками сарси и традиционными врагами стоуни. В период с 1871 по 1876 год договоры с первого по шестой подписали другие коренные народы Северо-Запада. Эти договоры были рассчитаны на то, чтобы избежать дорогостоящих войн, подобных тем, что в то время происходили в США. Они следовали устоявшейся британской модели предоставления ежегодных выплат, земельных резервов и других льгот в обмен на передачу земель[961]. Черноногие дважды просили о заключении договора, гарантии которого их традиционные враги кри уже себе обеспечили. Участившиеся случаи вторжения поселенцев на территорию черноногих после прибытия Северо-Западной конной полиции (далее – СЗКП) в 1874 году и тревожное сокращение стад бизонов подогрели их желание получить аналогичные гарантии[962].

Во время подписания договора черноногим были выделены резервации, но конец их кочевого образа жизни начался в 1879 году, когда большие стада бизонов, которые до сих пор обеспечивали их пропитание, были истреблены почти до полного исчезновения. Если в середине 1800-х годов черноногие были основными поставщиками провизии для торговцев пушниной[963], то теперь они стали полагаться в вопросах выживания на выдаваемые правительством пайки из говядины и муки[964]. Согласно условиям договора, Доминион предоставил им основы фермерства в пределах их резерваций, где под руководством правительственных инструкторов и индейских агентов некоторые черноногие постепенно освоили земледелие и скотоводство; те, кто отказался, зависели от пайков[965]. В 1879 году канадские чиновники предоставили трудоспособным черноногим пайки и боеприпасы и призвали их пересечь южную границу, чтобы проследить за сокращающимися стадами бизонов. Некоторые из них остались в Монтане и вернулись без средств к существованию через два года. Оставшимся в резервации, была оказана срочная помощь.

Это стало началом радикально иного существования. Отныне их прежний автономный образ жизни стал предметом регулирования в рамках канадского Закона об индейцах. Зависимость от пайков дала правительству рычаг давления, чтобы заставить черноногих отказаться от своих культурных и религиозных традиций и перенять традиции колонизаторов. Этот новый императив часто представлялся как выгодный для коренных народов, но безопасность поселенцев и их собственности также была мощным мотивом. В сохранившихся документах ни разу не прозвучало рассуждение о физической экстерминации, связанное с этим императивом. Вскоре после прибытия СЗКП в 1874 году традиции черноногих, такие как войны и набеги, начали сходить на нет, отчасти благодаря усилиям полиции, а также потому, что общая бедность племен после исчезновения бизонов заставила их забыть о старой вражде[966]. На южной границе, которая искусственно разделяла черноногих, пиеганы подписали в 1855 году Джудитский договор, хотя резервация была выделена для них только в 1874 году. Это была кульминация нескольких лет насилия между пиеганами и поселенцами в Монтане, которая в январе 1870 года привела к резне 173 членов мирной группы вождя Тяжелого Бегуна, сильно пострадавшей в то время от эпидемии оспы, включая 50 детей до 12 лет и 90 женщин. Эта резня, совершенная войсками под командованием полковника Юджина М. Бейкера, должна быть рассмотрена через призму физического геноцида, особенно в более широком контексте колонизации США. После резни не последовало никаких последствий, что ознаменовало конец вооруженного сопротивления черноногих[967]. Черноногие никогда не воевали с Доминионом, а в 1876 году они, по сообщениям, отвергли уговоры Сидящего Быка присоединиться к нему в войне за истребление «белых»[968].

Относительный мир не мешал церкви и государству вести борьбу за культурное превосходство путем евангелизации и насаждения «цивилизации», которую часто называют «политикой Библии и плуга». Христианство было фундаментом, на котором должна была быть возведена «цивилизация» – цель, кратко описанная в распространенной поговорке: «Уничтожить индейца, чтобы спасти человека»[969]. Хотя протестантские и католические миссионеры работали на Северо-Западе с 1840-х годов, а некоторые даже следовали за племенами во времена бизонов, жизнь в резервациях под эгидой Закона об индейцах предоставила возможности для более активного прозелитизма[970]. Чтобы выполнить договорные обязательства по отправке учителей для обучения детей черноногих, государство финансировало строительство школ и их содержание, а церковь отправила миссионеров для насаждения христианства и воспитания подрастающих поколений в соответствии с нормативными европейскими стандартами. Молодых черноногих должны были убедить принять христианство и отказаться от своих коренных верований, которые большинство миссионеров считали культом дьявола[971].

В этом контексте Танец Солнца, один из самых значительных культов народов Великих равнин и прерий[972], и другие обычаи коренных народов (такие как потлатч[973] у туземцев тихоокеанского побережья) считались препятствиями на пути «цивилизации» и, соответственно, были объектом предписывающего законодательства. Этот «цивилизационный» проект опирался на классовый дискурс прогресса: он, по словам губернатора Северо-Западных территорий Александра Морриса, «открывал для [коренных народов] будущее обещание, основанное на фундаменте обучения и многих других преимуществах цивилизованной жизни»[974].

На Северо-Западных территориях роль миссионеров на переднем крае «цивилизационного» проекта выходила за рамки евангелизации и образования молодежи. По словам протестантского миссионера Джона Маклина, они были «постоянной армией Доминиона», подготавливая «новые районы к приходу поселенцев»[975]. Действительно, миссионеры стали посредниками в принятии культурных и политических изменений, внушая превосходство европейской культуры и справедливость ее законов. До подписания договоров Джордж Макдугалл, методистский миссионер, получил задание от лейтенант-губернатора Манитобы убедить коренные народы Северо-Запада довериться правительству. Его сын, Джон Макдугалл, тоже миссионер, в 1874 году оказал услуги, чтобы подготовить почву для прибытия СЗКП. Он присутствовал при подписании Шестого и Седьмого договоров в 1876–1877 годах вместе с Константином Сколленом, католическим священником-облатом. Оба они в 1876 году представили правительству отчеты, в которых выступали за договоры с черноногими[976].

Несмотря на риторику о пользе для коренных народов, миссионеры способствовали продвижению колонизации, поскольку видели ее в освобождении коренных жителей от состояния дикости. На практике, по крайней мере в католицизме, это понятие выражалось в замене живых религий «магическими формулами, дорогими для христианства», которые следовало заучивать наизусть; среди них «Большой катехизис, Малый катехизис, Апостольский Символ веры, Никейский Символ веры и десять заповедей»[977]. Несмотря на то что их недвусмысленная вера в превосходство христианства исповедовалась в самых альтруистических выражениях, она была направлена на то, чтобы полностью игнорировать значение таких церемоний, как Танец Солнца, которые не просто были связаны с сакральным, но и обеспечивали важнейшее пространство для культурного воспроизводства. Незнание культуры черноногих шло рука об руку с ее осуждением[978].

Опыт черноногих в колониальном столкновении отличался от опыта соседних коренных народов. Будучи изолированными от раннего европейского влияния своим географическим положением[979], их численный состав и репутация свирепых воинов, господствовавших в прериях, по-прежнему вызывали уважение и, возможно, даже страх у белых, вынужденных вести с ними переговоры лицом к лицу. В то же время господство черноногих на огромной территории было сильно подорвано, они были ослаблены эпидемиями, вызванными завезенными европейцами болезнями, а торговля виски еще больше разорила их[980]. Тем не менее их общая численность в целом превосходила численность других коренных народов и на момент подписания договора в 1877 году составляла 5050 человек. К 1882 году их численность составляла 8642 человека, хотя эта цифра включала все коренные народы, подпадавшие под действие Седьмого договора[981].

Примечательно, что тесные отношения черноногих с СЗКП привели к хорошим отношениям с Доминионом. Они приветствовали искоренение бутлегеров, которые разжигали внутриплеменное насилие и привели к многочисленным смертям, непосредственно связанным с употреблением алкоголя[982]. Стоит отметить, что вожди черноногих были не прочь использовать возможности образования, особенно чтения и письма, для своих детей в качестве средства продвижения интересов черноногих, и действительно рассматривали спонсируемое правительством образование детей черноногих как право по договору[983].

Отказавшись присоединиться к Сидящему Быку в войне против белых в 1870-х годах, а затем к Северо-Западному (Риельскому) восстанию в 1885 году, черноногие оказались в сравнительно более выгодном положении в отношениях с бюрократией Министерства внутренних дел, чем их соседи кри, присоединившиеся к Риелю[984]. Эти обстоятельства повлияли на результаты взаимоотношений черноногих с бюрократами, миссионерами и СЗКП. Кроме того, их интересы представляли способные лидеры, которые также завоевали уважение белых, среди них такие вожди, как Красный Ворон (кайнаи), почитаемый своим народом как государственный деятель и воин; Воронья Нога (сиксика), искусный дипломат с репутацией хорошего кормильца для самых нуждающихся, что принесло ему прозвище «фараон всего своего народа»; и Старое Солнце (сиксика), который был сильным религиозным лидером. Этим лидерам и другим, чьи имена менее известны, предстояло помочь своим последователям научиться жить в резервации. На этом этапе их главной заботой было обеспечение физического выживания черноногих – императив, который можно отделить от культурной идентичности. В условиях навязанной культурной трансформации выживание отдельной идентичности черноногих лучше всего обеспечивалось продолжением Танца Солнца.

Танец Солнца был символом культуры черноногих – его искоренение имело бы самые плачевные последствия. Танец Солнца – практика, общая для многих коренных народов равнин, возможно, возникла еще в 1700 году[985]. По словам антрополога-первопроходца Кларка Вислера, это был «настоящий фестиваль племени, или демонстрация церемониальных функций, в котором нашлось место практически каждому важному ритуальному владельцу и организации»[986]. Его современник Лесли Спайер утверждал, что название, придуманное европейцами, «является ошибочным, поскольку танец отнюдь не связан исключительно с солнцем». Рубрикация упускает разницу между тем, что черноногие называют Ookaan, центральным священным ритуалом (длящимся всего четыре дня), и более широкими социальными аспектами объединения групп, которые черноногие называли Ako-katssinn (время, когда все люди собираются вместе)[987]. Во время Танца Солнца проводились собрания обществ «Все товарищи», которые занимались поддержанием нормального течения повседневной жизни черноногих, на которых проходили инициации. Хотя эти собрания и не являлись основной темой Танца Солнца, они подчеркивали его значимость[988]. Традиционно подразделения черноногих проводили отдельные Танцы Солнца, во время которых каждая группа занимала определенное место в кругу ложи, к ней присоединялись родственники и друзья, приехавшие издалека, чтобы возобновить знакомство. Это не было исключительно собранием черноногих; друзья из других коренных народов также были желанными гостями. Это происходило ежегодно, «когда созревали дикие фрукты, в конце июля или в начале августа»[989]. Двойственное значение Танца Солнца было подчеркнуто Спайером, который описал его как «политическую единицу, которая функционирует… как церемониальная единица»[990].

Будучи крупнейшим собранием года, Танец Солнца предоставлял идеальное пространство для культурных сделок и возможности достичь социального престижа, недоступных, пока группы стояли отдельными лагерями[991]. Требование того, чтобы только замужняя женщина – чья добродетель должна быть безупречной – могла дать обет провести Танец Солнца, придавало большой престиж давшему обет мужчине-церемониймейстеру, который его проводил, а также спонсору. Точно так же мужчины могли подкрепить свое социальное положение рассказом о прошлых доблестных деяниях, или «подсчетом переворотов». К этой рубрике относились такие подвиги, как прикосновение к врагу перед тем, как нанести ему смертельный удар, а также захват оружия, щитов или других священных предметов. За этим всегда следовала раздача даров. Таким образом, хотя подсчет переворотов отмечал успех человека в войне, он также сопровождался проявлением щедрости по отношению к менее удачливым[992].

Эти демонстрации внушали молодежи важность ценностей и идеалов черноногих. В социальном плане лагерь-круг был идеальным местом для тех, кто искал супруга или супругу, и поэтому именно в это время заключалось и проводилось большинство браков.

В сакральной сфере Танец Солнца создавал связь между настоящим и мифологическим прошлым. Обет провести Танец Солнца был способом добиться божественного вмешательства в случаях крайней нужды отдельного человека. Следовательно, Танец Солнца приобретал критическое значение в периоды трудностей[993]. Не обошлось и без развлечений: воспроизведение битв, в которых черноногие побеждали и снимали скальпы со своих самых ненавистных врагов – воронов, вызывало смех и аплодисменты[994]. Наконец, Танец Солнца обеспечивал ежегодный отдых, время для участия в традиционных играх и некоторой передышки от напряженной жизни в прериях: «повод для того, чтобы всем вместе разбить лагерь и хорошо провести время»[995]. Такие мотивы лежали в основе решимости черноногих противостоять попыткам искоренить Танец Солнца, который, будучи далеко не просто религиозной церемонией, занимал центральное место в воспроизводстве культуры черноногих и их социальной сплоченности. Отказ от этой практики был равносилен отказу от своей идентичности черноногих.

Власти рассматривали Танец Солнца как препятствие на пути к «цивилизации», поскольку он давал возможность поддерживать культурные традиции, считавшиеся несовместимыми с христианством. Возражения против Танца Солнца часто формулировались из мнимой заботы о благополучии его практикующих[996]. Обращение в религию рассматривалось как первый шаг к превращению первобытных народов, прежде не ведших оседлого образа жизни, из воинов и охотников на бизонов в земледельцев и скотоводов. Таким образом, религиозные проблемы были неотделимы от светских. Связь между самодостаточностью и ассимиляцией, которая требовала принятия христианства, является постоянной в сохранившихся документах. По этим причинам в первые полвека жизни резервации бюрократия по делам индейцев прилагала все больше усилий для искоренения Танца Солнца[997].

Многие бюрократы рассматривали расходы, связанные с резервациями, как бремя для государственной казны[998]. В 1920 году, во время обсуждения законопроекта об обязательном предоставлении гражданства так называемым цивилизованным индейцам, Данкан Кэмпбелл Скотт, поэт, эссеист и заместитель генерального суперинтенданта по делам индейцев, так описал свою цель: «Я хочу избавиться от проблемы индейцев. Я не думаю… что эта страна должна постоянно защищать класс людей, способных стоять особняком… Наша цель – продолжать до тех пор, пока в Канаде не останется ни одного индейца, который не был бы вовлечен в политическую жизнь, и не будет ни индейского вопроса, ни индейского департамента»[999].

Бюрократы и миссионеры неоднократно упоминали о Танце Солнца как о препятствии на пути прогресса, средстве удержать черноногих в прошлом и, следовательно, зависимых от правительственных «подачек». Поэтому «политика Департамента заключалась в том, чтобы препятствовать… этим танцам, поскольку они отвлекают индейцев от работы и оказывают на них деморализующее воздействие»[1000]. В 1914 году новый агент в резервации Блад (Blood)[1001] пожаловался в Оттаву, что Танец Солнца «существенно мешает ходу работ», и предложил ограничить его продолжительность двумя неделями. Комиссар Хейтер Рид[1002], ссылаясь на других представителей коренных народов, которые также практиковали Танец Солнца, подытожил официальные жалобы: «Собираясь таким образом на танцы, индейцы теряют по меньшей мере от четырех до шести недель, в течение которых они должны быть на работе, ремонтируя свои изгороди, осваивая новые земли и занимаясь летней пахотой; кроме того, это отвлекает их от постоянной работы на более длительный срок»[1003].

Для индейского агента успешное выполнение своих обязанностей выражалось в продвижении к «цивилизации» тех, кто находился в его подчинении. Его начальство оценивало этот прогресс по сравнительному успеху сельскохозяйственных начинаний: количеству построенных в резервациях постоянных домов, посещаемости детьми школ и отсутствию конфликтов между их подопечными и поселенцами. Агенты обвиняли Танец Солнца в недостатках сельскохозяйственного производства.

Значительные расходы, связанные со спонсированием Танца Солнца, противоречили европейскому принципу бережливости, и поэтому они также были предметом особого внимания со стороны законодательства. В свидетельстве черноногих, датированном 1929 годом, расходы на спонсирование Танца Солнца расписаны следующим образом:

Как уже говорилось, престиж шел рука об руку с щедростью, значение которой для белых было непонятно, о чем свидетельствует отчет непонимающего индейского агента: «Это не тот возвышенный религиозный праздник, каким его представляют. Цели стариков – сохранить традиции прошлого и получить от каждого Танца Солнца выгоду в размере нескольких лошадей. В действительности же цели меркантильны»[1006].

Помимо финансовых затрат на спонсирование Танца Солнца, под ударом оказалось и самоистязание, происходящее во время церемонии. Эта самоистязание, прозванное «созданием храбрецов», привлекало большое внимание и вызывало благоговение белых. Воины подвергались этому испытанию в ответ на благоприятный исход мольбы о помощи, обращенной к Солнцу, «когда они больны или находятся в большой опасности»[1007]. В ходе ритуала, в котором никогда не участвовало более пяти воинов, шампуры вбивались в мышцы груди и спины, а прикрепленные к ним сырые шкуры привязывались к священному шесту, чтобы потом, раскачиваясь и подпрыгивая, сорвать их. Джордж Берд Гриннелл описывает эту часть Танца Солнца, мало чем отличающуюся от актов покаяния «в наших собственных центрах просвещенной цивилизации»[1008]. Еще один акт самоистязания часто происходил во время Танца Солнца: ритуальное отрезание части пальца, опять же в качестве подношения Солнцу. Эти ритуалы считались в лучшем случае варварскими, а в худшем – «языческими» практиками, которые могли заставить коренные народы вернуться к своему «дикарскому» образу жизни.

И наконец, редко упоминаемая причина запрета Танца Солнца связана с ошибочным мнением, что это был «военный танец», необходимый для посвящения «храбрецов»[1009]. Привычка черноногих носить с собой винтовки и тот факт, что ни один закон не запрещал им приобретать боеприпасы, не снимали эти опасения[1010]. Это впечатление проявилось в явном ужасе поселенцев во время Танца Солнца (Танца Жажды) кри в соседнем Куапелле, который объяснялся «устрашающим видом» этих людей, которые предстали «в своих танцевальных костюмах… перед непривычными к ним людьми»[1011]. В этом случае были оперативно направлены силы СЗКП. Подобные опасения не всегда были беспочвенными. Восстание северо-западных (риэльских) племен в 1885 году стало воплощением худших опасений относительно контроля Доминиона над Северо-Западными территориями. Большие собрания, такие как Танец Солнца, были идеальным местом для обсуждения возможных союзов против белых. Тот факт, что черноногие сохраняли нейтралитет во время конфликта, укрепил их позиции в последующих отношениях с DIA[1012][1013].

Обоснование запрета Танца Солнца не было обусловлено прогрессом «цивилизации» в резервациях; измерить и отреагировать на прогресс каждой резервации было бы практически невозможно из-за их большого количества. Отношение правительства к делам индейцев, похоже, было в первую очередь направлено на сокращение расходов на выполнение договорных обязательств, особенно после 1896 года, когда новый министр внутренних дел Клиффорд Сифтон провел радикальные реформы[1014]. Переписка DIA не оставляет сомнений в том, что, поскольку Танец Солнца был обвинен в том, что черноногие оставались «нецивилизованными», на индейских агентов оказывалось давление, чтобы они сделали все возможное для его искоренения.

Ответственность за меры, принятые для искоренения Танца Солнца в прериях, возлагается на правительство Доминиона, а точнее на Министерство внутренних дел, которое претерпело несколько реорганизаций в конце 1800-х и начале 1900-х годов. В 1885 году генеральным суперинтендантом по делам индейцев был сам премьер-министр Канады, но позже эту должность занял министр внутренних дел. Однако разработка политики и администрирование обычно возлагались на заместителя суперинтенданта[1015]. По сути, эти чиновники руководили усилиями по искоренению Танца Солнца. За исключением Хейтера Рида, который служил индейским агентом и поднялся по служебной лестнице, чтобы занять место заместителя в 1893 году, оттавские бюрократы практически ничего не знали о тех, кто находился в их власти. В случае Рида знакомство не привело к сочувственному отношению[1016]. Он видел свою задачу следующим образом: «Проблема, которая стоит перед департаментом на территориях, очень сложна: вывести из состояния частичной дикости орду индейцев, в которой доминируют племенные законы и обычаи аборигенов, и превратить их в компетентных земледельцев, скотоводов или механиков… [Если] в будущем прогресс будет продолжаться столь же неуклонно, то пройдет не так много времени, прежде чем индейцы Северо-Западных территорий смогут обеспечить себя всем необходимым для жизни»[1017].

Не все миссионеры выступали против Танца Солнца, но те, кто выступал, были решительны: они лоббировали правительство, публиковали протесты в местных газетах и в целом формировали общественное мнение[1018].

Самым эффективным инструментом в борьбе за искоренение было образование молодежи. По возможности детей отделяли от семей и отстраняли от участия в их общественной и духовной жизни, включая охоту и Танцы Солнца. Эта цель достигалась главным образом путем отправки их в школы-интернаты, где их иногда запирали на ночь, чтобы они не сбежали[1019]. Однако, как и в случае с другими мерами, удерживание учеников от возвращения домой на лето представляло некоторые практические проблемы, о чем свидетельствует следующий отчет за 1897 год: «Девочки в школе-интернате не выезжали в лагерь [Танец Солнца] этим летом, как раньше. Мальчики были отпущены директором на 13 дней, так как помощник директора и матрона уехали в конце июньской четверти, а остальные сотрудники были отпущены на каникулы»[1020].

Сердца и умы взрослых были доступны через проповеди и другие формы прозелитизма. При всем том агенты и миссионеры не верили, что черноногие среднего и пожилого возраста откажутся от своих «языческих» верований, и поэтому возлагали все свои надежды на силу христианского образования, чтобы предотвратить продолжение Танца Солнца в молодых поколениях[1021]. То, что это предполагалось, видно из следующего заявления Дункана Кэмпбелла Скотта: «Самое счастливое будущее для индейской расы – это растворение в общей массе населения, и это – цель политики нашего правительства. Великие силы межнационального брака и образования в конце концов преодолеют затянувшиеся следы местных обычаев и традиций»[1022].

Впервые Танец Солнца стал объектом запретительного законодательства в 1884 году, хотя эта мера не дотягивала до полного запрета, для которого, как считалось, еще не пришло время. Другими словами, правительство не располагало достаточным количеством полицейских, если бы попытка ввести полный запрет спровоцировала насильственную реакцию. Вместо этого были запрещены отдельные виды танцев, как, например, в разделе 149 Индийского акта 1857 года[1023]:

В 1890 году индейские агенты были наделены полномочиями мировых судей, что позволило им усилить контроль над своими подопечными, а к 1892 году официальная точка зрения была такова, что «можно с уверенностью принимать более энергичные меры», которые, если бы они проводились раньше, были бы сопряжены с «большим или меньшим риском»[1025]. В 1895 году потлатч и Танец Солнца стали предметом дальнейшего законотворчества, но предписание использовать убеждение, а не силу осталось[1026]. К 1914 году все танцы индейцев оказались под ударом, когда в раздел 149 Закона об индейцах были внесены следующие поправки:

Новые меры были направлены на борьбу с ростом популярности «индейских» танцев среди белых, которые спонсировали Танцы Солнца. В 1896 году реорганизация индейского департамента, проведенная новым министром внутренних дел Клиффордом Сифтоном, положила начало новой эре принудительной «цивилизации». Однако решения по-прежнему оставались в руках агентов[1028]. В июне 1897 года индейский комиссар в Реджайне ответил на просьбу сиксика о помощи в проведении Танца Солнца, предложив «не вмешиваться в это дело», если будут выполнены определенные условия: собрание должно длиться только пять дней; оно не будет обязательным; не будет пыток или раздачи имущества; не будет вмешательства в работу работников резерваций «до, во время или после танца»; детей не будут забирать из школы; и сиксики «обязуются заполнить существующие школы до отказа»[1029]. Письмо показательно тем, что оговоренные в нем условия превышают возможности существующего законодательства. Менее понятен метод, используемый для обеспечения соответствия. Пределы полномочий Министерства внутренних дел изложены в письме главному инспектору индейских агентств в Виннипеге в 1913 году, в котором говорится, что «правила хороши, если бы их можно было исполнять; но у министерства нет полномочий налагать наказание за нарушение любого такого правила, следовательно, было бы бесполезно их формулировать и публиковать»[1030]. Агентам по делам индейцев постоянно советовали использовать убеждение, чтобы препятствовать Танцам Солнца, а силовые меры были крайним средством. В 1921 году в Закон об индейцах снова были внесены поправки, запрещающие Танцы Солнца, потлатчи и другие ритуалы, и предписывающие агентам и СЗКП пресекать их[1031].

Очевидно, что законодательные усилия против Танца Солнца продолжались, несмотря на изменение условий в резервациях и на то, что многие черноногие стали жить самостоятельно. Запрет, похоже, набирал обороты независимо от изменений обстоятельств, в частности, несмотря на готовность черноногих отказаться от запрещенных видов деятельности. Были ли эти меры актами культурного геноцида или ассимиляции? Ответ, который дают документы, предполагает форму ассимиляции, преимущества которой для канадских коренных народов постоянно присутствовали в официальной переписке. Несмотря на то что сохранившиеся документы представляют только официальную версию истории, не появилось никаких доказательств, опровергающих эту одностороннюю точку зрения. В отсутствие таких доказательств геноцидные намерения, если они существовали, не могут быть обоснованы.

Несмотря на эти законодательные и административные усилия по искоренению Танца Солнца, удаленность Оттавы затрудняла надзор за реализацией официальной политики. Директивы передавались через комиссара в Реджайне (с 1883 года столица Северо-Западных территорий), который до 1898 года курировал агентства по делам индейцев и школы. После этого индейские агенты имели дело непосредственно с Оттавой, под надзором трех инспекторов на все Северо-Западные территории, и которые посещали резервации только раз в год[1032]. Очевидно, что у DIA не было возможности эффективно контролировать выполнение правил, ограничивающих Танец Солнца. Индейских агентов поощряли адаптировать свои усилия к местным условиям; следовательно, отношение агента имело большой вес. С 1885 года три резервации черноногих управлялись отдельно, поэтому их обстоятельства не всегда совпадали[1033]. Когда возникали споры, к СЗКП обращались за соблюдением правил. В конце 1890-х годов агент Джеймс Уилсон несколько раз препятствовал проведению Танца Солнца у племени Блад, но СЗКП выступила против Уилсона и встала на сторону племени Блад, которое затем смогло продолжить эту практику[1034].

Следовательно, реализация запрета Танца Солнца не всегда следовала букве закона и не была последовательной в разных резервациях. Индейским агентам было приказано пресекать Танцы Солнца, если условия в их резервациях были благоприятными, хотя, строго говоря, это выходило за рамки законодательства[1035]. Официальная линия Оттавы заключалась в том, чтобы использовать для прекращения танцев не принуждение, а убеждение, но есть свидетельства того, что СЗКП вмешивался в дела о прекращении Танцев Солнца, хотя и редко, в случае с черноногими. В 1921 году СЗКП посетил резервацию черноногих по приказу агента Гудерхэма, но черноногим было позволено продолжать свои Танцы Солнца[1036]. Некоторые агенты считали, что Танцы Солнца должны были исчезнуть сами по себе, и не видели причин запрещать их[1037]. Систематические отчеты о проведении Танца Солнца индейскими агентами свидетельствуют о том, что их усилия по ограничению праздника находились под пристальным вниманием, и такие отчеты следует читать как направленные на успокоение начальства. В этих отчетах содержатся квазиформульные предсказания о скорой кончине Танца Солнца. Они указывают на снижение интереса и уверенно предсказывают, что со смертью старших черноногих – тех, кто видел, как живут бизоны, – эта практика уйдет в прошлое.

Официально ожидалось, что просвещение миссионеров убедит новые поколения черноногих принять христианство и отказаться от своей традиционной религии. Возможно, эти прогнозы не столько отражали реальность, сколько стали топосом, призванным гарантировать соблюдение агентами официальной политики. В отчете агента о Танце Солнца у сиксиков в 1886 году отмечается: «Танец Солнца прошел как обычно… но я думаю, что индейцы постепенно теряют к нему интерес». Хью Демпси предлагает другой отчет о танце 1886 года: «впечатляющее зрелище» с сотнями домиков, расположенных по большому кругу[1038]. По сути, законы разрабатывались в Оттаве бюрократами, которые игнорировали жизнь резерваций, оставляя агентам исполнение своих неработающих директив[1039]. Методы, использованные агентами для ограничения Танца Солнца, редко указываются в их ежегодных отчетах. Похоже также, что некоторые коренные народы не были уверены в своих правах в соответствии с законодательством. Неопределенность в ответах на запросы о проведении Танцев Солнца создавала впечатление, что Танцы Солнца сами по себе были незаконными. Запрос вождя племени кри Потомка Грома в Оттаву о разрешении на проведение Танца Солнца в 1917 году вызвал следующий ответ: «Департамент не может санкционировать любое нарушение положений закона, и я могу сказать, что в интересах индейцев от вождей и советников группы ожидается сотрудничество с индейским агентом в его усилиях по побуждению индейцев к принятию обычаев цивилизации»[1040].

Этот ответ двусмыслен в своем предположении, что Танец Солнца будет включать запрещенные элементы, но не говорит об этом конкретно. Более того, ответ напоминает вождю Потомку Грома о его обязательстве сотрудничать с DIA. Снятие с должности вождя, если его сочтут несотрудничающим, было реальной возможностью[1041]. Это может объяснить, почему в 1888 году вождь Воронова Нога помог индейскому агенту постепенно исключить ритуал самоистязания из Танца Солнца у сиксиков[1042].

С 1886 года DIA пыталась заменить Танец Солнца, спонсируя альтернативные мероприятия. К 1889 году комиссар Рид сообщил о некотором успехе, представив «в качестве замены нечто более прибыльное, наподобие праздника урожая»[1043]. Пиеганы и блады согласились, по его словам, «заменить нежелательные танцы на спортивный праздник День Доминиона». Черноногие оказались «более упрямыми, и танцы продолжались, хотя в этом году они лишились почти всей своей былой славы. Я не ожидаю, что он повторится в следующем году»[1044].

На практике эти предсказания не оправдались. Через южную границу индейские агенты пытались «склонить черноногих к празднованию вместо этого 4 июля»[1045]. Современный взгляд на отношение черноногих к попыткам искоренить Танец Солнца передает вождь Северного Пиегана Низвергающий Солнце (1905):

Некоторые агенты по делам индейцев не оказывали давления на проведение Танца Солнца, ставя тех, кто оказывал, в незавидное положение[1047]. Жители резерваций, которые не могли провести свой собственный Танец Солнца, имели возможность принять участие в нем в другой резервации. Это отметил один из бюрократов, наиболее решительно настроенных на искоренение Танца Солнца, Уильям Моррис Грэхем, который в 1920 году поднялся по служебной лестнице и стал комиссаром по делам индейцев в провинциях прерии. Он жаловался, что не разрешает «тем из племен Хоббема, Блад и других агентств Альберты, кто хочет сделать [Танец Солнца] ежегодной практикой, [потому что] индейцы других племен, вероятно, захотят последовать примеру, который мы не должны допускать»[1048]. Директивы по искоренению Танца Солнца оставались в силе, а законодательство по его ограничению постепенно укреплялось. Однако расширение сферы действия законодательства не сопровождалось выделением ресурсов, необходимых для его реализации, которая, как и прежде, оставалась в руках индейского агента при содействии СЗКП.

У двух бюрократических структур не всегда были общие цели. В 1889 и 1890 годах представители племени Блад утверждали, что получили разрешение на проведение Танца Солнца от суперинтенданта Дина из СЗКП, хотя тот впоследствии отрицал это. Возникло недопонимание, которое дошло до руководителей обеих служб в Оттаве. Племена черноногих были многочисленны и во времена, когда поголовье бизонов было достаточно большим, представляли собой грозную силу в регионе, и некоторые остатки гордости с тех пор сохранились. СЗКП был хорошо знаком с жизнью в резервациях и не выступал против практики Танца Солнца[1049]. Это может объяснить, почему в 1914 году, после более чем двух десятилетий законодательного запрета, новый агент в резервации Блад, У. Дж. Дилворт, сообщал в Оттаву, что «[Танец Солнца] проходит здесь ежегодно, и никакие препятствия не встают на его пути»[1050]. Действительно, ежегодные отчеты DIA свидетельствуют о том, что (за редким исключением) Танец Солнца продолжал проводиться в трех резервациях. Христианство развивалось, но очень медленно, и большинство из тех, кто принял его, похоже, сделали это поверхностно[1051]. По сравнению с некоторыми соседними коренными народами, черноногие, терпели меньше вмешательств в свой Танец Солнца. Они четко осознавали, что при условии отсутствия запрещенных действий агент не может запретить Танец Солнца. Отчет агента о племени Блад в 1914 году свидетельствует о том, что законы соблюдались: «Никакого пьянства или другого аморального поведения не было. На территории в любое время дня и ночи дежурят сотрудники полиции. Белые посетители не допускались. Продолжительность этих танцев была самой короткой из всех известных; еще одна особенность – не было ни одной лошади против 208 в прошлом году»[1052].

В свете этих сообщений постоянное преследование Танца Солнца на том основании, что он тормозит прогресс, представляется необоснованным. Тем не менее такие попытки продолжались. В 1885 году помощник комиссара по делам индейцев Хейтер Рид ввел пропускную систему, хотя она «едва ли была подкреплена каким-либо правовым актом». Действительно, система нарушала договорные права, однако она была одобрена начальством Рида постфактум, поскольку воспринималась «как необходимое оружие в войне против тех сил, которые увековечивали “нецивилизованное” индейское общество»[1053]. В циркуляре для агентов говорилось о возможности преследования в соответствии с Законом о бродягах (Уголовный кодекс) и рекомендовалось использовать «такие средства, которые существуют для выражения нашего недовольства теми, кто уезжает, не получив предварительно пропуска». Система пропусков широко использовалась для предотвращения поездок на Танцы Солнца и для отделения тех, кто жил в резервациях, от городов поселенцев, якобы для защиты их от дурного влияния белых. В конце концов, СЗКП отказался обеспечивать соблюдение режима пропусков, поскольку не было «законного права арестовывать любого индейца, если он не совершил какого-либо преступления… если бы незаконный арест был предпринят и было оказано сопротивление, то не было бы никакой защиты [для СЗКП]. Такой результат был бы катастрофическим для нашего престижа у индейцев»[1054]. На практике агенты часто выдавали пропуска большим группам своих подопечных с указаниями добывать пищу самостоятельно, что ослабляло эффективность пропускной системы[1055]. К этим трудностям следует добавить возможность того, что агенты выдавали проездные, поскольку отказ в их выдаче ставил их в неловкое положение, не говоря уже о подверженности такой системы коррупции. Все эти факторы в совокупности снижают ее эффективность. Таким образом, эта система, способная нанести ущерб социальной структуре черноногих, в итоге была ликвидирована. Это был очевидный провал.

Черноногие прагматично отреагировали на запрет Танца Солнца и, по сообщениям, даже приветствовали некоторые из ограничений. Они согласились кое-что устранить, особенно самоистязание, но были полны решимости сохранить эту практику[1056]. Белые ошибочно интерпретировали эту особенность как самую важную часть Танца Солнца. На самом деле, после того как войны ушли в прошлое, основная мотивация для подобных обещаний исчезла. Более того, Висслер предполагает, что эта особенность, вероятно, была заимствована у арапахо и к моменту запрета не была «тщательно приспособлена к своему месту». Один из информаторов отметил, что «ни один из тех, кто принимал резание [во время Танца Солнца], не дожил до старости»[1057]. Другой, очевидно, положительный аспект запрета связан с использованием принуждения при выборе новых владельцев священных связок («ловли»)[1058]. Однако черноногие воспротивились пропускной системе, которая не позволяла им посещать другие резервации[1059], и в ответ на эту меру – которая могла помешать посетителям посетить их Танец Солнца – забрали своих детей из школы, утверждая, что «они танцуют не больше, чем их белые соседи, и не видят веских причин, почему их следует выделять в этом отношении»[1060]. Их реакцией на спонсирование альтернативных праздников со стороны Министерства внутренних дел было желание приспособить новые мероприятия, не отказываясь при этом от Танца Солнца. Сообщалось, что некоторые черноногие хотели бы, чтобы эта практика прекратилась: «Большинство индейцев, которые взяли скот, выступают против этого»[1061]. Такого несогласия можно ожидать в любой большой группе; очевидно, если агент не смог искоренить его, достаточное количество черноногих поддержало эту практику.

Черноногие продолжали практиковать свой Танец Солнца по обе стороны границы[1062]. В 1897 году письмо индейского комиссара в Реджайне свидетельствует о том, что черноногие смело просили не только разрешения, но даже спонсорства Министерства внутренних дел для проведения своего Танца Солнца. Помощь не была предоставлена, но было взято обязательство не вмешиваться в церемонию «на основании ее религиозного характера в их глазах и сделанных заявлений». Этот эпизод весьма показателен, поскольку позволяет предположить, что Оттава все-таки была готова терпеть Танец Солнца черноногих. Вождь пиеган Бычье Перо записал в своем зимнем отчете, составленном около 1910 года: «Дункан Скотт [заместитель генерального суперинтенданта по делам индейцев] сказал мне, что танцы не запрещены»[1063]. Вождь Бычье Перо писал в Оттаву, протестуя против запрета дарить подарки, утверждая, что «разумно, что мы должны развлекать наших друзей и дарить им подарки, и мы не понимаем, почему Министерство не должно разрешать нам это делать». В этом случае вождь Бычье Перо сослался на пожертвование на военные нужды, сделанное пиеганами. Он утверждал, что подарки, которыми обмениваются с друзьями, – «такие же, как подарок, который мы преподнесли королю Георгу и правительству [в размере] 1600 долларов в 1914 году».

В 1921 году черноногие использовали некоторые из высказываний о пагубных финансовых последствиях Танца Солнца в своих целях. Вождь Выстрел в Обе Стороны попросил по телеграфу вмешательства Оттавы против распоряжения исполняющего обязанности агента по делам индейцев:

Этот поступок служит напоминанием о том, что колонизированные субъекты могут целенаправленно присваивать гегемонистские дискурсы и использовать их в своих интересах. Культурная трансформация черноногих не всегда происходила так, как диктовали колонизаторы. Отрицание самостоятельности черноногих было бы равносильно одобрению знакомого колониального стереотипа о коренных народах как неофитах – дискурса, который часто высказывался в отношении черноногих бюрократами, миссионерами и даже белыми, называвшими себя их друзьями[1065].

Постепенное ужесточение законодательства, направленное на ослабление и даже искоренение этой необычной церемонии черноногих, вряд ли оправданно, учитывая оптимистичный прогноз ежегодных отчетов DIA о достижениях черноногих на пути к самообеспечению[1066]. Очевидно, что законодательство не учитывало особенности конкретных коренных народов. Финансовые затраты на выполнение договорных обещаний играли важную роль в решениях, принимаемых DIA. Поскольку развитие Северо-Запада больше не требовало сотрудничества и приспособления народов первых наций, которые были необходимы в 1870-х годах, новым приоритетом стало сокращение расходов за счет их самообеспечения. Как средство социального воспроизводства и поддержания отдельной идентичности черноногих, Танец Солнца рассматривался как препятствие для интеграции черноногих (и других народов первых наций) в политическое тело в соответствии с пожеланиями Скотта, сформулированными в 1921 году: «никакого индейского вопроса и никакого индейского отхода». Другими словами, первые нации должны были исчезнуть как отдельные народы в той мере, в какой их сохранение предполагало получение выгод из государственного бюджета. Это было фундаментальным основанием для продолжающихся усилий по искоренению Танца Солнца. Буква закона не была геноцидной по своим намерениям, но инструкции, исходившие из Оттавы относительно его реализации, были гораздо более зловещими. Однако в конечном счете решение оставалось за отдельными агентами, и никаких механизмов принуждения не существовало.

Похоже, что в 1880-х годах Министерство внутренних дел выжидало время и было готово позволить Танцу Солнца умереть естественной смертью, как это часто предсказывали. Это был лишь вопрос времени, когда черноногие, знавшие времена бизонов, умрут, а вместе с ними уйдут в небытие и их традиционные верования. Такова была тщетная надежда бюрократов и миссионеров. Ограниченный охват законодательства, запрещающего только отдельные элементы Танца Солнца, казалось бы, освобождает законодателей от любых обвинений в намерении совершить культурный геноцид. И все же сохранившаяся переписка DIA убедительно свидетельствует о том, что индейские агенты поощрялись своим начальством выходить за рамки законодательства, чтобы предотвратить Танцы Солнца. Завуалированные угрозы и утаивание информации были, похоже, обычной практикой сотрудников DIA.

В конечном счете этот запрет де-факто, если не де-юре, мог нанести существенный вред культуре черноногих. То, что этого вреда удалось избежать, объясняется не только тем, что махинации сменяющих друг друга бюрократов в Оттаве не были подкреплены ресурсами, необходимыми для их реализации, но и решимостью лидеров черноногих сохранить практику. Когда слишком ретивые чиновники, такие как Хейтер Рид и Джеймс Уилсон, попытались искоренить Танец Солнца, черноногие применили широкий спектр мер сопротивления. Они пошли на компромисс с Ридом, приняв его «спортивные дни», но не отказавшись от Танца Солнца. В качестве примера можно привести тот факт, что они не признавали авторитет Джеймса Уилсона, противопоставляя его авторитету бывшего суперинтенданта СЗКП. В то же время черноногие пошли на компромисс, отказавшись от запрещенных законодательством практик, но, с другой стороны, они потребовали права исповедовать свою религию. Формулировка проведения Танца Солнца как неоспоримого права политическими и духовными лидерами черноногих в период, охватываемый данным исследованием, вписывается в схему, отмеченную Жаклин Греско (в отношении кри), согласно которой усилия правительства и миссионеров по превращению первых наций в христиан, казалось, вызывали обратное движение сопротивления[1067].

Культура черноногих была радикально изменена еще до личного контакта с европейцами благодаря освоению ими лошади, огнестрельного оружия и других предметов торговли. В течение десятилетий после Седьмого договора (1877–1920) они проявляли самостоятельность, определяя темпы своей культурной трансформации. Не отвергая христианство, черноногие не отказались от своей древней религии.

Как эта сложная картина согласуется с концепцией культурного геноцида? Амбиции государства, безусловно, предполагали исчезновение «индейской проблемы», то есть исчезновение первых наций как отдельных народов. Эта цель не должна была быть достигнута путем процесса «культурной диффузии», который Лемкин приравнивал к ассимиляции. Нельзя также отождествлять конкретные обстоятельства, связанные с Танцем Солнца черноногих, с тем, что Лемкин называл «хирургическими операциями на культурах и преднамеренным убийством цивилизаций». Запрет вряд ли был «хирургическим» в своем исполнении, оставляя достаточно места для самодеятельности черноногих. На самом деле ассимиляция в значительной степени соответствовала концепции Лемкина о законной культурной адаптации, особенно когда новые культурные способы и технологии рассматривались черноногими как полезные. Именно так и сохранился Танец Солнца черноногих. В конечном счете канадское государство выбрало в качестве мишени лишь некоторые особенности Танца Солнца. В конкретном случае с черноногими оно не применяло силу, чтобы искоренить эту практику. Опыт черноногих показывает, что такие понятия, как «культурный геноцид», должны применяться с осторожностью в каждом конкретном случае.

Я благодарю Дэвида Кэхилла, Фернанду Дуарте, Дирка Мозеса и Патрика Вулфа за их комментарии к предыдущему варианту этой главы. Ответственность за все оставшиеся несоответствия и ошибки лежит исключительно на мне.

В 1907 году немецкое колониальное предприятие столкнулось с глубоким кризисом. Крупные восстания поставили под серьезную угрозу колониальное господство в Германской Юго-Западной Африке (GSWA, современная Намибия) и Германской Восточной Африке (GEA, современная Танзания). Немецкому государству пришлось мобилизовать огромные ресурсы для подавления этих восстаний, в том числе направить более 14 000 немецких солдат только в GSWA. Человеческие жертвы войн в двух колониях также были велики. В то время как около 1500 немецких солдат погибли, около 60 000 гереро, 10 000 нама и до 250 000 нгони, нгиндо, матумби и представителей других этнических групп были либо непосредственно убиты, либо умерли от голода[1068]. Социально-экономические и политические структуры африканцев были разрушены, а их восстановление заняло несколько десятилетий.

Самыми тяжелыми для немцев были финансовые затраты на эти войны. Только на военную кампанию против гереро и нама было потрачено 585 миллионов рейхсмарок[1069]. Противники империалистического предприятия Германии, такие как Матиас Эрцбергер (1875–1921), ведущий деятель Католической партии центра и позднее министр в правительствах Веймарской республики, воспринимали катастрофический исход колониальных войн как симптом неправильного управления в колониях в целом. Кроме того, политики в Берлине опасались, что репутация Германии как культурной нации может пострадать, поскольку подавление африканцев было воспринято на международном уровне как исключительно безжалостное[1070].

В результате большинство членов германского рейхстага (парламента) отклонили требование канцлера о выделении дополнительных кредитов на ведение войны в Африке.

Хотя Вильгельм II распустил рейхстаг и назначил перевыборы в январе 1907 года (так называемые выборы готтентотов), колониальная администрация была реформирована[1071]. Ранее входившее в состав Министерства иностранных дел (Auswartiges Amt), колониальное управление стало самостоятельным министерством – рейхсколониальным управлением (Reichskolonialamt)[1072]. Примечательно, что первый директор этого нового ведомства, Бернхард Дернбург (1865–1937), был банкиром, специализировавшимся на возрождении неэффективных фирм[1073]. Более жесткий гражданский контроль над колониальными делами не только предотвратил бы дальнейшие скандалы, коррупцию и бесхозяйственность, но мог бы привести к фундаментальным изменениям в политике. «Отныне туземец – самый важный объект (Gegenstand) в процессе колонизации», – провозгласил Дернбург. Вместо истребления коренного населения он стремился внедрить «эффективный» и «научный» способ колонизации[1074].

Таким образом, представляется, что немецкое колониальное правление в целом не было абсолютно геноцидным, а кровавое подавление сопротивления коренного населения в GSWA и GEA в 1904–1908 годах было досадным эпизодом[1075]. Действительно, даже высокопоставленные колониальные чиновники и члены гражданской администрации в Берлине воспринимали убийство значительной части коренного населения как серьезную «случайность», которая может поставить под угрозу экономическое развитие колоний. Пауль Рорбах (1869–1956), уполномоченный по делам поселенцев (Ansiedlungskommissar) в GSWA и один из самых влиятельных общественных интеллектуалов Германии, осудил радикальные военные действия в колонии и их экономические последствия и заявил, что «Юго-Западная Африка с туземцами имеет гораздо большую ценность… чем без них»[1076].

Конечно, европейцы обычно не планировали истреблять или изгонять африканское население. Хотя и GSWA, и GEA были колониями поселенцев или, по крайней мере, предназначались для более обширного будущего заселения немцами, их завоевание и заселение не привели к неизбежному изгнанию и/или уничтожению коренного населения, как в случае с колониями поселенцев типа «Новая Англия» в Северной Америке и Австралии[1077]. Поселение европейцев в Африке последовало за установлением колониального правления и администрации, поэтому влияние поселенцев и их способность самостоятельно бороться с африканцами и изгонять их были более ограниченными, чем в колониях поселенцев «новоанглийского» типа в Северной Америке и других странах. Более того, в первые десятилетия колониальные государства были еще слабы, и их власть зависела от сотрудничества с вождями коренных народов[1078].

Кроме того, европейцы зависели от рабочей силы коренного населения. Цель колонизаторов состояла в том, чтобы получить контроль над африканской землей и рабочей силой одновременно. Обеспечение рабочей силой коренного населения было крайне важно, поскольку «Черный континент» был привлекательным местом для эмигрантов. У большинства европейцев Африка ассоциировалась (и, возможно, ассоциируется до сих пор) с неизлечимыми болезнями, опасными животными, каннибализмом и войнами между племенами. Тропический климат в значительной части Африки также не очень подходил европейцам. Просто не хватало иммигрантов из Европы или Азии (в отличие от Северной Америки и Австралии), которые могли бы заменить африканцев в качестве прислуги или наемных работников[1079]. Таким образом, коренное население – вместе с землей – было самым важным «ресурсом» для колонизаторов. В отличие от американских индейцев и аборигенов Австралии, африканцы в глазах европейцев не представляли собой «вымирающую расу» и считались пригодными для работы[1080].

И все же при более внимательном рассмотрении германского колониального правления возникает вопрос, не осталось ли геноцидное насилие структурно подразумеваемым в послевоенном германском колониальном правлении, хотя и в более тонкой и ползучей форме. Рафаэль Лемкин (1900–1959), создатель термина и концепции геноцида и ведущий лоббист конвенции ООН, описал девять методов геноцида, которые имеют поразительное сходство с методами немецкого колониального проекта в GSWA и GEA. Его изображение нацистского геноцида как империалистического и колониального позволяет сделать вывод, что колониальная ситуация в GSWA и GEA также была геноцидной. Предполагаемое включение коренного населения в качестве наемных рабочих в капиталистическую систему было геноцидом, утверждается в этой главе, поскольку европейцы пытались принудительно преодолеть нежелание африканцев отказаться от своей земли: с помощью негативных стимулов, таких как уголовное налогообложение, а также с помощью силы и преследований. Массовая экспроприация земель коренного населения, чтобы заставить африканцев отказаться от натурального хозяйства, была распространенным методом не только в немецких колониях[1081]. Колонизаторы не гнушались попытками разрушить социальные, политические и религиозные структуры коренного населения (то есть фундаментальные элементы культуры африканцев), чтобы получить контроль над рабочей силой.

Затем возникает вопрос о геноцидных войнах 1904–1908 годов. Если колониальные власти и даже немецкие фермеры и плантаторы прекрасно понимали, что наличие большого количества рабочих из коренного населения является необходимым условием для развития современной и эффективной инфраструктуры и экономического роста в GSWA и GEA, то почему подавление сопротивления коренного населения в этих двух колониях переросло в массовую резню? Были ли мотивы немцев чисто идеологическими (то есть расистскими) или же такие ситуативные факторы, как ход войны, отсутствие инфраструктуры и страх потерять контроль в колониях, подпитывали катастрофический процесс радикализации? Я пытаюсь ответить на эти вопросы, представляя историческое развитие как GSWA, так и GEA с начала немецкой колонизации до великих войн 1904–1908 годов и последующего расчленения коренных обществ.

Когда в апреле 1884 года Юго-Западная Африка стала зависимой от Германии, горстка могущественных вождей племени гереро боролась друг с другом за звание верховного вождя. Хотя гереро изначально были скотоводами, в первой половине XIX века их пропитание зависело почти исключительно от охотничьего собирательства и садоводства. Но в то же время как гереро вели успешные торговые войны и закрепляли свое положение в Намибии, они начали создавать огромные стада крупного рогатого скота и вскоре стали известны как выдающиеся скотоводы Юго-Западной Африки[1082].

Экономика народов нама в Южной и Центральной Намибии также зависела от скота, но в основном от торговли с фермерами из Капской колонии. Северная Намибия, где проживали овамбо, по большей части осталась нетронутой немцами, хотя этот регион официально входил в состав их колонии. Овамбо жили в централизованных и сильно стратифицированных королевствах, которые экономически зависели от сельского хозяйства, рыболовства и торговли с другими группами овамбо в португальской Анголе[1083]. Из-за отсутствия достоверных данных трудно оценить точные цифры численности населения. Однако большинство историков сходятся во мнении, что в регионе, который немцы объявили своей колонией, проживало около 80 000 гереро, 20 000 нама и 450 000 овамбо.

Немецкое правление было затруднено тремя факторами. Во-первых, колонизаторы не могли узаконить свои притязания на власть, ссылаясь на аргумент о якобы бескультурности коренного населения[1084]. Намибия долгое время была связана экономически и исторически с зарождающимся пограничным обществом Капской колонии. Гереро и особенно нама имели контакт с европейскими идеями, ценностями и, не в последнюю очередь, технологиями. Большинство нама носили западную одежду и имели в своем распоряжении современные винтовки. Важнейшими проводниками западной культуры стали семь миссионерских обществ, открывших свои станции по всему региону начиная с 1850-х годов[1085].

Во-вторых, аргумент res nullius не сработал в Юго-Западной Африке, поскольку и нама, и гереро занимались сложным и интенсивным животноводством, которое зависело от пастбищ. Европейские путешественники и ранние колонисты были впечатлены размерами стад, которые собрали гереро. Поэтому невозможно было захватить земли коренных народов в Юго-Западной Африке на том основании, что они не обрабатываются и не используются, как это было в Австралии и Северной Америке.

В-третьих, желание проводить империалистическую политику и завоевывать заморские территории не сопровождалось готовностью вкладывать необходимые ресурсы. Первоначальные надежды Бисмарка на то, что концессионные компании будут способствовать колониальному развитию вновь приобретенных территорий, не оправдались, и Германской империи пришлось взять на себя всю политическую и финансовую ответственность за колониальный проект[1086]. Несмотря на значительный колониальный энтузиазм в немецком национализме, немецкие политики не были готовы тратить огромные суммы на то, что они воспринимали как вопрос престижа. Крайне недостаточное оснащение колониальных администраций в Африке, а также отсутствие опыта в колониальных делах сделало завоевание и «умиротворение» этих территорий одновременно столь жестоким и шатким.

Завоевание Германией Юго-Западной Африки происходило не по тщательно разработанному плану. В мае 1885 года в регион прибыли три правительственных чиновника и подписали «договоры о защите» с вождями коренных народов. Вскоре гереро аннулировали договоры и изгнали небольшую немецкую администрацию под командованием рейхскомиссара Генриха Геринга в британский анклав Уолфиш-Бей. Официальная реакция Германии была вялой. В 1889 году в Юго-Западную Африку были отправлены всего 20 человек с инструкциями, чтобы избежать начала дорогостоящей войны с гереро и нама[1087]. Но новый командующий, Курт фон Франсуа, не стал выполнять приказы. Вместо «умиротворения» путем подписания договоров о защите и переговоров, он намеренно спровоцировал гереро в центральной части и нама в Южной Намибии и в 1893 году начал против них войну. Фон Франсуа провел чрезвычайно беспощадную кампанию против нама, совершив несколько зверств в отношении мирных жителей. Не испугавшись, нама прибегли к эффективной партизанской войне и почти разгромили немецкого командующего.

Поскольку немецкое господство в Юго-Западной Африке оказалось под реальной угрозой, правительство в Берлине заменило фон Франсуа Теодором Лейтвейном (1849–1921), который стал первым официальным губернатором GSWA в 1896 году и оставался на этом посту до 1904 года. Лояльный Берлину, он лучше подходил для управления, чем воинственный фон Франсуа, втянувший Германию в дорогостоящий колониальный конфликт. В своих мемуарах Лейтвейн описывал свою миссию следующим образом: «Целью нашей колонизации, несомненно, было создание колонии, населенной белыми, но без жесткости и применения силы»[1088]. В отличие от фон Франсуа, Лейтвейн понимал, что завоевание и «умиротворение» колонии будут возможны только через союзы с вождями коренного населения и что немецкие притязания на власть изначально могут быть гарантированы только через систему непрямого правления[1089]. Лейтвейн нашел идеального партнера в лице Самуэля Махареро (1856–1923)[1090]. Притязания Махареро на пост верховного вождя всех гереро широко оспаривались, поэтому он охотно согласился на вмешательство Германии от его имени в спор о престолонаследии[1091].

Если фон Франсуа представлял геноцидный момент контрповстанческой борьбы, то Лейтвейн и колониальные власти в Берлине представляли геноцидную администрацию, по крайней мере, в намерениях. Сотрудничество с вождями коренных народов было лишь временной мерой. Система непрямого правления должна была шаг за шагом заменяться прямым и неограниченным немецким правлением. Лейтвейн знал, что полное политическое разрушение коренных обществ было необходимым условием для неоспоримого немецкого господства[1092]. Поэтому он пытался постепенно ограничить власть коренных вождей и упразднить политический институт вождеств.

Экономическая зависимость должна была сопровождаться политическим подчинением гереро и нама. Колониальные власти и немецкие поселенцы согласились с тем, что африканцы должны стать политически и экономически зависимым низшим классом, послушной массой рабочих для колониальной экономики[1093]. Кроме того, земли коренного населения нужно конфисковать и передать поселенцам и колониальным земельным компаниям. Африканцы должны смириться с резервациями[1094]. Немцы планировали создать колонию поселенцев, населенную преимущественно белыми, «новую африканскую Германию»[1095].

Эти грандиозные планы казались довольно утопичными в сложившихся условиях. В конце концов, в 1880-х и начале 1890-х годов коренные народы были в военном и экономическом отношении все еще сильнее, чем небольшая европейская община поселенцев, насчитывавшая в 1896 году всего около 2000 человек (из которых около пятисот были чиновниками и солдатами)[1096]. Хотя в немецкой колониальной литературе коренное население GSWA изображалось как примитивные туземцы, сражающиеся с копьями и щитами, и гереро, и нама не сильно уступали в вооружении; у них были лошади и современные винтовки. Кроме того, гереро экономически не зависели от немецкого капитала, поскольку их собственные стада скота значительно превосходили стада немцев. Более того, немецкие поселенцы были заинтересованы в торговых отношениях с гереро, когда пытались нарастить или увеличить свои собственные стада.

Несмотря на эти препятствия, немцам удалось укрепить свои позиции в Юго-Западной Африке в конце 1890-х годов. Стихийные бедствия, такие как засуха или наводнение, регулярно способствовали проникновению европейцев в значительные районы мира и соответствующему развитию мировой экономики капиталистического типа в эпоху империализма[1097]. Чума крупного рогатого скота (Rinderpest), которая пришла в Намибию в 1897 году, безвозвратно изменила баланс сил и социальное равновесие в пользу немецких колонизаторов. В то время как немецкие поселенцы успели сделать прививки своему скоту, гереро потеряли бо́льшую часть своих стад[1098]. За болезнью скота последовала эпидемия малярии, которая поразила гереро, и без того ослабленных нехваткой молока[1099].

Эти события привели к далекоидущему экономическому и культурному кризису общества гереро. Чтобы обеспечить себе средства к существованию, гереро были вынуждены продавать свои земли поселенцам, торговцам и земельным компаниям. Кроме того, многие гереро впервые были вынуждены работать по найму, что стало решающим этапом в становлении капиталистической экономики. Многие вожди столкнулись с трудностями в поддержании своего экстравагантного образа жизни и поэтому продали значительную часть родовых земель своих общин по заниженным ценам немецким торговцам и поселенцам. Таким образом, большое количество гереро превратилось из гордых и самостоятельных скотоводов в слабых и зависимых пролетариев. Эти значительные и далекоидущие социально-экономические изменения произошли в течение нескольких месяцев и перевернули иерархию власти между африканцами и европейцами[1100]. Это привело к тому, что немцы стали вести себя все более безжалостно и даже жестоко по отношению к африканцам[1101]. Все чаще немецкие фермеры плохо относились к своим новым работникам-туземцам и проявляли расистское высокомерие[1102].

В то время как гереро постепенно лишались власти в центральной части Намибии и сталкивались с кризисом коллективной самооценки, европейская община постоянно расширялась и процветала. Почти 5000 немцев, буров и англичан населяли GSWA до начала войны 1904 года[1103]. В 1902 году несколько сотен поселенцев владели таким же количеством скота, как и все гереро (44 490 голов)[1104]. Строительство железной дороги от Свакопмунда до Виндхука обещало устойчивый экономический рост в колонии. В Юго-Западной Африке сформировалось динамичное пограничное общество[1105]. Экономическая слабость гереро и внезапный расцвет европейского общества ошеломили как колониальные власти, так и поселенцев. Широко распространилось мнение, что Юго-Западная Африка вскоре станет «землей белых», а туземцы будут играть второстепенную роль бесправных рабочих.

Эти ожидания были поставлены под сомнение антиколониальным восстанием 1904 года. Военная и экономическая инфраструктура в их колонии все еще оставалась неразвитой, и немцы осознали, что их проект африканской Германии находится под реальной угрозой. Это разочарование, сопровождавшееся экзистенциальным страхом, отчасти объясняет жестокость немецких военных действий в Юго-Западной Африке.

В течение нескольких лет ожидания немецких поселенцев были двойственными. С одной стороны, они ждали возможности уничтожить гереро и нама как самостоятельных субъектов, сломав их экономическую и политическую опору. С другой стороны, европейские поселенцы боялись, что африканцы могут решиться на военный конфликт слишком рано в процессе колонизации. Поэтому в воздухе постоянно витал страх перед восстанием коренного населения[1106]. Есть убедительные доказательства того, что именно параноидальный страх немцев перед восстанием гереро и накопившиеся недоразумения спровоцировали войну 12 января 1904 года в городе Окаханджа. Собрание вождей племени гереро в этом городе заставило недалекого немецкого офицера Цюрна поверить, что гереро готовят восстание. В свою очередь, паническая реакция Цюрна напугала гереро и подтвердила их опасения, что немцы хотят подчинить их военным путем и реализовать свои планы по превращению Юго-Западной Африки в чисто немецкую колонию. Таким образом, начало военных действий можно рассматривать как самоисполняющееся пророчество[1107].

Если немецкие поселенцы ждали идеального случая для установления полного политического и экономического контроля над африканцами, то их надежды рухнули в первые месяцы войны. Им даже пришлось опасаться за свое существование, поскольку гереро грабили отдаленные немецкие фермы и валили телеграфные столбы. В то время как гереро проявляли инициативу, немецкие поселенцы действовали более или менее безвольно, пока губернатор Лейтвейн и основная часть Schutztruppe[1108] находились на юге колонии. Потенциальный страх колонизаторов в GSWA встретился с тревогой немецкого правительства по поводу потери национального престижа, и эта комбинация послужила основой для наиболее радикального решения. Далее будут показаны решающие фазы этой радикализации, которая привела к массовому геноциду.

Сначала немецкие правительственные чиновники начали искать козла отпущения и нашли его в губернаторе Лейтвейне[1109]. Постепенное уменьшение влияния Лейтвейна в GSWA в решающей степени способствовало продлению и ожесточению войны[1110]. Первоначальной целью губернатора было убедить гереро сдаться и выдать главарей немецким властям. Шанс положить конец войне был вполне реальным, поскольку у Лейтвейна были хорошие отношения с Самуэлем Махареро, но инициатива Лейтвейна не встретила одобрения правительства. Напротив, ему было приказано прекратить все переговоры и не предпринимать никаких решительных военных или невоенных шагов до прибытия недавно назначенного верховного главнокомандующего GSWA Лотара фон Троты (1848–1920)[1111].

Новый командир был опытным колониальным солдатом, участвовавшим в нескольких колониальных войнах в Танзании и Китае, где сформировалось его расистское мировоззрение[1112]. Он оправдывал свои планы ведения радикальной войны, ссылаясь на свой «богатый» колониальный опыт:

Лотар фон Трота находился в прямом подчинении у императора и генерального штаба в Берлине и, что еще важнее, пользовался неограниченной поддержкой обоих учреждений. Поэтому фон Трота не столкнулся с трудностями, когда 19 мая 1904 года объявил в колонии военное положение. Официально Лейтвейн оставался гражданским губернатором GSWA, но все свои исполнительные полномочия он уступил фон Троту[1115]. Поскольку начальник германского Генерального штаба фон Шлиффен разделял расистское мировоззрение своего подчиненного, фон Трота получил, наконец, возможность вести войну против гереро в соответствии со своими идеями.

После прибытия достаточного подкрепления из Германии 11 августа 1904 года командующий GSWA атаковал гереро, собравшихся со своими семьями и стадами в районе Ватерберга. В этом сражении гереро потерпели военное поражение, но основной массе гереро удалось прорваться сквозь кольцо осаждающих войск и бежать в пустыню Омахеке. Пути в Британскую Ботсвану через эту пустыню и наиболее важные места водопоя были известны гереро, поскольку это были традиционные торговые дороги. Но запасов воды в немногочисленных водоемах было недостаточно для многочисленных беженцев и их стад[1116]. Неожиданное бегство гереро из Хамакари побудило фон Троту прибегнуть к методам геноцида и добиться «окончательного решения». Немецкий генерал приказал преследовать бегущих гереро, а также создать кордон на почти безводной территории Омахеке[1117]. Загнать гереро в пустыню и дать им умереть от жажды Лотар фон Трота не планировал изначально[1118]. 2 октября 1904 года военный комендант GSWA издал свой печально известный приказ о геноциде (Schiessbefehl):

В дополнении, предназначенном только для отряда охраны, фон Трота добавил: «Стрельбу в женщин и детей следует понимать как стрельбу над их головами, которая заставит их убежать. Я категорически полагаю, что этот приказ приведет к тому, что больше не будет взято ни одного мужчины в плен, но не перерастет в зверства против женщин и детей»[1120]. Это дополнительное объяснение не было актом милосердия. Оно означало, что женщин и детей гереро нужно было загнать обратно в пустыню, где им грозила смерть от голода и истощения[1121].

Термин «геноцид», несомненно, подходит для описания действий Германии в войне против гереро. Насилие было направлено одновременно и на участников боевых действий, и на мирное население. А общей целью Лотара фон Троты было не только подавление восстания коренного населения, но и полное уничтожение гереро как таковых. Несомненно, эти факты отвечают критериям определения геноцида, данного ООН. Более того, Рафаэль Лемкин оставил две рукописи о немецком колониальном правлении в Африке и совершенно ясно дал понять, что считал войну в GSWA геноцидной[1122].

Немецкие политики спорили о целях войны, а также о том, как ее вести и как закончить. Немецкий канцлер фон Бюлов и его министры не считали Лотара фон Троту идеальным верховным главнокомандующим для GSWA, поскольку генерал был своеволен и не уважал гражданские власти. Вместо потенциально непокорного фон Троты фон Бюлов предпочел бы лояльного и расчетливого командующего, который уважал бы цели правительства – закончить войну в Юго-Западной Африке быстро и с минимальными затратами. Кроме того, правительство опасалось, что безжалостное продвижение фон Троты повредит имиджу Германии как «хорошего колонизатора». Причина, по которой фон Трота был выбран на пост в GSWA, кроется в огромном влиянии, которым в то время пользовалось высшее военное командование Германии. Император Вильгельм II отдавал предпочтение как храбрым солдатам, так и военному безрассудству. Эту черту он проявил, например, когда 27 июля 1900 года в Бремерхафене произнес свою печально известную «Гуннскую речь» перед немецкими войсками, отправлявшимися на борьбу с «боксерами» в Китай: «Если вы встретите врага, он будет повержен! Никакой пощады не будет! Пленных брать не будем! Кто попадет в ваши руки, тот будет уничтожен»[1123].

Разногласия между политическими деятелями, военными лидерами и различными партиями не ограничивались политической ареной в Берлине. Хотя в первые недели войны, когда существование колонии оказалось под угрозой, колониальные чиновники, поселенцы и солдаты сплотились, эта солидарность вскоре нарушилась. Поначалу большинство поселенцев приветствовали жесткие шаги фон Троты, поскольку надеялись, что новый командующий упрочит ситуацию в колонии и подчинит африканцев раз и навсегда. Реализация идеи «немецкой Африки», состоящей из европейского правящего класса и африканского класса пролетариев или илотов, стала вполне достижимой. Но геноцидные притязания фон Троты поставили под угрозу этот проект и экономические перспективы колонии.

Лобби поселенцев и гражданское правительство в Берлине в конце концов сумели убедить императора и генштаб, что выживание коренных рабочих необходимо для будущего колонии и что опустошение Лотара фон Троты сильно повредит репутации Германии как культурной державы[1124]. Впоследствии генералу посоветовали отменить свой приказ о геноциде и сотрудничать с Рейнской миссией, которая предложила выступить в качестве посредника, поскольку боялась потерять право на существование в колонии, если африканское население будет полностью истреблено[1125]. Миссионеры начали создавать лагеря для сбора выживших гереро. Оттуда военнопленных – мужчин, женщин и детей – переправляли в концентрационные лагеря, содержавшиеся отрядом охраны[1126].

К сожалению, хотя целью миссионеров было спасти африканцев от массового истребления, депортация и заключение пленных в лагеря, где недоедание, плохие гигиенические условия и принудительный труд были нормой, привели к гибели тысяч африканцев. Этот результат вызвал одобрение руководителей отрядом охраны, которые по-прежнему выступали за радикальное решение проблемы окончания войны, несмотря на официальную отмену приказа фон Троты о геноциде[1127].

Такой же радикализм был характерен и для военных действий Германии против нама. Поражение гереро не означало конца колониальной войны в GSWA. Во время кампании против гереро Хендрик Витбуа активно поддерживал немцев. Но в октябре 1904 года нама сами выступили против колонизаторов и начали войну, которая продолжалась три года. Мотивы нама до сих пор недостаточно изучены, но несомненно то, что начало новой войны в GSWA оказало огромное давление на военное и политическое руководство колонии[1128]. От них ожидали, что они пресекут восстание нама в зародыше. Нама извлекли уроки из поражения гереро и избегали открытого сражения. Вместо этого они прибегли к высокоэффективной партизанской войне и начали систематические нападения на немецкую инфраструктуру. Отряд охраны применял стратегию прекращения снабжения партизан – то есть политику выжженной земли. А население нама было депортировано в концентрационные лагеря. Большинство заключенных нама были доставлены на Акулий остров близ Людерица. Суровый климат и условия на атлантическом побережье стали причиной смерти более половины заключенных. Немецкие колонизаторы намеренно создавали условия жизни как для гереро, так и для нама, рассчитанные на их полное или хотя бы частичное физическое уничтожение[1129].

Если война против нама в GSWA осталась в тени историографии и общественной памяти, то так называемая война Маджи-Маджи в Германской Восточной Африке (GEA) в 1905–1907 годах была полностью забыта за пределами Танзании. Война имела не менее разрушительные последствия для коренных народов GEA, чем для гереро и нама в GSWA. Тем не менее 100-летняя годовщина начала этой войны в 2005 году не привлекла такого же внимания международного сообщества, как память об убийстве гереро годом ранее. Возможно, причина такого пренебрежения кроется в том, что в 1905–1907 годах в GEA погибли всего 15 европейцев, в то время как война в GSWA унесла жизни более тысячи немецких солдат[1130]. Еще одна причина заключается в том, что историки не решаются назвать события в GEA геноцидом[1131].

В то время как демографическую и этнографическую ситуацию в Юго-Западной Африке было более или менее легко понять, демография территории, на которую претендовали немцы в Восточной Африке, была гораздо более разнообразной. По данным первой официальной немецкой переписи 1899 года, в GEA проживали почти 5,5 миллиона африканцев[1132]. В прибрежных районах преобладали суахилиязычные группы, а в глубине страны проживали несколько сотен бантуязычных групп. Существовали огромные различия в том, как эти группы были организованы в социально-экономическом и политическом плане. Арабский султанат Занзибар и королевства в районе Великих озер (современные Руанда и Бурунди) были высокоцентрализованными, а их общества характеризовались социальной стратификацией и разделением труда. Африканские общества между побережьем и Великими озерами демонстрировали менее развитую степень организации. Тем не менее эти общества были далеки от «примитивности» или отсутствия политического влияния. Например, нгони и хехе успешно переняли зулусский стиль ведения войны и смогли установить гегемонию в Южной Танзании. Доколониальная Восточная Африка не была отдаленным регионом, оторванным от любых контактов с внешним миром. Занзибар долгое время был интегрирован в торговые сети Индийского океана. Арабские, индийские и персидские торговцы открыли свои посты на восточноафриканском побережье. Когда западноафриканская работорговля была прервана британским запретом 1807 года, Восточная Африка, и особенно султанат Занзибар, стали новым центром международной работорговли.

В отличие от GSWA, немцы считали африканцев, живущих в глубине GEA, политически и экономически отсталыми дикарями, не имеющими права на сохранение своих исконных земель, если они не модернизируются. И хотя суахилийские общины на побережье были явно «высокоцивилизованными» и принадлежали религии, основанной на Священном Писании, немцы категорически воспринимали их как безжалостных погонщиков рабов. Таким образом, колонизация Восточной Африки была представлена как важный шаг в модернизации Африки и международной борьбе с работорговлей.

С самого начала установление немецкого правления в Танзании было насильственным. Немецкая колонизация началась с частной компании «Общество немецкой колонизации». До 1887 года общество создало несколько форпостов и пыталось распространить свое экономическое и военное влияние как можно дальше в материковой части Танзании[1133]. Но в его распоряжении были лишь ограниченные ресурсы, и вскоре оно столкнулось с трудностями. Прибрежные жители, говорящие на суахили, упорно сопротивлялись немецкой колонизации[1134]. Поэтому Бисмарк был вынужден купить акции колониального общества и предоставить колониальную армию. Потеря восточноафриканской территории стала бы национальным позором. Будучи сферой интересов Германии 1885 года, Танзания стала официальной колонией в 1891 году[1135].

Новоназначенный немецкий губернатор Юлиус фон Соден столкнулся с теми же проблемами, что и Теодор Лейтвейн в GSWA. Его начальство в колониальном офисе в Берлине ожидало, что он установит немецкое правление на территории без дорогостоящих войн. Как и следовало ожидать, этот приказ оказался иллюзией. Небольшой отряд охраны, состоявший из нескольких сотен человек, смог обеспечить себе лишь небольшие островки господства. В большинстве районов страны немецкое господство было скорее символическим, чем реальным[1136]. Только на рубеже веков и после ожесточенной войны с хехе под командованием Маквавы немцы стали контролировать более или менее большую часть колонии[1137]. После этого колония была разделена на 24 округа с различными способами управления. В некоторых округах африканцы были в большей степени вовлечены в колониальную администрацию, чем в других[1138]. Еще одной особенностью колониальной администрации в GEA была ее милитаризация. До 1906 года армия обеспечивала половину всех окружных чиновников в колонии[1139]. Большие расстояния от различных административных центров до резиденции колониального правительства в Дар-эс-Саламе и отсутствие социального контроля привели к деспотическому правлению многих чиновников на периферии GEA[1140]. Более того, отряд охраны, состоявший в основном из африканских наемников, поддерживал эти местные режимы террора и регулярно совершал сексуальное насилие и зверства в отношении коренного населения[1141].

Хотя в мечтах и утопиях колониальных энтузиастов GEA не имела такого значения, как Намибия, с 1900 года она привлекала все большее число европейских поселенцев[1142]. В 1905 году, когда началась война, в GEA проживало 1900 европейцев[1143]. Для своих плантаций поселенцы нуждались в земле и дешевой рабочей силе. Поскольку условия на этих плантациях были жестокими (телесные наказания были нормой), а зарплата – более чем скромной, африканцы не были заинтересованы в работе на европейцев. Поэтому целью поселенцев было разрушение культурной, экономической и политической систем коренного населения и интеграция африканцев в европейскую систему наемного труда[1144]. С 1901 года колонией управлял губернатор, полностью отвечавший интересам поселенцев. Надеясь заставить коренные общества отказаться от традиционной экономики, фон Гетцен обложил африканцев семью налогами, принудил деревенские общества к общинному труду и ограничил их охотничьи обычаи[1145]. Христианские миссии были мобилизованы, чтобы сыграть решающую роль в этом предполагаемом процессе насильственной ассимиляции[1146]. Африканские общества в южной Танзании особенно страдали от колониальных властей. Ситуация усугублялась растущей экономической маргинализацией этого региона, начиная с 1904 года[1147].

В это время начало распространяться послание предполагаемого пророка по имени Кинджикитиле. О его жизни и происхождении известно немного, но влияние его пророчества на юг Танзании было огромным[1148]. Послание Кинджикитиле обещало отмену существующего порядка и конец иностранного правления. Более того, пророк и его последователи снабжали верующих особым лекарством под названием маджи (на суахили означает «вода»), которое должно было сделать местных воинов пуленепробиваемыми. Хотя после начала военных действий в июле 1905 года воины Маджи-Маджи вскоре осознали неэффективность своего нового лекарства, они продолжали сражаться против немцев. Культ Маджи-Маджи, часто рассматриваемый как иррациональное или даже примитивное проявление африканской религии, выполнял интегративную функцию, объединяя 20 культурно и политически различных обществ в общей борьбе. Поэтому африканские политики и историки понимают «войну Маджи-Маджи» как рождение танзанийской национальной идентичности[1149].

Одновременные войны в GSWA повлияли на ситуацию в GEA. Военные кампании против гереро и нама поглотили огромные суммы и ресурсы. А геноцидные военные действия Лотара фон Троты привели к росту критики немецких колониальных властей и в международном масштабе к потере престижа Германии. Поэтому и гражданское правительство, и колониальные власти в Берлине хотели избежать еще одного театра колониальной войны. В связи с этим чиновники в колониях получили приказ предотвращать восстания коренного населения. После этого администрация в GEA была реорганизована, а позиции военных, таким образом, усилились[1150]. Однако дальнейшая милитаризация колониальной администрации только усугубила ситуацию. Если африканцы понимали немецкие меры как попытку усилить власть колонизаторов, то немцы воспринимали недовольство африканцев как явные признаки готовящегося восстания. Эта фатальная динамика оказала глубокое влияние на процесс принятия решений как колонизаторами, так и африканцами.

Ход войны в Восточной Африке очень сильно напоминал ход войны в GSWA. Немецкий отряд охраны, насчитывавший на юге колонии всего 588 человек, изначально находился в невыгодном положении[1151]. Немцы отправляли карательные экспедиции в различные проблемные места только с прибытием подкреплений. Как и нама в GSWA, африканцы избегали сражений в открытом поле, ведя партизанскую войну. Политические и военные лидеры GEA находились под сильным давлением. Политики в Берлине рассчитывали только на быстрое окончание войны. Как политическое давление, так и беспомощность колонизаторов привели к применению беспрецедентной по своим масштабам политики выжженной земли. Гражданское население подвергалось систематическому уничтожению: сжигались целые деревни, поля и амбары. Голод использовался как оружие, чтобы поставить партизан на колени[1152]. Последствия для коренного населения были катастрофическими: от боев, голода и сопутствующих им болезней погибли до 250 000 африканцев. Обезлюдели целые районы[1153].

Было ли подавление движения Маджи-Маджи в GEA геноцидом? Часто утверждают, что немецкую военную кампанию в Танзании нельзя назвать геноцидом, потому что убийство сотен тысяч африканцев или даже всего населения колонии никогда не было намеренной целью немецких военных действий[1154]. И действительно, не было такого приказа, как Schiessbefehl Лотара фон Троты. Оглядываясь назад несколько лет спустя, бывший губернатор фон Гетцен заявил в 1909 году, что жестокие военные действия были лишь средством достижения цели, и он никогда не ставил перед собой задачу уничтожить африканское население GEA как таковое:

Это заявление отнюдь не оправдывает фон Гетцена в ответственности за геноцид. Напротив, оно совершенно ясно показывает, что он и его подчиненные полностью осознавали последствия своей политики выжженной земли. Хотя гибель сотен тысяч африканцев не была преднамеренной, она была разумно предсказуема и одобрительно воспринята колониальной администрацией. Таким образом, тяжелые потери африканцев во время Германской восточноафриканской войны 1905–1907 годов были не просто «сопутствующим ущербом». Хотя юридическое определение геноцида требует преднамеренности, социологи недавно подчеркнули, что геноциды гораздо сложнее и должны пониматься как процессы радикализации[1156]. Часто бывает трудно, а то и невозможно доказать изначальную преднамеренность геноцидного акта. В этом отношении, несомненно, уместно – возможно, даже важно – понимать подавление Германией восстания Маджи-Маджи как геноцид.

Как отмечалось во введении, немецкие поселенцы и чиновники рассматривали африканцев как наиболее важный и спорный ресурс в колониях. Несмотря на то что экономические уклады в GSWA и GEA различались, и немецкие фермеры в Юго-Западной Африке, и владельцы плантаций в Восточной Африке зависели от труда коренного населения. С этой точки зрения подавление «восстаний» с помощью геноцида кажется контрпродуктивным и даже иррациональным. Но почему же тогда геноцид произошел в этих двух немецких колониях?

Ответы можно найти прежде всего на институциональном уровне. Уже стало общим местом, что приход Лотара фон Троты в GSWA стал решающим шагом на пути к геноциду. Какие политические обстоятельства сделали возможным назначение такого экстремиста? Я уже отмечал, что выдающееся влияние высшего военного командования Германии на политические дела и предпочтение императора энергичных командиров и радикальных решений могут отчасти объяснить развитие событий в колониях. Однако этого объяснения недостаточно, поскольку оно подчеркивает исключительно немецкие политические особенности и затушевывает тот факт, что британцы, французы и испанцы также прибегали к методам геноцида во время колониальных войн[1157]. Таким образом, необходимо поместить процессы радикализации в GSWA и GEA в глобальный контекст. В конце прошлого века в большинстве колониальных войн (например, на Филиппинах, Кубе и в Южной Африке) более или менее адекватные методы ведения войны были заменены радикальными решениями, а умеренные колониальные чиновники – сторонниками жесткой линии. Причины такой радикализации заключались в том, что колониальные державы воспринимали сопротивление коренного населения как угрозу не только своим амбициям в колониях, но и имперскому проекту как таковому, поскольку возможная неудача выставила бы их слабыми и вырождающимися в глазах европейских соперников[1158].

Резня и геноцид могут быть заказаны или одобрены генералами и колониальными властями, но совершаются они «простыми солдатами» – людьми на местах. Дебаты между Кристофером Браунингом и Дэном Иелом Йонахом Голдхагеном в историографии Холокоста о мотивации «простых немцев» к совершению массовых убийств пролили свет на поведение непосредственных исполнителей и групповую динамику, способствующую процессам радикализации[1159]. Таким образом, фокус на «простых» поселенцах и колониальных солдатах необходим для понимания беспредельного насилия во время колониальных войн.

В своих мемуарах и письмах домой колониальные солдаты оправдывали насилие над мирным населением, ссылаясь на социал-дарвинистские теории. Они представляли вымирание африканцев как предопределенный, естественный процесс, а себя – как орудие сверхъестественной силы. Вернер Фрайхерр Шенк фон Штауффенберг, офицер отряда охраны, писал в одном из писем: «Мы видим, как погибает гереро, как человек в трагедии. И хотя мы участвуем в ней, мы чувствуем себя непричастными. Богатые, искусные и воинственные гереро будут уничтожены, и расовая борьба должна выйти за рамки правил и норм, установленных культурами и религиями»[1160]. Однако расизм не может в достаточной мере объяснить готовность поселенцев и колониальных солдат прибегнуть к геноцидной войне. Ссылка на расистские теории была скорее ретроспективным оправданием, чем движущим фактором. Немцы совершали массовые убийства в колониях не потому, что занимали сильную позицию и имели право решать вопрос о жизни или смерти коренного населения. Напротив, немецкие поселенцы чувствовали угрозу своему существованию. Большинство подкреплений из Германии не знали, чего ожидать в GSWA и GEA. Кроме того, они не были знакомы с климатом и боялись тропических болезней. Они просто не справлялись с новым окружением и ситуацией. Более того, колонизаторы переоценивали силы африканцев. Постоянный страх перед засадами был вездесущ. А слухи о том, что африканские женщины наносят увечья, были широко распространены. Также необходимо учитывать ситуационные факторы, такие как страх, ход войны и групповая динамика. На поведение рядовых солдат влияли факторы, которые лучше всего объясняются с помощью социально-психологического подхода. До сих пор эта литература не была в достаточной мере применена к колониальному случаю.

Как я уже показал, геноцидные войны в GSWA и GEA были результатом процессов радикализации. Поскольку массовое убийство африканцев в принципе не соответствовало высшим целям колонизаторов, радикализация должна была закончиться, как только немцы сочли, что восстановили контроль над ситуацией. Например, Лотару фон Троту сначала приказали отменить свой приказ о геноциде, а в 1905 году ему пришлось передать верховное командование новому гражданскому правительству и вернуться в Германию. Но это не означало, что немцы отказались от геноцидных намерений. Хотя геноцид широко понимается как синоним Холокоста европейского еврейства, то есть как попытка физического истребления целевой группы, Лемкин определял этот термин гораздо шире. Это систематическая «дезинтеграция политических и социальных институтов, культуры, языка, национальных чувств, религии и экономического существования» определенной группы[1161]. Более того, Лемкин понимал геноцид как процесс и различал две фазы: «одна – уничтожение национального уклада угнетенной группы; другая – навязывание национального уклада угнетателя»[1162]. Разумеется, Лемкин не считал ассимиляцию автоматически геноцидом, равно как и культурные изменения, стимулируемые межгрупповыми контактами. Последние он называл «культурной диффузией». Но культурные изменения были геноцидными, если меры, принятые колонизаторами, были направлены не только на уничтожение целого образа жизни, но и на то, чтобы у группы-жертвы вообще не было ощутимой коллективной жизни. Как показывают Дирк Мозес и Джон Докер, Лемкин считал геноцидом расчленение коренных культур, если оно было навязано физическим или структурным насилием[1163]. Таким образом, Лемкин понимал геноцид как «тотальную социальную практику» (Мозес), затрагивающую все аспекты жизни группы, и различал несколько методов уничтожения групп: политический (прекращение самоуправления и разрушение политических институтов), социальный (уничтожение национального руководства, атака на правовую систему), культурный (запрет на использование языка), экономический (разрушение основ экономического существования), биологический (снижение рождаемости), физический (массовые убийства, угроза здоровью), религиозный (нарушение религиозного влияния, уничтожение религиозного руководства) и моральный (создание атмосферы моральной деградации)[1164]. Если взять за точку широкое понимание геноцида, данное Лемкиным, то вывод очевиден: геноцидными были не только войны в GSWA и GEA 1904–1908 годов, но и немецкий колониальный проект как таковой. С самого начала немецкого владычества и до его окончания в 1918 году целью колонизаторов было насильственное уничтожение политических, социально-экономических и религиозных устоев коренного населения для создания экономики капиталистического типа.

Одной из движущих сил колониальной экспансии было стремление европейских держав к расширению своего экономического влияния, контролю и господству над как можно большим количеством регионов в рамках капиталистической экономики. Регионы, расположенные на периферии мировой системы, такие как Африка, рассматривались как резервуар важных сырьевых ресурсов. А коренное население предназначалось для выращивания, добычи или переработки этого сырья в качестве дешевой рабочей силы и для потребления низкосортных европейских продуктов. В своем расистском чувстве собственного превосходства европейские колонизаторы рассматривали эту систему не как эксплуатацию, а как модернизацию якобы отсталых обществ[1165].

В этом отношении колониальный проект Германии ничем не отличался от проектов других европейских стран. С самого начала колонизаторы взяли на вооружение стратегию уничтожения экономической самостоятельности африканцев. Для достижения этой цели использовались налоги и принудительный труд. Губернатор GEA Адольф Граф фон Гетцен подумывал об уничтожении продовольственных запасов африканцев[1166]. Более того, даже мышление «туземцев» должно было быть изменено. Навязывание африканцам колониальной рабочей морали было задачей, в частности, миссионеров. Таким образом, европейцы рассматривали ликвидацию традиционных культур и образа жизни, например кочевничества, как важнейшее условие для создания «современной» экономической системы. Хотя немцы не предполагали физического уничтожения африканцев, эти планы и концепции, согласно концепции Лемкина, являются геноцидными, поскольку целью колонизаторов было уничтожение традиционных африканских обществ как таковых.

Эти планы конкретно разрабатывались колониальными властями как в Берлине, так и на заморских территориях, экспертами по колониальной экономике и людьми на местах, такими как представители поселенцев[1167]. Популярные труды Карла Петерса, завоевателя GEA, и Пауля Рорбаха, одного из выдающихся общественных интеллектуалов Германии своего времени, оказали огромное влияние на соответствующие колониальные дискурсы и формирование политики. В своем влиятельном руководстве по немецкой колониальной экономике Рорбах четко указал, какое место в колониальном обществе отводилось африканцам:

Рорбах, который был убежденным противником политики истребления Лотара фон Трота, выступал за превращение африканцев в класс лишенных идентичности илотов, не имеющих никакой высокой культуры и живущих в гетто, отдельно от белого населения. Эти идеи можно рассматривать как предвестники политики апартеида, которая определяла политическую и социально-экономическую ситуацию на юге Африки вплоть до 1990-х годов[1169].

Как я показал в обзорах, посвященных немецкому завоеванию Юго-Западной и Восточной Африки, эти планы были реализованы с трудом и лишь частично. Колонизаторы не располагали достаточными средствами для полного подчинения обществ коренных народов. Конечно, последствия чумы в GSWA и постоянное вмешательство губернатора фон Гетцена в политические и экономические обычаи коренного населения постепенно меняли баланс сил в пользу колонизаторов. Но именно итоги войн послужили катализатором и дали им возможность обустроить свои колонии в политическом и социально-экономическом плане в соответствии с их деспотическими планами.

В GSWA систематическое юридическое лишение прав и экспроприация земель коренного населения начались еще до окончания войны. В июле 1905 года заместитель губернатора Текленбург заявил, что всякой племенной организации должен быть положен конец[1170]. В том же году были конфискованы земли коренного населения, а два года спустя колониальное правительство издало указы, направленные на тоталитарный контроль над африканцами[1171]. Свобода передвижения африканцев была сильно ограничена, а с семи лет их заставляли носить на шее крошечный идентификационный жетон[1172]. Не только гереро и нама страдали от притязаний немцев на абсолютное господство. До конца немецкого правления в SWA 1915 году отряд охраны регулярно охотился на кочевников сан («бушменов») и заставлял их вести оседлый образ жизни в постоянных поселениях[1173]. Колониальные власти вскоре заметили, что последствия их политики насильственной ассимиляции были смертельно опасными. Один врач, работавший в правительстве, лаконично заявил: «Я полагаю, что пленение сан приведет к смерти огромного их числа из-за различных условий жизни»[1174]. Хотя колонизаторы пришли к выводу, что «одомашнивание» сан может оказаться невозможным, они продолжали эту практику и с готовностью одобрили ее смертельный исход.

Несмотря на тоталитарный характер этих правил, колонизаторам не удалось полностью уничтожить самобытность и культуру коренного населения Юго-Западной Африки. Африканцы нашли тонкие способы противостоять намерениям колонизаторов[1175]. А сопротивление и социальная реорганизация африканцев привели к тому, что немцы придумывали все более радикальные методы. Поскольку подневольные работники регулярно сбегали с ферм и выбрасывали свои «метки туземцев», сеттлеры потребовали, чтобы все африканцы были татуированы[1176].

Хотя и гереро, и нама потерпели военное поражение, GSWA не была полностью «умиротворена». Ситуация на юге колонии долгое время оставалась небезопасной. Несколько групп нама действовали из Капской провинции и регулярно совершали нападения на объекты немецкой инфраструктуры. Опасения по поводу очередного масштабного восстания африканцев были широко распространены среди немецких властей и чиновников. Поэтому колониальные власти в Берлине и Виндхуке прибегли к методам социальной инженерии и всерьез задумались о депортации гереро и нама в немецкие колонии в Камеруне и даже Папуа – Новой Гвинеи. Начало Первой мировой войны помешало дальнейшему воплощению этой идеи. Хотя планы не предполагали физического уничтожения гереро и нама, их реализация, по крайней мере, привела бы к безвозвратному разрушению их обществ[1177]. Этот пример наглядно показывает, насколько настойчивыми и влиятельными были геноцидные мысли среди немецких поселенцев и колониальных чиновников вплоть до конца их правления в Юго-Западной Африке.

Политическое и экономическое развитие GEA было несколько иным. В 1906 году Альбрехт фон Рехенберг, сторонник реформаторского курса Дернбурга, сменил Гетцена на посту губернатора. Рехенберг считал, что GEA и африканцы как ее самый ценный ресурс смогут восстановиться после войны только в том случае, если GEA станет торговой колонией, а влияние поселенцев будет уменьшено. Поэтому поселенцы были лишены щедрой государственной помощи, которую им оказывали. Экспроприация земель была частично отменена, а правила принудительного труда ослаблены[1178]. Таким образом, программа реформ Дернбурга оказала решающее влияние на социально-экономическое и политическое положение африканцев в GEA, в отличие от GSWA, где в администрации преобладали сторонники жесткой линии, которые игнорировали директивы колониального министра. Следует, однако, отметить, что канцлер фон Бюлов назначил фон Рехенберга только потому, что хотел утихомирить оппозиционные силы, стремившиеся нажить политический капитал на обеспокоенности общественности скандалами и бесхозяйственностью в колониях. Таким образом, позиции фон Рехенберга как в Берлине, так и в колониях не были по-настоящему прочными. И действительно, плантаторские компании и немецкие поселенцы вели ожесточенную и успешную борьбу через свои лобби в Берлине. Несмотря на противодействие губернатора, число европейских поселенцев в GEA выросло с 1800 в 1905 году до 5300 в 1913 году[1179]. Новым немецким переселенцам нужна была дешевая африканская рабочая сила. Таким образом, нехватка рабочих на плантациях стала постоянным явлением во всей колонии. В результате безжалостные вербовщики устраивали настоящую охоту на рабов и регулярно разоряли африканские деревни. Губернатор пытался предотвратить эти бесчинства, но безуспешно.

В 1912 году Рехенберга сменил губернатор, полностью отвечавший интересам поселенцев. В колонии вновь стали распространены систематический принудительный труд и жестокое обращение с африканскими рабочими, а главной задачей колониальной администрации стало установление почти полного социального, экономического и политического контроля над африканцами и их «трудовое воспитание» (Erziehung zur Arbeit). В решении этой задачи властям помогали миссионеры, целью которых было искоренение традиционных африканских религий и обычаев, таких как, например, многоженство. Насильственное навязывание коренному населению наемного труда и миграции привело к обезлюдению целых регионов. Немецкий миссионер Патер ван дер Бургт в 1913 году подсчитал, что африканское население его округа за очень короткий период времени сократилось почти на 50 % (то есть на 200 000 человек)[1180]. Одним из результатов такого развития событий стало разрушение ряда институтов коренного населения, в первую очередь клановых структур и традиционной семьи. Кроме того, труд мигрантов привел к широкому распространению болезней – например, глистной инвазии, туберкулеза и сифилиса, – которые поразили африканские общества по всей колонии.

Несмотря на это, контроль колонизаторов над африканцами в GEA не был столь изощренным и тоталитарным, как в GSWA. Отчасти это различие можно объяснить тем, что в фантазиях немецких колониальных энтузиастов GSWA играла более важную роль в качестве проектируемой «новой Германии в Африке», поскольку ее благоприятные климатические условия лучше подходили для Европы. Но главная причина временно разного развития событий в этих двух колониях заключается в том, что послевоенная администрация в GSWA находилась в руках сторонников жесткой линии, стремившихся реализовать свои радикальные довоенные представления о господстве белого поселенческого сообщества над африканским классом илотов, в то время как в GEA в течение пяти лет правил реформист (Рехенберг). Как и следовало ожидать, колониальные власти в GEA прибегли к более жестким и радикальным методам, как только реформисты потеряли свое влияние около 1912 года. И если бы Германия не потеряла Восточную Африку после Первой мировой войны, она стала бы «страной белого человека», в которой господствовали бы исключительно немецкие поселенцы[1181].

В последние годы термин «колониальный геноцид» все чаще подвергается сомнению. Социолог Элисон Палмер утверждает, что различие между «колониальным» и «современным» геноцидом неудовлетворительно, поскольку некоторые случаи геноцида, например уничтожение гереро, являются одновременно «современным» и «колониальным». Вместо этого Палмер выступает за использование категорий «государственный геноцид» (например, убийство гереро, геноцид армян и Холокост) и «общественный геноцид» (например, убийство аборигенов в Квинсленде в 1840–1897 годах)[1182]. Юрген Циммерер отвергает такого рода классификацию. Он отмечает, что различие между «колониальными» и «современными» геноцидами укрепляет предположение о том, что геноциды, совершенные в различных «новых мирах», и внутриевропейские геноциды, такие как Холокост, концептуально совершенно не похожи друг на друга. Ссылаясь на колониальные аспекты демографической и истребительной политики национал-социалистов в Восточной Европе во время Второй мировой войны, Циммерер делает вывод, что существовали «только» колониальные геноциды[1183]. Анализ, проведенный в этой главе, показывает, что не только геноцид всегда является колониальным, но и колониальное правление и колониализм как таковые постоянно геноцидны. Всякий раз, когда колонизаторы стремятся навязать экономические уклады и/или особые модели жизни населению, находящемуся под их влиянием, либо с помощью физического, либо структурного насилия, колониализм – будь то внутренний или внешний – по своей сути является геноцидом[1184].

Название «колонизация» не относится к расширению и закреплению тюркских поселений в регионе Анатолии – территории, которая составляет большую часть современной Турецкой Республики и является предметом данного исследования. Это история, где за отправную точку взят факт существования Османской империи как последней в череде ближневосточных империй (христианских, мусульманских и прочих, правители которых не исповедовали ни одну из религий), которая не ставит под сомнение основы или легитимность османского правления, установленного в позднесредневековый и ранний современный периоды. С середины XIX до начала XX века, аналитически нецелесообразно рассматривать Анатолию как османскую колонию, учитывая смешение народов в регионе и то, как на протяжении веков они в большей или меньшей степени были поглощены на разных уровнях уникальной османской социально-политической структурой.

Важнейшим фактором распада империи и сопутствовавшей ему демографической катастрофы в период Первой мировой войны стало развитие эссенциалистских национализмов, возвращавшихся к прошлому и выдвигавших надуманные претензии на единственное, подлинное владение землей. Эти национализмы, в свою очередь, были выражением социально-экономических и политических условий, возникших в результате проникновения европейского капитала, влияния и идей в османское государство с конца XVIII и особенно с середины XIX века. Язык колонизации, однако, имеет отношение к геноциду армян – самому экстремальному эпизоду в более широкой истории отчуждения, разрушения и изгнания на Ближнем Востоке с 1912 по 1926 год – период, начавшийся с жестоких Балканских войн и завершившийся заключительными актами греко-турецкого «обмена населением».

И хотя по причине недостатка места далее об этом будет написано немного, язык колонизации также имеет отношение к нападению на коллективную идентичность турецких курдов, которое началось в середине 1920-х годов, достигло своего зенита в конце 1930-х годов и до сих пор полностью не завершилось.

Изгнание во время Первой мировой войны большинства оттоманских армян, включая убийство примерно миллиона из них, было частью стремления к османо-турецкой однородности населения в Анатолии – в восточных провинциях, где в начале войны армяне составляли большинство вместе с курдами, а турки – треть, – и в прилегающей Киликии на побережье Средиземного моря. Неотъемлемой частью этого движения, а в некоторых случаях и его спусковым крючком, было заселение мусульман вместо армян, своего рода «внутренняя колонизация», как выразился один современный наблюдатель[1185]: попытка укрепить османский контроль над землей путем назначения «этнически надежных» подданных вместо «ненадежных».

В этой главе мы рассмотрим ряд тенденций, которые способствовали геноциду, если не сделали его неотвратимым итогом. В первом разделе рассматривается более широкий проект модернизации и консолидации государства, в который вписывается стремление к достижению все большего контроля над землями со значительным армянским населением. Во втором поговорим о более конкретных аспектах поздней османской истории, повлиявших на демографическую политику Османской империи, включая насильственные демографические изменения и территориальные потери. Непосредственное развитие геноцида во время войны рассмотрено в третьей части.

История, завершившаяся геноцидом, неизбежно характеризуется как значительными изменениями в османских взглядах, так и некоторыми важными преемственными тенденциями, особенно начиная с последней четверти XIX века и далее. Одним из очень важных факторов, определявших демографическую политику поздней Османской империи – независимо от изменений в этой политике – и, вероятно, главным элементом преемственности в государственных амбициях в последнее столетие существования империи была попытка модернизировать империю в интересах ее собственного выживания. Как и в аналогичных проектах в других странах, это включало в себя попытки развития собственной промышленности, воспитание собственной буржуазии, укрепление и расширение (за счет увеличения инвестиций и призыва) вооруженных сил, а также усиление центрального контроля над имперскими окраинами (в том числе за счет улучшения транспортной инфраструктуры и усиления проникновения в провинции прямых представителей центральной власти) – для обеспечения их защиты от внешнего мира и обеспечения верности в случае противостояния центробежным тенденциям, основанным на местных властных сетях, отдельным этнорелигиозным аффилиациям и/или распространению национализма среди подвластных народов.

Каждое из этих направлений политики было неразрывно связано с другими и в той или иной мере влияло на отношения государства со своими народами как на индивидуальном, так и на коллективном уровне. Однако для развития и решения «армянского вопроса» два направления были важнее остальных. Первым было стремление создать османскую буржуазию, что к началу XX века фактически означало появление мусульманско-турецкого среднего класса как движущей силы национализма и мусульманско-турецкой «национальной экономики» за счет коренных христиан. Вторым, особенно актуальным направлением политики было стремление к усилению контроля на имперских окраинах, где в XIX веке все большее внимание уделялось Восточной Анатолии. Восточные провинции в сознании османов превратились из сравнительно экономически и политически незначительного захолустья, какими они были в предыдущие века, в область, которая становилась все более ценной в свете огромных потерь имперских земель на Балканах и в других местах, но в то же время суверенитету Стамбула все больше угрожали российские посягательства и интриги и (как следствие) британское вмешательство.

Установление более жесткого контроля над Восточной Анатолией повлекло за собой длительную борьбу с вождями курдских племен и землевладельцами. В модифицированном виде разрушение курдских социально-экономических сетей стало одной из главных целей наступления на этническую курдскую идентичность с середины 1920-х годов. Водоразделом этого процесса в XIX веке считают так называемое второе османское вторжение в Курдистан в 1830–1840-х годах – государственная кампания против фактически автономных курдских княжеств Восточной Анатолии. Многие тысячи мирных жителей были убиты вместе с мужчинами боеспособного возраста, и военная кампания Османской империи также включала массовый призыв курдов на военную службу и реквизицию курдской собственности. Это привело отчуждению от государства многих простых курдов и их традиционных лидеров, а также к активному сопротивлению, возглавляемому величайшим из эмиров, Бедр-ханом[1186]. (В Киликии в 1840-х годах также происходило наступление на мусульманских деребеев, или «владык долины», а также попытки насильственного переселения поддерживающих их племен.

Эти меры были завершены в 1865 году железным кулаком османской «дивизии реформ»[1187].)

Учитывая этнический состав Восточной Анатолии, невозможно отделить «армянский вопрос» от «курдского вопроса». В отношениях государства с частью курдского населения периодически предпринимались попытки, в частности, в различные периоды с конца 1870-х годов и до окончания греко-турецкой войны, апеллировать к курдским настроениям, выставляя курдов против армянской общины. Последняя все больше становилась объектом армянских националистических притязаний и одновременно все сильнее проявляла себя как, казалось бы, «чуждый» христианский электорат в мусульманском государстве, поскольку традиционная османская теократия распалась и была заменена государственной доктриной, основанной сначала на единстве мусульман, а затем все более на турецком национализме. (В свете развития специфически турецкого государственного национализма начиная с 1908 года курды снова станут мишенью, как только «армянский вопрос» покажется решенным, как это было в течение короткого времени в 1916–1917 годах и снова после создания кемалистского государства.) Использование государством курдов и других мусульман-иммигрантов в этот период в качестве орудия вытеснения, террора и сокращения численности армянского населения можно рассматривать как форму внутренней колонизации.

До сих пор не достигнут полный консенсус относительно идеологии Комитета союза и прогресса (Ittihad ve Terakki Cemiyeti (CUP)[1188]) – политической фракции, возглавлявшей Османское государство в период геноцида. Растущий исключительный турецкий национализм среди лидеров CUP в первом десятилетии XX века, похоже, все еще предусматривал, по крайней мере в качестве прагматического вопроса, сосуществование различных мусульманских групп в условиях модернизирующейся турецкой гегемонии[1189]. Применительно к нашим исследованиям «иттихадизм» был лишь последней попыткой решения проблем, возникших в связи с упадком Османской империи. Первой масштабной попыткой такого рода стал знаменитый период реформ Tanzimat[1190] (ок. 1839–1876), который принес с собой теоретическое внедрение межрелигиозного равенства, а также обещания большей социальной справедливости, экономических и административных реформ. Это была программа приведения империи «в соответствие с», чтобы конкурировать в рамках развивающейся международной системы, в которой более эффективные армии, промышленность и администрация европейских держав, опирающиеся на Просвещение и научные достижения, а во Франции, Великобритании и Германии – на национализм, давали им колоссальные конкурентные преимущества перед османами[1191]. Реформы для немусульман рассматривались как необходимая мера, чтобы связать интересы этих общин с будущим государства и таким образом подорвать импульсы к сепаратизму. Реформирование восточных провинций Анатолии приобретало все большее значение, поскольку катастрофическая Русско-турецкая война 1828/1829 годов показала, насколько непрочным был контроль османов над приграничными регионами.

Как мы уже видели, ключевые попытки централизации и реформ, наиболее наглядно проявившиеся во «втором вторжении в Курдистан», способствовали ухудшению отношений между турками и курдами. Более того, за пределами отдельных городских центров и регионов намеченные реформы не были реализованы в восточной Анатолии из-за того, что османские провинциальные чиновники, опиравшиеся на поддержку или даже подконтрольные местной мусульманской знати, заинтересованной в сохранении статус-кво, не стали их проводить. «Реформы» даже привели к ухудшению положения части крестьянства, особенно армян. В случае с восточной Анатолией сравнительно терпимая религиозная традиция Бедр-хана сменилась правлением зачастую воинственных шейхов суфийских орденов. Реформы еще больше повлияли на отношения между обеими группами и армянами, поскольку нарушился тонкий иерархический баланс между христианами и мусульманами. Различные институционально закрепленные злоупотребления в отношении армян, которые всегда присутствовали, так как мусульмане использовали свое социальное превосходство над христианами теперь усилились, поскольку первые воспринимали армян как бенефициаров реформ, угрожающих традиционному порядку[1192]. Так, например, практика курдских кочевников «зимовать» в армянских кварталах – хозяевам не давали права голоса – сохранялась, несмотря на законодательный запрет 1842 года, поскольку кочевники считали это наследственным правом[1193]. Между тем разрушение системы «клиент – защитник» означало, что многие курдские племена просто начали грабить, похищать и насиловать в гораздо больших масштабах, чем раньше. Подобный антагонизм, проявляемый ранее главенствующей группой, – обычное явление, когда неравные по своей сути социальные системы начинают распадаться[1194]. Tanzimat также не смог вытащить Турцию из экономической трясины: например, в 1881 году было создано Управление государственного долга Османской империи, предоставившее европейцам широкий контроль над фискальной политикой Османской империи для обеспечения возврата кредитов. Кроме того, реформы не смогли укрепить империю настолько, чтобы предотвратить территориальные потери, связанные с балканскими националистическими движениями и возобновлением Русско-турецкой войны во время «восточногерманского кризиса» 1875–1878 годов. Фактическая независимость Болгарии, Румынии, Черногории и Сербии стоила Стамбулу его самых густонаселенных, богатых и плодородных провинций, перенесла центр тяжести империи из ее прежнего расположения в юго-восточных балканских провинциях в Анатолию и изменила демографический профиль империи в сторону от ее прежнего незначительного христианского большинства. Вследствие этих событий многие османские лидеры и первые турецкие националисты стали все больше и больше смотреть на восток, ретроспективно переосмысливая эти регионы в качестве базы мусульманско-турецкого народа и центра для его будущего возрождения. В то же время потеря Россией новых территорий (со значительным армянским населением) на Кавказе напомнила Стамбулу, что Анатолия далеко не безопасна. Присутствие массы армян на османской стороне новой границы становилось все более проблематичным для государства из-за российских уговоров в адрес армян, которые, в свою очередь, спровоцировали «интернационализацию» армянского вопроса на Берлинском конгрессе 1878 года. Берлинский договор, предусматривавший реформы по защите армян в восточной Анатолии (в качестве британской меры по предотвращению дальнейшего вмешательства России в этот регион), лишь усилил подозрения Османской империи относительно лояльности армян государству. Каждый из этих больших сдвигов стал частью контекста для официального одобрения последним значимым султаном Абдулхамидом II доктрины панисламизма, которая стремилась гальванизировать мусульман империи в более целостное религиозно-политическое сообщество и имела негативные последствия для мусульманско-христианских и особенно мусульманско-армянских отношений[1195].

Армянские претензии в Берлине сводились к многочисленным произвольным жестокостям, которым они подвергались в сельской местности от рук местных чиновников и особенно курдов. Худшее было еще впереди, поскольку начиная с Крымской войны и далее, но ускоренными темпами с 1875–1878 годов население Анатолии пополнялось мусульманскими беженцами с Балкан и с Кавказа, в том числе черкесами и «крымскими татарами», которые подверглись значительной жестокости со стороны русских во время их изгнания[1196]. Такие беженцы-мухаджиры представляли собой агрессивный антихристианский электорат, из которого правительство производило назначения на местные административные должности и который в дальнейшем стал частью жандармерии, сыгравшей важную роль в убийстве армян во время Первой мировой войны[1197]. Они также включали в себя кое-кого из главных сторонников ирредентистской идеологии пантюркизма, которую позже приняли некоторые лидеры CUP[1198], часть из них и сами происходили из периферийных или утраченных османских земель[1199]. Хотя высокий уровень смертности среди этих иммигрантов показывает, что османское правительство не обеспечивало их должным образом, это имело последствия для многих армян, чьи земли выделялись мухаджирам, а также почти законно присваивались перешедшими к оседлой жизни курдами[1200].

В турецкой этнической памяти страдания и переселения, пережитые мухаджирами в 1875–1878 годах, известны как sokumu (великое «распутывание»)[1201]. Большинство беженцев направились не только в Анатолию; для многих это было второе выселение, если они первоначально бежали с Кавказа и Балкан. Правительство предложило многим из них стимулы для поселения вдоль железнодорожных путей[1202], и политика расселения мухаджиров в армянских районах, похоже, стала систематической, что усилило давление на землю и увеличило незащищенность жизни и имущества армян[1203]. Между 1870 и 1910 годами около 100 000 армян эмигрировали, а между 1890 и 1910 годами по крайней мере 741 000 га армянской собственности были незаконно отобраны или конфискованы представителями государства[1204].

Как оказалось, неспособность великих держав обеспечить выполнение пунктов Берлинского договора, касающихся реформ, и ухудшение положения провинциальных армян впоследствии, начиная с 1880-х годов, привели к формированию армянской националистической партии. Эта партия во многом обязана радикальному влиянию России, в том числе и в применении террористических инструментов, и они по-своему интерпретировали интересы османских армян, не проявляя излишней заботы о безопасности простых армян. Их действия, а также непродуманное и непоследовательное вмешательство европейских держав послужили катализатором (хотя, конечно, не первопричиной и уж тем более не оправданием) серии массовых убийств в общей сложности не менее 80 000 анатолийских армян в 1894–1896 годах, разрешенных и молчаливо поощряемых Абдулхамидом как своего рода комбинированное средство этнического предупреждения, «наказания» и «выбраковки» общины, которая, как он опасался, могла пойти по пути балканского сепаратизма[1205].

Панисламизм Абдулхамида был скорее пансуннизмом, обращенным к большинству мусульман империи. Такие группы как неортодоксальные алевиты, многие из которых были этническими курдами, подверглись организованной попытке ассимилировать их в суннитскую общину[1206]. Панисламизм означал сближение с большинством курдов путем обращения вспять центробежных тенденций среди них, в то время как Абдюльхамид одновременно продвигал большое количество курдских лидеров, чтобы предотвратить внутрикурдское единство[1207].

Одним из методов установления центрального влияния на курдские племена стало создание в 1891 году нескольких курдских кавалерийских полков, носивших имя султана – Хамидие. Их численность быстро выросла до более чем 30 000 человек в регионе, где регулярные войска и полиция были малочисленны, что было зловещим знаком для армян, которые уже пережили столько незаконных нападений. Европейские наблюдатели согласились с тем, что Хамидие было создано в ответ на развитие в предыдущие годы армянских революционных групп и групп самообороны, и борьба с этими партиями и их действиями, безусловно, станет одним из направлений деятельности Хамидие[1208]. Им были предоставлены пастбища вдоль российской границы, что подчеркивало их природу как своего рода пограничного ополчения, призванного создать исламский барьер между Россией и армянами[1209]. Они также воспользовались своим фактическим иммунитетом от судебного преследования и контроля со стороны властей – в любом случае, спорно, насколько реально было обеспечить центральный контроль – для грабежа и террора в армянских деревнях.

Стратегическое расселение мухаджиров и создание Хамидие можно сравнить с российскими колониальными практиками. Использование казачьих и русских поселенцев на Кавказе, в Сибири и Центральной Азии было стандартным методом консолидации контроля над завоеванными регионами. Вооруженные колонисты предоставляли готовое ополчение для изгнания коренного населения и, таким образом, включения их земель в состав большой России[1210]. В Восточной Анатолии политика была направлена на укрепление контроля Османской империи над землями, на которых будущее положение армян в результате восточного кризиса оказалось под угрозой. В то же время, помимо жертв резни 1894–1896 годов, численность армянского населения сокращалась в результате бегства, как правило, на территорию России.

Несмотря на надежды, временно вызванные приходом к власти конституционалистов CUP, факторы, способствовавшие демографической реструктуризации Восточной Анатолии, не были устранены, поскольку CUP ни в коем случае не был готов оттолкнуть свой основной мусульманский электорат реформами в пользу христиан[1211]. Кроме того, почти сразу после прихода CUP к власти в 1908 году империя получила еще один серьезный удар: Босния-Герцеговина была официально аннексирована Австро-Венгрией, а Болгария объявила о своей полной независимости. Это потрясение дало толчок радикальным идеям, включая идею новой «национальной экономики» – централизованно контролируемой и независимой системы, частично основанной на идеях немецкого теоретика Фридриха Листа[1212]. Для CUP это все больше означало устранение христианского экономического влияния. В 1909 году были предприняты неудачные попытки ввести торговый бойкот против османских греков, по примеру бойкотирования Австро-Венгрии. Смысл был в том, чтобы увеличить число мусульманских ремесленников и торговцев за счет христиан[1213].

Необходимость создания турецкого среднего класса была четко сформулирована в политике CUP в 1914 году, в кульминационный момент периода фактической экономической войны между некоторыми османскими греками и мусульманами. Она завершилась в пользу мусульман в 1913–1914 и 1915–1916 годах путем сочетания демографического и экономического захвата с использованием бойкотов, убийств, террора, а затем депортации части западноанатолийского греческого населения, которое становилось все более подозрительным из-за его связей с материковой Грецией[1214]. По меньшей мере миллион греков покинул Западную Анатолию, унося с собой значительное число погибших[1215]. Таким образом, должна была возникнуть «новая турецкая буржуазия», дополняющая в восточных провинциях движение крестьянства к исламизации и предлагающая два жизненно важных элемента, которые, как можно было надеяться, будут способствовать модернизации мусульманско-тюркской национальной экономики в Анатолии[1216].

Армяне тоже могли осознать ограниченность реформ при CUP, когда весной 1909 года в Киликии было убито от 10 000 до 20 000 армян на фоне восстания против режима некоторых либералов и исламистов[1217]. Помимо резни, закон о политических объединениях запрещал деятельность организаций с нетюркскими национальными целями[1218]. В 1910 и 1911 годах были введены меры по насильственной культурной тюркизации, в частности, по использованию языка, а тюркским и другим мусульманским беженцам было рекомендовано селиться в районе транспортных линий, как это делали их предшественники после «восточного кризиса»[1219].

Балканские войны 1912–1913 годов ознаменовали гибель любых остатков плюрализма CUP[1220]. Еще один государственный переворот в январе 1913 года в контексте поражения Османской империи восстановил CUP, которая ранее была отстранена от власти, и превратил ее в эффективную однопартийную диктатуру под руководством триумвирата Талата в качестве министра внутренних дел, Энвера в качестве министра обороны и Джемаля в качестве морского министра и губернатора Сирии, руководимого за кулисами центральным комитетом партии. Это был триумф тех, кого Мехмет Шюкрю Ханиоглу называет более безжалостными «активистами» в рядах партии[1221]. Войны и связанные с ними этнические чистки, основными жертвами которых стали мусульмане, ускорили приток беженцев в Анатолию, поскольку оставшиеся ключевые румелийские земли – Македония и даже мусульманская Албания – были отторгнуты. Потеря последней провинции – мусульманской – еще больше способствовала развитию специфически турецкого этнического национализма в CUP в противовес более религиозной мусульманской идентичности. А поскольку конфликты обострили мусульманско-христианские отношения, широко распространилось уклонение христиан от призыва в армию, а османские болгарские и греческие солдаты перешли на сторону Османской империи, чтобы сражаться вместе со своими этнорелигиозными собратьями, были санкционированы депортации небольших групп христиан из окрестностей военных путей сообщения[1222]. Наконец, после окончания войн в восточных анатолийских провинциях возродилась идея реформ, навязанных извне. Еще один план реформ продвигался при корыстной поддержке России Католикосом всех армян, чей Святой Престол находился в Эчмиадзине в Русской Армении[1223]. Окончательный пакет, согласованный в феврале 1914 года, предусматривал направление двух европейских инспекторов для наблюдения за реформами, включая запрет на дальнейшие посягательства мухаджиров и обеспечение большей безопасности жизни и имущества армян.

Вступление Османской империи в Первую мировую войну свидетельствует прежде всего о решительных усилиях искоренить внешнее влияние в империи. После вступления в войну план реформ был отменен вместе с Управлением государственными долгами и «капитуляциями» – экстерриториальными привилегиями, которыми пользовались граждане великих держав, проживавшие в Турции, и которые иногда передавались отдельным османским христианам на службе у держав[1224]. Война давала возможность оживить империю путем присоединения тюркского населения на севере и востоке за счет России, что еще больше усилило радикальные изменения, уже произошедшие в ее этнической структуре. Армяне оказались в опасном положении по всем пунктам.

К моменту Балканских войн CUP был одержим двумя проблемами: этническим составом империи и потенциальными угрозами ее целостности на этнической основе. Министерство внутренних дел Талата провело обширные демографические и этнологические исследования населения, картрирование Анатолии, Киликии и арабских провинций в соответствии с составом населения. Названия двух правительственных органов, принимавших самое непосредственное участие в организации и проведении крупных армянских депортаций во время Первой мировой войны, то есть тех депортаций, которые не ограничивались военными приказами изнутри или в непосредственной близости от зон боевых действий, отражают двойную заботу об этнической принадлежности и «этнической безопасности». Оба отдела находились в Министерстве внутренних дел. Одним из них было Управление по расселению племен и иммигрантов (Iskam Agayir ve Muhacirin Mudiriyyeti (IAMM)), которое было создано в 1913 году для организации поселения мухаджиров, бежавших от балканских войн и новых балканских государств. Другим органом было Управление общей безопасности (Emniyyeti Umumiyye Müdiriyeti). Вместе, а также осуществляя надзор за депортацией армян, эти организации во время Первой мировой войны участвовали в передвижении по империи черкесов, албанских, боснийских и грузинских мусульман, курдов; «цыган», арабов и евреев, для различных целей, начиная от наказания и ассимиляции и заканчивая – например, в случае с черкесами – защитой транспортных коммуникаций от нападений некоторых арабских групп[1225].

Даже в рамках этой более крупной матрицы перемещения населения судьба армян явно отличалась как по масштабам, так и убийственным намерениям депортаций. Уничтожение малочисленного христианского «ассирийского» населения является наиболее близкой параллелью к убийству армян, хотя последнее было несколько более систематическим. Большая часть убийств, изнасилований и лишений собственности армянских депортированных, что характерно, была делом рук нерегулярной, военизированной организации Tegkilati Mahsusa, или Специальной организации. В этом участвовали и армейские подразделения, а также некоторые курдские племена и мухаджиры, которые убивали и грабили по собственной инициативе после того, как армяне были фактически объявлены честной добычей в результате решения CUP об их депортации. Эпитет «геноцид» применим именно к армянскому делу из-за сочетания двух элементов – массовой депортации, или «этнической чистки», и целенаправленного физического уничтожения путем систематической резни.

Однако, что бы ни происходило до этого в плане радикализации CUP и обострения армянского вопроса, геноцид армян не был предопределен к августу 1914 года, когда был заключен секретный военный пакт CUP с Германией. Этот месяц ознаменовался началом беспощадных военных реквизиций, в ходе которых непропорционально большой мишенью выбрали христианские общины Османской империи, что стало косвенным продолжением прежней практики лишения собственности[1226]. Прямые масштабные убийства, совершаемые оттоманскими войсками, спорадически происходили в приграничных с Россией и Персией провинциях только с ноября 1914 года, и первоначально основной целью были мужчины.

Массовые депортации из Восточной Анатолии начались только в июне 1915 года (а из Киликии – в апреле-мае), из Западной Анатолии – в конце лета, а из Фракии – осенью. В промежутках, помимо вышеупомянутых актов уничтожения, проводились жестокие и неоднократные обыски с изъятием оружия, солдаты-армяне, служившие в османской армии, с февраля 1915 года были разоружены и направлены в трудовые батальоны, и, особенно с конца апреля, армянские политические и общественные лидеры были заключены в тюрьму.

В целом геноцид стал результатом османской политики «возмездия», то есть намеренно коллективных «карательных» мер, сформированных отчасти на основе опыта и знаний о связях армянских националистов со спонсорами из Антанты, но, что более важно, на основе простых этнических стереотипов о нелояльности армян. Антиармянская политика усиливалась с каждым военным продвижением или успехом Антанты. Так было после первых небольших вторжений России на османскую территорию в ноябре, знаменитого поражения Османской империи на рубеже 1914–1915 годов в битве при Сарика-мише на Кавказе, первых англо-французских атак на внешние форты Дарданелл в марте 1915 года, почти одновременных успехов России в Персии, высадки в Галлиполи непосредственно перед 24 апреля 1915 года (день, отмечаемый как начало геноцида)[1227], и, наконец, продвижения России вглубь Анатолии в мае и июне – то есть все водоразделы, обозначенные в историографии геноцида[1228].

Более широким непосредственным контекстом была война в регионе, которая велась по этническому признаку, и каждый основной участник пытался стимулировать антиимперское восстание на этнонационалистической почве на территории своих противников. Джихад, или священная война, был объявлен османским правительством (при поддержке Германии), чтобы пробудить мусульманских подданных Британии и России, что было концептуально сопоставимо, например, с британским спонсированием арабского восстания или немецкими призывами к украинским или грузинским националистам. Россия также пыталась использовать армян и некоторых курдов на территории Османской империи. В сентябре 1914 года были сформированы армянские добровольческие батальоны, которые сражались вместе с русской армией[1229]. Они состояли из людей с территорий, захваченных Россией в 1878 году, или тех, кто бежал на Кавказ совсем недавно от османского владычества. Аналогичные силы были созданы на персидской границе. Они могли предоставлять разведданные и советы по местности, а также, что не учитывается в литературе, стимулировать своих османских братьев-армян к взятию оружия[1230].

Однако элемент государственной «безопасности», как бы субъективно он ни понимался, явно не следует выделять в истреблении армян. Попытка России побудить часть османских армян выступить против своих правителей не была особенно успешной, как мы вскоре увидим; более того, ни один другой народ не пострадал во время войны так сильно, как армяне, поэтому необходимо принимать во внимание и другие факторы. Понятие «безопасность» приобрело свое значение только благодаря его связи в мышлении CUP со стремлением к этнической однородности и национальной территориальной целостности в «сердце» Османской империи, а также к политической и экономической независимости турок как этнической группы. С точки зрения CUP, перспектива присоединения некоторых османских армян к наступающим войскам Антанты могла быть предотвращена, если удастся удалить все армянское население полностью, это сделает ненужными любые будущие британские или русско-сирийские основания для вмешательства или даже протектората. В этом случае мусульмане остались бы единоличными хозяевами земли (и армянской собственности).

Как уже говорилось, российское спонсорство армянских повстанцев принесло лишь ограниченные результаты и, конечно, не стимулировало гражданскую войну, о которой упоминалось в турецкой националистической литературе. По большей части такие вспышки, как, например, нападения армян на жандармерию или перерезание телеграфных кабелей в конце 1914 года, были незначительными, что говорит об отсутствии среди армянского населения энтузиазма и организованности[1231]. Вероятно, наиболее заметным явлением было широко распространенное дезертирство[1232]. Важно отметить, что джихад также был в основном неудачным. Османская и немецкая агитация все же принесла некоторые плоды в Азербайджане[1233] и других местах на Кавказе на рубеже 1914–1915 годов, где к наступающим османским войскам присоединились несколько тысяч мусульман[1234]. Жестокий русский ответ включал изгнание подозрительных мусульманских общин за османскую границу, а также, несомненно, резню[1235]. Это само по себе еще больше обострило этническую ситуацию внутри Османской империи. Например, по крайней мере с начала апреля мусульманские беженцы от российских репрессий были поселены в армянских домах в Мушском районе Битлиса[1236], что стало зеркальным отражением высылки, произошедшей в ноябре 1914 года на персидско-османской границе[1237].

О тяжести и жестокости османской реакции на инциденты, спровоцированные внутри страны или приближением российских войск с армянскими добровольческими отрядами, можно судить по официальным ссылкам на отправку «ополчения и племенных сил» или «карательных отрядов»[1238]. Отряды не стеснялись использовать самые суровые методы для «полного подавления» любых инцидентов, чтобы они не приняли более чем «чисто региональные масштабы»[1239], включая принятие «строгих мер против семей дезертиров и изменников» и наказание «сурово крестьян, поддерживающих этих преступников»[1240]. Эта политика легла в основу самого спорного эпизода в предыстории геноцида армян – крупномасштабного восстания армян, которое началось в середине апреля в одном из кварталов ключевого стратегического города Ван и успешно завершилось в середине мая отступлением османских осаждающих перед лицом наступления русских, а также убийством многих мусульман, как и армян.

В конце марта губернатор Вана Джевдет, сопровождаемый несколькими тысячами солдат, курдскими и черкесскими нерегулярными формированиями, вернулся с неудачной кампании в Персии, где армянские добровольческие отряды сыграли важную роль в его поражении. 17 апреля он отреагировал на незначительное происшествие в Шатахском районе провинции, направив свои войска для уничтожения армян, но слабо дисциплинированные нерегулярные силы вместо этого решили атаковать более близкие армянские поселения[1241], и последующая цепь резни заставила ванских армян сопротивляться[1242]. Джевдет пытался изолировать город от отдаленных районов провинции[1243] и подавить любой признак беспорядков с помощью крайнего, неизбирательного, мстительного насилия. Таким образом приписывать вынашивание плана какой-либо из сторон неверно: по ужасной закономерности ванские армяне, пытавшиеся сохранить путь к бегству в Персию, были вынуждены действовать теми самыми этническими «репрессивными» мерами, которые Чевдет использовал для подавления предполагаемой армянской угрозы. Одновременное развитие восстания в Ване и более широкой войны имело бы еще более серьезные последствия.

2 мая военное руководство Османской империи обратилось в Министерство внутренних дел с просьбой либо вытеснить армян из «мятежных» районов Вана через российскую границу, либо рассеять их в Анатолии. Утверждалось, что это не только решит проблему повстанцев, но и отомстит за прежнее обращение русских с мусульманами, освободив при этом дома для беженцев[1244]. Неделю спустя Министерство внутренних дел издало соответствующие приказы для Вана и части соседних провинций Эрзурум и Битлис перед лицом наступления русских, таким образом, расширив политику, де-факто начатую в Муше в апреле[1245]. Действительно, с начала мая, когда русские войска пересекли границу[1246] и войска Джевдета отступили, армяне были выселены из сельских приграничных районов провинции Эрзурум, после чего их деревни действительно были заселены мусульманами[1247].

В последние дни Ванского конфликта – 16–18 мая – Министерство внутренних дел приказало губернатору Эрзурума депортировать выселенных из провинции армян на юг, в южные провинции Мосул, Дер-Зор и Урфа[1248]. 23 мая, когда русские и некоторые армянские добровольцы продвигались от Вана к Битлису, это решение было распространено на все провинции, находящиеся в непосредственной близости от российских войск: Эрзурум, Ван и Битлис[1249]. Это был абсолютно критический период в распространении антиармянских мер, как утверждает этот автор в другом месте[1250]. 26 мая Верховное военное командование связалось с Министерством внутренних дел, ссылаясь на устное решение о депортации на юг армян из восточных провинций и других районов компактного проживания армян в районы к югу от провинции Диярбакыр[1251]. (В отличие от политики расселения (muhajirs) в предыдущие годы, депортируемые не должны были селиться в пределах 25 миль от железнодорожных линий.) Одновременно Талат добивался принятия закона, узаконивающего депортации. 27 мая был обнародован «временный закон», разрешавший военным отдавать приказы о депортации в соответствии с «военной необходимостью»[1252]. В начале июля, по мере роста депортации, расширялась и зона приема депортируемых. Теперь она включала в себя провинции современной Сирии, при этом оговаривалось, что армяне не должны составлять более 10 % от общего населения, поэтому их легче было маргинализировать и/или ассимилировать[1253]. (Эта практика соразмерности также применялась IAMM при расселении боснийских и албанских мусульман в Анатолии[1254].) Для многих депортация была эвфемизмом смертного приговора, означавшим высылку в пустынные земли, где для депортируемых не было и не будет никаких условий. Но что еще хуже, беззащитные депортированные из восточных анатолийских провинций продолжали подвергаться резне, изнасилованиям, грабежам и воровству со стороны османских военных и нерегулярных формирований, которые к тому времени стали обычной практикой этнической политики «репрессий». Едва ли 20 % добирались до места назначения в пустыне. То же самое нельзя сказать о депортированных из западных анатолийских провинций и Киликии, которые сравнительно беспрепятственно добрались до своих пустынных мест, где их ждали болезни и лишения[1255]. Новая волна массовых убийств в 1916 году привела к тому, что многие беженцы едва сводили концы с концами в охваченных голодом и болезнями концентрационных центрах Сирии и Месопотамии[1256].

Небольшие очаги армян, не подвергшихся депортации, помимо относительно большого числа оставшихся нетронутыми в Стамбуле, состояли из католиков и протестантов. В любом случае, этих изолированных и травматизированных общин было недостаточно для формирования подлинного национального присутствия. Среди тех, кого депортировали, были и принявшие ислам (считали, что ислам принят только по необходимости, высылали)[1257]. Новообращенные составляли, возможно, от 5 до 10 % османских армян, большинство из них дети и женщины детородного возраста, которых приводили в мусульманские семьи и в процессе они меняли свои имена, чтобы влиться в новую национальную общину[1258]. Женщины и многие девочки должны были стать жертвами принудительных браков и/или сексуального рабства, что представляло собой ужасающую форму колонизации женского тела.

Начиная с июня Министерство внутренних дел распорядилось о продаже армянской собственности на аукционах местным мусульманам[1259], а также передать в дар бывшее армянское жилье для размещения мусульман, чьи собственные дома были разрушены[1260]. В некоторых местах, как мы видели, армянское население было полностью заменено мухаджирами[1261]. В других местах армянские земли и собственность просто перешли в руки местного мусульманского населения и/или элиты. В целом, конечно, самый важный аспект геноцида армян для Османского государства заключался в создании демографического fait accompli[1262] в Анатолии и Киликии.

Рафаэль Лемкин, придумавший слово «геноцид», дал ему следующее определение в своей книге 1944 года «Правление государств “Оси” в оккупированной Европе» (Axis Rule in Occupied Europe): «Вообще говоря, геноцид не обязательно означает немедленное уничтожение нации, за исключением случаев, когда оно осуществляется путем массового убийства всех членов нации. Оно скорее означает скоординированный план различных действий, направленных на разрушение важнейших основ жизни национальных групп с целью уничтожения самих групп». Составными частями такого плана, писал Лемкин, были бы действия, ориентированные на «дезинтеграцию политических и социальных институтов, культуры, языка, национальных чувств, религии и экономического существования национальных групп, а также на разрушение личной безопасности, свободы, здоровья, достоинства и жизни людей, принадлежащих к таким группам»[1263]. Эта формулировка обширна и содержит, по крайней мере, три важных аспекта, опровергая распространенное мнение о том, что этот ярлык применяется только к наиболее драматичным преступлениям, напоминающим нацистский Холокост: 1) геноцид включает в себя не только физическое убийство народов, но их культурное и/или моральное уничтожение; 2) такое уничтожение может быть предпринято или направлено на немедленное уничтожение, или же оно может происходить постепенно в течение длительного периода времени; 3) геноцид определяется намерениями и целями в той же степени (если не большей), что и результатами.

Такое определение подрывает распространенное мнение о том, что любое расследование возможного геноцида в российской истории должно касаться только советской эпохи. Также и в царскую эпоху в списке тягот, которые Российская империя навязывала народам, входившим в ее состав, было много такого, что, казалось бы, подпадает под одну или несколько категорий Лемкина. Неудивительно, что геополитические, военные и экономические проблемы, связанные с созданием и становлением империи, которая в момент своего апогея занимала одну шестую часть суши, приводили к целенаправленным действиям по физическому уничтожению некоторых людей и сообществ. К таким действиям относились открытые массовые убийства (обычно в приграничных районах, которые аннексировались); крепостное право (рабство) подавляющего большинства населения, низкий статус и крайняя бедность крестьян даже после его отмены; вторжение славян и расселение на землях скотоводческих/кочевых народов (например, башкир и казахов); ограничения на проживание, собственность и профессию для некоторых меньшинств (в первую очередь для евреев), что сказывалось на средствах к существованию; неспособность пресечь (или даже активное поощрение) насильственные погромы против меньшинств; масштабные принудительные переселения из приграничных регионов (в основном во время войн).

Кроме того, задача управления такой огромной многонациональной империей (особенно не имеющей четкого разграничения между «метрополией» и «колонией») практически неизбежно порождала стремление к культурной однородности за счет самобытности меньшинств как в интересах управляемости, так и для страховки от национального сепаратизма, который мог бы нести угрозу существованию империи. Действия, предполагающие культурное или моральное уничтожение народов, включали запреты или ограничения на использование языков меньшинств в школах (прежде всего польского) или в прессе (тюркские языки); отрицание самого существования украинского языка; постоянные усилия по обращению религиозных меньшинств в русское православие (силой, материальными стимулами или убеждением); объявление некоторых религий вне закона (старообрядчество, сектантство, униатство); бюрократический контроль над всеми легальными религиями меньшинств и ослабление их институтов путем конфискации имущества (в случае католической и армянской церквей); бесправие большинства нехристианских народов в имперской и местной администрациях и приписывание им более низкого статуса; наказание за выражение самобытности меньшинств как за политические преступления.

Однако при внимательном рассмотрении практически любой из этих политик или событий быстро обнаруживаются трудности в применении определения Лемкина. Всегда ли мы можем определить, когда действие действительно направлено на «уничтожение» или «дезинтеграцию» народа или культуры, а не просто на его ослабление или (более нейтрально) адаптацию к новым обстоятельствам? Нужны ли нам доказательства таких разрушительных намерений, или они очевидны в определенных действиях и политике?[1264] Что именно представляет собой «скоординированный план» – из скольких различных действий он должен состоять и насколько хорошо он должен быть организован (неужели плохо скоординированные режимы, такие как царская Россия, не способны на геноцид)? Можно ли в отсутствие документов сделать вывод о «координации» геноцидных действий на основании косвенных улик? Не существует ли отдельных действий (помимо собственно убийства), которые сами по себе кажутся достаточно разрушительными, чтобы представлять собой геноцид? Как быть с действиями, в которых разрушение не намерением а скорее результат халатности?

В свете этих трудностей (типичных не только для России) я предлагаю, чтобы изучение геноцидных импульсов и фантазий стало полезным мостом между интенционалистским и структуралистским подходами к геноциду, а также способом спасти историческое изучение геноцида от навешивания ярлыков и продвинуть его дальше к содержательному анализу[1265]. Будучи выражением геноцидного воображения и желания, которые никогда не могут быть реализованы, геноцидные импульсы или фантазии, конечно, неравносильны преступлениям. Часто в психике тех, кто их выражает, они даже не поднимаются до статуса намерений. Мы можем считать их мотивами без непосредственного намерения – другими словами, «потенциальными намерениями». Они не реализуются напрямую – часто из-за отсутствия возможности (в то время как геноцидные действия являются делом рук больших групп или институтов, если не государства), – но могут помочь нам объяснить, почему люди позволяют геноцидным событиям происходить, в результате либо «структурных» процессов, либо действий других людей.

Эта глава посвящена описанию подобных импульсов, с которыми я столкнулся в ходе изучения царской России как многонациональной империи, и некоторых закономерностей, которые можно в них обнаружить. Основное внимание уделяется концептуализации геноцида, а не его реализации, и рассматриваются три различных вида его выражения: предложения о геноциде или протогеноциде, которые не были реализованы теми, кто их предложил, образный (даже подсознательный) геноцид, осуществляемый языковыми практиками, и фантазии об исчезновении меньшинств в результате культурных изменений. В той мере, в какой Российское государство действительно участвовало в поведении, которое можно охарактеризовать как геноцидное (по структуралистским или интенционалистским определениям или по обоим), эти проявления можно рассматривать как часть общего ландшафта или климата, возможности геноцида в эпоху империализма.

Одним из наиболее распространенных методов геноцида является насильственное физическое перемещение народов. Зачастую такие переселения, призванные избавить одну этнически определенную общину от присутствия другой, в корне угрожают моральному, культурному и физическому благополучию перемещенной группы. «Даже если принудительная депортация не является геноцидом по своим намерениям, – пишет Норман Наймарк, – она часто геноцидна по своим последствиям»[1266]. Людей убивают, когда они отказываются покинуть свои дома и родные места; тех, кто отвечает за их транспортировку в большом количестве к новому месту назначения, обычно мало заботит их благополучие. Голод, болезни, холод и антисанитария могут унести значительное число жизней. В редких случаях принудительное переселение не предпринято таким образом, чтобы массовая гибель не была неизбежной, и даже такой случай, скорее всего, будет крайне разрушительным в культурном и моральном плане.

Депортациям и репрессиям против определенных групп населения сталинского периода уделялось значительное внимание[1267]. Однако аналогичным действиям, совершенным царским/имперским государством, внимания уделялось гораздо меньше. Такие ученые, как Питер Гатрелл и Эрик Лор, недавно опубликовали новаторские работы о поведении царского государства, армии и общества во время Первой мировой войны, когда основные группы населения в западной зоне военных действий, такие как поляки, евреи и немцы, заклейменные как «ненадежные», подверглись насилию, экспроприации имущества и принудительному рассеянию[1268]. Несмотря на соглашение о том, что Первая мировая война послужила контекстом, в котором подобные систематические манипуляции с населением стали в России привычными, представляется, что новые способы манипулирования подданными были опробованы в имперских пограничных районах, по крайней мере, несколькими десятилетиями ранее. Наиболее ярким примером является масштабное изгнание и массовое уничтожение коренных горских народов с Северо-Западного Кавказа в начале 1860-х годов, о чем я расскажу ниже.

Конечно, российская имперская экспансия уже веками несла насилие и смерть пограничным народам во время завоеваний, в частности в районах восточных и южных (то есть азиатских) завоеваний, начиная с 1552 года, с «Собирания земель Золотой Орды» Ивана Грозного – завоевания ханств-преемников монголо-татарской империи, державших Россию в зависимости с XIII по XV век. Свергнув за короткий срок мусульманские Казанское, Астраханское и Сибирское ханства и присоединив их земли и народы непосредственно к Московии, Россия стремилась свести старые счеты, а также начать христианизирующую и цивилизаторскую миссию в Евразии. Эти кампании, в ходе которых сотни и тысячи потенциальных сопротивленцев были убиты, порабощены, кооптированы и обращены в христианство российскими армиями и духовенством, открыли России путь на восток через Поволжье, Урал и Сибирь, а затем (после запоздалого свержения Крымского ханства в 1783 году) на юг, к Каспийскому и Черному морям, – процесс, втянувший Россию в длинную череду войн с Персидской и Османской империями в XVIII и XIX веках[1269].

К XIX веку Россия стала центром того, что Михаил Гейер и Чарльз Брайт назвали «евразийской зоной насилия, очаги которой находились в Афганистане, Закавказье и на Кавказе и простирались на запад, на Ближний Восток и в Юго-Восточную Европу, где она становилась очагом крупных европейских войн»[1270]. Затяжная война XIX века на Кавказе, которая, по мнению большинства, началась в 1801 году и закончилась только в 1864 году, велась в основном для того, чтобы закрепить территориальные успехи, которых Россия добилась в Закавказье за счет Персидской и Османской империй в период между началом протектората Грузии (1783) и заключением Туркманчайского (1828) и Адрианопольского (1829) договоров. Чем больше русские вкладывали в завоевание каждого куска закавказской территории, тем ожесточеннее они боролись за установление контроля над горным севером, соединявшим эти завоевания с собственно Россией; но чем ближе были их аннексии к горным народам, тем сильнее последние сопротивлялись завоеванию. Главным вызовом для русских стало движение мюридов – объединение мусульманских племен Восточного Кавказа (чеченцев, аварцев, лезгин, дагестанцев и других), которые в 1829 году объявили священную войну (газават) России. Самым известным лидером движения был харизматичный шейх Шамиль, который захватил власть в 1834 году и продержался 25 лет до своего пленения русскими в 1859 году[1271].

Народы северо-западной, причерноморской стороны Кавказа (черкесы, кабардинцы, адыги, ногайцы и другие[1272], были несколько менее организованы в своем сопротивлении России, но начиная с 1830-х годов они стали получать поддержку и поощрение от тайных агентов Великобритании, соперника России в «большой игре» за господство в этой евразийской зоне[1273]. Эта ситуация сохранилась до Крымской войны (1853–1855), в которой Великобритания и Франция вступили в союз с османами, чтобы сдержать российскую экспансию. Что еще хуже для России, во время войны Шамиль обратился к англичанам и французам с предложением объединить усилия в борьбе с Русью. Хотя европейцы отклонили это предложение, а русская армия в конце концов захватила Шамиля после войны, военно-морское поражение под Севастополем и последовавший за ним Парижский договор (1856) стали катастрофой для России, заморозив ее давние амбиции по контролю над Черным морем и подорвав престиж, которым она пользовалась в Европе со времен поражения Наполеона.

Хотя историки часто называют Россию после 1855 года «хромой уткой» (в этой книге Марк Левен называет ее «отступающей империей»), на самом деле империя – хотя и униженная – продолжала развиваться и расти. Сразу после пленения Шамиля и усмирения его сторонников царская армия отправилась на северо-западный Кавказ, народы которого не присоединились к движению мюридов и не прекратили сопротивления в 1859 году. Цель – очистить всю территорию от горских племен, чтобы они и впредь не использовались англичанами для дестабилизации обстановки, нелояльных горцев заменили казаками и русскими поселенцами. Жестокий последний этап долгой войны России за Кавказ был разыгран в ускоренном темпе, являясь выражением мести России не только горским народам, но и, в некотором смысле, Европе за ее попытки подрезать России крылья в Азии и снисходительное пренебрежение к претензиям России на роль европейской державы. План изгнания обсуждался еще до 1859 года, был осуществлен в 1860–1864 годах[1274].

Северо-Западный Кавказ был очищен практически от всего коренного населения: по оценкам историков, в этот период до 700 000 черкесов, ногайцев, кабардинцев, адыгейцев и других эмигрировали в Османскую империю либо «добровольно» (в основном из-за страха и при сильном содействии России), либо были вытеснены, и еще от полумиллиона до 1,5 миллиона человек были убиты или погибли в ходе репрессий, включая женщин, детей и целые общины, которые никогда не сопротивлялись русскому наступлению[1275].

Как только черкесы ушли, русская армия двинулась на восток, на границу с Персией, чтобы начать завоевание Туркестана (Средней Азии), – поэтапный процесс, который занял следующие 20 лет. По многим оценкам, самым кровавым этапом была борьба с туркменскими кочевниками к востоку от Каспийского моря с 1879 по 1881 год. После унизительной неудачной попытки захватить крепость Геок-Тепе в 1879 году, русские вернулись под командованием генерала Михаила Скобелева 12 января 1881 года и, даже захватив крепость, продолжили резню, убив около 14 000 человек, большинство из которых были либо гражданскими лицами, находившимися в крепости, либо солдатами, бегущими сдаваться в плен[1276]. Возможно, важно, что двухлетний эпизод с Геок-Тепе начался после другого дипломатического фиаско – Берлинского договора (1878), который, по мнению Гейера и Брайта, продолжил начатую Парижем (1856) траекторию вмешательства Западной Европы в то, что Россия считала своими личными делами на границах с Азией[1277]. Возможно, в роли дипломатического унижения со стороны Европы в провоцировании самых драматических зверств против пограничных народов в эти годы есть своя закономерность.

Альтернативное объяснение выдвинул Питер Холквист, утверждавший, что черкесская кампания – а значит, и предвосхищенная ею государственная жестокость в отношении многих российских и советских подданных в XX веке – стала результатом внедрения современного научного мировоззрения в российский военный истеблишмент. По мнению Холквиста, высылки и истребления отражали заинтересованность царской армии в стратегической важности определенных групп населения в империи (которую он называет «политикой народонаселения»), и далее он утверждает, что такие действия могли быть впервые задуманы только с развитием особого способа познания и осмысления империи – «статистики народонаселения», – в котором военные играли ведущую роль. «Идея извлечения “элементов” населения впервые стала концептуально и практически возможной, – пишет Холквист, – только с ростом озабоченности в XIX веке областью, называемой “социальной”, и с появлением технологий для измерения и воздействия на эту область. Возникновение военной статистики в России и во всей Европе стало важнейшим звеном в этом более общем процессе»[1278]. К 1860-м годам новое научное мышление достигло зрелости и стало оперативным. «Хотя Российская империя и раньше практиковала “демографическую войну”, – утверждает Холквист, – современники считали широту и систематичность [черкесской] кампании новым шагом вперед». Эти меры были направлены на то, писал один из участников, чтобы подчинить Кавказ «с таким окончательным результатом, какого еще никогда не было»[1279]. Ясность намерений, точность и тщательность исполнения, которые Холквист фиксирует в этом эпизоде, – это те же черты, которые можно было бы подчеркнуть, назвав это событие случаем геноцида по определению Лемкина (хотя Холквист избегает использовать это слово, говоря вместо него об «истреблении»).

Имеет смысл подчеркнуть роль военных институтов в истории физического геноцида (независимо от того, называть его так или нет). Практически, по определению, насильственные перемещения населения и тому подобные действия могут осуществляться только мощными структурами, такими как полицейские бригады или армии. Военные ситуации могут стать благодатной почвой для этнических чисток, поскольку они отвлекают внимание возможных противников, включая международное общественное мнение; война также может дать государствам и политикам предлоги государственной безопасности и причины для приостановки действия обычных законов, защищающих подданных или граждан, и мобилизует людей на совершение военного насилия, которое может органично сочетаться с вневоенным геноцидным насилием[1280]. И действительно, царская военная система, сыграв важную роль в долгой истории государственного принуждения этнических меньшинств, со временем стала более совершенной и систематичной в этом деле, как показано в работах Лора и Гатрелла о Первой мировой войне.

Но объяснение Холквиста не дает удовлетворительного объяснения концептуальному возникновению геноциидальных импульсов. Он переоценивает роль чисто военных институтов и проблем, полагая, что имперско-социальное ви́дение, которое реализовывала армия, было полностью сформировано в самой армии. И хотя модернистское объяснение возникновения этнических чисток выглядит привлекательным, Холквист делает слишком большой акцент на статистике как современной форме знания, предположительно, ответственной за это ви́дение, не предоставляя никаких убедительных доказательств ее роли в официальных взглядах на меньшинства и решениях об их изгнании или истреблении. Слабые места в изложении Холквиста раскрываются в двух источниках первой половины XIX века, которые я рассматриваю ниже. Оба они пропагандировали геноцидные проекты в российских пограничных районах задолго до того, как, по мнению Холквиста, такие идеи стали возможны, и вне тех условий, которые, как он говорит, были определяющими.

Павел Иванович Пестель был одним из главных участников конституционного, антисамодержавного восстания декабря 1825 года, возглавив так называемое Южное общество. В начале 1820-х годов, предвидя революцию или государственный переворот в России, Пестель написал проект будущего России под названием «Русская правда» с подзаголовком «Заповедная Государственная Грамота Великаго Народа Российскаго служащая Заветом для Усовершенствования Государственнаго Устройства России и Содержащая Верный Наказ как для Народа так и для Временнаго Верховнаго Правления»[1281]. Книга объемом около двухсот страниц распространялась в подполье среди сочувствующих, которые впоследствии приняли участие в восстании и стали известны истории как декабристы. Общеизвестно, что взгляды Пестеля были менее умеренными, чем у Северного общества. Если Северное общество в Петербурге допускало возможность конституционной монархии (которая из-за неудачного выбора времени к моменту фактического восстания 14 декабря оказалась всем, на что заговорщики могли рассчитывать), то Пестель был убежденным республиканцем, которого часто называют якобинцем в его стремлении к беспощадному принуждению и социалистом в его ви́дении национализации и перераспределения половины земель в России.

Программа, которую Пестель изложил в «Русской правде», содержала раздел о национальных меньшинствах России, в котором пропагандировалось жесткое и потенциально геноцидное отношение к российским евреям, и зловещим образом предвещала геноцидную кампанию по выселению народов Северо-Западного Кавказа 40 лет спустя. Хотя Пестель был военным офицером (как и большинство декабристов), его идеи отражали мотивы не строго военного характера и, по крайней мере, на 15 лет предшествовали эпохе, которую Холквист отождествляет с подъемом военной статистики. Первая и вторая главы книги Пестеля представляют собой, соответственно, географический обзор Российской империи и обзор ее народов, за каждым из которых следуют административные рекомендации для нового правительства. Один из недавних биографов Пестеля метко охарактеризовал этот раздел «Русской правды» как «в сущности, первое серьезное рассмотрение и предлагаемое решение проблемы национальностей в современной российской истории»[1282]. Вторая, практически лишенная статистической информации о группах населения, выражает общее настоятельное требование, чтобы «все племена были слиты в один народ»[1283]. Хотя это стремление было вдохновлено рационализмом эпохи Просвещения в применении к государственному строительству и, кажется, выражает в высшей степени инклюзивное, гражданское понимание политической нации, оказывается, что Пестель представлял себе процесс слияния не инклюзивным и не мирным, так же как в предусмотренной им политико-социальной системе потребуются насильственные действия против существующей автократии. В разделе, посвященном Кавказу, он утверждает, что воинственный характер некоторых народов региона сделал их бедными, непросвещенными и «полудикими», а значит, непригодными для существования в составе Российской империи.

Поскольку неясно, действительно ли «мягкие и дружественные средства» применялись к этим народам до того, как они поняли, что русские пытаются завоевать их и их территорию (к моменту написания Пестелем книги война уже шла полным ходом), возникает вопрос, определил ли Пестель «природу» кавказских народов или просто их позицию по отношению к перспективе обретения субъектности в России.

В этом отрывке есть две поразительные особенности. Первая – это стремление Пестеля стереть память о присутствии этих людей на Кавказе – столь же тщательно, как это было сделано в 1860-х годах и в ходе этнических чисток XX века. Главное отличие от черкесских событий состоит в том, что Пестель хотел изгнать кавказцев вглубь России, а не за пределы империи, но достаточно очевидно, что после «проникновения» в Центральную Россию небольшими группами кавказские народы должны были полностью ассимилироваться (или даже вынуждены). Пестель подразумевает, что нужно стереть не просто их присутствие в одном месте, а само их существование как группы. В его плане эти идентичности и культуры (хотя он мог бы и не использовать слово «культура» для описания народов, которые он считал полудикими), попросту говоря, подлежат уничтожению. Поскольку Пестель предписывает уничтожить идентичность группы, не убивая при этом составляющих ее индивидов, он стремится к культурному геноциду. Но мы также можем предсказать, что если этот план будет реализован, то в результате его осуществления погибнут достаточно людей, чтобы считать это физическим геноцидом.

Второй поразительный факт: хотя Пестель считал некоторые кавказские народы военной угрозой для России и Россия уже находилась в состоянии войны с ними, его пропаганда этнических чисток «неблагонадежных» народов в приведенном выше отрывке проистекает не столько из соображений военной безопасности, сколько из его представления о том, что воинственные народы препятствуют обогащению Российского государства за счет торговли. (Многие декабристы были аналогичным образом озабочены повышением экологической производительности и эффективности России, и экономические аргументы сыграли свою роль в их настойчивом требовании отмены крепостного права – позиция, которая мотивировала их восстание не меньше, чем желание изменить политический строй России.) Эта идея противоречит представлению о том, что желание избавить Россию от определенных слоев населения возникло в первую очередь в рамках институтов и интересов вооруженных сил.

Примерно через 20 лет после трактата Пестеля другой экономический аргумент в пользу насильственного переселения народов появляется в докладе советника по экономическим вопросам Юлия А. Гагемейстера (или Хагемейстера, который в конце 1850-х годов стал директором канцелярии министерства), направленном в Министерство финансов России. Гагемейстер был командирован в Закавказье как минимум дважды, в 1835 и 1844 годах, чтобы изучить экономику региона и его роль в международной торговле, а также предложить реформы. Некоторые разделы отчетов, представленных им после последней поездки, носят этнографический характер, в них описываются общины региона, их экономическая деятельность и роль, причем количественные данные практически не используются. В одном из отчетов, «Основные промышленные силы Закавказья», экономист довольно подробно описал проблему искоренения кочевничества в регионе:

Майкл Ходорковский[1287] утверждает, что российская антипатия к кочевничеству была давней традицией: превращение фронтирных степных земель в имперские пограничные территории между 1500 и 1800 годами было, по сути, переходом от пастбищ кочевников к сельскохозяйственным или промышленно полезным землям. Причины были как военными, так и экономическими:

Хотя Ходорковский считает, что этот проект был в основном завершен в XVIII веке, Россия, конечно, приобрела новые кочевые популяции в ходе более поздних завоеваний. Просвещение теперь предлагало квазинаучные причины для стигматизации неземледельческого населения: кочевников считали в корне нецивилизованными, а потому малозначимыми и малоценными, и ожидалось, что в конце концов они либо подчинятся движению человеческого прогресса, осев (приверженцы просветительской мысли обычно считали их способными на это), либо, по крайней мере, уберутся с его пути. Учитывая контекст западных вызовов российской экспансии и заботы о военной безопасности и экономическом развитии, нетрудно понять, как российские правители в XIX веке могли проявить нетерпение и разочарование медленным процессом расселения кочевников и захотеть просто изгнать их[1289].

Помимо заботы об экономическом развитии империи, негативное отношение к нехристианским религиям также сыграло свою роль в предложениях Гагемейстера и Пестеля об изгнании населения. В своем докладе о Закавказье Гагемейстер упоминает:

Гагемейстер упоминает христианское население якобы для того, чтобы доказать, что оседлое земледелие возможно в Закавказье и приведет к большей производительности, но поскольку его заявления также подразумевают, что мусульмане стоят ниже христиан на лестнице цивилизации (помимо того, что они описываются как иммигранты в регион, а не коренные жители), эта информация, похоже, предназначена для заверения его начальства в Санкт-Петербурге и Тифлисе (административном центре Кавказа и Закавказья) в том, что он предписывает изгнать из империи только мусульман. Таким образом, российские власти могли быть довольны тем, что изгнание курдов и «татар», ведущее к их переподчинению христианам, экономически и культурно оправданно и принесет империи как экономические, так и культурные выгоды. Таким образом, можно предположить, что, выступая за изгнание, Гагемейстер был еще менее мотивирован военными целями, чем Пестель. Он писал даже не о зоне боевых действий, а о регионе к югу от нее, и мусульмане, о которых идет речь, были не теми общинами, за рассеяние которых Пестель выступал ранее, хотя Гагемейстер вполне мог быть вдохновлен общей идеей, что мусульманам не место на Кавказе.

В «Русской правде» советы Пестеля предполагаемому революционному правительству по обращению с еврейским населением России, которое в 1820-х годах мало кто мог представить в качестве военной угрозы, также выглядят как рецепт геноцида. Как и в размышлениях Гагемейстера, экономика и религия играют здесь большую роль в качестве мотивов. Как и многие имперские чиновники той эпохи, Пестель считал, что евреи представляют угрозу для социального и политического строя России из-за их враждебности к христианам (проистекающей из их солидарности и убежденности в своем превосходстве) и контроля над торговлей в некоторых регионах в ущерб возможным конкурентам и крестьянам-должникам. «Прежнее правительство даровало им много отличных прав и преимуществ, усиливающих зло, которое они делают», – утверждал Пестель, в результате чего «Евреи составляют в Государстве так сказать свое особенное совсем отдельное Государство и притом ныне в России пользуются большими правами нежели сами Християне»[1291].

Пестель намечает два возможных решения по исправлению положения евреев, чтобы сделать их менее вредными для России. Первое – это неясно описанное собрание еврейской элиты, призывающее ее выработать меры, чтобы

Второе возможное решение, как предупреждали, было изгнание евреев – или, как попытался выразиться Пестель, «состоит в содействии Евреям к Учреждению особеннаго отдельнаго Государства, в какой либо части Малой Азии. Для сего нужно назначить Сборный пункт для Еврейскаго Народа и дать несколько войска им в подкрепление». Когда из России и Польши собрались бы более 2 миллионов евреев, Пестель представлял себе так:

В свете истории XX века нетрудно увидеть потенциал серьезного, широкомасштабного насилия. И хотя может показаться, что это ви́дение опередило свое время на столетие (особенно если принять утверждения Холквиста), в действительности, как представлял Пестель, вероятность его реализации была невелика.

Контекст предложений Пестеля и Гагемайстера был в целом военным: Пестель планировал военный переворот, а Гагемайстер был озабочен развитием региона, все еще находящегося под властью военных. Однако мотивы, выраженные в этих текстах, были не военными, а экономическими и культурными, отражающими не только те виды программного, утопического социального планирования, которыми государства начали заниматься в эпоху Просвещения и без которых никогда не возникла бы необходимость в столь категоричном и продуманном перемещении населения, но и давние предрассудки в отношении определенных религиозных групп[1294]. Более того, аргументы Пестеля и Гагемейстера в пользу изгнания выглядят совершенно не связанными с количественно-статистическими данными или рассуждениями. Более вероятным кажется, что, вопреки утверждениям Холквиста, этнические стереотипы, уже существовавшие в достатистическую эпоху, были вполне достаточны для вдохновения протогеноцидных амбиций и что в той мере, в какой статистические знания могли использоваться для поддержки этих стереотипов и этих амбиций, они обеспечивали не более чем видимость научного авторитета. Можно взглянуть на этнографическую или туристическую литературу конца XVIII века, чтобы понять, что связывать приписывание качественных черт определенным «элементам» населения с использованием статистики неточно; описание этнических субпопуляций как представляющих качественные типы было продуктом более ранних качественных, а не более поздних количественных исследований[1295]. На самом деле многие обобщения о природе мусульман и евреев и их удаленности от Европы имели средневековые корни. Даже без серьезных попыток научно-статистического подтверждения эти предрассудки в контексте новых амбиций Российского государства могут быть использованы в качестве оснований для исключения или уничтожения этих групп. Заявление Гагемайстера о курдах говорит о том, что, по его мнению, для оправдания высылки должны были присутствовать оба фактора – стремление государства к улучшению экономического развития и предполагаемая культурная неполноценность группы или ее «чуждость».

Хотя конкретные проекты реформ и политические рекомендации, например, Пестеля и Гагемейстера, безусловно, отражали геноцидные настроения, подобная ментальность может также присутствовать и передаваться в гораздо более туманных формах выражения. Одним из примеров является языковая конвенция в имперской России – особенно в военной культуре, – которую я называю «кражей этнической идентичности». И снова контекст – имперское пограничье в начале IX–X века.

Русские словари, как XIX века, так и современные, определяют слово «кавказец» (множественное число: кавказцы) как «уроженец Кавказа». Именно этого и следовало ожидать, исходя из этимологии слова – название региона, Кавказ, плюс индивидуализирующий суффикс «-ец». Термин часто включает в себя как народы Закавказья, так и сам горный регион. Однако в исторической литературе о России редко можно встретить это слово в таком значении, поскольку в XIX веке оно стало обозначать нечто совершенно иное: определенную часть российских военных, служивших царскому государству в его длительной кампании по умиротворению региона.

Литературные и мемуарные источники с Кавказа – а вслед за ними и историки – часто ставили вопрос о принятии русскими офицерами поведения, ассоциирующегося с поведением горских народов Кавказа (обычно называемых горцами) – того самого населения, которое на протяжении большей части XIX века вело партизанскую войну против Российской империи. Как хорошо известно читателям романа Михаила Лермонтова «Герой нашего времени» (1840), многие из этих офицеров, большинство из которых научились романтизировать горцев из популярных литературных произведений, начиная с поэмы Александра Пушкина «Кавказский пленник» (1822), сознательно переняли одежду, военную амуницию и предполагаемую систему ценностей (свобода, честь, героизм) чеченцев, черкесов и других коренных народов, а также (возможно, менее осознанно) типы поведения, которые создали горцам репутацию дикарей, такие как набеги и похищения людей[1296]. Согласно недавнему исследованию Даны Шерри, посвященному русским кавказцам, «кажущееся смешение идентичностей подчеркивает то, что может быть самым важным последствием службы на Кавказе для русского офицера, – медленный, но неуклонный обмен типичных русских обычаев и моделей поведения на те, которые были присущи коренному населению Кавказа»[1297]. Но в подобных источниках и их анализе почти никогда прямо не комментируется ирония присвоения русскими офицерами обозначения, относящегося к жителям Кавказского региона.

В 1841 году Лермонтов, чьи художественные произведения способствовали популяризации феномена офицеров-«туземцев» на Кавказе, написал небольшой очерк под названием «Кавказец»[1298]. Читателя, ранее не знакомого с этим феноменом, очерк может поразить агрессивностью, с которой он закрепил за русскими это обозначение. Очерк начинается как этнографическое исследование: «Во-первых, что такое именно кавказец и какие бывают кавказцы?» Далее пишет: «Кавказец есть существо полурусское, полуазиатское, наклонность к обычаям восточным берет над ним перевес, но он стыдится ее при посторонних, то есть при заезжих из России». Можно было бы еще подумать, что автор говорит о кавказских народах (подвергающихся русификации), но Лермонтов вскоре развеивает эту мысль, заметив, что кавказец – «большею частью от 30 до 45 лет» и «если он не штабс-капитан, то уж верно майор». В ряде фраз, относящихся к «настоящим кавказцам», Лермонтов продолжает дразнить читателя, заставляя думать, что речь пойдет о выходцах с Кавказа, но вскоре становится ясно, что все различия проводятся между разными русскими, которые могли (и, предположительно, называли себя) быть кавказцами. Так, мы узнаем, что «статские кавказцы редки: они большею частию неловкое подражание, и если вы между ними встретите настоящего, то разве только между полковых медиков»[1299].

Конечно, даже «настоящие» кавказцы были русскими позерами, лишь имитирующими (неловко или нет) коренных кавказцев. Кавказец Лермонтова – явно не уроженец Кавказа, он, скорее всего, из Петербурга, где в кадетском корпусе тайком читал пушкинского «Кавказского пленника», мечтал о приключениях на юге и начал носить черкесскую одежду. Приехав на юг, «кавказец» сразу же приобретает кинжал, с которым никогда не расстается, и, «тут влюбился, как следует, в казачку». Здесь Лермонтов окончательно вводит сардоническую интонацию, вклиниваясь: «все прекрасно! сколько поэзии!» Важно, что показывая свое скептическое отношение к писателям, он рассказывает, что типичный кавказец начинает мечтать о покорении туземцев, или горцев. «Он думает поймать руками десятка два горцев, ему снятся страшные битвы, реки крови и генеральские эполеты».

Такой офицер становится «настоящим кавказцем», по определению Лермонтова, только после того, как подружится с каким-нибудь «мирным черкесом» и у него разовьется любовь к простой, примитивной жизни, а не к городскому, урбанистическому существованию; знание местных обычаев, фольклора и генеалогии; поверхностное умение разговаривать на «татарском» языке (хотя кавказские языки не связаны с татарским, русские использовали это слово в общем смысле для обозначения языков региона); и полное черкесское обмундирование и набор оружия[1300]. По словам Лермонтова, «страсть его ко всему черкесскому доходит до невероятия» и даже заглушает его интерес к женщинам. Он становится самозваным авторитетом в области «восточных» обычаев, достоинств и недостатков различных племен, так привязывается к своей бурке, что редко ее снимает, и постоянно воспевает удовольствия службы на Кавказе. Выйдя в отставку, кавказец, по словам Лермонтова, забирает с собой в Россию свою идентичность («даже в Воронежской губернии он не снимает кинжала или шашки, как они его ни беспокоят»), где доживает свои дни, рассказывая преувеличенные истории о подвигах, совершенных во время службы. Роль отставного офицера как популяризатора войны заставляет предположить (на что Лермонтов не обращал внимания), что культ кавказцев был так же важен для гражданского населения за пределами Кавказа, как и для самих офицеров, и что гражданская публика, возможно, и придумала это название.

С одной стороны, использование ранее существовавшего термина, обозначающего коренные горные народы, для обозначения этнических русских военных, сражающихся против них, можно рассматривать как невинное совпадение, обусловленное структурой русского языка. В обоих случаях группы людей просто называются по названиям мест, с которыми они связаны. Офицеры в Кавказской войне стремились отличиться от своих «обычных» коллег, служивших в других частях империи, потому что, предположительно, их бремя было больше. Для многих идентификация с горцами также могла быть преднамеренной, как способ подразнить российское чиновничество и власть, выразив восхищение и даже солидарность с врагом, якобы неполноценным объектом цивилизационных посягательств России – хотя недавний коллективный портрет Шерри подчеркивает исключительную преданность этих офицеров военному делу[1301]. Те же самые коннотации могли подразумеваться, даже если термин был впервые придуман гражданскими лицами.

Кто бы и с какой бы целью ни называл офицеров кавказцами, совокупный и, возможно, подсознательный эффект этого употребления был пагубным. В то время как царские офицеры претендовали на некоторые атрибуты «других», они использовали обозначение, обычно ассоциирующееся с «другими», но исключающее всех истинных, оригинальных членов этой группы – фактически крадя идентичность. Присвоение обозначения сделало из опыта офицеров на войне огромное приключение (даже игру), отвлекая внимание как общественности, так и самих офицеров от тяжелого положения горных жителей, которые были убиты в большом количестве за то, что осмелились защищать свою свободу от русских. Как еще эти люди, которые утверждали, что ценят горские народы и их культуру, могли пособничать своим генералам в уничтожении практически всего кавказского населения с 1830-х по 1860-е годы?[1302] Самое главное, эта фигура речи подразумевала, что русским место в этом регионе, в то время как для многих из живущих там народов уже нет. Простое повторение того, что ранее утверждали Пестель и Гагемейстер, подготовило агентов разрушения к выполнению их задачи и заставило широкую общественность принять истребление кавказских аборигенов. Таким образом, культ кавказца функционировал для русских психологически как образная форма геноцида и механизм, обеспечивающий реальный геноцид, осуществляемый военным путем.

Формирование идентичности вокруг театров военных действий и названий проживающих там народов продолжалось до конца XIX века. Русские офицеры в более поздних войнах были известны как «болгары» (в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов, которая отчасти была войной за освобождение Болгарии от османов) и «туркестанцы» (в завоевании Туркестана в 1880-х годах)[1303]. На первый взгляд, болгарский ярлык не подходит, потому что болгары не были врагами России в Русско-турецкой войне, но он может быть ключевым для понимания других случаев. В случае с Кавказом и Туркестаном использование русскими «вражеских» имен было привлекательным, поскольку эти народы побеждали не столько за оскорбления в адрес России, сколько за сопротивление российскому продвижению, которое якобы должно было их цивилизовать и даже освободить. Таким образом, эта языковая традиция действовала только в ситуациях, когда «другие» традиционно считались низшими (либо «младшими братьями» славян, либо неевропейцами) – настолько низшими, что их присутствие имело значение лишь постольку, поскольку свидетельствовало о более высоком статусе русских[1304]. Но принятие солдатами имен этих народов на самом деле оправдывало их уничтожение. Появление новых «кавказцев» и «туркестанцев» из России помогало русским мысленно начать очищать регионы от коренных жителей, чтобы сами русские могли туда переселиться. Разумеется, этот прием вновь возник в 1980-е годы, когда Советский Союз попытался установить контроль над Афганистаном. Советские солдаты, служившие там, а затем и ветераны войны стали широко известны как «афганцы».

Последний показательный пример из царской эпохи относится к невоенному контексту. Русские студенты антиисламского отделения Казанской духовной академии в 1860-х годах были известны как «татары», потому что развивали знания о татарской культуре посредством лингвистических и религиозных исследований. Те, кто начал учиться на этом отделении, но прекратил, назывались «отпадшими» – язвительная ссылка на некоторых татар, которых готовили к обращению в христианство[1305]. Давая себе этноним своих подопечных, студенты выражали определенное родство с татарским народом, но фактически отвлекали внимание от весьма негативного влияния их будущей работы в качестве миссионеров на татарскую культуру. Действительно, они будут стремиться разрушить эту культуру (поскольку в конечном счете они планировали превратить татар в русских посредством конверсии), но, называя себя «татарами», они убрали из истории реальных татар, сосредоточили все внимание на себе и таким образом скрыли разрушительные цели своей будущей работы[1306].

Я утверждал, что идея геноцида в имперской России далеко не ограничивалась военной сферой, ее технологиями и стратегиями; имперские дискурсы, циркулировавшие в российском официозе и обществе в более широком смысле, также давали повод для геноцидных фантазий. Геноцидный подтекст кражи этнической идентичности был в значительной степени неосознанным или подсознательным, но тесно связанные с ним способы мышления были гораздо более явными и более заметными. Один из них, который я называю «великодержавным чревовещанием», был наиболее известным образом сформулирован Федором Достоевским в 1880 году. Другой – ассимиляционный дискурс, предусматривавший исчезновение колонизированных народов.

Поводом для имперской апологетики Достоевского стало открытие памятника Пушкину в Москве (что, вероятно, послужило формальным началом культа Пушкина, который процветает в России и по сей день)[1307]. В своей речи, прославляющей поэта, Достоевский утверждал, что главным достоинством Пушкина была его способность говорить не только за русских, но и за весь мир: «Пушкин лишь один изо всех мировых поэтов обладает свойством перевоплощаться вполне в чужую национальность»[1308][1309]. Хотя Достоевского больше всего волновало то, что Пушкин уловил европейскую ментальность[1310], он также упомянул о том, что в одном из своих стихотворений Пушкину удалось взять на вооружение голос Востока. За несколько десятилетий до этого писатель Николай Гоголь обратил внимание на способность Пушкина улавливать чужие этнонациональные ментальности[1311], но Достоевский сделал новый поворот, приписав этот элемент пушкинского гения всему русскому народу. «Способность эта есть всецело способность русская, национальная, и Пушкин только делит ее со всем народом нашим, и, как совершеннейший художник, он есть и совершеннейший выразитель этой способности, по крайней мере в своей деятельности, в деятельности художника», – говорил он[1312]. И он давал понять, что видит в этой способности нравственную добродетель и выражение доброй воли. «Мы не враждебно (как, казалось, должно бы было случиться), – провозглашал Достоевский, – а дружественно, с полною любовию приняли в душу нашу гении чужих наций, всех вместе, не делая преимущественных племенных различий, умея инстинктом, почти с самого первого шагу различать, снимать противоречия, извинять и примирять различия, и тем уже выказали готовность и наклонность нашу, нам самим только что объявившуюся и сказавшуюся, ко всеобщему общечеловеческому воссоединению со всеми племенами великого арийского рода. Да, назначение русского человека есть, бесспорно, всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только (в конце концов, это подчеркните) стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите»[1313].

Любовь русских ко всему человечеству, по мнению Достоевского, позволяла им «носить в себе всеединящую душу, для того чтоб заключать в себе способность не ненавидеть чужие народы за то, что они непохожи на нас; для того чтоб иметь желание не укрепляться от всех в своей национальности, чтоб ей только одной все досталось, а другие национальности считать только за лимон, который можно выжать (а народы такого духа ведь есть в Европе!)»[1314]. Однако, противопоставляя европейскую жадность и эгоизм русскому великодушию и доброжелательности, Достоевский превратил притязания русских на сочувствие и культурное понимание в узколобую идеологию, подобную притязаниям расистских неославянофилов на славянское духовно-культурное превосходство. По сути, добродетели, присущие русским, были сведены на нет высокомерным утверждением, что только русский народ обладает такими чертами характера.

То, что такая альтруистическая идеология может иметь агрессивную корыстную изнанку, стало еще более очевидным спустя полгода в одном из последних произведений Достоевского. В январе 1881 года, когда русская армия захватила крепость Геок-Тепе в Туркестане, Достоевский отметил это событие в своей газетной колонке. Он выступил против «западников», которые не видели смысла в завоевании Средней Азии, опасаясь, что это будет препятствовать признанию России в качестве европейской державы. «Этот стыд, что нас Европа сочтет азиатами, преследует нас уж чуть не два века», – писал Достоевский. «Этот ошибочный стыд наш, этот ошибочный наш взгляд на себя единственно как только на европейцев, а не азиатов (каковыми мы никогда не переставали пребывать), – этот стыд и этот ошибочный взгляд дорого, очень дорого стоили нам в эти два века…»[1315] Вновь обретенное взаимодействие с Азией оказалось бы более плодотворным:

Рассматривая это эссе вместе с Пушкинской речью, вспоминаешь, что российские государственные деятели часто использовали мнимое сочувствие русских к другим народам в качестве оправдания империализма, особенно в азиатских частях империи, где Россия могла сыграть «цивилизаторскую» роль. Такая точка зрения описывала Российскую империю как оправданное филантропическое начинание в отличие от других европейских империй, которые якобы были нелегитимными, принудительными и эксплуататорскими. Способность к чревовещанию была особенно важна в Азии, где, как оказалось, скрытым мотивом было не признание нерусских культур, а миссия по распространению русской культуры[1317].

Имперская идеология шла рука об руку с господствующими взглядами на культурную ассимиляцию, которая – по мере развития изучения истории России в XIX веке – стала рассматриваться интеллигенцией как повсеместный и центральный аспект ее прошлого. Этот мотив присутствовал в работах большинства крупных историков, но особенно ярко он проявлялся у тех, кто придерживался более популистских взглядов. Расширение России как сухопутной империи, обеспечивавшее легкость расселения славянских крестьян в присоединенных регионах, часто упоминалось как ключевое отличие российского колониализма от его западноевропейских аналогов. По мнению многих представителей российской элиты, возможности культурного взаимозаимствования делали Российскую империю более естественным, гуманным и, следовательно, оправданным начинанием по сравнению с заморскими империями Великобритании и Франции, ключевых соперников России в XIX веке. Таким образом, Российская империя могла быть представлена как нечто более благостное, чем империя: органичное развитие русского национального государства, в конечном счете с однородным населением[1318]. Хотя сторонники такого взгляда на историю России обычно не отрицали, что культурная ассимиляция была двусторонним процессом – русские менялись по мере приобретения новых культурных черт, привычек и даже крови (смешение рас и этнических групп обычно не вызывало у русских неприятия), – они почти всегда соглашались, что русификация была и должна была быть доминирующей тенденцией. Особенно в восточной и южной частях империи русская культура считалась превосходящей культуру коренных жителей и поэтому должна была преобладать при смешении народов. Нормативно ассимиляция означала русификацию[1319].

В то время как многие россияне воспринимали экспансию и колонизацию империи в положительном свете – как механизм, с помощью которого Россия утвердила свой национальный характер и идентичность, некоторые люди (как правило, этнографы) обращали внимание и сокрушались о том, что в результате были уничтожены народы и культуры меньшинств. Эта озабоченность была особенно заметна в Сибири, где коренное население было малочисленным, рассеянным и к концу XIX века, казалось, вымирало из-за свирепствующих болезней, изменений окружающей среды, кризисов с обеспечением средствами к существованию и бедности. Некоторые революционные изгнанники занялись этнографией и посвятили себя привлечению внимания общественности к этому кризису. Одним из них был Николай М. Ядринцев, который в своей книге «Сибирь как колония» (1882) отстаивал идею Сибири, свободной от российского государственного господства, и обвинял в грядущем вымирании некоторых сибирских народов различные последствия русской колонизации[1320]. Ядринцеву ответили более консервативные комментаторы, такие как М. А. Миропиев, который настаивал (с некоторой степенью обоснованности) на том, что его коллега неправильно определил процесс русификации – из-за близости коренных жителей к русским поселениям – как биологическое вымирание[1321]. Хотя культуры, возможно, и вымирали, говорили эти критики, это происходило не потому, что большое количество людей умирало от голода, а потому, что они постепенно превращались в русских, и этот процесс, по их мнению, был выгоден с экономической и культурной точки зрения («вымирание как выживание», по словам Юрия Слезкина)[1322].

Выдающийся этнограф XIX века Иван Николаевич Смирнов на основе лингвистических и культурных данных тщательно проследил этническую историю восточной России, чтобы зафиксировать постепенную ассимиляцию русско-христианской культуры несколькими финно-угорскими народами-анимистами – мордвой, черемисами (мари), вотяками (удмуртами) и пермяками (коми). В своих работах об этих народах Смирнов утверждал – в торжественном тоне, который невозможно не заметить, – что даже без прямого вмешательства царского государства язык, религия и обычаи русских (и даже их кровь) со временем были настолько глубоко усвоены малочисленными общинами в некоторых регионах, что наблюдатели могли бы принять ассимиляцию либо за отток населения, либо за биологическое вымирание этих народов.

Смирнов иногда пытался предсказать, сколько времени пройдет, прежде чем последний представитель того или иного финского народа станет русским, оставив о существовании племени лишь смутное воспоминание[1323]. Он мог бы не выглядеть столь зловещим в простом описании этого процесса, если бы не его роль в нашумевшем деле о мултанском человеческом жертвоприношении, в ходе которого стало очевидно, что Смирнов считал некоторые культуры коренных народов Среднего Поволжья следует уничтожить из-за их абсолютной дикости[1324].

Смирнов был одним из главных российских сторонников эволюционизма – доминирующей школы антропологической мысли в США и Великобритании. Хотя эволюционизм в некоторых отношениях был радикально более терпим к этническим различиям, чем предшествующие школы мысли, он также мог служить научной основой для оправдания или поощрения геноцида. Как показал Джордж Сток на примере британских ученых и уничтожения тасманийцев, некоторые эволюционистские этнографы и антропологи фактически стремились к уничтожению (по возможности путем ассимиляции, по необходимости – другими способами) народов и культур, которые они считали явно наименее развитыми и, следовательно, предназначенными для исчезновения[1325].

Благодаря распространению этнографических трудов, таких как работы Смирнова, российская читающая публика познакомилась с представлением о том, что этнические группы в России могут (и по праву должны) со временем исчезнуть в результате русификации. Русификация рассматривалась как проявление силы русской культуры, так что исчезновение соседних меньшинств могло быть источником удовлетворения. Если что-то мешало процессу ассимиляции, это могло стать предметом острой полемики. Именно так произошло с образовательным проектом известного православного миссионера-мирянина Николая Ильинского, который основал огромную сеть школ для инородцев с использованием родных языков и родных учителей (а не русского языка и русских учителей), чтобы ученики глубже понимали православную религию и оставались в лоне церкви. Как правило, даже в тех случаях, когда интеграция в русскую церковь проходила наиболее успешно, это приводило к укреплению некоторых нерусских идентичностей, которые в противном случае могли бы поддаться русификации. На фоне общественного резонанса на собрании русских аристократов, обсуждавших школы в Казанской губернии в 1911 году, один дворянин с ностальгией вспоминал времена агрессивной русификации: «В прежние времена русский народ был сильно организован, благодаря чему мы стерли с лица земли множество чужеземных народов [инородцев]. Они слились с русскими, оставив в истории только свои имена»[1326]. Это заявление было геноцидальной фантазией не потому, что исчезновение народов и культур было побочным продуктом проекта асимиляции, за который выступал оратор, а потому, что оратор явно считал это исчезновение желаемой целью и поводом для русификации. Более того, сами слова, которые он использовал – стереть народы с лица Земли, – говорят о готовности видеть достижение этой цели через насилие, так что меньшинства могут быть фактически истреблены, а не ассимилированы. Смешение понятий «культурный» и «биологический геноцид» наводит на мысль, что для некоторых русских, враждебно настроенных по отношению к этническим меньшинствам, между ними не было существенной разницы: и то и другое избавляло общество от группы, воспринимаемой как недостойная или доставляющая беспокойство[1327].

Подобный образ мышления существовал и в коридорах власти императорской России. Известно, что Константин Петрович Победоносцев, обер-прокурор Святейшего Синода Русской православной церкви с 1880 по 1905 год, воспитатель детей, а затем советник царя Александра III и известный сторонник политики принудительной русификации (с помощью религии и других средств), на вопрос о будущем российских евреев ответил: «Одна треть вымрет, одна выселится, одна треть бесследно растворится в окружающем населении»[1328]. Это заявление говорит о том, что Победоносцев предвидел гибель евреев без сочувствия или беспокойства, а, возможно, даже с удовлетворением. Если бы это предсказание исходило от другого человека, оно могло бы прозвучать с горечью, но любой, кто знал репутацию Победоносцева, уловил бы этот подтекст. Его волновало только то, чтобы Россия избавилась от наболевшего «еврейского вопроса»; он полагал, что он исчезнет только тогда, когда это сделают сами евреи. Эмиграция, ассимиляция и вымирание, по мнению Победоносцева, почти не различались, поскольку все они способствовали бы достижению этой цели. И хотя мы можем назвать это геноцидной фантазией, позиция Победоносцева делала ее больше, чем просто фантазией. Будучи одним из главных советников царя, особенно в вопросах, касающихся этнических меньшинств, он успешно отстаивал множество законодательных ограничений прав этих народов на отправление религиозных обрядов, публичное использование языка, участие в гражданской жизни, реализацию своих амбиций, а также на то, чтобы сводить концы с концами. Евреи столкнулись с большим количеством ограничений (многие из самых известных возникли во время правления Победоносцева), включая ограничение проживания в пределах черты оседлости и в определенных местах внутри нее, а также многочисленные ограничения на владение собственностью, экономическую деятельность и возможности получения образования. Историки евреев в России согласятся с тем, что его политика в значительной степени способствовала упадку евреев и еврейской культуры в Российской империи: многие евреи эмигрировали, некоторые перешли в другую веру, чтобы избежать ограничений, некоторые погибли во время погромов, которым, возможно, потворствовали представители правительства, а многие обеднели в результате дискриминационной политики. Такой набор действий, по определению Лемкина, должен был бы представлять собой геноцид, и, как сообщается, Лемкин включил случай евреев в царской России в свои исследования по геноциду в истории России[1329].

Цель этой главы – рассмотреть спектр мотивов, которые могут вдохновлять на геноцид или ему способствовать, особенно в многонациональных империях, таких как царская Россия. Геноцидальные импульсы и фантазии могут быть официальными или неофициальными; они могут основываться на современных или досовременных представлениях; они могут выражать экономические, военные, религиозные, политические или этнографические проблемы; они могут быть явно насильственными или, казалось бы, лишенными насилия; они могут быть осознанными, конкретными и хорошо сформулированными, или же расплывчатыми и даже подсознательными. Внимание к таким проявлениям может не помочь историкам быть более точными в определении и идентификации геноцида или в возложении вины за него; оно может даже работать против этих судебных функций, которые, как иногда ожидается, должны выполнять историки геноцида. Но это может сделать нас более рассудительными историками, уводя от слишком механистических концепций геноцида (тенденция крайних версий интенционалистской и структуралистской парадигм) к более тонким, сложным и реалистичным представлениям о причинно-следственных связях и действиях в человеческих делах.

Следует еще раз подчеркнуть, что геноцидальные импульсы и фантазии не равнозначны геноциду или даже геноцидному «намерению». Они также не являются фактически эквивалентными ни с моральной точки зрения, ни с точки зрения их потенциала вдохновить на геноцидные действия. Очевидно, что фигура разговорной речи (например, обращение к захватчикам по имени захваченного народа) – это не то же самое, что конкретное письменное предложение (как у Пестеля или Гагемейстера) по уничтожению населения; желание дворянского обывателя видеть вымирание национальных меньшинств России – это не то же самое, что заявление на эту тему одного из главных политических деятелей империи. Предложение или официальное заявление имеют больше шансов спровоцировать геноцид, если они понравятся тем, кто обладает полномочиями для его реализации, но и широко распространенное мнение обывателя вполне может сыграть значительную роль в мотивации геноцида (даже если историки, возможно, никогда не смогут оценить или подтвердить это).

Я привел здесь лишь несколько отрывочных примеров геноцидального мышления в императорской России. Действительно, некоторые из них принадлежат не особенно выдающимся личностям. Дело в том, что в разных сферах разными способами и по разным причинам многие русские желали, надеялись и предвидели уничтожение или исчезновение определенных субпопуляций в своей огромной империи. Но я категорически не утверждаю, как это мог бы сделать Дэниел Голдхаген, что подобные импульсы и фантазии были универсальными или преобладающими среди русских, не говоря уже о том, что они составляли единственную суть имперского ви́дения русских[1330].

Если бы это было так, то история этого огромного скопления народов наверняка была бы во много раз более кровавой, несчастной и трагичной, чем она была, и в результате мир был бы гораздо менее разнообразным сегодня.

Я хочу поблагодарить Эрика Лора, Лори Манчестера, Дирка Мозеса и Ричарда Стайтса за вдумчивые комментарии к предыдущим вариантам этой главы.

В начале 1940 года шеф СС Генрих Гиммлер проезжал по оккупированной земле со своим другом, главным нацистским поэтом Гансом Йостом. Утверждая, что Вавель, многовековая резиденция польских королей, – это результат цивилизаторской деятельности Германии в Польше, Йост уничижительно отзывался о Польше, используя стандартную колониальную риторику: «Страна, которая так мало смыслит в искусном ландшафтном планировании, которая даже не может разобраться со стилем деревни, не может претендовать на какой-либо независимый политический статус в европейской сфере. Это колониальная земля!»[1331] Пока они ехали между Лодзем и Варшавой, Гиммлер то и дело останавливал машину и выходил в поле, собирая комья земли. Перетирая землю между кончиками пальцев, как повелитель и хозяин всего, что он осматривал, Гиммлер размышлял о грядущем воздействии «немецкого плуга» на плоский, открытый ландшафт. «Скоро здесь будут высажены деревья и кустарники, – объявил он, – живые изгороди станут буйно расти и дадут приют ласкам и ежам, канюкам и соколам», которые будут патрулировать поля между изгородями, предотвращая тем самым «потерю половины урожая из-за мышей и паразитов». Хищники уничтожали бы вредителей полей «гораздо естественнее и тщательнее, чем яд современного человека». Профессионалы посадят леса и сделают землю плодородной для новых немецких переселенцев из Прибалтики, Галиции и Волыни. «Мы стояли в поле, держали в руках завоеванную землю и смотрели вдаль, на менее запущенные равнины»[1332]. В «риторике империи» это язык присвоения[1333].

Нацисты родились в европейском мире империй. В соответствии с эпохой нацистский юрист Карл Шмитт написал в 1941 году эссе, оправдывающее экспансию Германии на Восток. По его мнению, война, безусловно, нарушала законы войн между европейскими государствами, но не законы колониальных войн. Хотя «колонии были пространственным элементом, на котором основывается европейское право», Шмитт считал, что Германии было отказано в колониальном пространстве Восточной Европы и она была вынуждена расширяться[1334]. Подобные формулировки можно найти и среди немцев, переживших войну, которые утверждали, что нацисты просто применяли колониальные методы XIX века в Европе[1335]. Как мог цивилизованный мир отрицать «явное предназначение» Германии, провозглашая свое собственное?

Немцы, которые с опозданием включились в имперскую игру, могли бы усовершенствовать эту модель. Таким образом, Йост завершил свой рассказ сравнением с западным экономическим колониализмом: «Западный мир не может получить такого чистого удовольствия от долга и работы, от пота и мозолей. Они мыслят категориями деловых сделок и оборота, в то время как мы радуемся самой задаче»[1336]. Строители нацистской империи использовали язык колониализма для описания своей работы на Востоке, хотя, как отмечает Марк Мазауэр, они отвергали либерализм, ассоциировавшийся с империализмом второй половины XIX века[1337].

Одним из отличительных аспектов нацистского империализма был антисемитизм. Хотя евреи не фигурировали в расовой утопии Йоста в явном виде, антисемитизм четко лежал в основе его имперских фантазий. В нацистском мировоззрении абстрактный еврей представлял собой «негативные аспекты современности», которые должны быть устранены для возрождения цивилизации[1338]. Нацисты воспринимали свое движение как борьбу за освобождение против именно такого «еврейского» присутствия в немецком обществе, в Европе в целом и во всем мире. Когда Йост высмеивал склонность Запада «думать в терминах деловых сделок и оборота», а не «долга и работы, пота и мозолей», он имел в виду, что этот «еврейский дух» тормозил предыдущие колониальные усилия Запада. Нацистская оккупация Восточной Европы, напротив, дала немецким лидерам возможность создать свою утопию без помех со стороны либеральных угрызений совести или коммерции; они довели колониальные фантазии о «расе и пространстве» до радикального завершения. Таким образом, нацистский империализм имел двойную геноцидную направленность: во-первых, как «тотальная война» за освобождение западной цивилизации от «евреев», а во-вторых, как «колониальная война» за отвоевание жизненного пространства у якобы примитивных, неполноценных, но все же белокожих славян.

Как пишет Александр Даллин в своем классическом исследовании, ужасающее нацистское завоевание восточных территорий принимало различные формы, смешивая «фантазию и реализм» и увековечивая «бремя белого человека» в новом, более извращенном варианте»[1339]. В ранних сочинениях Гитлера, в секретных беседах военного времени и на совещаниях по планированию со своими сатрапами он описывал притягательность Востока и историческую судьбу немцев вернуть себе эту территорию. Он говорил о расовом рае, заявив, что на вновь завоеванных территориях немцы должны создать «райский сад».

Заместитель Гитлера Генрих Гиммлер воплотил эти идеи в жизнь, руководя действиями полиции СС по реализации Холокоста и мобилизуя немецкие институции и ученых вокруг «Генерального плана Ост», плана создания «Сада». Нацистские лидеры и их энтузиасты-застройщики, эксперты по расовым вопросам, садоводы, архитекторы, ландшафтные дизайнеры, агрономы и безжалостные приспешники из полиции СС были строителями империи, общей целью которых была германизация восточных территорий[1340].

По мнению нацистов, это означало, что жизненное пространство должно быть преобразовано как им заблагорассудится просто потому, что это оправдано «законом крови»[1341]. Доктор Маурер, директор Института садоводства и эксперт в области идеологии «крови и почвы», работавший в генеральном правительстве Ганса Франка и рейхсминистерстве по делам оккупированных восточных территорий Альфреда Розенберга, утверждал, что великим достижением национал-социализма стало пробуждение у германцев осознания своей уникальной истории и судьбы как расы. Наконец-то, заявляли Маурер и другие колонизаторы, единая арийская раса сможет преодолеть хаос в Европе и процветать там, где немцы были исторически укоренены, – на плодородных землях Восточной Европы[1342].

При всей очевидности колониальной риторики в планах нацистов в отношении Восточной Европы, ученые расходятся во мнениях относительно связи между Холокостом и нацистским колониальным проектом. Как и Ханна Арендт, Энцо Траверсо может проследить важные корни нацистского империализма в европейской заморской колонизации, но различает эти два явления в силу «регенеративного» антисемитизма нацизма[1343]. В качестве альтернативы Юрген Циммерер указывает, что наиболее жестокие аспекты нацизма имели место в «колониальной ситуации» оккупированного Германией Востока и не могут быть отделены от его антисемитского мировоззрения[1344]. По его словам, «война Германии против Польши и СССР была, без сомнения, крупнейшей колониальной завоевательной войной в истории… если и существовал исторический прецедент, то только история колониализма могла служить примером их [нацистских] планов»[1345]. Нить проходит не от Виндхука до Нюрнберга, где в 1935 году были обнародованы нацистские расовые законы, а от Виндхука до Варшавы, где нацисты действительно практиковали геноцидный колониализм. Как и в немецкой Юго-Западной Африке, нацисты совершали массовые убийства, создавая «расово привилегированное общество» европейцев по отношению к африканцам[1346].

И Траверсо, и Циммерер освещают важные аспекты этого вопроса, но пока не дают удовлетворительного ответа на сложную взаимосвязь между колониализмом и геноцидом в нацистском империализме. Призыв Циммерера анализировать «нацистскую экспансию и оккупационную политику на Востоке как колониальную»[1347] недооценивает специфику антисемитизма в рамках нацистского колониализма, а Траверсо не рассматривает «колониальную ситуацию», которую нацисты создали на местах на Востоке. Историки нацистской демографической политики и «Окончательного решения», такие как Кристофер Браунинг, Дитер Поль и Гетц Алы, кропотливо реконструировавшие события и лежащие в их основе решения, также не уделили должного внимания колониальному измерению[1348].

Эта глава предлагает углубить наше понимание взаимосвязи между строительством империи, колониальным правлением и геноцидом на оккупированном нацистами Востоке, осветив два аспекта этого колониального измерения. С одной стороны, он подчеркивает, как сложные идентичности «туземца» и «колонизатора» в нацистском дискурсе влияли на различное отношение к евреям и славянам. С другой стороны, он фокусируется на внутренних противоречиях в нацистском проекте, которые в конечном итоге привели к радикализации политики в отношении евреев и парадоксальной дерадикализации политики в отношении поляков и украинцев.

Холокост не был типичным колониальным геноцидом, потому что еврей не был типичным колониальным другим. Такой другой – «туземец» – считался глупым, ленивым, вонючим, плохо одетым, лишенным технических и организационных способностей, но способным выполнять простую работу под присмотром. Славяне исполняли роль такого колониального «туземца». Хотя их часто изображали как орды варваров, у немцев они не вызывали такого страха. Лишенные своей руководящей касты, остаточных «германских расовых элементов» и требуемого немцам «жизненного пространства», они могли служить рабами для немецких хозяев. Однако такая эксплуатация евреев была невозможна, поскольку они сами изображались как успешные колонизаторы[1349]. Нацисты боялись евреев, потому что считали себя коренным населением Центральной и Восточной Европы, которое борется с еврейским проникновением[1350]. Национал-социализм в своей основе был национально-освободительным движением, а свастика – символом плодородия и воскрешения. Гитлер жаловался, что «нация поэтов и мыслителей» становится «нацией беспомощных». Государство, созданное Бисмарком, превратилось в «колонию», едва ли лучшую, чем Ирландия, Индия или Египет. В глазах Гитлера евреи были ответственны за безбожный большевизм и бездушный американизм, глобальный капитализм и деспотичный характер Версальской системы[1351].

И все же это показательное различие не полностью отражает место восточных евреев в глазах нацистов. Ведь, как заметил немецкий полицейский Ганс Рихтер, восточные евреи были восточными по характеру, особенно в их убожестве и мелкой торговле мелочью. «Восточный еврей правит не так, как западный, как крупный капиталист и безжалостный властитель мирового рынка, не акциями и не земными минералами, а мелочью и массой»[1352]. Фридрих Голлерт, нацистский чиновник из управления по планированию землепользования в Варшаве, сопоставил немецкое и еврейское влияние на этот город как на зеркальное отражение: то, что немецкие колонизаторы строили веками, евреи захватили и разрушили. Нацистское нападение было «актом исторической справедливости», потому что оно «отняло у еврея не то, что он заработал как боец и колонизатор, а как паразит»[1353].

Что примечательно в обращении нацистов с восточными евреями – и мы утверждаем, что именно этим объясняется их неослабевающая жестокость, – так это то, что нацисты рассматривали их как туземцев в классическом колониальном смысле и как пагубных колонизаторов якобы исконно немецкой земли. Таким образом, еврей воплощал в себе и туземного другого, и другого-колонизатора, соединяя в смертельном коктейле презрение и страх. Это смешение стало очевидным благодаря нацистскому наблюдению, что кажущиеся примитивными евреи мигрировали на запад, чтобы пополнить безжалостных властителей. Г. Э. Зейферт в 1940 году заметил, что в Польше «еврейский народ живет в своей родной грязи», но его опасность заключалась не только в его способности к эмиграции. «Есть не два разных вида евреев, а просто разные проявления одного еврея», – жаловался он. «В Люблине сконцентрированы вместе нелепый и утонченный, кретин и потенциальный интеллектуал, восточный еврей в кафтане и с висячими замками и уже вестернизированный еврей»[1354]. На одной из страниц книги министра сельского хозяйства генерального правительства 1941 года показаны две фотографии: евреи в рабочей бригаде и два еврея, стоящие без дела на улице, один в кафтане, другой в костюме. «Паршивые времена! Время торговаться прошло», – гласит надпись[1355]. Здесь два расифицированных других воплотились в одном образе: еврей предстал одновременно квинтэссенцией «туземца» и величайшей угрозой для немецкого колонизатора.

Там, где евреи тяготели к «коренному населению», всегда присутствовала ссылка на западного еврея в качестве аргумента о «питательной среде», а особенно на Украине – на восточного еврея как носителя «иудеобольшевизма» и партизанского сопротивления. Логическим следствием этой точки зрения было то, что евреям нельзя было позволить уехать, – более того, они должны были быть уничтожены.

Из исследований Холокоста мы знаем, что идеология не внедрялась механически, а была опосредована целым рядом обстоятельств военного и административного времени. Мы утверждаем, что эти обстоятельства имели колониальное измерение. Колонизируя Польшу и Украину, нацисты подталкивали свой режим к геноциду. Все эти динамики в той или иной мере выходят за рамки базового различия колониализма между поселением и эксплуатацией. В Генерал-губернаторстве оккупированной Польши и рейхскомиссариате Украина действовали три такие динамики.

Во-первых, хотя все группы отдавали дань уважения долгосрочной нацистской цели заселения Востока немцами, существовали конфликты между гражданскими администрациями и полицией СС, одни хотели эксплуатировать, а задачей других было освобождение территорий для поселенцев. Возникшие в результате линии разлома удивительным образом совпадают с традиционным различием между поселенческо-мигрантским колониализмом и оккупационно-эксплуататорским экономическим колониализмом. По мере развития конфликта обе группы объединились в борьбе за истребление евреев, но при этом столкнулись в борьбе за истребление нееврейского, негерманского населения.

Во-вторых, нацистские колонизационные кампании и геноцид были неразрывно связаны с нацистской концепцией жизненного пространства. «Пока на земле остается хоть один еврей, – писал нацистский репортер в мае 1942 года, – полное выполнение задач, поставленных перед Генерал-губернаторством, вряд ли будет возможным»[1356]. Антисемитизм был объединяющей силой для различных нацистских колонизаторских групп, каждая из которых преследовала свой вариант колониальной миссии по строительству жизненного пространства на Востоке.

И наконец, в-третьих, поскольку геноцид славян и евреев на оккупированных восточных территориях шел параллельно, колониальная динамика, связанная с заселением и эксплуатацией, заставляла первый геноцид идти к своему ужасному завершению, а последний геноцид замедляться, чтобы держать «туземцев» под контролем.

Генерал-губернаторство стало свидетелем конфликта между двумя идеальными типами колониализма – СС (ориентированным на освобождение территории) и гражданской администрации (ориентированным на эксплуатацию), несмотря на то что они во многом совпадали. Поскольку война довела это столкновение до кризисной стадии к 1941 году, лидеры центра и периферии смогли отложить в сторону свои разногласия по поводу колониальных концепций и найти общий язык в проведении разрушительной антиеврейской политики. Убийство евреев служило колониальным целям обеих групп колонизаторов. Однако аналогичный консенсус так и не был достигнут в отношении поляков. Более того, конфликт начался не в 1939 году, а возник в ходе колониального правления в условиях войны.

В Генерал-губернаторстве эксплуататорский колониализм возник первым и оставался доминирующим до лета 1941 года. Ганс Франк создал полномасштабное колониальное государство, чтобы выполнить приказ Гитлера об установлении порядка, облегчить экономическое бремя Польши для Германии и поставить польскую землю и рабочую силу на службу рейху. Вопреки желанию Франка, Генерал-губернаторство также быстро превратилось в немецкую Сибирь: место свалки «неугодных» из остальных частей империи. Поначалу нацистские лидеры намеревались создать вокруг Люблина еврейскую резервацию, где «лишние» евреи могли бы работать до смерти, копая противотанковые рвы. Что касается расселения этнических немцев, то Генерал-губернаторство служило «транзитной землей» для волынян и галичан, направлявшихся в Вартегау, которая находилась между Генерал-губернаторством и Германией до 1939 года. В 1940 году СС даже эвакуировала 30 000 этнических немцев из региона Чольм в Вартегау. Возможно, германизация была долгосрочной целью Генерал-губернаторства; однако в первые годы оккупации нацисты рассматривали его как «резерв рабочей силы»[1357].

Поселенческий колониализм вскоре заявил о себе в Генерал-губернаторстве. На первом этапе войны войска СС сосредоточились на германизации так называемых инкорпорированных восточных территорий, таких как Вартегау. В этом контексте Генерал-губернаторство было свалкой, а не зоной расселения. Вскоре руководитель СС и полиции в Люблине Одило Глобочник[1358] убедился, что Генерал-губернаторство созрело для немедленной германизации, начиная с Люблинского округа. В течение 1940 года его этнологи тайно прочесывали регион в «поисках немецкой крови». Особенно многообещающими они сочли земли вокруг города Замосць. Однако весь этот регион был не только крупным еврейским культурным центром, но и основной «свалкой» со времен Люблинской резервации. Поэтому проблемы расселения и еврейского вопроса в Генерал-губернаторстве решались комплексно.

Поскольку модель Франка обещала наилучшее использование польских ресурсов в еще не решенной войне, его точка зрения преобладала до тех пор, пока эйфория победы не захлестнула нацистское руководство летом 1941 года. Операция «Барбаросса» предоставила нацистам грандиозную историческую возможность построить свою расовую империю. К сентябрю 1941 года Глобочник считал, что настало время германизировать Люблин, депортируя евреев «на восток» и переселяя поляков, чтобы освободить место для пробных поселений немецких деревень вокруг Замосця. 1 октября он написал Гиммлеру; 13 числа они встретились на два часа, после чего Гиммлер одобрил строительство лагеря смерти под Белжецем и заселение немцами семи деревень. Оба мероприятия были начаты в ноябре 1941 года. Гитлер одобрил это решение и проинформировал Ганса Франка, который в то время находился в Берлине[1359]. Вернувшись в Польшу, Франк объехал Генерал-губернаторство и провел встречи с воеводами, одобрив закрытие гетто и сообщив своим людям, что евреи Люблина скоро будут «эвакуированы за [реку] Буг»[1360]. Вернувшись в Краков на празднование второй годовщины создания Генерал-губернаторства, Франк напомнил своим людям, что деятельность нацистов на Востоке носит «колониальный характер»[1361]. Он поместил предстоящую эвакуацию евреев из Генерал-губернаторства в имперский контекст: «Чем больше земель мы завоюем на Востоке, тем больше вероятность того, что мы избавимся от евреев и асоциальных поляков, что со временем общая программа заселения Востока позволит нам сделать эти земли от Вислы до реки Прут немецкими землями заселения»[1362].

СС взял на себя ведущую роль в «окончательном решении еврейского вопроса», чтобы подготовить почву для поселения. Глобочник работал с локальной точки зрения над достижением более широкой цели германизации, изложенной в разрабатываемом СС секретном плане колонизации Востока, так называемом генеральном плане «Ост». Гиммлер включил инициативу Глобочника в более широкую программу СС по истреблению и переселению. В течение первых двух недель октября 1941 года вермахт одерживал ошеломляющие победы над советскими войсками в так называемой двойной битве под Вязьмой и Брянском. Советское поражение казалось неминуемым; Сталин даже подумывал о капитуляции[1363]. 17 октября Гитлер расслабился на посту командующего войсками и сообщил о своем решении Фрицу Тодту и Фрицу Заукелю. Для него речь шла не о Люблине, а о населенных пунктах вплоть до Крыма и Кавказа. Везде «туземцы» (Eingeborenen) будут «просеяны». «Деструктивные евреи будут полностью исключены». Германия «не будет приходить к оставшимся с мягким мылом», а заменит их немцами и «поступит с ними как с индейцами»[1364]. Если Глобочник стремился построить лагерь смерти для реализации своих региональных проектов в Люблине, то Гитлер одобрил это предприятие в имперском духе. Когда это произошло, решение об уничтожении евреев было частью более масштабного нацистского ви́дения расовой империи на Востоке.

Хотя инициатором «окончательного решения» были эсэсовцы, администрация Франка поддерживала его по своим собственным причинам. К концу 1941 года Генерал-губернаторство переживало острый кризис, вызванный тремя факторами. Во-первых, его и без того скудные ресурсы были перегружены из-за депортации тысяч поляков из Вартегау, который оно пыталось германизировать, и из-за прибытия транспортов с евреями[1365]. Во-вторых, у евреев в гетто заканчивались деньги на собственное содержание, так как ресурсы становились все более скудными, это сказывалось на здоровье населения. В-третьих, затяжной характер «Операции Барбаросса» увеличил требования к Генерал-губернаторству по вкладу в военные действия, которые усилились в 1942 и 1943 годах. Не было никакой возможности удовлетворить их, сохранив евреев, чья способность полноценно работать к этому времени значительно уменьшилась[1366]. Этот комплекс факторов побудил администраторов поддержать убийство евреев и одновременно выступить против переселения поляков.

Поляки, депортированные из Вартегау, были брошены в Генерал-губернаторстве, где полицейская граница отделяла их от прежних домов. Когда в ноябре 1941 года деревни вокруг Замосця были заселены немцами, депортированных просто поместили в близлежащий лагерь для перемещенных лиц. По ночам они пробирались обратно, угоняли скот и устраивали другие беспорядки[1367]. Затем, в январе 1942 года, эсэсовцы возобновили обследование деревень, что свидетельствовало об очередной акции по переселению. Как жаловался губернатор Люблина Эрнст Цёрнер в письме в Краков, обобщавшем жалобы его подчиненных, эти визиты вызывали беспокойство у польских крестьян. Некоторые собирали вещи и уезжали; большинство перестали вкладывать деньги в свои фермы и заботиться о них; многие игнорировали весеннюю посадку – вопреки немецким приказам, – потому что они не рассчитывали на урожай[1368]. Протесты дошли до Гиммлера и Гитлера, которые разрешили Глобочнику продолжить работы в более ограниченном масштабе в ноябре 1942 года. Результаты были катастрофическими. К тому времени реквизиции зерна привели к голоду в сельской местности, а военные неудачи сделали немцев уязвимыми. Переселения в Люблин, продолжавшиеся до начала 1943 года, фактически спровоцировали массовое партизанское движение, для подавления которого потребовалась дорогостоящая и разрушительная кампания[1369].

Переселение повлияло на сельскохозяйственное производство, жизненно важное для военных действий, и «серьезно угрожало достижению окончательной победы [Endsieg]», как писал Франк Гитлеру в мае 1943 года[1370]. Администраторы обвиняли Глобочника и стремились проводить более мягкую политику, которая могла бы склонить поляков на сторону Германии в обмен на некоторую культурную автономию и смягчение режима. Поэтому, утверждал Франк, их следует отложить до окончания войны. В итоге Гитлер постепенно смирился. Дальнейшие переселения были отменены; Глобочник был отозван в сентябре 1943 года[1371]. В то же время Гитлер отверг новый курс Франка, сославшись на то, что поляки никогда не смогут примириться с немецким правлением. Германия пыталась привлечь поляков на свою сторону в Первой мировой войне, но те восстали в ноябре 1918 года и изгнали немцев.

Был ли Франк приверженцем германизации? Было ли это столкновение между заселением и эксплуатацией или просто спор о сроках заселения? В благоприятных обстоятельствах октября 1941 года Франк был искренне воодушевлен идеей германизации в Люблине, но отказался от этих планов, когда это вызвало проблемы с поляками. Если бы первая Замосцкая акция не сорвала оккупацию, возможно, он сохранил бы свой энтузиазм. Зная, что Гиммлер полностью поддерживает идею заселения, Франк понимал, что ничего не добьется, если будет выступать против германизации в принципе. Проявление сентиментальности по отношению к негерманцам не могло переубедить Гитлера. Поэтому документальные свидетельства пестрят кровавыми антипольскими высказываниями и высказываниями в поддержку переселения. В то же время ему нравилось, когда его называли «принцем итальянского Возрождения»[1372]. Как «король поляков», он объявлял всем, что Польша – нация примитивных дикарей, непригодных для самоуправления[1373]. Он считал, что его «лаборатория колониальной администрации»[1374], как он иногда называл Генерал-губернаторство, принесет полякам мир, порядок и справедливое правление, хотя они и расово неполноценные, второсортные подданные. Планы, утвержденные им в период расцвета его колониального губернаторства, с июня 1940 по август 1941 года, предусматривали превращение Генерал-губернатоства в полуиндустриальную, эффективную в сельскохозяйственном отношении страну, поставляющую в Германию дешевую рабочую силу, зерно и сырье.

Массовое переселение немецкого населения в эти планы не входило[1375]. Гитлер и Франк оба хотели относиться к полякам как к индейцам. Хотя их взгляды не касались Индии и Северной Америки, Гитлер больше склонялся к Северной Америке, а Франк – к Индии.

Имел ли место колониальный геноцид в Польше, причем еврейский геноцид помнили, а польский игнорировали – так называемый забытый Холокост?[1376] И да и нет. Франк и его коллеги по гражданской администрации прибыли в Польшу как дилетанты, не имея достаточных знаний ни о Польше, ни об управлении. Такие эксперты, как Зейферт, пришли, чтобы просветить их относительно польских условий[1377]. Затратив значительные усилия на уничтожение польской нации как таковой, они превратились в типичную для того времени и обстоятельств колониальную администрацию с миссией обучения «туземцев» для работы. Не считаясь с этими соображениями, Глобочник акклиматизировался в Польше и пришел к выводу, что Люблин созрел для немецкого поселения. Затем СС и гражданская администрация сотрудничали или конфликтовали в двух разных колониальных геноцидах. Один из них, направленный против евреев Польши, продвигался благодаря консенсусу среди колонизаторов и относительному отсутствию сопротивления. Другой, против поляков, остался незавершенным по противоположным причинам: из-за конкурирующих взглядов и неэкономичного сопротивления. Как мы увидим, первый вариант развивался потому, что реакция на колониальные препятствия, такие как торговля на черном рынке, могла сочетаться с идеологическими соображениями, рассматривающими Польшу как «рассадник» расово объединенного «мирового еврейства».

Второй случай привел не к сближению, а скорее к расхождению. Сначала нацисты воспринимали поляков как единый славянский народ, но впоследствии решили, что расовых поляков не существует. Вместо них были мазовецкие, краковские, «курпирские, подляшские, люблинские, ласовские» и т. д., так же как не было украинцев, а были «долыняне, бузанеры, пидгиряне, баткены» и т. д. Это были не славяне, а различные примеси «нордических, субнордических, динарских, праславянских и восточных» расовых типов[1378]. Другими словами, нацисты реконфигурировали или колонизировали Польшу, превратив ее из европеоидной нации в конгломерат коренных народов. Лишь меньшинство колонизаторов согласилось с необходимостью их истребления. Немецкий сержант в Майданеке, которого после войны собирались повесить в Люблине, кричал о своем сожалении, что «не уничтожил все польское население, когда у него была такая возможность»[1379].

Антисемитизм сильно повлиял на восприятие нацистскими чиновниками своих конкретных задач по колонизации и развитию и сформировал язык нацистского колониализма. Нацисты в Польше атаковали «еврейскую проблему» как часть экономической и медицинской «рациональности» колониального правления. Когда в конце 1939 года в Енджеюв в Радомском округе Генерал-губернаторства прибыл окружной чиновник, магазины были пусты, на улицах царила преступность, и никто не работал. Утверждалось, что еврейское население города на четверть усугубляет ситуацию. Порядок наступил после того, как чиновник публично расстрелял на рыночной площади трех евреев, из домов которых снайперы обстреливали немцев. Тогда настало «время оживить экономическую жизнь района». К сожалению, чиновник считал, что она находится под контролем евреев, которые саботируют немецкую ценовую политику. Он назначил немецких попечителей ответственными за еврейские предприятия, но, так как немецких кадров не хватало, ему пришлось действовать постепенно[1380]. Затем чиновник созвал собрание польских священников, учителей и мэров. Он «дал понять, что мы пришли сюда не как разрушители, а чувствуем себя ответственными за безопасность и спокойствие, за восстановление экономики и упорядоченной жизни». Однако он предупредил, что поляки и евреи должны сохранять «резкое разделение рас». Он отметил «особенно горячую готовность к сотрудничеству со стороны бургомистров, которая впоследствии подтвердилась на практике при решении “еврейского вопроса”», что в то время означало экспроприацию и концентрацию для подготовки к будущему выселению в еще не определенные пункты. Он охарактеризовал создание гетто как средство экономической стабилизации. «Вместо того чтобы стоять на улицах, евреи были организованы в рабочие колонны, которые с рассветом выходили на дорожные работы, расчистку завалов и другие мелкие работы». Безработные поляки также были объединены в трудовые бригады, но «их резко отделили от евреев и поручали им по возможности более достойные задания. Там, где это было возможно, евреев заменяли арийцы»[1381].

Чиновники, управлявшие Варшавским округом, также считали евреев главным препятствием для развития. Землю нужно было «освободить от хаоса», который, по их мнению, отчасти проистекал из природной неспособности поляков к организации государства, а отчасти – из пагубного еврейского влияния, которое поляки презирали, но были слишком слабы, чтобы противостоять ему[1382]. Это «освобождение» требовало инициативы со стороны районных чиновников. Уже весной 1940 года один из них к западу от Варшавы заключил «своих» евреев в гетто, чтобы предотвратить распространение болезней. Его опыт переняли чиновники в других местах, так что к 1941 году все евреи Варшавского округа находились в гетто, ожидая будущего выселения[1383]. Самое большое гетто было в Варшаве, закрытое от внешнего мира по «соображениям общественного здоровья». Затем, весной 1941 года, евреи западной половины округа были эвакуированы в Варшавское гетто, сделав регион judenfrei[1384]. В качестве причины указывались борьба с эпидемиями и торговля на черном рынке, которые якобы сократились после удаления местного еврейского населения. Эти действия не были предприняты с целью геноцида, но сильно продвинули немцев в этом направлении. Когда они удаляли евреев, то обнаруживали улучшения в здоровье и экономике из-за ослабления конкуренции за скудные ресурсы в данном районе, что приводило к призывам к дальнейшим переселениям.

Предполагаемые выгоды подкреплялись кризисной ситуацией, сложившейся к осени 1941 года, крестоносной ментальностью, возникшей в связи с войной против «иудеобольшевизма», и тем фактом, что у евреев, оказавшихся в гетто, закончились деньги на собственное содержание. Вместо этого немецкие лидеры в Генерал-губернаторстве надеялись, что польских евреев можно будет вывезти дальше на восток, на территории бывшего Советского Союза. Когда эти надежды оказались необоснованными и новости о массовых расстрелах евреев на востоке просочились в Польшу, местные немецкие лидеры начали склоняться к аналогичному решению.

Жан-Поль Сартр утверждал, что колониальные режимы отказываются от уничтожения коренного населения, потому что рассчитывают на дешевую рабочую силу[1385]. Когда генерал Лотар фон Трота решил истребить гереро в Намибии в 1904 году, комиссар поселений Пауль Рорбах протестовал, что он убивает источник рабочей силы для поселенцев[1386]. Эти опасения также присутствовали в нацистском колониализме, но больше по отношению к полякам и украинцам, чем к евреям. В Генерал-губернаторстве администраторы быстро стали считать евреев «обузой», а не экономическим ресурсом:

На встрече руководителей гражданской администрации в Варшаве в октябре 1941 года губернатор Варшавы Людвиг Фишер объявил, что гетто будет полностью закрыто, чтобы предотвратить тиф и уменьшить торговлю продовольствием на черном рынке. Чтобы компенсировать это, пайки в гетто должны быть увеличены примерно до 1050 граммов хлеба в день. Он сетовал, что этих продуктов все еще «слишком мало для поддержания жизни». И все же он заключил: «Эта война – противостояние еврейству во всей его полноте. Я считаю, что эта угроза будет устранена, когда мы уничтожим этот рассадник еврейства, из которого постоянно обновляется все мировое еврейство»[1388].

Нацистское восприятие евреев было обусловлено не только прагматической логикой или логикой развития. Колонизаторы возвысили самоощущение своей задачи до «всемирно-исторической», считая Польшу «рассадником» (Brutstatte) «мирового еврейства», которое, по их мнению, угнетало Германию. «Люблин был точкой кристаллизации, организационным эпицентром мирового еврейства на протяжении веков», – писал Х. Э. Зейферт в книге 1940 года «Еврей на восточной границе» (The Jew on the Eastern Border), предназначенной для немецкого персонала[1389]. В мае 1942 года, когда «окончательное решение» только вводилось, губернатор Радома Эрих Кундт написал в эссе для Europaische Revue, что «территория бывшей Польши и обширного Востока может рассматриваться как рассадник современного мирового еврейства… Поэтому еврейская проблема с самого начала ставила перед германской администрацией особые задачи»[1390]. Затем Кундт перечислял знакомые литании о тифе, черном рынке и удушении евреями экономики Польши. Хотя эти проблемы и были насущными, сами по себе они, по-видимому, не оправдывали все более сурового обращения с евреями Польши и их убийства. Чем суровее становилось обращение, тем больше нацистские администраторы оправдывали его с помощью «рассадника» и подобных трансцендентных аргументов.

Тем не менее колониальное и метафизическое оставались связаны. Как писал в 1943 году в своих мемуарах полицейский Ганс Рихтер, «стремясь обеспечить немецкому народу достаточное, стерилизованное жизненное пространство и, кроме того, добиться Neuordnung[1391] Европы, Третий рейх не мог избежать уничтожения этой зародышевой клетки»[1392]. Как мы уже видели, даже Гитлер сформулировал свое основное решение в октябре 1941 года об экстерминации евреев Европы вместо их изгнания из Европы в этих биологически-расистских, имперских терминах.

В какой степени Холокост на Украине был колониальным геноцидом? Безусловно, Украина рассматривалась как колониальная территория. Если в Польше Франк иронично настаивал на необходимой цивилизованности нацистского колонизатора, то на Украине его региональный коллега, рейхскомиссар Кох, называл украинцев «белыми неграми» и с гордостью демонстрировал свою безудержную жестокость[1393]. Эрих Кох, сам себя называвший жестоким псом, наслаждался своей вновь обретенной властью над Украиной и украинцами. Кох одобрял порку «туземцев», хотя, демонстрируя приверженность кодексу чести, считал, что немецкие чиновники, которые делают это в пьяном виде на публике, позорят честь мундира. Кох в основном брал пример с Гитлера, который возражал против любой цивилизаторской миссии в Украине. Сочетая атавистические представления об утопии «крови и почвы» с современными государственными структурами и методами, Гитлер, Гиммлер, Вальтер Дарре[1394] и другие нацистские идеологи представляли себе Украину как «теплицу германской крови», как будущий рассадник арийской расы, где солдаты-крестьяне пашут землю, держа оружие наготове, чтобы защитить хозяйство от «азиатских орд». Гитлер подвел итог нацистской колонизаторской миссии на Украине следующим образом: «Через двадцать лет Украина будет уже домом для двадцати миллионов жителей, помимо коренного населения. Через триста лет страна превратится в один из самых прекрасных садов в мире. Что касается туземцев, то нам придется тщательно их просеивать. Еврея, этого разрушителя, мы изгоним… Наше колонизационное проникновение должно постоянно прогрессировать, пока не достигнет стадии, когда число наших собственных колонистов значительно превзойдет численность местного населения»[1395].

Гитлер и его соратники гордились тем, что они революционеры с радикальным планом преобразования Украины, но их идеи развивались не в историческом вакууме. Так, в воображении Гитлера и Гиммлера о новом арийском рае можно найти отсылки к североамериканским фронтирам, Британской империи в Индии и европейской эксплуатации африканцев в конце XIX века. Действительно, Украина должна была стать немецкой Индией. Украинцы не должны были получать образование, националистическим чувствам не было места. Удел – служить своим хозяевам-немцам, как рабы, и ожидать взамен, по выражению Гитлера, «платки, стеклянные бусы и все то, что нравится колониальным народам»[1396]. В пропагандистском издании СС Гиммлера «Недочеловек» (Der Untermensch) можно прочесть о борьбе не на жизнь, а на смерть между немцами и евреями наряду с претензиями нацистов на территории Восточной Европы, изображенные как «черная земля, которая может стать раем, Калифорнией Европы»[1397]. Пропагандистские усилия режима, включая фотографии и фильмы, показывали этнических немецких поселенцев, едущих в крытых повозках, украшенных портретами их фюрера[1398]. Немецкие чиновники и солдаты писали домой в рейх, что торговля на черном рынке на Украине была похожа на торговлю с «негритянскими племенами» (Negerstammen), которые обменивали слоновую кость на стеклянные бусы[1399].

Нацистские колониальные фантазии – очевидные в пропагандистских образах, общих афоризмах, литературе, циркулировавшей среди чиновников, и самовозвеличивании нацистских лидеров (комиссаров Коха высмеивали и украинцы, и немцы за то, что они «расхаживали как золотые фазаны») – смешивались с повседневной реальностью бюрократических войн, борьбы за власть и идеологических столкновений по поводу приоритетов восточной политики (Ostpolitik). Несмотря на то что многие исследования посвящены борьбе за власть между и внутри рейхсминистерства Альфреда Розенберга по делам оккупированных восточных территорий и разросшейся полиции СС и агентств расового переселения Гиммлера, об идеологической основе этих конфликтов написано мало. Одним из существенных расколов в дебатах по восточной политике стал вопрос, который Розенберг поставил в 1930-х годах (если не раньше), но не смог решить в качестве рейхсминистра по делам оккупированных восточных территорий. Более чем за десять лет до завоевания немцами Украины Розенберг опубликовал в газете «Народный обозреватель» (Volkischer Beobachter) редакционную статью о будущем вызове Германии. Он писал, что Германия должна объединить свои расходящиеся тенденции восточной политики и мировой (Weltpolitik), чтобы удовлетворить «крестьянские» и «викинговские» стремления немецкого народа. По мнению Розенберга, крестьянин представлял собой поселенца, органически и расово связанного с землей, в то время как викинг воплощал тевтонский дух завоевания. Историк Вудрафф Смит сформулировал этот конфликт иначе, утверждая, что Гитлеру и нацистскому руководству «пришлось решать дихотомию Weltpolitik-Lebensraum в рамках немецкой империалистической традиции. Для этого они соединили миграционные и экономические движущие силы экспансии, разработав амбициозную программу переселения и экономической автаркии в Европе, где доминировали нацисты»[1400].

Слияние этих двух экспанистских течений – одного, ориентированного на заселение, другого – на экономическую эксплуатацию, – произошло в рейхскомиссариате так же, как и в Польше, и привело к таким же катастрофическим результатам. Однако на протяжении десятилетий многие исследователи Второй мировой войны и Третьего рейха, включая Смита, приходили к выводу, что этот необычный тип нацистской империалистической идеологии объясняет начало войны, но не Холокост, в то время как на самом деле нацистский экспансионизм был по своей сути антисемитским и геноцидным. Так, например, Смит пришел к выводу, что «многие из самых ужасных действий нацистов (особенно массовые убийства евреев) и саморазрушительные экономические инициативы немецкого правительства до и во время мировой войны имели сравнительно мало общего со специфически империалистической частью нацистской программы»[1401]. Его подход также упустил значительные продолжения «туземной» политики Германии в кайзеровской Африке и гитлеровской Восточной Европе.

Причинно-следственные связи между Холокостом и завоеванием нацистами своего жизненного пространства были установлены летом 1941 года, когда немцы вступили в войну с Советским Союзом. Согласно Кристоферу Браунингу, роковые месяцы принятия нацистами решений, связанных с Холокостом, совпали с началом войны Германии против Советского Союза летом 1941 года, как он это описывает, в «эйфории победы»[1402]. Война не ограничивалась линией фронта, но также велась в тыловых районах против евреев и других «угроз». Успех этой первой войны на уничтожение (Vernichtungskrieg) придал нацистским лидерам уверенности в том, что они решатся на массовое убийство всех европейских евреев. Но «эйфория победы» Браунинга была также выражением того, что историк Элизабет Харви проанализировала, а немцы того времени называли «Ostrausch», колонизаторский кайф или опьянение Востоком[1403]. Даже когда осенью 1941 года военное продвижение замедлилось, нацистская имперская мечта мотивировала все более радикальные геноцидные планы против евреев и других «туземцев». К 1942 году большая часть Европы оказалась в сфере влияния нацистской империи, но немецкие лидеры сосредоточились на Востоке как на центральной лаборатории для геноцидных и колониальных экспериментов.

На самом деле, печально известный приказ об «окончательном решении» (от 31 июля 1941 года), который уполномочил Рейнхарда Гейдриха провести общеевропейскую кампанию против евреев, был принят примерно в то же время, когда Гитлер долго обсуждал с Герингом, Борманом, Ламмерсом, Розенбергом и Кейтелем вопрос о создании райского сада на Востоке[1404]. На этой встрече Эрих Кох также был назначен рейхскомиссаром. Геринг выдвинул кандидатуру Коха, полагая, что Кох лучше всего подходит для полного использования экономических ресурсов Украины. Розенберг возражал, поскольку Кох был неуправляемым грубияном и не ценил украинцев как народ. Как правило, окончательное решение принимал Гитлер, заявивший: «Самым важным регионом на ближайшие три года, несомненно, является Украина. Поэтому будет лучше, если Кох будет назначен туда»[1405]. Тем временем Гиммлер, чьи полномочия распространялись на полицейские и охранные операции на бывших советских территориях, мобилизовал своих экспертов по переселению, чтобы расширить Генплан «Ост» и включить в него эти недавно завоеванные территории[1406].

Будучи правой рукой Гитлера по вопросам «германизации» и операций по обеспечению безопасности, Генрих Гиммлер курировал разработку новой расовой и территориальной схемы для Украины. Она не должна была быть на 100 % германизирована, как аннексированные территории рейха в польском Вартегау. Вместо этого планировщики Гиммлера задумали Украину как страну «поселения» (Siedlungsmarken) и «опорных пунктов» (Stutzpunkte), или участков немецких поселений. Они стремились консолидировать разрозненные общины волынских немцев, расположенные в западно-центральной части Украины и проживающие в Житомирском комиссариате, и так называемых черноморских немцев, располагавшихся на юге Украины, включая Крым (который Гитлер мечтал превратить в нацистскую Ривьеру, а Роберт Лей – в «один большой немецкий курорт» для отдыха членов «Силы через радость»[1407])[1408]. Поселения и фермы этнических немцев должны были располагаться вдоль новых автобанов, железнодорожных линий и речных путей, идущих с востока на запад и с севера на юг[1409]. Такие мечты нацистов вполне могли вдохновить Гитлера и Гиммлера на геноцидное «окончательное решение еврейского вопроса». Однако большинство их подчиненных, совершавших убийства, редко представляли и объясняли свои действия как первый шаг в немецкой колонизации. Вместо того чтобы ссылаться на туманные, утопические представления о будущем арийском рае на Украине, преступники низшего звена писали о непосредственной угрозе безопасности, которую представляли советские евреи, так называемые носители большевизма.

Действуя по указаниям и инструкциям начальства, немецкие солдаты, эсэсовцы, полицейские и административные чиновники обеспечили свою гегемонию на Украине с помощью безжалостной кампании этнических чисток и подавления всех форм сопротивления. Быстро перемещаясь из города в город, из местечка в местечко, они задерживали и убивали советских функционеров, членов коммунистической партии и во все возрастающем количестве евреев[1410]. Начальник Главного управления безопасности рейха Рейнхард Гейдрих направил свои айнзацгруппы в города и села и начал расстрелы и погромы против интеллигенции и евреев с большей силой, чем они применялись в Польше осенью 1939 года. До 25 000 евреев погибли во время погромов во время вторжения на Западную Украину в 1941 году. В Житомире, как и везде, нацистская тайная полиция разжигала народный антисемитизм с помощью пропагандистских кампаний и публичных демонстраций. Вскоре после того, как житомирских евреев согнали в исторический еврейский квартал на Чудновской, в местной украинской газете появилось объявление. Нацистские пропагандисты и чиновники объявили евреев поджигателями и возложили на них вину за разрушение центра города во время вторжения (которое на самом деле было вызвано бомбардировками Люфтваффе). В отместку 100 евреев-мужчин схватили, провели по главной площади, затолкали в грузовики, вывезли на окраину города и расстреляли 19 июля[1411]. Менее чем через две недели правая рука Гиммлера на Украине, генерал СС Фридрих Йекельн, санкционировал убийство женщин и заставлял подчиненных убивать как можно больше евреев[1412]. К августу 1941 года нацистские лидеры осознали возможность геноцида всех советских евреев и начали расширять акции убийства женщин и детей.

По мнению нацистских лидеров, «конструктивная» работа по колонизации – эксплуатация расовых и экономических богатств Украины – могла начаться только после уничтожения и искоренения политических врагов и расовых угроз рейху. Поэтому приоритетной задачей передовых отрядов мобильных подразделений убийств, таких как зондеркоманда (Sonderkommando) 4А полковника СС Пауля Блобеля, было «очистить» территорию и подготовить почву для других сил германизации, действующих по ее следам[1413]. Неподалеку от мобильного подразделения убийств Блобеля находилась другая айнзацгруппа, созданная Гиммлером, – зондеркоманда «Руссланд» (Sonderkommando Russland). По своей форме «Особое командование России» (менее чем в два раза меньше айнзатцгруппы (Einsatzgruppe)) олицетворяло конгломерат специалистов по безопасности и расовым вопросам, в который превратились СС и полиция. В нее входили около 280 мужчин (и несколько женщин-ассистентов, социальных работников и учителей) из рейхскомиссии по укреплению германских земель (RKF)[1414], Главного управления по делам расы и поселений (RuSHA)[1415], Главного управления экономики и администрации (WVHA)[1416], Управления по связям с этническими немцами (VoMi)[1417] и службы безопасности (SD). Многие из них опробовали свои методы в течение двух предыдущих лет в Польше, сосредоточив свои усилия по переселению в Вартегау и вокруг Люблина в Генерал-губернаторстве. На Украине зондеркоманда «Руссланд» создала штаб-квартиры сначала в Житомире, затем в Одессе, Николаеве, Крыму и Киеве[1418]. Таким образом, в то время как айнзацгруппы Sipo-SD (C и D) занимались операциями по обеспечению безопасности и разведке, прежде всего антиеврейскими мерами, другие колонизационные оперативные группы СС сосредоточились на трех секретных видах деятельности по германизации: 1) выявлении «ценной немецкой крови»; 2) обследовании и регистрации земель для последующей колонизации СС; и 3) координации колонизационной работы с другими гиммлеровскими ведомствами с целью обеспечения опорных пунктов полиции СС на Украине[1419]. Однако только в определенных местах, где проживали этнические немцы, разворачивание Холокоста и нацистской программы фактически совпали, и это произошло в основном в оккупированных румынами частях южной Украины.

В Рейхскомиссариате Украина наибольшая концентрация немцев наблюдалась в районе Черного моря, Днепропетровска и Житомира. В Причерноморье, которое было поделено между немецкими и ромейскими оккупантами, оперативные группы зондеркоманды «Руссланд» (под командованием доктора Клауса Зиберта) зарегистрировали более 130 000 этнических немцев в июле и августе 1941 года[1420]. Штаб-квартира Зиберта находилась в Ландау, историческом поселении этнических немцев в 50 километрах к северо-западу от Николаева. Отсюда его сотрудники управляли 14 региональными поселенческими центрами (Bereichkommandos), которые простирались по всей территории, оккупированной немецкими военными, гражданскими и румынскими войсками. Согласно Тигинскому соглашению от 30 августа 1941 года и пакту, заключенному в ноябре 1941 года между министром иностранных дел Румынии Михаем Антонеску и послом Германии в Румынии Манфредом фон Киллингером, колонии этнических немцев (Volksdeutsche) на вновь приобретенной румынской территории (бывшей советской Украине) перешли под управление VoMi, которое направило своих эсэсовцев в исторические поселения Раштатт, Лихтенфельд, Хоффнунгсталь, Бергдорф и др. Большинство этих немецких общин возникло в результате миграции немцев в царскую Россию в конце XVIII и XIX веке[1421].

В поселениях были мэры из числа этнических немцев, школы, фермы и полуавтономные немецкие полицейские силы, известные как Selbstschutz[1422][1423]. При минимальной поддержке со стороны властей рейхсвера и Румынии колонисты и их силы самозащиты были мобилизованы для помощи в «этнической чистке». Они массово уничтожали евреев и цыган, живших в их колониях или рядом с ними. По свидетельству бывшего румынского префекта в Приднестровье, в 1942 году жители этнической немецкой колонии Шенфельд убивали и сжигали цыган на своих фермах[1424]. Зимой 1941–1942 года до 30 000 евреев были привезены из Одессы в Березовку, расположенную недалеко от скопления этнических немецких колоний. Румынские и немецкие документы, а также свидетельства очевидцев говорят о том, что в лагере смерти Домановка к югу от реки Буг этнические немцы, колонисты, украинские ополченцы и румынские жандармы расстреляли 18 000 евреев. В румынском лагере Богдановка, куда насильно были переправлены еще 48 000 евреев, десятки тысяч были убиты в ходе непрерывных массовых расстрелов, поджогов сараев и ручными гранатами. Многие погибли на морозе от тифа и болезней, вызванных голодом[1425]. Летом и осенью 1942 года, когда Гиммлер находился в своей украинской штаб-квартире под Житомиром, он и его сотрудники объезжали этнических немцев и были настолько впечатлены работой самозащиты на юге Украины и в Приднестровье, что сформировали аналогичные организации, полицейские школы и активизировали подразделения этнических немцев и ваффен-СС для антипартизанских действий в Рейхскомиссариате Украина[1426].

Помимо Гиммлера, Альфред Розенберг выделил для себя область колонизаторской деятельности, которую он пытался расширить до последних дней оккупации. Доктор Карл Штумпп был главным агентом Розенберга на Украине и отвечал за регистрацию, реабилитацию и образование этнических немцев на Украине. Но он был не единственным агентом на местах, работавшим над этими задачами. Часто Штумпп сталкивался с представителями нацистской партии из Национального общества народного благосостояния (NSV[1427]) и агентами Гиммлера из Бюро по связям с этническими немцами (VoMi). Перекликающиеся и часто путающиеся множества нацистских колонизаторов, которые имели конкурирующие ви́дения развития и эксплуатации региона, привели к провалу программы реабилитации и мобилизации этнических немцев. Нацистская машина «созидания» на Востоке не могла сравниться по эффективности и межведомственному сотрудничеству с машиной уничтожения Холокоста.

Штумпп руководил штатом примерно из 80 гражданских экспертов, представлявших собой странную смесь генеалогов, этнографов, расовых биологов, географов, активистов нацистской партии и работников социального обеспечения. Они прочесывали села Украины в поисках «чистых» и «смешанных» немцев, тщательно составляя подробные семейные реестры, статистические отчеты по селам и карты с указанием мест проживания этнических немцев. С декабря 1941 года по март 1943 года они заполнили анкеты 82 000 жителей, что составляло чуть меньше половины всех этнических немцев в Рейхскомиссариате Украина[1428]. В своих опросах они редко отмечали что-либо об истории или присутствии евреев в этих общинах. В отчете за 1943 год о городе Черняхов под Житомиром систематизаторы Штумппа указали число «2662» для количества евреев, проживавших там на 1 июня 1941 года, но оставили пустой колонку для евреев, оставшихся в 1943 году. Таким образом, как утверждает историк Кейт Браун, колонизаторы, проводившие переписи, составлявшие списки, проводившие топографическую съемку, – словом, те, кто стремился перекроить этническую карту не окровавленными руками, а засучив бюрократические рукава, – закрыли глаза на судьбу евреев, а вместо этого сосредоточили свою работу и направили свое сочувствие на печальную участь этнических немцев. Разительное отсутствие евреев в их подробных демографических отчетах свидетельствует о том, что к концу 1942 года большинство евреев на Украине были заключены в гетто и убиты. Евреи не учитывались в этих инвентаризациях расового состава рейха. Вместо этого этнические немцы тщательно перечислялись как расовый «материал», который должен был стать основой нацистской империи на Востоке[1429].

В основе этой фантазии об арийском оплоте на Украине лежал тот факт, что немецкие лидеры отчаянно нуждались в рабочей силе для обеспечения безопасности рейха. Однако, внимательно изучив этнических немцев на Украине, региональные вожди поняли, что в фундаменте их империи много трещин. Экономические последствия Холокоста на Украине были значительными, поскольку еврейское население составляло ведущий сектор квалифицированных и промышленных рабочих. Инспектор вооружений вермахта на Украине наблюдал негативные последствия убийств и жаловался своему начальству в Берлине, что казни 150 000–200 000 евреев летом и осенью 1941 года привели к потере «крайне необходимых торговцев, которые часто были незаменимы для вооруженных сил». Кроме того, инспектор писал: «Если мы расстреливаем евреев, позволяем гибнуть военнопленным, обрекаем городское население в значительной степени на голодную смерть, а также теряем часть крестьянского населения в следующем году из-за голода, то вопрос остается без ответа: кто же тогда должен производить здесь что-либо, имеющее экономическую ценность?» Отвечая на этот вопрос, инспектор вооружений писал, что этнические немцы – «не тот элемент, на который могут положиться администрация и экономика страны»[1430].

Действительно, местные немецкие чиновники считали, что этнические немцы недостаточно сильны для защиты границ рейха, поскольку они были экономически неимущими, вступали в браки с украинцами и евреями и не имели базового образования, включая знание немецкого языка. Большинство из них были фермерами и поденщиками, а 40 % в Житомирской области были безработными и не имели необходимых навыков. Советские массовые депортации 1937–1938 и 1941 годов практически уничтожили мужское население, оставив в основном женщин, детей и немощных. Плачевное состояние этнического немецкого населения Украины далеко не соответствовало нацистскому расовому идеалу превосходного арийца. Вместо того чтобы найти население, которое могло бы управлять и защищать имперские земли и колонии рейха, нацистские «германизаторы» обнаружили население, которое стало скорее бременем для благосостояния, чем ресурсом[1431].

Нацистские программы переселения были частью нескольких геноцидных схем колонизации Украины. Но, с точки зрения большинства украинцев, самым отвратительным из этих планов не был ни Холокост, ни Volksdeutsche-кампании. Главной причиной сопротивления среди украинцев (которые составляли 80 % населения) были программы принудительного труда и сохранение нацистами колхозной системы. Десятилетия назад французский ученый Раймон Арон в своей работе о европейской империи отметил, что сопротивление местных жителей исторически приводило к падению империй[1432]. Хотя в случае с нацизмом это не имело решающего значения (поскольку союзные армии разгромили Германию), тем не менее это было характерно для нацистского правления в Европе и напоминало партизанскую или повстанческую войну в колониях. Как и в других колониальных странах, такое сопротивление свидетельствовало о том, что нацистские надсмотрщики утратили контроль над территорией. Дома этнических немцев стали излюбленными объектами нападений украинских и советских партизан. Осенью 1942 года Генрих Гиммлер убедил Гитлера, что единственный способ защитить этнических немцев от дальнейших нападений – это создать новую колонию вблизи усиленно охраняемой полевой штаб-квартиры рейхсфюрера в Житомире. Гиммлер назвал колонию Hegewald («Заповедный лес»). По меньшей мере 17 000 украинцев были собраны в этом районе, погружены в железнодорожные вагоны и депортированы в лагеря на юге России или отправлены в рейх на принудительные работы. Более 10 000 этнических немцев были переселены в Хегевальд. Еще 9000 были перевезены весной 1943 года в соседнюю колонию Фёрстерштадт. Многие дети в этой колонии были похищены из украинских домов и помещены в германизированные детские дома. Комиссары Розенберга жаловались, что эти операции по переселению и депортации с принудительным трудом привели к тому, что украинцы ушли в леса, где присоединились к группам сопротивления, что привело к снижению производительности украинцев на работе и на фермах. Генерал СС и генеральный комиссар по Житомиру Эрнст Лейзер, который без колебаний провел последние акции по уничтожению евреев в этом регионе, выразил свое разочарование немецким подходом к партизанской «угрозе». Партизаны контролировали большую часть его территории. Украинское население оказалось не таким уж послушным колониальным народом. Лейзер не мог защитить своих людей от регулярных покушений и нападений. В результате сельским комиссарам пришлось ограничить свои поездки по региону и забаррикадироваться в своих кабинетах. И что, возможно, еще больше беспокоило начальство Лейзера, они не могли гарантировать посадку и сбор следующего урожая, который должен был накормить немцев в рейхе и солдат на фронте[1433]. Партизанская война, геноцид под руководством нацистов и операции по переселению сделали практически невозможным для Лейзера и ему подобных экономическое развитие и эксплуатацию региона. Как оказалось, нацистская цель по созданию расово переупорядоченного пространства в Украине была почти достигнута, но имперские мечты Гитлера о немецкой гегемонии и автаркии в Европе рухнули.

Колониалистское мышление формировало нацистские геноцидные концепции, обоснования и политику в гораздо большей степени, чем это подчеркивалось в предыдущих исследованиях. Германцы, о которых здесь пойдет речь, представляли себе Восток как лабораторию для выполнения «грязной работы» по строительству империи, а также для экспериментов с «конструктивными» задачами. Теории и практика нацистских строителей империи демонстрируют, что немцы находили множество исторических прецедентов, на основе которых они могли представить и развить свою революционную кампанию на Востоке.

Нацистский колониализм привел к двум геноцидам в Польше и на Украине: один – против евреев, другой – против коренных поляков и украинцев. Оба геноцида были заложены в нацистской идеологии германизации, жизненного пространства и антисемитизма. По мере того как динамика оккупации разворачивалась в ходе войны, еврейский геноцид радикализировался, пока не привел к практически полному уничтожению всей группы жертв. В отличие от этого, славянский индигеноцид начался с массированного нацистского нападения на польскую нацию в 1939 году; будучи разрушительным, геноцидный импульс ослабевал по мере усиления стремления к уничтожению евреев. Один из них набирал обороты, в то время как другой ослабевал, и эти причины помогают понять природу колониализма и геноцида.

Евреи не представляли собой типичного колониального «другого». Нацистский антисемитизм вместо этого изображал евреев как чужеземных эксплуататоров, архетипических колониальных поселенцев, которые должны быть уничтожены, чтобы туземное общество вернулось к своему прежнему состоянию общности и равенства. И все же подавляющее большинство евреев, с которыми сталкивались немецкие оккупанты, жили в такой бедности, что вполне соответствовали стереотипу колониального «туземца». Таким образом, колониальная идеология должна была преодолеть этот разрыв, представляя польско-еврейских «туземцев» как резервуар эксплуататорского «мирового еврейства», а советских евреев – как агентов «иудеобольшевизма». В обоих случаях антисемитизм усиливал чувство колониальной миссии нацистов. С одной стороны, евреи должны были быть уничтожены, чтобы соответствовать идеологическим императивам, которые выходили за рамки колониального правления и заставляли нацистских колонизаторов видеть в евреях проблему, как только они прибывали в колонии. С другой стороны, большинство убийств в нацистских колониях совершалось колониальными властями, мотивированными на геноцид, потому что они считали, что это решает конкретные проблемы колониального правления, такие как экономическая стабилизация и здравоохранение. Особенно это было характерно для Польши и в меньшей степени для Украины, где евреи составляли класс ремесленников и промышленников. Убийство евреев началось на Украине в рамках антииудеобольшевистского крестового похода и оказало влияние на власти Польши, подтолкнув их к убийству польских евреев.

Поляки и украинцы ближе всего подошли к колониальному стереотипу «туземца». Хотя геноцид этих групп не продвинулся дальше стадии денационализации и крайнего умиротворения, результат можно считать «колониальным геноцидом» в обычном понимании этого термина. Однако эти геноциды не достигли своих первоначальных целей по трем причинам, типичным для колониального геноцида.

Во-первых, колонизаторы были абсолютно зависимы от дешевой рабочей силы и зерна, которые производили коренные жители. Война только усугубила ситуацию.

Во-вторых, нацистские усилия по «удалению индейцев», бесконечные «рейды рабов» и жестокие методы принудительного труда вызвали настолько неэкономичное сопротивление, что это убедило даже Гитлера и Гиммлера в том, что время для индигеноцида еще не пришло.

В-третьих, эти вопросы привели к борьбе между гражданской администрацией, ориентированной на эксплуатацию, и полицейской администрацией, ориентированной на поселение, в лице СС. Эта ситуация напоминает немецкий геноцид гереро в 1904 году: военная власть под командованием генерала Трота была отделена от гражданской власти под руководством губернатора Лейтвейна.

Поскольку гражданские лица настаивали на урегулировании путем переговоров, которое сохранило бы гереро в качестве послушной рабочей силы, военные стремились уничтожить повстанцев. Для Троты это была расовая война и дело чести немецкой армии. Сообщения о геноцидной деятельности Троты должны были дойти до самого Берлина и быть отменены кайзером, прежде чем армия прекратила убийства.

Точно так же нацисты в Польше были едины во мнении, что Польша – это немецкое жизненное пространство. Поскольку исполнительная власть находилась в руках СС, гражданские лица должны были дойти до Берлина, и к этому времени можно было остановить действия по переселению, но не спасти нацистское колониальное правление.

Нацистские колониальные фантазии и мечты об автаркии носили оттенок антисемитизма, поскольку проистекали из одного и того же источника: основного желания освободить нацию от ее предполагаемой уязвимости перед глобализацией, будь то война и блокада, гиперинфляция или экономическая депрессия[1434]. Возникший социальный и экономический упадок необходимо было остановить, обратить вспять и предотвратить его повторение. Нацисты воспринимали евреев как главного виновника этих бедствий, которые, как казалось, надвигались на Германию извне, также новая расовая империя должна была создать зону безопасности для немцев, чтобы они могли процветать в изоляции от этого жестокого мира. Все империи строились войной; однако в условиях XX века только тотальная война могла бы построить тотальную империю.

Мы благодарим Джейсона Колби, Конрада Квита, Вейаса Люлевичуса, Дирка Мозеса и Роланда Спикерманна за помощь в написании этой главы.

В конце XVIII века массовое восстание, подобно огненной буре, прокатилось по югу Перу и Боливии, а затем вспыхнуло в Аргентине и на севере до Венесуэлы[1435]. Восстание назревало долго. Оно последовало за почти двумя десятилетиями нарастающих протестных восстаний в горных районах и более серьезных городских мятежей. Эти открытые и жестокие протесты были спровоцированы пагубными последствиями для колониальных подданных (программы реформ Бурбонов, направленных на коренное переустройство империи. Налоговые сборы резко возросли, причем в случае с подушным налогом или данью – в геометрической прогрессии, а их ощутимое воздействие усугублялось резким и порой жестоким способом взимания. Особенно обременительным был ненавистный repartimiento de mercancias – принудительная продажа по завышенным ценам ненужных товаров коренным жителям и крестьянам смешанных рас. То, что нарастающая волна беспорядков вылилась в массовое восстание, объясняется каталитическим воздействием трех крупных, вызывающих разногласия правовых и юрисдикционных споров, которые обострили соперничество и разделили лояльность, а также дали повстанцам повод полагать, что любое заявление о восстании получит спонтанную поддержку всех социальных слоев, кроме выходцев из Европы, испанцев с полуострова (chapetones), которые рассматривались как естественные противники американских подданных Короны.

Основу восстания составляли два отдельных движения, в Перу и Боливии соответственно, которые постепенно сливались, пока не превратились в одно Великое восстание в середине 1781 года; оно было ликвидировано к 1782 году[1436]. Хосе Габриэль Тупак Амару, мелкий провинциальный вождь (cacique), заявлявший, что в нем течет кровь правителей Империи инков, был лидером северного восстания. Южное восстание возглавил местный мелкий торговец, самозваный Тупак Катари, чей авторитет, однако, во многом был обусловлен тем, что он ссылался на имя своего северного коллеги. Тупак Амару занимает видное место в пантеоне великих героев латиноамериканской истории. Его восстание 1780 года против испанского произвола историки-националисты считают зарождением процесса независимости Латинской Америки в период с 1808 по 1826 год[1437]. Согласно этой интерпретации, восставший инка объединил разрозненные расы и классы в современную нацию. Хотя многие историки подвергают сомнению якобы националистический характер восстания, широко распространено мнение, что это восстание было самым значительным событием в течение долгого промежутка времени между завоевательными войнами в первые десятилетия после 1492 года и началом войн за независимость после 1800 года. В этой главе мы сосредоточимся на восстании Тупака Амару в южных горных районах Перу, а не на восстании катаристов в Боливии. Более того, эти восстания имеют ряд общих характеристик, но и множество существенных различий, и поэтому требуют отдельного анализа, прежде чем можно будет провести более широкие сравнения. При всем этом одно из них является контекстуальным контрапунктом другого.

Несмотря на историографическую значимость восстания, немногие исследователи подробно останавливались на его жестокости, не ограничиваясь многочисленными свидетельствами зверств со стороны как повстанцев, так и лоялистов и отмечая уровень смертности от кровопролития. В восстании 1780–1782 годов, по современным оценкам, погибли 100 000 индейцев и 10 000 неиндейцев. Эта оценка будет обсуждаться далее, но каковы бы ни были ее достоинства, уровень смертности и расовый характер конфликта позволяют интерпретировать ее как пример геноцида. В рамках крупного восстания или войны могут иметь место отдельные случаи геноцида и связанные с ними геноцидные высказывания, при этом все восстание или война не обязательно должны быть геноцидными. Можно провести различие между отдельными случаями геноцида в рамках более широкого движения и согласованным или направленным осуществлением основной политики геноцида. Во время восстания 1780 года два четких приказа Тупака Амару повторялись из раза в раз и были явно геноцидными по своему замыслу и исполнению – приказ убить всех испанцев на полуострове и всех губернаторов провинций (corregidores). До сих пор историки не считали эти приказы геноцидными, возможно, потому что число жертв было небольшим по сравнению с общей смертностью, вызванной восстанием, но эти случаи, несомненно, были геноцидными. Нападение на любую конкретную расовую/этническую группу, независимо от политической приверженности или боевого статуса, подпадает даже под самое строгое определение геноцида и требует расширенного объяснения его генезиса.

Несмотря на очевидную ценность восстания 1780 года как примера для проверки теорий геноцида и колониализма, только с появлением в 2002 году исследования Николаса Робинса о восстании Тупака Катари в Боливии понятие геноцида было использовано в качестве теоретической основы для восстания и, как следствие, в аналогичном свете представлено движение Тупака Амару[1438]. Теоретический сценарий, таким образом, состоит в том, что большая группа населения, обычно рассматриваемая как жертва колониализма, инвертирует существующую систему таким образом, что колониальные власти и союзные им правящие элиты становятся жертвами. Джон Докер обратил внимание на замечание Рафаэля Лемкина о «странном превращении жертв геноцида в геноцидистов»[1439]. Для начала необходимо понять, в какой степени коренные народы Латинской Америки на протяжении примерно 250 лет были главными жертвами колониализма. В частности, они стали жертвами насильственного вооруженного завоевания, жестокой депопуляции, вызванной эпидемиями, искоренения религиозных обычаев и т. д. Накануне восстания 1780 года коренные жители Анд по-прежнему подвергались многовалентному колониальному угнетению, в результате чего их освободительные усилия вышли за рамки норм военного контекста и вылились в геноцидную войну, которая была в равной степени гражданской войной и антиколониальным предприятием. То, что началось как межрасовое движение в 1780 году, вылилось в кастовую войну – геноцид снизу.

В этом эссе исследуются природа и частота насилия в ходе восстания Тупака Амару. В частности, предпринята попытка распределить ответственность за зверства повстанцев, которые становились все более очевидными по мере развития восстания. Обе армии совершали зверства, иногда в ходе кампаний, иногда во время специальных вылазок патрулей лоялистов и банд повстанцев, но в данном случае речь идет о том, в какой степени насилие со стороны субалтернов может быть классифицировано как геноцид. Многочисленные примеры такого насилия – некоторые из них касаются массовых убийств невинных людей, женщин, детей, стариков и немощных – хорошо известны историкам[1440]. Такое распределение ответственности повстанцев за грабежи необходимо, поскольку оно влияет на наше понимание природы движения и, следовательно, характера и лидерства Хосе Габриэля Тупака Амару, его руководства насилием повстанцев и степени влияния на это потока событий в решающие первые три месяца восстания. Новые факты ставят под сомнение традиционное мнение о том, что «в действительности лидеры tupamarista были неспособны предотвратить эксцессы», и дают основания для нового прочтения старых нарративов[1441].

Далее следует не просто переоценка обширной историографии восстания 1780–1782 годов, а новая интерпретация самой природы восстания, основанная на новых архивных данных. Именно от этой новой интерпретации зависит последующее обсуждение геноцидной природы восстания. Оно основывается на более пристальном, даже микроскопическом изучении расовых и этнических идентичностей, их сочетания и разделения, а также хронологии этих изменений, которые в Перу и Боливии происходят по-разному, особенно на основе социального и этнического анализа жертв насилия. Истоки этих изменений в характере движения обязательно потребуют внимания к политическим механизмам внутри восстания, к кадрам повстанцев, не принадлежащим к коренному населению, а также радикального пересмотра общепринятой хронологии восстания. В частности, в свете того, что зверства, совершенные обеими сторонами, проявляли определенную этническую селекцию, необходимо, во-первых, дать краткий обзор колониальных этнических категорий. Во-вторых, учитывая, что восстание в основном интерпретируется как индейское, краткий анализ ведущих креольских кадров восстания покажет, что восстание было межэтническим как по руководству, так и по принадлежности участников[1442]. В-третьих, ранее незамеченный мятеж в рядах повстанцев, расколовший повстанческую армию и сторонников повстанцев по этническому признаку, будет особо выделен, поскольку, как будет доказано, это привело к мести, к радикальному изменению характера восстания и в значительной степени объясняет последующую эскалацию насилия со стороны повстанцев.

Признание этого мятежа и немедленных репрессий неизбежно пересматривает давно принятую хронологию движения, которая разделила восстание на две отдельные фазы: с ноября 1780 года по апрель 1781 года, когда Тупак Амару был захвачен повстанческими силами, и с апреля 1781 года по середину 1782 года, дезинтеграционную фазу, в которой восстание распалось, в то время как перуанское и боливийское движения слились в одно большое восстание. Новая хронология делит первую фазу северного восстания на две части, а неудачная осада Куско и последующий мятеж в рядах повстанцев в начале января 1781 года обозначают четкий средний период, в котором характер восстания радикально изменился. Южное движение катаристов почти с самого начала своего существования в январе 1781 года демонстрировало явные признаки карательной кастовой войны – это было отдельное восстание, но признававшее верховный суверенитет нового инки. Такое почтение к авторитету Тупака Амару было неизбежно, поскольку руководство катаристов нуждалось в укреплении собственного хрупкого авторитета, учитывая тысячелетнюю веру своих последователей в реваншистского короля инков, которого они отождествляли с Тупаком Амару. Наконец, в этой главе мы попытаемся определить ответственность за этнически направленное насилие со стороны повстанцев.

Расовые или этнические противоречия с самого его начала ставили под угрозу восстание. Четкое понимание сложной социальной стратификации колониального андского общества необходимо, чтобы понять истинную природы нападений, которым подвергались как лоялистские, так и повстанческие силы, а также социальных и культурных целей их кровожадного гнева. Сложные социальные градации империи инков накануне испанского завоевания были подвергнуты дальнейшему разбору с помощью введенных испанских социальных категорий, в широком смысле относящихся к классу, расе и сословию, что сделало некоторые слои доколониальной социальной иерархии анахронизмом и неизмеримо усложнило значение введенных испанских социальных категорий[1443]. Более того, процессы метисации и гибридизации обычаев и практики потребовали создания новых социальных категорий, чтобы выразить реальность таких социальных и культурных нюансов; это привело к созданию сложного расового индекса для калибровки смешения по рождению.

Вероятно, население вице-королевства в течение нескольких десятилетий до восстания медленно увеличивалось. Согласно переписи вице-королевства Перу 1795 года, 58 % населения составляли «индейцы»; в районе Куско этот показатель равнялся 73 %[1444]. Это были заниженные оценки. В конце XVIII века Куско был небольшим городом с населением около 25 000 человек, большинство которого составляли креолы и представители смешанных рас, в основном метисы, имевшие смешанное испанское и индейское происхождение; индейцы в подавляющем большинстве проживали в провинциях. В общей картине южного андского общества накануне восстания можно выделить четыре основные группы. В первую входила испанская и креольская аристократия: графы и маркизы; майораты (mayorazgos), владевшие наследственными поместьями; noblesse du robe дворянство великих военных орденов Сантьяго и Алькантара; мелкое дворянство – идальго и кабальерос. К ним добавлялась инкская знать, с представителями которой креольские аристократы Куско нередко заключали смешаные браки[1445]. Эти представители элиты стояли на вершине этнически разнообразной средней группы, в которой преобладали некреолы.

В городах и крупных поселениях оторванные от корней индейцы и креолы, метисы и представители смешанных каст сливались в зарождающийся пролетариат. Однако жители сельской местности стали как главными жертвами, так и главными исполнителями массовых убийств 1780–1781 годов. В большинстве своем это были крестьяне (campesinos) – коренные жители, метисы и креолы, рассеянные по обширной мозаике неотчуждаемых земель коренных общин, частных мелких владений, гасиенд и эстансий, а также многочисленных небольших городов и хуторов.

Этими сельскими низшими классами управляла сеть касиков (как мужчин, так и женщин), которым помогали алькальды и рехидоры бесчисленных городских и деревенских советов. Многие сельские креолы и метисы жили как в поселениях, так и на мелких наделах. Колониальные переписи почти ничего не говорят о них, но качественные источники свидетельствуют, что их было много. Иногда их идентичность смешивают, и на самом деле они мало чем отличались друг от друга по состоянию и образу жизни.

Важнейшим для аргументации в этой главе является определение понятия «испанский» (español). В современной историографии повстанческого движения часто путают понятия «креольский» и «полуостровной». В местных документах того периода под словом «испанский» подразумеваются креолы, а иногда и метисы; как утверждает один выдающийся чиновник короны, «метис» (mestizo) также был синонимом «испанский» в южных провинциях[1446]. Упоминание об español почти всегда относится к американцам испанского происхождения, но не к полуостровным испанцам[1447]. Нет сомнений в том, что лидер повстанцев намеревался физически уничтожить как полуостровных испанцев (также уничижительно называемых chapetones или pucacuncas), которые были относительно немногочисленны, но непропорционально влиятельны и богаты, так и провинциальных губернаторов (коррехидоров), большинство из которых в любом случае были полуостровитянами. Жертвами повстанцев, однако, в подавляющем большинстве случаев становились креолы и метисы. В дальнейшем креольский язык будет использоваться как синоним испанского.

Смертность во время восстания 1780 года остается неясной. По современным оценкам, в перуанских и боливийских повстанческих действиях участвовало около 100 000 коренных жителей (индейцев) и 10 000 креолов. Эта оценка взята из трактата о восстании, написанного в 1784 году пресвитером Рафаэлем Хосе Сахуараура Тито Атаучи, знатным инком, потерявшим близкого родственника от рук повстанцев[1448]. Таким образом, Сахуараура прекрасно понимал интенсивность насилия, но в то же время, возможно, был склонен переоценивать его последствия по причинам как эмоционального, так и риторического характера. Эта картина была оспорена Магнусом Мёрнером, который отметил, что «ограниченные и вторичные последствия войн раннего Нового времени», как правило, были относительно скромными, и обратил внимание на количественные и качественные демографические показатели позднего колониального периода, которые позволяют предположить, что число погибших в 1780–1782 годах также вписывается в эту схему (он подразумевает верхний предел в 10 000 смертей)[1449]. Для подтверждения своего тезиса о низкой смертности Мёрнер использует списки индейцев, но они ipso facto[1450] исключают некоренные группы населения, хотя многие жертвы в сельской местности принадлежали к низшим классам креолов и метисов, что позволяет предположить, что оценка смертности, данная самим Мернером, нуждается в существенном пересмотре в сторону повышения. Большинство историков признают, что смертность в боливийском движении была пропорционально выше, чем в Перу, но в нескольких провинциях восстания Тупака Амару наблюдался аналогичный уровень кровопролития, особенно на территориях вокруг озера Титикака[1451]. Там, именно там, где столкнулись два движения, в городах Чукуито, Пуно, Хули и Сората произошли ужасные массовые убийства, в которых погибли и взрослые, и дети, – настоящая гекатомба[1452]. Сообщения о подобных зверствах повстанцев ближе к Куско появлялись спорадически, в частности, о резне креольских сторонников в Сангараре и печально известной резне мирных жителей в Кальке повстанческими войсками, отступавшими после неудачной осады Куско. Также сообщается о массовых убийствах со стороны лоялистских войск как до, так и после осады Куско.

Следует сделать несколько замечаний относительно оценок смертности и численности армий лоялистов и повстанцев. Сообщения о сражениях и резне, как правило, носили апокалиптический характер, учитывая панику и страх, охватившие тех, кто оказался на пути той или иной армии, а также потому, что выжившие иногда слишком старались передать ощущение того, что чувствовали люди, оказавшиеся в эпицентре бури. Так, резня повстанцев в имении Ла Ангостура накануне осады колебалась от 100 погибших в одном свидетельстве до 130 в другом и до 300 в другом[1453]. Еще более поражают различные оценки численности войск. Одним из примеров является оценка огромного количества войск, собранных для осады Куско в январе 1781 года. В одном из отчетов говорится, что Тупак Амару располагал армией в 30 000 солдат, креолов и метисов, а также коренных жителей[1454]. Однако жена касика из высоких провинций утверждала, что у нее есть письмо от вождя повстанцев, в котором он сокрушается, что отправился на осаду с большой армией, но после четырех дней похода у него осталось всего 3000 солдат[1455]. После осады он сообщил, что у него по-прежнему было 3000 солдат, но число его мертвых составило 11 000 человек[1456]. Еще одно логическое объяснение завышенной оценки войск следует из свидетельства местного жителя, опровергающего сообщения о том, что у инков была большая армия. Этот свидетель утверждал обратное, что армия повстанцев в конце 1780 года насчитывала не более 1800 человек «среди индейцев и креолов» – столь малое число объяснялось тем, что Тупак Амару должен был платить им «жалованье» из ограниченных и сокращающихся ресурсов; проще говоря, он не мог позволить себе больше солдат. Преувеличенные данные о смертности были вполне объяснимы; по словам одного из очевидцев, потому что «другие индейцы, которые иногда присоединяются, – это жители городов, расположенных в непосредственной близости от прохода [повстанческой армии], которые следуют за ней, чтобы ограбить или разграбить это место», и получив добычу, уходят[1457].

Отношения Тупака Амару с несколькими этническими группами в колониальном обществе и под его командованием были сложными. То, что он отстаивал интересы коренного большинства, не вызывает сомнений, но его отношение к креолам и смешанным расам определить гораздо сложнее, поскольку ему приходилось добиваться их участия в повстанческой армии – ему нужны были современное вооружение, военная доблесть и деньги, – и хотя он считал некоторых креолов друзьями, его самыми ярыми врагами были видные креолы. Репутация Тупака Амару как националистического защитника интересов креолов и метисов тем не менее подтверждается первоисточниками, относящимися к первым двум месяцам повстанческого движения. Он сам был метисом по рождению, а его родственники, многие из которых участвовали в восстании как руководители повстанческих отрядов, имели смешанное метисско-индейское происхождение.

В годы, предшествовавшие восстанию, Тупак Амару все больше подчеркивал свою принадлежность к индейцам и знатным инкам, но даже тогда он продолжал с тоской смотреть на свои креольские корни. По свидетельствам современников, он говорил на латыни и одевался в изысканном латиноамериканском стиле, хотя и это было неоднозначно, поскольку любой потомок инков по умолчанию считался идальго, и наоборот. Осиротев в раннем возрасте, он был частично воспитан Антонио Лопесом де Соса, местным приходским священником и к тому же креолом, несмотря на наличие у Тупака Амары многочисленных родственников. Более того, до восстания он, похоже, считал, что у него особые отношения с креольской элитой. Он искал общества видных креолов, а согласно одному источнику, даже устраивал для них «оргии»[1459]. Однако после начала восстания он быстро разуверился в креольской солидарности, поскольку никто из ведущих креольских элит не поддержал его дело (по крайней мере, открыто). Более того, Тупак Амару, будучи глубоко религиозным, напрасно рассчитывал на поддержку креольского духовенства и особенно епископа Куско, который считался защитником интересов креолов и который в то время был втянут в яростный спор с представителями короны в этом регионе.

Отношение лидера повстанцев к креолам и представителям смешанной расы является фундаментальным вопросом, который лежит в основе характера движения. Вместе с тем этот вопрос привлек мало внимания исследователей. Давно известно, что он испытывал глубинную ненависть к испанцам, живущим на полуострове. Точно так же хорошо известно, что восставшие «индейцы» имели обыкновение убивать креолов под надуманным предлогом, что это жители полуострова, замаскированные под креолов, потому что по фенотипу было трудно отличить их друг от друга и потому что (как выразился один источник) некоторые повстанцы испытывали отвращение к «чапетонам и их потомкам», то есть считали жителей полуострова и креолов в целом равнозначными[1460]. Причину искать не надо: метисы и «наглые» индигены действовали против «белых людей, особенно против европейцев»[1461]. Для некоторых повстанцев восстание просто сталкивало белых с индигенами, и это было в какой-то степени обучением ненависти и, следовательно, коллективному насилию: приказ Тупака Амару в начале восстания поджечь церковь Сангарара и убить ее креольских прихожан, по-видимому, был, по крайней мере отчасти, местью за (ложный) слух о резне, устроенной отрядом, состоявшим в основном из креолов: «чапетоны обезглавили всех деревенских женщин»[1462].

Здесь наиболее заметно смешение креолов и чапетонов. В любом случае, в пылу сражения отличить одних от других было нелегко: просто «индейцы» против «белых». Идентификация в качестве чапетона означала смерть, но это могло быть и имущественное различие; в одной из сцен житель спорил с восставшими туземцами о том, кому принадлежит быстро покинутая асиенда – чапетону или креолу, и только по этому факту определяли, уничтожат они его или нет[1463]. Понятно, что Тупак Амару не щадил ни одного чапетона. Хорошо известен его приказ убивать всех corregidores, которые попадут в плен, и параллельно с ним был отдан другой приказ, для касиков, возводить виселицы в своих деревнях, «чтобы вешать всех чапетонов»[1464]. Есть даже предположение, что каудильо[1465] позволил своей ненависти к жителям полуострова повлиять на его суждения. Историки давно отмечают его задержку с походом на город Куско – с начала ноября до первой недели января – объяснимую, возможно, логистическими и рекрутскими потребностями, но в ретроспективе, вероятно, стратегической ошибкой. Один из очевидцев записал, что Тупак Амару сначала отправился на юг, в высокогорные провинции (Альтиплано), потому что «есть сообщения, что некоторые чапетоны остаются [там] и должны быть полностью уничтожены», – вряд ли это было приоритетом, учитывая скорое прибытие контрповстанческой вице-королевской армии[1466].

Заявления лидера повстанцев о том, что его восстание ни в коей мере не направлено против креолов и что он считает себя защитником их прав и благосостояния, хорошо известны. Они вновь и вновь звучат в его многочисленных прокламациях первых двух месяцев восстания. В свете этих заявлений историки, как правило, снимают с Тупака Амару прямую ответственность за многочисленные массовые убийства и зверства в ходе движения. В этом якобы виноваты «индейцы». Безусловно, есть свидетельства отсутствия контроля, когда патрули повстанцев действовали все более нестабильно; восстание отчасти представляло собой серию местных восстаний, в большей или меньшей степени спонтанных. Очевидно также, что существует разделение между более широким ви́дением и программой Тупака Амару, с одной стороны, и ограниченными целями многих его последователей, похоже, вдохновленными местью и грабежом – с другой.

Однако есть некоторые признаки того, что определенное разочарование в своей испаноязычной идентичности и в своих «любимых креолах» возникло еще до восстания. Проигрыш в тяжбе о наследовании маркизата Оропеса, по-видимому, подорвал его уважение к испанским правовым и судебным институтам не меньше, чем частные и публичные унижения со стороны нескольких коррехидоров провинции Тинта отвратили его от уважения к чиновникам Короны[1467]. Некоторые примечательные документы 1779 года наглядно демонстрируют его отношение к креолам и метисам незадолго до восстания. Суть их сводилась к тому, что Тупак Амару узурпировал королевскую прерогативу, верша правосудие по просьбе коренных жителей; при этом вождь повстанцев был тогда незначительным касиком трех небольших деревень. Перечисление деталей этого эпизода вышло бы за рамки данного очерка, но некоторые из них важны для нынешних целей. Первое, что заставляет обратить на себя внимание, – это крайняя жестокость, с которой он действовал: нападал, порол, сажал в тюрьму или в колодки своих противников, их родственников и «бесконечных индейцев». Второй аспект заключается в том, что «после того, как к нему домой пришли несколько индейцев с жалобой, поскольку распространились слухи, что упомянутый дон Хосе Тупак Амару был последним инкой Перу»[1468], он торжественно рассмотрел их дело. Наконец, еще более необычным является свидетельство о том, что «общеизвестно, что он порол этих креолов с белыми лицами». В Новый год (1779) Тупак Амару публично обратился к мэрам деревень (алькальдам) с требованием, чтобы «чужие метисы покинули деревню, а метисы местного происхождения переселились в Куско и чтобы ни один метис не оставался в городе»[1469]. Заявители просили запретить ему наносить ущерб «креолам»[1470]. Комментируя это дело в 1785 году, интендант Куско отметил, что в сельской местности метис был синонимом испанцев, а последний – синонимом креола[1471]. Таким образом, это свидетельство придает совершенно иной оттенок его заявлению, обращенному к «любимым креолам», – заявлению, которое в ретроспективе представляется не более чем вербовочной уловкой. Дело в том, что для успеха восстания ему нужны были креолы с их ресурсами, вооружением, военным и техническим опытом. За 18 с лишним месяцев до восстания его разочарование в креолах было уже достаточно глубоким.

Восстание 1780–1782 годов условно представляется как сложное восстание, возглавляемое харизматичным лидером инков, которому помогала его многочисленная семья и небольшой штаб, укомплектованный в основном пленными чиновниками, которые были креолами и метисами. В штаб-квартире повстанцев также было несколько пленных жителей полуострова. Однако, как заметил один из очевидцев, из этих пленных полуострова, несмотря на антиевропейский крестовый поход инков, был казнен только один, и этой жертвой стал губернатор провинции Тинта Антонио де Арриага[1472]. Такое этническое смешение в штабе повстанцев рассматривается как проявление их межэтнических националистических устремлений. Другие интерпретации преуменьшают роль этого штаба, сотрдуники которого не принадлежали к коренному населению, – очевидно, все они были пленниками – и считают, что это движение (как и движение катаристов в Боливии) было, по сути, нативистским по своему характеру: короче говоря, это было «восстание индейцев». Например, в первые два месяца восстания было много случаев присутствия хорошо вооруженных креолов и метисов в армии повстанцев.

Однако организация движения и его кадровый состав в первые два месяца восстания позволяют предположить, что изначально оно было даже более многонациональным, чем считалось до сих пор. Новые данные свидетельствуют о том, что креолы играли более важную руководящую роль на начальном этапе восстания, чем это допускает современная историография. Позднее разделение этой многоэтнической руководящей группы стало свидетельством радикальной трансформации характера восстания – от многоэтнического союза к геноцидной кастовой войне. Чтобы понять эту перемену в первую очередь, необходимо определить главных креольских деятелей, их падение и возмездие, постигшее их, а также других, не относящихся к ним участников и сторонних наблюдателей. Особого внимания заслуживает центральная роль семьи Кастело, видного креольского клана, которая практически не упоминается в историографии. Участие семьи было таково, что восстание вполне можно рассматривать как совместный заговор кланов Тупака Амару и Кастело. Иными словами, вместо того чтобы сводить руководство движением к харизматичному лидеру-инке и узкому кругу его сподвижников, следует говорить о правящей хунте инко-креольского состава, где Тупаку Амару отводилась главная роль. По сути, это было совместное предприятие семей Тупака Амару и Кастело – ведь его статус инки делал его магнитом для вербовки индейцев. Роль Кастело была абсолютно ключевой в переломных событиях, которые ознаменовали изменение характера северного движения. Учитывая их значимость в делах повстанцев, необходимо дать краткую характеристику клана, чтобы понять его значение в делах провинции, его отношения с Тупаком Амару и деятельность его членов во время восстания.

Лидер повстанцев поделился с ними своими мятежными намерениями; вполне вероятно, что Кастело помогли сформулировать общую стратегию и тактику. Их близость к военачальнику повстанцев была давней, о чем есть многочисленные свидетельства. Задолго до восстания Мельчор Кастело настойчиво пропагандировал инкские полномочия Хосе Габриэля по всей провинции, не в последнюю очередь называя его «королем инков» и пророчествуя: «Господа, посмотрите на этого индейца, настанет время, когда он будет править»[1473]. Мельчор был бесспорным главой клана, который вместе со своими «шестью сыновьями, их шуринами и многочисленными родственниками того же имени» («такая богатая родословная») составлял костяк военного штаба повстанцев[1474]. После восстания следствие короны пришло к выводу, что Кастело были «главными каудильо святотатца»[1475]. Они были глубоко вовлечены в начальные этапы восстания и «командовали партией повстанцев таким образом, что повстанец Тупак Амаро не играл никакой другой роли, кроме той, что сделал себя лидером [и] называл себя Инкой»[1476]. Это необычное свидетельство равносильно утверждению, что восстание было делом рук межэтнической хунты, в которой Тупак Амару был primus inter pares[1477] только в силу своей общепризнанной инкской идентичности.

Следует отметить центральную роль Кастело в командовании рядами ополченцев и руководстве операциями в штабе повстанцев. Они организовали и управляли набором повстанческих отрядов, расставляя их по всему опорному пункту в Тунгасуке, который в считаные дни превратился в лагерь для сосредоточения войск, в самом начале восстания, контролируя и сортировку толпы на ряды, и распределение денег и провианта среди новобранцев. Новая армия повстанцев выстроилась с трех сторон площади, в каждом строю тремя неплотными шеренгами: в первой шеренге креолы, затем метисы, а в конце – «индейцы». Таким образом, в контексте якобы нативистского освободительного движения мы видим синопсис колониальной кастовой системы в качестве основного внутреннего каркаса армии – антиколониального движения, которое парадоксальным образом проглотило колониальную расистскую логику. Денежное довольствие солдат также было основано на кастовых различиях: шесть реалов для креолов, четыре реала для метисов и два реала для индейцев.

Историки обходят стороной вопрос о том, как Тупак Амару финансировал свое восстание. Очевидно, что повстанцы получали зарплату и провизию из добычи, захваченной в походах. Однако повстанцам требовался первоначальный капитал, чтобы пустить его в ход, деньги на солдатские пайки, а также как можно больше пороха и дроби. Все это могло быть получено только при значительных затратах; дополнительные ресурсы должны были доставаться повстанческой армии по мере ее продвижения. Некоторые ресурсы, особенно огнестрельное оружие, порох и дробь, были в ограниченном количестве, что стало очевидным после осады Куско, когда повстанческая армия осталась почти без огнестрельного оружия[1478]. Восстание финансировалось из нескольких источников; нам известно о денежных средствах в виде индейской дани, хранившейся у лидера повстанцев, и о частных и официальных денежных запасах казненного губернатора провинции, конфискованных повстанцами. Однако накануне восстания Тупак Амару был фактически банкротом; а Кастело, по провинциальным меркам, были богаты. Есть основания полагать, что именно они изначально были главными финансистами движения: многие свидетельства утверждают, что материальное состояние клана Кастело претерпело качественный скачок самом начале восстания, когда они содрали «как можно больше» с повстанческой добычи, возможно, только вернув деньги, которые уже пожертвовали на дело повстанцев.

Это было воспринято как неопровержимое доказательство виновности Кастело в том, что они стали соучастниками повстанческого движения. Армия повстанцев была разделена на три отряда, возглавляемые соответственно Хосе Габриэлем Тупаком Амару, Диего Тупаком Амару и Антонио Кастело (доверенное лицо своего престарелого отца Мельчора)[1479]. Итак, перед нами военный триумвират – эти трое плюс супруга инки, Микаэла Бастидас, обеспечивали генералитет восстания, а Андрес, он же Андрес Тупак Амару, получил аналогичный ранг в 1781 году. Таким образом, Кастело сыграли важную роль в становлении Хосе Габриэля Тупака Амару и начале его восстания. Их последующее предательство обрекало его на поражение и гибель.

Окончательный удар по вере в непоколебимость поддержки креолов был нанесен во время осады Куско (5–8 января 1781 года). Когда армия повстанцев неожиданно столкнулась с обороной лоялистов и попала под проливной дождь, который продолжался несколько дней, креольские и метисские части армии повстанцев сбежали с большей частью боеприпасов. Этот мятеж усугубился, когда дезертиры вернулись на свою базу в крупном городе Сикуани – по сути, это было провинциальное ополчение – и объявили о контрвосстании. Есть предположение, что это предательство предшествовало провалу осады, а не просто отражало осознание креолами и метисами последствий того, что они выбрали не ту сторону. Как отмечал один из свидетелей-лоялистов, еще до осады «один из капитан-генералов тех мятежников заключил соглашение с нашим отрядом»[1480]. Это вероломство креолов стало приятным сюрпризом для находящихся в тяжелом положении лоялистских сил, а его своевременность обеспечила немедленное помилование виновных, которые теперь разворачивают свои войска от имени короля. Они совершили двойное предательство, сначала предав своего короля, а затем и своего инку. Их мятеж стал переломным моментом в восстании. Для Хосе Габриэля Тупака Амару это креольское предательство подорвало все оставшиеся шансы на успех его предприятия, и оно было тем более горьким, что предатели были его ближайшими друзьями.

Когда осада Куско распалась, креольский контингент повстанческой армии отделился и бежал, прихватив с собой большую часть огневой мощи. Тогда Антонио Кастело и «почти все креолы», а также «различные индейцы из других провинций» поспешили в Сикуани, намереваясь организовать вооруженное сопротивление повстанческой армии[1481]. Как долго они размышляли, неизвестно, но очевидно, что перед лицом надвигающихся репрессий со стороны лоялистов требовалась какая-то немедленная инициатива со стороны изменников, чтобы избежать виселицы. Соответственно, Кастело и «все креолы» города составили эдикт, в котором объявили, что Тупак Амару обманул их, что он мятежник и предатель короля[1482]. Этот оправдательный эдикт был одновременно призывом к оружию, убеждая жителей, «как верных вассалов», объединиться, чтобы наказать, убить или схватить вождя мятежников и всех его последователей. Этот указ был обнародован на испанском и кечуа во всех городах высоких провинций, а его копия была отправлена с проходящим мимо монахом в Хунту де Герра (Военную хунту) в Куско. Этот последний акт был призван обеспечить снисхождение командиров сил, подавляющих восстание.

Через три дня появился второй указ, дополняющий историю о предателях. К тому времени, когда они поняли, что лидер повстанцев – предатель, говорилось в нем, «наши войска не могли остановить войска предателя из-за бесконечного количества индейцев, которые присоединились к его знаменам»[1483]. Этот новый указ угрожал слабонервным казнью без суда и следствия. В нем объявлялось, что составляется список лояльных подданных Сикуани, а те жители, которые не примут его, будут считаться повстанцами. В этом была жестокая ирония, поскольку отсутствующие жители были именно теми, кто бежал, а не предал короля, в то время как почти все, кто был в списке лояльности, участвовали в резне в Сангараре, а затем осаждали Куско. Через несколько дней из Куско прибыл эмиссар от Хунты де Герра, который привез указ о помиловании. Однако праздновать было некогда, поскольку они боялись неизбежной мести Тупака Амару. Второй указ объявлял, что все жители должны отправиться на юг, где следует построить свою «крепость». По пути Мельчор, Антонио и Эухенио Кастело, а также около дюжины их последователей погибли в ночной засаде; к тому времени их товарищи по мятежу уже дезертировали.

Эти указы были очевидной мешаниной лжи и полуправды. Уже одно только истребление повстанцами «цвета креольской молодежи» в Сангараре должно было развеять у креолов и метисов Сикуани любые иллюзии, что они действуют по воле короля. Во время и после восстания имелось множество свидетельств того, что Кастело были одними из зачинщиков и организаторов восстания. Один из приближенных Тупака Амару отметил, что «все креольские жители всех городов, которые ему благоприятствуют, служат ему добровольно и в своих собственных интересах», тем самым подрывая стандартное оправдание, что их заставили; собственный интерес и принуждение, несомненно, сочетались во многих случаях[1484]. Хорошо осведомленный свидетель, писарь или секретарь Тупака Амару Хосе Эстебан де Эскарсена, подчеркнул, что «самыми жестокими и вредными [были] все креолы или метисы города Сикуани и особенно упомянутый Кастело»[1485]. Более того, осада Куско началась 4 января, и быстро стало очевидно, что попытка обречена, однако первый эдикт мятежников Сикуани был составлен только 11 января. Их решение о дезертирстве, возможно, следует отнести к 3 января, дню, предшествовавшему началу осады, когда авангард повстанцев под командованием Антонио Кастело потерпел сокрушительное поражение при Сайлле, а потери повстанцев оценивались в тысячу человек убитыми[1486]. Это была позорная и бесславная потеря, предвещавшая окончательный крах предприятия против противника, который был хорошо подготовлен после шока от резни в Сангараре. Кастело явно не заслуживали королевского помилования. Дважды предатели, они дважды заслуживали смертной казни. Лишь немногим представителям клана удалось пережить восстание и последовавшие за ним обвинения официальных властей – им повезло больше, чем многим другим, чьи проступки были сравнительно безобидны, но их казнили.

В ответ Тупак Амару немедленно начал репрессии против креолов Сикуани; судя по всему, немногие из них уцелели. Именно в этот момент отчеты из лагеря повстанцев, сообщают, что каудильо приказал своим войскам не щадить ни креолов, ни метисов, хотя когда-то он приказал своим сторонникам убивать только испанцев с полуострова. Этот бунт в его рядах стал поворотным моментом в восстании, на который историки не обратили внимания. Это событие ознаменовало трансформацию восстания из многоэтнического, многоклассового в кастовую войну – а учитывая, что Тупак Амару и его семья были метисами, как и некоторые из его оставшихся соратников в штабе повстанцев, факт достаточно ироничный. Тем не менее движение стало ксенофобским и расистским с соответствующим усилением его врожденных нативистских тенденций. С этого момента восстание, теперь уже проигранное, становится все более мстительным, жестоким и разрушительным по отношению к культурным ценностям.

Многочисленные свидетельства на этот счет выразительны и убедительны, и не в последнюю очередь потому, что поступают из высокогорных провинций Альтиплано, сердца восстания и его главного места кровопролития, большинство взяты из частной переписки тех, кто оказался там в затруднительном положении или недавно бежал, спасая свою жизнь. Из-за предательства креолов и метисов Тупак Амару «отдал приказ своим войскам убивать всех креолов, которых они найдут… и они выполняют его в точности»[1487]; «он вернулся из Куско совершенно озлобленным на креолов [и]… убивает креолов, женщин, детей, сжигает дома коренных индейцев – мужчин и женщин, никто не спасся»[1488]; «он отдал приказ убивать в городах и на дорогах всех креолов, которых найдут [индейцы]»[1489]. Вся история заключена в следующих показаниях: «в других провинциях по приказу предателя уничтожают креолов и метисов, потому что те, с кем он был в союзе, бросили его, предав, и в настоящее время предатель оказался без единого креола, потому что все ушли, забрав с собой все огнестрельное оружие»[1490]. Более того, жена вождя повстанцев Микаэла Бастидас, которая отвечала за операции в штабе во время отсутствия мужа в походе, разослала гонцов по провинциям с приказом «объединить силы… чтобы уничтожать креолов, называя их предателями его дела [с намерением] полностью уничтожить эту расу, говоря, что, как только мятежник отдаст приказ индейцам, ни одного белого лица не останется в живых»[1491].

Не все свидетельства о приказе убивать всех креолов и метисов полностью совпадают: некоторые рассказывают, что приказ убивать их относился только к тем, кто покинул Тупака Амару при осаде Куско[1492]. Однако, отдавая этот приказ, Тупак Амару прекрасно понимал, что запускает цепную реакцию злодеяний, ведь с самого начала восстания ему было очень трудно сдерживать свои туземные войска, склонные убивать любого встречного cara blanca[1493]. Индейские отряды выполняли приказ Тупака Амару убивать всех креолов, которые им встречались: так, особенно свирепые отряды повстанцев из Карабайи и района Коллао каждый «привезли груз голов креолов в честь вождя повстанцев» в его штаб-квартиру в Тунгасуке[1494]. Насилие в отношении креолов и метисов, которое явно усиливалось по мере того, как продолжалось восстание, не было ни случайным, ни привходящим, не было результатом действий отдельных повстанческих отрядов или чрезмерного энтузиазма мародеров. Это было скорее ответом на заявление Тупака Амару об изменении целей повстанцев, который яростно выступил против непостоянства и «измены» своих бывших союзников-креолов и метисов.

Дезертирство креолов и метисов, входивших в состав повстанческой армии при осаде Куско, ознаменовало собой переломный момент в характере восстания 1780 года, о котором до сих пор не упоминалось в обширной историографии. Произошел резкий отход от настойчивого требования Тупака Амару освободить креолов от насилия, к которому он призывал (перед лицом отдельных нарушений со стороны его индейских войск) перед осадой города Куско. После бесславного отступления этнически смешанной армии с высот Куско и дезертирства некоренных солдат с большей частью огнестрельного оружия лидер повстанцев объявил о политике суммарных казней креолов и метисов, в дополнение к испанцам с полуострова, которых планировалось убивать с самого начала восстания. Конечно, трудно оценить, насколько приказ убивать креолов и метисов был всеобщим и как долго длилось его исполнение. В конце концов, возможно, Тупак Амару хотел, чтобы этот приказ был направлен исключительно против мятежников и других дезертиров – как ясно из нескольких свидетельств – и действовал только до тех пор, пока изменники не будут показательно убиты. Если это так, то надежда не оправдалась, поскольку приказ привел к немедленной и широкомасштабной резне креолов и метисов, дезертиров и мирных жителей – мужчин, женщин и детей. Этническая ненависть, которая долгое время находилась под спудом колониальной жизни, была доведена до кипения, как только был отдан приказ убивать, и ничто, кроме военного подавления восстания, не могло сдержать «прилив мутной крови» («Blood-dimmed tide»)[1495].

Восстание Тупака Амару явно претерпело метаморфозу, превратившись из широкого союза против колониальной системы и чапетонов в целом в повстанческое движение, имеющее все признаки ксенофобской кастовой войны. Ключом к этому пересмотренному образу является ряд свидетельств очевидцев восстания, которые сходятся в том, что Тупак Амару перешел от приказа убивать испанцев на полуострове, щадя креолов, к общему приказу предать всех креолов мечу. То, что насилие теперь стало неизбирательным, объяснялось не просто действиями отрядов повстанцев или грабителей и мародеров из числа коренного населения, а скорее было прямым следствием радикального изменения политики, сопутствовавшего изменению самой природы восстания. Хосе Габриэль Тупак Амару был автором спирали насилия, которая ознаменовала собой фазу восстания после осады. Повстанцы, совершавшие зверства, тогда, по крайней мере с января 1781 года, «просто выполняли приказы»[1496].

По мере того как продолжалось восстание, креолы и метисы все чаще становились жертвами насилия со стороны повстанцев, независимо от того, были ли они лоялистами или сторонниками повстанцев, или просто сторонниками неприсоединения. Традиционное объяснение зверств повстанцев заключается в том, что коренные повстанцы были неподконтрольны руководству, чьи мольбы (в первые два месяца восстания) пощадить мирных жителей – креолов и метисов – были неэффективны перед жаждой крови и грабежей повстанческих войск, а также отчасти из-за сложности коммуникаций, обусловленных огромным пространством пересеченной местности, на которой протекало восстание. Однако это традиционное стремление снять ответственность с Тупака Амару за самые вопиющие злодеяния повстанцев всегда звучало несколько необоснованным. Как мог харизматичный лидер с непревзойденным авторитетом так слабо контролировать своих якобы ослепленных ненавистью последователей? Были ли многочисленные зверства и массовые убийства креолов и метисов просто следствием диких действий повстанцев? Или это была неотъемлемая часть военной стратегии? Судя по представленным здесь доказательствам, насилие после осады главным образом направлялось каудильо повстанцев, а не было просто отражением хаоса в руководстве после провала осады Куско в январе 1780 года и сопутствующего беспорядочного насилия со стороны отступающих и мародерствующих повстанцев.

Таким образом, восстание Тупака Амару 1780–1782 годов предстает как геноцидное движение, организованное его харизматичным лидером. Зверства повстанцев, явно геноцидные по своему характеру, видятся, таким образом, не как досадные эксцессы в рамках в целом благородной националистической и антиколониальной войны, а скорее как эпизоды, соответствующие самой природе восстания. Это были не «разрозненные атаки», о которых говорит Чарльз Тилли в своей типологии коллективного насилия, а скорее политика «скоординированного уничтожения», которая выходила далеко за рамки «лицензии на убийство» обычных военных действий, и не в последнюю очередь потому, что касалась уничтожения гражданских лиц по этническому признаку[1497]. Восстание Тупака Амару, по сути, было региональным выражением тотальной войны XVIII века, в которой никто не был освобожден от преднамеренной смерти; таким образом, восстание отменило ранние нормы ведения войн. По крайней мере с января 1780 года в восстании присутствовали геноцидные намерения и скоординированное, этнически целенаправленное уничтожение как участников боевых действий, так и мирных жителей. Оно, как и его еще более кровавый боливийский аналог, было геноцидом снизу, в котором многострадальные коренные жители, ставшие жертвами испанского колониального господства, дали волю чувству ненависти к эксплуататору и угнетателю. Однако, в отличие от восстания Катари, главным архитектором геноцида был его харизматичный лидер.

Геноцид снизу в 1780 году стал следствием колониального кризиса, когда субалтерны отреагировали на ухудшение и без того невыносимых условий. Причины недовольства и требования перемен были справедливыми. Тяжелое экономическое и налоговое бремя; социальная незащищенность, принудительный труд в шахтах; захват чужаками земель коренных общин; грубое обращение (особенно порка) со стороны духовенства и районных чиновников; предоставление государственных должностей чужакам, особенно ненавистным испанцам с полуострова; коррупция королевских чиновников; серьезные трудности с получением компенсаций за причиненные обиды. В восстании проявился целый калейдоскоп различных мировоззрений, убеждений, моделей поведения и виновных. Лозунги повстанцев, призывающие к социальной справедливости, правовой защите, «моральной экономике» и демократическому правлению, должны быть приняты во внимание из-за акцента на коллективном насилии. Геноцид снизу совершали жертвы колониальной эксплуатации, которые после окончания кровопролития вернулись к прежнему статусу; все еще жертвы, все еще эксплуатируемые примерно на том же уровне, что и раньше, несмотря на то что восстание вынудило корону пойти на некоторые уступки. В 1780 году началось массовое восстание с целью свержения или хотя бы радикального реформирования деспотичной колониальной системы. То, что в итоге оно переросло в геноцидную кастовую войну, не должно исключать ни исторического понимания сложностей колониализма в Андах, о которых велись переговоры, ни «эмических»[1498] перспектив повстанцев; такое понимание позволило бы признать, что его восставшие также были жертвами, и в этом кроются истоки геноцида снизу.

В последние месяцы 1945 и первые месяцы 1946 года в Индонезии произошли события, которые можно назвать геноцидом, историки не уделяли этому событию достаточного внимания. Жертвами геноцида стали представители смешанного евразийского населения Индонезии, исполнителями – этнические индонезийские националисты, а контекстом – сложные последствия японской оккупации Голландской Ост-Индии, включавшие провозглашение независимости Индонезии в августе 1945 года и попытки голландцев восстановить колониальную власть. Этот геноцид был одним из немногих в истории, совершенных против общины поселенцев в период кардинальных политических перемен. События были частью процесса, в ходе которого коренные народы возвращали контроль над своей страной после периода имперского господства.

У каждого геноцида свое ужасное лицо. Геноцид в Индонезии 1945–1946 годов не был связан с газовыми камерами и методичным истреблением, как Холокост, а скорее был периодом непредсказуемого насилия, сопровождавшегося преднамеренной жестокостью и запугиванием. Жертв хватали в их домах поздно ночью, устраивали засады, когда они шли на за покупками, ссаживали с поездов средь бела дня. Убийцы редко задерживали их надолго. Их убивали быстро: закалывали, душили, обезглавливали или зарубали до смерти, а тела хоронили в наспех вырытых могилах, сбрасывали в колодцы, бросали в реки и каналы или просто оставляли на месте как устрашение.

Исполнителями геноцида были многочисленные независимые ополчения, известные в то время как «организации борьбы» (badan perjuangan), которые возникли в первые дни после провозглашения независимости. Отчаянно гордясь приобретенной независимостью своей страны, они не проявляли ни терпения, ни понимания в отношении осторожной тактики национального правительства. Напротив, они были убеждены, что страстная преданность делу и готовность умереть за свою страну преодолеют все препятствия[1499]. В этих ополченцах было много напускной бравады: чтобы оставить в прошлом унижения колонизации, они вели себя нагло и уверенно. Подозревая голландцев в заговорах и будучи чрезвычайно чувствительными к оскорблениям и обидам, они жестоко реагировали на мнимые угрозы. Для западных людей, все еще страдающих от унижений, которым они подверглись во время японской оккупации, это бахвальство было еще поводом стыдиться.

По воспоминаниям переживших, насилие казалось более ужасным, потому что произошло через три с половиной года после японской оккупации Индонезийского архипелага. Японцы, торопясь оставить свой след на новой территории, отправили наиболее похожих на европейцев жителей в лагеря для интернированных, где условия содержания варьировались от тяжелых до ужасающих. Основная масса евразийского населения не была интернирована, но и за пределами лагерей жизнь была нелегкой. Острая нехватка продовольствия, одежды и основных и предметов первой необходимости[1500], а также постоянная угроза со стороны склонных к насилию оккупационных войск сделали годы оккупации для большинства евразийцев временем затяжных лишений. Однако надежды на лучшую жизнь после ухода японцев рухнули из-за вспыхнувшей национальной революции.

Геноцид евразийцев в Индонезии не был делом, спонсируемым государством. Индонезийская республика была официально создана 18 августа 1945 года, через день после провозглашения независимости, но в течение нескольких недель новое государство еще не имело четкой структуры. Лишь постепенно чиновники государственных учреждений стали переходить из структур японских оккупационных властей, и только 5 октября лидеры республики наконец объявили о создании армии. Эта осторожность коренилась в отчаянном желании президента Сукарно и других национальных лидеров избежать, как они опасались, безнадежной войны с голландцами. Вместо этого они надеялись, что Атлантическая хартия, провозгласившая право всех народов на самоопределение, обеспечит им плавный переход к независимости.

Таким образом, они пытались через головы голландцев обратиться к победившим союзникам, обещая экономику, открытую для западных деловых интересов, и мирную социальную обстановку, позволяющую сразу же начать послевоенное восстановление. Поэтому у национальных лидеров не было причин желать резни, которая лишь укрепила бы голландцев в мысли, что республику необходимо сокрушить, чтобы восстановить закон и порядок.

Независимо от того, вышли ли они из лагерей или просто попытались вернуться к прежней жизни, евразийцы Ост-Индии были глубоко потрясены насилием, с которым они столкнулись. Действительно, одной из поразительных черт позднеколониального европейского и евразийского общества было относительное отсутствие беспокойства по поводу насилия со стороны местных жителей. В довоенной Голландской Ост-Индии культивировался миф о мире и порядке в колонии[1501], считалось, что благодаря гуманной голландской политике развития в XX веке, индонезийцы искренне привязаны к колониальным правителям. Поэтому голландцы объясняли насилие в основном опытом японской оккупации, когда, по их мнению, их бывшим подданным прививали ненависть ко всему западному и культуру «бусидо», прославлявшую насилие[1502]. По мнению этих наблюдателей, насилие стало несмываемым пятном на репутации республики. В научных исследованиях националистической революции, напротив, насилие в отношении евразийцев в основном игнорируется, рассматривается как маргинальное явление, прискорбное, но незначительное и понятное вследствие обид, накопившихся в колониальную эпоху[1503]. Насилие ополченцев по отношению к своим жертвам в 1945–1946 годах стало глубоким шоком для западного сообщества в Индонезии, и почти универсальное объяснение, предложенное в то время, состояло в том, что это было следствием жестокой политики, проводимой японскими оккупационными силами.

Но наука больше не рассматривает любое насилие как беспроблемное, и важно понять насилие, которому подверглись евразийцы, и как элемент истории насилия в Индонезии, и как случай мести коренного населения общине поселенцев. Загадка в случае с евразийцами Индонезии заключается в том, что в колониальной Индонезии было очень мало признаков насильственного антагонизма по отношению к евразийцам. Трудно представить насилие 1945–1946 годов как результат долго зревшей вражды. Напротив, насилие, которое имело место в отношении китайских жителей Индонезии немного позже периода насилия в отношении евразийцев, легко вписать в более длительную историю неприязни коренного населения к китайцам[1504].

Скорее, геноцид евразийцев был следствием двухэтапного процесса. Во-первых, в течение XX века евразийское сообщество в Ост-Индии разошлось с индонезийским националистическим движением, которое оно помогло основать. Во-вторых, во время провозглашения независимости Индонезии, слабость двух государств – претендентов на архипелаг после оккупации выдвинула на первый план вопрос о лояльности, как раз в это время евразийцы были особенно уязвимы для нападений.

Чтобы понять, что насилие 1945–1946 годов было не просто следствием социальных противоречий колониальной эпохи, необходимо начать с изучения запутанной расовой политики Голландской Ост-Индии. Голландский колониальный порядок, начиная с его истоков в торговых предприятиях Голландской Ост-Индской компании (VOC) в XVII веке и до своего свержения вторгшимися японскими войсками в 1942 году, последовательно делил своих подданных на этнически определенные группы. Категории, по которым классифицировались люди, и практическое социальное и юридическое значение этой классификации неоднократно менялись в течение длительного колониального периода. Однако в конце колониальной эпохи доминирующая система классификации делила жителей Индийских островов на три категории: «европейцы», «туземцы» (Inlanders) и «восточные иностранцы» (Vreemde Oosterlingen)[1505].

Многие исследователи склонны считать, что эти категории оказали глубокое влияние на мировоззрение индонезийцев, привнесли фундаментальное расовое сознание в общество, где его раньше не существовало, и обрекли, восточных иностранцев (в частности, значительное китайское меньшинство Индонезии) на исключение из «натива» и, таким образом, в конечном счете на непринятие в качестве индонезийцев. Эти ученые уделяют меньше внимания тому факту, что четкая юридическая классификация жителей Голландской Ост-Индии на три этнические категории скрывала не только сложный спектр этнических идентичностей в колонии, но и двусмысленность и размытость границ. Формальный этнический статус в основном зависел от происхождения по отцовской линии. Иными словами, ребенок европейского мужчины автоматически получал европейский статус при условии, что мать также была европейкой или, в случае отсутствия брака, если отец признавал ребенка. До 1838 года колониальные власти запрещали межрасовые браки, но европейские мужчины регулярно жили с женщинами из коренного населения и других азиатских стран, и дети от таких отношений имели европейский статус, если их признавал отец. После 1838 года, когда межрасовые браки стали легальными, жены получали этнический статус своих мужей. Таким образом, категория «европеец» (Europeaan) включала в себя не только людей с однозначно европейским происхождением, но и многих, у кого была значительная доля местной (индонезийской) крови. В нее также входили японцы, которые в конце XIX века стали занимать значительное место в сфере торговли и услуг и добились «европейского» статуса в начале XX века после длительной дипломатической борьбы со стороны Японии[1506]. Европейцами также были люди неевропейского происхождения, которые были юридически ассимилированы (gelijkgesteld) до европейского статуса[1507].

Даже если не принимать во внимание японцев и gelijkgestelden, категория «европеец» была не только чрезвычайно разнообразна, но и делилась на несколько нечетко определенных и пересекающихся подкатегорий. Европейцев, прибывших в колонию, обычно называли «импортными европейцами»; если они рассчитывали со временем покинуть колонию, их называли переселенцами (trekkers), если же они решали остаться в ней, то становились «остающимися» (blijvers). Тех, кто был более чисто европейским по культуре и внешности, называли totoks. В начале XIX века колониальные власти различали метисов (mestiecen, то есть европейцев смешанной расы) и креолов (creolen, то есть уроженцев колоний чисто европейского происхождения), но к концу XIX века эти термины в основном исчезли в пользу Indo-Europeaan (иногда сокращенно Indo), что обычно подразумевает смешанное происхождение, но может включать и totok blijvers, которые переняли значительные элементы из местной культуры. Часто существовало социальное различие между totoks и Indos, но условия этого сильно варьировались. В восточных районах Индонезии, таких как Амбон и Кисар, индоевропейцев можно было отличить от местных христиан только по фамилиям[1508]. В некоторых районах Явы Indos были промежуточной группой, в которой европейская самоуверенность сочеталась с «туземными» суевериями, плодовитостью, гигиеническими привычками и переменчивостью. В то же время их можно было представить как классических мелкобуржуазных бюргеров, традиционных в своих вкусах, консервативных в своих ценностях и в своих взглядах на мир, граничащих с расизмом. В зависимости от обстоятельств внешность, акцент, свободное владение одним или несколькими языками коренных народов, фамилия, род занятий и культурные атрибуты, такие как одежда и еда, могут определять, а могут и не определять особенности местной Indo идентичности[1509]. Появление пароходов и открытие Суэцкого канала в 1869 году привели к резкому увеличению числа европейских женщин, путешествующих в Индию, а значит, и к усилению расовых различий между чистыми европейцами и представителями смешанных рас. Тем не менее различие между слоями европейского сообщества никогда не было формализованным и абсолютным.

«Восточные иностранцы» (Foreign Orientals) представляли собой еще более разнообразное сообщество, включавшее в себя множество различных общин и людей, перселившихся в Индонезию из других частей Азии. Наиболее важной группой в этой обширной категории были китайцы, и колониальная статистика часто проводила различие между китайцами и «другими» иностранными восточными народами, среди которых наиболее многочисленными были индийцы и арабы. Однако все эти группы были внутренне разделены по различным культурным, религиозным и классовым признакам. В частности, разная степень ассимиляции с коренными культурами привела к различию между относительно неассимилированными totoks или singkeh и более индигенизированными peranakan – сравнимого с различием между totoks и Indos среди европейцев. Китайцы также были разделены на диалектные группы, а индийцы делились как по региональному, так и по религиозному признаку (индуисты и мусульмане).

В этих условиях неудивительно, что те, кого голландцы относили к внутренним жителям (Inlanders), не все были коренными в строгом смысле этого слова. Как мы уже видели, в колониальную эпоху ребенок от отца-европейца и матери – коренной жительницы становился европейцем только в том случае, если его официально признавал отец. Признавали детей сразу далеко не всегда, поэтому среди людей, имевших статус коренных жителей, была значительная доля тех, кто имел европейские корни и прекрасно осознавал этот факт. Браки между коренными мужчинами и женщинами смешанной расы с европейским статусом были нередки и имели те же последствия. Более того, еще до колониальной эпохи, во время великого века торговли в Юго-Восточной Азии, начиная примерно с 1200 года китайцы, индийцы, персы, арабы, сиамцы, японцы, вьетнамцы, армяне и многие другие постоянно селились в прибрежных городах и поселках архипелага, часто женились на местных женщинах и оставляли потомство, которое становилось частью местного сообщества. Как следствие, многие «коренные» индонезийцы имели иностранные корни.

В то время как простое трехстороннее деление правовой системы дает представление об обществе, разделенном на крупные, относительно целостные расовые блоки, социальная реальность была совершенно иной. Цвет кожи во всех его оттенках, наряду с разрезом глаз, создавал тонкую градацию социальной иерархии, которая всегда в той или иной степени изменялась под влиянием класса, культуры (включая религию) и богатства. Правовая система Голландской Ост-Индии, отдававшая предпочтение происхождению отца, а не физическим признакам, не видела ничего аномального в том, что у «европейца» кожа может быть значительно темнее, чем у «туземца». По крайней мере, после 1838 года закон не ставил никаких препятствий межэтническим бракам. Закон и социальные предрассудки никогда не совпадали в колониальной Индонезии.

И, похоже, расовая дискриминация в Голландский Ост-Индии не была столь распространенной, как в Южной Африке времен апартеида или на юге Соединенных Штатов. Не было формального разделения рас в общественном транспорте или в местах общественных развлечений, таких как бассейны и театры. Изредка упоминались таблички, сообщавшие, что вход в некоторые общественные заведения «запрещен для собак и туземцев» (verboden voor honden en inlanders), но фотографий этих табличек, похоже, не существует, и упоминания о них поразительным образом отсутствуют в современной критике голландского колониализма. Вероятно, что эта история из других мест, возможно, из Китая, и обрела жизнь как городской анекдот, потому что он, по-видимому, соответствует характеру колониализма[1510].

Общество Голландской Ост-Индии характеризовалось неравенством по материальным и социальным признакам, но эти различия не были связаны с этническими характеристиками. На фотографиях общественных мероприятий, таких как скачки и танцы в первой половине XIX века, в толпе много китайцев и представителей коренного населения[1511]. Это не значит, что не было этнического самосознания и этнической дискриминации. Европейцы были властелинами общества, а коренные жители – нет. Система правления была автократической и в лучшем случае патерналистской. Считалось, что государственные расходы идут на удовлетворение интересов европейцев и, даже когда они якобы осуществлялись в интересах индонезийцев, приоритеты были европейскими. Цвет кожи и культура создавали болезненную иерархию внутри европейского сообщества. Евразийские девушки были вынуждены выходить замуж за мужчин с более светлой кожей, чтобы «исправить», как они иногда выражались, ошибку предка, который вступил в брак или связь с индонезийкой[1512]. Общая картина этнической идентичности и этнической классификации в колонии представляла собой сложную многоуровневую систему с пересекающимися категориями. Иными словами, этнические категории колониальной эпохи сами по себе не объясняют насилие 1945–1946 годов.

Я не хочу сбрасывать со счетов значение этнической дискриминации в колониальной Индонезии. Эта система породила целый ряд дискриминационных практик, которые в свою очередь предъявили важные претензии к колониальной системе. Тем не менее структура этнической классификации Голландской Ост-Индии не выделяла евразийцев в особую категорию, символизирующую несправедливость системы по отношению к беднякам, которые в итоге стали инициаторами массовых убийств 1945–1946 годов. Никто не ожидал всплеска ненависти по отношению к евразийцам в 1945–1946 годах на основе расовых предрассудков, сохранявшихся при позднем колониальном порядке. Предрассудки действительно сохранялись, но нет никаких свидетельств того, что геноцид можно было бы объяснить враждебностью.

Геноцид против евразийцев в 1945 году был не только беспрецедентным в истории Индонезии, но и не имел продолжения. Хотя гражданское насилие в индонезийском обществе оставалось на относительно высоком уровне вплоть до установления военной диктатуры Сухарто, евразийцы больше никогда не становились объектом преследования. Голландские граждане, которые были высланы из Индонезии в 1959 году в период расцвета национализма при Сукарно, а евразийцы, принявшие индонезийское гражданство, не подвергались такой дискриминации.

В современной Индонезии, хотя евразийцы и сталкиваются со стереотипами (их часто воспринимают как артистов, преступников или полицейских), в обществе отсутствует та ядовитая неприязнь, которая характерна для отношения к другой маргинализированной группе – индонезийцам китайского происхождения.

Хотя образованные националисты, создавшие Индонезийскую республику в августе 1945 года, возможно, и не были виновны в массовых убийствах, отстранение евразийцев от политической власти не только результат действий бандитов, прятавшихся в бамбуковых рощах вокруг европейских поселений. Конституция Индонезии, разработанная в трудный период перед окончанием Второй мировой войны в 1945 году, содержит любопытное противоречие. С одной стороны, в документе указывается, что между гражданами Индонезии не должно быть правовой дискриминации[1513]. Эта формулировка может показаться непримечательной, но на самом деле она ознаменовала революционные преобразования, одним махом покончив со сложной системой этнической дискриминации, которая, как мы видели, лежала в основе правовой системы Голландской Ост-Индии на протяжении более чем трех столетий. Поэтому отмена этнической принадлежности как правовой категории стала революционным актом националистов, провозгласивших независимость Индонезии в 1945 году[1514].

С другой стороны, отмена этнической классификации в Конституции 1945 года была неполной. Статья 6.1 Конституции противоречила новому смелому принципу равенства, уточняя, что президентом республики мог стать только asli, что обычно переводится как «коренное население»[1515]. Этот факт обычно не привлекает внимания при анализе истории этнических отношений в Индонезии, но он знаменателен как первый официальный акт этнической дискриминации со стороны независимой Индонезии. Учитывая неспокойную историю этнических отношений и сохранение грубой этнической дискриминации на архипелаге с момента обретения независимости, несмотря на формальную отмену этнической классификации, объяснение статьи 6.1 может помочь нам понять как геноцид евразийцев в 1945 году, так и сложную природу этнических предрассудков в Индонезии в целом.

В контексте индонезийского национализма вызывает недоумение тот факт, что статья 6.1 Конституции исключает возможность для неиндонезийцев стать президентами новой страны. Идея Индонезии, в конце концов, была полиэтнической и мультирелигиозной, охватывая сотни коренных этнических групп, включая папуасов, которые физически сильно отличались от австронезийского большинства.

Более того, в годы провозглашения независимости идея Индонезии была по своей сути модернистской и открытой для восприятия передовых идей со всего мира. Разумеется, в рамках индонезийского национализма конкурировали различные идеологии – от ислама до марксизма, – однако в национальном дискурсе практически отсутствовали открытый расизм и апелляции к «крови и почве», характерные для западных форм национализма.

Тем не менее замечательный универсализм индонезийских националистических идеалов скрывал элементы расового антагонизма. С самого начала колониального периода существовала напряженность между голландцами метрополии и местными евразийцами. В 1721 году предполагаемый заговор евразийца Питера Эрбера был подавлен с особой жестокостью. Кроме того, в Голландской Ост-Индии существовала первая современная политическая партия – Индийская партия (Indische Partij), основанная в 1911 году и возглавляемая евразийцем Э. Ф. Э. Дувесом Деккером и двумя яванскими интеллектуалами, Суварди Сурьянингратом и Тджипто Мангоенкоесоэмо. Основными лозунгами партии были «Индонезия для тех, кто в ней живет» и «Индонезия, свободная от Голландии». Программа партии была прогрессивной и враждебной по отношению к аристократической власти[1516]. Тджипто известен тем, что предположил, что архипелагу будет лучше, если яванский язык с его множеством уровней речи, которые делали невозможным вести разговор так, чтобы одна сторона не унижали другую, будет уничтожен[1517].

Появление смешанной расы в качестве лидеров местного поселенческого или креольского национализма не было необычным явлением. Оно было характерно для Латинской Америки, имело значительное сходство с национализмом поселенцев в Австралазии и Северной Америке и было центральным элементом антииспанского национализма на Филиппинах. Там термин «филиппинец», который первоначально применялся к испанцам, родившимся в колонии, в отличие от peninsulares из самой Испании, расширил свое значение и стал охватывать всех жителей архипелага, включая коренные народы, которые ранее назывались Indios. Индийская партия с ее приверженностью социал-демократии и отказом от этнической принадлежности как основы национальности прочно вписалась в эту широкую традицию.

Однако в течение XX века два основных фактора способствовали маргинализации евразийцев в развивающемся индонезийском национальном движении[1518]. Во-первых, колониальные власти, прекрасно понимая, что креольский национализм на Филиппинах вплотную подошел к свержению испанской власти и, возможно, сделал бы это, если бы американцы не вмешались и не свергли его сами, приняли резкие репрессивные меры против Индийской партии, высылая ее лидеров и ограничивая ее деятельность. Что еще более важно, создавая обоснование для продолжения колониального правления в XX веке, когда события вокруг Голландской Ост-Индии указывали на отступление колониализма, голландцы все чаще представляли свое правление как необходимое для защиты уязвимых групп индонезийского общества от эксплуатации или угнетения со стороны других частей того же общества. Если в прежние времена обоснованием колониализма служили предполагаемые блага цивилизации, экономического развития или благосостояния (в частности, мир, право и медицина), то обоснование позднеколониального государства было более негативным. Оно предполагало выявление как «опасных» групп в обществе, так и уязвимых групп, которые могли стать их жертвами. Эта защитная рационализация проявилась в растущем внимании к благополучию якобы «примитивных» коренных народов Западной Новой Гвинеи, сохранению традиционной индуистской культуры и религии на Бали, защите коренных индонезийцев от евразийцев и китайцев[1519].

Конструирование образа евразийцев и китайцев как опасных для остального индонезийского общества шло разными путями. Классификация китайцев как группы, отличной от голландской правящей элиты, имела гораздо более древние корни, чем резкое социальное различие между евразийцами и голландцами из метрополии. Кроме того, китайцы были центральным элементом колониальной системы доходных хозяйств, в которой право на сбор налогов в определенном сегменте экономики продавалось с аукциона тому, кто больше заплатит и кто затем использовал бандитов для сбора налогов с населения. Работая на острие колониальной эксплуатации, эти китайцы (хотя они составляли ничтожное меньшинство от общего числа китайцев) были глубоко ненавидимы. К началу XX века от системы откупов отказались в пользу более современных систем сбора налогов, но голландцы теперь обращали все больше внимания на якобы разрушительные последствия китайского ростовщичества в сельской местности. Китайские кредиторы, чья практика была действительно вымогательской по сегодняшним меркам, подвергались осуждению как кровопийцы и эксплуататоры простодушных крестьян. Примечательно, что антикитайские беспорядки в Голландской Ост-Индии начались только в начале XX века, когда официальное очернение ростовщичества приобрело конкретные формы[1520].

Евразийцы, напротив, воспринимались в первую очередь как враги современной индонезийской элиты. Эта элита сформировалась в первые десятилетия XX века в результате распространения современного образования за пределы европейского общества и высшей аристократической элиты, наиболее тесно связанной с колониальным правлением. По мере того как экономика и общество Индонезии становились все более сложными, росла и потребность в грамотных служащих среднего звена и государственных чиновниках. Колониальный истеблишмент поддерживал дискурс, в котором интересы этой новой элиты противопоставлялись интересам евразийцев, которые, следуя цветовой иерархии, занимали средние позиции на колониальной гражданской службе. Евразийцы все чаще изображались как умные и хитрые, с высокомерием и амбициями европейцев, но без европейского чувства благородства. К концу колониальной эпохи радикальный, инклюзивный национализм Индийской партии был заслонен антинационалистическим консерватизмом Евразийской ассоциации (Indo-Europeesch Verbond (IEV)), представлявшей сообщество, которое боялось индонезийского национализма и твердо стояло за жесткую линию колониализма 1930-х и начала 1940-х годов.

Индонезийский национализм всегда был разнообразен. Он никогда не был единен и даже периоды господства того или иного движения были кратковременными. В движении были и радикальные мусульмане, и коммунисты, предлагавшие революцию против колониального государства, и консервативные постепеновцы, представлявшие себе долгие эпохи опеки, в течение которых голландцы постепенно передавали бы контроль доверенной коренной элите. Однако, несмотря на все это разделение, эти разнородные силы рассматривали себя как единое движение (Pergerakan), в конечном счете имеющее одну и ту же цель. Именно потому, что индонезийский национализм включал всех, кто считал Индонезию своим домом, проколониальные взгляды IEV казались большинству индонезийских националистов нелояльными. Европейские голландцы были сильным и опасным врагом, но IEV предали свою родину, чтобы поддержать иностранное правление.

В последнее десятилетие колониального правления враждебность к IEV и евразийцам в целом смягчалась тем, что они не играли никакой ключевой роли в поддержании колониального порядка. В колониальном парламенте (Volksraad), было много сторонников правительства, и он обладал относительно небольшими полномочиями. Способность колониального государства цензурировать, шпионить, изгонять и заключать в тюрьмы была гораздо важнее для его выживания, чем небольшой хор поддержки, исходивший от IEV. Однако в 1945 году восприятие евразийской нелояльности внезапно переместилось в центр политической сцены.

Независимость Индонезии была провозглашена двумя самыми видными лидерами националистов, Сукарно и Мохаммадом Хаттой, 17 августа 1945 года, через два дня после капитуляции Японии. В течение предыдущих недель оба лидера входили в состав комитета, созданного японскими оккупационными властями для подготовки к провозглашению независимости Индонезии под эгидой Японии. Японцы намеревались создать Индонезийскую республику в качестве марионеточного или зависимого государства наряду с другими государствами в так называемой сфере процветания Большой Восточной Азии – Маньчжоу-Го, Китаем Ван Чин-Вэя, Филиппинами, Бирмой, Вьетнамом, Камбоджей и Лаосом, хотя они к этому пришли только в конце войны. Однако подготовка к независимости Индонезии была приостановлена окончанием войны и обязательством союзников поддерживать политический статус-кво на оккупированных территориях. Таким образом, у индонезийских националистов было две причины прервать процесс провозглашения независимости: они опасались быть подавленными японскими властями и рисковали, что их требование независимости будет запятнано связью с японскими имперскими планами.

После долгих колебаний индонезийские лидеры решили создать то, что мы сейчас называем виртуальной республикой. Вместо того чтобы стремиться к созданию государственных институтов или перенять институты у японцев, они сосредоточились на завоевании лояльности со стороны населения архипелага. Они надеялись, что союзники признают принцип самоопределения, изложенный в Атлантической хартии, и что обещание независимой Индонезии, открытой для западных интересов, перевесит чувство долга перед голландцами, чьи успехи в сопротивлении немцам и японцам были не слишком впечатляющими. В частности, новое правительство отказалось от преобразования обученных японцами местных вооруженных формирований в национальную армию, опасаясь, что такой шаг поставит на республике клеймо «сделано в Японии».

Однако индонезийцы, не входящие в центральную националистическую элиту, в целом отнеслись к этой стратегии с тревогой. Они сразу же поняли, что европейцы на архипелаге расценили поражение Японии как победу и ожидали восстановления колониального порядка. Они помнили, как упорно голландцы сопротивлялись притязаниям индонезийского национализма до Второй мировой войны. В то время как Филиппины под властью США обрели высокую степень внутренней автономии с собственным филиппинским президентом, а Бирма под британской опекой добилась ответственного парламентского правления, голландцы в Индонезии решительно пресекали любые движения к независимости. Даже после того как Нидерланды отошли к Германии в 1940 году, голландцы обещали всего лишь созвать не более чем конституционный съезд для рассмотрения изменений в отношениях между колонией и метрополией. А во время Второй мировой войны голландцы дали понять, что планируют восстановить колониальный порядок, прежде чем рассматривать возможности его изменения.

Когда между новой Индонезийской республикой и возвращением к голландскому колониальному правлению, казалось бы, не стояло ничего, кроме моральной силы, многие индонезийцы решили взять дело в свои руки, создав упомянутые выше отряды борьбы (badan perjuangan) и решительно настроившись использовать любые подручные средства – кирпичи, камни, заостренные бамбуковые колья, даже ядовитых змей, чтобы противостоять возвращению колониализма[1521].

Но голландские войска не высадились на побережье Индонезии после капитуляции Японии. Нидерланды были оккупированы Германией до конца Второй мировой войны, а колониальное правительство в изгнании, базировавшееся в Австралии, практически не имело в своем распоряжении никаких сил. До прибытия первых значительных сил союзников на острова Ява и Суматра должно было пройти шесть недель или даже больше. Таким образом, сразу после окончания войны Голландская Ост-Индия была так же слаба как и республика, существование которой она отказывалась признавать. Эта слабость оказала на европейских жителей архипелага примерно такое же влияние, как слабость республики – на индонезийских националистов. Как и националисты, европейцы стали демонстрировать знаки своей лояльности Нидерландам, размахивая флагами, распевая патриотические песни и вообще ведя себя так, словно возвращение в колониальную эпоху неизбежно. Как и националисты, хотя и в меньших масштабах, они начали формировать ополчения, отчасти для поддержания местного правопорядка, отчасти в качестве суррогатной колониальной армии.

В такой ситуации десятки тысяч простых людей оказались на переднем крае борьбы между колониализмом и национализмом. Эта борьба не была возложена на официальные вооруженные силы, а велась патриотически настроенными людьми, которых чрезвычайные обстоятельства побуждали к активным действиям. Они велись не через институты, а скорее как соревнование за проявления лояльности. Врагами Голландской Ост-Индии были не солдаты еще не сформированной индонезийской армии, а простые индонезийцы, выбравшие республику. Врагами республики, в свою очередь, были не вернувшиеся солдаты колониальной армии, а простые люди, голландцы, евразийцы и индонезийцы, которые хотели снова видеть голландский флаг. Те, кто погиб в 1945–1946 годах, погибли за свои убеждения, а не за цвет кожи или формальный этнический статус.

И все же этническая принадлежность имела большое значение. Евразийцы пострадали в этот период больше, чем любая другая группа населения. Зарегистрированное число погибших составляет около 5000 человек, если судить по найденным телам, но к тому времени, когда голландские власти смогли приступить к сбору данных, около 20 000 евразийцев считались пропавшими без вести[1522]. От общего числа европейцев, составлявшего около четверти миллиона человек, это была значительная доля, даже если учесть вероятность того, что многим из тех, кто числился пропавшими без вести, на самом деле удалось спастись или выжить. В отличие от них, китайцы на архипелаге, в четыре раза превосходившие по численности европейцев в то время понесли от одной пятой до одной десятой части потерь.

Острая виктимизация евразийцев, вероятно, отчасти объяснялась просто физическими факторами. В то время как китайцы обычно концентрировались в так называемых чайна-таунах (chineesche wijken), которые было легче защищать, евразийцы были широко рассеяны и, как правило, более уязвимы. Европейцы, все еще находившиеся в японских лагерях для интернированных, были парадоксальным образом защищены, потому что лагеря охранялись.

Геноцид евразийцев в Индонезии в 1945–1946 годах был в значительной степени забыт в самой Индонезии, а память о нем хранят в основном выжившие старики в Нидерландах[1523]. Более широкое значение этого геноцида заключается не в том, что в данном случае жертвой геноцида стала община поселенцев, а не преступник, а в запутанной взаимосвязи между этнической, национальной, классовой и политической принадлежностью, которая привела к геноциду.

Колониальная правовая, социальная и культурная система сама по себе не выделяла евразийцев как вероятных жертв насилия с уходом колониализма. Напротив, несмотря на раннее участие в формировании идеи Индонезии, у евразийцев сложились неоднозначные, а затем и антагонистические отношения с движением индонезийского национализма. В сам колониальный период этот антагонизм не имел большого значения за пределами колониальной элиты, хотя в итоге привел к появлению в Конституции Индонезии положения, которое требовало, чтобы президентом страны был представитель коренного населения.

Однако в 1945 году это разделение стало роковым. И новая Индонезийская республика, и восстановленная Нидерландская Индия находились в состоянии крайней слабости, и их способность добиваться лояльности стала важнейшим атрибутом государства. В те времена все, кого считали нелояльными, дорого за это платили. Точно так же как евразийцам нельзя было доверять в президентском дворце, их нужно было убрать с улиц как потенциальных предателей.

Исследования для этой главы были проведены при содействии исследовательских грантов Нидерландского института военной документации (Netherlands Institute of War Documentation (NIOD)) в рамках программы «Индонезия вопреки приказам, 1930–1960» (Indonesia Across Orders, 1930–1960) и Австралийского исследовательского совета.

Дикарь. Подданный. Суверен. Эти понятия очень важны для определения связей между геноцидом и колониализмом. Испанцы таино, которые не считаются подданными и на которых колониальные державы охотятся, как на «бешеных» животных. У нас есть «дикари», которые обречены на превращение в колониальных «подданных» – как многие индейские племена и аборигены – и в процессе этого теряют свои жизни, членов семьи и самобытные традиции. А есть колониальные «подданные», которые стремятся к суверенитету и, достигнув его, оборачиваются против своих же вновь обретенных «подданных» и устраивают массовые убийства – зачастую используя те самые дискурсы колониальной власти, которую они сами сместили. Камбоджа и Руанда, безусловно, относятся к этому случаю.

Как видно из примеров, приведенных в этой книге, колониализм и геноцид взаимосвязаны. Однако в этом очерке я хочу предположить, что для более глубокого понимания связи между колониализмом и геноцидом необходимо принимать во внимание процессы, ассоциирующиеся с современностью, которые тесно связаны с дикарями, подданными и суверенами. Попутно я утверждаю, что нам необходимо постоянно помнить о том, что столкновения с современностью всегда локальны, изменяют и изменяются, о чем и свидетельствует связь между колониализмом и геноцидом. Чтобы проиллюстрировать эти положения, я широко использую результаты своего этнографического исследования в Камбодже.

Что такое современность? В то время как некоторые ученые предпочитают локальное определение современности в духе «желания быть современным», другие, в том числе и я, считают, что это совокупность взаимосвязанных процессов, формирующих различные явления во времени и пространстве[1526]. С экономической точки зрения современность ассоциируется с подъемом и развитием торговых отношений в эпоху Великих географических открытий, а затем благодаря промышленной революции и появлению поточно-массового производства с использованием конвейера (фордизм). Частная собственность, денежные отношения, наемный труд, массовое производство и потребление, накопление капитала и поиск новых рынков (и, как следствие, рождение новых желаний) стали центральными составляющими этого процесса. Современность часто определяется новыми технологиями – от изобретения пушек и быстроходных кораблей до эргономики, электронных СМИ и Интернета.

В политическом плане современность связана с растущей секуляризацией, возникновением национального государства, воображаемыми сообществами[1527] граждан, связанных с легитимной властью, понятиями суверенитета и Вестфальского права, фиксированными границами, централизованным государственным надзором и контролем. В социальном плане современность сопряжена с новыми типами социальной дифференциации и организации, начиная с категорий расы, класса, пола, этнической принадлежности и связанных с ними стратификаций и заканчивая бюрократией и новым разделением труда. В культурном плане современность ассоциируется с антирелигиозными идеологиями рациональности, прогресса, веры в науку, эмансипации человека, человеческой природы и индивидуализма – понятиями, которые объединились в эпоху Просвещения. На более абстрактном уровне современность связывают с распадом времени и пространства, поскольку люди, деньги, идеи, технологии, образы и товары перемещаются все быстрее, и эта тенденция достигла кульминации в глобализации и динамике позднего капитализма.

Хотя такие ученые, как Макс Хоркхаймер, Теодор Адорно[1528] и Ханна Арендт[1529], внесли важный вклад в наше понимание взаимосвязи между современностью и Холокостом, Зигмунт Бауман[1530], пожалуй, наиболее убедительно это аргументировал, связав нацистские зверства с современными метанарративами (прогресса, рациональности, расы), централизованным политическим контролем, технологиями смерти, рациональным проектированием и проектом социальной инженерии, а также бюрократической эффективностью. Однако эта ассоциация между современностью и геноцидом не так часто применяется к другим геноцидам, в том числе связанным с колониализмом[1531]. Здесь полезно вернуться к упомянутой выше концептуальной триаде: дикари, подданные и суверены.

На пороге современности эпоха Великих географических открытий поставила перед европейцами ключевую проблему. Европейцы сталкивались с «другими» в таких местах, как Ближний Восток и Индия, с открытием новых земель европейцы увидели и новые народы, которые раздвинули границы ранее существовавших представлений[1532]. Были ли они, как и те «другие», с которыми они уже были знакомы, «дегенератами», изгнанными из рая, но все же людьми? Или же они были чем-то совсем другим, ближе к дьяволам и чудовищам?

Движимые стремлением к богатству и новым землям, многие исследователи, в том числе и Колумб, выбрали второй вариант. Если эти существа были недочеловеками, то они не имели права на свои земли и, подобно диким зверям, могли быть убиты без всяких колебаний. Эти существа были животными, от которых нужно было избавиться, тем более что они были препятствием на пути к богатству и славе. История этой трагедии хорошо известна. Миллионы коренных жителей Нового Света погибли от болезней, военного превосходства европейцев или расправ.

Сам Христофор Колумб принимал непосредственное участие в этих геноцидных практиках. Будучи вице-королем Эспаньолы (Гаити и Доминиканской Республики), он руководил программой принудительного обращения в рабство и массовыми убийствами, которые в сочетании с болезнями сократили численность коренного населения таино с 8 миллионов до 100 000 человек к моменту его отъезда в 1500 году[1533]. Согласно миссионеру-активисту Бартоломе де Лас Касасу, испанцы творили с таино всевозможные ужасы – рубили, жарили, сжигали и уничтожали. Когда в ответ на эту жестокость таино пытались защитить себя, ответ испанцев был жестоким и ошеломляющим:

За 50 лет племя тайно было стерто с лица земли[1535], и эта картина повторялась во всем Новом Свете. За последующие столетия численность коренных народов по всему миру сократилась, возможно, на 50 миллионов человек – по некоторым оценкам, на 100 миллионов и более – по сравнению с допереселенческим периодом[1536]. Здесь, на заре современности, мы видим ряд процессов, которые будут повторяться в геноцидах на протяжении веков: экспансия западных государств в отдаленные регионы, массовая гибель людей, вызванная жадностью и облегченная новыми технологиями, а также представление жертв как дегуманизированных «других», которые изображаются как бинарная противоположность преступникам.

В XVI веке разгорелся спор о существовании новооткрытых «дикарей». Олицетворением двух сторон стали дебаты в Вальядолиде в 1550–1551 годах между испанским капелланом и королевским летописцем Хуаном де Сепульведой и миссионером-активистом отцом Бартоломе де Лас Касасом по поводу законности испанской «войны» против индейцев, причем Сепульведа решительно отстаивал утвердительную позицию, поскольку, как он утверждал, американские индейцы, как и африканцы и другие «животные», по природе своей низшие существа, у которых нет «души», а де Лас Касас опровергал это утверждение, основываясь на своих непосредственных наблюдениях за индейцами[1537]. В конечном итоге де Лас Касас утверждал, что индейцы могут быть спасены и поэтому не должны быть уничтожены.

Оба направления мысли – дикарь как недочеловек и дикарь как «примитивный», но все же человек, а значит, способный к спасению [души] – сохранились во времени, хотя и в разных воплощениях (теперь мы говорим не о спасении, а о «развитии» и «прогрессе»), по-разному узаконивая геноцид. Например, в эпоху Просвещения аргумент о спасении был секуляризован, частично основываясь на принципе психического единства человечества. Учитывая, что «дикари» были людьми и, следовательно, обладали той же «природой», что и «цивилизованные» европейцы, мыслители эпохи Просвещения должны были объяснить их кажущееся иррациональным поведение. Это было сделано с помощью теории стадий, которая ставила «дикарей» на нижнюю ступень иерархии, ведущей к «цивилизации». Связанные с духом эмансипации человека, «цивилизованные» были обязаны помочь этим «детским», «некультурным», «иррациональным» существам «прогрессировать». Будучи человеком, «дикарь» занимал нижнюю позицию в ряду бинарных оппозиций[1538]:

Как показывают два последних примера, одна из ироний современных геноцидов заключается в том, что они часто совершаются бывшими колониальными субъектами, которые после обретения независимости обратились против собственных подданных и «дикарей», чтобы совершить геноцид. Еще одна ирония в том, что эти акты часто мотивируются дискурсами современности, поскольку вновь освобожденные суверены остаются в подчинении у колониальных режимов истины – парадокс «двойного сознания», который был раскрыт В. Э. Б. Дюбуа[1545] и Францем Фаноном[1546].

Это двойственное сознание ярко проявилось в Руанде и Бурунди, где демагоги хуту и тутси формировали свои послания ненависти на основе сугубо современных представлений о расе и этнической принадлежности. Немецкие, а затем бельгийские колониальные власти объединили псевдонаучные представления о расе и теорию стадий (Stage theory)[1547], чтобы узаконить свою «цивилизаторскую миссию» и административную структуру, которую они ввели для поддержания своего господства и экономической эксплуатации. Меньшинство тутси было представлено как потерянные потомки Хама (что объясняло сложную социально-политическую и культурную систему, существовавшую в регионе), благодаря чему они получили власть над «негроидными» хуту. То, что раньше было гораздо более подвижными этническими категориями, выкристаллизовалось в жесткие расовые различия. Из поколения в поколение, получая образование в школах, многие руандийцы верили в истинность этой «хамитской гипотезы». Тутси могли оправдывать свое правление, ссылаясь на свое расовое превосходство; хуту, в свою очередь, могли выступать за удаление или уничтожение этих «захватчиков с севера» тутси. Подобные расистские рассуждения послужили питательной средой для геноцидальных демагогов в Руанде и Бурунди. В качестве примечания я должен подчеркнуть, что эти современные дискурсы всегда локализованы – они воспроизводятся в местных идиомах и культурно обусловленными способами. Так, исполнители геноцида в Руанде соединили идеологические представления о расовых различиях с местными концепциями королевской власти, обмена и физического здоровья – концепции «закупорки» и «потока»[1548], которые, как утверждает Кристофер Тейлор, стали основой большей части насилия в Руанде в 1994 году[1549].

Аналогичный аргумент можно привести и в отношении Камбоджи Пол Пота[1550]. С одной стороны, линия «красных кхмеров» была направлена на искоренение колониального и империалистического влияния в Камбодже, в частности «приватизма» капитализма. С другой стороны, их революционные рассуждения находились под сильным влиянием марксистско-ленинских идей, которые высшие кадры, включая Пол Пота, усвоили в Париже. Как и у маоистских и северовьетнамских коммунистов, коммунистическая идеология, которую продвигали «красные кхмеры», была наполнена модернистскими идеями, включая веру в рациональность, социальную инженерию, прогресс и эмансипацию.

Например, в сентябре 1977 года в честь 17-й годовщины основания Коммунистической партии Кампучии (КПК) Пол Пот произнес речь, в которой много места уделил описанию того, как «правильная [стратегическая] линия» партии была определена в результате предварительного «исследования» и «научного анализа реальной природы кампучийского общества того времени»[1551]. В частности, партийная линия гласила, что существуют два основных социально-экономических «противоречия», которые необходимо «определить» и «разрешить»: во-первых, противоречие между камбоджийским обществом и империализмом, особенно империализмом США; и, во-вторых, внутренние классовые противоречия.

Речь Пол Пота пронизана высокомодернистскими идеями науки и прогресса. В его описании классового анализа красных кхмеров неоднократно встречаются такие слова и фразы, как «ответ на вопросы», «вывод из анализа», «определение», «решение» или «поиск решений», «научный анализ», «социальная наука», «правильное решение», «извлечение уроков из истории», «самоанализ» и т. д. Как тот, кто использует научный анализ для точной диагностики и разрешения «противоречий» с помощью своей «правильной линии», партия изображается как всезнающая, как «правильное и дальновидное» руководство, которое «видит» истину. Такая проницательность позволяет ей «диагностировать» «противоречия», порождающие социальные беды, построить план, который позволит преодолеть эти проблемы путем создания нового утопического общества, и «вести» народ к этому возрождающемуся будущему. В конечном счете эта программа социальной инженерии привела к геноциду, поскольку определенные «нечистые элементы» населения были признаны неисправимыми и, чтобы не допустить заражения революции, они подлежали уничтожению.

Как и в Руанде, подобные современные идеи и устремления были локализованы в конкретном историческом и социокультурном контексте. Так, красные кхмеры часто ссылались на буддийские понятия[1552]. Подобно буддистам, достигшим просветления, руководство красных кхмеров обрело тайные знания, которые должны были преобразить Камбоджу и позволить ее жителям достичь высшего состояния бытия. На самом деле идеология красных кхмеров часто ссылалась на тему просвещения, изображая Ангкар[1553] через метафоры ясновидения и всеведения. Ключевые революционные концепции также обыгрывали или напрямую переводили буддийские термины и идеи. Таким образом, революционное «сознание» (satiaramma) напрямую вытекало из буддийской концепции «внимательности» – подобно монаху, который сознательно действует в соответствии с дхаммой[1554], правильный революционер должен «сознательно» действовать в соответствии с доктриной красных кхмеров[1555]. Помимо всего прочего, правильное сознание требовало «отречения» (leah bang). Подобно тому, как монах отказывается от мирских желаний и привязанностей, правильный революционер должен отказаться от «сада личности», начиная от стремления к материальным благам и заканчивая привязанностью к членам своей семьи. Даже оплакивание умершего или арестованного близкого человека могло вызвать подозрение в «регрессивном» сознании. На самом деле одним из самых ярких проявлений преданности партии была готовность арестовать или даже убить члена семьи или супруга, обвиненного во «враждебности»; кадры, поступавшие так, демонстрировали высоко ценимую способность «отрезать свои чувства» (dach chett, chett dach, pdach / legn manosanhchetana) от врага, независимо от прежних связей с этим человеком.

Как показывают приведенные выше примеры локализации, мы должны внимательно следить за тем, чтобы «дикари», колониальные «подданные» и постколониальные «суверены» не просто плыли по течению современности, но активно помогали ее формировать. Современность, иными словами, не разворачивается телеологически, а всегда локализована и тем самым порождает различные формации. Колониальное вторжение и его последствия представляют собой мощный момент, в котором разворачивается этот процесс локализации, поскольку «подчиненные» народы – так же, как и их поработители – трансформируются в результате обмена. Элементы старого смешиваются с новым, порождая новые ландшафты понимания, контуры которых продолжают меняться по мере создания и переделки субъективности.

Одна из интересных динамик, возникающих при слиянии современности, колониализма и геноцида, заключается в важной роли ранее существовавших местных знаний в данном контексте. Оно не только обеспечивает эмоционально насыщенную основу для геноцидных идеологий, но и может служить основой для «антисовременных» дискурсов, которые обычно сосуществуют, порой парадоксальным образом, параллельно с «современными» дискурсами, или мотивировать модели поведения, которые, хотя и трансформируются в результате столкновения с современностью и колониализмом, тем не менее могут подрывать или разрушать определенные «современные» устремления режима, совершающего преступления. Эта напряженность очевидна в геноциде в Камбодже[1556], где тоска по прошлому сочеталась с явно современным проектом социальной инженерии.

Например, патрон-клиентские отношения[1557] стали точкой напряжения во времена Демократической Кампучии[1558][1559]. С одной стороны, руководство «красных кхмеров» явно осуждало подобные отношения, рассматривая их как угрозу власти партийного центра. Соответственно, придя к власти, «красные кхмеры» принялись уничтожать «вражеские» сети, включая бывших членов армии, полиции и правительства Лон Нола. По всей стране дружеские, семейные, общинные и профессиональные связи были подорваны в результате общинизации, новых моделей кооперативного труда, запрета буддизма, переселения населения, совместного питания, отмены денег и рынков и других структурных изменений[1560]. Партийная линия красных кхмеров прямо осуждала такие связи как проявление «приватизма» и признак регрессивного сознания. С другой стороны, патрон-клиентские сети оставались центральным элементом социально-политической организации во время Демократической Кампучии, поскольку представители правящей верхушки расставляли своих друзей, бывших соратников, родственников и членов семьи на ключевые позиции во власти. Такая картина наблюдалась не только на местном уровне: власть почти каждого высокопоставленного лидера красных кхмеров, по крайней мере частично, была обусловлена созданием таких сетей[1561]. Неудивительно, что признания предполагаемых врагов заканчивались подробным перечислением «вереницы предателей».

Чтобы понять, как в Демократической Кампучии сложились эти парадоксальные сочетания старого и нового и как патрон-клиентские связи трансформировались под влиянием современности и колониализма, необходимо изучить, как эти отношения трансформировались на различных исторических этапах. Обращаясь к истории, мы видим, что политическая динамика на территориях, расположенных в пределах и поблизости от того, что сейчас называется Камбоджей, часто характеризовалась патрон-клиентскими схемами, которые напоминают нынешние, включая привлечение лидерами сторонников и нестабильности политических образований.

Хотя о доангкорском периоде известно немного, исследователи предполагают, что местные «люди доблести» (men of prowess), считавшиеся носителями сакральной энергии (наподобие мана или шакти), привлекали многочисленных последователей, расширяя сферу своего влияния. Эти политии[1562] часто называют «мандалами» из-за космологического символизма, связанного с ними, и потому, что правители находились под сильным влиянием индийской политической теории, которая использовала круговые образы для изображения политического процесса и стратегии[1563]. Более того, идея мандалы, которая фазирует ориентированное на центр пространство и контроль над людьми в фиксированных территориальных границах, более подвижна, чем западное понятие «государство». Эти центры власти были несколько хрупкими, расширялись и сужались в соответствии с достижениями, упадком и смертью харизматического лидера.

Политическая динамика древней кхмерской империи Ангкор (802–1431), как и других великих мандал Юго-Восточной Азии, характеризовалась схожей пульсирующей картиной[1564]. С одной стороны, королевство переживало периоды смуты и раздробленности, в период борьбы за власть местных вождей. Сохранившиеся надписи метафорически ссылаются на такие эпохи, утверждая, что империя была укрыта «многими зонтиками», а не одним[1565]. С другой стороны, могущественные монархи, такие как Джаяварман I, Сурьяварман I, Сурьяварман II, Джаяварман II и Джаяварман VII, были способны объединить фракции и значительно расширить влияние домена. Например, Сурьяварман I (1011–1050), сын владыки с северо-востока, претендовавший на трон, после длительной гражданской войны победил своего соперника Джаявиравармана. Ключом к победе Сурьявармана стала его способность создавать коалиции «силой, брачными союзами или уговорами… что позволяло претенденту нейтрализовать или подкупить местных вождей»[1566]. Став королем, Сурьяварман I расширил границы Ангкорской империи, присоединив королевство Луво (современный Лопбури в центральном Таиланде), и колонизировал западную часть озера Тонлесап. Если правление Сурьявармана характеризовалось расширением, то при правлении нескольких его последователей полития постепенно уменьшалась в размерах.

Ряд ученых рассматривал расширение и сокращение этих политий Юго-Восточной Азии[1567]. Стэнли Тамбия, например, считает, что пульсирующая модель таких «галактических политий» была порождена рядом пересекающихся измерений политической идеологии и практики[1568]. Космологически мифы и образы мандалы представляли собой желанный идеал социально-политической организации, в которой мощный центр охватывает и приносит изобилие окружающей периферии. Это процветание зависело от способности лидера установить параллель между земным и божественным царствами, что проявлялось в завоевательных подвигах вселенского монарха, ритуальной связи с богами, ассоциациях с символами и мотивами мандалы (например, зонтик от солнца, колесо, лотос, ось мира, мировое древо, нага) и возведении великолепных индуистско-буддийских памятников, которые воспроизводили космос и помещали правителя и его столицу в его центр. Как в индуистской космологии боги обитали на вершине горы Меру, так и ангкорский царь жил в центре мира, обеспечивая приток космических энергий в подвластное ему земное царство. Эти космологические мотивы нашли отражение в топографических представлениях о структуре галактических политий, которые часто изображались как состоящие из концентрических колец влияния, исходящих из ядра столицы. Так, Ангкор в идеале осуществлял сильный контроль над кольцом близлежащих региональных столиц, включая Бхавапуру, Индрапуру, Пхимай, Харихаралайю, Исанапуру, Самбхупуру, Аниндитапуру и Амогхапуру, и более слабое влияние над более отдаленным кругом политий-притоков, таких как Луво[1569].

Каждая из этих региональных столиц контролировалась крупными землевладельческими семьями, которые опирались на местную власть и периодически боролись за ангкорский престол. Эти топографические отношения часто идеализировались сложными геометрическими узорами, которые определяли космологическое место и ранг – иногда начертанные на зонтиках – каждой из великих семей и царств, которые были охвачены ангкорской галактической политией. Извне этой галактической политии угрожали соседние центры силы, которые могли пойти войной на Ангкор (или наоборот, стать объектом ангкорской агрессии), чтобы утвердить свои претензии на статус «центра мира».

Столкнувшись с внутренними и внешними угрозами, ангкорские короли оказались в несколько шатком положении. Одним из ключевых механизмов потенциального укрепления контроля была форма децентрализованного родового господства. Будучи самым могущественным покровителем в империи, ангкорский король контролировал ключевые ресурсы – право на распределение земель, титулы, престижные придворные назначения и церемониальные роли, военную добычу и прибыльные государственные должности, – которые позволяли ему поддерживать сеть преданных клиентов и потенциально расширять свою власть за счет увеличения доходов или завоеваний[1570]. Клиенты короля, в свою очередь, использовали предоставленные им власть и ресурсы для поддержания собственных патрон-клиентских связей, некоторые были достаточно влиятельны, чтобы в периоды ослабления претендовать на трон. Чтобы удержаться у власти, король должен был тщательно сдерживать этих местных военачальников, но при этом предоставлять им достаточно льгот, чтобы сохранить лояльность и поддержку.

Несмотря на такие меры, ангкорские короли сталкивались с угрозой восстания, предательства и узурпации[1571]. Поэтому успешный король должен был снабжать своих верных клиентов ресурсами, но не до такой степени, чтобы их власть стала угрожать его собственной. Поскольку не существовало фиксированных правил престолонаследия, любой мог претендовать на божественную санкцию, дающую ему право быть королем. Хотя правитель мог попытаться укрепить свое положение, создавая дублирующие друг друга роли и способствуя перекрестной лояльности среди своих подчиненных[1572], он тем не менее постоянно опасался нападения извне и предательства изнутри. Хроническая неуверенность и недоверие, пронизывающие ангкорскую царскую власть, нашли отражение в санскритских sastras, которые кажутся почти параноидальными в своей озабоченности секретностью, выявлением предателей и опасением перед всевозможными уловками так называемых терний, врагов общества, которых… можно найти на королевской службе, во дворце, даже в королевской семье»[1573]. Такие придворные интриги усилились после упадка Ангкорской империи. Короли должны были быть постоянно начеку, поскольку узурпация была обычным делом и соперник мог обратиться за военным покровительством к Таиланду или Вьетнаму, чтобы поддержать свои притязания на трон[1574].

Все эти факторы – космологические, топографические, административные и политические – способствовали формированию пульсирующего паттерна галактической политии.

Временами могущественным правителям удавалось подчинить себе соперников, заключив с ними союз или завоевав их, и укрепить свой контроль над периферийными королевствами. По мере того как в королевскую казну поступал все больший доход, король мог расширять сеть клиентов, начинать новые военные кампании и строить объекты, которые символически утверждали его столицу в качестве центра расширяющейся галактической политии. Однако моменты экспансии были преходящими. Если короли процветали в эти периоды силы, то процветали и княжества, которым они покровительствовали. Иногда соперник пытался узурпировать трон еще при жизни короля. В других случаях несколько князей боролись за власть после смерти правителя. Со временем галактическая полития, подобная Ангкору, напоминала колеблющуюся мандалу, увеличиваясь в размерах под властью вселенского монарха и сжимаясь в периоды междоусобиц.

Очевидно, политическая динамика Юго-Восточной Азии претерпела огромные изменения со времен ангкорской эпохи, особенно после появления европейского колониализма. Стэнли Тамбия утверждает, что мы не должны рассматривать эпоху как время, когда страны Юго-Восточной Азии просто переняли «более передовые» западные политические идеи. Вместо этого мы должны рассматривать ее как период диалектического контакта культур, в котором более ранние политические формации изменились, сохраняя преемственность с прошлым.

В частности, он утверждает, что галактические политии Юго-Восточной Азии часто трансформировались в «радиальные политии», которые напоминали наиболее централизованную форму галактической политии[1575]. Эта метафора передает идею доминирующего политического ядра, которое непосредственно контролирует периферийные регионы и подчиненные административные единицы через свои «спицы» высокоцентрализованной власти. Так, в конце XIX века в Таиланде король Чулалонгкорн начал серию реформ, в результате которых правительство было реорганизовано в функционально дифференцированные министерства, Бангкок расширил контроль над провинциями и перестроил систему налогообложения и сбора доходов – все это, по крайней мере частично, подорвало власть традиционно влиятельных семей и чиновников. Тем не менее образовавшаяся в результате радиальная полития стала напоминать патримониальную бюрократию, в которой власть была сосредоточена в одних руках, а отношения личной зависимости играли главную роль.

Путь Камбоджи в этот период был несколько иным. С момента падения Ангкора в середине XIV века и до колониальной эпохи Кхмерская империя характеризовалась рядом тенденций: уменьшение политического влияния и статуса данника галактических политий на территории современных Таиланда и Вьетнама; рост значения коммерции и торговли; окончательный перенос столицы в Пномпень, который был расположен с точки зрения торговли и удаленности от территории тайского королевства Аюттхая более выгодно; продолжающееся восхождение буддизма тхеравады, хотя анимистское и индуистское влияние сохранялось[1576]. Эти две последние тенденции имели разрушительные последствия в столетие, предшествующее французскому колониализму, когда камбоджийский двор был охвачен междоусобицами, восстаниями и войнами. В итоге начался мрачный цикл, в котором соперники за трон искали поддержки либо у Бангкока, либо у Хюэ (древней столицы Вьетнама), расплачиваясь за военное покровительство деньгами, землей, рабочей силой и признавая иностранное господство. Размер и мощь империи кхмеров уменьшались по мере того, как двор терял территорию и доходы, что в конечном счете заставило камбоджийских королей искать защиты от посягательств соседей у французов. Камбоджа стала французским протекторатом в 1863 году.

В течение следующих 80 лет французские власти начали реформы, которые постепенно централизовали административный контроль и преобразовали экономику и инфраструктуру Камбоджи. Влияние Пномпеня на провинции росло по мере строительства новых дорог, роста общественных работ и линий связи. Более того, многие французские реформы – отмена рабства, оптимизация налоговой системы, размещение французских бюрократов в провинциях, функциональная реорганизация администрации и институционализация собственности на землю – не способствовали укреплению власти провинциальной элиты, которая периодически выражала свое недовольство, поднимая восстания. Многие чиновники приспособились к этой ситуации, занимая должности на государственной службе, находя новые способы урвать у казны и будучи у власти в местном самоуправлении, которое французы оставили практически нетронутыми. Тем временем камбоджийские крестьяне, не получившие особых выгод в ходе этого процесса, несли бо́льшую часть расходов, связанных с французским колониальным правлением и добычей ресурсов, за счет налогов.

Превращение Камбоджи в более централизованную радиальную политию завершил принц Сианук, который, приведя Камбоджу к независимости в 1953 году, подавил зарождающееся демократическое движение и поставил у власти родовую бюрократию, управляемую из Пномпеня и укомплектованную централизованно назначенными администраторами. Хотя многие из этих чиновников были выходцами из элитных семей, часть происходила из небольшого, но растущего среднего класса, который воспользовался новыми возможностями для получения образования и роста бизнеса. Правление Сианука иллюстрирует две ключевые тенденции радиальной политии. Во-первых, усиление централизации потенциально способствует деспотизму, поскольку мощный центр прочно охватывает и доминирует над окружающей периферией. В течение многих лет Сианук утверждал себя именно в качестве такой доминирующей политической силы, подавляя любое инакомыслие и требуя повиновения в обмен на защитную «тень», которую он предлагал своим «детям». И, во-вторых, отношения личной зависимости являются ключевым структурным компонентом родовых бюрократий, что потенциально может привести к политической нестабильности и фракционным распрям. Режим Сианука изобиловал подобными патронажными связями, которые были подвержены коррупции и плели интриги для достижения большей власти, что и случилось, когда Сианука сверг его бывший подчиненный Лон Нол, чье правление характеризовалось деспотизмом, патронажем и коррупцией.

Однако в некоторых отношениях эта вновь сформированная радиальная полития в Камбодже была не так масштабна, как в Таиланде, поскольку камбоджийская правительственная бюрократия продолжала оказывать минимальное влияние на крестьянскую жизнь. Если более формализованные патронажные связи представляли собой ключевой социально-политический механизм в правительственных бюрократиях и городской жизни, то отношения личной зависимости были более ограниченными и неформальными в деревнях до Демократической Кампучии, где, как отмечает Мэй Ебихара, семья и домохозяйство оставались «единственными устойчивыми и четко определенными единицами… [В обществе] отсутствуют более крупные организованные родственные группы, формальные объединения или клубы, в то время как группы по интересам, рабочие коллективы или фракции обычно имеют непостоянный или размытый состав и представляют собой временные образования»[1577]. Одним из основных социально-политических сдвигов, произошедших со времен Демократической Кампучии, особенно в социалистическую эпоху, было распространение радиального государственного контроля и программ на уровень деревни и расширение возможностей для жителей получить доступ к более формализованным сетям патронажа. Таким образом, камбоджийские патронажные связи варьировались по степени своей формальности в зависимости от времени и места, причем увеличение формальности происходило параллельно с усилением централизованного контроля над политией.

На протяжении всего этого процесса исторической трансформации патронажные отношения оставались важнейшей частью социально-политической жизни Камбоджи. Джеймс Скотт утверждает, что непреходящее значение патронажных связей в Юго-Восточной Азии связано с: «(1) сохранением заметного неравенства в контроле над богатством, статусом и властью, (2) относительным отсутствием твердых, безличных гарантий физической безопасности, статуса и положения или богатства, и (3) способностью родственной единицы служить эффективным средством обеспечения личной безопасности или продвижения по службе»[1578]. Тем не менее структура патронажных отношений претерпела значительные изменения. В колониальный и постколониальный периоды ресурсная база патронов была обновлена: земельная собственность, бюрократические должности, политические позиции, бизнес-контракты, программы развития и военные должности стали основой власти в радиальной политии. Кроме того, местные патронажные сети стали более непосредственно связаны с национальным центром радиальной политии, хотя, как говорилось выше, эти связи лишь недавно стали оказывать влияние на жизнь камбоджийской деревни. И, наконец, патронажные связи становятся все более нестабильными из-за политической конъюнктуры, ограниченных возможностей у чиновников, расширения и усиления конкуренции между патронажными кругами, растущего инструментария отношений «патрон – клиент».

Таким образом, как и у соседей по Юго-Восточной Азии, встреча Камбоджи с современностью не должна рассматриваться как история линейного «прогресса», заканчивающегося принятием более «продвинутой» западной бюрократии. Эти встречи приводят к появлению различных социально-политических образований, поскольку местное понимание смешивается с новыми идеями. Радиальное государственное устройство представляет собой именно такую смесь, сочетающую централизующие и бюрократические тенденции современности с местным пониманием власти, иерархии и отношений личной зависимости. В отличие от законной бюрократической власти, распространенной во многих западных обществах, правительственная бюрократия в радиальных политиях, как правило, больше опирается на форму родовой власти, которая сосредоточена на влиятельных лидерах, структурирована в терминах диффузных, партикулярных, горизонтальных связей патронажа и подвержена конкуренции и неустойчивости.

Если проанализировать историю Камбоджи, становится очевидным, что патронаж был важным структурным элементом камбоджийской жизни на протяжении веков, хотя зачастую в большей степени в политической сфере, чем в повседневной деревенской жизни[1579]. В период Демократической Кампучии сфера влияния государства была значительно расширена, а традиционные сети патронажа ликвидированы. Тем не менее патронаж продолжал оставаться ключевой позицией в политике, о чем свидетельствуют частые ссылки на патронажные сети в документах красных кхмеров и аресты десятков подозреваемых врагов. Только изучив прошлое Камбоджи, в частности столкновение страны с современностью и колониализмом, мы можем понять, почему отношения патронажа оставались столь распространенными во время Демократической Кампучии и в конечном счете послужили одной из ключевых точек опоры для насилия.

В заключение я хочу подчеркнуть два момента. Во-первых, чтобы понять взаимосвязь геноцида и колониализма, мы должны быть внимательны не только к колониальному столкновению, описанному колонизаторами: мы должны изучить динамику этого столкновения на местном уровне, поскольку культурные знания трансформировались – опять же, это справедливо как для колонизаторов, так и для колонизируемых, – и историческое наследие этого столкновения было переработано в постколониальный период.

Камбоджийский пример иллюстрирует этот тезис. Красные кхмеры испытали на себе влияние французского колониализма по целому ряду важнейших направлений. Некоторые лидеры красных кхмеров, такие как Пол Пот, Кхиеу Сампхан и Иенг Сари, учились в средней школе в период усиления движения за независимость Камбоджи и во Франции, где впервые познакомились с коммунистической доктриной; другие, такие как Та Мок, Ке Паук и Со Пхим, были бывшими кхмерами Иссарака, который поднял оружие против французов еще до обретения независимости.

Подобный опыт формирования впоследствии нашел отражение в доктрине красных кхмеров, которая утверждала, что невозможное возможно (в свое время мало кто из камбоджийцев мог представить себе свержение французов, так же как изначально мало кто мог представить, что красные кхмеры смогут «победить» Соединенные Штаты), и подчеркивала «противоречие», созданное иностранным гнетом и господством, крайний национализм, а также важность независимости и самодостаточности.

Иногда антиколониализм (или неоколониализм) красных кхмеров выражался в тоске по прошлому или утраченной чистоте. Пропаганда красных кхмеров неоднократно противопоставляла упадочничество тех, кого развратил капитализм, более чистым и идиллическим крестьянским традициям, включая земледелие, которое являлось средством совершенствования революционного сознания. Пол Пот даже взял себе псевдоним «настоящий кхмер», когда в Париже публиковал свои первые работы. Во многих отношениях красные кхмеры ассоциировались с движением за возрождение[1580], сочетая идиллическое воображаемое прошлое с целительной программой перемен в настоящем.

На эту тоску по прошлому также сильно повлияло французское колониальное правление, в частности «открытие» Ангкор-Вата французскими археологами в 1850-х годах. (Хотя Ангкорская империя не была забыта, о ней помнили скорее по ритуалам, чем по историческим свидетельствам[1581].) «Передав» камбоджийцам это утраченное прошлое, французы узаконили свою «цивилизаторскую миссию» (поскольку они могли утверждать, что помогают этой «падшей» расе вернуть утраченную славу) и помогли создать ощущение заслуженного величия, на которое позже ссылались камбоджийские политики, включая Пол Пота и его соратников[1582]. Предоставив «историю упадка» Камбоджи, связанную с корыстными замыслами ее соседей, в частности вьетнамцев, французы также предложили камбоджийцам мощный нарратив, который последующие лидеры переработали в соответствии с потребностями конкретного исторического момента. Все эти дискурсы проявились в идеологии «красных кхмеров», начиная с грандиозных претензий режима и ссылок на ангкорское прошлое и заканчивая ощущением постоянной угрозы со стороны предполагаемых внутренних и внешних «врагов, действующих изнутри».

Второй момент, который я хочу подчеркнуть, заключается в том, что мы должны постоянно помнить о том, что стык геноцида и колониализма находится на более широком фоне современности. Моя дискуссия о камбоджийском патронаже служит одной из иллюстраций этого тезиса. Современные рассуждения о дикаре, Великой цепи бытия и других теориях развития, прогрессе, рациональности, природе человека и его эмансипации занимали видное место в различных колониальных и постколониальных ситуациях, включая Камбоджу. Такие геноциды также происходили в контексте капиталистической экспансии и усиления политической централизации, что в некоторых случаях способствовало реализации явных программ социальной инженерии. В результате мир стал свидетелем массового убийства неисчислимого числа дикарей и подданных, часто постколониальными правителями, вдохновленными модернистскими идеологиями и практиками физического или культурного уничтожения тех, кого считают неисправимыми подданными или дикарями.

Я хотел бы поблагодарить Дирка Мозеса за его комментарии к этой главе и его работу в качестве редактора этой книги. Я также благодарен Николь Кули за ее вдумчивые комментарии и предложения.