Говорили, что их запах можно учуять даже раньше, чем послышится топот лошадиных копыт. Но и тогда было уже поздно. Через несколько мгновений проливался убийственный ливень стрел, заслонявший солнце и превращавший день в ночь. А потом они обрушивались на тебя, убивая, насилуя, грабя и сжигая. Подобно расплавленной лаве, они уничтожали все подряд на своем пути. Позади оставались пепелища городов и выбеленные кости, мостившие их обратный путь на родину, в Центральную Азию. «Воины Антихриста, явившиеся пожинать свой жуткий урожай», — так отозвался о монгольских ордах книжник тринадцатого столетия[15].

Прыть конных лучников в сочетании с блестящей и непривычной тактикой боев сокрушали войско за войском. Прежние приемы, отработанные годами межплеменных войн, позволяли им громить намного превышавшие по численности силы, отделываясь пренебрежимыми потерями. Вновь и вновь их притворное бегство с поля боя соблазняло опытных вражеских полководцев — и обрекало тех на смерть. Считавшиеся неприступными твердыни быстро захватывались благодаря варварской практике гнать перед штурмовыми отрядами толпы пленников — мужчин, женщин и детей, чьими телами гатили крепостные рвы. Тех пленников, кто оставался в живых, заставляли тащить длинные приставные лестницы монголов к самым стенам крепости, другим приходилось под шквальным огнем неприятеля ставить осадные башни. Зачастую защитники твердынь узнавали среди пленников своих родичей и друзей и отказывались в них стрелять.

Истинные мастера черной пропаганды, монголы заботились о том, чтобы страшные рассказы об их зверствах опережали само войско, и продвигались по Азии, опустошая одно царство за другим на пути к дрожавшей от ужаса Европе. Говорили, что среди многочисленных монгольских грехов был каннибализм, что груди захваченных в плен девственниц сохраняли в качестве приношений для старших монгольских военачальников. Лишь немедленная сдача в плен допускала ничтожную возможность милосердия. После очередной битвы вождей противника медленно давили насмерть под помостами, на которых пировали победившие монголы. Если нужды в пленных не испытывали, население захваченных городов нередко истребляли поголовно, чтобы избежать возможной будущей угрозы. В других случаях всех поголовно продавали в рабство.

Чудовищный монгольский вихрь обрушился на мир в 1206 году — под началом неграмотного военного гения Темучина, прежде никому неведомого вождя крохотного племени; его славе было суждено затмить даже славу Александра Великого. Став известным под именем Чингисхана, он мечтал покорить весь мир, ибо верил, что избран для этого небом (Богом). За последующие тридцать лет ему и его преемникам это почти удалось. На вершине могущества империя монголов простиралась от побережья Тихого океана до польской границы, охватывала весь Китай, Персию, Афганистан, современную Центральную Азию, часть Северной Индии и Кавказ. Для нашего повествования важно то обстоятельство, что она включала обширные области России и Сибири.

В ту пору Россия состояла из десятка разрозненных княжеств, которые враждовали и воевали друг с другом. Между 1219-м и 1240-ми годами все они, оказавшись не в состоянии объединиться и совместными усилиями противостоять общему врагу, одно за другим пали под ударами безжалостной военной машины монголов. Потом об этом пришлось долго сожалеть. Когда монголы покоряли какую-то местность, они принимались править через вассальных князей. Довольствуясь обильной данью, они редко вникали в подробности местного управления, но не ведали жалости, если их требованиям не подчинялись. Результатом стало тираническое правление вассальных князей, тень которого по сей день тяжко нависает над Россией, наряду с длительным обнищанием и отсталостью (с их преодолением приходится бороться до сих пор).

Более двух столетий русские страдали и изнемогали под монгольским игом — под властью Золотой Орды, как именовали себя эти торговцы смертью, по большой юрте на золотых столбах, в которой помещалась ханская ставка их западной империи[16]. В дополнение к жутким материальным разрушениям, учиненным захватчиками, их хищническое правление привело к тому, что экономика России оказалась в руинах, торговля и промышленность застопорились, а русский народ оказался закрепощен. Годы татаро-монгольского ига, как называют русские эту черную главу своей истории, привели также к внедрению азиатских методов управления и других восточных обычаев, наложившихся на существовавшую византийскую систему. Более того, отрезанный от либерального влияния Западной Европы народ становился все более и более восточным по своему мировоззрению и культуре. Как говорится, «поскреби русского, и найдешь татарина».

Между тем, воспользовавшись стесненными обстоятельствами и военной слабостью России, на ее территорию стали покушаться европейские соседи. Германские княжества, Литва, Польша и Швеция — все принялись нападать и грабить. До тех пор пока дань продолжала поступать исправно, монголов это не заботило: куда больше их интересовали азиатские владения. Там лежали Самарканд и Бухара, Герат и Багдад, богатством и роскошью, безусловно, затмевавшие деревянные русские поселения. У зажатых между европейскими врагами на западе и монголами на востоке русских выработался параноидальный страх перед вторжением и окружением, который до сих пор определяет для них международные отношения и внешнюю политику.

Редко когда опыт оставляет такие глубокие и устойчивые шрамы на психике народа, как это случилось с русскими. Это обстоятельство вполне объясняет их историческую ксенофобию (особенно по отношению к восточным народам), их зачастую агрессивную внешнюю политику и покорное принятие тирании у себя дома. Вторжения Наполеона и Гитлера, пусть окончившиеся неудачей, этот страх только усугубили. Лишь сегодня русские начинают выказывать признаки избавления от столь несчастливого наследства. Низкорослые и жестокие конники, которых обрушил на мир Чингисхан, несут ответственность за многие события на протяжении четырехсот с лишним лет после того, как их власть была окончательно свергнута и сами они канули в тот мрак, из которого когда-то появились.

Избавлением от монгольского господства русские обязаны Ивану III, известному под именем Ивана Великого, тогда великого князя Московского. Во времена монгольского нашествия Москва была крохотным, незначительным провинциальным городком, находившимся в тени своих могущественных соседей. Однако не было, пожалуй, более усердных вассальных князей по уплате дани и проявлению почтения к чужеземным правителям, чем московские князья. В награду за такую преданность ничего не подозревавшие монголы предоставляли им все больше власти и свобод. Годами Москва — теперь уже Московское княжество — росла, набирала силу, увеличивала свои размеры и в итоге вознеслась над всеми своими соседями. Занятые внутренними распрями монголы слишком поздно заметили, в какую угрозу для них превратилось Московское княжество.

Прозрение пришло в 1480 году. Как говорят, в приступе ярости Иван растоптал портрет властителя Золотой Орды Ахмед-хана и приказал казнить его посланников. Одному удалось бежать, и он принес весть об этом дерзком акте неповиновения своему властелину. Решив проучить бунтовщика и преподать незабываемый урок, Ахмед-хан двинул свое воинство против Московского княжества. К его изумлению, на дальнем берегу реки Угра, в 150 милях от Москвы, он обнаружил поджидавшее многочисленное и хорошо снаряженное войско. Несколько недель противники смотрели друг на друга через реку, не предпринимая попыток ее форсировать. Когда же, с приближением зимы, начало подмораживать, грядущая жестокая сеча как будто сделалась неизбежной.

Именно тогда произошло нечто невероятное. Без какого-либо предупреждения оба войска неожиданно снялись с мест и двинулись прочь, словно их одновременно охватила паника. Несмотря на собственное бесславное поведение, русские поняли, что с тянувшимся столетиями рабством покончено навсегда. Стало ясно, что их угнетатели утратили вкус к битве. Когда-то внушавшая ужас монгольская военная машина больше не выглядела несокрушимой. Их централизованная власть на западе наконец-то рухнула, оставив последние осколки некогда могущественной империи Чингисхана и его преемников — три изолированных друг от друга ханства: Казанское, Астраханское и Крымское. При этом, пусть цельная власть монголов и была свергнута, три оставшихся ханства представляли собой несомненную угрозу. Чтобы чувствовать себя в безопасности, их следовало уничтожить.

На долю одного из преемников Ивана Великого — Ивана Грозного — выпало овладеть первыми двумя из перечисленных ханств и присоединить их к быстро расширявшемуся Московскому царству. Охваченные жаждой мести русские войска в 1553 году штурмом взяли крепость Казань в верховьях Волги и перебили ее защитников точно так же, как делали монголы, опустошая крупные русские города. Два года спустя такая же участь постигла Астраханское ханство, расположенное у впадения Волги в Каспийское море. Продолжал держаться только Крым, последний оставшийся татарский редут, и то лишь благодаря покровительству Османской империи, султаны которой видели в полуострове ценный плацдарм против русских. Таким образом, если не считать случайных набегов крымских татар, монгольская угроза была ликвидирована навсегда. Это открыло дорогу величайшему колониальному предприятию в истории — русской экспансии на восток, в Азию.

Первая стадия этого предприятия состояла в продвижении московских первопроходцев, солдат и торговцев на четыре тысячи миль через необозримую Сибирь с ее могучими реками, ледяными пустынями и непроходимыми лесами. Сравнимое по многим признакам с освоением американского Запада первыми поселенцами, это продвижение заняло больше столетия и закончилось тогда, когда русские достигли побережья Тихого океана и прочно там обосновались. Впрочем, покорение Сибири, одна из величайших эпопей в истории человечества, остается вне рамок нашей истории. Этот обширный и негостеприимный регион лежал слишком далеко от других великих держав, лишь англичане в Индии могли ощущать подобие угрозы с этой стороны. Однако его колонизация была первой стадией процесса экспансии, которая не прекращалась до тех пор, пока Россия не стала крупнейшей в мире страной и — по крайней мере, в глазах англичан — не превратилась во все нарастающую угрозу для Индии.

Первым из царей, обратившим взор в сторону Индии, стал Петр Великий. Болезненно воспринимая чрезвычайную отсталость своей страны и ее уязвимость перед нападением извне — что во многом было обусловлено «потерянными» из-за монголов столетиями, — он решил не просто догнать остальную Европу экономически и социально, но и создать такую армию, которая не уступала бы армии любой другой державы. Для этого отчаянно требовались деньги, ведь казну опустошила одновременная война со Швецией и Турцией. По счастливому совпадению именно тогда начали поступать из Центральной Азии донесения о том, что на берегах реки Окс (Амударья) — в отдаленном и враждебном краю, где ранее побывало всего несколько русских и прочих европейцев, — обнаружены большие залежи золота. Из сообщений русских путешественников Петр также знал, что за горами и пустынями Центральной Азии лежит Индия — страна легендарных богатств. Ему было известно, что эти богатства с размахом вывозят морем европейские соперники, в первую очередь англичане. Проницательный царь занялся составлением планов по присвоению золота Центральной Азии и доли индийских сокровищ.

За несколько лет до того к Петру обратился хивинский хан — мусульманский владыка, пустынные земли которого лежали по обе стороны реки Окс, — за военной помощью в усмирении непокорных местных племен. В обмен на покровительство русских хан предложил Петру стать вассалом царя. Питая в то время лишь незначительный интерес к Центральной Азии (или не питая вовсе) и будучи занят делами дома и в Европе, Петр об этом предложении забыл. Но теперь ему пришло на ум, что обладание Хивой, лежащей на полпути между его собственными владениями и границами Индии, обеспечит тот самый плацдарм, в котором он так нуждался. Оттуда его геологи смогут вести поиски золота, это место послужит промежуточной перевалочной базой для караванов, которые, как он надеялся, вскоре потянутся из Индии с грузом экзотических сокровищ, предназначенных как для внутреннего, так и для европейского рынка. Используя прямой наземный путь, можно нанести серьезный урон текущей морской торговле, так как морем путь из Индии занимал почти год. Более того, дружески настроенный хан мог снабжать караваны вооруженным сопровождением, что позволило бы сэкономить немалые расходы на наем русских войск.

Петр решил направить в Хиву хорошо вооруженную экспедицию, чтобы, пусть с некоторым опозданием, принять предложение хана. В обмен тот получал постоянную русскую стражу для собственной защиты, а его семье гарантировалось бы наследственное владение троном. Если выяснится, что намерения хана изменились или что хан оказался не слишком дальновидным и захотел сопротивляться, приданная экспедиции артиллерия привела бы его в чувство, обратив в пыль глинобитную архитектуру средневековой Хивы. После овладения Хивой, желательно на дружеской основе, можно было начинать поиски золота Окса и разведку караванного пути в Индию. Во главе этой важной экспедиции поставили кавказского князя, мусульманина, обращенного в православие, офицера элитного лейб-гвардейского полка Александра Бековича[17]. Петр посчитал, что Бекович, благодаря своему происхождению, будет идеальной кандидатурой для ведения дел с восточным приятелем. Воинский отряд насчитывал 4000 человек, включал пехоту, кавалерию, артиллерию и некоторое число русских купцов, а также 500 лошадей и верблюдов.

Помимо кочевавших в этом отдаленном краю враждебных туркмен главной опасностью, с которой предстояло столкнуться Бековичу, была обширная пустыня более пятисот миль в ширину между восточным побережьем Каспийского моря и Хивой. Преодолевать ее предстояло не только экспедиции, но также и тем груженым русским караванам, что будут возвращаться из Индии. Здесь на помощь пришел дружественный туркменский вождь. Он рассказал Петру, что много лет назад река Окс, впадающая в Аральское море, впадала в море Каспийское, а местные племена направили ее в нынешнее русло посредством плотин. Петр справедливо рассудил, что если это правда, то его инженерам не составит труда разрушить плотины и вернуть реку в прежнее русло. Тогда товары между Индией и Россией будет возможно на протяжении значительной части пути перевозить по воде и тем самым избежать опасного перехода по пустыне. Перспективы приобрели более четкие очертания, когда русская изыскательская партия сообщила об обнаружении в пустыне, недалеко от побережья Каспия, пересохшего речного русла — должно быть, старого русла реки Окс.

Отпраздновав русскую Пасху, в апреле 1717 года Бекович с экспедицией отплыл под парусами из Астрахани, расположенной в северной оконечности Каспийского моря. В поход по обширному внутреннему морю выдвинулась и сопроводительная флотилия приблизительно из ста небольших судов; экспедиция взяла с собой запас провизии почти на год. Но все предприятие заняло куда больше времени, чем предполагалось, и только в середине июня русские вышли в пустыню и двинулись на восток, в сторону Хивы. Вскоре люди начали страдать от необычайной жары и жажды и умирать из-за солнечных ударов и других болезней. Одновременно приходилось отражать нападения воинственных племен, стремившихся помешать их продвижению. Но о том, чтобы повернуть, не могло быть и речи (все страшились царского гнева), поэтому поход продолжался, а трудности мужественно преодолевались. Наконец, в середине августа, после двух с лишним месяцев перехода по пустыне, до столицы ханства осталось всего несколько дней пути.

Далеко не уверенный в теплом приеме, Бекович выслал вперед группу своих людей с богатыми дарами для хана и велел заверить, что их миссия носит исключительно дружеский характер. Надежды на успешное завершение похода заметно укрепились, когда хан лично прибыл приветствовать царского посланца. Обменявшись любезностями и совместно насладившись выступлением оркестра экспедиции, Бекович с ханом направились к городу верхом, а довольно малочисленная охрана следовала чуть поодаль. Когда приблизились к городским воротам, хан объяснил Бековичу, что не сможет разместить и накормить в Хиве столько людей одновременно. Вместо этого он предложил русским разделиться на несколько отрядов, которые затем надлежащим образом разместят и накормят в близлежащих селениях.

Опасаясь обидеть хана, Бекович согласился и приказал своему заместителю майору Франкенбургу разделить войско на пять отрядов и направить каждый на назначенные квартиры. Франкенбург горячо возражал и ссылался на дурные предчувствия. Но Бекович продолжал настаивать на выполнении своего приказа. Поскольку Франкенбург упорствовал, Бекович предупредил, что отдаст майора по возвращении домой военному суду, если тот не подчинится. В результате войско разделилось на пять отрядов, и случилось именно то, чего добивались хивинцы.

Они повсюду напали на ничего не подозревавших русских. В числе первых погиб сам Бекович. Его схватили, сорвали мундир и на глазах хана изрубили на куски. Потом отрубили голову, набили соломой и вместе с головами Франкенбурга и других старших офицеров выставили на обозрение ликующей толпы. Между тем русских солдат, оставшихся без командования, тоже методично уничтожали. Около четырех десятков сумели ускользнуть от кровавой бойни, но, когда все было кончено, хан велел их выстроить на главной площади города, чтобы казнить на глазах у местных. Их жизни спасло вмешательство хивинского ахуна — духовного вожака, — который напомнил хану, что победа одержана благодаря предательству и что безжалостное избиение пленных только утяжелит его вину в глазах Аллаха.

Такой поступок требовал немалого мужества, но на хана он произвел должное впечатление, и уцелевших русских пощадили. Некоторых продали в рабство, другим позволили проделать мучительный путь через пустыню обратно к Каспию. Те, кто пережил путешествие, донесли печальные вести до своих товарищей, что дожидались в двух крохотных деревянных фортах, построенных перед началом Хивинского похода. Оттуда новости передали Петру Великому в только что отстроенную столицу, Санкт-Петербург. Тем временем хан, желая похвастаться победой над русскими, отправил голову Бековича — князя-мусульманина, продавшего душу царю неверных, — своему соседу, эмиру Бухары. Тело же Бековича выставили на всеобщее обозрение в Хиве. Но жуткий трофей тотчас был возвращен, а бухарский эмир заявил, что никоим образом не намерен потворствовать подобному вероломству. Скорее всего, он попросту испугался возможного гнева русских.

Хивинскому хану повезло куда больше, чем он сам, вероятно, рассчитывал, поскольку имел слабое представление о размерах и военной мощи северной державы. Никакого возмездия не последовало: Хива была слишком далеко, а Петр, расширявший границы империи повсюду, особенно на Кавказе, имел достаточно хлопот для того, чтобы посылать карательную экспедицию и мстить за Бековича и его людей. Это могло подождать, пока руки не будут развязаны. Фактически прошло немало лет, прежде чем русские снова предприняли попытку включить Хиву в число своих владений. Правда, предательство хана осталось безнаказанным, но о нем не забыли, и оно еще сильнее утвердило русских в недоверии к жителям Востока. Впоследствии они мало кого щадили, завоевывая и подчиняя себе мусульманские племена Центральной Азии и Кавказа; да и в наши времена жестоко обходились с моджахедами в Афганистане (хотя в этом случае дела у них пошли менее успешно).

Так или иначе, Петр больше не возвращался к своей мечте открыть золотой путь в Индию, по которому могли потечь невообразимые богатства. Он и без того затеял сразу столько дел, что едва ли мог надеяться завершить их в течение своей жизни (большую часть все же выполнил). Много лет спустя после его кончины в 1725 году по Европе стала расходиться странная история относительно последней воли Петра. Как утверждали, на смертном одре он велел своим преемникам и последователям осуществить историческую миссию России — а именно добиться мирового господства. Обладание Индией и Константинополем являлось двойным ключом к такому господству, и Петр настойчиво призывал не успокаиваться до тех пор, пока город и регион не окажутся в русских руках. Самого документа никто никогда не видел, большинство историков считает, что его никогда не существовало. Но трепет и страх перед Петром Великим были столь велики, что временами в этот документ начинали верить и принимались публиковать различные версии предполагаемого текста. В конце концов легендарное завещание превратилось в своеобразный наказ, оставленный неугомонным и амбициозным гением грядущим поколениям. Последующее движение России в сторону Индии и Константинополя многим виделось достаточным подтверждением этого факта. Вплоть до недавнего времени на Западе были твердо уверены в том, что долгосрочной целью России является мировое господство.

Только сорок лет спустя, во времена правления Екатерины Великой, Россия снова начала выказывать признаки интереса к Индии, где британская Ост-Индская компания последовательно укрепляла свои позиции — главным образом за счет французов. Одна из предшественниц Екатерины — любительница наслаждений Анна Иоанновна — вернула все кровопролитные петровские завоевания на Кавказе персидскому шаху (что едва ли находилось в согласии с предполагаемым завещанием Петра) на том основании, что эти земли истощают казну[18]. Но Екатерина, подобно Петру, тяготела к экспансии. Все знали, что она грезила выдворить турок из Константинополя и восстановить там Византию — под русской властью. Тем самым русский флот получил бы доступ в Средиземное море, тогда в значительной мере сделавшееся «Британским озером», из Черного моря, все еще сильно напоминавшего «Турецкое озеро».

Известно, что в 1791 году, ближе к концу правления, Екатерина обсуждала тщательно разработанный план по освобождению Индии из крепнущей хватки Великобритании. Пожалуй, нет ничего удивительного в том, что эту мысль породил острый французский ум — а конкретнее, за нею стояла некая таинственная личность по имени мсье де Сен-Жени[19]. Этот мсье предложил Екатерине провести войска по суше через Бухару и Кабул, объявив во всеуслышание, что русские намерены восстановить мусульманское правление Моголов во всей их былой славе. Он утверждал, что такое заявление привлечет под знамена Екатерины войска расположенных на пути вторжения мусульманских ханств и побудит массы в Индии подняться против британцев. Дальше обсуждения плана дело не пошло (Екатерину отговорил ее главный министр и бывший любовник, одноглазый князь Потемкин), но это был первый из длинной цепочки подобных прожектов вторжения в Индию, с которыми русские государи забавлялись еще около столетия.

Екатерине не удалось присоединить к своим владениям ни Индию, ни Константинополь, однако она предприняла ряд шагов в этом направлении и не только вновь отвоевала у персов возвращенные им Анной кавказские территории, но и овладела Крымом, последним сохранившимся оплотом монгольской империи. На протяжении трех столетий Крым опирался на поддержку турок, которые видели в полуострове надежный оплот против укреплявшегося северного колосса. Но к концу XVIII века прежде крайне воинственные крымские татары перестали быть той силой, с которой следовало считаться. Используя преимущества территориальных завоеваний, достигнутых на северном побережье Черного моря, и внутренние раздоры среди татар, Екатерина смогла присоединить Крымское ханство к своим владениям без единого выстрела. Она добилась этого, по ее собственным словам, просто путем расклеивания в наиболее важных местах объявлений, извещавших жителей Крыма, что она принимает их под свою руку[20]. Обвиняя в своих несчастьях турок, потомки Чингисхана смиренно приняли перемены в судьбе.

Теперь Черное море перестало быть «Турецким озером»: русские не только построили новую гигантскую военно-морскую базу и арсенал в Севастополе — их боевые корабли при необходимости могли в течение двух суток достичь Константинополя. Правда, к счастью для турок, вскоре после присоединения Крыма жестокий шторм отправил на дно весь русский Черноморский флот, временно устранив угрозу[21]. К моменту смерти Екатерины великий город, раскинувшийся по обе стороны Босфора, — город, который она мечтала освободить от мусульманского владычества, — по-прежнему оставался в турецких руках, но дорога к нему стала гораздо короче. Русское присутствие на Ближнем Востоке и на Кавказе впервые обеспокоило высших чиновников британской Ост-Индской компании. Одним из первых ощутил угрозу Генри Дандес, президент нового совета управляющих компании. Он предупредил об опасности вытеснения русскими из этих регионов турок и персов и об опасности для британских интересов, если сердечные отношения, существовавшие тогда между Лондоном и Санкт-Петербургом, когда-либо ухудшатся или совсем прервутся.

Правда, в свете дальнейших событий эти страхи мгновенно забылись. Неожиданно на сцену вышел новый призрак, воплощавший собой куда более непосредственную угрозу положению Британии в Индии. В свои двадцать с небольшим лет Наполеон Бонапарт горел желанием отомстить англичанам за былые поражения французов. Он обратил свой хищный взор на восток. Под впечатлением одержанных побед в Европе он поклялся унизить высокомерных бриттов, перерезать пути в Индию, к этому источнику их могущества и богатства, и при возможности вообще отнять у них это величайшее сокровище империи. Он считал, что первым шагом в данном направлении станет стратегический плацдарм на Ближнем Востоке. «Чтобы завоевать Индию, сначала нужно стать хозяевами в Египте», — объявил он.

Наполеон не тратил время на разговоры; он собрал все книги, посвященные этому региону, которые смог найти, и принялся их штудировать, жирно подчеркивая наиболее важные места. «Я мечтал обо всем на свете, — объяснял он много лет спустя. — Я создавал религию, уже видел себя по пути в Азию едущим на слоне с тюрбаном на голове, держа в руке новый Коран, который сочиняю по своему желанию»[22]. К весне 1798 года все было готово, и 19 мая армада с французскими войсками на борту тайно вышла из портов Тулона и Марселя.

Новый генерал-губернатор Индии лорд Уэлсли[23] впервые услышал сенсационные и неприятные новости о том, что Наполеон высадился в Египте с сорокатысячной армией, из уст уроженца Бенгалии. Этот человек только что прибыл в Калькутту на борту быстроходного арабского судна из Джидды на Красном море. Прошла целая неделя, прежде чем известие подтвердили разведчики, прибывшие в Бомбей на британском военном корабле. Отчасти задержка объяснялась тем, что французские силы вторжения сумели ускользнуть от британского средиземноморского флота, и несколько недель никто не знал, направляются они в Египет или намерены обогнуть мыс Доброй Надежды и двинуться в Индию.

Сам факт перемещения столь многочисленной армии заставил Лондон обеспокоиться, и сильнее всего встревожились лорд Дандес и его коллеги в совете управляющих Ост-Индской компании. Положение компании в Индии никак нельзя было назвать прочным, пусть компания, несомненно, являлась главной европейской силой и фактически контролировала всю торговлю страны. Противостояние с французами и другими конкурентами грозило банкротством, возможности справиться с предполагаемым вторжением Наполеона у компании не было. Поэтому совет с изрядным облегчением встретил весть, что Наполеон намеревается высадиться в Египте, хотя и это обстоятельство само по себе восприняли как достаточную угрозу. Широко распространялись различные догадки относительно возможных дальнейших шагов императора. Главенствовали две точки зрения: согласно одной, Наполеон мыслил наступать по суше через Сирию или Турцию и напасть на Индию со стороны Афганистана или Белуджистана; согласно другой, он должен был прийти морем, отплыв из какого-либо порта на египетском побережье Красного моря.

Дандес не сомневался в том, что французы изберут сухопутный маршрут, и даже обращался к правительству с просьбой привлечь русскую армию для перехвата противника. Собственные военные эксперты компании были уверены, что вторжение, если оно состоится, произойдет с воды, даже при том что Красное море большую часть года закрыто для плавания из-за встречных ветров. Чтобы противостоять этой опасности, отдельную британскую эскадру срочно направили вокруг мыса Доброй Надежды для блокады выхода из Красного моря, а вторую выслали навстречу из Бомбея. Стратегическое значение маршрута через Красное море не было секретом для Калькутты. Несколько лет назад новости о начале войны между Англией и Францией именно этим путем в кратчайший срок достигли Индии, что позволило силам компании опередить ничего не подозревавших французов. В те времена, в отличие от наших дней, регулярного транспортного сообщения с Египтом через Красное море еще не существовало, но срочные сообщения при необходимости доставлялись именно этим путем, а не обычным маршрутом вокруг мыса Доброй Надежды (последний переход занимал, в зависимости от ветра и погоды, не меньше девяти месяцев). Правда, наполеоновская оккупация Египта вынудила временно отказаться от этого «спрямления» пути.

Итак, высшие правительственные чиновники и должностные лица компании в Лондоне испытывали нешуточные опасения, однако сам лорд Уэлсли не то чтобы устрашился пребыванием Наполеона в Египте — он был искренне убежден, что оттуда невозможно организовать успешное вторжение в Индию, ни по суше, ни по морю. Тем не менее он не преминул использовать страхи тех, кто находился в Лондоне, к собственной выгоде. Будучи твердым сторонником упреждающей политики, он настойчиво стремился раздвигать границы индийских владений компании — тогда как прочие директора старались лишь сохранить прежние рубежи, желая получать прибыль для нетерпеливых акционеров, а не совершать дорогостоящие территориальные приобретения. Впрочем, компания все-таки — против своей воли — угодила в тот вакуум власти, что возник в результате падения династии Моголов, и потому все больше втягивалась в правительственные и административные дела. Как следствие, вместо обещанных акционерам ежегодных дивидендов руководство компании столкнулось с непрерывно нараставшими долгами и постоянной угрозой банкротства. Управляющие понимали, что потенциальное вторжение, даже если удастся его отразить, разорит компанию окончательно. Ведь на помощь правительства, занятого схваткой не на жизнь, а на смерть с Францией, особо рассчитывать не приходилось.

Текущий кризис предоставил Уэлсли именно ту возможность, в которой он нуждался. Появился достойный повод для смещения и конфискации собственности тех местных правителей, кто проявлял дружелюбие по отношению к французам (агенты последних в Индии действовали крайне активно). На этом Уэлсли не остановился. Лондону пришлось развязать ему руки для защиты имущественных интересов метрополии, и он сполна воспользовался этим шансом, присоединив к владениям британской короны обширные области страны. Поскольку отчеты из Индии добирались до Лондона очень долго (да и составлялись нарочито туманно), никто не мешал Уэлсли заниматься экспроприацией территорий все семь лет его пребывания на посту генерал-губернатора. Так что к моменту отзыва Уэлсли с должности в 1805 году территории компании, считая частично или полностью подконтрольные государства и области, заметно расширились. Вместо трех первоначальных прибрежных районов вокруг Калькутты, Мадраса и Бомбея теперь они включали большую часть Индии; независимость сохраняли только Синд, Пенджаб и Кашмир.

Исходным стимулом или предлогом для такого расширения империи послужило стремительное продвижение Наполеона. Впрочем, эта угроза, вызвавшая панику в Лондоне, чрезвычайно быстро исчезла. Пытаясь искупить вину за неудачные попытки перехватить французский флот на пути к Египту, адмирал Горацио Нельсон в конце концов обнаружил врага в заливе Абукир, к востоку от Александрии. Там он заманил французов в ловушку и уничтожил, спаслись бегством всего два корабля. Тем самым Нельсон отрезал Наполеона от Франции и прервал снабжение армии, заодно вынудив императора ломать голову над способами возвращения домой. Эта морская победа англичан позволила руководству Ост-Индской компании в Лондоне перевести дух, а вот юный Наполеон отнюдь не расстался со своей мечтой выдворить англичан из Индии и построить великую французскую империю на Востоке. Совершенно не обескураженный поражением в Египте, по возвращении во Францию он предпринял новый поход и одержал в Европе целый ряд блистательных побед.

Еще перед отплытием в Европу он получил удивительное предложение из Санкт-Петербурга. Это случилось в начале 1801 года: послание от наследника Екатерины Великой — царя Павла Первого — открывало возможность отомстить англичанам и реализовать честолюбивые фантазии на Востоке. Павел, разделявший нелюбовь Наполеона к англичанам, решил возродить план вторжения в Индию, отвергнутый Екатериной десять лет назад. В этом плане предусматривался марш русских войск через Центральную Азию на юг. Но Павлу пришла на ум новая идея — совместное наступление русских и французов, что практически гарантировало победу над воинскими силами компании. Тайно переслав свой грандиозный план Наполеону, которым Павел восхищался почти до безумия, царь стал ждать ответа.

Идея Павла заключалась в том, чтобы послать 35 000 казаков через Туркестан, рекрутируя по дороге воинственные туркменские племена и суля тем невообразимую добычу, если они помогут выдворить англичан из Индии. Одновременно французская армия приблизительно такой же численности должна была спуститься по Дунаю, пересечь на русских судах Черное море и пройти по Дону, Волге и Каспийскому морю до Астрабада на юго-восточном побережье. Здесь французам предстояло встретиться с царскими казаками и уже вместе двинуться на восток — через Персию и Афганистан к реке Инд. Оттуда следовало начать совместное массированное наступление на англичан. Павел распланировал движение войск с точностью почти до часа. Он рассчитал, что французам понадобится двадцать дней на выход к Черному морю. Пятьдесят пять дней спустя они вместе с русскими союзниками должны были вступить в Персию, а еще через сорок пять дней — увидеть Инд. Всего получалось ровно четыре месяца. Чтобы завоевать симпатии местного населения и привлечь к сотрудничеству персов и афганцев, через чьи территории придется идти войскам, предлагалось рассылать глашатаев для объяснения причин похода. Объявлять предстояло следующее: «Страдания, от которых изнывает население Индии, вызвали сочувствие России и Франции, и две державы объединились с единственной целью освободить миллионы индийцев от тиранического и варварского ярма англичан».

Схема Павла нисколько не убедила Наполеона. «Допуская, что объединенная армия встретилась в Астрабаде, — спрашивал он царя в письме, — как она попадет в Индию через бесплодную и почти дикую местность, что простирается на добрую тысячу миль?»[24] Павел возразил, что на самом деле эта область вовсе не бесплодная и не дикая, что «дорога открыта и просторна давно… почва не покрыта сыпучими песками; реки орошают ее почти на каждом шагу; в кормовых травах недостатка нет; рис произрастает в изобилии и составляет главную пищу жителей»[25]. Неизвестно, от кого царь получил столь красочное описание мрачного пути через пустыни и горы, которые предстояло преодолеть, чтобы достичь цели; не исключено, что он опирался на собственные измышления. Свое письмо Павел закончил таким призывом к человеку, которым восхищался: «Французская и русская армии стремятся к славе. Они смелы, терпеливы и неутомимы. Храбрость их солдат, упорство и мудрость командиров позволят им преодолеть все препятствия». Однако Наполеон, продолжая сомневаться, все же отклонил приглашение Павла присоединиться к этому рискованному предприятию. Тем не менее, как мы увидим далее, в его собственной голове начала складываться новая схема, отличавшаяся разве что некоторыми деталями. Разочарованный, но не отказавшийся от затеи Павел решил реализовать свой план самостоятельно.

Двадцать четвертого января 1801 года Павел велел атаману донских казаков выдвинуть крупные силы в пограничный город Оренбург для начала подготовки похода в Индию. Там собралось всего 22 000 человек, куда меньше первоначально одобренного советниками Павла количества войск, необходимого для такой операции. В сопровождении артиллерии они должны были проследовать через Хиву и Бухару в направлении Инда, на что, по расчетам Павла, требовалось три месяца. В Хиве им предстояло освободить русских пленников, которых держали там в рабстве, и то же самое проделать в Бухаре. Впрочем, главной задачей оставалось выдворение англичан из Индии и перевод страны и всей ее торговли под власть Санкт-Петербурга. «Англичане приготовляются сделать нападение флотом и войском на меня и на союзников моих… нужно их самих атаковать, и там, где удар им может быть чувствительнее и где меньше ожидают. Заведении их в Индии самое лучшее для сего», — наказывал Павел атаману казаков. Закончил он свой рескрипт такими словами: «Все богатство Индии будет нам за сию экспедицию наградою… Таковое предприятие увенчает вас всех славою, заслужит по мере заслуги мое особое благоволение, приобретет богатство и торговлю и поразит неприятеля в его сердце»[26].

Совершенно очевидно, что Павел и его советники ничего не знали о дорогах в Индию, о самой стране и о диспозиции англичан. Павел откровенно признавался — по крайней мере, в письменных инструкциях — руководителю экспедиции: «Карты мои идут только до Хивы и до Амурдарьи реки, а дальше ваше уже дело достать сведения до заведений аглинских и до народов индейских, им подвластных»[27]. Павел советовал атаману посылать «своих лазутчиков приготовить или осмотреть дороги», хотя непонятно, с чего он взял, что такие дороги в этом обширном, пустынном и по большей части необитаемом регионе вообще существуют. Наконец, в последнюю минуту он передал атаману казаков новую подробную карту Индии, которую смог раздобыть, и сопроводил подарок обещанием прислать подкрепление, как только в его распоряжении появятся нужные силы.

Из всего сказанного ясно, что ни о каком серьезном планировании или обдумывании этой безумной авантюры не было и речи. Столь же ясно — и об этом наверняка догадался Наполеон, — что Павел, всю жизнь страдавший маниакальным психозом, быстро терял рассудок. Но послушные долгу казаки, которые ранее шли на острие покорения русскими Сибири и которым вскоре предстояло сделать то же самое в Центральной Азии, не ставили под сомнение мудрость царя — или хотя бы его здравомыслие. Наскоро экипированные и плохо снабженные провиантом для такого важного предприятия в разгар зимы, они вышли из Оренбурга и отправились в далекую Хиву. Им предстояло пройти к югу почти 1000 миль. Переход стал тяжким испытанием даже для закаленных казаков. С немалым трудом они переправили артиллерию, 44 000 лошадей (у каждого по две — основная и запасная) и запас продовольствия на несколько недель через замерзшую Волгу[28] и вступили в заснеженную киргизскую степь. Об этом походе известно очень мало, сами англичане узнали о нем лишь много лет спустя; за месяц казаки прошли около 400 миль и достигли северного побережья Аральского моря.

Именно там как-то утром один из дозорных заметил вдали крохотную фигурку. Несколько минут спустя к казакам подскакал по снегу мчавшйся галопом всадник. Он скакал день и ночь, чтобы сообщить им свежие новости, и едва держался в седле от усталости. Переведя дух, он сообщил, что царь Павел мертв — убит. В полночь 23 марта группа гвардейских офицеров, напуганных усиливавшейся манией величия царя (незадолго до того он приказал арестовать царицу и своего сына и наследника Александра), ворвалась к нему в спальню, намереваясь принудить Павла подписать отречение. Павел выпрыгнул из постели и попытался бежать через камин, но был схвачен. Когда он отказался подписать отречение, его безжалостно задушили. На следующий день царем провозгласили Александра, причем многие подозревали, что наследник был осведомлен о заговоре. Не имея ни малейшего желания оказаться втянутым в ненужную войну с Великобританией из-за фантазий своего отца, новый царь приказал немедленно отозвать казаков.

Велев гонцу любой ценой остановить поход, Александр, несомненно, предотвратил чудовищную катастрофу: ведь 22 000 казаков двигались навстречу почти неминуемой гибели. Даже храбрым и дисциплинированным воинам вряд ли удалось бы одолеть и половину пути до Инда. Всего за месяц успели возникнуть трудности с прокормом людей и лошадей, а обморожения и болезни еще не начали собирать свою жатву. Тем же, кто справился бы с этими затруднениями, предстояло пройти сквозь ряды враждебных туркестанских кочевников, всегда готовых напасть на любого, кто вступал в их пределы, а также победить войска Хивы и Бухары. Если же каким-то чудом кому-нибудь удалось бы все-таки уцелеть и добраться до первых английских постов, ему пришлось бы столкнуться с самым крепким врагом — хорошо обученной и располагавшей артиллерией европейской армией Ост-Индской компании, подкрепленной туземными полками. Благодаря расторопности Александра казаки вернулись домой, чтобы принять участие в новых битвах за Россию.

Совершенно не подозревая ни о походе, ни о недружественных намерениях Санкт-Петербурга как таковых, англичане в Индии тем не менее постепенно осознавали свою уязвимость перед вторжением извне. Чем дальше расширялись границы их владений, тем труднее становилось эти границы охранять. Пусть текущая угроза со стороны Наполеона уменьшилась из-за провала в Египте, мало кто сомневался, что рано или поздно французский император вновь устремит взор на Восток. По слухам, его агенты уже довольно активно действовали в Персии. Если та подпадет под его влияние, возникнет куда более существенная угроза Индии, нежели недолгое пребывание императора в Египте. Другим потенциальным агрессором виделся соседний Афганистан — воинственная страна, не слишком хорошо известная в ту пору: в прошлом с ее территории случались опустошительные набеги на Индию. Уэлсли вознамерился одним ударом нейтрализовать обе эти угрозы.

Летом 1800 года к шахскому двору в Тегеране прибыла британская дипломатическая миссия, возглавляемая одним из самых способных молодых офицеров Уэлсли, капитаном Джоном Малкольмом. Начавший службу в 13 лет, тот бегло говорил на персидском и отменно держался в седле; в политический департамент компании его перевели после того, как он привлек благосклонное внимание самого генерал-губернатора. Начав путешествие от берегов Бенгальского залива, он прибыл в персидскую столицу с щедрыми дарами и в сопровождении многолюдной свиты — 500 человек, включая 100 индийских конников и пехотинцев и 300 слуг и помощников. Малькольму наказали любой ценой завоевать (если понадобится, то купить) дружбу шаха и подписать договор о совместной обороне. Этот договор преследовал двоякую цель: с одной стороны, в нем гарантировалось, что ни единому французу не будет позволено появиться в подвластных шаху краях; с другой стороны, предусматривалось, что шах обязуется начать войну против своего давнего противника — Афганистана, — если тот предпримет какие-либо враждебные шаги в отношении Индии. Англичане взамен, при нападении французов или афганцев на Персию, обещали снабдить шаха всем «военным снаряжением», необходимым для отражения атаки. Более того, в случае французского вторжения им полагалось направить на помощь шаху корабли и войска. Иными словами, для них открывалась возможность атаковать французские силы вторжения, решившие попасть в Индию через Персию, во владениях шаха на суше и на море.

Шах был восхищен убедительными речами Малкольма, в совершенстве овладевшего искусством восточной лести; еще сильнее его восхитили прекрасными дарами, каждый из которых тщательно выбирали для того, чтобы разжечь персидскую алчность. Среди них были богато украшенные ружья и пистолеты, усыпанные драгоценностями часы и другие механизмы, мощные телескопы и огромные позолоченные зеркала для шахского дворца. Чтобы облегчить подписание договора, щедрые дары предусмотрели и для главных приближенных шаха. Когда в январе 1801 года Малкольм, сопровождаемый заверениями в вечной дружбе, с небывалой помпой покинул Тегеран и отправился в обратный путь, он вез тексты всех соглашений, за которыми прибыл. Два соглашения, политическое и торговое, были подписаны Малкольмом и главным министром шаха от имени соответствующих правительств. Но, поскольку эти документы так и не были официально ратифицированы, у Лондона оставались определенные сомнения в обязательности выполнения их условий. Эта юридическая тонкость, незамеченная персами, вполне устраивала англичан. Шах, со своей стороны, вскоре обнаружил, что в обмен на торжественные обещания он получил очень мало или совсем ничего, за исключением щедрых подарков.

Вскоре после отбытия британской миссии из Персии на северной границе произошло событие, предоставившее шаху — как он искренне верил — веские основания вознести хвалу небесам, ниспославшим ему столь могущественного союзника и защитника. Опасность подступала не со стороны Наполеона или афганцев, а со стороны агрессивной России, неумолимо покорявшей Кавказ. В этом диком и гористом регионе сходились границы владений шаха и царской империи. В сентябре 1801 года царь Александр присоединил к империи древнее независимое царство Грузия, которое Персия привыкла считать собственной сферой влияния. В результате русские войска оказались слишком близко к Тегерану, для того чтобы шах чувствовал себя спокойно. При всей уязвленности персидских чувств реальная враждебность между двумя державами не проявлялась до июня 1804 года, когда русские продвинулись еще дальше на юг и осадили Эривань, столицу Армении, этого христианского владения шаха.

Немедленно шах обратился к англичанам, напомнив тем о подписанном недавно соглашении, в котором была обещана помощь в случае агрессии. Но ситуация успела перемениться, Россия и Великобритания стали союзниками в борьбе против нараставшей в Европе угрозы со стороны Наполеона. Разогнав в 1802 году состоявшую из пяти человек Директорию, которая правила Францией после революции, Наполеон назначил себя первым консулом, а два года спустя короновался как император. Сейчас он находился на вершине могущества, и было очевидно, что он не довольствуется малым, не угомонится, пока вся Европа не будет лежать у его ног. Поэтому англичане предпочли игнорировать призывы шаха о помощи против русских. Впрочем, формально они были совершенно правы, ведь в соглашениях Малкольма не было ни слова о России, там упоминались только Франция и Афганистан. Персы глубоко оскорбились, усмотрев в этом отказе предательство со стороны народа, который считался их союзником, да еще в тот час, когда они настоятельно нуждались в помощи. Формальности формальностями, но решение бросить шаха на произвол судьбы очень скоро дорого обошлось англичанам.

В начале 1804 года Наполеон, узнавший о произошедшем от своих агентов, предложил шаху прогнать русских обратно в обмен на разрешение использовать Персию как сухопутный плацдарм для вторжения французов в Индию. Шах мешкал с ответом, все еще надеясь на англичан, которые находились совсем близко, и рассчитывал, что те придут ему на помощь; поэтому в переговорах с посланцами Наполеона персы попросту тянули время. Но когда стало окончательно понятно, что ни из Калькутты, ни из Лондона никакой помощи не последует, шах 4 мая 1807 года подписал с Наполеоном договор, в котором соглашался разорвать все политические и торговые отношения с англичанами, объявить Великобритании войну и позволить французским войскам пройти в Индию. Одновременно он соглашался принять большую военную и дипломатическую миссию во главе с французским генералом, которая, помимо прочего, реорганизует и обучит его армию в соответствии с современными европейскими стандартами. Официально шах получал тем самым шанс попытаться вернуть территории, уступленные русским, но у тех, кто отвечал за оборону Индии, не возникало ни малейших сомнений: Наполеон в своих планах нашествия наверняка принимает в расчет реформированные персидские войска.

Это был блестящий ход со стороны Наполеона, но худшее ожидало впереди. Летом 1807 года, покорив Австрию и Пруссию, Наполеон разбил русских под Фридландом, заставил их просить мира и присоединиться к так называемой континентальной системе — блокаде, призванной поставить Великобританию на колени. Мирные переговоры проходили в обстановке величайшей секретности в Тильзите, на борту гигантского, украшенного флагами плота, стоявшего на якоре посреди реки Неман. Столь любопытное место встречи было выбрано для того, чтобы оградить переговоры двух императоров от подслушивания, особенно от английских ушей, ведь шпионы англичан кишели повсюду. Несмотря на эти предосторожности, британская секретная служба, годовой бюджет которой составлял 170 000 фунтов стерлингов (в основном деньги тратились на взятки), сумела внедрить на борт плота собственного агента — предателя из числа русских аристократов: он спрятался под плавучим помостом (с ногами в воде) и слышал каждое слово.

Правда это или нет, но Лондон вскоре выяснил, что два императора, на скорую руку уладив разногласия, предполагают объединить силы и поделить между собой весь мир. Франция должна была получить Запад, а Россия — Восток, включая Индию. Впрочем, когда Александр потребовал себе Константинополь, точку соприкосновения Востока и Запада, Наполеон покачал головой. «Никогда! — сказал он. — Ведь Константинополь — это столица мироздания»[29]. Затем в Лондон поступило донесение о том, что Наполеон, которому отец Александра в свое время представил план вторжения в Индию, теперь сам предложил своему новому русскому союзнику аналогичную, но значительно улучшенную схему. Первым шагом должен был стать захват Константинополя, который предлагалось разделить. Затем, пройдя маршем поверженную Турцию и дружественную Персию, русские и французы намеревались напасть на Индию.

Крайне обеспокоенные такими новостями и прибытием крупной французской миссии в Тегеран, англичане приступили к действиям — даже слишком быстро. Не проконсультировавшись друг с другом, Лондон и Калькутта направили в Персию специальных посланников, в задачу которых входило убедить шаха изгнать французов — «передовой отряд французской армии», как назвал их лорд Минто, сменивший Уэлсли на посту генерал-губернатора. Первым прибыл Джон Малкольм, спешно произведенный в бригадные генералы, чтобы придать посланнику больше веса на переговорах с шахом. В мае 1808 года, восемь лет спустя после своего предыдущего визита, Малкольм прибыл в Бушир на берегу Персидского залива. Там, вопреки яростным возражениям, он был задержан персами (по его убеждению, под давлением французов), и в разрешении следовать дальше ему отказали. Истинная причина задержки, впрочем, заключалась в том, что шах ознакомился с текстом тайного соглашения между Наполеоном и Александром и ему стало ясно, что французы, как прежде англичане, вовсе не собираются помогать ему против русских. Посланники же Наполеона понимали, что срок их пребывания в Тегеране исчисляется днями, и пытались убедить колеблющегося шаха, что раз они больше не воюют с русскими и даже стали их союзниками, то у них теперь больше возможностей сдерживать Александра.

Раздосадованный тем, что его продолжают томить на побережье, пока французские соперники в столице нашептывают шаху на ухо, Малкольм направил персидскому правителю резкое послание, предупреждая о возможных тяжких последствиях, если французская миссия не будет немедленно выдворена. В конце концов, разве в соглашении, о котором он сам вел с шахом переговоры, персы торжественно не поклялись не иметь никаких дел с французами? Шаха, который уже давно разорвал соглашение, подписанное с англичанами, изрядно разозлил высокомерный ультиматум Малкольма. Как следствие, тому так и не разрешили прибыть в столицу, чтобы лично изложить британские взгляды. Когда прозвучал окончательный отказ, Малкольм решил незамедлительно вернуться в Индию, представить генерал-губернатору исчерпывающий отчет о непримиримой позиции шаха и настоятельно рекомендовать применение силовых методов, чтобы шах одумался, а французов наконец-то вытурили.

Вскоре после его отъезда прибыл эмиссар из Лондона, сэр Харфорд Джонс[30]. К его счастью, он прибыл как раз тогда, когда шах смирился с мыслью, что придется выдворить французов, чтобы заставить русских уйти с захваченных кавказских территорий. Персы проделали очередной разворот на 180 градусов. Французскому генералу и его присным вручили паспорта, а Джонс со свитой отпраздновали победу. Шах отчаянно искал друзей и был только рад забыть прошлое — особенно после того, как Джонс преподнес ему в качестве подарка от короля Георга III один из самых крупных алмазов, который когда-либо приходилось видеть. Если шах и удивился прибытию друг за другом сразу двух британских посланников, один из которых буквально метал громы и молнии, а другой сыпал подарками, он оказался достаточно тактичен, чтобы ничего об этом не сказать.

Отношения между Великобританией и Персией вновь стали сердечными, но того же самого никак нельзя было сказать об отношениях между Лондоном и Калькуттой. Остро завидуя успеху лондонского эмиссара после того, как его собственный посланник потерпел неудачу, лорд Минто был решительно настроен вновь подтвердить собственную ответственность за поддержание контактов с Персией. Последовавшая за этим недостойная ссора ознаменовала начало соперничества, испортившего отношения между Британской Индией и правительством метрополии почти на полтора столетия. Дабы выпятить индийские интересы, генерал-губернатор настаивал на том, чтобы переговоры относительно нового соглашения с шахом вел его собственный человек, Малкольм, тогда как Лондон против этого возражал. В итоге был достигнут компромисс, позволивший обеим сторонам сохранить лицо: решили, что опытный дипломат сэр Харфорд Джонс останется в столице и закончит переговоры, тогда как произведенный по такому случаю в генерал-майоры Малкольм будет направлен в Тегеран, где проследит, чтобы на сей раз условия соглашения неукоснительно соблюдались.

В соответствии с новым соглашением шах обязывался не допускать вооруженные силы какой-либо другой страны на свою территорию с целью нападения на Индию, а также не участвовать в каких-либо предприятиях, враждебных британским интересам или интересам Индии. Взамен, если сама Персия подвергнется угрозе нападения со стороны агрессора, Великобритания направит войска на поддержку. Если это окажется невозможным, она предоставит вместо этого достаточное количество вооружения и советников, чтобы выдворить агрессора, даже если будет находиться в мирных отношениях с последним. Все понимали, что имеется в виду Россия. Шах не собирался повторять прежнюю ошибку. Дополнительно он получал ежегодную помощь в размере 120 000 фунтов стерлингов и содействие британских офицеров — вместо французов — в обучении и модернизации армии. Надзор за этой деятельностью возложили на Малкольма. Правда, существовала и дополнительная причина, по которой лорд Минто так старался вернуть Малкольма в Тегеран.

Страхи перед франко-русским нападением на Индию показали тем, кто отвечал за оборону страны, сколь мало они знают о территориях, через которые предстояло пройти армиям вторжения. Следовало немедленно что-то предпринять, чтобы исправить положение: ведь никакие соглашения не остановят столь решительного агрессора, как Наполеон. С точки зрения Минто, никто не справился бы с этой миссией лучше Малкольма, успевшего узнать о Персии больше любого другого англичанина. В феврале 1810 года Малькольм снова очутился в Бушире и на сей раз благополучно добрался до персидской столицы. Его сопровождала небольшая группа тщательно отобранных офицеров, которым официально предстояло обучать шахскую армию европейской тактике войн, но которым вменили в первоочередную обязанность выяснить все, что удастся, относительно военной географии Персии — точно так же как раньше это делали люди Наполеона.

Этой группой дело не ограничивалось. Дальше на восток, в диких землях Белуджистана и Афганистана, через которые захватчикам предстояло пройти после Персии, на Малкольма работали другие британские офицеры, тайно изучавшие местность. Это была рискованная игра, требовавшая крепких нервов и истинной любви к приключениям и авантюрам.

Доведись кому-либо очутиться в северном Белуджистане весной 1810 года, этот кто-то мог бы заметить небольшой вооруженный отряд верхом на верблюдах, покинувший отдаленный оазис Нушки и выдвинувшийся в сторону афганской границы. Яркие зарницы молний освещали темное небо впереди, в окружающих горах то и дело раскатисто грохотал гром. Казалось, надвигается сильная буря, и по мере углубления в пустыню всадники, словно по наитию, все плотнее кутались в свои одежды.

Один конный вырвался чуть вперед, его кожа была заметно светлее, чем у спутников. Те считали его татарином и торговцем лошадьми; так сказал он сам, и они, прежде не сталкивавшиеся с такими людьми, не видели оснований сомневаться в его словах. Их наняли сопровождать его в поездке через опасную, кишевшую разбойниками местность между оазисом Нушки и расположенным в 400 милях к северо-западу на персидско-афганской границе древним укрепленным городом Герат. Там, по словам светлокожего торговца, он надеялся закупить лошадей для своего богатого хозяина-индуса, живущего где-то в далекой Индии. Дело в том, что Герат — крупный город на караванных путях Центральной Азии — широко славился своими лошадьми. В силу своего положения он представлял немалый интерес для тех, кто отвечал за оборону Индии.

Путник прибыл в Нушки несколькими днями ранее, и с ним был спутник того же облика, которого он называл своим младшим братом, работающим на того же индийского купца. В Нушки они прибыли из Келата — скопища глинобитных построек, именовавшегося столицей Белуджистана, где сошли на берег с малого местного судна, доставившего их из Бомбея. Дорога от побережья заняла почти два месяца, ведь они не торопились, задавали по пути множество вопросов, стараясь, впрочем, не проявлять чрезмерного любопытства. В Нушки путники разделились: старший «брат» со своими сопровождающими отправился в Герат, а младший двинулся на запад, в сторону Кермана в южной Персии. Там, по его словам, он тоже надеялся купить лошадей для хозяина.

Перед тем как отправиться в разные стороны, мужчины распрощались друг с другом в уединенном местном доме, снятом на время недолгого пребывания в Нушки. Они были очень осторожны и тщательно убедились, что их не подслушивают. Действительно, сумей какой-то проныра подсмотреть за ними через щелку, он немало изумился бы тому, что увидел бы и услышал. В доме происходило нечто, мало напоминавшее обычное прощание двух братьев. Понизив голоса и не спуская внимательных взглядов с двери, мужчины — с несвойственной для жителей Азии скрупулезностью — обсуждали подробности предстоящих путешествий и уславливались о том, как себя вести, если что-то пойдет не так. Еще обсуждались другие вопросы, суть которых местный проныра вряд ли бы понял. Случись правде выйти наружу, это означало бы немедленную смерть для обоих: ни один из этих мужчин не был ни торговцем лошадьми, ни татарином — да и в родстве между собой они вовсе не состояли. Эти двое были молодыми английскими офицерами; им поручили выполнить для генерала Малкольма секретную разведывательную операцию в не ведавших закона краях, куда никогда ранее не ступала нога исследователя.

Капитан Чарльз Кристи и лейтенант Генри Поттинджер из 5-го Бомбейского пехотного полка собирались приступить к самой опасной — и самой ценной для их руководства — части своей миссии. По ходу неспешного путешествия от побережья они успели собрать немало сведений о местных племенах, их вождях и численности воинов. Они тщательно фиксировали все оборонительные возможности территорий, по которым пролегал их путь. Будучи чужестранцами, пусть даже татарами-мусульманами, они явно вызывали подозрение. Не раз им приходилось выпутываться из неприятностей, приукрашивая и улучшая свои легенды прикрытия с учетом текущих обстоятельств. Догадайся белуджи, яростно оберегавшие свою независимость, кто эти двое на самом деле, немедленно последовал бы вывод, что англичане исследуют эти земли с намерением их захватить. К счастью для Кристи и Поттинджера, ни один обитатель тех отдаленных краев никогда в глаза не видел европейца. Поэтому обман пока оставался нераскрытым — по крайней мере, такое впечатление складывалось.

Тем не менее, пожелав на прощание удачи друг другу, они ясно понимали, что это могла быть их последняя встреча. Впрочем, если предположить, что все пройдет хорошо, после завершения миссии они собирались встретиться вновь — на условленном месте в относительно безопасных владениях персидского шаха. Если к оговоренной заранее дате один из них не прибудет туда, другой должен был заключить, что его товарищ либо оказался вынужден прервать путешествие, либо погиб. В таком случае прибывший на встречу должен был один отправиться в Тегеран и доложить обо всем генералу Малкольму. Если же кто-то из них угодит в неприятности, он непременно должен попытаться оповестить товарища или британскую миссию в Тегеране, чтобы можно было организовать какую-то помощь.

После отъезда 22 марта Кристи и его людей Поттинджер остался в Нушки, готовя собственный маленький караван. Малкольм поручил ему изучить обширные пустыни, которые, как предполагалось, лежат на западе и могут послужить серьезным препятствием для наступающей армии. Но 23 марта поступили тревожные вести: друзья, которыми они с Кристи обзавелись в столице Белуджистана Келате, предупреждали Поттинджера, что в Келат прибыли люди из расположенного неподалеку Синда с приказом арестовать обоих англичан. Посланцы сообщили келатскому хану, что Кристи и Поттинджер — вовсе не торговцы лошадьми, а их маскировка придумана для того, чтобы изучить страну в военных целях, в ущерб обоим ханствам.

Англичан следовало схватить и доставить в столицу Синда Хайдарабад, где их ждало жестокое наказание. Сообщение предупреждало, что воины Синда двинулись за европейцами в Нушки, лежавшем в пятидесяти милях в глубь пустыни. Друзья советовали Поттинджеру поспешить, пока еще есть время, ибо синдцы открыто говорили, что пойманных лазутчиков забьют палками до смерти. Понимая, что это будет, пожалуй, меньшее из того, что может его ожидать в Хайдарабаде, Поттинджер решил немедленно тронуться в путь. На следующее утро в сопровождении вооруженной охраны из пяти белуджей он спешно выехал на запад, преисполненный благодарности к друзьям из Келата, которые рисковали собственными жизнями, чтобы спасти его и Кристи.

Кристи, ничего о том не ведавший, между тем приближался к афганской границе — и столкнулся с иной опасностью. Незадолго до отъезда из Нушки знакомый пастух предупредил его, что три десятка вооруженных афганцев намерены ограбить «торговца» и уже залегли в засаде в овраге на пути. В довершение к прочим неприятностям гроза, которая только собиралась, когда Кристи выехал из Нушки, теперь наконец разразилась; все вымокли до нитки, имущество тоже пострадало, поскольку в этой голой местности не было ни малейшего укрытия. Едва ли такой поворот можно было расценить как обнадеживающее начало невообразимо трудного предприятия для одиночки. Правда, на следующее утро гроза утихла, а с непогодой рассеялись и враги. Тем не менее опасность нападения разбойников в стране, где законов попросту не существовало, была постоянной угрозой для Кристи с Поттинджером — и для всех последующих участников Большой игры.

Надеясь заручиться хоть какой-то защитой от бандитов, Кристи решил отказаться от легенды о торговце лошадьми и принять личину набожного хаджи — мусульманского паломника, который возвращается из Мекки. В своем отчете он не вдается в подробности, однако можно догадаться, что в этом превращении он рассчитывал на помощь индийского купца, которому вез секретное послание; к тому же следовало избавиться от одной охраны и нанять другую. Надо признать, что новая легенда создавала собственные проблемы и опасности, и вскоре Кристи пришлось изрядно попотеть, когда один местный мулла затеял с ним теологический спор. Разоблачения удалось избежать, объяснив, что он — суннит, а не шиит, как настойчивый собеседник. Судя по всему, Кристи был исключительно находчивым человеком: ему даже посчастливилось раздобыть фальшивый laissez-passer[31] от местного хана, слывшего жестоким тираном, причем на пропуске стояла настоящая печать. Этот пропуск обеспечил ему теплый прием у соседнего хана, который даже пригласил «паломника» к себе во дворец.

Теперь Кристи оставалось всего четыре дня пути до цели путешествия — таинственного города Герат, который прежде осмелился посетить всего один европеец. Город лежал на границе Афганистана с восточной Персией, по обе стороны широкого трансазиатского караванного пути. Его базары были широко известны на просторе от Коканда до Кашгара, Бухары и Самарканда, Хивы и Мерва, тогда как другие дороги вели от него на запад к старинным караванным городам Персии — Мешхеду, Тегерану, Керману и Исфахану. Но для англичан в Индии, опасавшихся вторжения с запада, Герат обладал более зловещей ценностью. Город находился на одном из традиционных путей завоевателей Индии: этим путем вражеские войска могли достичь любого из двух главных перевалов — Хайберского или Боланского. Хуже того, в регионе обширных пустынь и непроходимых горных массивов Герат занимал богатую и плодородную долину, которая, как полагали в Индии, была способна накормить и напоить целую армию. Задача Кристи заключалась в том, чтобы выяснить, так ли это на самом деле.

18 апреля — через четыре месяца после того, как они с Поттинджером отплыли из Бомбея, — Кристи миновал главные ворота обнесенного стеной Герата. Он отказался от легенды о паломнике и снова превратился в торговца лошадьми, поскольку вез с собой рекомендательные письма для жившего в городе индийского купца. В городе Кристи провел в итоге около месяца, старательно записывая все, что подмечал наметанный глаз или ловил слух военного. «Город Герат, — занес он в дневник, — расположен в долине, окруженной высокими горами». Долина, тянувшаяся с востока на запад, имела тридцать миль в длину и пятнадцать в ширину. Ее орошала река, сбегавшая с гор; земля упорно обрабатывалась — всюду, куда ни посмотри, виднелись кишлаки и сады. Сам город, занимавший около четырех квадратных миль, был окружен массивной стеной и рвом. На северном холме высилась крепость из обожженного кирпича, с дозорными башнями на каждом углу. Ее окружал второй ров, через который был перекинут подъемный мост, а за ним располагались еще одна высокая стена и третий ров (уже сухой). Все выглядело очень внушительно для любого чужака, но Кристи не разделял общих восторгов: «В целом, — записал он, — как оборонительное сооружение крепость предстает поистине жалкой».

При том что его нисколько не восхитила способность Герата противостоять армии, вооруженной современной артиллерией, вроде той, какая была у Наполеона или царя Александра, Кристи отдавал должное очевидному процветанию и изобилию города, явно способного поддерживать и снабжать любую армию вторжения, в руки которой он может попасть. Вокруг раскинулись великолепные пастбища с обильным кормом для лошадей и верблюдов, обильно росли пшеница, ячмень и фрукты всех сортов. Население Герата и пригородов Кристи оценил приблизительно в 100 000 человек, включая 600 индусов, преимущественно зажиточных купцов.

18 мая, сочтя, что выяснил все сколько-нибудь важное, Кристи объявил о возвращении домой. Прежде чем вернуться в Индию с лошадьми для своего хозяина, он намеревался совершить недолгое паломничество в священный город Мешхед в Персии, в 200 милях к северо-западу от Герата. Это заявление, сделанное публично, позволило ему покинуть Герат без покупки лошадей, необходимых по прикрытию. Уже на следующий день он с явным облегчением двигался по восточной Персии. После долгих месяцев лжи и уверток Кристи наконец-то чувствовал себя в безопасности. Даже если теперь станет известно, что он — переодетый офицер Ост-Индской компании, то установившиеся хорошие отношения Англии с Персией были залогом того, что серьезной опасности ему не угрожало. Девять дней спустя он свернул со старой дороги паломников на Мешхед, направляясь на юго-запад, в сторону Исфахана, куда, по его расчетам, уже должен был прибыть лейтенант Поттинджер.

За два месяца, прошедших с расставания в Нушки, с собратом-офицером Кристи случилось немало событий. Без помощи карты (карт тех мест не существовало) 20-летнему младшему офицеру предстояло совершить путешествие протяженностью в 900 миль через Белуджистан и Персию. Он выбрал дорогу, которой за следующие сто лет не рискнул воспользоваться ни один европеец, хотя ранние завоеватели пользовались именно этим путем. Путешествие должно было продлиться три месяца; маршрут пролегал через две опасные пустыни, где только местные проводники вели от родника к роднику и помогали избежать столкновений с бандами кровожадных разбойников.

Несмотря на болезнь и другие невзгоды, Поттинджер стойко вел тайные и подробные ежедневные записи всего, что видел и слышал и что могло иметь ценность для армии вторжения. Он отмечал родники и реки, засеянные поля и прочую растительность, количество осадков и характер климата. Намечал лучшие места для обороны, описывал укрепления попадавшихся по пути кишлаков и детально перечислял индивидуальные черты местных ханов и их союзников. Он даже описывал развалины и памятники, мимо которых проезжал, хотя, не будучи археологом, вынужден был полагаться на сомнительные рассказы местных жителей относительно их возраста и истории. Кроме того, он тайно составлял кроки своего маршрута, которые позднее превратились в первую военную карту западных подступов к Индии. Правда, как он умудрялся это делать и оставаться неразоблаченным, Поттинджер в своем подробном отчете умалчивает — по всей видимости, приберегая секрет на будущее.

31 марта, обойдя по юго-восточному краю огромную пустыню Гельмунд и тем самым подтвердив слухи о ее существовании и приблизительном расположении, Поттинджер с небольшим отрядом из пяти человек вступил в первую из двух пустынь, которые им предстояло пересечь. Он понимал, что наличие на пути захватчика таких обширных естественных препятствий должно было стать чрезвычайно приятной новостью для тех, кто отвечал за оборону Индии. Вскоре ему предстояло узнать, почему эти пустыни пользуются у белуджей столь дурной славой: на протяжении нескольких миль отряд ехал среди гряд почти вертикальных дюн из мелкого красного песка, причем некоторые достигали высоты в двадцать футов. «Большая их часть, — записывал Поттинджер, — с подветренной стороны поднимается перпендикулярно земле… Издалека их легко принять за свежесложенную кирпичную стену». А вот наветренная сторона плавно спускалась к основанию следующей дюны, оставляя проход между ними. «Я старался держаться этих проходов до тех пор, пока позволяло направление моего движения, — добавляет он, — но заставлять верблюдов идти по этим волнам песка было очень утомительно, особенно когда приходилось карабкаться на подветренные склоны, и в этих бесплодных попытках мы теряли много времени». На следующий день условия ухудшились. Непрерывное сражение с песчаными дюнами оказалось, по словам Поттинджера, «пустяками по сравнению с неудобствами, которые испытывали от летящих частичек песка не только я и мои люди, но и верблюды». Дело в том, что над пустыней висел слой абразивной красной пыли, попадавшей в глаза, ноздри и рот. Это причиняло жуткие страдания, не говоря уже о жажде, которая усиливалась палящим солнцем.

Вскоре они достигли ложа пересохшей реки шириной около 500 метров. Кишлак на берегу недавно был покинут обитателями из-за засухи. Там они остановились и после длительных раскопок сумели добыть два бурдюка воды. Характер пустыни изменился, и теперь вместо песка под ногами захрустел черный гравий. Быстро установилась духота, вокруг закружились небольшие смерчи, а потом разразилась страшная гроза. «Дождь падал такими крупными каплями, каких мне до сих пор не доводилось видеть, — отмечал Поттинджер. — Стало так темно, что я ничего не мог различить даже в пяти ярдах от себя». Но проводник сказал, что эта гроза — слабая по сравнению с теми, которые обрушиваются на пустыню в разгар лета, когда она становится непроходимой для путников. Горячий, как из печки, ветер, сопровождающий эти грозы, известен среди белуджей как «огонь» или «чума». В своей ярости он не только убивал верблюдов, но и сдирал живьем кожу с незащищенного человека. По словам спутников Поттинджера, которые уверяли, что сами были тому свидетелями, «мышцы несчастного страдальца каменели, кожа ссыхалась, по всему телу распространялось ужасное ощущение, будто плоть горит…». Кожа жертвы, говорили местные, покрывается «глубокими кровоточащими порезами, каковые стремительно убивают», хотя порой агония страдальца может растянуться на несколько часов, если не дней. (Сегодня очевидно, что это чрезвычайно сильное преувеличение, но во времена Поттинджера крайне мало знали насчет путешествий через пустыни, и в подобных неизученных регионах должно было казаться возможным все что угодно.)

Поскольку в пустыне не было никаких наземных ориентиров, проводник прокладывал путь, ориентируясь по отдаленной гряде гор. Но когда однажды Поттинджер решил выступить в полночь, чтобы избежать палящего дневного зноя, отряд быстро заблудился и утратил всякое чувство направления. У Поттинджера был при себе компас, спрятанный на теле. Тайком от спутников он вытащил прибор, поднял крышку, нащупал пальцем стрелку и так определил направление, в котором следовало идти. Когда на рассвете выяснилось, что они движутся в правильную сторону, потрясенные спутники принялись восхвалять «удивительное доказательство мудрости» Поттинджера; так продолжалось несколько дней. Обычно Поттинджер тайком пользовался компасом лишь для составления кроков, но пару раз он выдал себя, и пришлось объяснить, что это кибла-ноома, или указатель на Мекку, который держит направление на киблу, могилу пророка Мухаммада[32], чтобы за молитвой простираться на земле в нужную сторону.

В тот день они не покидали седел на протяжении девятнадцати часов, преодолев сорок восемь миль по пустыне и доведя до изнеможения людей и верблюдов. Запасы еды и воды опасно сократились, и Поттинджер хотел продолжать путь до гор, где наверняка найдется хотя бы вода. Однако его люди валились с ног, так что пришлось заночевать в пустыне, поделив остатки воды (есть было нечего). На следующий день в полдень приблизились к кишлаку Куллуган в славившейся своим беззаконием местности под названием Макран. Проводник Поттинджера, который, как оказалось, был женат на дочери сардара, или старосты деревни, настаивал, что должен пойти в деревню первым — мол, таков в этом опасном районе обычай для чужеземцев. Вскоре он вернулся и сообщил, что Поттинджера будут рады видеть, но сардар приказал ему ради своей собственной безопасности принять облик хаджи, иначе случиться может что угодно, даже в доме старосты.

«Вы больше не во владениях хана Келата!» — объясняли Поттинджеру. Впредь не стоит рассчитывать на столь же любезный прием и безопасность. «Мы теперь в Макране, где каждый — от рождения грабитель и где не замедлят обобрать собственных братьев и соседей». Под личиной торговца лошадьми, работающего на богатого купца из Индии, Поттинджер был особенно уязвим, ибо предполагалось, что у него при себе должны быть деньги, пусть даже чужие. О дурной репутации Макрана Поттинджера предупреждал и сардар Нушки, так что англичанин немедленно переоделся, «придав лицу соответствующее религиозное выражение».

Въехав в кишлак, он остановился и сошел с верблюда у мечети, где был официально принят сардаром и старейшинами. Позже его проводили в жилище, жалкую лачугу из двух комнат, где была приготовлена еда для него и его людей. Ничего не евшие в течение последних тридцати часов, все набросились на снедь и уплели в два счета. Однако запастись продуктами для дальнейшего путешествия оказалось гораздо труднее. Как объяснили местные, из-за засухи продовольствия очень мало, и в результате цены на него поднялись до астрономических высот. Так что удалось взять лишь несколько фиников и немного ячменной муки из личных запасов сардара.

Поттинджера предупредили, что следующий кишлак на его 700-мильном пути до Кермана находится в состоянии войны с Куллуганом, а тамошние жители три недели назад напали на Куллуган и ограбили. Пытаться проникнуть туда будет самоубийством; да и в целом не следует двигаться дальше на запад без дополнительного сопровождения. Проводник прямо заявил, что не тронется с места без охраны, и вместо этого предложил отвести англичанина обратно в Нушки. Поттинджер неохотно согласился нанять для следующего перехода еще шестерых мужчин, вооруженных ружьями с фитильными замками, и составил новый маршрут, позволявший обойти опасного соседа Куллугана.

В тот вечер старейшины кишлака, включая самого сардара, пришли в жилище Поттинджера, чтобы обсудить с ним различные вопросы, включая, к его немалому беспокойству, религиозные. Поскольку он выдавал себя за человека веры, его взгляды сильно интересовали местных и к его мнению почтительно прислушивались. Несмотря на свое почти полное невежество в мусульманском богословии, он удачно блефовал и не вызвал никаких подозрений. Он не только сумел избежать элементарных ошибок, но даже разрешил некоторые споры, в том числе о природе солнца и луны. Один из жителей деревни утверждал, что эти светила — одно и то же. Если так, возражал ему другой, то почему мы иногда видим их одновременно? А просто, отвечал первый, второе отражает первое. В итоге они обратились за советом к Поттинджеру. Того уже начали раздражать незваные гости, а вдобавок он хотел спать и потому высказался в поддержку второй точки зрения, тем самым решительно прекратив дебаты, которые, как он опасался, могли бы продолжаться ночь напролет — ведь местным жителям практически нечем было заняться.

На следующий день сардар предложил, чтобы Поттинджер перед отбытием помолился в мечети. Это, как писал позднее Поттинджер, «был акт двуличия, которого до сих пор мне удавалось избегать». Но выбора не оставалось, ибо сардар лично пришел за ним. «Я понял, что улизнуть не удастся, — отмечал Поттинджер, — поэтому просто простерся ниц, не сводя взгляда с сардара и бормоча что-то про себя». К удивлению, никто ни в чем его как будто не заподозрил. Дружелюбно настроенный сардар, предложивший новую легенду для прикрытия, прекрасно знал, что его гость вовсе не святой человек, но считал его правоверным мусульманином; он и не догадывался, что перед ним христианин и британский офицер. Не в последний раз необходимость выдавать себя за исламского праведника вызвала у Поттинджера немалое беспокойство. Проведя в седлах всю ночь, они добрались до деревни Гулл, где Поттинджера тепло встретил мулла, пригласивший его к завтраку. «Я увидел четверых или пятерых хорошо одетых почтенных мужчин, восседавших на ковре под тенистым деревом; в деревянных тарелках перед ними были хлеб и молочная пахта», — читаем у Поттинджера. Они поднялись приветствовать гостя, которого затем усадили справа от муллы. Когда все поели, один из мужчин предложил Поттинджеру произнести благодарственную молитву. «Это, — вспоминал Поттинджер, — было крайне неожиданно и неприятно, а потому на мгновение я изрядно смутился». К счастью, перед отъездом из Бомбея он не поленился выучить у своего слуги пару главных мусульманских молитв; при этом ему даже в голову не приходило, что когда-нибудь это знание сможет его спасти и избавить от печальной участи. Они с Кристи намеревались выполнить свою миссию, выдавая себя за торговцев лошадьми, а не за паломников, иначе Поттинджер не поленился бы затвердить молитвы более тщательно. Отчаянно пытаясь вспомнить хотя бы одну из них, Поттинджер поднялся и поежился под устремленными на него взглядами. «Я напустил на себя суровый вид, — рассказывал он, — со всей вообразимой важностью огладил бороду и пробормотал несколько фраз». При этом он внимательно следил за собой, произнося «достаточно отчетливо» такие слова, как «Аллах», «Расул» (Пророк) и «шукр» (благодарю). Чутье подсказывало, что в молитве такого рода эти слова непременно должны быть. Столь рискованная уловка сработала вновь, а ничего не заподозривший мулла и его односельчане благожелательно улыбались своему набожному гостю.

На следующий день в другой деревне Поттинджер вновь оказался на волосок от гибели. Он покупал на рынке пару обуви (один из его башмаков ночью утащил шакал), когда старик в толпе, собравшейся вокруг, указал на его ноги и заявил, что Поттинджер явно не из тех, кто привык жить тяжким трудом и кто знаком с нищетой. «Я немедленно надел башмаки, — вспоминал Поттинджер, — ведь, настойчиво выставляя ноги на солнце, я так и не смог придать им тот загорелый вид, который имели мое лицо и руки». Желая избежать дальнейших вопросов, он вернулся к своему верблюду (зоркий старик все не отставал) и поспешно покинул деревню.

Два дня спустя Поттинджер со своим отрядом прибыл в небольшой глинобитный кишлак Мугси, где собирался заночевать. Но от этой мысли отказался, узнав о происходящем. Как рассказали местные, всего за несколько дней до прибытия отряда шайка вооруженных разбойников убила сардара и его семью и захватила кишлак. Одному из сыновей старосты удалось бежать, а бандиты осадили дом, в котором юноша укрылся и который незамедлительно показали Поттинджеру и его людям. Несчастному юноше, чей отец отказался пускать разбойников на возделанные поля возле кишлака, заявили, что либо он выйдет из дома на расправу, либо его уморят голодом. Никто из жителей кишлака не попытался его защитить, а небольшому отряду Поттинджера не имело смысла вмешиваться. Не оставалось другого выхода, кроме как продолжить путь и бросить несчастного юношу на произвол судьбы.

Три дня спустя Поттинджер поймал себя на мысли, не близок ли его собственный последний час. В селение Пухра он прибыл с рекомендательным письмом от сардара предыдущего кишлака. Письмо это он представил хану Пухры, который велел своему чиновнику-мирзе прочитать послание вслух. К величайшему смущению Поттинджера, в письме высказывалось подозрение, что паломник, прошедший через их кишлак, на самом деле человек высокого происхождения, возможно, даже хан, который отрекся от привилегированной жизни ради скромного существования праведника. Поттинджер не сомневался, что все это писалось с наилучшими намерениями, дабы обеспечить ему доброжелательный прием. Но одновременно сказанное грозило разоблачением — за личиной фальшивого паломника вполне могли опознать неверного-христианина и вдобавок англичанина. Разоблачение и вправду состоялось, причем с самой неожиданной стороны.

Когда было прочитано письмо сардара, окружившая Поттинджера толпа жителей кишлака принялась с новым интересом его разглядывать. И тут внезапно подал голос мальчуган лет десяти-двенадцати: «Если бы он не сказал, что святой человек, я бы поклялся, что он приходится братом тому европейцу Гранту, который приезжал в прошлом году в Бампур…» Наблюдательный мальчик был недалек от правды. Годом раньше капитан У. П. Грант из Бенгальской туземной пехоты был направлен для обследования побережья Макрана, с тем чтобы выяснить, сможет ли вражеская армия пройти в Индию этим путем (он доложил, что это возможно). В ходе своей разведывательной миссии он на несколько дней проник в глубь страны, в окрестности Бампур в восточной Персии, к которому Поттинджер как раз приближался. По удивительно несчастливому стечению обстоятельств этот мальчик — едва ли не единственный из присутствующих, видевший живого европейца, — умудрился того встретить и подметить известное сходство.

Потрясенный Поттинджер постарался скрыть свое беспокойство. «Я попытался сделать вид, что ничего не слышал, — записал он, — но мой смущенный вид меня выдал». Заметив это, хан спросил, правда ли он на самом деле европеец. К облегчению Поттинджера, было добавлено, что, если это и так, бояться нечего, никакого вреда ему не причинят. Поняв, что продолжать запираться бессмысленно, Поттинджер признался, что он действительно европеец, состоит на службе у богатого индийского купца. В начале путешествия подобное признание вполне могло стоить ему жизни, так как в нем сразу заподозрили бы английского лазутчика. Теперь же он находился совсем рядом с персидской границей и, следовательно, чувствовал себя в большей безопасности, хотя о полном спокойствии речи не было. Более того, его легенду раскрыли лишь частично: его истинный род деятельности и подлинная цель присутствия в этих краях оставались тайной.

К счастью, хана позабавила эта уловка, и он не нашел ничего предосудительного в том, что неверный выдает себя за мусульманского праведника. Зато одураченный проводник Поттинджера не скрывал своих чувств. Поначалу он отказался поверить в признание Поттинджера и поведал хану и собравшейся толпе, как святой человек уверенно вел богословские дискуссии. Хан смеялся от всего сердца, когда проводник описывал, как Поттинджер брал над ним верх в вопросах религии, которой, как теперь выяснилось, ничуть не придерживался. Досаду и замешательство проводника усугубил один из спутников Поттинджера, заявивший, что он, дескать, с первого дня знал, что тот не паломник (впрочем, европейца в нем все равно не угадал).

Разразился яростный спор, проводник обвинил этого человека в том, что он потворствует Поттинджеру в тщательно спланированном обмане и вообще его сообщник. В конце концов положение спасло хорошее настроение хана, который не преминул указать, что обманулись все, включая его самого. К моменту же отбытия из кишлака через сорок восемь часов Поттинджер выяснил, что и проводник его простил. В промежутке между этими событиями Поттинджер превратился в знаменитость, и его жилище осаждали те, кого он описывал как «сборище ленивых и шумных белуджей, пристававших ко мне с бестолковыми вопросами и замечаниями». Однако в полдень в кишлак прибыл настоящий праведник, индусский факир[33], избавив Поттинджера от «задачи развлекать все селение».

Пять дней спустя Поттинджер въехал в неприметный кишлак Басман, последнее обитаемое место в Белуджистане, к востоку от огромной пустыни, которую лейтенант намеревался пересечь, прежде чем достичь безопасной территории шаха. 21 апреля, отдохнув до вечера в кишлаке, Поттинджер со спутниками отправился к пустыне, до которой добрались ранним утром. Здесь не было ни воды, ни какой-либо растительности, тогда как жара, по словам Поттинджера, «была сильнее и подавляла тверже по сравнению с любой, какую приходилось испытывать после отправления из Индии». Постоянно путников дразнили миражи — как их называли белуджи, сухраб, или «воды пустыни».

В дневниковых записях Поттинджер, как полагалось в те дни, неизменно преуменьшал опасности и неудобства своего путешествия, но при описании перехода через пустыню он впервые позволил читателю разделить с ним мучительные страдания от жажды. «Человек с терпением и надеждой может выдержать, — писал он, — усталость и голод, жару или холод, даже длительное полное отсутствие естественного отдыха. Но чувствовать, что в горле все пересохло так, что вы с трудом можете вздохнуть, опасаться пошевелить языком во рту, боясь при этом задохнуться, и не иметь возможности избавиться от этого ужасного ощущения, — это… самое страшное испытание, каковое только выпадает путешественнику».

Через два дня тяжелой езды, в основном по ночам, чтобы избежать изнуряющей жары, путники достигли небольшого кишлака Реган на границе с Персией, у дальнего рубежа пустыни. Кишлак окружала пребывавшая в отменном состоянии высокая стена, длина которой по каждой стороне достигала 250 ярдов, а толщина у основания — 5 или 6 футов. Как потом узнал Поттинджер, жители кишлака постоянно опасались нападения белуджей, которые, как он рассказывал, «редко упускали возможность совершить один-два раза в год кровавый набег сюда или в какую-либо другую местность на персидской территории». Помимо охраны у единственных ворот вдоль стены через определенные интервалы располагались часовые, вооруженные фитильными ружьями: они несли дозор всю ночь, «часто аукаясь и перекликаясь, чтобы подбодрить друг друга и показать затаившемуся врагу, что они начеку».

Неожиданное прибытие из пустыни отряда Поттинджера вызвало немалый переполох. «Дело в том, что никто не мог понять, — писал он, — как мы могли незамеченными пересечь всю страну». Хан, который тепло принял гостя, выразил удивление по поводу того, что белуджи позволили ему пройти через их владения и не донимали нападками. Впрочем, ночь все равно пришлось провести вне крепости, так как существовало непреложное правило, по которому ни одному чужестранцу не позволялось спать за стенами кишлака.

Оттуда Поттинджер спешил к столице провинции — Керману, крупному и сильно укрепленному городу, где правил персидский князь; по всей Центральной Азии этот город славился своими великолепными шалями и фитильными ружьями. Именно там они с Кристи договорились встретиться после завершения секретных миссий. Восемь дней спустя, покинув пустыню и миновав ухоженные кишлаки под сенью заснеженных гор, он прибыл в Керман и снял комнату в караван-сарае неподалеку от базара. Вести о прибытии Поттинджера быстро разнеслись по городу, и вскоре у двери его жилища сгрудилась обычная любознательная толпа, на сей раз в несколько сот человек, засыпавших гостя вопросами. Хотя теперь уже не было необходимости скрывать свою личность, Поттинджер по-прежнему носил местный наряд — выцветший голубой тюрбан, грубую рубашку белуджей и грязные рваные штаны, которые когда-то были белыми. Зато в тот вечер, вспоминал он, избавившись от своих мучителей и досыта поев впервые за несколько недель, он «всей душой отдыхал и спал с таким спокойствием, какого не испытывал ни в одну из ночей за последние три месяца».

По прибытии Поттинджер направил письмо князю с просьбой об аудиенции. Одновременно он отослал курьера в Шираз, где, как он считал (ошибочно, как выяснилось впоследствии), должен был находиться его шеф, генерал Малкольм; в депеше он сообщал, что благополучно прошел весь маршрут и что его миссия успешно завершена. Князь ответил письмом, в котором приветствовал англичанина и приглашал на следующий день к себе во дворец. Приглашение заставило Поттинджера задуматься, поскольку нельзя было предстать перед вельможей в том наряде, в котором он прибыл в город. По счастью, удалось одолжить одежду у жившего по соседству в караван-сарае индийского купца, и на следующий день в десять утра он стоял перед воротами дворца.

Миновав несколько внутренних двориков, лейтенант увидел урз-беги — церемониймейстера, — который провел его в княжеские покои. Сам князь, привлекательный бородатый мужчина в черной каракулевой шапочке, сидел у окна футах в десяти от пола и смотрел на маленький дворик с фонтаном в центре. «Мы низко ему поклонились, — рассказывал Поттинджер, — затем сделали несколько шагов и поклонились снова, а потом сделали то же самое в третий раз, а князь на каждый наш поклон отвечал легким кивком головы». Поттинджер ждал, что ему предложат сесть. «Но моя одежда ненадлежащего свойства, — писал он впоследствии. — Поэтому, полагаю, меня сочли недостаточно представительным для такой чести и поставили во дворе, напротив князя, рядом со стоявшими вдоль стен местными чиновниками, державшими руки сложенными на груди». После этого князь спросил «очень громким голосом, где я побывал, что заставило меня предпринять такое путешествие и как мне удалось избежать тех опасностей, которые непременно должны были случиться».

Теперь лейтенант спокойно мог признать, что он европеец и на самом деле английский офицер, но истинную цель путешествия не следовало раскрывать даже персам. Поэтому он сообщил князю, что его и еще одного английского офицера направили в Келат для закупки лошадей для индийской армии. Его товарищ вернулся другой дорогой, а сам он прошел сухопутным путем через Белуджистан и Персию, где надеялся встретиться с Малкольмом. Казалось, князя устроил этот рассказ, и через полчаса Поттинджера отпустили. Никаких признаков Кристи по-прежнему не было, никаких вестей от него тоже не поступало, так что Поттинджер решил немного задержаться в Кермане, прежде чем отправиться на доклад к Малкольму. Князь не возражал, и Поттинджер с пользой проводил время, собирая любые сведения о характере и привычках персов, а также присматриваясь к городским укреплениям.

Через несколько дней ему выпала возможность познакомиться с персидской юстицией в действии. Сидя у того же окна, из которого обращался к Поттинджеру, князь разбирал дело и вынес приговор людям, обвинявшимся в убийстве одного из его слуг. Город в тот день пребывал в величайшем возбуждении. Ворота заперли, вся жизнь практически замерла. Приговоры привели в исполнение немедленно на том самом месте, где несколько дней назад стоял Поттинджер, и князь с удовлетворением наблюдал за этим ужасающим зрелищем. «Некоторым, — писал Поттинджер, — выкололи оба глаза, отрезали уши, носы и губы, вырвали языки, отрубили одну или обе руки. Других лишили мужского достоинства, а также отрубили пальцы на руках и на ногах, после чего всех вывели на улицы, наказав жителям города не помогать им и не вступать с ними ни в какие беседы». При отправлении суда, по словам Поттинджера, князь надел особый желтый халат, который назывался гузуб-пошак, или «одеяние возмездия».

Вскоре после этого Поттинджер получил из первых рук подтверждение коварства местного вельможи: его тайно посетил дворцовый чиновник средних лет и попросил разрешения побеседовать частным образом. Стоило Поттинджеру закрыть дверь, как посетитель разразился длинной речью, в которой восхвалял достоинства христианства, а под конец заявил, что хочет сменить веру. Подозревая в госте провокатора, подосланного князем, Поттинджер ответил, что сожалеет, но не располагает ни правом, ни достаточными знаниями для того, чтобы обращать в какую бы то ни было религию. Тогда посетитель попробовал действовать по-другому. Он заверил Поттинджера, что не менее 6000 жителей Кермана мечтают о пришествии англичан, которые-де освободят их от тиранического правления князя. А потом спросил, когда можно ожидать прибытия британской армии. Опасаясь быть втянутым в столь опасный разговор, Поттинджер притворился, что не понял вопроса. В этот миг явился другой посетитель, и первый поспешил удалиться.

Поттинджер находился в Кермане уже около трех недель, но о его собрате-офицере по-прежнему не было ни слуху ни духу. Услышав, что собирается караван в Исфахан, он решил присоединиться. Одиннадцать дней спустя они достигли Шираза, а спустя еще шестнадцать дней прибыли в Исфахан, и только там он узнал, что Малкольм находится в Мераге, в северо-западной Персии. Наслаждаясь в Исфахане негой дворца для почетных гостей, Поттинджер однажды вечером был извещен, что с ним хотят поговорить. «Я спустился вниз, — писал он позднее, — было очень темно, и я не смог рассмотреть посетителя». Несколько минут он объяснялся с чужестранцем, пока неожиданно не понял, что этот потрепанный, измученный путешествием человек и есть Кристи. Добравшись до Исфахана, Кристи узнал, что в городе находится еще один фаринги, или европеец, и попросил отвести к нему. Как и Поттинджер, он поначалу не узнал своего дочерна загоревшего друга в персидском наряде. Но спустя несколько мгновений мужчины уже обнимались, преисполненные радости и облегчения от того, что видят друг друга живыми. «Этот миг, — вспоминал Поттинджер, — стал одним из счастливейших в моей жизни».

Случилось это 30 июня 1810 года, больше трех месяцев спустя после расставания в Нушки. В конце концов, впервые вступив на территорию Белуджистана, Кристи оставил за спиной 2250 миль пути по одной из самых опасных в мире стран, тогда как Поттинджер превысил этот рекорд еще на 162 мили. Это удивительные примеры отваги и выносливости, не говоря уже о научной ценности таких путешествий. Случись подобное двадцать лет спустя, после основания Королевского географического общества, оба офицера наверняка были бы удостоены золотой медали, присуждаемой за исследования; эту награду впоследствии получили за не менее опасные путешествия многие другие участники Большой игры.

Как выяснилось позднее, инициатива и смелость путешественников не остались незамеченными руководством, восхищенным ценностью доставленной разведывательной информации. Молодые офицеры были отмечены как люди предприимчивые и наделенные соответствующими способностями. Лейтенанта Поттинджера, которому не исполнилось еще 21 года, ждало быстрое продвижение по службе, многолетняя работа, выдающаяся роль в приближавшейся Большой игре и заслуженное рыцарское звание. Помимо секретных докладов, которые они с Кристи подготовили по военным и политическим вопросам путешествий, Поттинджер написал отчет об их приключениях; этот документ вызвал потрясение среди читателей на родине и по сей день является лакомой добычей для коллекционеров редких и важных научных трудов. Дело в том, что ход с маскировкой под паломников для проникновения в запретные области был применен приблизительно полувеком ранее того, как аналогичный поступок увенчал бессмертной славой сэра Ричарда Бертона[34].

К сожалению, Кристи оказался не столь удачлив, как Поттинджер, его дни уже были сочтены. Когда Поттинджера отозвали в Индию, генерал Малькольм предложил Кристи остаться в Персии, чтобы, согласно условиям нового соглашения, помочь в обучении шахских войск для противостояния русской или французской агрессии. Два года спустя, командуя персидской пехотой, которую он обучал для борьбы с казаками на Южном Кавказе, Кристи был убит при необычайно драматических обстоятельствах. Но мы продолжаем свой рассказ, ибо еще до гибели Кристи произошло много событий. В начале 1812 года, к огромному облегчению Лондона и Калькутты, распался внушавший трепет союз Наполеона с Александром. В июне того же года Наполеон напал не на Индию, а на Россию — и, к удивлению всего мира, потерпел самое катастрофическое поражение в истории. Угроза для Индии исчезла. По крайней мере, так казалось донельзя обрадованным англичанам.

В балтийском городе Вильнюс, через который армия Наполеона промаршировала навстречу своей трагической участи летом 1812 года, стоит простой памятник с двумя табличками. Вместе они рассказывают поучительную историю. На табличке, обращенной к Москве, написано: «Наполеон Бонапарт прошел здесь в 1812 году в сопровождении 400 000 человек». На другой стороне значится: «Наполеон Бонапарт прошел здесь в 1812 году в сопровождении 9000 человек».

Новости о том, что Великая армия в полном беспорядке бредет обратно через русские снега, поначалу были встречены на Британских островах с изрядным недоверием. Подавляющее превосходство сил, которые Наполеон бросил против русских, казалось, делало победу французов очевидной. Сообщение о том, что Москва занята наполеоновскими войсками и охвачена пожарами, только подтверждало эту уверенность. Но затем, после нескольких недель противоречивых слухов, стала выходить наружу правда. Выяснилось, что совсем не французы, а сами русские подожгли Москву, чтобы лишить Наполеона провианта и других припасов, которые он надеялся там найти. История о том, что за этим последовало, слишком хорошо известна, чтобы ее здесь пересказывать. Накануне близкой зимы французы, уже испытывавшие отчаянную нехватку продовольствия, вынуждены были отступить — сначала к Смоленску, а затем и вообще из России.

Изнуряемым постоянными нападениями казаков и партизанских отрядов солдатам Наполеона пришлось поедать собственных лошадей, чтобы выжить. Отступление превратилось в беспорядочное бегство, и вскоре французские солдаты стали погибать десятками тысяч — от обморожений, болезней и голода не меньше, чем от атак противника. Когда арьергард маршала Нея пересекал замерзший Днепр, лед провалился — и две трети людей нашли в реке свою погибель. В конце концов из России смогли убежать только вдребезги разбитые и деморализованные остатки некогда великой армии Наполеона, предназначенной для завоевания Востока, включая Индию. Но Александр, убежденный, что именно ему Всевышним предначертано освободить мир от Наполеона, не собирался просто выгнать французскую армию за русские границы. Он преследовал французов почти через всю Европу до Парижа, куда и вошел с триумфом 30 марта 1814 года.

В Великобритании, как и повсюду, новости о падении Наполеона были встречены с восторгом. О прежнем двуличии Александра, предлагавшего Наполеону объединить силы против Англии, немедленно забыли, поскольку облегчение превзошло все прочие соображения. Газеты состязались друг с другом в нагромождении славословий в адрес русских и восхвалении их многочисленных добродетелей, реальных и мнимых. Героизм и самоотверженность простого русского солдата, особенно великолепных казаков, буквально покорили воображение британской общественности. В Лондоне пересказывали трогательные истории о том, как дикие казаки предпочитали спать на соломенных тюфяках подле своих лошадей, а не в удобных постелях лучших особняков, и как они помогали хозяйкам домов, куда были определены на постой. Некий рядовой казак, прибывший той весной в Лондон, встретил столь же восторженный прием, как и казацкий атаман, который четырнадцать лет назад по приказу царя Павла повел своих людей в неудачную экспедицию против Индии. Эти люди упорно отмалчивались, однако их осыпали почестями — казак удостоился почетной степени Оксфорда[35] — и отправили домой с грузом подарков.

Но роман с Россией не продлился долго. Дело в том, что у некоторых уже начало возникать беспокойное чувство, будто место Наполеона занимает новое чудовище. Среди напуганных был министр иностранных дел Великобритании лорд Каслри[36]. Когда на Венском конгрессе, созванном в 1814 году, чтобы перекроить карту Европы, царь Александр потребовал передать России всю Польшу, Каслри резко возразил — мол, Россия в Европе и без того достаточно сильна. Царь стоял на своем, и две державы оказались на грани войны, которой удалось избежать, только когда Александр согласился разделить Польшу с Австрией и Пруссией, причем львиная доля польской территории отошла к России. Тем не менее, когда Наполеона благополучно отправили в ссылку на остров Святой Елены, границы, которые в конце концов получила Россия в Европе, положили предел ее экспансии на предстоящее столетие. Однако в Азии, где не было Венского конгресса, способного обуздать амбиции Санкт-Петербурга, вскоре развернулась совершенно другая история.

Если потребуется назвать человека, ответственного за создание мифа о русской опасности, им окажется заслуженный английский генерал сэр Роберт Уилсон[37]. Ветеран многих кампаний, обладавший репутацией человека горячего и вспыльчивого как на поле боя, так и вне его, он давно и внимательно интересовался делами России. Именно он первым предал гласности известные ныне слова Александра, когда тот в 1807 году поднимался на борт плота в Тильзите: «Я ненавижу Англию не меньше вас и готов вас поддержать во всем, что вы предпримете против нее». Один из агентов Уилсона лично слышал эти слова царя. Поначалу Уилсон немало восхищался русскими, и даже после Тильзита остался с ними в хороших отношениях. Когда Наполеон напал на Россию, Уилсона в качестве официального британского наблюдателя прикомандировали к войскам Александра. Несмотря на свой нейтральный статус, он при первой возможности вступал в бой с агрессорами. Эта доблесть обеспечила ему восхищение и дружбу царя, который добавил русский дворянский титул к уже имевшимся у генерала австрийскому, прусскому, саксонскому и турецкому. Генерал стал свидетелем пожара Москвы и был первым, кто прислал недоверчивым англичанам известия о разгроме Наполеона.

По возвращении в Лондон Уилсон навлек на себя гнев властей как человек, единолично организовавший кампанию против русских союзников Британии, в глазах большинства народа выглядевших спасителями Европы. Он принялся опровергать романтические россказни о рыцарстве русских солдат, в особенности казаков, этих любимцев печати и общественности. Уилсон утверждал, что жестокости и зверства, творимые ими по отношению к французским пленным, ужасны с точки зрения принятых в европейских армиях правил. Множество беззащитных пленных погребали заживо, других крестьяне, вооруженные палками и цепами, выстраивали в ряд и забивали до смерти. Пока они дожидались своей очереди, их беспощадно грабили, отбирали всю одежду и держали голыми на снегу. Он утверждал, что особое варварство по отношению к тем французам, которые имели несчастье попасть к ним в руки, проявляли русские женщины.

Мало кто из соотечественников был в состоянии возразить Уилсону, уважаемому и очень опытному воину, который был очевидцем всех этих событий, включая акты каннибализма. Не щадил он и царских генералов, продолжавших греться в лучах славы своих побед. Их он обвинял в профессиональной некомпетентности, ставшей причиной неудач в преследовании отступавших французов, в результате чего самому Наполеону удалось бежать вместе с целым армейским корпусом. По мнению Уилсона, генералы довольствовались тем, что захватчиков добила русская зима. «Будь у меня 10 000 или, быть может, даже 5000 солдат, — записал он в своем дневнике, — Буонапарте никогда бы не воссел снова на французский трон». Уилсон даже заявлял, будто царь признавался ему в неверии в способности своего главнокомандующего маршала Кутузова, но объяснял, что не может снять его, так как у того много влиятельных друзей.

Впрочем, наиболее яростная атака Уилсона была еще впереди. В 1817 году, через четыре года после возвращения из России, успев успешно пройти в парламент, он напечатал резкий обличительный памфлет против британского союзника под названием «Описание военной и политической мощи России». Опубликованный анонимно (хотя в его авторстве никто не сомневался), этот памфлет быстро стал бестселлером и выдержал целых пять изданий. В нем говорилось, что воодушевленная своим неожиданным могуществом Россия намерена исполнить пресловутое предсмертное завещание Петра Великого и покорить весь мир. Первой целью русских должен стать Константинополь, а затем последует поглощение остатков обширной, но угасающей империи султана. После этого придет черед Индии. В доказательство своего сенсационного утверждения Уилсон указывал на продолжающееся наращивание вооруженных сил России и неутомимое расширение владений царя. «Александр, — предупреждал он, — уже располагает армией, куда более сильной, чем того требуют интересы обороны или могут выдержать его финансы, но все же продолжает усиливать войска».

Уилсон подсчитал, что за шестнадцать лет пребывания на троне Александр присоединил к своей империи 200 000 квадратных миль территории с тринадцатью миллионами новых подданных. Чтобы подчеркнуть это обстоятельство, к памфлету прилагалась складная карта, на которой новейшие границы России были обозначены красным цветом, а прежние — зеленым. Эта карта наглядно показывала, сколь существенно полчища Александра приблизились к столицам Западной Европы, а также к Константинополю, оплоту разрушающейся Османской империи — и, не исключено, к кратчайшему пути в Индию. Столица османов была уязвима перед нападением России сразу с трех направлений. Одним было западное побережье Черного моря, где сегодня находится Румыния. Другой путь шел через то же самое море из Крыма. А третье направление вело с Кавказа на запад через Анатолию. Когда Александр овладеет ближневосточными землями султана, он будет в состоянии напасть на Индию либо через Персию (бумаги, захваченные у Наполеона, показывали, что французы считали этот путь вполне возможным), либо с кораблей из Персидского залива, причем морской переход займет около месяца.

Десять лет назад, писал Уилсон, царская армия насчитывала всего 80 000 штыков. Ныне же она разрослась до 640 000 человек, не считая сил второй линии и ополчения, «татарской конницы» и так далее. Более того, «нет никого смелее» русского солдата. Да, он склонен к жестокости, но никто на свете не способен столь же успешно «совершать марши, переносить лишения и голод». В этом грандиозном приросте российского могущества Уилсон обвинял близорукость союзников, в первую очередь Великобритании. «Россия, — заявлял он, — использовала к своей выгоде события, от которых пострадала Европа, и взяла в свои руки скипетр всемирного господства». В результате русский царь — человек, по мнению Уилсона, «опьяненный властью», — представлял теперь потенциальную угрозу британским интересам даже больше той, какую воплощал в себе Наполеон. Остается только наблюдать, как он намерен использовать свою огромную армию, чтобы расширить и без того обширную Российскую империю. «Существуют несомненные доказательства, — заключал генерал, — что царь уже решился исполнить завещание Петра Великого».

Тесное знакомство Уилсона с русским монархом (недаром тот пожаловал ему дворянский титул), а также с царской армией на поле боя обеспечило сочинению генерала непререкаемый авторитет. Пусть большая часть памфлета могла привести в ярость тех, кто был сторонником более тесного сотрудничества России и Великобритании, репутация военачальника-паникера и сенсационные утверждения гарантировали Уилсону широкое внимание прессы и коллег по парламенту. Некоторые редакционные статьи в газетах и обозрениях приветствовали его предупреждение как крайне своевременное, тогда как другие осуждали Уилсона за клевету на дружественную державу и за якобы беспочвенную панику. В обширном критическом разборе памфлета, содержавшем не менее сорока страниц, журнал «Куотерли ревью», занимавший тогда прорусскую позицию, писал: «Давайте не будем из-за простого предположения, будто однажды опасность может сделаться неоспоримой, разрушать наши связи со старым союзником, от величия которого мы сейчас получаем и, по всей видимости, будем и впредь получать неизменную выгоду». Вместо этого в выражениях, словно взятых из современной передовицы об англо-русских отношениях, предлагалось ограничить любое соперничество до «вполне управляемого предела».

Уилсон не испытывал недостатка в поддержке со стороны интеллектуалов и либералов, ненавидевших Александра из-за авторитарности его правления, а также со стороны разделявших аналогичные взгляды газет и журналов, но все-таки большинство читателей его осуждало. Тем не менее памфлет, большая часть которого опиралась на ложные посылки, всколыхнул споры относительно последующих шагов России, и эти дискуссии растянулись на столетия — в прессе и в парламенте, с трибун и в пропаганде. Первые семена русофобии были посеяны. Страх и подозрительность по отношению к новой и малознакомой великой державе с ее обширными ресурсами и неограниченными людскими резервами твердо и решительно внедрились в умы англичан. Русский призрак явился, чтобы остаться надолго.

Уилсон был далеко не единственным, кто опасался, что русские смогут использовать свои кавказские владения в качестве трамплина для продвижения к Константинополю или даже к Тегерану. Турки и персы давно испытывали схожие опасения, и летом 1811 года, незадолго до вторжения Наполеона в Россию, они договорились временно забыть о старых распрях и вместе начать борьбу против неверных с севера. Обстановка выглядела для них вполне многообещающей: Александр начал выводить войска с Кавказа домой, а оставшиеся в горах русские подразделения несли тяжелые потери. В одном из боев персы заставили сдаться целый полк вместе со знаменем — неслыханное унижение для русских[38]. «Можно вообразить, сколь велики были радость и веселье при персидском дворе, — писал один наблюдатель. — Русские перестали слыть непобедимыми». По крайней мере, так видел ситуацию шах, которому уже мнились грядущие победы и возвращение потерянных владений.

Однако все подобные надежды быстро разбились вдребезги. Втянутый в борьбу не на жизнь, а на смерть с Наполеоном, находившийся в отчаянном положении Александр сумел заключить сепаратное соглашение с турецким султаном, предполагаемым союзником шаха. В обмен на прекращение боевых действий русские согласились вернуть туркам фактически все отнятые у них за несколько последних лет территории. Такое решение стало болезненным для Александра, зато оно давало изрядно истощенным войскам на Кавказе столь необходимую передышку и позволяло сосредоточить все силы на противостоянии с персами. Русские до сих пор болезненно переживали позорное поражение от войск шаха, которые не преминули воспользоваться присутствием на фронте генерала Малкольма с группой английских офицеров, и горели желанием отомстить. Подходящий случай не заставил себя ждать.

Безлунной ночью 1812 года небольшой русский отряд под командованием молодого 29-летнего генерала Котляревского тайно пересек реку Арас (Аракс — со времен Александра Великого, ныне граница между Ираном и Советским Союзом). На дальнем берегу стоял лагерем куда более многочисленный отряд ничего не подозревающих персов под командованием отважного сына и наследника шаха Аббаса Мирзы. Аббас благодушно упивался недавними успехами в боях с ослабевшими русскими и охотно внимал донесениям, явно подброшенным самими русскими, что они очень боятся персов. Наследник был настолько самоуверен, что проигнорировал предупреждение двух британских советников, предлагавших выставить пикеты для наблюдения за рекой, и даже велел отозвать тех дозорных, которые там уже располагались. Его советниками были капитан Кристи — бывший соратник Поттинджера по скитаниям в Белуджистане, помогавший персам в качестве пехотного эксперта, и лейтенант Генри Линдсей, офицер-артиллерист могучего сложения, ростом почти семь футов (местные сравнивали его с их собственным легендарным героем, великим Ростемом[39]).

Когда Россия и Великобритания сделались союзниками в борьбе с Наполеоном, члены миссии Малкольма получили приказ в случае возникновения военных действий немедленно покидать воинские соединения, за которыми они были закреплены, чтобы избежать любого риска политических недоразумений. Но русские ударили столь внезапно, что Кристи с Линдсеем, не желая, чтобы персы подумали, будто они бежали с поля боя, решили пренебречь этим приказом и сражаться рядом со своими подопечными, к которым успели привязаться. Они отчаянно пытались собрать наличные силы и целый день умудрялись отражать яростные атаки русских, даже несколько отбросив тех назад. Однако ночью войска Котляревского атаковали в темноте, заставив персов в панике стрелять друг в друга. Аббас Мирза, уверенный, что все потеряно, приказал отступать. Когда Кристи не подчинился приказу, Аббас прискакал на передовую сам, схватил знамя и велел своим людям покинуть позиции. В последовавшем хаосе Кристи получил русскую пулю в шею.

Согласно донесению другого члена миссии Малкольма, лейтенанта Уильяма Монтейта, привязанность подчиненных к Кристи была такой сильной, что «больше половины батальона, который он воспитал и обучил», полегло или было ранено при попытках вытащить капитана с поля боя и доставить в безопасное место. Однако их усилия оказались напрасными. На следующий день русский патруль нашел смертельно раненного английского офицера. «Он решил не сдаваться живым», — сообщал Монтейт. Доведись Кристи предстать перед военным трибуналом, то он сказал бы, что нарушил приказ, «чтобы сражаться, а не бежать с поля боя». Человек огромной силы, Кристи буквально разрубил пополам несчастного русского офицера, который пытался его поднять.

Котляревскому отправили срочное донесение о том, что на поле боя найден тяжело раненный британский офицер, который отказывается сдаваться. Немедленно последовал приказ: невзирая на возможную опасность, разоружить его и доставить в безопасное место. «Кристи оказал самое отчаянное сопротивление, — писал Монтейт, — и рассказывали, что он убил шестерых, пока его самого не застрелил казак». Позднее его тело обнаружил врач английской миссии, который похоронил капитана на месте гибели. «Так погиб самый смелый офицер и самый дружелюбный человек, который когда-либо жил на свете», — подытоживал Монтейт (русским и не удалось за время краткой встречи познать его дружелюбие). Самодовольство и самоуверенность Аббаса Мирзы, позволившие противнику захватить его войска врасплох стоили персам, по некоторым сведениям, 10 000 жизней, тогда как русские потеряли всего 124 солдата и трех офицеров. Помимо фактического уничтожения персидской армии Котляревский захватил дюжину из четырнадцати бесценных ружей Линдсея, по утверждению русских, снабженных именной гравировкой: «Шаху шахов от царя царей». За раннее поражение русских отомстили сполна.

Победоносный Котляревский двинулся через снега на восток, к Каспийскому морю, где всего в 300 милях от Тегерана высилась крупная персидская крепость Ленкорань, совсем недавно перестроенная британскими инженерами в соответствии с требованиями современной войны. Уверенные в ее неприступности персы отвергли требование Котляревского сдаться и отбили первый штурм, пусть и с серьезными потерями. Но в конце концов, после пяти дней ожесточенных сражений, русские во главе с самим Котляревским прорвали все линии обороны. Отказавшиеся от почетной капитуляции персы были поголовно перебиты. Котляревский же потерял почти две трети своих солдат и сам был найден среди горы трупов русских и персов в проломе, который устроили его саперы в крепостной стене: он получил несколько ударов по голове и лежал почти без сознания. Позднее, уже с госпитальной койки, он писал Александру: «Чрезвычайное озлобление войск, вызванное упорным сопротивлением неприятеля, привело к тому, что солдаты взяли на штыки все 4000 персов, бежать не удалось ни единому офицеру или солдату».

Сам генерал Котляревский был ранен настолько тяжело, что больше никогда не участвовал в боях. Он вынужден был с сожалением отказаться от предложения Александра принять командование войсками на Кавказе, хотя это было высочайшей наградой, о которой только мог мечтать солдат. Но за победу, стоившую ему так дорого, он получил от царя высшую милость, которую тот мог даровать, — желанный орден Святого Георгия, приблизительно равноценный по статусу кресту Виктории[40]. Причем Котляревский удостоился этой награды повторно — беспрецедентный случай в столь молодом возрасте. Много лет спустя, почувствовав близость смерти, он собрал всю семью и отпер маленькую шкатулку, единственный ключ от которой всегда носил при себе. «Вот, — сказал он с чувством, — что было причиной, почему я не мог принять назначение государя и служить до гроба престолу и отечеству… Пусть они останутся вам на память о моих страданиях»[41]. Открыв шкатулку, он достал из нее один за другим не менее сорока осколков костей, которые русские армейские хирурги много лет назад извлекли из его разбитого черепа.

После двух сокрушительных поражений от Котляревского персы утратили всякое желание сражаться. Когда англичане, стремившиеся, насколько это было возможно, остановить наступление русских дипломатическими средствами, предложили начать переговоры о прекращении огня, шах с радостью согласился. Русские тоже охотно согласились на передышку, дававшую им шанс восстановить силы. Как победители, они могли диктовать условия и сохранили большую часть отвоеванных у персов территорий. Таким образом, в 1813 году шах по Гюлистанскому миру был вынужден отдать почти все свои земли к северу от реки Аракс, отказаться от претензий на Грузию и Баку, а также отречься от всех притязаний на Каспийском море. Это соглашение фактически превратило Каспий в «Русское озеро», а воинская сила царской России еще на 250 миль приблизилась к северным границам Индии. Альтернативой этому соглашению было неумолимое и беспощадное продвижение русских войск в глубь Персии. Взамен шах получил, не считая прекращения военных действий, только обещание царя поддержать притязания его сына и возможного наследника Аббаса Мирзы на персидский трон, если вдруг права того будут оспариваться.

Впрочем, шах и не думал уважительно относиться к договору, который вынужденно подписал под давлением со стороны агрессивного соседа, и рассматривал документ как временный способ остановить дальнейшее продвижение русских. Он надеялся с помощью англичан перестроить свою разгромленную армию в соответствии с современными военными требованиями и при подходящих обстоятельствах отобрать обратно все потерянные земли. В конце концов, персам случалось вести триумфальные войны, а их победы над русскими в начале недавней войны показали, на что они способны. Шах притворялся, будто не замечает, что англичане и русские, оказавшиеся в далекой Европе лицом к лицу с общим врагом, стали официальными союзниками, что англичане, успешно остановившие русское продвижение мирными средствами, не имеют желания ссориться с Санкт-Петербургом из-за чужих забот. Укрепление военного могущества русских на Кавказе в ту пору не воспринималось британским обществом как серьезная угроза Индии. По крайней мере, так думали в правительственных кругах, где сэра Роберта Уилсона и ему подобных считали паникерами.

Поскольку угроза Индии со стороны Наполеона миновала, то, к великому неудовольствию шаха, британскую военную миссию в Персии существенно сократили, вновь подтвердив строжайший приказ британским офицерам впредь никогда не вести персидские войска в бой против русских. Дело Кристи затмили бурные события в Европе, из Санкт-Петербурга не последовало никаких официальных протестов, но никто ни в Лондоне, ни в Калькутте не хотел рисковать повторением подобной ситуации. Шах был не в том положении, чтобы спорить, поскольку любое оборонительное соглашение с Великобританией, ведущей мировой державой, было лучше, чем ничего. Даже предложение послать персидских офицеров на обучение в Индию отвергли, когда индийский генерал-губернатор в конфиденциальном письме высказал опасение, что их «высокомерие, распутство и порочность» могут подорвать дисциплину и мораль войск Ост-Индской компании. Уилсону и его собратьям-русофобам не удалось заразить официальные британские круги своим страхом перед новым колоссом, поднимающимся взамен Наполеона, но все же стоит отметить, что члены британской миссии в Тегеране уже давно были серьезно озабочены растущей русской мощью на Востоке.

Некоторые офицеры миссии успели испытать на себе знойное дыхание чудовища с севера. Среди тех, кто служил в качестве советников в персидской армии на русском фронте, был молодой капитан индийской армии Джон Макдональд Киннейр. (Позднее он отбросил фамилию Киннейр и взял в качестве фамилии второе имя Макдональд, но для простоты я далее буду использовать его первоначальную фамилию.) Откомандированный из туземной пехоты Мадраса в политический департамент Ост-Индской компании, он несколько лет служил в Персии, и одной из первых задач, полученных им от генерала Малкольма, стал сбор и обобщение всех географических разведданных, добытых Кристи, Поттинджером и другими офицерами. Опубликованная в 1813 году книга Киннейра под названием «Географические записки о Персидской империи» много лет оставалась главным источником информации для разведчиков. Кроме того, Киннейр и сам много путешествовал в тех местах; осведомленности ему вполне хватало для того, чтобы усматривать в происходящем потенциальную русскую угрозу британским интересам на Востоке. Свои взгляды он вскоре изложил в обширном приложении ко второй своей книге, на сей раз посвященной его собственным путешествиям по Востоку; эта книга увидела свет приблизительно через год после работы Уилсона.

Если Кристи и Поттинджер были первыми участниками Большой игры, по крайней мере, в ее наполеоновскую эпоху, а Уилсон — первым, кто стал ее обсуждать, то Киннейра вполне можно назвать первым ее серьезным аналитиком. Он задавался вопросом о том, насколько уязвима Индия в данный момент для нападения.

Блистательные сокровища Индии всегда привлекали жадные взоры; задолго до появления там первых англичан ее правители научились жить в условиях постоянной угрозы вторжения. Это повелось еще с тех времен, когда, за 3000 лет до вытеснения Ост-Индской компанией всех европейских соперников, волны захватчиков-ариев одна за другой прокатились через северо-западные перевалы и прогнали аборигенов южнее[42]. Потом последовали другие многочисленные вторжения, большие и малые, среди прочего — нашествие Дария и персов приблизительно за 500 лет до нашей эры[43] и поход Александра Македонского два столетия спустя, пусть оба завоевателя надолго в Индии и не задержались. Между 997 и 1026 годами нашей эры великий мусульманский завоеватель Махмуд из Газни (сейчас это часть Афганистана) совершил не менее пятнадцати набегов на северную Индию и вывез оттуда несметные богатства, которыми украсил свою столицу. Мухаммед из династии Гуридов (ныне Гур находится в северном Пакистане), в свою очередь захвативший Газни, в период с 1175 по 1206 год совершил шесть вторжений в Индию, один из его полководцев стал правителем Дели. В 1398 году Дели захватили войска Тамерлана. Потом другой центральноазиатский полководец, Бабур Тюрк[44], вторгся в Индию из Кабула и в 1526 году основал великую империю Моголов со столицей в Дели. Но даже он не был последним из азиатских завоевателей. В 1739 году честолюбивый персидский шах Надир с армией, в авангарде которой двигалось 16 000 пуштунских всадников, ненадолго захватил Дели, тогда еще столицу Моголов, и вывез оттуда всемирно известный павлиний трон и алмаз Кохинор («Гора света»), чтобы украсить собственную столицу. Наконец, в 1756 году афганский правитель Ахмад-шах Дуррани вторгся в северную Индию, разграбил Дели и вернулся обратно через перевалы, захватив столько добычи, сколько смог.

Все эти завоеватели попадали в Индию по суше, и так продолжалось до тех пор, пока португальские мореплаватели в конце пятнадцатого столетия не открыли морской путь из Европы. Теперь правители из династии Моголов стали опасаться, что захватчики могут прибыть и морем. Сами англичане тоже прибыли этим путем, и потому, наверное, для Джона Киннейра было вполне естественно, оценивая риски вторжения, сначала рассмотреть перспективы нападения с моря. В конце концов, береговая линия Индии протяженностью в 3000 миль была крайне уязвимой, плохо охраняемой и действительно удобной для внезапной атаки. Этим путем приходили не только англичане, но также португальцы, голландцы и французы, а задолго до того, в 711 году нашей эры, арабское войско численностью в 6000 сабель пришло под парусами из Персидского залива и захватило Синд. Генерал Уилсон предупреждал, что русские могут поступить аналогичным образом.

Однако Киннейр, который благодаря собственным путешествиям хорошо знал район Персидского залива (у него даже случилась там стычка с арабскими пиратами) и имел доступ к свежайшим данным разведки, утверждал, что препятствия, с которыми столкнется агрессор с моря, столь велики, что возможностью подобной операции можно пренебречь. «Нам практически нечего опасаться с этого направления, — писал он. — Начать с того, что враждебная держава должна располагать подходящими гаванями, расположенными на разумных расстояниях от Индии, чтобы можно было добраться до нее под парусами». Он был уверен, что только в Красном море или Персидском заливе есть защищенные якорные стоянки, необходимые для размещения флота вторжения. Во-первых, флот нужно построить, что едва ли ускользнет от внимания Королевских военно-морских сил. Но откуда же взять столько материалов? «Ни на берегах Красного моря, ни в Персидском заливе нет строевого леса и морских арсеналов, — писал Киннейр. — Материалы не могут быть доставлены морем, а флот построен без нашего ведома. Проходы в оба эти морских района настолько узкие, что при необходимости их очень легко заблокировать».

То, что он с коллегами в путешествиях по Персии не тратил времени зря, становится очевидным из подробностей, которые Киннейр приводит. Так, он писал, что в дубовых лесах, изобильно произрастающих в юго-западной Персии, деревья слишком малы для того, чтобы их можно было использовать при строительстве судов. Более того, они растут внутри страны, на значительном удалении от побережья, их перевозка к Персидскому заливу потребует значительных расходов и сопряжена с преодолением «громадных скал и зияющих пропастей». Хотя строительный лес определенных пород можно найти на берегах Красного моря в Эфиопии, этот лес, по утверждениям Киннейра, даже хуже персидского. Потому нет ничего удивительного, добавлял он, что все арабские или персидские одномачтовые каботажные суда построены в Индии либо из доставленного оттуда строевого леса.

В довершение всего защита Индии от внешней агрессии с воды зависит от доминирующего положения на морях Королевского военно-морского флота. «Даже если для врага окажется возможным, — читаем у Киннейра, — построить флот из материалов, ценой больших затрат и с огромными трудностями доставленных из внутренних районов Сирии или с берегов Средиземного моря… не существует гавани, которая могла бы защитить такой флот от атаки наших крейсеров». А если предположить, что такая гавань найдется, добавлял он, флот захватчика будет в значительной степени уничтожен накануне выхода в море.

После этого Киннейр сосредоточил свое внимание на некоторых сухопутных путях, которыми может воспользоваться агрессор. Основными среди них были два: прямой путь в восточном направлении через Средний Восток или движение на юго-восток через Центральную Азию. Первый путь выбрал бы, скорее всего, захватчик из Европы («новый Наполеон», как предполагал Киннейр), тогда как второй очевидно манил Россию. Захватчик, движущийся строго на восток, столкнулся бы с несколькими альтернативами. Начни он, скажем, свой поход от Константинополя, то индийских границ мог бы достичь, либо пройдя вдоль Турции и Персии, либо миновав Турцию и перебросив свои войска через Черное море к северо-восточной Турции, либо через Средиземное море к побережью Сирии и оттуда в Персию. Последний вариант, как указывал Киннейр, подставлял транспорты агрессора под удар британского средиземноморского флота.

В идеальном случае, вместо того чтобы с боем отвоевывать каждый дюйм пути, захватчик попытается добиться какой-то договоренности с теми, чью территорию ему придется пересекать. Правда, нелепо думать, будто англичане станут спокойно взирать на происходящее и позволят этому случиться. Но, даже если затея выгорит — здесь Киннейр рассуждал на основе непосредственного знания этой местности, — на всем пути в Индию он столкнется с целым рядом чрезвычайно серьезных препятствий. Среди них: высокие горные гряды, перевалы которых настолько круты и узки, что они непроходимы для артиллерии; безводные пустыни; области столь бедные, что они с трудом обеспечивают пропитанием местное население, не говоря уже о проходящей армии; враждебные племена и жестокие зимы, которые, как известно из истории, могут всего за ночь уничтожить целое войско. Даже Александр Македонский, величайший военный гений человечества, едва не впал в отчаяние при виде обледеневших перевалов Гиндукуша, которые никто не охранял, ибо считалось, что зимой они непроходимы. Тысячи его людей замерзли заживо — многие буквально примерзали к скалам или умирали от обморожения. Говорили, что за свой Индийский поход он потерял больше людей, чем за все кампании в Центральной Азии, вместе взятые.

Последним и самым большим естественным препятствием на пути агрессора являлась могучая река Инд с разветвленной сетью притоков. Водную преграду общей протяженностью около 1400 миль следовало как-то пересечь, прежде чем рассчитывать завоевать Индию. Выполнимость этой задачи доказывали многочисленные предыдущие нашествия. Однако ранее завоевателям не приходилось сталкиваться лицом к лицу с дисциплинированной армией, руководимой английскими офицерами и обученной самым современным методам ведения оборонительной войны. Защитники располагали бы свежими силами, хорошо накормленными и снабженными всем необходимым, тогда как захватчики будут истощены многомесячными переходами и бесчисленными дорожными невзгодами, нехваткой продовольствия и амуниции, а их численность существенно уменьшится. Случись захватчику проникнуть так глубоко, то, по мнению Киннейра, существовали две очевидных точки, в которых он мог попытаться форсировать Инд. Иди он в Индию со стороны Кабула через Хайберский перевал, как поступали многие его предшественники, то его выбор пал бы, вероятно, на Атток. Здесь, как отмечал Киннейр, Инд «очень широк, быстр, мутен и усыпан многочисленными островами, каждый из которых легко защитить». Однако поблизости имелось множество мест, где реку можно перейти вброд.

Предпочти захватчик южный путь — через Афганистан, Кандагар и другой большой перевал, Боланский, — тогда бы он, по-видимому, попытался пересечь Инд вблизи Мултана, в 300 милях от Аттока и ниже по течению. Именно там в свое время переправилась через Инд орда монголов, и Киннейр описывал этот участок как «наиболее, пожалуй, уязвимую нашу границу». Еще более южную дорогу через Белуджистан он, похоже, не принимал в расчет, во всяком случае, упоминаний о ней в его работе почти не встречается. Возможно, причина в том, что Кристи с Поттинджером заявляли, будто эта дорога непроходима для армии любой величины, а путь вдоль побережья, некогда использованный Александром Македонским, представлялся слишком уязвимым с моря для того, чтобы захватчик обратил на него внимание.

В конце концов, какую бы дорогу агрессор ни избрал, все пути вели через Афганистан. Даже русские — Киннейр особо это подчеркивал — будут вынуждены наступать на Индию через Афганистан, двигайся они от своей новой опорной базы на Кавказе или от передовых застав в Оренбурге, на границе с казахской степью. Если русские воспользуются первым маршрутом, предупреждал он, то смогут избежать необходимости пересекать всю Персию и воспользуются своим «внутренним» Каспийским морем, чтобы перебросить войска на восток, к дальнему берегу.

Отсюда они могли бы пройти до Окса, по которому поднялись бы до Балка в северном Афганистане. Миновав Афганистан, русские могли бы подобраться к Индии через Хайберский перевал. Следует напомнить, что этим маршрутом в свое время надеялся воспользоваться Петр Первый, чтобы установить контакт с правителями Индии из династии Моголов, но его мечта развеялась после безжалостного истребления Хивинской экспедиции. Киннейр явно не был осведомлен об ужасающих трудностях этого пути, ведь только много лет спустя после его смерти, около 1873 года, был переведен с русского детальный отчет об экспедиции и о тех трудностях, которые ей пришлось преодолеть. Фактически за пределами земель Персидской и Турецкой империй Киннейр демонстрировал то же неведение, что и все прочие, посему пришлось признать, что относительно территории между восточным побережьем Каспийского моря и Оксом он, «несмотря на все свои усилия, так и не смог получить сведения, на достоверность которых мог бы положиться».

При этом Киннейр утверждал, что снабжение армии вторжения, стремящейся пересечь Центральную Азию, будет представлять колоссальную проблему. «Огромные орды, — писал он, — ранее приходившие из степей Татарии, чтобы вторгнуться в расположенные южнее более цивилизованные государства, обычно гнали с собой стада, обеспечивавшие им пропитание». К тому же кочевники не были обременены тяжелым снаряжением, необходимым для ведения современной войны. Потому они могли совершать походы, «совершенно немыслимые для нынешних европейских солдат».

Последняя для русских возможность заключалась в продвижении от Оренбурга. Построенная в 1737 году крепость стала базой, с которой велось усмирение воинственных казахов, кочевавших по обширному степному региону к югу и востоку. Оттуда предстоял тысячемильный марш на юг до Бухары — Киннейр утверждал, «что для этого потребовалось бы сорок дней пути», но фактически нужно говорить о сроке в несколько раз большем. Потом предстояло проделать еще один продолжительный переход — через пустыню и Окс до Балха. Как достаточно справедливо писал Киннейр, по пути могло встретиться множество племен, настроенных враждебно по отношению к русским. «Поэтому, — писал он, — прежде чем русские смогут вторгнуться к нам с этого направления, им надлежит сломить сопротивление татар». Он был уверен, что до тех пор, пока этого не произойдет, вторжение с севера Индии не угрожает. Любопытно, что Киннейр, по-видимому, не рассматривал пересечение Афганистана как главную трудность для агрессора. Но дело в том, что агрессору следовало каким-то образом переправить свои уставшие войска с артиллерией, амуницией и другим тяжелым снаряжением не только через Гиндукуш, но и через земли воинственных афганцев, фанатично ненавидящих чужаков. Впрочем, в те времена об этом, как правило, не догадывались, и даже люди вроде Киннейра, хорошо знакомые с обширными горными массивами и соседствовавшими с северной Индией народами, пребывали в блаженном неведении. Эра великих исследователей Гималаев лежала далеко впереди.

В отличие от Уилсона, Киннейр сомневался в том, что царь Александр намерен захватить Индию: «Я подозреваю, что русские, вне всякого сомнения, горят желанием расширить свою империю в этом направлении; но она и так уже крайне громоздка до неуправляемости, так что, вполне возможно, вскоре может развалиться из-за своей чрезмерной величины на части». Куда более реальной целью устремлений Александра он считал Константинополь. С другой стороны, захоти русский царь с минимальным риском или затратами для себя нанести сокрушительный удар по англичанам в Индии, существовала другая возможность, которую Киннейр сумел предвидеть. Кончина стареющего персидского шаха открывала русским путь к присвоению тамошнего трона и даже к «полному подчинению Персии своей власти».

Среди сорока сыновей шаха, писал Киннейр, нет ни одного, кто не мечтал бы взойти на престол. Почти половина наследников, будучи правителями провинций или городов, располагала собственными вооруженными силами и арсеналами. Киннейр считал, что если бы Санкт-Петербург поддержал одного из соперничающих претендентов (несмотря на обязательство помочь наиболее явному наследнику Аббасу Мирзе), то в ходе неизбежно возникших беспорядков «великолепно обученные и дисциплинированные русские войска оказались бы способными возвести на трон собственного ставленника». Едва шах окажется у них в кармане, так сказать, для них не составит труда спровоцировать известных любовью к грабежам персов к походу на Индию. В конце концов, разве не предшественник нынешнего шаха Надир-шах заполучил таким образом Павлиний трон и алмаз Кохинор? В планировании вторжения могут принять участие русские офицеры, но войска Россия посылать не станет, что позволит царю сохранить лицо.

Внимательное, скрупулезное изучение путей вторжения, предпринятое Киннейром, было первым из целого ряда подобных официальных и неофициальных отчетов, увидевших свет в последующие годы. Несмотря на постепенное стирание белых пятен на картах окружающих земель, большая часть рассмотренных им маршрутов вновь и вновь, с небольшими различиями, фигурировала в позднейших исследованиях. Впрочем, по мере того как ослабевала память о Наполеоне и росла боязнь русской угрозы, основное внимание постепенно смещалось к северу от Персии, к Центральной Азии. Одновременно в глазах людей, ответственных за оборону Британской Индии, до грандиозных размеров разрастался Афганистан, эта «горловина», через которую предстояло пройти захватчикам. Но все это было в будущем. Несмотря на разожженные паническим памфлетом Уилсона горячие дебаты в парламенте, большинство британцев все еще не верило, что официальный союзник Великобритании — Россия — строит в отношении метрополии недоброжелательные планы или имеет какие-то виды на Индию.

Во всяком случае, на какое-то время британской дипломатии удалось заблокировать продвижение России на юг, в Персию, что стало в Лондоне причиной немалого облегчения. Однако, как отмечал Киннейр, даже русский военный губернатор Кавказа генерал Алексей Ермолов начал алчно поглядывать на восток, за Каспийское море, в Туркестан. Именно там ровно за сто лет до этого русские были предательски обмануты и разгромлены хивинцами. Дальнейшие события оказались пробным камнем в том процессе, который за следующие полвека передал великие ханства и караванные города Центральной Азии в руки русского царя.

Летом 1819 года в столице Грузии Тифлисе — тогда штаб-квартире русских на Кавказе — в тихом уголке нового православного собора можно было заметить молодого офицера в мундире, поглощенного молитвой. В тот день у него были веские причины там находиться, ему было о чем просить Создателя. В свои 24 года капитан Николай Муравьев готовился приступить к выполнению миссии, которая большинству показалась бы самоубийственной. Переодетый туркменским кочевником, он, согласно приказу генерала Ермолова, должен был попытаться достичь Хивы, лежавшей более чем в 800 милях к востоку, причем по той самой опасной дороге, что и злополучная экспедиция 1717 года.

Если он успешно пересечет суровую Каракумскую пустыню и не будет ни убит, ни продан в рабство враждебными, не ведающими законов туркменами, то ему предстоит лично доставить хану Хивы приветственное послание от генерала Ермолова вместе с ценными подарками. После ста лет отсутствия каких-либо контактов русские таким вот образом надеялись открыть дорогу к дружбе с ханством. В качестве приманки Ермолов предлагал торговлю — хан получал доступ к европейским предметам роскоши и последним достижениям русских технологий. Это была классическая, не раз испытанная русскими стратегия Большой игры, но долгосрочной целью Ермолова являлась аннексия восточных территорий в любой подходящий момент.

Потому налаживание отношений с ханством было далеко не единственной задачей капитана Муравьева, который изрядно рисковал — ведь хивинский хан был широко известен как деспот, терроризирующий собственных подданных и окружавшие ханство туркменские племена. Еще Муравьеву была доверена роль опаснее предыдущей. Ему вменялось в обязанность старательно изучать и тайно записывать все, что удастся выяснить относительно оборонительных возможностей Хивы — от расположения и глубины родников вдоль дороги до численности и боеспособности вооруженных сил ханства. Заодно следовало собрать как можно больше сведений об экономике Хивы, чтобы впоследствии удалось оценить, насколько правдивы легенды о баснословном богатстве ханства.

В этой дальней средневековой монархии у русских имелся дополнительный интерес. За многие годы на процветающих работорговых рынках Хивы и Бухары было продано в пожизненное рабство немало русских людей — мужчин, женщин и детей. Началось все с оставшихся в живых участников экспедиции 1717 года, а дальше настал черед солдат и поселенцев, похищенных или взятых в плен киргизскими племенами вблизи Оренбурга, также рыбаков и членов их семей, захваченных туркменами на берегах Каспийского моря. Об их судьбе мало что было известно, ибо бежать из рабства практически никому не удавалось. Словом, в довершение всего Муравьеву поручили выяснить подробности относительно положения рабов.

Ермолов подошел к выбору человека для этой миссии крайне ответственно. Муравьев, один из пяти сыновей русского генерал-майора (все служили в действующей армии), уже успел зарекомендовать себя как исключительно способный и находчивый офицер. Свой первый чин он получил в семнадцать лет, имя его пять раз упоминалось в реляциях о боевых действиях в ходе войны с Наполеоном. Вдобавок он обладал обширными познаниями, столь необходимыми для выполнения миссии: был квалифицированным военным топографом и успел побывать в целом ряде секретных экспедиций, в том числе на территории Персии, по которой перемещался с фальшивыми документами под видом мусульманского паломника. Так что он вполне мог оценить чужие земли с точки зрения военного — и полностью осознавал все грозившие ему опасности.

При всем том Ермолов не преминул напомнить капитану, что, выдай он себя и очутись в хивинской тюрьме, после чего его продадут в рабство или казнят, русские власти от него отрекутся. Спасти его будет невозможно: царь не опустится до того, чтобы откликаться на действия какого-то мелкого центральноазиатского правителя. Муравьев, вкупе с прочими достоинствами, обладал качеством, которым Ермолов советовал без зазрения совести воспользоваться, — он умел располагать к себе. К тому же капитан бегло говорил на многих местных наречиях. «Твое умение заставить себя полюбить немало пригодится, — сказал ему генерал. — Еще ты бойко по-турецки изъясняешься, знаю, что персидский изучаешь, а не худо бы также поболее восточных оборотов и разноречий усвоить, чтобы в Хиве без переводчика обходиться»[45].

Когда накануне отбытия капитан молился в соборе, перспективы благополучного возвращения живым казались крайне сомнительными. В последнем по времени послании из Хивы, полученном несколько лет назад, хан предупреждал, что любого русского, который осмелится приблизиться к Хиве, ждет печальная участь. Но если кто и мог преодолеть все препятствия, то, по убеждению Ермолова, это был блестящий молодой офицер Муравьев.

Месяц спустя после отъезда из Тифлиса Муравьев вышел в море из Баку на борту русского военного корабля. Перед тем как пересечь Каспий, направляясь к дикому и пустынному восточному побережью, корабль ненадолго зашел в порт прибрежной крепости Ленкорань. Здесь за несколько недель Муравьеву предстояло, под защитой русских моряков и пушек, наладить связи с разбросанными поселениями туркмен. Поначалу кочевники его сторонились и относились с подозрением, но постепенно, с помощью подарков вождям, ему удалось завоевать их доверие. Наконец он сумел договориться, что за сорок золотых монет ему позволят присоединиться к каравану, который вскоре должен был отправиться в Хиву через коварную пустыню Каракум. Половину суммы надлежало заплатить при выезде, а вторую — после благополучного возвращения на корабль. Было решено, что путешествовать разумнее всего под видом туркмена из племени Джафир-бея, некоего Мурада Бега, хотя в караване знали, что на самом деле он русский, который везет подарки и важные сообщения для хивинского хана. Маскировка и подарки были призваны защитить Муравьева от разбойников и работорговцев, которых в пустыне хватало; при этом капитан не расставался со спрятанными под одеждой парой пистолетов и кинжалом[46].

21 сентября караван из семнадцати верблюдов, четыре из которых принадлежали Муравьеву, вышел в пустыню; по дороге к ним должны были присоединиться другие купцы. В конце концов общая численность похода возросла до 40 человек и 200 верблюдов. «Жар хотя был довольно сильный, но сносный, — писал Муравьев. — Степь представляла печальный вид, образ смерти или следствие опустошения после какого-нибудь сильного переворота в природе; ни одного животного, ни одной птицы, никакой зелени ни травы не видно было, местами лишь встречались песчаные полосы, на которых росли маленькие кустики». Хотя караванщики опасались работорговцев, существенных инцидентов не случалось до тех пор, пока они не оказались в пяти дневных переходах от Хивы. Там они остановились, пропуская большой караван из 1000 верблюдов и 200 человек, и тут, к смятению Муравьева, кто-то указал на него. Все принялись расспрашивать людей из его каравана, кто он такой. Поняв, что обман раскрыт, спутники Муравьева, нисколько не смутившись, заявили, что это русский, которого они захватили и везут в Хиву на продажу. Люди из встречного каравана одобрительно покивали и сообщили, что сами только что продали трех русских и получили за них хорошую цену[47].

Когда до столицы осталось всего тридцать миль, Муравьев отправил вперед двух человек: одного к хану, чтобы известить о своем прибытии, а второго — со сходным посланием — к ближайшему военачальнику. Ему хотелось заблаговременно рассеять наиболее дикие слухи — мол, он идет в авангарде военного отряда, направленного царем отомстить за предательскую резню 1717 года. Когда выбрались из пустыни и достигли окружавших столицу оазисов, Муравьеву бросилось в глаза, сколь ухоженными выглядят здешние кишлаки. «Поля с богатейшими жатвами поражали меня противоположностью своею с теми, которые видел накануне в пустыне, — писал он. — В самой Германии не видал я такого рачения в обрабатывании полей, как в Хиве… Я ехал по прекрасным лужайкам между плодовыми деревьями, множество птиц увеселяло меня пением». Все эти сведения он, незаметно для окружающих, заносил в путевой дневник.

Муравьев собирался въехать в Хиву на следующее утро, но уже через несколько миль караван нагнал запыхавшийся всадник, который велел от имени хана остановиться и ждать скорого прибытия двух высших придворных чиновников. Вскоре те показались вдали, сопровождаемые вооруженной охраной. «Старший из них был роста малого… с длинной седой бородой, походил на обезьяну, несколько заикался, говорил скоро и из всякого слова видим был злой его нрав и алчность к деньгам». Он носил имя Ат-Чапар, что в переводе означало «лошадь, скачущая галопом»; официальной функцией этого человека было ездить по стране и распространять приказы хана. Его спутник, высокий, «с маленькой бородкой, но с благородной и скромной осанкой», был старшим офицером хивинских вооруженных сил. Ат-Чапар пообещал Муравьеву, что хан примет его на следующее утро, но объяснил, что до того времени нужно подождать в небольшой крепости, расположенной в нескольких милях отсюда.

Стены крепости, высотой 20 и длиной 150 футов, были сложены из обмазанных глиной камней. Само укрепление имело форму квадрата со сторожевыми башнями на каждом углу. «В крепостцу был только один въезд в большие ворота, которые запирались огромным висячим замком», — отмечал Муравьев. Предоставленная ему комната оказалась темной и грязной, но обеспечивала желанное укрытие от палящего зноя. Принесли еду и чай и позволили гулять по крепости, однако за ним неотступно следовал стражник. Капитану понадобилось не слишком много времени, чтобы понять, что он стал узником. Он не знал, что кто-то заметил, как он исподтишка делал записи, и известие об этом быстро достигло ушей хана. Прибытие русского посланца само по себе вызывало беспокойство, а уж когда стало ясно, что это лазутчик, оно обострилось пуще прежнего: того и гляди он приведет целую армию. Вообще прибытие Муравьева вызвало растерянность во дворце, среди советников хана возникли разногласия по поводу того, что с ним делать.

Хан проклинал туркменских спутников Муравьева за то, что те не убили и не ограбили капитана еще в пустыне, тем самым избавив Хиву от любого участия в этом деле и возможного осуждения. Духовный наставник-кази предлагал вывезти русского в пустыню и закопать живьем в песок, но хан возразил, что русские об этом все равно узнают, и тогда не замедлит последовать наказание в виде карательной экспедиции. В конце концов все согласились, что Муравьев успел многое выяснить и от него следует каким-то образом избавиться. Но как именно? Будь какой-то способ сделать это так, чтобы русские никогда не обнаружили виновных в гибели капитана, хан не мешкал бы ни мгновения. Однако поднаторевшие в таких делах хивинцы теперь были поставлены в тупик.

После семи недель нервотрепки, пока Муравьев томился в крепости, наконец сочли, что хану нужно увидеться с русским и попытаться выяснить, в чем состоит его игра. Муравьев между тем уже отчаялся выбраться живым и строил хитроумные планы побега через пустыню — верхом в сторону персидской границы. Тут ему сообщили, что хан примет его во дворце. На следующий день в сопровождении вооруженной охраны его доставили в Хиву. «Не доезжая 5 верст до города начинаются сады, в коих поделаны улицы и видно множество маленьких крепостей, в которых живут помещики, — вспоминал капитан позднее. — Перед въездом в город вид становится очень приятен. Высокая каменная окружающая его стена, над коей возвышается огромный купол мечети бирюзового цвета с золотым шаром, и множество садов, не позволяющих даже видеть всей его обширности, представляют прекрасную картину».

Появление чужестранца вызвало сенсацию среди горожан, которые сбежались со всех сторон, чтобы взглянуть на чужака в русской офицерской форме. Огромная толпа сопровождала капитана по узким улицам до отведенного ему уютного дома; некоторые даже пытались вслед за ним войти внутрь, но были безжалостно отогнаны хивинской стражей. Тогда впервые Муравьев заметил, что среди недоверчиво разглядывавшей его толпы были русские — несчастные жертвы работорговцев. Позднее он писал: «Между прочими видел я несколько несчастных русских, которые, снимая шапки, просили меня вполголоса об их спасении». Воспоминание об этих потерянных душах терзало Муравьева до конца его дней, но помочь им он никак не мог, ибо его собственное положение оставалось шатким и он сам вполне мог оказаться в числе пленников. Даже теперь, хотя отчасти дела поправились, с него не спускали глаз и шпионы хана постоянно подслушивали под дверью.

Передав во дворец письмо Ермолова и подарки, Муравьев два дня спустя получил известие, что вечером он должен явиться к хану. Нарядившись по всей форме (его предупредили, что появление с саблей будет расценено как нарушение этикета), он отправился во дворец. Вооруженные дубинками охранники шагали впереди, свирепо прокладывая путь в толпе. Даже крыши были усыпаны зрителями, и снова среди множества прочих выкриков Муравьев разобрал «умоляющие голоса» соотечественников. Миновав огромные хивинские мечети, отделанные изразцами, медресе, крытые базары и бани, он добрался наконец до главных ворот дворца. Пройдя через них, он миновал три внутренних двора, в первом из которых около шестидесяти «киргизских» посланников ждали случая выразить хану свое почтение. Затем он спустился на несколько ступеней и оказался в четвертом дворике. В центре несколько нелепо высилась ханская юрта — круглый центральноазиатский шатер. У входа на прекрасном персидском ковре сидел, скрестив ноги, сам хан.

Пока Муравьев размышлял, каким образом правильно приблизиться, капитана неожиданно схватил со спины за шарф человек в грязном овечьем тулупе. На долю секунды Муравьев испугался, что его обманули: «В ту минуту подумал я, что меня обманули и привели сюда не для переговоров с ханом, но для казни, для чего и не позволили под предлогом хивинского обычая идти в оружии». Он резко высвободился и приготовился дорого отдать жизнь. Но ему поспешно объяснили, что таков древний хивинский обычай и что все послы к хану простираются перед ним в знак своей добровольной покорности. Тогда Муравьев пересек двор, подошел к юрте, остановился у входа и приветствовал хана на местный манер. Потом он остался стоять, ожидая, когда с ним заговорят. «Наружность хана очень приятна, хотя и огромна, говорят, что в нем 1 сажень роста и что верховая лошадь его более двух часов везти не может, — у него короткая светлорусая борода, голос приятный, говорит ловко, величественно и чисто». Одет хан был в красный халат и тюрбан. Халат, как с удовольствием отметил Муравьев, был пошит из ткани, привезенной в числе русских даров.

Несколько минут спустя, огладив бороду и внимательно изучив русского, хан наконец заговорил:

«Посланник, зачем ты приехал и какую имеешь просьбу до меня?»

Наступил тот миг, на который Муравьев уповал с тех пор, как покинул Тифлис. Он ответил:

«Счастливой Российской империи Главнокомандующий над землями лежащими между Черным и Каспийским морями, имеющий в управлении своем Тифлис, Ганжу, Грузию, Карабаг, Шушу, Нуху, Шеки, Ширван, Баку, Кубу, Дагестан, Дербент, Астрахань, Кавказ, Ленкорань, Сальян и все крепости и области, отнятые силою оружия у каджаров[48], послал меня к вашему высокостепенству для изъявления почтения своего и вручения вам письма, в благополучное время писанного.

Хан: Я читал письмо его.

Я: Я имею также приказание доложить вам о некоторых предметах изустно, я буду ожидать приказания вашего для доклада о них, — когда угодно будет вам выслушать меня, теперь или в другое время.

Хан: Говори теперь».

Муравьев объяснил, что российский государь желает развития взаимовыгодной торговли между обеими странами, что послужило бы их процветанию и благоденствию. В настоящее время торговли почти нет, потому что всем караванам приходится целый месяц брести по кишащей разбойниками безводной пустыне. Но существует более короткая дорога, которую вполне можно использовать. Она пролегает между Хивой и новой гаванью, которую русские планируют построить на восточном побережье Каспийского моря, в Красноводске. По заверению Муравьева, там ханских купцов всегда будут поджидать суда, груженные предметами роскоши и любыми товарами, каких только пожелают сам хан и его подданные. Более того, путь от Хивы до Красноводска займет всего семнадцать дней, чуть больше половины нынешнего срока путешествий. Но хан покачал головой. Пускай этот путь значительно короче, но живущие там туркменские племена — подданные персидского шаха. «Потому караваны мои подвергаться будут опасности быть ими разграбленными, я не могу согласиться на сию перемену», — добавил он, решительно исключая этот вариант.

На такой поворот разговора и надеялся русский.

«Таксир[49], когда вы вступите в дружественные сношения с нами, тогда неприятели ваши будут нашими». Почему бы чиновникам Хивы не посетить Тифлис в качестве гостей царя и не обсудить представляющие взаимный интерес важные вопросы с самим Ермоловым, который ищет дружбы с ханом? Это предложение явно соответствовало собственным размышлениям хана, так как тот сказал, что отправит доверенных послов вместе с Муравьевым, когда тот выдвинется в обратный путь. При этом хан добавил: «Я сам желаю, чтобы между нами утвердилась настоящая и неразрывная дружба». После чего мановением руки дал понять, что аудиенция окончена. Муравьев, довольный исходом переговоров и тем, что его жизни больше ничто не угрожает, с поклоном удалился.

Теперь он торопился покинуть Хиву до наступления зимы: существовала опасность, что корабль, которому было приказано дожидаться его возвращения, может до весны остаться в плену льдов. Пока делегация хана готовилась к путешествию в Тифлис, русские рабы сумели тайно передать Муравьеву короткое, но душераздирающее письмо о своем положении. В спрятанном в дуле ружья, которое он отдавал в починку, письме говорилось: «Ваше высокородие, осмеливаемся вам донести, российских людей найдется в сем Юрте[50] тысячи три пленников и претерпев несносные труды, глад и холод и разные нападки; сжальтесь над нашим бедным состоянии донесите Его Императорскому Величеству, заставьте вечно молить Бога есмь пленник».

Муравьев, который и сам предпринимал осторожные шаги по выяснению положения русских рабов, был очень тронут этим письмом. «Нельзя выразить моих чувств при прочтении сей записки, еще более усугубилась во мне благодарность к щедротам Всевышнего, спасшего меня; и между тем сердце раздиралось при мысли, что оставляю несчастных соотечественников своих, томящихся в жестоком рабстве, не будучи в состоянии им помочь», — писал он впоследствии. Впрочем, он почти ничего не мог сделать для своих соотечественников, разве что выяснить подробности их содержания и известить Санкт-Петербург. Он «дал себе слово по возвращении своем употребить всевозможные старания для избавления их».

Один пожилой русский, с которым ему удалось переговорить, рассказал, что провел в рабстве уже тридцать лет. Через неделю после свадьбы его схватили киргизы и продали хивинским работорговцам. Долгие годы он целыми днями трудился в жутких условиях, пытаясь собрать средства на выкуп. Но хозяин обманом выманил у него все сбережения, а потом продал его другому. «Я молю всякую ночь Христа Спасителя нашего, мы все, русские, почитаем вас избавителем своим и молим за вас Бога. Мы будем два года еще терпеть и усердно молиться, во ожидании вашего возвращения; если же вас не будет, то соберемся несколько человек и пустимся через киргизскую степь. Умирать нам Богом суждено, так умрем; а живые в руки не отдадимся». Как узнал Муравьев, молодые русские мужчины шли на хивинском работорговом рынке по самой высокой цене. Мужчин-персов ценили гораздо ниже, а курды стоили дешевле всех. «Зато персидские невольницы предпочитаются нашим женщинам», — уточнял он. Рабов, пойманных при попытке к бегству, прибивали гвоздями за уши к дверям: они были слишком ценным товаром, чтобы их казнить.

Наконец люди хана были готовы к отъезду, и через два с лишним месяца после своего прибытия в Хиву Муравьев опять отправился в пустыню. Среди огромной толпы, собравшейся поглазеть на его отъезд, он заметил махавшую ему вслед кучку русских с печальными лицами. Один мужчина, очевидно, благородного происхождения, какое-то время бежал у его стремени и умолял не забывать «несчастных невольников». После перехода по студеной пустыне 13 декабря 1819 года отряд наконец достиг Каспия. Муравьев с огромным облегчением увидел, что доставивший его русский корвет («шкоут») все еще стоит на якоре неподалеку от берега. Чтобы привлечь внимание, он водрузил на шест свою шляпу, и за ним тут же отправили шлюпку. Благополучное возвращение капитана вызвало всеобщую радость, но на борту он узнал, что за пять месяцев, минувших с выхода из Баку, экипаж перенес неимоверные страдания. Из ста двадцати человек команды всего двадцать были в состоянии нести службу. Пятеро умерли, тридцать заболели цингой, остальные были настолько истощены, что с трудом передвигались по палубе.

В Баку они вернулись перед Рождеством. Там Муравьев узнал, что генерал Ермолов находится в Дербенте, дальше по побережью, и немедленно направил командующему рапорт о своем благополучном возвращении. Генерал отдал приказ переправить хивинских послов в Тифлис, где намеревался их принять. Муравьев тем временем засел за составление полного отчета о своей миссии, куда включил и рекомендации по поводу освобождения подданных русского царя из рабства. В отчете содержалось все, от оценки возможностей ханской армии, слабости оборонительных сооружений, размеров арсеналов и лучших подходов для наступающей армии до экономики, системы управления, преступности, системы наказаний, пыток и способов казни (из которых сами хивинцы предпочитали сажание на кол). Еще Муравьев описал «злобную жестокость» хана и его склонность к придумыванию новых способов пыток и истязаний. Тем, кого ловили за выпивкой или курением, запрещенными после того, как от этих пороков отказался сам хан, разрезали рты до ушей. Возникавшая на лице вследствие этого жуткая гримаса должна была служить мрачным предупреждением для других.

Муравьев страстно призывал к скорейшему завоеванию Хивы. Этот ход не только освободит русских из рабства, но и положит конец тирании, в условиях которой вынуждено жить подавляющее большинство ханских подданных. Более того, обладание Хивой позволит России сломать британскую монополию на бесценную торговлю с Индией. Когда Хива окажется в руках русских, «весь торг азиатский и даже индийский» можно перенаправить через Каспий и дальше по Волге в Россию, а потом на европейские рынки. Такой путь представлялся куда короче и дешевле, нежели вокруг мыса Доброй Надежды. Это действие как минимум подорвет, а может, даже и разрушит британское правление в Индии — и одновременно обеспечит крайне необходимые для русских товаров рынки в Индии и в Центральной Азии.

Более того, Муравьев утверждал, что завоевание Хивы не окажется трудным или дорогостоящим предприятием. Он полагал, что ханство падет перед решительным военачальником «во главе трех тысяч храбрых солдат». Армия вторжения очень быстро пополнит свои ряды ожидающими ее ценными союзниками. Первыми присоединятся воинственные туркменские племена, кочующие в пустыне, которую предстояло пересечь, чтобы достичь Хивы. Исходя из собственного опыта, Муравьев ручался, что кочевники боятся хана не меньше хивинских подданных, но охотно присоединятся к любому, кто вознамерится свергнуть деспота. В самой столице захватчик сможет воспользоваться стойкой поддержкой многочисленной пятой колонны. Кроме 3000 русских рабов, многие из которых прежде были солдатами, у хивинцев в рабстве находятся 30 000 персов и курдов. В основном это мужчины, которым нечего терять.

Несмотря на все опасности, с которыми столкнулся Муравьев, собирая разведывательную информацию для своих начальников, его грандиозный план захвата Хивы и освобождения русских и других рабов не привлек внимания. Момент был упущен, некогда всесильный Ермолов начал терять расположение царя и в итоге лишился должности военного губернатора Кавказа. У самого царя Александра хватало более насущных хлопот дома, где его положению угрожало общественное недовольство. Тем не менее Муравьев смог, по крайней мере, сдержать обещание, которое дал несчастным русским пленникам при отъезде из Хивы. Вызванный в Санкт-Петербург для награждения за храбрость, он подал царю краткую записку о судьбе подданных русской короны в Хиве. Даже в отсутствие возможности как-то ускорить освобождение этих людей сведения Муравьева могли послужить русским великолепным предлогом для дальнейшей экспансии в мусульманскую Центральную Азию. Таким образом, его путешествию было суждено обозначить начало краха независимых центральноазиатских ханств.

Единственным человеком, который предвидел грядущие перемены, был официальный представитель Ост-Индской компании по имени Уильям Муркрофт. Несколько лет он провел в путешествиях по северным районам Индии вдоль границы с Туркестаном. Из отдаленных лагерей в верховьях Инда, куда прежде не ступала нога европейца, он призывал руководителей компании в Калькутте действовать в Центральной Азии наступательно и тем самым предупредить продвижение русских. Он неоднократно заявлял, что русские не только захватят весь Туркестан и Афганистан с их огромными нетронутыми рынками, но и не обойдут вниманием Британскую Индию. Однако если Муравьева, первого русского участника Большой игры, государство вознаградило и он завершил карьеру в должности наместника на Кавказе, Муркрофт не удостоился даже похвалы и упокоился в одинокой безымянной могиле на берегу Окса.

К северу от гималайских перевалов, на продуваемом штормовыми ветрами Тибетском плато высится священная гора Кайлас. Окутанный религиозными предрассудками и вечными снегами пик высотой в 22 000 футов располагается, как равно верят буддисты и индусы, в самом центре мироздания. От века приверженцы обеих религий рисковали жизнями ради того, чтобы достичь этой отдаленной горы, так как, по поверью, обход вокруг нее освобождает от грехов всей жизни. Для верующих мрачный ландшафт вокруг горы Кайлас исполнен религиозной символики — в частности, как утверждается, там сохранились отпечатки следов самого Будды. Еще там есть священные озера, в которых обязательно нужно искупаться, могилы святых, которые непременно следует посетить, святые пещеры, в которых нужно предаваться размышлениям и молиться, и монастыри, где усталый путник может отдохнуть.

Паломники прибывают туда из таких далеких краев, как Монголия и Непал, Индия и Цейлон, Китай и Япония, а также из самого Тибета. На протяжении десятилетий немалое их число погибало на обледеневших перевалах, становилось жертвами обморожения или голода, лавин или нападений разбойников. Впрочем, не только страх смерти смущал умы тех, кто размышлял над опасным путешествием к горе Кайлас. Даже сегодня паломники с молитвенными колесами и амулетами (а некоторые — с каменными веригами) преодолевают тяжкий путь к священной горе так, словно исполняют тягчайший обет. Правда, ныне оборванные паломники вынуждены делить этот священный край с джипами, набитыми западными туристами, которые рвутся пополнить список освоенных ими экзотических мест.

До недавнего времени окрестности горы Кайлас считались одним из самых недоступных мест на свете. Нога европейца туда почти не ступала, разве что два священника-иезуита побывали там в 1715 году и описали гору как «мрачную, бесплодную, с крутыми склонами и жутко холодную»[51], а затем поспешили в Лхасу. Минуло целое столетие, прежде чем ее вновь увидел европеец — на сей раз британский ветеринарный врач, путешествовавший по дальнему северу Индии в поисках лошадей для кавалерии Ост-Индской компании и попутно немного занимавшийся неофициальными исследованиями. Звали этого врача Уильям Муркрофт, а в Индию он прибыл в 1808 году по приглашению компании, чтобы управлять ее конными заводами. Очень скоро он пришел к убеждению, что где-то на севере, в дебрях Центральной Азии или Тибета, можно отыскать породу лошадей, превосходящую прочие прытью и выносливостью, и решил найти эту породу, чтобы освежить кровь лошадей компании. В ходе второго из трех длительных путешествий в поисках этой породы у горы Кайлас в Тибете с Муркрофтом и случилось событие, внушившее ему навязчивую идею, которая преследовала его до конца жизни.

Все произошло в доме тибетского сановника. К удивлению англичанина, там его встретили две диковинные собаки, чье европейское происхождение угадывалось с первого взгляда, — терьер и мопс (обе породы были из тех, о которых и слыхом не слыхивали в Центральной Азии). Откуда же они там взялись? Муркрофт возомнил, что нашел ответ: явно опознав в нем европейца, обе собаки начали прыгать вокруг, ласкаться и радостно лаять, а потом, чуть угомонившись, принялись достаточно исправно выполнять команды, как после дрессировки. Для Муркрофта это означало только одно: оба пса когда-то принадлежали солдатам. Местные жители утверждали, что получили их от русских торговцев, но Муркрофт был убежден в ином. В любом случае это обстоятельство доказывало, что русские здесь уже побывали. С той поры и до самой своей смерти в 1825 году Муркрофт засыпал руководство в Калькутте множеством взволнованных предупреждений о планах русских в Центральной Азии.

Он был убежден, что Санкт-Петербург намерен захватить огромные нетронутые рынки Центральной Азии. Ост-Индской компании следовало решить, будут ли коренные жители Туркестана и Тибета «одеваться в ткани из России или из Англии», станут ли они покупать «железные и стальные орудия, произведенные в Санкт-Петербурге или Бирмингеме». Более того, он был уверен, что русские стремятся к территориальным захватам. Первыми падут ханства Центральной Азии, а потом наступит очередь Индии. В одном из писем к начальству Муркрофт объяснял, что даже горстка английских офицеров, командующих местными нерегулярными воинскими частями, способна остановить русскую армию в движении через перевалы на юг, завалив солдат каменными глыбами с окружающих высот.

Но это было лишь начало. В Великобритании и в Индии русофобы составляли меньшинство, либо пользовавшееся слабой поддержкой со стороны правительства и руководства компании, либо вовсе не имевшее поддержки. При всем сходстве их взглядов вряд ли отец русофобии сэр Роберт Уилсон и ветеринар Муркрофт когда-либо слышали друг о друге, не говоря уже о том, чтобы переписываться. В то же время руководство компании было слишком далеко от мысли, что Санкт-Петербург, официально по-прежнему британский союзник, питает какие-либо коварные намерения насчет Индии. Ведь первейшими и достаточно дорогостоящими задачами русских являлись, как полагали, обустройство и защита уже завоеванных земель, а не захваты новых владений в Гималаях и далее, вопреки настоятельным призывам Муркрофта. Потому начальство игнорировало предупреждения ветеринара, усматривая в них плоды чрезмерного рвения, а не трезвую оценку ситуации. Депеши Муркрофта погребались в архивах, их даже не читали, и вновь появиться на свет им было суждено лишь после его смерти.

Давней мечтой Муркрофта было в поисках лошадей посетить Бухару, большой торговый город, столицу богатейшего ханства Центральной Азии. Он ничуть не сомневался в том, что на тамошних рынках отыщет лошадей, столь необходимых компании (чего до сих пор никак не удавалось сделать). Речь шла о легендарных туркестанских лошадях, прыть, выносливость и ловкость которых расхваливали на базарах северной Индии. Весной 1819 года настойчивость Муркрофта наконец оценили: он получил одобрение и финансовую поддержку очередной экспедиции протяженностью 2000 миль — для него уже третьей и последней. Подобно русскому путешественнику Муравьеву в ходе миссии в Хиву, Муркрофт не имел официального статуса, и от него вполне могли отречься, возникни какие-либо проблемы или вызови его пребывание в столь далеком от индийских границ городе протест со стороны Санкт-Петербурга.

Покупка лошадей была одной из многих задач Муркрофта. Еще он предполагал открыть северные рынки для британских товаров и опередить таким образом русских, которые, по его убеждению, вынашивали схожие замыслы. Итак, 16 марта 1820 года он со своим отрядом пересек границу земель, подвластных компании; за ним неспешно следовал большой караван с лучшими британскими экспортными товарами, от фарфора до пистолетов, ножей и хлопка. Груз тщательно отбирали, чтобы затмить гораздо худшие по качеству русские товары. Помимо множества всадников и слуг спутниками Муркрофта в этом дальнем походе через Окс были молодой англичанин по имени Джордж Требек и англо-индиец Джордж Гатри. Оба не только оказались умелыми и надежными спутниками, но и проявили себя стойкими и верными друзьями в трудные дни. Никто из них и подумать не мог, что из-за долгих и частых задержек путешествие в неизвестность отнимет около шести лет и завершится трагедией.

По опыту предыдущих экспедиций Муркрофт знал, что кратчайшая дорога в Бухару лежит через Афганистан. К несчастью, в ту пору там разгорелась ожесточенная гражданская война. Несмотря на сопровождение из отряда гуркхов[52], война угрожала исходу экспедиции, особенно когда поползли слухи о том, что верблюды в караване нагружены ценными товарами для рынков Туркестана. Поэтому Муркрофт решил миновать Афганистан и подойти к Бухаре с востока, со стороны Кашгара в китайском Туркестане. Проще всего было пересечь Каракорум от столицы Ладакха — Леха. Более того, приближаясь к Бухаре с этой стороны, Муркрофт рассчитывал заодно открыть для английских товаров рынки китайского Туркестана. В сентябре 1820 года, после многочисленных задержек в Пенджабе и года с лишним в пути, Муркрофт и его спутники наконец прибыли в Лех — первыми из англичан. Тотчас же они попытались наладить отношения с китайскими властями в Яркенде — городе на дальнем рубеже Каракорума, — чтобы получить разрешение на проход по их территории. Но, как вскоре обнаружил Муркрофт, сделать это было непросто.

Во-первых, Яркенд лежал в 300 милях к северу, за почти непроходимыми — особенно по зиме — перевалами, и на получение ответа от тамошних властей (которые и в лучшие времена не слишком утруждали себя торопливостью) могли уйти месяцы. Муркрофту понадобилось некоторое время, чтобы это осознать. Имелись и другие причины, препятствовавшие ему попасть в китайский Туркестан — или Синьцзян, как принято говорить сегодня. Могущественные местные купцы на протяжении многих поколений обладали монополией на караванную торговлю между Лехом и Яркендом и не горели желанием уступать ее англичанам. Даже когда Муркрофт предложил наиболее влиятельным из них сделаться представителями Ост-Индской компании, его усилия по-прежнему саботировались. Лишь позднее он выяснил, что китайцы предупредили купцов: дескать, стоит англичанам получить разрешение на проход через перевалы, как они приведут с собой армию.

Очень скоро Муркрофт обнаружил подтверждение своих самых горьких страхов: в Лехе у него нашелся русский соперник. Официально тот считался местным торговцем, который ездил через перевалы и вел торговлю между Лехом и караванными городами китайского Туркестана. Но, как стало доподлинно известно Муркрофту, на самом деле это был высокопоставленный царский агент персидско-еврейского происхождения, выполнявший важные политические и коммерческие задания из Санкт-Петербурга. Звали его Ага Мехди, и карьеру начинал он мелким уличным торговцем. Вскоре Мехди начал торговать теплыми кашмирскими шалями, славившимися по всей Азии своей красотой. Потом, благодаря выдающейся предприимчивости, проделал долгий путь через Центральную Азию и добрался до Санкт-Петербурга. Там его шали привлекли внимание самого царя Александра, пожелавшего встретиться с предприимчивым купцом.

Мехди произвел на Александра большое впечатление и был отправлен обратно в Центральную Азию с поручением попытаться наладить коммерческие связи с Ладакхом и Кашмиром. Поручение было выполнено, и на тамошних базарах стали появляться русские товары. Когда купец вернулся в Санкт-Петербург, восхищенный царь наградил его золотой медалью с цепью, а также даровал русское имя «Мехди Рафаилов»[53]. После этого для Мехди приготовили новую миссию, на сей раз с политическими и сугубо коммерческими задачами. Ему приказали отправиться гораздо южнее, в независимое государство сикхов Пенджаб, где следовало подружиться (по возможности, конечно) со стареющим, но чрезвычайно мудрым и коварным правителем Ранджитом Сингхом, о котором поговаривали, что он отлично ладит с англичанами. Мехди вез с собой рекомендательное письмо от царя, подписанное министром иностранных дел графом Нессельроде. В письме, в целом достаточно невинном, сообщалось, что Россия хотела бы торговать с купцами Ранджита Сингха, а самого правителя приглашали в Россию с визитом.

Муркрофт быстро все это выяснил и сумел даже через своих агентов раздобыть копию царского письма. Казалось, оно подтверждало его наихудшие опасения по поводу намерений русских. Заодно он узнал, что предприимчивый соперник вскоре должен прибыть в Лех, где сделает остановку на пути в столицу Ранджита Сингха Лахор. «Мне очень хотелось с ним увидеться, — записал Муркрофт в своем дневнике, — чтобы лично удостовериться в подлинных его устремлениях, а также в поползновениях честолюбивой державы, под патронажем и властью которой он трудится». Муркрофт установил также, что Рафаилов, если называть того новым именем, везет с собой крупную сумму денег, а еще и рубины и изумруды, причем отдельные камни очень крупные и очень ценные. Последние, как подозревал Муркрофт, почти наверняка предназначались в качестве подарков от царя Ранджиту Сингху и его приближенным — такими камнями не разбрасываются ради местной торговли или обмена.

От людей, вернувшихся с севера через перевалы, англичанин узнал о внушавшей беспокойство деятельности Рафаилова в этом почти полностью мусульманском закутке Китайской империи. Ему сообщили, что в Кашгаре Рафаилов тайно пообещал местным вождям поддержку царя, если те попытаются свергнуть маньчжурское иго. Вождям передали, что, доведись им представить в Санкт-Петербург законного претендента на кашгарский трон, тот прибудет обратно во главе обученной русскими армии и вернет все земли, принадлежавшие его предшественникам. Правдивы были эти слухи или нет, но Муркрофт воочию видел ликование местного населения, воодушевленного благосклонностью русского царя. Было очевидно, что Рафаилов — крайне серьезный противник. Знание людей и местных языков, не говоря уже об уме и предприимчивости, превосходно служило выполнению порученной ему — по мнению Муркрофта — задачи, то есть распространения влияния России до границ с Британской Индией и политической и географической разведкой сопредельных территорий.

Обо всем этом Муркрофт докладывал своим начальникам, находившимся в отстоящей на 1000 миль Калькутте. В докладах он отмечал, что Рафаилова на самом опасном участке путешествия — по казахской степи, где царило полное беззаконие, — сопровождал казачий конный отряд. Теперь Муркрофт окончательно уверился в том, что за поисками Санкт-Петербургом рынков на севере Индии скрывается, как он выражался, «чудовищный захватнический план». Там, где пройдут караваны с русскими товарами, следом наверняка смогут пройти казаки. Рафаилов был разведчиком, исследовал маршрут и готовил почву для вторжения. Муркрофт твердил, что судьба северной Индии зависит только от него: если лукавому пришельцу не помешать, ему остается всего пара недель пути до цели. Поэтому Муркрофт и его спутники возбужденно ожидали прибытия Рафаилова.

Ожидание оказалось напрасным. Точно неизвестно, при каких обстоятельствах погиб царский посланник. Он попросту исчез где-то на высоких перевалах Каракорума, и его останки присоединились к тысячам скелетов людей и животных, разбросанных вдоль пути, который позднее один путешественник назвал местной via dolorosa[54]. Муркрофт обошел эту историю молчанием, разве что отметил, что смерть соперника стала для него «страшной неожиданностью». Можно предположить, что Рафаилов скончался от внезапного сердечного приступа или от горной болезни, так как в тех местах тропа уводила вверх почти на 19 000 футов над уровнем моря. Возможно, даже Муркрофт, опытный врач и ветеринар, не смог установить причину смерти Рафаилова, но возможно и то, что эта загадка погребена где-то среди 10 000 рукописных страниц его отчетов и переписки. Так или иначе, любые намеки на то, что сам Муркрофт как-то причастен к этой трагедии, можно почти с полной уверенностью отвергнуть. Он был не только исключительно благородным, но и чрезмерно великодушным человеком. Его биограф доктор Гарри Олдер — видимо, единственный, кто скрупулезно изучил все бумаги Муркрофта, — нашел в них указание на то, что осиротевший малолетний сын Рафаилова получил от англичанина пансион на надлежащее образование (иных сведений не сохранилось). До тех пор пока западным исследователям не станут доступными тайные русские архивы того периода, истинная правда о Рафаилове наверняка не выйдет на свет. Сам Муркрофт ничуть не сомневался, что тот был доверенным агентом русского империализма, а советские исследователи считают самого Муркрофта одним из главных британских лазутчиков, что прокладывали пути для аннексии Центральной Азии. Проживи Рафаилов еще хотя бы несколько лет, он, как писал Муркрофт в письме другу, «смог бы подстроить события, от которых содрогнулись бы многие правительственные кабинеты Европы».

Неожиданное исчезновение Рафаилова не избавило Муркрофта от параноидального страха перед намерениями русских относительно северных государств Индии. Без согласия руководства в Калькутте, не имея надлежащих полномочий, он тем не менее поспешил от имени «английских купцов» начать переговоры о заключении торгового договора с Ладакхом. Он верил, что этот мастерский ход откроет рынки Центральной Азии для британских производителей, по-прежнему страдавших от экономических потрясений вследствие наполеоновских войн. Однако начальство Муркрофта не разделяло таких взглядов. Оно питало сомнения относительно планов России в Центральной Азии, не говоря уже об Индии, и самым тщательным образом старалось избегать конфликтов с правителем Пенджаба Ранджитом Сингхом, который считался наиболее ценным другом и соседом Британской Индии. Меньше всего компании хотелось увидеть в качестве противника его мощную, хорошо обученную армию сикхов. В Калькутте все знали, что после захвата Кашмира Ранджит Сингх полагает Ладакх зоной своих интересов.

Впрочем, умасливать Сингха было слишком поздно: Муркрофт проявил инициативу и уже написал в Пенджаб, что Ладакх — независимое государство, в дела которого не стоит вмешиваться; он также добавил, что правитель Ладакха мечтает о британском покровительстве. Компания поспешила принести Ранджиту Сингху смиренные извинения за проступок Муркрофта и признать договор с Ладакхом ничтожным, но, по всей видимости, эти действия запоздали. Муркрофта от ярости Сингха (не говоря уж о ярости непосредственных его начальников, которые несли ответственность за ветеринара) было не спасти. Вскоре последовала череда загадочных покушений на жизнь Муркрофта и двоих его спутников.

Первое предпринял неизвестный, выстреливший поздно вечером через окно в работавшего за столом Джорджа Требека; по счастью, стрелявший промахнулся. Судя по всему, он принял Требека за Муркрофта, который имел привычку часами просиживать за складным столиком, составляя отчеты и заполняя дневник. Далее состоялись сразу два покушения на Муркрофта, и одного из несостоявшихся убийц врач застрелил. Потерпев неудачу, убийцы сменили тактику. Вскоре Муркрофт и его спутники начали ощущать странные боли, которые приписали местной лихорадке. При этом, даже выступив против Ранджита Сингха (не говоря уже о местных купцах, монополии которых они угрожали), они успели завести среди жителей Ладакха друзей, прекрасно разбиравшихся в происходящем. Как-то ночью, когда Муркрофт ломал голову над причиной непонятной болезни, к нему пришли два странных человека, прятавших лица под шарфами, чтобы не быть узнанными. Жестами эти двое недвусмысленно растолковали, что Муркрофта и его спутников отравили. Когда они выпили подозрительного вида отвар, принесенный ночными гостями, головные боли и ломота в суставах неожиданно прекратились. На сем, как ни странно, покушения оборвались.

Муркрофту удалось пережить месть со стороны врагов, но теперь он столкнулся с недовольством собственных начальников. До тех пор руководство компании удивительно терпимо относилось к его бесконечным и дорогостоящим поискам новых лошадей для улучшения поголовья. После двух безрезультатных экспедиций ему даже позволили организовать нынешнюю поездку в Бухару. Не было сомнения, что компания остро нуждается в лошадях; к тому же Муркрофт привозил из своих путешествий множество ценных топографических и политических сведений, поэтому его причуды и нараставшая русофобия не слишком беспокоили начальство — на них просто закрывали глаза. Однако вмешательство в крайне чувствительные отношения Ост-Индской компании с соседними правителями были совсем другим делом.

Первым порывом руководства было уволить Муркрофта и лишить довольствия; депеша с таким указанием была отправлена, но вскоре последовало второе письмо, где содержалось распоряжение вернуться в Калькутту. По всей видимости, Муркрофт получил письмо об увольнении, но вот второе до него не дошло. Уязвленный до глубины души, он оскорбился. «Я пекусь о распространении влияния моей страны, — записал он в дневнике, — на государство на границе Индии, каковое является оплотом для расширения нашей торговли на Туркестан и Китай, а также могучим аванпостом против врага с севера». Отречение родины стало для него тяжким ударом, а верх унижения он углядел в том, что так и не сумел пробудить интерес своего руководства к огромным нетронутым рынкам Центральной Азии, как не сумел и заразить чиновников в Лондоне и Калькутте своими страхами перед русской угрозой британским интересам в Азии.

Человек менее настойчивый, нежели Муркрофт, наверняка разочаровался бы и сдался. В конце концов, он мог просто вернуться в Лондон и продолжить карьеру преуспевающего ветеринара. Но он не забывал о лошадях, которых столь долго стремился найти. Если попасть в Бухару через Китайский Туркестан не удалось, можно попробовать пройти более опасной дорогой через Афганистан. Муркрофт не понимал, что долгие месяцы, проведенные в Ладакхе в попытках договориться с китайцами о проходе через горы, почти с самого начала были бесполезной тратой времени. Ловкий Рафаилов, которого Муркрофт так ценил, ухитрился — прежде чем отправиться в свое собственное трагическое путешествие через перевалы — влить яд сомнения в умы китайских сановников и восстановить их против Муркрофта.

Вместе со спутниками Муркрофт попытался наверстать потерянное время и покинул Ладакх до того, как туда попало второе письмо компании, требовавшее от него возвращения в Калькутту. В конце весны 1824 года, после путешествия через Кашмир и Пенджаб (при этом постаравшись обойти как можно дальше к северу Лахор, столицу Ранджита Сингха), они переправились через Инд и добрались до Хайберского перевала. Далее лежал Афганистан, а за ним — Бухара.

Вести слабо вооруженный караван, нагруженный драгоценными товарами (по слухам, даже золотом), через самое сердце Афганистана — эта затея под любым углом зрения представляется крайне рискованной. Попытка же ее осуществить в ту пору, когда в стране царит анархия и вот-вот начнется гражданская война, требовала изрядной храбрости — или, может быть, глупости. Шансы на то, что получится добраться до реки Окс, сохранив в неприкосновенности свои жизни и товары, виделись ничтожными. Более того, отдельные опережавшие караван дикие слухи вряд ли могли ободрить путников.

Согласно одному из слухов, в действительности это был тайный авангард британской армии вторжения, которому предстояло провести разведку местности перед ее захватом. Возможно, афганцы сумели прочитать мысли Муркрофта, который когда-то писал в Калькутту, предлагая поступить именно таким образом. Он предупреждал, что англичанам следует первыми прибрать Афганистан к своим рукам, иначе это почти наверняка сделают русские. Тем паче момент вполне благоприятный, ибо сегодня две соперничающие стороны сражаются за трон Афганистана. Муркрофт утверждал, что одного британского полка достаточно, чтобы усадить на трон наиболее подходящего для Англии кандидата. Как обычно, его предложения не услышали. Однако понадобилось не так много времени, чтобы другие, более влиятельные голоса выдвинули те же соображения, подавая эту идею как свою собственную. В итоге Афганистану суждено было занять важное место в истории Британской империи, а Муркрофт попросту опередил свое время.

Другой слух, сильно мешавший участникам экспедиции, гласил, что они намерены щедро платить за свою безопасность племенам, через территорию которых пролегал их путь. Поэтому они пребывали в постоянном страхе перед нападением грабителей. Правда, благодаря ветеринарному искусству Муркрофта, крайне востребованному в стране, где выживание людей почти полностью зависело от домашних животных, им удалось приобрести множество друзей. Суровость афганского лета стала тяжким испытанием для всех, включая даже собак — две погибли от солнечного удара. Жара, как отмечал Муркрофт, «была такой, словно дуло из кузнечного горна». Как и всегда в своих путешествиях, он вел обширные записи о людях и топографии, диких животных и домашнем скоте, сельском хозяйстве и древних памятниках. В великом буддистском храме Бамиана[55], где участники экспедиции побывали первыми среди европейцев, все с благоговением взирали на колоссальные фигуры, вытесанные в скальной породе. Высоту большей из фигур оценили в 150 футов, преуменьшив приблизительно на 30 футов. Углем они написали свои имена на стене одной из пещер; полтора столетия спустя фамилия Муркрофта вполне читается.

Наконец, почти восемь месяцев спустя после того, как отряд с невероятным трудом преодолел Хайберский перевал, добрались до берегов реки Окс, где прежде никогда не видели европейцев. Учитывая трудности и опасности, с которыми пришлось столкнуться по пути, этот переход являет собой удивительный пример отваги и решимости. Даже сегодня немногие европейцы добираются до Окса — настолько далеко от обжитых мест тот протекает; обычно его рассматривают с воздуха во время перелета из Ташкента в советской Центральной Азии до Кабула. Стратегическое значение этой могучей реки не ускользнуло от Муркрофта, который живо воображал казаков, переплывающих ее вместе со своими лошадьми. «Течение, — записывал он, — оказалось не таким быстрым, как я ожидал, не более двух миль в час. Берега пологие, почва мягкая, как на берегах Ганга, а вода столь же мутная из-за песка».

Возле Хвайя-Садаха, основного места переправы, река казалась не шире Темзы у моста Чаринг-кросс, хотя в остальных местах она была гораздо шире. Как рассказали путникам, весной, когда на Памире, откуда река берет начало, тают снега, в некоторых местах ширина разлива достигает мили и более. Переправу у Хвайя-Садаха осуществляли три плоскодонных деревянных парома, перевозя за раз двадцать верблюдов или лошадей.

Но сейчас стояла зима, и к прочим неудобствам путешествия добавлялся снег. Превративший пустыню в болото глубиной по колено, он сильно снижал скорость передвижения каравана. Пять дней спустя после переправы через Окс экспедиция достигла города Карши, второго по величине в Бухарском ханстве. Наместником в нем был шестнадцатилетний принц Тора Бахадар, второй сын бухарского эмира. Чтобы добраться до его дворца и засвидетельствовать свое почтение, европейцам пришлось пробираться через потоки грязи, под которыми скрывались глубокие, словно пещеры, ямы, и провалившийся в них человек мгновенно исчезал. Короткая аудиенция у юного наместника прошла, как отмечал Муркрофт, в сердечной обстановке «и предвещала теплый прием в Бухаре». Он не знал, что под очаровательными манерами подростка и «постоянной улыбкой» скрывались безжалостное честолюбие и дьявольский характер. Принц убил своего старшего брата и после смерти отца захватил трон в Бухаре, а позднее бросил двух английских офицеров в кишащую крысами яму, перед тем как обезглавить их на площади у своего дворца.

Двадцать пятого февраля 1825 года Муркрофт и его спутники различили вдалеке частокол минаретов и куполов — безошибочное указание на то, что они достигли Бухары, самого священного города мусульманской Центральной Азии. Утверждалось, что этот город настолько свят, что, когда во всех прочих местах на земле дневной свет падает с небес на землю, в Бухаре он распространяется вверх, дабы освещать небеса. Для Муркрофта и его измученного отряда это триумфальное зрелище оправдывало все препятствия, которые пришлось преодолеть после выхода из Калькутты. «Мы очутились, — записал он в тот вечер в дневнике, — перед воротами города, который целых пять лет грезился нам в скитаниях, и стало ясно, что перенесенные лишения и тяготы не были напрасными». К сожалению, вскоре выяснилось, что ликование было преждевременным. Когда на следующее утро они вошли в город, их встретила возбужденная детвора, кричавшая: «Урус!.. Урус!» («Русские!»). Муркрофт понял, что здешние люди уже видели европейцев и что соперники с севера его опередили.

Он выяснил, что случилось это четыре года назад. Но в обширных землях Центральной Азии новости распространялись столь медленно, что ни на крайнем севере Индии, ни в Калькутте, где находилось руководство компании, о том не знали. Со своей стороны русские были только рады этому обстоятельству, поскольку они считали мусульманскую Центральную Азию неотъемлемой частью собственной сферы влияния. Миссия, официально считавшаяся торговой и дипломатической, отправилась из Оренбурга в октябре 1820 года. Она везла льстивое письмо царя к эмиру, который благодаря посредничеству ряда местных жителей согласился принять послание. Чтобы облегчить дальнейший путь к сближению, русские привезли щедрые дары, включая пушки и меха, часы и европейский фарфор. Они надеялись, что эти дары побудят богатых бухарцев к дальнейшему приобретению таких товаров. Ведь русские фабрики, которых теперь насчитывалось около 5000 (а трудилось там приблизительно 200 000 работников), отчаянно нуждались в новых рынках.

Внутренний рынок был слишком мал и беден, чтобы поглотить быстро возраставшую массу производимых товаров, тогда как в Европе и Америке британские конкуренты, пользуясь более совершенными технологиями, имели возможность торговать значительно дешевле. Однако в Центральной Азии, у порога России, лежал обширный потенциальный рынок, где пока не наблюдалось никакой конкуренции. Англичан следовало выдворить из Центральной Азии любой ценой и заполнить базары древнего Шелкового пути исключительно российскими товарами. Для Санкт-Петербурга Большая игра оборачивалась одновременно как проникновением на новые рынки, так и политической и военной экспансией; особенно это было заметно в ранние годы, когда флаг с двуглавым императорским орлом неизбежно следовал за караванами с русскими товарами. Столь неумолимое проникновение сумел предугадать с британской стороны только Муркрофт. Здесь, в далекой Бухаре, он впервые столкнулся с российской угрозой лицом к лицу, узрев на базарах обилие русских товаров.

Разумеется, Муркрофт предполагал, что перед русской миссией 1820 года стояли более широкие задачи, чем сугубо коммерческая разведка. Как выяснилось позднее, миссии вменялось также составить детальные планы оборонительных сооружений Бухары, а также разузнать по возможности военную, политическую и прочую обстановку. Один из членов миссии, немец по происхождению, доктор Эверсман[56] предпринял едва ли не самоубийственную попытку проникнуть переодетым в столицу и, смешавшись с подданными эмира, подслушать местные сплетни (имелось обоснованное опасение, что миссию и ее охрану захотят держать за городскими стенами). Эмир согласился принять русских, но те предпочитали не рисковать, памятуя о предательстве, которое привело к безжалостному истреблению Хивинской экспедиции. Поэтому, помимо кавалерии и пехоты, миссию сопровождали два могучих артиллерийских орудия: при необходимости они быстро бы разнесли глинобитные стены Бухары, ее дворцы и мечети.

Поход протяженностью в 1000 миль через степь и пустыню оказался суровым испытанием для людей и для животных. Большая часть лошадей пала задолго до того, как русские достигли земель эмира. Хотя казахи, через чьи земли пришлось идти, не доставили им особенных хлопот, в одном месте экспедиция наткнулась на сотню валявшихся в пустыне трупов — это были останки бухарского каравана, подвергшегося нападению разбойников. Находка предостерегала относительно печальной участи, ожидающей русские караваны, если алчных казахов не привести предварительно к повиновению. Через два с лишним месяца от начала пути экспедиция добралась до первой бухарской крепости, а на следующий день им встретился предусмотрительно отправленный навстречу эмиром караван со свежими фруктами, хлебом и кормом для лошадей. Вряд ли на что-то подобное могли рассчитывать силы вторжения, вздумавшие наступать с севера. Четыре дня спустя разбили лагерь перед воротами Бухары и стали ждать приглашения эмира.

Тут-то Эверсману и представился шанс отличиться. Пользуясь всеобщим возбуждением из-за прибытия «урусов», он под видом купца умудрился проскользнуть незамеченным в город и найти жилье в караван-сарае. Когда члены миссии и их сопровождение расположились в кишлаке за городскими стенами, этот таинственный персонаж, о котором мало что известно[57], принялся собирать сведения обо всем, от военных подробностей до сексуальных наклонностей жителей Бухары. Позднее он писал: «Не удерживай меня приличия, я мог бы изложить поистине немыслимые факты». Видимо, в Бухаре творилось распутство, затмевавшее «даже Константинополь». По словам Эверсмана, местные не имели понятия об «утонченных чувствах» и жаждали сексуальных удовольствий, причем их не страшили жестокие кары, настигавшие тех, кого ловили при удовлетворении «чудовищных и преступных желаний». Сам эмир не был исключением. Как сообщал доктор, в городе, где воочию наблюдались «все ужасы и мерзости Содома и Гоморры», он, в дополнение к своему гарему, наслаждался услугами «четырех или пяти развращенных до предела существ».

Маскировка Эверсмана, точные детали которой неизвестны, оказалась, судя по всему, исключительно убедительной, ибо даже тайная полиция эмира, повсюду имевшая своих информаторов, за весь трехмесячный срок пребывания доктора в Бухаре ничего не заподозрила. Но сам он прекрасно понимал, сколь опасную игру ведет. По его воспоминаниям, невинного вопроса или простой прогулки по улицам было достаточно, чтобы привлечь к себе нежелательное внимание. Всю разведывательную информацию, которую удавалось собрать за день, приходилось записывать «ночью и скрытно». Однако в конце концов везение доктора закончилось. Некий местный житель, знавший его по Оренбургу, опознал Эверсмана и выдал тайной полиции. Эверсман намеревался передать все свои заметки одному из членов миссии, а сам хотел присоединиться к каравану, который двинется в Кашгар в китайском Туркестане, и продолжить сбор сведений для империи. Но его предупредили, что, едва он покинет город и лишится защиты миссии, с ним расправятся.

Эмир, даже убедившись в двуличии русских, не желал портить сердечные отношения, которые установились у него с могущественным северным соседом. Видимо, именно поэтому Эверсмана предполагали устранить тихо, когда его путь разойдется с остальной миссией. Так что доктор поспешно изменил планы и вернулся в миссию, которая успешно выполнила поставленные задачи (включая тайное составление плана городских стен) и теперь пережидала зиму — самое противное время года в Центральной Азии, — чтобы отправиться обратно в Оренбург.

10 марта 1821 года под заверения в нерушимой дружбе русские покинули столицу эмира, из которой он правил страной, по размерам почти равной Британским островам. Пятнадцать дней спустя они оставили за спиной рубеж его владений. Оставалось лишь сожалеть, как и Муравьеву в Хиве, что они ничем не могли помочь соотечественникам, которых обнаружили в Бухаре среди рабов. Некоторые из них столь долго находились в рабстве, что фактически забыли родной язык. «Глядя на нас, — писал один из членов миссии, — они не могли сдержать слез». При всем сострадании члены миссии мало что могли сделать для этих несчастных, разве что сообщить об их судьбе, как поступил и Муравьев, и уповать на то, что однажды Центральная Азия перейдет под управление России, а эти жестокие варварские обычаи будут навсегда запрещены.

Если Санкт-Петербург действительно вынашивал мысли о захвате Бухары, устремления оказались тщетными. Минуло еще четыре десятилетия, прежде чем Бухара подпала под власть русского царя. Однако Муркрофту опасность возвращения русских с победоносной армией представлялась достаточно реальной. Сам будучи в Бухаре, где его радушно принял эмир, Муркрофт сделал два неприятных открытия. Во-первых, на базарах предпочитали товары русского производства, даже если они уступали по качеству тем, которые он со спутниками привез в Бухару, преодолев столько трудностей и опасностей. Во-вторых (и это тоже обескураживало), быстроногих и выносливых лошадей, о которых он столько мечтал, во владениях эмира не нашлось.

Вконец удрученный этой неудачей, Муркрофт решил вернуться домой до того, как перевалы в северную Индию по зиме занесет снегом. Прихватив с собой тех немногих лошадей, которых удалось заполучить, он и его спутники двинулись обратно по той же дороге, по которой пришли. Однако, переправившись уже через Окс, Муркрофт решил предпринять последнюю попытку купить лошадей — в отдаленной деревушке, расположенной в пустыне на юго-западе. По слухам, там они еще водились. Оставив Требека и Гатри в Балхе, он с горсткой людей отправился в путь. Больше его живым никто не видел.

Судьбу Муркрофта и его отряда много лет окружала тайна. Официально он умер от лихорадки, датой смерти считается 27 августа 1825 года. Ему было под 60 лет — по индийским меркам совсем старик; до исчезновения он несколько месяцев подряд жаловался на боли в сердце. Его тело, слишком разложившееся, чтобы установить причину смерти, вскоре доставили обратно в Балх, где и похоронили. Через некоторое время умер Гатри, а за ним скончался и Требек; внешне обе смерти выглядели как вызванные естественными причинами. Однако затем умер переводчик экспедиции, долго проработавший бок о бок с Муркрофтом. Эта череда смертей казалась чрезмерной для простого совпадения, и по Индии поползли слухи, будто англичан убили — скорее всего, отравили русские агенты. Другая версия, гораздо менее сенсационная, состояла в том, что европейцев прикончили, желая завладеть их имуществом. По мнению биографа Муркрофта доктора Олдера, ветеринар почти наверняка скончался от какой-то лихорадки; возможно, его волю к жизни окончательно сломил тот факт, что в кишлаке, с которым он связывал остаток своих надежд, тоже не оказалось лошадей желанной породы.

Но есть в этой истории еще один поворот. Более двадцати лет после предполагаемой даты смерти Муркрофта двое французских миссионеров, успешно добравшихся до расположенной в 1500 милях к востоку Лхасы, до того как их выдворили из Тибета, услышали там любопытную историю. Мол, среди местных десяток лет прожил англичанин по фамилии Муркрофт, выдававший себя за кашмирца. Только после его смерти по дороге в Ладакх правда открылась: в его доме нашли карты и планы Запретного города, каковые, видимо, и составлял этот таинственный чужестранец. Ни один из французских священников никогда прежде не слыхал о Муркрофте, но они писали, что кашмирец, утверждавший, будто прислуживал тому, подтвердил историю тибетцев. Когда отчет об их странствиях в 1852 году впервые был опубликован на английском языке, это сообщение вызвало в Великобритании настоящую сенсацию. Возник вопрос, действительно ли разложившееся тело, погребенное в Балхе, принадлежало Муркрофту — или кому-то другому.

Биограф Муркрофта не исключает полностью возможности того, что ветеринар фальсифицировал собственную смерть, дабы не возвращаться домой, где его ожидали критика и официальное осуждение. Тем не менее он считает эту историю крайне маловероятной и заявляет, что против нее свидетельствуют «слишком много фактов и условий». По словам доктора Олдера, лишь временное умопомрачение, «быть может, под влиянием приступа лихорадки, могло бы стать причиной действий, столь противоречащих характеру Муркрофта, его биографии и всем его устремлениям». Вот одно из возможных объяснений рассказанной французами истории: когда после смерти Муркрофта и его спутников караван распался, один из слуг-кашмирцев мог добраться до Лхасы вместе с принадлежавшими Муркрофту картами и бумагами. Когда затем по пути домой в Кашмир слуга умер, бумаги, на которых стояла фамилия Муркрофта, вполне могли обнаружить у него дома. Невежественные и неизменно крайне подозрительные к чужестранцам тибетцы могли решить, что это карты их страны, что покойный слуга был тем самым англичанином, чье имя стояло на картах и кто, очевидно, все эти годы шпионил за соседями.

При жизни Муркрофта начальство не баловало его вниманием, а смерть избавила ветеринара от публичного унижения и официального осуждения, однако посмертие принесло ему широкую славу. Сегодня имя Муркрофта в большом почете у географов за огромный вклад в исследование региона в ходе бесконечных поисков лошадей. Многие считают его основоположником исследований Гималаев. Никого особенно не смущают его неудачи в поиске лошадей или в открытии Бухары для британской торговли, пусть даже то и другое столько значило для самого Муркрофта. С нашей точки зрения, его подлинные достижения и заслуги относятся к области геополитики. Вскоре после смерти Муркрофта его неоднократные, но так и не услышанные предупреждения насчет намерений русских в Центральной Азии начали подтверждаться жизнью. Именно эти предупреждения, наряду с захватывающими скитаниями по странам Большой игры, со временем превратили Муркрофта в кумира молодых британских офицеров, которым выпало идти по его стопам.

Пожалуй, главное оправдание Муркрофта — в местонахождении его одинокой могилы, которую последний раз видел в 1832 году следовавший по тому же пути на север, в Бухару, Александр Бернс, его земляк и тоже участник Игры. С большим трудом он разыскал могилу при лунном свете в окрестностях города Балх: неприметный камень под глинобитной стеной. Похоже, измученным дорогой спутникам Муркрофта (неверным!) не разрешили похоронить товарища в городской черте. Поэтому Муркрофт покоится недалеко от того места, где спустя более полутора веков советские войска и тяжелая техника двигались через реку Окс на юг, направляясь в Афганистан. Он не мог рассчитывать на лучшую эпитафию.

Перемирие на Кавказе между Россией и Персией, остановившее продвижение казаков и обратившее хищный взор Санкт-Петербурга в сторону Центральной Азии, продлилось недолго. Царь и шах оба рассматривали заключенный в 1813 году при посредничестве англичан Гюлистанский договор лишь как паузу, позволявшую нарастить свои вооруженные силы перед следующим раундом схватки. Целью шаха было отвоевать утерянные земли, которые пришлось уступить русским победителям, тогда как Санкт-Петербург намеревался при подходящем случае отодвинуть и укрепить южную границу с Персией. Приблизительно через год после смерти Муркрофта две державы вновь очутились в состоянии войны — к недовольству англичан, которые отнюдь не стремились увидеть, как Персия будет разгромлена русскими.

На сей раз непосредственным поводом для возобновления вражды стали формулировки договора, где недостаточно четко было прописано, кому именно принадлежит конкретная область между Эриванью и озером Севан. Чтобы достичь согласия, начались переговоры между русским генерал-губернатором Кавказа генералом Ермоловым и персидским наследным принцем Аббасом Мирзой. Но все зашло в тупик, и в ноябре 1825 года спорную территорию заняли войска генерала Ермолова. Персы потребовали их отвода, но Ермолов отказался. Шах разъярился, его подданные тоже, и со всей страны под знамена Аббаса Мирзы начали стекаться добровольцы — на священную войну с неверными русскими.

Персы догадывались, что русские еще не готовы к войне. Санкт-Петербург прочно увяз в поддержке восстания греков за независимость против турок. Да и дома, особенно в армии, после смерти царя Александра в декабре 1825 года наметились серьезные неурядицы. Воодушевленный недавней победой над турками, Аббас Мирза решил застать русских врасплох. Внезапно, без всякого предупреждения, тридцатитысячная армия персов пересекла русскую границу, сметая все на своем пути. Целый русский полк в полном составе угодил в плен, пали ключевые города, в свое время принадлежавшие шаху, а нерегулярные персидские отряды совершали набеги и добирались до самых ворот Тифлиса, кавказской штаб-квартиры Ермолова. Торжествующие персы вознамерились вернуть себе Ленкорань — крепость на побережье Каспийского моря.

Первый раз за свою долгую и блестящую карьеру Ермолов, прозванный Львом Кавказа, откровенно растерялся. Оскорбленный Санкт-Петербург обвинил Лондон в том, что тот подтолкнул персов к нападению; ни для кого не было секретом, что английские офицеры служат в армии шаха в качестве советников, а некоторые даже командуют его артиллерией. Новый царь Николай I решил немедленно сместить Ермолова и назначил на его место одного из лучших молодых русских генералов — графа Паскевича. Но стареющий «лев», утратив доверие начальников, все еще сохранял уважение и привязанность войск, обвинявших в понесенном поражении Санкт-Петербург. Когда Ермолов в наемной карете покидал Тифлис, многие из бывших сослуживцев генерала не скрывали слез.

Получив подкрепление, Паскевич быстро переломил ход войны и погнал захватчиков вспять. Вскоре Аббас Мирза потерпел череду поражений, кульминацией которых стало падение Эривани — столицы нынешней советской Армении. Чтобы отметить победу, Николай присвоил Паскевичу звание князя Эриванского, и этот символический жест ожидаемо привел в ярость персов. В ответ Паскевич послал Николаю саблю, указав, что она принадлежала самому Тамерлану и была отобрана у одного из персидских полководцев. Шах в соответствии с недавно заключенным договором об обороне принялся настойчиво добиваться помощи у своих союзников-англичан, и теперь уже Лондон впал в немалую растерянность. С военной точки зрения Великобритания, не имевшая войск на Кавказе, ничем помочь не могла. Более того, в Лондоне вовсе не хотели ссориться с Россией, официально являвшейся союзницей Великобритании.

Первоначальная цель договора между Лондоном и Тегераном, как ее представляли себе англичане, состояла в том, чтобы защитить Индию от нападения агрессора, выступившего от Персии. Вопреки предупреждениям Уилсона и прочих, в Лондоне полагали, что реальный риск возникновения подобной ситуации слишком незначителен. К счастью для англичан, договор содержал статью, которую можно было использовать как лазейку. Согласно этой статье, они брали на себя обязательство прийти на помощь шаху, только если на него будет предпринято нападение; агрессия Персии в договоре не учитывалась, но вышло, что формально, несмотря на многочисленные провокации и унижения, именно шах затеял войну, отправив армию через русскую границу, с демаркацией которой по Гюлистанскому договору согласился. Так что англичанам второй раз за последние двадцать два года удалось соскочить с крючка. Такое поведение нанесло существенный урон репутации Великобритании не только среди персов, но и на всем Ближнем и Среднем Востоке. Немедленно поползли слухи, что англичане слишком боятся России, чтобы помогать своим друзьям. Впрочем, куда больше Лондон беспокоило то обстоятельство, что в подобное начали верить и сами русские.

Без надежды на помощь от британских союзников персам оставалось лишь снова просить мира. К счастью для них, русские были поглощены войной с Турцией, иначе условия капитуляции, подписанной в 1828 году в селении Туркманчай, могли оказаться гораздо более суровыми. А так царь Николай присоединил к свой империи богатые провинции Эривань и Нахичевань. Персы же получили горький урок того, как делается большая политика (и лишний раз убедились в двуличии англичан). Лондон, отлично зная, что персидский шах отчаянно нуждается в деньгах, убедил того в обмен на приличную сумму отказаться от всех надежд на помощь со стороны англичан в том случае, если его страна станет жертвой агрессии. В результате до того ощутимое влияние Великобритании на Персию практически испарилось и сменилось влиянием России. Теперь персы обнаружили, что обзавелись реальным покровителем в лице гигантского северного соседа, который получил право размещать своих консулов там, где считал нужным, а для своих купцов добился особых привилегий.

Зимой 1828 года в Тегеран ко двору шаха прибыл новый российский посол Александр Грибоедов. Он был принят со всем возможным формальным политесом и официальными церемониями, хотя враждебность к нему и его правительству давали себя знать. Именно Грибоедов — выдающийся литератор и убежденный либерал, одно время состоявший политическим секретарем генерала Ермолова, — составлял унизительные условия договора о капитуляции. Теперь его задача заключалась в том, чтобы следить за их неукоснительным исполнением, включая выплату Персией разорительной военной контрибуции. Для оголтелых религиозных фанатиков его присутствие в столице страны было подобно красной тряпке для быка. Более того, случилось так, что он прибыл в Тегеран в январе — в священный месяц мухаррам, когда накаляются религиозные чувства, верующие секут себя клинками и посыпают головы тлеющими углями. Ненависть к неверным русским достигла апогея. Искру же, ставшую причиной трагедии, заронил сам Грибоедов.

По условиям мирного договора армяне, живущие в Персии, могли при желании вернуться на родину, которая теперь стала частью Российской империи и, следовательно, перешла под христианское правление. Среди тех, кто желал воспользоваться ситуацией, оказались евнух из гарема шаха и две молодые девушки из гарема шахского зятя. Все трое укрылись в российской миссии, где Грибоедов гарантировал им неприкосновенность на время выполнения всех формальностей, необходимых для отъезда домой. Узнав об этом, шах предложил Грибоедову немедленно вернуть всех троих. Русский посол отказался на том основании, что делать исключения из условий договора имеет право только граф Нессельроде, царский министр иностранных дел, и сообщил, что требование шаха будет переправлено в Санкт-Петербург. Это был смелый ход, куда проще, казалось бы, вернуть беглецов ради сохранения хороших отношений между странами; но Грибоедов слишком хорошо понимал, какая судьба ждет всех троих беглецов.

Весть об оскорблении монарха презренным неверным стремительно разнеслась по Тегерану. По распоряжению мулл закрылись базары, людей созвали в мечети. Им велели направиться к российской миссии и схватить троих укрывшихся там беглецов. Собравшаяся в мгновение ока толпа в несколько тысяч человек, требовавшая крови русских, окружила здание. Она росла с каждой минутой, и Грибоедов понял, что немногочисленный отряд казаков, составлявший охрану миссии, сдержать ее не сможет. Все оказались в смертельной опасности, так что после некоторого размышления посол предложил вернуть беглецов. Но было уже слишком поздно. Спустя несколько мгновений подстрекаемая муллами толпа пошла на штурм посольства.

Казаки больше часа сдерживали натиск нападавших, значительно превосходивших их числом, но постепенно отступали — сначала оставили двор, а затем комнату за комнатой. Одной из первых жертв толпы пал евнух, которого зажали в угол и разорвали на куски. Что случилось с двумя девушками, осталось неизвестным. Последним оплотом русских оказался кабинет Грибоедова, где послу с несколькими казаками удалось на время укрепиться. Тогда нападавшие забрались на крышу, сорвали черепицу, взломали потолок и атаковали русских сверху. Грибоедов до последнего мгновения сражался с саблей в руках, но в конце концов был схвачен и зверски убит, его тело вышвырнули из окна на улицу. Затем уличный торговец отрубил ему голову и, к восторгу толпы, выставил ее вместе с очками на своем прилавке. Над останками неописуемо глумились, после чего выбросили их на свалку. Позднее тело удалось опознать только по деформации одного из пальцев — последствию юношеской дуэли. Между тем нигде не было видно шахских войск, якобы посланных рассеять толпу и спасти Грибоедова и его товарищей.

В июне того же года друг Грибоедова поэт Александр Пушкин, путешествуя по южному Кавказу, встретил людей, сопровождавших запряженную быками телегу. Направлялись они в Тифлис. «Откуда вы?» — спросил поэт. «Из Тегерана», — ответили ему. «Что везете?» — уточнил Пушкин, указывая на телегу, и услышал: «Грибоеда»[58]. Сегодня тело Грибоедова покоится в маленьком монастыре Святого Давида на склоне горы над Тифлисом — или Тбилиси, как называют город сейчас. Тем временем, опасаясь кровопролитной мести русских, шах поспешил отправить из Тегерана в Санкт-Петербург своего внука, чтобы выразить раскаяние по поводу случившегося и принести глубочайшие извинения. Как рассказывают, принятый Николаем юный принц обнажил клинок и приставил его к своей груди, предлагая собственную жизнь в обмен на жизнь Грибоедова. Но ему приказали вложить клинок обратно в ножны — дескать, достаточно будет сурово наказать виновников убийства.

Фактически все еще находясь в состоянии войны с турками, Николай опасался неосторожным решением подтолкнуть непредсказуемых и темпераментных персов к каким-то необдуманным действиям, причем меньшим из зол виделось их объединение против России с турками. Вообще, когда в Тегеране началась сумятица, многие в Санкт-Петербурге заподозрили, что за нападением на миссию стоят агенты турецкого султана. Тот пребывал в крайне затруднительном положении, и потому целью таких агентов могло быть возобновление войны русских с персами, чтобы дать частичную передышку турецким войскам. Ведь в результате недавнего перемирия силы Паскевича сумели окончательно выбить турок с Кавказа и вторглись в саму Турцию. Впрочем, ходило и иное мнение: мол, за убийство Грибоедова несут ответственность англичане, пусть номинально они считаются союзниками русских. Эта версия до сих пор популярна среди современных советских историков.

Действия русских на Кавказе вызывали известное беспокойство в Лондоне, а вторжение Паскевича в Турцию и вовсе заставило предположить, что конечной целью Николая являются Константинополь и турецкие проливы. К лету 1829 года в руках Паскевича оказался город Эрзерум с крупным гарнизоном, в результате открылась дорога к столице султана с востока. В то же самое время в европейских землях султана русские войска с боями продвигались на юг к Константинополю по территориям, где ныне располагаются Румыния и Болгария. Через два месяца после падения Эрзерума наступающие русские овладели Эдирне в европейской Турции. А спустя всего несколько дней русские кавалерийские отряды оказались в сорока милях от столицы. Учитывая, что генералы давили на Санкт-Петербург, требуя дать им закончить войну общей победой, крах древней Османской империи казался неизбежным. Все происходило именно так, как двенадцать лет назад предупреждал сэр Роберт Уилсон.

Теперь, когда Константинополь готов был практически упасть в руки Николая, царь наверняка испытывал острейшее желание объявить о наступлении. Однако умудренные советники в Санкт-Петербурге и в других европейских столицах призывали к осторожности. Если русские атакуют Константинополь, предупреждали находившиеся там иностранные послы, последует кровавая расправа над живущим в городе христианским меньшинством — над теми самыми людьми, чьи интересы взялся защищать Николай. Геополитические последствия такого исхода могут оказаться чрезвычайно серьезными. Если Османская империя рухнет, а Россия оккупирует Константинополь и завладеет проливами, то между ведущими европейскими державами, включая Великобританию, Францию и Австрию, может возникнуть распря из-за остатков империи. Как следствие, может разгореться общеевропейская война; к тому же при наличии у Великобритании и Франции базирующихся в восточном Средиземноморье мощных флотов южный фланг России будет находиться под постоянной угрозой. Гораздо безопаснее оставить в покое обветшавшую империю султана, но заставить его дорого заплатить.

Поэтому, к неудовольствию Паскевича и других русских военачальников, война быстро подошла к концу. В результате удалось избежать конфронтации между ведущими державами, хотя Великобритания и Франция уже собирались направить в проливы свои флоты, чтобы предотвратить переход этого важнейшего морского пути в руки русских. За несколько дней были согласованы основные условия капитуляции Турции, и 14 сентября 1829 года в Эдирне — или Адрианополе, как город тогда назывался, — был подписан мирный договор. Согласно его условиям, русским гарантировался свободный проход торговых судов через проливы; также они добились права иметь незамерзающий порт на Средиземном море; правда, о военных кораблях ничего сказано не было. Российские купцы теперь могли свободно торговать по всей Османской империи. Дополнительно султан обязался отказаться от всех притязаний на Грузию и на свои бывшие владения на Южном Кавказе, включая два важных порта на Черном море. В ответ русские возвращали города Эрзерум и Карс и большую часть территорий, захваченных в европейской Турции.

Хотя кризис был успешно разрешен, правительство Великобритании во главе с герцогом Веллингтоном продолжало беспокоиться. Русские не просто поочередно и стремительно разгромили две главные азиатские державы, Персию и Турцию, значительно усилив таким образом свое присутствие на Кавказе, но и опасно близко подошли к тому, чтобы захватить Константинополь, ключ к господству на Ближнем Востоке и контролю над кратчайшими путями в Индию. Русские генералы всерьез заговорили о предстоящей войне с Великобританией, а блестящий Паскевич, как рассказывали, даже позволял себе открыто, хотя и несколько туманно, о ней рассуждать. Барометр русско-британских отношений начал падать. Неужели, спрашивали люди, история о завещании Петра Первого, на смертном одре изложившего своим наследникам заповеди о стремлении к мировому господству, может все-таки оказаться правдой?

Одним из тех, кто давно в этом не сомневался, был полковник Джордж де Лейси Эванс, выдающийся воин, ставший, подобно сэру Роберту Уилсону, заядлым полемистом и памфлетистом. Ранее он опубликовал достаточно противоречивую книгу под названием «Замыслы России», в которой утверждал, что Санкт-Петербург точит зубы на Индию и прочие британские владения. Книга появилась в 1828 году, когда для таких подозрений было слишком мало оснований. Зато сразу же после победы России над Турцией Эванс выпустил следующее сочинение — «Об осуществимости вторжения в Британскую Индию». Первая его книга вызвала много неприязненных отзывов, но вторая, в связи с ее злободневностью, встретила гораздо более благожелательный прием, особенно в высших правящих кругах.

Цитируя (зачастую крайне избирательно) свидетельства и мнения английских и русских путешественников, в том числе Поттинджера, Киннейра, Муравьева и Муркрофта, Эванс старался доказать возможность удара по Индии. Полковник был уверен, что непосредственной целью Санкт-Петербурга являются не завоевание и оккупация Индии, а попытка дестабилизировать британское правление. Если директора Ост-Индской компании и боялись чего-то больше банкротства, то их пугали проблемы с местным населением, значительно превосходившим англичан по численности. Далее Эванс исследовал возможные пути наступления. Персия теперь была чуть ли не в кармане у русского царя, но Эванс допускал, что русская армия вряд ли выберет для нападения такой маршрут. В этом случае ее фланги и коммуникации окажутся уязвимыми перед атакой британских войск, которые могут высадиться в Персидском заливе. Куда более логичным он считал выдвижение русских по маршруту, который одиннадцать лет назад рассматривал Киннейр. Опираясь на ряд русских источников, Эванс утверждал, что Санкт-Петербург может двинуть с восточного побережья Каспийского моря на Хиву тридцатитысячную армию. Оттуда она поднимется по Оксу до Балха и сможет выступить через Кабул к Хайберскому перевалу.

Приводя в изобилии убедительные подробности, Эванс сумел показать, что операция достаточно проста в осуществлении — особенно для тех, кто, подобно ему, не знал географии тех мест. Действительно, за пределами России не было никого, знакомого с этими областями по собственному опыту. Тем не менее пересечение пустыни Каракум для захвата Хивы мыслилось Эвансу не такой уж неразрешимой задачей, и он указывал, что британская и французская армии ранее успешно пересекали безводные пустыни в Египте и Сирии. Что касается перевозки армии вторжения вверх по Оксу, то, по мнению полковника, на Аральском море имелось «множество больших рыбацких лодок местных жителей», которые годились для этих целей. Также Эванс советовал тщательно обследовать важные перевалы Гиндукуша, лежащие на пути агрессора с севера к Хайберскому перевалу, и разместить «известного рода агентов» в Бухаре, дабы те смогли заблаговременно предупредить о продвижении русских. В завершение он настаивал на размещении постоянных политических представителей в Кабуле и Пешаваре, где, по его словам, пользы от них будет больше, чем в Тегеране.

Несмотря на недостатки, которые не бросались в глаза и которые стали проявляться лишь со временем, книга произвела глубокое впечатление на политиков Лондона и Калькутты и стала настоящей библией для целого поколения участников Большой игры. Даже если в ней не было ничего нового по сравнению с идеями, которые высказывали Уилсон, Киннейр и Муркрофт, последние агрессивные действия России придавали тексту силу и убедительность, чего недоставало ранним предупреждениям. Переполох усугубился благодаря тревожным сообщениям из Санкт-Петербурга (случайно совпавшим с публикацией книги осенью 1829 года), что в Россию — засвидетельствовать почтение царю Николаю — прибыли афганский шах и посол Ранджита Сингха, которого англичане считали своим другом.

Одной из влиятельных политических фигур, подпавших под доводы Эванса, был член кабинета герцога Веллингтона лорд Элленборо, только что возглавивший Управляющий совет по Индии. И без того напуганный намерениями русских на Ближнем Востоке, Элленборо нашел книгу пугающей, но убедительной и немедленно разослал ее экземпляры представителю компании в Тегеране сэру Джону Киннейру (к тому времени тот успел получить рыцарский титул) и сэру Джону Малкольму, бывшему начальнику Киннейра, ныне губернатору Бомбея. Он записал в своем дневнике: «Я не сомневался в том, что нам придется сражаться с русскими на Инде». Восемь недель спустя добавилась новая запись: «Опасаюсь оккупации Хивы, которая может пройти незамеченной нами, а всего через три-четыре месяца после выхода из Хивы враг может оказаться в Кабуле. Я убежден, что в этой кампании мы можем победить. Нужно одержать победу до того, как враг достигнет Инда. Если 20 000 русских подойдут к Инду, схватка будет тяжелой». Недавним союзникам Великобритании против Наполеона доверия уже не было, и на сей раз против русских оказалась уже официальная точка зрения.

«Ястреб» по натуре, Элленборо активно поддерживал идею предъявить Санкт-Петербургу ультиматум: любое новое вторжение в Персию будет рассматриваться как враждебный акт. Это предложение было отвергнуто его коллегами по кабинету министров, которые утверждали, что, не располагая возможностью начать войну, они не видят способа подкрепить подобный ультиматум силой. Знаток Индии герцог Веллингтон[59] считал, что русскую армию, наступающую на Индию через Афганистан или через Персию, можно разбить задолго до того, как она достигнет Инда. Но его беспокоило возбуждающее воздействие на местное население известий о приближении «освободительной» армии. По этой причине жизненно важным представлялось разбить захватчика быстро и как можно дальше от индийских границ. Однако это условие требовало наличия подробных карт с путями подхода. Запросы, сделанные Элленборо, позволили выяснить, что существующие карты крайне неточны и основываются большей частью на слухах. Никаких официальных попыток стереть белые пятна за границами Индии с тех пор, как двадцать лет назад этим занимались Кристи и Поттинджер, больше не предпринималось.

Элленборо взялся наверстать упущенное. Из всех возможных источников он собирал военные, политические, топографические и коммерческие разведывательные сведения относительно окружающих Индию стран. Использовались любые данные — от размеров русского флота на Каспийском море до объемов торговли русских с ханствами мусульманской Центральной Азии. Лорд хотел знать маршруты русских караванов, их величину и частоту отправления. Он просеивал все, что было известно о Хиве, Бухаре, Коканде и Кашгаре и о способности местных противостоять нападению русских. Будь Муркрофт жив, он наверняка ответил бы на многие вопросы. А так чуть ли не единственный источник разведывательной информации из тех краев находился в Санкт-Петербурге. Аккредитованный посол Великобритании в России лорд Хейтсбери заручился услугами шпиона, который делал для него копии сверхсекретных документов. Эти документы, как сообщал он в Лондон, показывали, что Россия с военной и экономической точки зрения не в состоянии предпринять поход на Индию. Однако Элленборо именовал посла русофилом из-за его известных симпатий к русским, и потому донесения Хейтсбери воспринимались в Лондоне с немалым скептицизмом.

Элленборо решительно требовал сведений из первых рук, где это было возможно, через собственных доверенных людей. Русские стремились к тому же самому посредством своих миссий в Хиве и Бухаре. Действия одиночек, как убедился Муркрофт, приводили к обескураживающим результатам. Теперь же благодаря Элленборо все должно было измениться. Множество молодых офицеров Индийской армии, политических советников, исследователей и топографов пересекало во всех направлениях обширные пространства Центральной Азии. Они наносили на карты перевалы и пустыни, прослеживали реки вплоть до истоков, отмечали стратегически важные участки, выясняли, какие дороги пригодны для передвижения артиллерии, изучали языки и обычаи племен и старались завоевать доверие и дружбу местных правителей. Они не оставляли без внимания ни политические донесения, ни сплетни и слухи из разных племен — какой вождь и с кем собирается воевать, кто плетет заговоры с целью свергнуть кого-то, и кого именно. А прежде всего они искали малейшие признаки русского вторжения в обширную безлюдную область, лежащую между двумя соперничающими империями. Добытые сведения незамедлительно передавались начальству, которое передавало их далее по цепочке управления.

Большая игра начиналась всерьез.

14 января 1831 года бородатый и косматый мужчина в одежде местного жителя вышел из пустыни к отдаленной деревушке Тиббе на северо-западной границе Индии. Эта деревушка давно исчезла с карт, но в те времена там располагался пограничный пост, охранявший рубеж между Британской Индией и группой небольших самостоятельных западных княжеств, известных под общим названием Синд. Добравшись до безопасных земель компании и увидев патрулирующих границу сипаев[60] Индийской армии, странник облегченно вздохнул. Он скитался по здешним краям больше года, зачастую подвергался немалой опасности и не раз сомневался, сумеет ли вообще вернуться живым. Черты лица, загоревшего за многомесячное пребывание на солнце почти до черноты, выдавали в нем европейца.

Это и был переодетый британский офицер — лейтенант Артур Конолли из 6-го туземного полка легкой бенгальской кавалерии, первый из молодых сотрудников лорда Элленборо, направленных для военной и политической разведки безлюдных земель между Кавказом и Хайберским перевалом (по этим землям могла, как считалось, пройти русская армия). Смелый, находчивый и честолюбивый, Конолли олицетворял собой архетип участника Большой игры; к слову, именно он в письме другу достаточно удачно ввел в употребление это замечательное выражение. Он мог бы рассказать немало удивительного и полезного в качестве советов тем, кто шел по его пятам в дикие, непокорные области Центральной Азии, о чем лейтенант Конолли, которому не исполнилось еще и 24 лет, докладывал своим начальникам. Несмотря на невысокий чин и юный возраст, в те ранние годы англо-русского соперничества в Азии его мнение имело достаточный вес и оказало серьезное влияние на позицию руководства.

Конолли остался сиротой в 12 лет, когда за несколько дней скончались его родители. Из шестерых братьев трое, включая его самого, трагически погибли на службе Ост-Индской компании. Окончив школу в Регби, он по морю добрался до Индии, где в 16 лет поступил в полк корнетом. Его часто описывали как человека застенчивого и чрезмерно чувствительного, дальнейшая военная карьера показала, что он был наделен исключительной стойкостью и решительностью, не говоря уже о храбрости. На портретах он выглядит крепко сложенным мужчиной устрашающего вида. Вдобавок Конолли обладал качеством, которое во многом способствовало его карьере. Подобно многим другим офицерам того времени, он был глубоко религиозным человеком, а в ходе долгого морского путешествия в Индию много общался со знаменитым автором церковных гимнов и вновь назначенным епископом Калькутты Реджинальдом Хебером; это обстоятельство изрядно укрепило его в вере.

Как и большинство его сверстников, Конолли верил в цивилизующую миссию христианства и в обязанность приверженцев этой религии нести спасение другим людям — тем, кому не повезло остаться без крещения. Основанное на христианских принципах британское правление представлялось ему высшим благом, ниспосланным варварским народам. Даже правление русских — при условии, что те не станут приближаться к индийским границам, — виделось более предпочтительным, нежели власть мусульманских деспотов. Русские, по крайней мере, тоже были христианами. Посему Конолли поддерживал стремление Санкт-Петербурга освободить своих христианских подданных и людей других вероисповеданий от рабства в ханствах Центральной Азии. Именно такие убеждения вместе с жаждой приключений заставили его рисковать жизнью среди языческих — по мнению лейтенанта — племен в глубине страны.

Возвращаясь по суше в Индию после отпуска, Конолли осенью 1829 года выехал из Москвы на Кавказ. Великобритания и Россия по-прежнему считались союзниками, так что, пусть отношения между странами становились все более напряженными, в Тифлисе лейтенанта тепло приняли русские офицеры; ему даже выделили казаков для сопровождения через наиболее опасные участки пути до персидской границы. «Русские, — объяснял Конолли в дневнике, — не вполне могли пока свободно передвигаться по Кавказу, им приходилось проявлять бдительность и постоянно ожидать нападения со стороны черкесских сыновей тумана[61], пламенно их ненавидевших». Правда, он сильно недооценил черкесов, предсказывая, что русские без особых затруднений подчинят себе «этих жестоких горцев», особенно теперь, когда с Кавказа выдворили их турецких союзников. Ни он, ни принимавшие его в Тифлисе русские не предвидели ту жестокую священную войну[62], от которой предстояло вскоре содрогнуться горному уголку царских владений.

Двигаясь на юг, Конолли наметанным взором подмечал порядки и устои русской армии, оценивал офицеров и солдат, их вооружение, выучку и моральную стойкость. Действительно, думалось ему, эти войска при необходимости способны дойти до Индии. К тому времени, когда он пересек Россию и добрался до северной Персии, у него уже сложилось совершенно конкретное впечатление. Изумляли стоицизм и закалка русских солдат, которые могли зимой спать на снегу без всяких палаток и легко преодолевали любые препятствия. Сам кавалерийский офицер, Конолли был поражен ловкостью драгун одного русского полка: те захватили вражескую крепость, подскакав столь стремительно, что в крепости попросту не успели закрыть ворота.

Под защитой русских Конолли не было нужды скрывать свою личность или прибегать к какой-то маскировке. Но вот дальнейшее движение требовало иного поведения, ибо до сих пор никакой британский офицер на подобное не отваживался. Он намеревался добраться до Хивы через громадную пустыню Каракум и выяснить, наряду с прочим, чем занимаются там русские. Теперь, когда его больше не сопровождали казаки и когда он проник в одну из опаснейших местностей планеты, маскировка становилась предельно насущной. Этому вопросу Конолли уделял очень большое внимание. Европеец может сколь угодно бегло изъясняться на местных наречиях, писал он позднее, однако среди азиатов белому человеку все же затруднительно избежать разоблачения. «Выговор, манера сидеть, ходить или скакать верхом… сильно отличаются от привычек азиатов». Чем больше европеец старается им подражать, тем сильнее привлекает к себе нежелательное внимание. Кроме того, разоблачение означало почти верную смерть, так как переодетого англичанина (как и русского) под чужой личиной, в тех краях сразу принимали за лазутчика, который разведывает путь для будущего наступления.

Конолли полагал, что для англичанина наилучшей маскировкой будет не выдавать себя за местного жителя, а представиться врачом, предпочтительно французом или итальянцем. «Такие порою там встречались, — писал он, — и не вызывали у местных недоверия». Врача, пусть даже иноверца, местные жители, изнуренные множеством болезней, неизменно встречали благожелательно. «Лишь немногие, — добавлял Конолли, — станут вас расспрашивать». Чем не веская причина для маскировки такого рода, избавлявшей от пристального внимания и надоедливых расспросов о поводах к скитаниям в этих загадочных местах? К тому же среди местных достаточно было начатков медицинских познаний, чтобы приобрести славу хакима, или врача. Самому Конолли выпало исцелить нескольких пациентов. «Простейшие лекарства, — писал он, — позволяли излечить большую часть недугов, а тому, кому врачебное искусство не помогало, всегда можно было сказать, что такова его нуссеб, судьба, и ничего тут не поделаешь».

Впрочем, если кому-то все же захочется путешествовать под видом местного жителя, Конолли советовал выдавать себя за бедняка. Как он убедился на собственном опыте, в беззаконных землях всегда присутствует угроза ограбления и вымогательства. Не имея ни лекарств, ни медицинских инструментов, чтобы притвориться врачом, он решил попробовать добраться до Хивы под видом купца, торгующего шелком, платками, мехами, перцем и другими товарами, и нанял проводника, слуг и верблюдов. Ему предстояло пройти 500 миль по пустыне на северо-восток от города Астрабад у южной оконечности Каспийского моря. Когда он отбывал, согласовав встречу по дороге с большим караваном, направляющимся в Хиву, его персидский приятель заметил: «Мне не нравятся те собаки, среди которых вы находитесь». Однако Конолли не принял предупреждений всерьез, предполагая, видимо, что сумеет справиться с предательством местных жителей.

Сначала, пока спешили нагнать основной караван, что обеспечило бы должную защиту при пересечении пустыни Каракум, все шло относительно неплохо. Было известно, что караваны и группы паломников исправно подвергаются набегам туркменских работорговцев. «Обыкновенно туркмены нападают на паломников в рассветных сумерках», — писал Конолли, то есть когда путники, еще полусонные после долгого ночного перехода, останавливались для совершения молитвы. Пожилых и тех, кто пытался сопротивляться, убивали на месте, а крепких и красивых брали в плен, чтобы продать на работорговых рынках разных ханств. Конолли прекрасно осознавал, какому риску себя подвергает, но Хива манила, и этот факт перевешивал все остальное.

Он и его отряд несколько дней шли без остановки и успели увериться в том, что нагоняют направлявшийся в Хиву большой караван, когда неожиданно грянула беда. Рано утром, когда стали разбивать лагерь, появились четыре всадника — столь отталкивающего облика, что Конолли немедленно потянулся за спрятанным оружием. Не обратив на него внимания, предводитель всадников обратился к местному жителю, которого англичанин нанял в качестве проводника. Он говорил, отмечал Конолли, «негромко и сурово», время от времени поглядывая на европейца «недружелюбно». Наконец он заговорил с самим Конолли (по-персидски) и поведал, что их послали защитить его от тех, кто собирается убить англичанина. Конолли понимал, что ему беззастенчиво лгут, но об истинных намерениях туркестанцев оставалось лишь догадываться. Было ясно, что в открытой схватке с этой четверкой у него слишком мало шансов, что его, по сути, взяли в плен, и надежда на встречу с большим караваном превратилась в несбыточную мечту.

Вскоре выяснилось, что этих четверых вождь соседнего племени послал задержать европейца, когда поползли слухи: мол, это русский агент на службе персидского шаха, прибывший разведать туркменские земли перед их захватом. Еще поговаривали, что он везет с собой немало золота для подкупа вождей отколовшихся племен. Конолли заверил захвативших его людей, что это глупость; дескать, он — купец из Индии, направляется в Хиву торговать, и никакого золота у него нет. Тщательно обыскав его вещи и не обнаружив ничего, кроме бронзовой астролябии (которую приняли за золотую), туркмены, похоже, растерялись и повели путников дальше — неведомо куда и с непонятной целью.

Конолли было предположил, что они ждут новых указаний от вождя, однако позднее выяснилось, что туркмены попросту не могли договориться между собой по поводу его участи. Выбор был простым — либо ограбить его и убить, либо продать в рабство. Побаиваясь богатых и влиятельных друзей чужака по ту сторону границы, в Персии, туземцы медлили и все не могли принять решение. Чтобы проверить возможную реакцию персов, они распустили слух, что Конолли погиб: если кары не последует, тогда его можно благополучно ограбить. К счастью для Конолли, известие о его пленении уже дошло до друзей, и те отправили своих людей на розыски. В конце концов, лишившись большей части имущества и почти всех денег, расстроенный тем, что не удалось добраться до Хивы, он вернулся в Астрабад — не в восторге от приключения, но благодарный судьбе за то, что остался в живых.

Хотя Конолли не удалось попасть в Хиву, он собрал множество ценных сведений о пустыне Каракум и окрестностях Каспия, почти неизвестных в Лондоне и Калькутте. Именно там пролегал один из основных маршрутов, которым вполне мог воспользоваться какой-либо агрессор. Заодно он выяснил, что русские, вопреки паническим слухам, еще не овладели восточным побережьем Каспийского моря, не говоря уже о Хиве. Полностью оправившись от выпавших на его долю суровых испытаний, Конолли решил двинуться в Мешхед, расположенный в 300 милях к востоку, у границы Персии с Афганистаном. Оттуда он надеялся проникнуть в Афганистан и достичь стратегически важного города Герат, где со времен нелегального проникновения Кристи двадцать лет назад не бывал ни один британский офицер. Многие считали этот город идеальным отправным пунктом для армии вторжения, поскольку там эта армия без труда могла обеспечить себя продовольствием и иными припасами.

Конолли добрался до Герата в сентябре 1830 года; городские ворота он миновал, испытывая мрачные предчувствия, отчасти смягчавшиеся новизной впечатлений. В Герате в ту пору правил вызывавший всеобщий страх Камран-шах, один из наиболее безжалостных и жестоких правителей Центральной Азии. Англичанин провел в городе три недели, на сей раз выдавая себя за хакима-врача, тайно изучая и записывая все мало-мальски ценные сведения. Особенно его интересовали городские укрепления, а также возможность прокормить армию снедью из обширной плодородной долины, в которой располагался город. Как именно Конолли это сделал, не привлекая внимания тайной полиции Камрана, в записках не раскрывается. Следующий этап разведывательной миссии, долгое и рискованное путешествие длиной в 300 миль до Кандагара, привел его в кишевшую разбойниками местность, где, как предупреждали доброхоты, рабовладельцы отрезали своим пленникам уши, чтобы тем стыдно было вернуться домой (такими мерами предотвращали возможные побеги). Конолли повезло присоединиться к группе мусульманских паломников. Столь почтенные спутники, от которых он узнал немало полезного, обеспечивали хоть какую-то защиту от ограбления, угона в рабство или убийства.

Кандагара он достиг благополучно, несмотря на несколько опасных ситуаций по дороге, но там заболел и вскоре после прибытия слег в постель. Он настолько ослабел, что даже подумал было, будто умирает; однако некий доброжелательный паломник сумел вернуть ему здоровье. Едва здоровье пошло на поправку, как по городу распространился крайне опасный слух, что он — английский шпион, работающий на Камрана, в те годы воевавшего с Кандагаром. Не совсем здоровому Конолли пришлось спешно покидать город, где он провел всего девять дней. 22 ноября, теперь в сопровождении нескольких торговцев лошадьми, он прибыл в Кветту, что у подножия великого Боланского перевала. Этот южный двойник Хайберского перевала тоже мог стать воротами для вторжения агрессора в Индию. Две недели спустя, одолев перевал длиной восемьдесят миль, Конолли достиг берегов Инда. Наутро он переправился через реку на пароме. Его одиссея протяженностью в 4000 миль, от Москвы до Индии, была завершена.

Уже то обстоятельство, что ему удалось проделать весь этот путь и остаться в живых, было огромным достижением. Другим в этом смысле повезло куда меньше. Но Конолли сделал гораздо больше. Пройдя по тому самому пути, которым, как предполагалось, последует русская армия вторжения, он смог собрать сведения по многим вопросам, в ответах на которые нуждались лорд Элленборо и другие чиновники, ответственные за оборону Индии. Разумеется, наиболее точные и ценные военные и политические наблюдения предназначались для глаз начальства. Впрочем, для широкой публики Конолли выпустил книгу с историей своих приключений и скитаний. Под названием «Путешествие в северную Индию сухопутным путем из Великобритании через Россию, Персию и Афганистан» ее опубликовали три года спустя, в 1834 году. В обширном приложении подробно обсуждались возможности, которые открывались перед русскими генералами, планирующими вторжение в Индию, и оценивалась вероятность успеха.

Конолли утверждал, что имеется всего два возможных маршрута, которыми может воспользоваться русская армия, достаточно крупная, чтобы рассчитывать на успех вторжения. Первый маршрут — это захват Хивы, марш на Балх, преодоление Гиндукуша по стопам Александра Македонского и наступление на Кабул; оттуда предстояло идти через Джелалабад и Хайберский перевал на Пешавар и форсировать Инд возле Аттока. По мнению Конолли, на Хиву нападут скорее со стороны Оренбурга, нежели с восточного побережья Каспийского моря. Этот путь длиннее, зато лучше обеспечен водой, чем путь через Каракумы, а живущие вдоль него племена подчинить легче, чем опасных туркмен. Более того, добравшись до северного побережья Аральского моря, русские на лодках или плотах могут спуститься к устью реки Окс и двинуться дальше на Хиву. Захват Хивы и последующее вторжение в Индию выглядели чрезвычайно амбициозными затеями, воплощение которых могло подразумевать несколько последовательных военных кампаний, причем в совокупности все заняло бы от двух до трех лет.

Вторым возможным маршрутом, открытым для русских генералов, мог стать захват Герата и использование города в качестве плацдарма для сосредоточения войск. Оттуда — по пути, которым сам Конолли достиг Индии, — можно было двинуться через Кандагар и Кветту к Боланскому перевалу. До Герата же армия могла идти либо по суше через уступчивую Персию, либо через Каспийское море с выходом на Астрабад. Едва Герат окажется в руках русских или будет захвачен дружественной им Персией, царская армия «сможет обосноваться там на долгие годы, причем любая последующая цель немедленно попадет в пределы досягаемости». Не исключено, что самого факта присутствия русских в Герате будет достаточно, чтобы взбудоражить народы Индии и облегчить тем самым вторжение, так как в этом случае англичане столкнутся и с атакой изнутри.

Решительно настроенный захватчик мог бы воспользоваться обоими маршрутами одновременно, как указывал Конолли. Впрочем, какой бы путь он ни избрал, оставалось важнейшее препятствие, способное перечеркнуть все надежды на успех. Ведь агрессору при всех раскладах предстояло как-то миновать Афганистан. «Афганцы, — писал Конолли, — мало что выиграют, пропустив русских через свою страну, зато поводов для опасений у них в избытке». Более того, они фанатично ненавидели персов, от которых русские довольно сильно зависели. «Если афганцы в целом, — продолжал Конолли, — захотят сопротивляться захватчикам, трудности похода легко смогут стать непреодолимыми». Они будут сражаться до последней капли крови, непрерывно атакуя русские колонны из своих горных укрытий, нарушая снабжение продовольствием и перерезая линии коммуникаций и маршруты отхода.

Если же афганцы погрязнут в междоусобице, как и случилось в ту пору, русские получат возможность посулами и угрозами натравить одну группировку на другую. «Поодиночке, — писал Конолли, — вожди малых княжеств не смогут оказать существенного сопротивления европейскому захватчику, с ними нетрудно справиться, науськивая на соотечественников, и даже выиграть вдвое больше, натравив на Индию». Потому для интересов Великобритании чрезвычайно важно объединить Афганистан под властью сильного правителя в Кабуле. «Понадобятся неимоверные усилия, дабы соблазнить этого правителя отказаться от надежного и выгодного союза с нами, — утверждал Конолли, — и вовлечь его в предприятие, которое, будучи в лучшем случае сомнительным, приведет к низвержению в случае неудачи». Сумей русские найти предложения, «достаточно заманчивые, чтобы соблазнить правителя», следовало либо поднимать ставки, либо организовать свержение государя.

Конолли настоятельно советовал своим начальникам поддержать притязания на престол афганского вождя из Герата Камран-шаха. Да, нрав у того крутой и во многом омерзительный, зато он разделяет с англичанами общий интерес: не позволить «житнице Центральной Азии» Герату попасть в чужие руки, будь то давно притязавшие на город персы или русские. Кроме того, в Герате все знали, что Камран крайне заинтересован в союзе с англичанами. Если в противостоянии с персами он останется один, предупреждал Конолли, захват Герата превосходящими силами будет лишь вопросом времени, и тогда дорога в Индию откроется для русских.

За год отсутствия Конолли в Лондоне и Калькутте продолжали укрепляться подозрения относительно намерений русских, особенно среди «ястребов» из кабинета Веллингтона, сетовавших на пассивную политику предшествующего правительства консерваторов. Их пугала картина разгромленных и подвластных Санкт-Петербургу Турции и Персии, ставших русскими протекторатами. Лорд Элленборо, которому его друг Веллингтон предоставил в Индии полную свободу действий, все больше убеждался в экспансионистских целях России. Он считал, что царь непременно использует какую-то уловку, чтобы подвести свои армии на расстояние прямого удара по Индии. По мере ослабления Персии русские расширяли свое влияние и военное присутствие по всей стране. За русскими купцами повсюду следовали войска, для которых защита торговли была всего-навсего предлогом. Достаточно нанести на карту новые русские торговые аванпосты, чтобы увидеть линию наступления в сторону Индии. Правда, Элленборо полагал, что в эту игру играют двое и что превосходство английских товаров должно остановить продвижение русских купцов. Перед нами та самая стратегия, в пользе которой тщетно убеждал своих начальников Муркрофт. Теперь, пять лет спустя, она стала официальной английской политикой.

Муркрофт мечтал увидеть, в частности, как Инд используют для доставки британских товаров на север, к границам Центральной Азии, где караванами можно перебрасывать грузы на базары древнего Шелкового пути. Однако к его страстным доводам не прислушались. Теперь, когда эту идею озвучил сам Элленборо, руководство компании восприняло ее восторженно. Поскольку сведений о водном пути почти не имелось, сначала решили все разведать и убедиться, что Инд судоходен. Это было куда проще сказать, чем сделать, ведь река протекала по обширным территориям, где компания не располагала властью, особенно в Синде на юге и в Пенджабе на севере. Местные правители почти наверняка возражали бы против разведывательных экспедиций. Но Элленборо нашел блестящее, пусть и коварное решение.

Правитель Пенджаба Ранджит Сингх совсем недавно прислал британскому монарху несколько великолепных кашмирских шалей; король Вильгельм IV стал подбирать ответный дар. Было совершенно ясно, что служившие любимой забавой стареющего махараджи женщины исключаются. Следующими в списке его увлечений значились лошади, и Элленборо, что называется, осенило: Ранджиту Сингху следовало подарить пять коней, но не каких-то обыкновенных, а самых крупных лошадей, когда-либо виденных в Азии, — могучих английских тяжеловозов (четырех кобыл и жеребца). Сочли, что эти животные должны польстить азиатскому владыке, лишь недавно отправившему своего представителя в Санкт-Петербург. Одновременно губернатор Бомбея сэр Джон Малкольм приказал изготовить роскошную парадную карету, чтобы Ранджиту Сингху было куда запрягать британских лошадей и чтобы он мог с комфортом объезжать свои владения во всем царственном великолепии.

Подарок, разумеется, был с подвохом. Из-за своих размеров, непривычного климата и местности лошади, запряженные в парадную карету, вряд ли одолеют своим ходом 700 миль до столицы Ранджита Сингха — Лахора. Еще не хватало, чтобы они умерли от изнурения. Вместо этого животных предложили доставить по Инду на борту британского судна. Это давало возможность скрытно провести обследование реки и убедиться, судоходна ли она, по крайней мере, до Лахора. Для выполнения этой любопытной шпионской миссии выбрали молодого младшего офицера Александра Бернса, благодаря незаурядным способностям недавно переведенного из Первого бомбейского полка легкой кавалерии в элитную индийскую политическую службу. В возрасте 25 лет он уже показал себя одним из наиболее многообещающих молодых офицеров компании. Умный, находчивый и бесстрашный, он бегло говорил на персидском, арабском и хиндустани, а также на нескольких менее известных индийских языках. Несмотря на хрупкое телосложение и скромный вид, он был чрезвычайно решителен и уверен в себе, а еще обладал удивительным обаянием, которое с немалой пользой испытывал на европейцах и азиатах.

План Элленборо тайно обследовать Инд поначалу не встретил в Индии всеобщей поддержки. Одним из самых строгих критиков выступил сэр Чарльз Меткалф, член всесильного Высшего совета Индии и бывший секретарь секретного и политического департаментов. «План обследования Инда под видом доставки даров Ранджиту Сингху является трюком… недостойным нашего правительства», — брюзгливо отмечал он. Англичан и без того, зачастую несправедливо, обвиняют в двуличии, а если затею разоблачат, что вполне возможно, это укрепит подозрения местных правителей. На пару с Джоном Малкольмом Меткалф, будучи видной в Индии фигурой, олицетворял две господствовавшие тогда крайности. Меткалф, которому суждено было впоследствии стать генерал-губернатором Канады, верил в необходимость обустройства наличествующих владений Ост-Индской компании и укрепления их границ, тогда как Малкольм, подобно Элленборо в Лондоне, был убежден в необходимости расширения территорий.

Именно тогда правительство Веллингтона ушло в отставку, Элленборо тоже не сохранил пост, и к власти пришли либералы. Опасаясь — как позднее выяснилось, напрасно, — что проект обследования Инда могут отменить, Малкольм настаивал, чтобы лейтенант Бернс отправился в путь как можно скорее. Сам лейтенант, склонный к авантюризму, не нуждался в дополнительных напоминаниях. 21 января 1831 года он, в сопровождении топографа и небольшого вооруженного отряда, отплыл из Кача[63] с каретой и пятью лошадьми для Ранджита Сингха.

«Горе нам, сгинул Синд! — так, по слухам, воскликнул некий местный святой, когда увидел, как Бернс и его отряд плывут по Инду. — Англичане узрели реку, которая станет дорогой к нашему завоеванию». Ему эхом вторил местный солдат, сказавший Бернсу: «Зло свершилось. Вы увидели нашу страну». Как и предупреждал сэр Чарльз Меткалф, ни для кого не была тайной истинная цель экспедиции; подозрительные эмиры один за другим препятствовали проходу по их владениям судна Ост-Индской компании со странным грузом. Правда, устрашенные тяжкими последствиями в случае, если задержат подарки для Ранджита Сингха, и тоже удостоенные богатых даров, они, пусть неохотно, все же соглашались позволить Бернсу плыть дальше. Если не считать нескольких случайных выстрелов с берегов реки, отряд больше не сталкивался с серьезными трудностями, хотя эмиры дружно уверяли, что не несут ответственности за безопасность европейцев, медленно двигавшихся на север.

Перемещаясь в основном по ночам, чтобы не привлекать враждебного внимания местных жителей, Бернс достиг Лахора, столицы Ранджита Сингха, через пять месяцев после хождения судна в устье Инда. Помимо составления карты реки, которое включало проведение скрытных промеров ее глубин в мутной от ила воде, своим путешествием он доказал, что система Инда судоходна, по крайней мере, до этой точки — в 700 милях от побережья, пусть только для плоскодонных судов, вроде того, на котором плыл отряд. Следовательно, при согласии Ранджита Сингха британские товары можно было разгружать в верховьях реки и по суше доставлять в Афганистан, а дальше везти через Окс на рынки Туркестана.

Пять лошадей, которые каким-то чудом пережили жару и прочие неудобства длительного путешествия, вызвали подлинную сенсацию среди придворных, отправленных на границу приветствовать прибывших в Пенджаб путников. «Сначала, — отмечал Бернс, — от нас хотели, чтобы ломовые лошади скакали галопом и рысью и выполняли все те маневры, что свойственны более подвижным животным». Затем встречавшие с изумлением стали изучать массивные копыта. Выяснилось, что одна подкова для английской лошади весит вчетверо больше, чем подкова местной. Бернса спросили, можно ли одну подкову немедленно отослать в Лахор. «Любопытство местных было тотчас удовлетворено, — писал он, — и они тщательно обмерили каждое животное, дабы уведомить Ранджита Сингха». Не меньшее восхищение придворных вызвала обитая синим бархатом карета; запряженная пятью громадными лошадьми («маленькими слонами», как окрестили их местные жители), она двинулась по суше в столицу.

В Лахоре Бернса ожидал изумительный прием, Ранджит настолько же стремился сохранить сердечные отношения с англичанами, насколько последние желали удержать могучего соседа-сикха на своей стороне. Его хорошо обученная и прекрасно экипированная армия, как считали в Калькутте, вполне могла сравниться с собственными вооруженными силами компании, пускай никто не рвался проверить равенство сил на деле. Единственной причиной беспокойства в Лондоне и Калькутте было состояние здоровья Ранджита и неизбежная борьба за власть, которая должна была последовать за его кончиной. Одной из задач Бернса было доложить о здоровье правителя и о политических настроениях в стране.

«Мы приблизились почти вплотную к стенам города, — писал он позднее, — и вошли в Лахор через дворцовые ворота. Вдоль улиц были выстроены кавалерия, артиллерия и пехота, причем все салютовали нам, когда мы проходили мимо. Скопление народа было необычайным, люди восседали на балконах домов и хранили в высшей степени почтительное молчание». Бернса и его спутников провели через наружный двор королевского дворца к главному входу в тронный зал. «Когда я нагнулся, чтобы снять башмаки, — сообщал он, — то неожиданно очутился в крепких объятиях маленького, пожилого на вид человека». К его удивлению, он осознал, что это сам могущественный Ранджит Сингх, который вышел встретить гостей, тем самым оказав им беспрецедентную честь. Потом махараджа взял Бернса за руку, ввел под крышу и усадил в серебряное кресло перед троном.

Бернс передал Ранджиту Сингху письмо от лорда Элленборо. Запечатанное в конверт из золотой ткани, с британским королевским гербом, оно содержало личное послание правителю сикхов от Вильгельма IV. Ранджит приказал прочитать письмо вслух. «Король, — писал лорд Элленборо, — лично приказал мне выразить вашему высокородию глубочайшее удовлетворение, с которым Его Величество воспринимает доброе взаимопонимание между британским правительством и вашим высокородием, столько лет уже существующее, дабы оное, по воле небес, продлилось вовеки». Очарованный, Ранджит Сингх не стал дожидаться конца чтения и велел произвести артиллерийский салют — двадцать один залп из шестидесяти пушек, — чтобы о его удовольствии узнали все жители Лахора.

Затем, в сопровождении Бернса, он двинулся осматривать парадную карету и пятерку тяжеловозов, терпеливо ждавших снаружи на жаре. Явно польщенный столь щедрым даром английского монарха, Ранджит не скрывал восторга перед придворными, когда перед ним проводили одну лошадь за другой. Наутро Бернс со спутниками присутствовали на военном параде, где в линию выстроились пять полков пехоты. Ранджит пригласил Бернса осмотреть войска, одетые в белую форму с перекрещенными черными ремнями и вооруженные ружьями работы местных мастеров. Потом полки прошли перед гостями махараджи парадным маршем «с точностью и мастерством, — отмечал Бернс, — совершенно не уступающим точности и мастерству наших индийских войск». Ранджит задал ему множество вопросов на военные темы, в частности, справился, как британские войска действуют против вражеской артиллерии.

Всего Бернс и его спутники провели у Ранджита в гостях почти два месяца. Устраивались бесчисленные военные парады, пиры и прочие развлечения, включая длительные застолья вместе с Ранджитом с поглощением «адского варева» местной перегонки, к которому махараджа был в высшей степени неравнодушен. Выступала труппа из сорока кашмирских танцовщиц, переодетых мальчиками, — похоже, одноглазый правитель (глаз он потерял, переболев оспой) питал к тем пристрастие. «Это, — говорил он Бернсу, доверительно подмигивая, — еще один мой полк, и болтают, что это единственный полк, в котором я не могу добиться дисциплины». Когда девушки, одна прекраснее другой, закончили танец, их увезли на слонах — к большому разочарованию молодого Бернса, также падкого на местных красоток.

За развлечениями оставалось достаточно времени для серьезного обсуждения политических и торговых вопросов — истиной цели прибытия миссии. Бернса поразил до глубины души этот высохший и морщинистый старый сикх, который, несмотря на свой малый рост и непривлекательную внешность, пользовался почетом и уважением среди местных воинственных людей, любой из которых возвышался над ним на две головы. «Природа, — писал Бернс, — в самом деле пожалела для него своих даров. Он потерял один глаз, лицо его было обезображено оспой, рост не превышал пяти футов и трех дюймов». Однако, когда махараджа повелевал, все вокруг почтительно внимали. «Никто не осмеливался заговорить без его знака, — отмечал Бернс, — хотя в целом собрание больше походило на базар, чем на двор первого здешнего властелина».

Подобно всем местным правителям, Ранджит мог быть беспощадным, хотя и утверждал, что за все время своего долгого правления никогда и никого не отправил на смерть. «Хитрость и умение примирять, — писал Бернс, — были двумя главными орудиями его дипломатии». Но как долго старик останется у власти? «Ничуть не исключается, — записывал Бернс, — что срок правления этого вождя близится к концу. Его грудь узкая, спина согнута, а ноги иссохли». Англичанин опасался, что ночные попойки способны подорвать любое здоровье, однако любимый алкогольный напиток махараджи — «более жгучий, чем самое крепкое бренди», — казалось, не причинял Ранджиту никакого вреда. Ранджит Сингх прожил еще восемь лет — к большому облегчению руководителей компании, которые видели в нем жизненно важное звено в обороне внешних границ Индии и могучего союзника в противостоянии русским захватчикам.

Наконец, в августе 1831 года, нагруженные подарками и похвалами Бернс и его спутники вернулись на британскую территорию у Ладхианы, передового гарнизона компании в северо-западной Индии. Там у Бернса случилась короткая встреча с человеком, судьба которого оказалась тесно связанной с его собственной. Афганский правитель в изгнании шах Шуджа мечтал о возвращении утраченного трона и свержении узурпатора, «жуткого и презренного» Доста Мухаммеда. На Бернса этот человек меланхолического вида, у которого уже проявлялась склонность к полноте, впечатления не произвел. «Из того, что мне удалось узнать, — писал он, — вряд ли шах обладает достаточной силой, чтобы самостоятельно отвоевать кабульский трон». Вдобавок Бернсу казалось, что Шуджа лишен личных качеств и политической прозорливости, необходимых для объединения такого непокорного народа, как афганцы.

Неделю спустя Бернс прибыл в летнюю столицу правительства Индии Симлу, где доложил о результатах своей миссии генерал-губернатору лорду Уильяму Бентинку. Он сообщил, что Инд судоходен для плоскодонных судов, торговых и военных, вплоть до Лахора на севере. Итогом его доклада стало решение разработать план судоходства по этому крупному водному пути, чтобы английские товары могли полноценно конкурировать с русскими в Туркестане и по всей Центральной Азии. Бентинк поручил Генри Поттинджеру, ныне полковнику на политической службе, начать переговоры с эмирами Синда относительно провоза товаров по их территориям. С Ранджитом Сингхом, как докладывал Бернс, все должно быть гладко: он дружественно настроен по отношению к англичанам и понимает, что ему самому выгодна эта транзитная торговля. Начальники Бернса были в восторге от результатов первой миссии лейтенанта. В особенности ликовал генерал-губернатор, выбравший Бернса по рекомендации сэра Джона Малкольма. Он хвалил Бернса за «усердие, старание и сообразительность», с которыми тот выполнил свою деликатную задачу. В возрасте 26 лет Бернс оказался на пути к вершинам карьеры.

Завоевав внимание и доверие генерал-губернатора, Бернс выдвинул собственную идею второй, более амбициозной экспедиции. Предстояло разведать еще не нанесенные на карту пути в Индию к северу от тех, каковые в прошлом году изучал Артур Конолли. Бернс предложил сначала отправиться в Кабул, где ему хотелось завязать дружеские отношения с главным соперником Ранджита Сингха, Достом Мухаммедом, и одновременно оценить силу и обученность афганских вооруженных сил, а также уязвимость столицы. Из Кабула он намеревался пройти перевалами Гиндукуша, а потом переправиться через Окс и добраться до Бухары. Там он надеялся провернуть операцию, схожую с кабульской, и вернуться в Индию через Каспийское море и Персию с множеством ценных военных и политических разведывательных сведений для своих начальников. Идея поражала новизной и размахом — многие путешественники до того уже посещали Кабул или Бухару, но никому еще не удавалось посетить оба города сразу.

Бернс ожидал встретить немалое противодействие этим планам, причем не только из-за своего невысокого чина, но и из-за чрезвычайной опасности региона. Поэтому для него стало приятным сюрпризом, когда в декабре 1831 года генерал-губернатор сообщил, что идея одобрена и он может отправляться в путь. Вскоре Бернсу удалось выяснить причины такого решения. При всем желании он не сумел бы подыскать лучшего времени для подобных предложений. Новый лондонский кабинет министров-вигов во главе с лордом Греем начал, как и тори до них, испытывать затруднения в связи с растущим в Европе и в Передней Азии влиянием русских. «Правительство Англии, — писал Бернс сестре, — напугано намерениями России и желает направить какого-нибудь умного офицера для сбора сведений о странах, граничащих с Оксом и Каспийским морем… Я же, ничего о том не зная, добровольно вызвался совершить именно то, чего они хотели».

Он незамедлительно принялся составлять план экспедиции и подобрал подходящих спутников — одного англичанина и двух индусов. Во-первых, к нему присоединился врач Бенгальской армии Джеймс Джерард, тяготевший к приключениям и обладавший богатым опытом путешествий по Гималаям. Что касается индусов, одним был блестяще образованный кашмирец по имени Мохан Лал, бегло говоривший на нескольких языках, что, несомненно, окажется полезным, когда понадобится вникать во всевозможные восточные тонкости (еще этому человеку надлежало записывать все факты, которые экспедиции удастся собрать). Второй индус, которого звали Мухаммед Али, был опытным топографом Ост-Индской компании, сопровождал Бернса в поездке по Инду и успел доказал свою полезность. Кроме этих троих, Бернс взял с собой личного слугу, с которым не расставался почти с самого прибытия в Индию одиннадцать лет назад.

17 марта 1832 года путешественники пересекли Инд возле Аттока, повернулись спиной к Пенджабу, где ранее наслаждались гостеприимством и покровительством Ранджита Сингха, и приготовились вступить в Афганистан. «Пришлось избавиться почти от всего нашего имущества, — записал Бернс, — и расстаться с многими привычками, которые стали для нас второй натурой». Они избавились от своей европейской одежды и надели афганскую, обрили головы и покрыли их тюрбанами. Под длинными развевающимися одеждами висели на перевязях сабли. При этом никто не пытался выдать себя за местного: они представлялись европейцами, которые возвращаются домой в Англию сухопутным путем. Их целью было раствориться в общей массе населения и тем самым не привлекать нежелательного внимания. «Я одобрил это решение, — объяснял Бернс, — так как замаскироваться под местных жителей нечего было и рассчитывать, ибо еще ни одному европейцу, когда-либо путешествовавшему в этих краях, не удавалось избежать подозрений и редко кто сумел остаться неразоблаченным».

Наибольшей угрозой виделось нападение грабителей, поэтому денежное довольствие экспедиции поделили между ее членами, которым велели спрятать средства на теле. «Вексель на пять тысяч рупий, — писал Бернс, — обернули вокруг моей левой руки, дабы он сошел за азиатский амулет». Паспорт и рекомендательные письма схожим образом поместились на правой его руке, тогда как мешочек с золотыми монетами висел на поясе под одеждой. Было решено, что Джерард не станет бесплатно потчевать местных лекарствами, не то это может создать превратное впечатление об их богатстве. В Афганистане, где каждый мужчина носит оружие и жаждет завладеть собственностью чужестранцев, нельзя было расслабляться ни на миг.

Их предупредили, что попытка воспользоваться Хайберским перевалом чревата гибелью, и потому горы они пересекали по более длинному и сложному маршруту. Благополучно миновав Джелалабад, направились на запад, в сторону Кабула, по главному караванному пути. Повсюду возвышались заснеженные горы, а вдали можно было различить могучие вершины Гиндукуша. Как ни странно, хлопот выдалось меньше, чем они опасались, и одной жутко холодной ночью им даже разрешили переночевать в мечети, хотя местные жители опознали в них неверных. «Похоже, что у них нет ни малейших предубеждений против христиан», — записал Бернс; ни он сам, ни доктор Джерард впредь не старались скрывать свое вероисповедание. Тем не менее они постоянно были настороже и старались быть предельно внимательными, чтобы никого не обидеть. «Когда меня спрашивали, ел ли я свинину, — делился Бернс, — я, конечно, содрогался и отвечал, что на такое способно лишь отребье. Да простит меня Всевышний! Дело в том, что я очень люблю бекон, и у меня буквально текут слюнки, когда я пишу это слово».

В полночь 30 апреля они достигли перевала, ведущего вниз, к Кабулу, и на следующий день уже входили в столицу. Прежде всего направились к таможне, где их немало насторожил досмотр багажа. Такого они не ожидали, но, к счастью, досмотр оказался не слишком тщательным. «Мой секстант и книги, а также пузырьки и личные вещи доктора в беспорядке выложили для осмотра горожанами, — рассказывал Бернс. — Ничего не повредили, но нас при виде столь непонятных предметов явно приняли за чародеев».

Шесть недель спустя после переправы через Инд экспедиция достигла своей первой цели. Именно здесь, в твердыне Доста Мухаммеда, миссия начиналась по-настоящему. К тому времени, когда через девять месяцев она завершилась, ее плоды обеспечили Бернсу признание, сопоставимое с признанием успехов Лоуренса в Аравии семьдесят пять лет спустя.

Имя Александра Бернса принято связывать с Бухарой, но на самом деле его надлежит связывать с Кабулом. Именно со столицей Афганистана и правителем страны столь фатально переплелась его судьба. В свой первый приезд весной 1832 года он влюбился в этот город, который уподоблял раю: многочисленные сады, изобилующие плодовыми деревьями и певчими птицами, напоминали об Англии. «Там были персики, сливы, абрикосы, груши, яблоки, айва, вишни, грецкие орехи, тутовые ягоды, гранаты и виноград, — писал он, — и все это росло в одном саду. Еще там были соловьи, черные дрозды, голуби… почти на каждом дереве сидели болтливые сороки». Бернс так восхищался пением местных соловьев, что позднее афганский друг привез ему одного в Индию. Прозванный «соловьем с тысячью песен», тот пел так громко ночи напролет, что его клетку приходилось убирать подальше, чтобы можно было заснуть.

У Бернса с самого начала установились хорошие отношения с Достом Мухаммедом. Англичанин, который всем сообщал, что возвращается домой через Кабул и Бухару, привез важные рекомендательные письма к афганскому властителю и очень скоро был приглашен в королевский дворец, находившийся внутри Бала-Хиссара, могучей крепости, возвышавшейся над столицей. В противоположность своему соседу и врагу Ранджиту Сингху Дост Мухаммед оказался человеком крайне скромных потребностей и вместе с Бернсом восседал, скрестив ноги, на ковре в комнате, лишенной всякой обстановки.

Подобно всем афганским принцам, Дост Мухаммед почти с самого рождения обучался искусству интриг и предательства. Кроме того, он обладал и другими, еще более коварными качествами, унаследованными от матери-персиянки. Все это позволило ему переиграть в борьбе за кабульский трон своих старших братьев, а затем последовало свержение и изгнание шаха Шуджи, укрывшегося в Ладхиане. В 1826 году он взошел на трон. Не умея ни читать, ни писать, Дост Мухаммед быстро изыскал способ восполнить это упущение, а одновременно занялся восстановлением порядка и процветания в своих новых владениях. На Бернса со спутниками произвели немалое впечатление его достижения за минувшие шесть лет в столь неспокойной стране.

«Слава Доста Мухаммеда, — сообщал Бернс, — становилась известной любому путнику задолго до того, как он попадал на территорию страны, и никто не мог лучше по характеру соответствовать занимаемому положению. Справедливость этого вождя неизменно восхвалялась всеми слоями общества. Крестьяне радовались отсутствию тирании, горожане — безопасности своих жилищ и строгому соблюдению городских правил, купцы ценили беспристрастность решений и защиту их собственности». Властитель, писал в заключение Бернс, не может получить более высокой похвалы. Впрочем, молодой кашмирец Мохан Лал, член экспедиции, не разделял всеобщего восхищения добродетелями правителя Афганистана; позднее он отмечал, что тот «благоразумен и мудр в управлении и способен командовать на поле боя, но настолько же сведущ в искусстве предательства, жестокости, убийства и обмана».

Приветствуя Бернса при первой встрече, Дост Мухаммед заявил, что сам прежде не был знаком с англичанами, однако слышал, как другие хорошо отзывались о них обоих и об их народе. В неуемной жажде знаний о мире вокруг и о том, как обстоят дела за пределами страны, он буквально засыпал Бернса вопросами. Он хотел знать о Европе все: сколько там держав, как они предотвращают попытки соседних государств их захватить и так далее. Вопросов было столько, причем самых разных, что Бернс вскоре сбился со счета. Эти вопросы касались законов, сбора налогов, европейских правил набора в армию (шах слышал, что русские используют воинскую повинность) и даже приютов для сирот. Еще он хотел знать, имеются ли у англичан какие-то планы относительно Афганистана, причем, спрашивая об этом, пристально смотрел Бернсу в глаза. Зная о том, что Ранджит Сингх использует для обучения и модернизации своей армии европейских офицеров, он даже предложил Бернсу, офицеру Ост-Индской компании, возглавить местную армию. «Двенадцать тысяч лошадей и двадцать орудий будут в вашем распоряжении», — пообещал он; когда же Бернс вежливо отклонил такую честь, шах попросил порекомендовать другого офицера.

Дост Мухаммед не пытался скрывать свое недовольство могущественным и невежественным соседом-сикхом: он спросил Бернса, не понадобится ли англичанам его помощь, чтобы свергнуть того с трона. Предложение выглядело крайне неуместным, поскольку отстранение от власти дружественного Ранджита было последним, чего желали бы в Лондоне или Калькутте. Источником беспокойства в обоих столицах служили не сикхи, а как раз неуправляемые афганцы. Всего семьдесят пять лет назад они лавиной обрушились с Хайберского перевала, захватили Дели, а потом с триумфом вернулись домой, увозя все сокровища, которые сумели унести. Поблагодарив Доста Мухаммеда за предложение, Бернс признал, что британское правительство заключило с Ранджитом долгосрочный договор и не может себе позволить плохих отношений со столь могущественным соседом. Будучи офицером-политиком, Бернс понимал, что в действительности Калькутта нуждается в наличии на ее наиболее уязвимой границе не двух враждующих соперников, а сильных и стабильных, дружественно настроенных к Англии союзников, способных выступить заслоном против вторжения. Однако его послали для того, чтобы доложить о настроениях этих правителей, а не для того, чтобы их мирить. Это случится позднее, когда остро встанет вопрос, кого из нескольких вождей, притязающих на трон объединенного Афганистана, должна поддержать Великобритания. Конолли выступал в поддержку Камран-шаха — возможно, потому, что он считал недопустимым захват Герата персами (то есть фактически русскими). Вне сомнений, у Бернса сложилось совершенно твердое мнение относительно его кандидата. Он считал, что Великобритания должна поддержать Доста Мухаммеда и помочь тому удержаться на троне, так как он единственный способен объединить этот воинственный народ.

Бернс и его отряд с превеликим удовольствием остались бы в этом изумительном городе подольше, распивая чаи и болтая со своими афганскими друзьями, но их ждало путешествие в Бухару. После прощальной встречи с Достом Мухаммедом, затянувшейся далеко за полночь, они двинулись на север, в сторону перевалов Гиндукуша; дальше лежали Балх, Окс и, наконец, Бухара. Едва покинули земли Доста Мухаммеда, как начался самый опасный участок пути, и всем постоянно вспоминалась печальная участь, постигшая Муркрофта и двух его спутников всего семь лет назад. Когда достигли прежде великого, но уже обратившегося в руины города Балх, то решили обязательно найти могилы этих людей и выразить им дань уважения.

Первой, в нескольких милях от соседней деревни, отыскали могилу Джорджа Требека, который скончался последним из группы Муркрофта. На надгробии под тутовым деревом не было никакой надписи. «Похоронив двоих своих европейских товарищей по странствиям, — писал Бернс, — он постепенно слабел и после четырех месяцев страданий скончался в далекой стране, без друзей, без помощи, без утешения». Затем нашлись могилы Муркрофта и Гатри, похороненных рядом возле глинобитной стены за стенами Балха. Так как они были христианами, местные жители настояли, чтобы на их могилах не было надгробий. Ясной лунной ночью Бернс печально смотрел на могилу предшественника. Он, как и другие участники Большой игры, глубоко уважал Муркрофта. «Невозможно было при сем зрелище в глухой ночи избежать тоскливых размышлений, — писал он. — Вся экспедиция, похороненная в двенадцати милях друг от друга, навевала грустные мысли, но все же немного ободряла нас, следовавших той же дорогой и ведомых почти теми же побуждениями».

Но у отряда было слишком мало времени, чтобы предаваться столь мрачным размышлениям. Они благополучно достигли Окса, на берегах которого предстояло провести важные и скрытные исследования этой крупной реки, ибо уже давно существовали опасения, что однажды русские силы вторжения смогут подняться по ней от Аральского моря до Балха. В своей книге Бернс не вдается в подробности по поводу этих пяти дней на реке (зато щедро делится сведениями о поисках монет и прочих ценностей в развалинах древнего Балха). Только по секретным отчетам Бернса его шефам — иссохшие листы этих документов хранятся ныне в архивах лондонской Индийской библиотеки — можно оценить, сколь важную работу отряд проделал, изучая судоходство на реке, возможности добычи продовольствия и других припасов и иные стратегические сведения. Эта часть задачи была выполнена, после чего настал черед финальной стадии путешествия — страшный десятидневный переход через пустыню до Бухары. Отряд присоединился к большому и хорошо вооруженному каравану. Номинально путники находились в землях, подвластных бухарскому эмиру, но было понятно, что опасность угодить в руки туркменских работорговцев и окончить свои дни в кандалах на площади городского рынка вполне реальна. Впрочем, если не считать таинственной лихорадки, которой переболели Бернс и его спутники (что напомнило им о печальной судьбе их предшественников), эта часть пути обошлась без неприятностей.

В виду Бухары Бернс сочинил исполненное восточной лести письмо на имя куш-беги, или великого визиря. В письме он сообщал о своем желании лично обозреть легендарные неземные красоты священного города. Щедрое использование в письме таких эпитетов, как «Башня ислама» или «Драгоценный камень веры» (подразумевался визирь), явно доставило удовольствие адресату, поскольку посланец вскоре вернулся и сообщил, что путников приглашают посетить Бухару. 27 июня 1832 года не до конца оправившиеся после болезни Бернс и Джерард вместе с остальными наконец-то миновали главные городские ворота. Это случилось ровно через шесть месяцев после выхода из Дели. Позднее в тот же день Бернса вызвали к великому визирю во дворец эмира в знаменитом бухарском Арке — крепости, расположенной в двух милях от места, где поселили чужаков. Переодевшись в местное, Бернс отправился в Арк пешком, так как в священном городе всем, кроме мусульман, категорически запрещалось ездить верхом. Он был один, так как у Джерарда не хватало сил его сопровождать.

Беседа с куш-беги — иссохшим стариком с лукавыми глазками и длинной седой бородой — началась с расспросов и продолжалась два часа. Сначала визирь захотел узнать, что привело Бернса и его спутников в страну, лежащую так далеко от их собственной. Бернс объяснил, как обычно, что они возвращаются в Англию по суше и хотели бы воочию увидеть прославленные по всему Востоку красоты Бухары, чтобы потом рассказать о них на родине. «А чем вы занимаетесь?» — задал следующий вопрос визирь. Бернс помешкал, но все-таки признался, что он — офицер Индийской армии. Беспокоился он зря: это известие, похоже, ничуть не взволновало куш-беги. Судя по всему, куда больше его интересовали религиозные убеждения Бернса: сначала он пожелал узнать, верит ли тот в Бога, а потом уточнил, не поклоняется ли он идолам. Последнее предположение Бернс самым решительным образом отверг, после чего визирь предложил ему обнажить грудь, чтобы показать, что он не носит креста. Когда стало ясно, что креста на Бернсе нет, визирь одобрительно произнес: «Вы — люди Книги[64]. Вы лучше русских». Затем он спросил, ел ли Бернс свинину. Бернс знал, что на этот вопрос следует отвечать с величайшей осторожностью. «Некоторые у нас ее едят, — не стал он отрицать, — но по большей части это еда бедняков». — «Какова же она на вкус?» — поинтересовался собеседник. К такому вопросу Бернс тоже был готов: «Я слышал, — ответил он, — что она похожа на говядину».

У Бернса неизменно получалось ладить с азиатами, и очень скоро он нашел общий язык с визирем, для которого англичанин оказался подлинным источником необычайно интересных сведений о далеком и сложном внешнем мире. Эта дружба стоила ему одного из двух компасов, но подарок предоставил ему и его спутникам возможность свободно передвигаться по городу и наблюдать за повседневной жизнью местных. Они увидели мрачный минарет, с которого сбрасывали преступников и те разбивались насмерть; посетили площадь перед Арком, где обезглавливали виновных огромным мечом. Бернс сходил на работорговый рынок и после этого записал в дневнике: «Там выставлены на продажу бедные и несчастные люди, их, будто скот, втиснули в тридцать или сорок стойл». Тем утром продавали всего шесть человек, и русских среди них не было. «Все чувства европейца, — добавлял Бернс, — восстают против сей отвратительной торговли», которую жители Бухары защищают на том основании, что с рабами якобы хорошо обращаются и что очень часто им здесь лучше, чем на родине.

Бернсу осторожно дали знать, что с ним хотел бы встретиться один из русских рабов, которых насчитывалось в Бухаре около 130 человек. Вскоре ночью в дом англичан проскользнул человек явно европейского происхождения. Он с пылом кинулся к ногам Бернса и поведал, что десятилетним мальчиком был захвачен туркменскими работорговцами, когда заснул на одном из русских передовых постов. В рабстве он провел уже пятнадцать лет и работал на своего хозяина плотником. С его слов, к нему хорошо относились и позволяли ходить, куда он захочет, но из благоразумия он сделал вид, что принял ислам, хотя тайно («Здесь, — писал Бернс, — бедняга перекрестился».) остается христианином. «Ведь я живу среди людей, — объяснил невольник, — которые всем сердцем ненавидят любого, исповедующего эту веру». Разделив с англичанами трапезу, перед уходом он сказал: «Может, я кажусь довольным, но при мыслях о родине у меня щемит сердце. Хоть разок ее увидеть, и можно спокойно помереть».

Англичане провели в Бухаре около месяца, прежде чем покончили с делами. Бернс надеялся добраться до Хивы, а оттуда вернуться домой через Персию. Однако куш-беги сурово предостерег — мол, в окрестностях Хивы неспокойно и слишком опасно. В конце концов, Бернс решил забыть про Хиву и отправиться прямиком в Персию через Мерв и Астрабад. Он сумел получить от визиря фирман с личной печатью эмира; всем официальным лицам Бухары предписывалось помогать экспедиции любыми возможными способами. Однако визирь предупредил Бернса, что за пределами владений эмира отряд окажется в чрезвычайно опасной местности, где вплоть до самой Персии нельзя доверять никому. По причинам, которых не объяснил, визирь не позволил им встретиться с самим эмиром; возможно, это было сделано в их собственных интересах. Ведь на трон Бухары недавно взошел человек, жестоко казнивший впоследствии двух других британских офицеров. Наконец визирь, столь радушно принявший Бернса, попрощался с ними и просил молиться за него, когда они благополучно достигнут отчизны: «Я уже немолод». Ах да, еще кое-что. Если Бернс когда-нибудь вернется в Бухару, не будет он так любезен привезти пару добротных английских очков?

После целой серии приключений и невзгод, слишком многочисленных, чтобы их тут перечислять, Бернс и его отряд 18 января 1833 года вернулись в Бомбей морем через Персидский залив. Там они узнали, что за тринадцать месяцев их отсутствия повсюду произошло множество событий, которые привели к дальнейшему резкому ухудшению англо-российских отношений. 20 февраля, как раз когда Бернс прибыл в Калькутту, чтобы доложить генерал-губернатору о результатах своей экспедиции в Центральную Азию, крупное соединение русских военных кораблей бросило якорь возле Константинополя, что вызвало большое беспокойство как в Лондоне, так и в Индии. Это был финальный акт череды событий, начавшейся в 1831 году. Затем случилось восстание против султана в Египте, номинально считавшемся частью Османской империи. Поначалу казалось, что это восстание локальных масштабов, но очень скоро оно стало перерастать в серьезную угрозу. За этим восстанием стоял один из вассалов султана — правитель Египта Мухаммед Али, албанец по происхождению. Он набрал мощное войско, захватил Дамаск и Алеппо, а теперь вступил в Анатолию и готовился дойти до Константинополя, чтобы свергнуть султана. Глава османов отчаянно звал на помощь Великобританию, но министр иностранных дел лорд Пальмерстон медлил, не желая действовать в одиночку.

Пока Великобритания тянула с ответом на мольбы султана, царь Николай не мешкал. Он не испытывал ни малейшего желания увидеть на османском троне вместо нынешнего покладистого правителя представителя новой агрессивной династии. Царь немедленно отправил в Константинополь Николая Муравьева (тот, отличившись в Хиве, успел стать генералом) с предложением защиты от наступавшей армии Мухаммеда Али. Султан согласился не сразу, уповая на помощь от англичан, которым он отдавал предпочтение. Лондон продолжал бездействовать, а Пальмерстон был уверен, что Санкт-Петербург, официально союзник Великобритании, не отважится действовать в одностороннем порядке. Но в итоге, откликаясь на настоятельные просьбы агентов на местах, которые расценивали текущий кризис как угрозу интересам Великобритании на Ближнем Востоке, не говоря уже об аналогичной угрозе для Индии, Пальмерстон позволил себя убедить, хотя сам по-прежнему предпочитал переговоры военному вмешательству. Разумеется, его решение запоздало: силы Мухаммеда Али, сметая все на своем пути, прорывались через Анатолию к Константинополю, и у султана не осталось другого выбора, кроме как с благодарностью принять предложение Николая о немедленной помощи.

Русский флот прибыл в Константинополь как раз вовремя, ведь восставшим оставалось до города меньше 200 миль. Теперь трон султана был спасен. Понимая, что с русскими и турками не справиться, войска Мухаммеда Али остановились, и было заключено мирное соглашение. Нерешительность англичан позволила Санкт-Петербургу наконец осуществить вековую мечту и высадить армию в Константинополе. Когда известие о маневре русских достигло Калькутты, там сразу усмотрели в этой высадке подготовку к дальнейшему продвижению, конечной целью которого станет Индия. Казалось, все куски головоломки складываются самым зловещим образом. Людей вроде Уилсона, Муркрофта, Киннейра и де Лейси Эванса перестали называть паникерами. Таковы были настроения, когда Бернс прибыл в Калькутту. Едва ли он смог бы выбрать для своего возвращения более подходящий момент: Большая игра становилась все жарче и острее.

После того как Бернс представил доклад генерал-губернатору лорду Уильяму Бентинку, ему приказали немедленно отправляться морем в Англию, чтобы кратко изложить кабинету министров, Управляющему совету и другим высшим официальным лицам ситуацию в Центральной Азии и степень русской угрозы для Индии. Оказанный ему прием был совершенно немыслимым для младшего офицера, а сверх всего он удостоился частной аудиенции у короля, который, как и все прочие, захотел услышать рассказ Бернса из первых уст. Бернс неожиданно для себя стал национальным героем, ему присвоили чин капитана и наградили столь желанной для многих путешественников золотой медалью Королевского географического общества. Еще его пригласили присоединиться к Атенеуму[65] — святая святых английской литературной и научной элиты, причем без предварительного прохождения процедуры выборов. Хозяйки светских салонов и потенциальные тещи объединились в погоне за блестящим молодым офицером.

Ведущий издатель того времени Джон Мюррей поспешил приобрести записки Бернса о его путешествии. Книгу под названием «Путешествие в Бухару» столь стремительно отправили в печать, что она опередила книгу Артура Конолли, которая вышла несколько месяцев спустя, и долго откладывавшуюся посмертную книгу Муркрофта, опубликованную через семь лет. Таким образом, изданная в трех томах эпопея Бернса впервые познакомила читателя с романтичной и таинственной Центральной Азией. Книга сразу стала бестселлером, в первый же день продали 900 экземпляров — по тем временам цифра колоссальная. К сожалению, находившийся в Индии доктор Джерард не смог насладиться этим шумным успехом. Его здоровье было подорвано болезнью, которой он вместе со спутниками заразился на последнем переходе до Бухары и от которой через два года скончался.

Тем не менее в хоре похвал Бернс не терял из вида истинную цель своего путешествия. В дополнение к книге, написанной главным образом по дороге домой морем, он составил для шефов два секретных доклада (один военный, второй политический) и два менее важных отчета — по топографии и по экономическим перспективам тех мест. В военном докладе он утверждал, что переход Кабула в руки русских столь же опасен, как и падение Герата. Вражеская армия может дойти до Кабула из Балха за месяц. Перевалы Гиндукуша, где насмерть замерзло множество воинов Александра Македонского, не представляют серьезных трудностей для современной хорошо экипированной армии. Афганцы, показавшие себя в племенных войнах жестокими и смелыми бойцами, не смогут противостоять решительно настроенной русской армии и защитить Кабул. Стоит захватчику овладеть Кабулом, как перед ним практически не останется серьезных преград для наступления на Индию, так как у него будет сразу несколько возможных путей для решения этой задачи.

Что касается захвата Балха, то для этого войска можно доставить вверх по Оксу на баржах, буксируемых лошадьми, — «как по каналу». Река, как Бернс со спутниками убедился, до города вполне судоходна; берега низкие и твердые, а лошадей в этой области в избытке. Артиллерию также можно перебросить на баржах по реке либо перевезти по берегу. Если силы вторжения начнут свой поход из Оренбурга, а не с восточного побережья Каспийского моря, им не придется даже предварительно занимать Хиву, да и Бухару тоже можно обойти, если заранее склонить к сотрудничеству правителей обоих ханств, пусть оба города являются ценными источниками продовольствия и других припасов. Из-за опасности попадания Кабула в руки русских очень важно, по мнению Бернса, поддержать в притязаниях на трон объединенного Афганистана именно Доста Мухаммеда, а не Камран-шаха. Бернс доказывал, что наступление русских на Кабул будет разворачиваться быстро — и он знал, о чем говорил, поскольку, в отличие от Уилсона, Киннейра или де Лейси Эванса, побывал в тех краях сам.

Горя желанием вернуться в земли, обеспечившие ему неожиданную славу, Бернс страстно добивался в кулуарах власти разрешения создать в Кабуле постоянную миссию. Помимо поддержки тесных дружеских связей с Достом Мухаммедом и пристального наблюдения за передвижениями русских к югу от Окса задачей миссии стало бы установление господства на рынках Афганистана и Туркестана английских, а не русских товаров. Если Ост-Индская компания сможет полностью использовать преимущества маршрута по Инду, судоходность которого ныне доказана, то английские товары, будучи дешевле и лучше по качеству, наверняка вытеснят российские. Исходно предложение Бернса о создании английской торговой миссии в Кабуле (с неявными политическими целями) было отвергнуто — из опасений, что миссия, как кто-то выразился, может «выродиться в политическое агентство». Однако вновь назначенный генерал-губернатор лорд Окленд полагал иначе, и 26 ноября 1836 года Бернса снова направили в Кабул.

Как и его прежние странствия — визит к Досту Мухаммеду и месяц, проведенный в Бухаре, — это обстоятельство не осталось незамеченным в Санкт-Петербурге. Русские со все возрастающим раздражением внимательно следили за передвижениями английских путешественников по Центральной Азии. Не только российские товары начинали страдать от растущей конкуренции со стороны британских, но усиливалось и политическое соперничество. Большая игра уже не ограничивалась халифатами Центральной Азии. Она распространилась на Кавказ, который русские до сих пор считали своей собственностью. Из Черкесии на северо-восточном берегу Черного моря в Санкт-Петербург стали поступать донесения о том, что с проживающими там племенами работают британские агенты, снабжают их оружием и побуждают сопротивляться неверным, которые якобы намерены присвоить их земли.

Пускай большая часть Кавказского региона, включая Грузию и Армению, теперь надежно осела в руках царя Николая и вошла в состав Российской империи, в горах на севере продолжалось ожесточенное сопротивление мусульманских племен. Русским предстояло усмирить две непокорных области — Черкесию на западе и Дагестан на востоке. Перестав воевать с турками или персами, русские генералы сосредоточились на уничтожении сопротивления этих воинственных областей, причем операция заняла гораздо больше времени, чем предполагалось изначально, поскольку местные вожди неожиданно выказали блестящие способности к ведению войны в горах и лесах. Вдобавок у них отыскался союзник, появления которого никто не предвидел.

Дэвид Уркварт, которому исполнилось 28 лет, испытывал теплые чувства к туркам с тех самых пор, как участвовал добровольцем в греческой войне за независимость. В 1827 году он вместе с восемью десятками других бриттов отправился в Грецию, чтобы помочь прогнать турок, но вскоре осознал, что лишился всяких иллюзий по поводу греков. Зародившаяся привязанность к туркам, чьей храбростью и прочими качествами он искренне восхищался, привела к тому, что он стал испытывать столь же страстную антипатию к их старым врагам — русским. Получивший образование во французской военной академии и в Оксфорде, Уркварт был, кроме того, прирожденным пропагандистом, и этот свой талант он обратил против Санкт-Петербурга, вследствие чего быстро сделался ведущим английским русофобом. В качестве дополнительного преимущества он использовал наличие друзей в высших сферах общественной жизни, включая самого короля. Правительство пользовалось его услугами в целом ряде секретных дипломатических миссий на Ближнем Востоке, и в ходе одной из них, очутившись в Константинополе, он увлекся черкесскими делами.

Незадолго до того, устранив угрозу власти султана со стороны Мухаммеда Али, русские неохотно согласились вывести из Константинополя свои войска, хотя прежде попытались заставить турок дорого заплатить за вмешательство. По условиям договора, подписанного летом 1833 года, Турция превращалась — по крайней мере, в глазах Уркварта и его приятелей-русофобов — в нечто большее, нежели просто царский протекторат. К беспокойству Лондона, вскоре обнаружилось, что по тайному приложению к договору турки обязывались по настоянию русских закрыть Дарданеллы для всех прочих иностранных военных кораблей; таким образом, в случае новой войны русский Черноморский флот получал исключительное право прохода через турецкие проливы.

Британский министр иностранных дел лорд Пальмерстон, взбешенный этим фактом, направил в Санкт-Петербург гневную ноту протеста, после чего задумался, не лучше ли все-таки посадить на турецкий престол кровожадного Мухаммеда Али, который уже предпринимал попытки установить дружеские отношения с Англией, вместо вялого султана. Настроение лорда нисколько не улучшилось, когда пришел ответ русских на его ноту: мол, они лишь сделали то, что сама Великобритания давно хотела сделать, — хотела, но не смогла. Пальмерстон расценил этот ответ как «легкомысленный и оскорбительный», признавая в глубине души его обоснованность. Происходящее ничуть не исправило стремительно ухудшавшиеся отношения между двумя державами. Новости о том, что Санкт-Петербург значительно увеличивает численность флота, усугубили подозрения насчет честолюбивых долгосрочных замыслов русских. В качестве реакции пришлось спешно увеличивать состав Королевского флота. Триумфальные победы русских над турками и персами в 1828 и 1829 годах и тайная сделка по Дарданеллам превращали ситуацию в угрожающую. В подобных условиях любая малость служила делу русофобов.

При таких вот умонастроениях в обществе Дэвид Уркварт взялся защищать права черкесов. Он наладил связи с вождями повстанцев, будучи в Константинополе в 1834 году, а затем совершил тайную поездку по горным крепостям, в которых побывал первым среди своих соотечественников. Черкесские вожди, люди бесстрашные, но простодушные, были потрясены визитом человека из огромного внешнего мира, да еще вещавшего — в чем они убедились — от имени столь могущественной державы, как Британская империя. Уркварт их ободрил и дал несколько советов, а они стали просить его остаться и возглавить борьбу против русских. Он отказался под тем предлогом, что принесет больше пользы в Лондоне. Домой он вернулся с уверенностью в том, что моральный долг британцев требует предотвратить покорение русскими маленького горского народа, который никому не угрожает и который так схож с обитателями его родной Шотландии. В значительной степени в собственных интересах Великобритании было помочь кавказским племенам заставить русских уйти с этого жизненно важного плацдарма, с которого могли подвергнуться вторжению Турция, Персия и, возможно, даже Индия. Не зря же один русский генерал описывал Кавказ как «величайшую в мире крепость»[66].

Уркварт поделился этими мыслями со своими друзьями, а затем из-под его пера выплеснулся целый поток статей, памфлетов и репортажей в защиту черкесов и с обилием проклятий на головы русских. На следующий год он опубликовал книгу под названием «Англия и Россия», в которой предупреждал об экспансионистских устремлениях России на Ближнем Востоке и в Центральной Азии. Турции, по его предсказаниям, было суждено пасть первой. «Вся Османская империя немедленно перейдет от нас к России, а она к тому времени станет нашим явным врагом, — писал Уркварт. — Вооруженные силы, оружие, границы, крепости, сокровища и флот Турции, ныне призванные действовать против России, обратятся против нас — вымуштрованные, объединенные и направляемые русскими». Поглотив Турцию, Россия далее поработит Персию. Персы, «народ многочисленный, терпеливый и воинственный, будут Россией обучены и направляемы без каких-либо затруднений и больших затрат». Уркварт почти не сомневался в том, против кого будут направлять склонных к грабежам персов — тех не придется долго уговаривать, если пообещать им в качестве трофеев баснословные сокровища Индии.

Россия, писал он в заключение, «сама выбирает время нападения… она не может просчитаться и упустить подходящие обстоятельства. К сему устремлены ее ум, сила и запасы. Она начнет наступление, лишь будучи полностью уверенной в успехе». Ни одна из этих мыслей не была полностью оригинальной. Первым, кто задумался о призраке Османской империи, захваченной русской армией, был сэр Роберт Уилсон, тогда как относительно использования Санкт-Петербургом персов для вторжения в Индию высказывался Киннейр семнадцатью годами ранее. Но с тех пор многое изменилось: предупреждения Уркварта прозвучали именно тогда, когда у англичан сложилось впечатление, что Россия снова решила наступать. Помимо увеличения численности флота русские значительно усилили свое присутствие на Кавказе — плацдарме, с которого почти наверняка прогнозировалось дальнейшее продвижение в Турцию или Персию. Теперь, когда русофобия достигла небывалого расцвета, Уркварт, в отличие от предшественников, не испытывал недостатка во внимательных слушателях.

Нет ничего удивительного, что он, располагая столь влиятельными друзьями, как король Вильгельм IV, турецкий султан и лорд Понсонби, в ту пору посол Великобритании в Турции, в 1836 году получил назначение в турецкую столицу — первым секретарем британского посольства. Впрочем, характер не позволял ему увлечься новыми дипломатическими обязанностями в ущерб прежней русофобской деятельности или поддержке Черкесии. На время его службы в Константинополе выпало когда-то знаменитое, но давно уже забытое дело судна «Виксен». Черкесия еще отважно сопротивлялась, однако русские объявили ее своей территорией, полученной от Турции по мирному договору. Под предлогом изоляции региона в связи со вспышкой чумы они ввели на Черном море строгую блокаду береговой линии.

Великобритания не признала этой блокады, но британское правительство не считало, что у страны достаточно сил для открытого оспаривания действий России. Уркварта приводили в ярость уступки Пальмерстона, не желавшего мешать Санкт-Петербургу подавлять храбрых черкесов, а также слабохарактерность министра (тот не выступил против блокады, целью которой было воспрепятствовать поставкам на Кавказ британских товаров и, возможно, оружия). В поисках выхода Уркварт убедил некую английскую судоходную компанию направить судно «Виксен» с грузом соли из Константинополя в порт Суджук-кале в северной части черкесского побережья. Это была преднамеренная провокация, призванная установить, насколько далеко готовы зайти русские в подтверждении своих притязаний на Черкесию. Уркварт надеялся, что перехват судна русскими воспламенит британское общественное мнение и заставит правительство страны приступить к активным действиям по защите своего торгового флота, то есть отправить в Черное море британские военные корабли и одновременно попробовать опротестовать тайное русско-турецкое соглашение о Дарданеллах. Если же, с другой стороны, перехватить «Виксен» не удастся, это покажет, что русских можно заставить отступить, если действовать достаточно решительно (а заодно все поймут, как именно нужно продолжать военные поставки осажденным черкесам).

В ноябре 1836 года «Виксен» покинул Константинополь и направился через Черное море на восток. Едва ли выход судна в море остался незамеченным в Санкт-Петербурге: друзья Уркварта в газетах позаботились о том, чтобы событие получило самое широкое освещение в прессе. Уркварт, как и его приятели-заговорщики, рассчитывал, что судно перехватят. Он пребывал в убеждении, что помешать возвышению России возможно, только раскрыв карты — как Лондона, так и Санкт-Петербурга. Поначалу операция развивалась блестяще: после двух дней стоянки в порту Суджук-кале капитан русского сторожевого брига арестовал «Виксен». Новости о захвате судна тут же переправили в Лондон и разослали корреспондентам английских газет, причем в основном старались друзья Уркварта, работавшие в Константинополе. Как и ожидалось, новости вызвали глубокое возмущение прессы и общественности, притом мало кто из англичан имел хотя бы малейшее представление о местонахождении Черкесии. Русофобские газеты, впавшие было в спячку, проглотили, как и предсказывалось, наживку Уркварта. Пока «Таймс» ругала правительство за то, что министры позволяют русским «насмехаться над малодушием Англии», «Эдинбург ревью» анализировала более общие последствия кризиса: «Когда черкесы будут побеждены, — заявлялось в газете, — Кавказ падет, а Персия окажется предоставленной милости Санкт-Петербурга… В результате мы увидим, как границы России одним махом придвинутся на 1200 миль к нашим индийским границам».

Лорд Пальмерстон также возмутился «незаконным захватом» английского судна; началась резкая дипломатическая переписка с Санкт-Петербургом. Впрочем, министра иностранных дел ничуть не меньше раздражали Уркварт и его друзья-русофобы, которые, по убеждению Пальмерстона, за всем этим стояли. Лорд ранее пытался заблокировать назначение Уркварта в Константинополь, но ни для кого не было тайной, что назначение одобрил сам король, так что коллеги по кабинету Пальмерстона не поддержали. Правда, в разгар кризиса лорд немедленно постарался устроить, чтобы нарушителя правил отозвали в Лондон, пока он не нанес больший урон англо-русским отношениям. А Уркварт и его друзья в турецкой столице с нетерпением ожидали реакции английского правительства на арест и конфискацию «Виксена».

Приблизительно в то же время русские начали утверждать, что английские агенты работают среди черкесов, снабжают их оружием, служат советниками и поощряют горцев к сопротивлению. Дескать, помимо груза соли на «Виксене» было найдено оружие, предназначенное для мятежников. Русских настолько встревожило возможное влияние стороннего вмешательства на ход войны, что их командующий[67] обнародовал предупреждение черкесам, укрывающим иностранцев в своих горных селениях. «Англичане, кои среди вас находятся, — говорилось в обращении, — суть бессовестные мошенники». Они пришли вовсе не помогать черкесам, а чтобы присоединить Черкесию к Великобритании. Поэтому их следует схватить и уничтожить. Самим же черкесам должно хватить мудрости, чтобы сложить оружие, ведь не бывало на свете страны, которая ввязалась бы в войну с Россией и победила. «Или вам неведомо, что коли небеса рухнут на землю, русские подымут их на своих штыках?» Для кавказских племен будет гораздо лучше, если ими станет править царь, а не английский король. Но если они прислушаются к англичанам и продолжат сопротивление, то не надо винить русских в том, что поля и дома местных будут преданы огню и мечу, а их горы «растопчут в пыль».

Как смогли убедиться русские за следующую четверть столетия, запугать черкесов только выспренними речами не удалось. Горцы продолжали сопротивляться, даже когда прочие кавказские народы покорились русским. Но в одном русский генерал был прав — среди черкесов действительно находились англичане. Один из них, Джеймс Лонгворт, специальный корреспондент сочувствовавшей делу черкесов газеты «Таймс», прибыл удостовериться, что горцы преуспевают против русских в этой борьбе Давида с Голиафом. Его товарищ Джеймс Белл тоже симпатизировал черкесам[68]. Именно он, поддавшись на уговоры Уркварта, арендовал «Виксен» и принял на борт оружие. Белл, подобно Лонгворту, подхватил брошенную русскими перчатку, вызвался выступить очевидцем этой войны и попытаться удержать ее в заголовках газет на родине. Разумеется, он беспокоился за судьбу своего судна и груза и пытался вернуть арестованную собственность.

За месяцы, проведенные с местными моджахедами под самым носом у русских, эти двое смогли убедиться в исключительном благоговении черкесов перед «Дауд-беем», как они именовали Дэвида Уркварта. Когда более двух лет назад тот высадился на их побережье, черкесы жили разрозненно и не имели общей власти. Чтобы организовать и координировать их сопротивление, Уркварт немедленно занялся созданием центрального командования, а еще написал для них декларацию независимости, которая, по его заверениям, разошлась по всей Европе. Со своей стороны Лонгворт и Белл, дожидавшиеся реакции британского правительства на захват «Виксена» и заявления Санкт-Петербурга о присоединении Черкесии, могли предложить черкесам поддержку и советы. Им выпал случай воочию наблюдать за несколькими сражениями, и Лонгворт отправлял репортажи в свою газету, тем самым продолжая привлекать внимание общественности к участи черкесов.

Сначала, пока бои велись в пограничье, русские пытались сломить сопротивление горцев силами казацкой конницы. Однако, имея за спиной вековой опыт войны в горах и лесах, а также прекрасно зная местность, черкесы показали себя отменными противниками русских. Они были лучше обеспечены и вооружены, чем казаки, и почти не уступали тем в умении и жестокости. В результате русским командирам пришлось крепко задуматься. Следующим шагом стало применение пехоты при поддержке артиллерии, а казакам поручили охранять фланги армии, которая осторожно продвигалась по вражеской территории, разрушая селения и уничтожая урожай.

После отчаянных попыток прорвать русские ряды, когда, как рассказывал Лонгворт, «лучшие и самые смелые воины становились жертвой собственного безрассудства», черкесы также сменили тактику. Вместо того чтобы искать встречи с русскими лицом к лицу, они научились заманивать врага в искусно устроенные засады, нападать неизвестно откуда на своих резвых лошадях и стремительно исчезать. После этого русские стали использовать крупную картечь, предшественницу шрапнели. «Их пушки, — жаловался Лонгворту один черкес, — теперь не палят ядрами, которые обычно пролетали у нас над головами… Ныне этих ядер тысячи, и они разрывают и уничтожают все вокруг». Вот если бы, грезилось ему, англичане снабдили черкесов таким же оружием, русские войска «не удержали бы строй, а когда рассеялись, наша конница сотворила бы с ними все, что захотела, как случалось раньше».

Сопротивление на Кавказе, как стало понятно англичанам, не ограничивалось Черкесией. За горами на востоке, на каспийском побережье Кавказа, яростная схватка с русскими шла в Дагестане, где горцев возглавлял мусульманский имам Шамиль, пользовавшийся всеобщим уважением гений партизанской тактики. Впрочем, Дагестан был далеко, там не оказалось ни своего пропагандиста вроде Уркварта, ни своего Лонгворта с газетными репортажами, поэтому тамошняя война осталась незамеченной в Европе. При этом, пусть англичане не слышали о Шамиле, царские генералы хорошо знали имама, против которого, казалось, бессильны все обычные военные приемы. Понадобилось свыше двадцати лет непрерывных боевых действий, прежде чем Шамиль потерпел поражение, и еще пять лет, прежде чем было подавлено сопротивление черкесских племен. Эта кампания чрезвычайно дорого обошлась России — как по финансовым расходам, так и по потерям, зато она вдохновила на творчество ряд ведущих русских писателей и поэтов, включая Пушкина, Лермонтова и Толстого. Правда, до всего этого было еще очень далеко в ту пору, когда Лонгворт и Белл ждали сообщений из Лондона об исходе дела «Виксена».

Когда новости наконец-то поступили (в форме вырезок из газеты «Таймс»), оба англичанина испытали глубокое разочарование. Британское правительство не пожелало раздувать из-за захвата судна скандал, чреватый риском полноценной войны с Россией. К ярости русофобов, Пальмерстон рассудил так: возможно, Черкесия русским пока не принадлежит, но порт Суджук-кале, где арестовали судно, всяко на их территории. Между тем Уркварту велели вернуться в Лондон и там его уволили из министерства за прямое участие в конфронтации между двумя державами, официально союзными друг другу. Никто из влиятельных друзей Уркварта за него не заступился, а король Вильгельм IV за месяц до того умер от болезни. Однако Уркварт не смирился и принялся публично очернять Пальмерстона, утверждая, что того подкупили русским золотом. Он даже пытался добиться отставки министра иностранных дел за предательство, но из этого ничего не вышло.

Новости о малодушии Великобритании поставили Лонгворта с Беллом в крайне затруднительное положение. Они-то непрестанно заверяли своих хозяев-черкесов в скорой поддержке самой могущественной державы мира, будучи, по-видимому, искренне в том убеждены. Решение Пальмерстона стало тяжким ударом для Белла, которому пришлось расстаться со всякой надеждой вырвать арестованное судно из русских рук. Оба англичанина засобирались домой, понимая, что в Черкесии они многого не добьются, но обещали своим кавказским друзьям продолжить борьбу за их свободу. По возвращении в Англию оба опубликовали подробные отчеты о своих приключениях и опыте общения с местными моджахедами. А Уркварт, которому нерешительность Пальмерстона помешала вызвать прямое столкновение Великобритании с Россией, со свежими силами принялся раздувать пламя русофобии — и одновременно организовал контрабандные поставки оружия для черкесов. Джон Бэддли[69] в своей классической работе «Завоевание Кавказа русскими» (1908), в значительной степени связывал успехи черкесов «с этими усилиями», не преминув обвинить Уркварта и его сторонников в затягивании войны, которую черкесы ни при каких условиях не могли бы выиграть, и внушении горцам ложных надежд на поддержку Англии.

Уркварт впоследствии избрался в парламент, где продолжал свою кампанию против Пальмерстона и предпринимал попытки сместить министра с должности за предательство, а также не унимался в своей антирусской деятельности. Но постепенно его увлекли другие дела, и в конце концов слабое здоровье заставило Уркварта перебраться в швейцарские Альпы. Как главный русофоб того времени, он многое сделал для того, чтобы восстановить британское общественное мнение против Санкт-Петербурга и углубить растущую пропасть между двумя державами. Современные советские историки, что неудивительно, возлагают определенную вину за нынешние проблемы Кавказа на британское вмешательство и даже утверждают, что имам Шамиль был британским агентом. Разумеется, сопротивление, которое русские встретили на Кавказе, удержало их от дальнейшей военной экспансии и на протяжении нескольких лет препятствовало осуществлению честолюбивых устремлений в остальной Азии. Потому-то, благодаря Уркварту и его друзьям, Кавказ стал частью поля Большой игры.

Несмотря на обвинения Уркварта, Пальмерстон ни в коей мере не являлся ставленником и наймитом Санкт-Петербурга. Он разделял подозрения Уркварта относительно намерений русских, но был далек от убеждения, что русские представляют угрозу интересам Великобритании. Главным источником этой уверенности был лорд Дарэм, тогдашний английский посол в Санкт-Петербурге. Дарэм твердил, что мнимая военная мощь России носит сугубо оборонительный характер и что царь Николай находится не в том положении, чтобы потворствовать собственным тайным экспансионистским мечтаниям. Иностранные авантюры требовали огромных ресурсов, которыми, как точно знал Дарэм от своих агентов в Санкт-Петербурге, Россия попросту не располагала. «Мощь России сильно преувеличивают», — писал Дарэм в марте 1836 года в одном из донесений (позднее Пальмерстон охарактеризовал этот документ как одно из самых блестящих донесений, когда-либо полученных Министерством иностранных дел). «Ни в чем нет преимущества, каковое не уравновешивалось бы соответствующей слабостью… Фактически сила России носит исключительно оборонительный характер. Укрытая неприступной крепостью, доставшейся ей от природы, и привыкшая полагаться на свои климат и пустыни, Россия непобедима, в чем убедился на собственном опыте Наполеон».

Но не все в Министерстве иностранных дел были, подобно Дарэму, убеждены в неспособности России к агрессивным действиям. К числу тех, кто разделял опасения Уркварта, но не одобрял его методов, принадлежали британский посол в Константинополе лорд Понсонби и сэр Джон Макнил, вновь назначенный посланник в Тегеране, которому довелось, по пути к месту нового назначения, добираться вместе с Урквартом до самой столицы Османской империи. Макнил давно подвизался в Персии, несколько лет прослужил в Тегеране под руководством сэра Джона Киннейра и наблюдал, как растет влияние России в ущерб британским интересам. Русские всерьез подозревали, что он причастен к гибели несчастного Грибоедова, когда посольство России восемь лет назад атаковала обезумевшая толпа (никаких доказательств этому не нашлось). Человек изрядных способностей и немалого честолюбия, Макнил впервые прибыл в Тегеран в качестве врача дипломатической миссии, но быстро доказал, что обладает большим дипломатическим потенциалом.

Дожидаясь своего назначения в качестве посланника, Макнил написал книгу, в которой подробно излагал территориальные притязания России на Европу и Азию со времен Петра Первого. Опубликованная по настоянию Пальмерстона анонимно, книга вышла в 1836 году под названием «Развитие и нынешнее положение России на Востоке», причем долгое время была наиболее фундированным текстом, посвященным Большой игре. К книге прилагалась большая складная карта, которая наглядно показывала пугающее расширение русских владений за предыдущие полтора столетия. Карту дополняла сводка о приросте численности населения России в результате этих аннексий и других приобретений. Со вступления на престол Петра число подданных русского царя возросло почти в четыре раза — с 15 миллионов до 58 миллионов человек. В то же самое время русские границы придвинулись на 500 миль к Константинополю и на 1000 миль к Тегерану. В Европе русские приобретения за счет Швеции были больше территории этой некогда могущественной державы, а приобретения за счет Польши по площади почти равнялись территории всей Австрийской империи. Разумеется, эти сведения разительно противоречили той картине чисто оборонительной политики России, которую рисовал лорд Дарэм из Санкт-Петербурга.

«Любая часть этих обширных приобретений, — писал Макнил, — сделана вопреки мнению, желаниям и интересам Великобритании. Расчленение Швеции, раздел Польши, захват турецких провинций и тех земель, что были отделены от Персии, — все это случилось против британских интересов». Русские, добавлял посланник, добились всего хитростью, достигая целей «последовательными вторжениями, ни одно из которых не казалось достаточно важным, чтобы из-за него разрывать дружественные отношения с великими державами Европы». Эта характеристика в грядущие годы будет вновь и вновь применяться к деяниям Санкт-Петербурга в Центральной Азии.

Следующими двумя целями России, предсказывал Макнил, должны стать «недужные близнецы», то есть Персидская и Османская империи, ни одна из которых не в состоянии отразить решительное наступление царской армии. Если Турция покорится Санкт-Петербургу, это станет серьезным ударом по интересам Великобритании в Европе и на Средиземном море, тогда как оккупация Россией Персии способна окончательно решить судьбу Индии. С этим мрачным прогнозом соглашались многие ведущие стратеги тех дней, не говоря уже о записных русофобах и прессе. Все считали, что следующий шаг России вот-вот состоится, и только жребий решит, будет он направлен против Турции или против Персии.

Прибыв к месту назначения, Макнил обнаружил, что влияние России при дворе шаха даже сделалось сильнее, чем было до его отъезда в Лондон. В лице графа Симонича, боевого генерала русской армии, а ныне полномочного министра Санкт-Петербурга в Тегеране, он нашел грозного и не слишком щепетильного в выборе средств противника. Впрочем, Макнил, сам далеко не новичок в политических интригах, был решительно настроен сделать все возможное, чтобы расстроить игру царя Николая. Между тем вскоре после его прибытия в Персию русские принялись скрытно перемещать войска в сторону Герата и Кабула — двух основных ворот в Британскую Индию. Большая игра была близка к тому, чтобы вступить в новую и более опасную фазу.

Осенью 1837 года, путешествуя по отдаленным приграничным областям Персии, некий молодой английский младший офицер поразился до глубины души, разглядев в степи отряд казаков в форменных мундирах, движущийся к афганской границе. Было совершенно ясно, что они надеются проникнуть в страну незамеченными: когда офицер нагнал их на бивуаке у ручья, о причинах своего нахождения в этих диких местах они отвечали уклончиво и неохотно. Лейтенанту Генри Роулинсону, политическому советнику службы сэра Джона Макнила в Тегеране, стало понятно, что казаки пришли сюда не с благими намерениями, — но вот с какими, этого он точно сказать не мог.

«Ими командовал, — писал Роулинсон, — стройный молодой человек с очень светлой кожей и очень живым взглядом ярких глаз». Когда англичанин подъехал ближе и вежливо откозырял, русский встал и поклонился, однако ничего не сказал, явно ожидая, что гость заговорит первым. Роулинсон сначала обратился к нему по-французски — этим языком чаще всего пользовались европейцы на Востоке, но русский лишь покачал головой. Роулинсон попробовал заговорить по-английски, а затем и по-персидски, но все безуспешно. Наконец русский заговорил на тюркском, который Роулинсон знал поверхностно. «Я понимал достаточно, — писал он позднее, — чтобы вести простой разговор, но не в той степени, чтобы всецело удовлетворить свое любопытство. Очевидно, что именно этого добивался мой собеседник».

Русский сказал Роулинсону, что везет подарки царя Николая новому шаху Персии, который только что унаследовал трон покойного отца после семейной борьбы за власть. Это звучало довольно правдоподобно, поскольку до ставки шаха было не дольше дневного перехода: персы выступили всей армией на осаду Герат. Вообще-то и сам Роулинсон направлялся в ставку шаха с посланием от Макнила. Однако рассказ русского офицера англичанина не убедил; он подозревал, что тот со своим отрядом, скорее всего, направляется в Кабул. Если дело в действительности обстоит ровно так, то в Лондоне и в Калькутте, воспринимавших Афганистан как неотъемлемую часть сферы британских интересов, поднимется переполох — это Роулинсон отчетливо осознавал. Ведь граф Симонич уже начал вмешиваться во внутренние дела страны, используя шаха как прикрытие. В Тегеране ни для кого не было секретом, что именно русский посол уговаривал шаха двинуться на Герат и вырвать город из рук Камрана, исполнив давнишнюю мечту персов. При этом Макнила граф заверял, что делает все, что в его силах, чтобы удержать шаха от военных действий.

Выкурив с казаками и их офицером пару трубок, Роулинсон распрощался и поспешил своей дорогой, но твердо решил выяснить, куда на самом деле русские направляются. Добравшись вечером того же дня до ставки шаха, Роулинсон незамедлительно попросил о встрече с монархом, и его провели в шахский шатер. Он поведал о встрече с русскими, которые якобы везли шаху царские дары. «Подарки для меня?» — воскликнул изумленный шах и заверил Роулинсона, что упомянутые дары предназначаются не ему, а Досту Мухаммеду в Кабуле. По просьбе Симонича, признал персидский правитель, он разрешил казакам беспрепятственно пересечь свои владения. Вот тебе и якобы правдивый ответ русского офицера! Роулинсон сообразил, что добыл сведения необычайной важности, которые следует как можно скорее передать в Тегеран.

Тут и русский отряд прибыл в ставку шаха, не подозревая, что Роулинсон раскрыл их легенду. Обратившись к Роулинсону на великолепном французском, русский офицер представился капитаном Яном (Иваном) Виткевичем из оренбургского гарнизона, извинился за прежнюю холодность и уклончивость и пояснил, что счел неблагоразумным чрезмерно откровенничать с чужестранцем, которого встретил посреди пустыне. Он попытался загладить оплошность, проявляя к англичанину особую сердечность. Эта случайная встреча в сердце страны на поле Большой игры стала первой из множества подобных между игроками с обеих сторон. В целом Игра велась скрытно, противники лично встречались крайне редко, если встречались вообще. Однако данная встреча состоялась и имела непредвиденные, далеко идущие последствия, ибо она помогла предотвратить одну из жутчайших катастроф, когда-либо постигавших британскую армию.

Чтобы попасть в ставку шаха, лейтенант Роулинсон преодолел 700 миль от Тегерана за почти рекордное время — 150 часов. Теперь, двигаясь сутки напролет, ему предстояло совершить путь в обратном направлении и добраться со своими новостями до британской миссии к 1 ноября. Когда предупреждение Макнила о том, что русские начали действовать, попало в Лондон и Калькутту, все ужасно перепугались. Дело было не только в том, что антирусские настроения в столицах и без того достигли наивысшего накала; страх внушило известие, что за походом шаха на Герат стоит Симонич. Если Герат окажется в руках персов, русские получат важный и опасный плацдарм в западном Афганистане. Вдобавок случайное открытие Роулинсона показало, что интересы Санкт-Петербурга в Афганистане не ограничиваются одним Гератом, что звучало угрожающе само по себе. Неожиданно опасности подвергся и Кабул. Если общение Виткевича с Достом Мухаммедом будет успешным, русские смогут одним броским маневром одолеть барьер из пустынь, гор и враждебных племен, лежащий между ними и Британской Индией.

Впрочем, власти в Лондоне и Калькутте могли успокаивать себя минимум одним доводом, за неимением прочих. Скорее по счастливой случайности, нежели по чьему-то предвидению, именно тогда в их распоряжении очутился исключительно способный человек. Если кто и мог противостоять капитану Виткевичу вплоть до расстройства русской игры (что и требовалось), то таким человеком был капитан Александр Бернс, находившийся в Кабуле при дворе Доста Мухаммеда.

Со времен падения великой империи Дуррани, основанной Ахмад-шахом в середине XVIII столетия, Афганистан сотрясала насыщенная и беспрерывная схватка за власть. Камран во всеуслышание поклялся восстановить владения своей семьи, свергнув Доста Мухаммеда в Кабуле, а персы, как мы видели, предприняли попытку вернуть некогда утраченную восточную провинцию. В обмен на Герат шах даже предложил помочь Камрану свергнуть Доста Мухаммеда и освободить афганский трон, но его предложение было отвергнуто. Со своей стороны Дост Мухаммед заявил, что не только вернет Афганистану былую славу и величие, но и незамедлительно отнимет у Ранджита Сингха богатую плодородную провинцию Пешавар, которую тот захватил, пока афганцы занимались другими делами. Несмотря на предупреждение Бернса — мол, англичане связаны с Ранджитом Сингхом договором о помощи, — Дост Мухаммед продолжал рассчитывать на их поддержку в грядущем столкновении.

Возможно, учитывая все вышеизложенное, в октябре 1835 года Дост Мухаммед и сделал русским секретное предложение, оставшееся неизвестным англичанам. Царь Николай, чье беспокойство по поводу действий англичан в Афганистане, не говоря уже о прочих регионах Центральной Азии, неумолимо нарастало, немедленно отправил в Кабул Виткевича. Тот должен был выяснить, что конкретно предлагает Дост Мухаммед, и установить с ним дружеские связи. Тем временем Дост Мухаммед узнал, что в Индию назначен новый генерал-губернатор, лорд Окленд, и поспешил обратиться к нему с просьбой помочь в возвращении Пешавара. Но Камран и Дост Мухаммед были не единственными претендентами на власть в Афганистане. В изгнании в Британской Индии укрывался бывший шах Шуджа, который плел из Ладхианы бесконечные интриги против Доста Мухаммеда, отобравшего у него трон. Правда, его шансы вернуться к власти выглядели неутешительными, ибо незадолго до того он потерпел сокрушительное поражение от Доста Мухаммеда, когда сам лично возглавил 22-тысячную армию вторжения, наступавшую на Кандагар. Как говорили, Шуджа бежал с поля битвы одним из первых.

Такова, если коротко, была ситуация, когда 20 сентября 1837 года Бернс с триумфом вернулся в Кабул. Дост Мухаммед искренне обрадовался возвращению старого друга: Бернса усадили на слона и довезли до отведенных ему покоев в величественной крепости Бала-Хиссар неподалеку от дворца Дост Мухаммеда. Впрочем, афганский владыка стремился, как только позволит дипломатический этикет, заняться серьезными делами. Его заботила не столько торговля, сколько политика, а важнее всего было дело, которого так опасалось руководство Ост-Индской компании. Дост Мухаммед уже знал, в отличие от Бернса, что Виткевич с казаками выдвинулся в путь. Правитель больше желал союза с англичанами, своими ближайшими соседями, чем с русскими, жившими слишком далеко, чтобы из сотрудничества с ними можно было извлечь практическую пользу; с другой стороны, англичане медлили с предоставлением помощи, в которой Дост Мухаммед отчаянно нуждался, а прибытие русских могло развеять их сомнения. В любом случае стратегия, как это заведено у владык, сводилась к тому, что все средства хороши для достижения цели.

Между тем с возвращением Бернса в Кабул в историю событий вступил новый персонаж — довольно любопытная личность по имени Чарльз Мессон, скиталец-антиквар, увлеченный историей Центральной Азии: он несколько лет странствовал по Персии и Афганистану в поисках монет и прочих древностей. Передвигаясь обычно пешком, временами без денег и в лохмотьях, он изучил те края до степени, неведомой прочим европейцам. Мессон представлялся американцем из Кентукки, но, как выяснил британский политический агент в Ладхиане капитан Клод Уэйд, он был вовсе не американцем, а дезертиром из армии Ост-Индской компании, и звали его на самом деле Джеймс Льюис. Летом 1833 года он прибыл в афганскую столицу и поселился в армянском квартале, неподалеку от крепости Бала-Хиссар.

В ту пору Ост-Индская компания использовала сеть агентов, известных под прозвищем «поставщиков новостей» (часто это были торговцы-индусы), чтобы получать разведывательную информацию по политическим и экономическим вопросам из отдаленных областей, где не было европейских представителей. Сведения, добытые таким способом, редко представляли какую-либо ценность, поскольку большей частью сводились к непроверенным базарным слухам. Но когда Уэйду донесли, что в Кабуле поселился Чарльз Мессон, капитан сразу понял, что тот может стать ценным поставщиком новостей из жизненно важного региона. Уэйд знал Мессона как человека трезвомыслящего, способного отсеивать правду от нелепых слухов. Беда была в том, что дезертирство из рядов вооруженных сил компании каралось смертным приговором. Пришлось договориться, что Мессона официально помилуют и даже будут начислять небольшое жалованье, если он согласится регулярно поставлять новости из Кабула, одновременно продолжая свои археологические и исторические изыскания.

Быть может, между двумя англичанами проявилась своеобразная ревность, или причина заключалась в чем-то другом, — остается лишь гадать; так или иначе, Мессон, похоже, сильно невзлюбил Бернса. В книге, написанной после смерти соперника, Мессон обвинял того во всех промахах. Возможно, антипатия была взаимной, ведь Бернс не мог не знать, что Мессон дезертировал из армии компании. Столь чувствительный человек, как Мессон, вполне мог ощутить неодобрительное отношение к себе. В своем отчете о собственной миссии Бернс упоминал Мессона вскользь, хотя в те критические недели эти двое должны были проводить вместе немало времени. В итоге же вышло так, что последнее слово осталось за Мессоном.

Была критика Мессона в адрес Бернса справедливой или нет, их миссия с самого начала оказалась обреченной на провал. Лорд Окленд решительно отказывался вести какие-либо дела с Достом Мухаммедом, так как опасался вызвать недовольство Ранджита Сингха. При выборе между двумя владыками предпочтение следовало отдавать последнему. Англичане уже отговорили Ранджита Сингха от захвата части Синда, и теперь пытаться убедить его вернуть Пешавар заклятому врагу Досту Мухаммеду было бесполезно и даже опасно. Бернс предложил компромисс: тайно пообещать Досту Мухаммеду Пешавар после кончины Ранджита Сингха, ждать которой оставалось, судя по всему, недолго. Но это предложение отверг генерал-губернатор, принципиально возражавший против подобных сделок. Не одобрили и желание Доста Мухаммеда в обмен на возвращение Пешавара отправить одного из его собственных сыновей ко двору Ранджита Сингха в качестве дипломатического заложника, хотя такая практика на Востоке встречалась довольно широко.

20 января 1838 года после длительных переговоров генерал-губернатор лично написал Досту Мухаммеду письмо, в котором рассеял любые остававшиеся у того надежды использовать англичан для давления на Ранджита Сингха, а также посоветовал отказаться от всяких мыслей о возвращении Пешавара. Взамен лорд Окленд предложил помириться с правителем сикхов. «В силу благородства своего характера, — писал генерал-губернатор, — и в силу его приверженности давнему союзу с британским правительством махараджа Ранджит Сингх согласился с моим пожеланием прекратить распри и установить всеобщее перемирие, если вы примете менее ошибочное отношение к его поступкам». Едва ли что-то иное могло прозвучать более оскорбительно — или сильнее уязвить гордость Доста Мухаммеда. Правда, худшее было впереди.

Лорд Окленд уже знал, что в Кабул направляется капитан Виткевич (фактически тот только что прибыл в город), и потому счел нужным предупредить афганского правителя: если тот вздумает вести какие-то дела с русскими без личного предварительного одобрения генерал-губернатора, англичане не будут считать себя связанными какими-либо обязательствами по сдерживанию Ранджита Сингха. На случай, если содержание письма не поймут однозначно, бедолаге Бернсу предстояло разъяснить все Досту Мухаммеду устно. Если тот вступит в союз с русскими или с любой другой державой, которая рассматривается как враждебная британским интересам, тогда его силой свергнут с трона. Когда содержание письма огласили в Кабуле, афганцы преисполнились возмущения. Бернс и сам досадовал на бескомпромиссный тон послания, фактически выбивавший почву у него из-под ног. Обращаясь к Досту Мухаммеду как к непослушному школьнику и указывая ему, с кем можно иметь дело, а с кем нет, лорд Окленд сулил в награду разве что туманные обещания доброй воли англичан. Несмотря на обуявший его гнев, Дост Мухаммед сумел сдержаться, до сих пор рассчитывая, видимо, склонить англичан на свою сторону. В конце концов, он держал в рукаве еще одну карту — русскую.

Будучи по происхождению человеком совсем иного круга, капитан Ян Виткевич обладал тем не менее многими личными качествами, которые объединяли его с Бернсом, Роулинсоном и Конолли. Рожденный в аристократической литовской семье, он еще студентом оказался вовлечен в антироссийское движение сопротивления в Польше. Смертной казни избежал благодаря юному возрасту, но в 17 лет был сослан в Сибирь[70] рядовым солдатом. Чтобы заполнить хоть чем-то полезным долгие и скучные месяцы службы, он взялся за изучение языков Центральной Азии, и очень скоро его лингвистические и прочие способности привлекли внимание старших офицеров оренбургского гарнизона. Виткевича со временем произвели в лейтенанты и активно привлекали к сбору разведывательных сведений среди мусульманских племен в приграничных районах. Наконец, русский главнокомандующий в Оренбурге генерал Перовский забрал его в свой личный штаб и гордо заявлял, что бывший революционер Виткевич знает о здешних местах больше любого другого офицера.

Когда подоспела пора выбирать эмиссара для деликатной миссии по доставке в Кабул царских даров и ответа на письмо Доста Мухаммеда, вряд ли возникли затруднения с кандидатурой. После встречи в Санкт-Петербурге с министром иностранных дел графом Нессельроде и получения инструкций Виткевич отправился в Тегеран, где Симонич поделился с ним свежайшими новостями. Его пребывание в Тегеране было настолько засекречено, что даже сэр Джон Макнил, внимательно следивший за всеми действиями русских в городе, ничего и не узнал. Только по несчастной случайности Роулинсон наткнулся на русского офицера с казачьим отрядом и поднял тревогу. В результате, по словам одного русского историка, отряду пришлось отбивать нападения местных кочевников, которых, как утверждается, науськали англичане. Впрочем, никаких доказательств не приводится. Как бы то ни было, когда Виткевич в канун Рождества 1837 года прибыл в Кабул, английский соперник, Александр Бернс, встретил его в высшей степени доброжелательно, в классическом духе Большой игры. Видимо, желая познакомиться поближе и составить личное мнение, Бернс немедленно пригласил русского присоединиться к рождественскому ужину.

Виткевич произвел хорошее впечатление на Бернса, который нашел его «вполне достойным джентльменом, приятным, умным и хорошо осведомленным». В дополнение к языкам Центральной Азии русский бегло говорил по-турецки, по-персидски и по-французски. Бернс был несколько удивлен, узнав, что Виткевич уже трижды побывал в Бухаре, тогда как сам он добрался туда лишь однажды. В общем, у них нашлось много тем для беседы, помимо того деликатного вопроса, из-за которого они оба очутились в Кабуле. Судьба сложилась так, что эта встреча оказалась единственной, хотя при более счастливых обстоятельствах Бернсу явно хотелось бы почаще видеться со столь необыкновенным человеком. Но, как он объяснял, это было невозможно, «иначе относительное положение двух наших стран в этой части Азии истолкуют неверно». Вместо того оба соперника за внимание Доста Мухаммеда в грядущие критические недели внимательно следили друг за другом.

Когда Виткевич только прибыл в Кабул, Дост Мухаммед еще не получил ультиматум лорда Окленда, и звезда Бернса очень высоко сияла на небосклоне Бала-Хиссара. Русского офицера приняли холодно и без особых формальностей, о чем его заранее предупреждал Симонич. Более того, поначалу его и вовсе содержали под домашним арестом, а Дост Мухаммед советовался с Бернсом по поводу достоверности верительных грамот Виткевича, уточнял, действительно ли тот направлен царем и подлинное ли письмо русского императора. Он даже велел доставить это письмо в дом Бернса, чтобы англичанин его проверил (наверняка правитель понимал, что копия письма менее чем через час будет на пути к лорду Окленду в Калькутту). Именно тогда, как утверждал позднее Мессон, Бернс совершил принципиальную ошибку, позволив честности взять верх над целесообразностью.

Убежденный, что письмо — содержавшее гораздо больше, чем изъявления доброй воли, — и вправду от царя Николая, Бернс сообщил об этом Досту Мухаммеду. Мессон же был уверен, что это подделка, составленная либо Симоничем, либо самим Виткевичем для придания русской миссии большего веса в соперничестве с англичанами. Когда Бернс указал на русскую императорскую печать внушительного вида на письме, Мессон отправил слугу на базар, чтобы тот купил пачку русского сахара, «на дне которой, — как он утверждал, — мы обнаружили точно такую же печать». Но, добавлял Мессон, было уже поздно. Бернс пренебрег своим единственным шансом обезоружить соперника, не позволив афганцам, по саркастическому замечанию Мессона, «воспользоваться выгодой своих сомнений».

После ультиматума Окленда все начало меняться. Официально Дост Мухаммед продолжал относиться к русской миссии прохладно, но Бернс понимал, что его собственная позиция с каждым днем слабеет, а положение Виткевича становится все более многообещающим. В Кабуле даже ходили шепотки, что Виткевич предлагал от имени Доста Мухаммеда отправиться к Ранджиту Сингху, тогда как Бернс столкнулся с неприятной задачей — по настоянию лорда Окленда потребовать от старого друга формального отказа от притязаний на Пешавар. Если считать Мессона надежным свидетелем, Бернс, как он писал, пребывал в глубочайшем отчаянии и сетовал, что Индия не в состоянии оценить долгосрочную пользу дружбы с Достом Мухаммедом. Но ни он, ни Мессон не знали, что у генерал-губернатора и его советников уже зрели применительно к Афганистану совсем другие планы, в которых Досту Мухаммеду места не было.

21 апреля 1838 года кости были брошены. Вместо того чтобы отправить Виткевича обратно, на чем настаивал Окленд, Дост Мухаммед со всеми мыслимыми знаками уважения и дружбы принял русского в своем дворце за стенами крепости Бала-Хиссар. Виткевич, готовый пообещать афганцам луну с неба, лишь бы вытеснить из Кабула англичан, переиграл соперника, просто дождавшись нужного срока. Бернсу оставалось покинуть Кабул и доложить начальству в Индии о неудачном, по его мнению, исходе миссии. 27 апреля, после прощальной аудиенции у Доста Мухаммеда — обе стороны выразили взаимные сожаления, а афганец заявил, что его расположение к британскому другу остается неизменным, что бы ни случилось, — Бернс и его спутники отбыли восвояси. В следующий раз он вернулся в афганскую столицу уже при совершенно иных обстоятельствах.

Если кому-то и казалось, что в Кабуле Виткевич выиграл, то по всему Афганистану старания русских успехом не увенчались. Вопреки заверениям, которые дал персидскому шаху Симонич, Герат после многих недель напряженных боев упорно отказывался капитулировать. Граф не учел одно обстоятельство: незадолго перед тем как персы осадили город, за стены проскользнул переодетый молодой английский младший офицер, который и занялся организацией обороны Герата.

Измазав лицо красителем, чтобы кожа потемнела, и выдавая себя за мусульманского проповедника, лейтенант Элдред Поттинджер из политического департамента Ост-Индской компании прибыл в Герат 18 августа 1837 года для обычной разведывательной работы в рамках Большой игры. Он и не подозревал, что проведет в городе больше года. Племянника ветерана игры полковника Генри Поттинджера в возрасте 26 лет отправили в Афганистан для сбора разведданных. Он уже посетил Пешавар и незадолго до прибытия туда Бернса побывал в Кабуле, причем его маскировку не разоблачили. В столице Камран-шаха он успел провести всего три дня, когда по базарам поползли пугающие слухи о том, что из Тегерана на город движется многочисленная персидская армия во главе с самим шахом. Для честолюбивого молодого офицера с авантюрной жилкой, каким был Поттинджер, ситуация открывала множество возможностей. Он решил остаться и понаблюдать за развитием событий.

Прослышав о наступлении персов, Камран, который вел военную кампанию на юге, немедленно поспешил обратно на защиту столицы. В юности он был великим воином: говорили, что одним ударом клинка он разрубал пополам овцу, а стрела из его лука пробивала насквозь корову. Но с годами шах погряз в пороках, стал много пить, и ныне реальная власть принадлежала его визирю Яр-Мухаммеду, превосходившему, по слухам, жестокостью самого Камрана. Незамедлительно распорядились схватить и казнить всех, чья лояльность вызывала сомнения, особенно тех, кого подозревали в связях с персами. Сельским жителям велели собрать урожай и перевезти все зерно и прочую снедь в город. Все остальное, что могло пригодиться врагу, включая плодовые деревья, подлежало уничтожению; чтобы убедиться, что все сделано как надо, отправили отряды солдат. Одновременно начались восстановительные работы на массивных, преимущественно глинобитных крепостных стенах Герата, которые от времени и запустения опасно обветшали. В довершение всего перекрыли все выходы из города, чтобы помешать лазутчикам покинуть Герат и передать врагу сведения о подготовке к обороне.

До этого времени Поттинджер не раскрывал своего присутствия городским властям, вполне довольствуясь скромной ролью наблюдателя. Но однажды на базаре ему на плечо легла чья-то мягкая рука и послышался шепот: «Вы — англичанин!» По счастью, человеком, раскрывшим его обман, был старинный друг Артура Конолли, врач из Герата, с которым они вместе путешествовали семь лет назад. Более того, он бывал в Калькутте и мог распознать европейца, даже если тот выкрасил лицо. Врач посоветовал Поттинджеру пойти к Яр-Мухаммеду и предложить тому свои услуги, упирая на познания в современном осадном искусстве. Визирь встретил англичанина радушно: да, жители Герата сумели отбить несколько прежних нападений персов, но было ясно, что на сей раз все обстоит куда серьезнее. Дело было не только в том, что на службе у шаха теперь состоял русский генерал, а в его армии имелся отряд бежавших в Персию русских дезертиров. Гератская кавалерия, отправленная беспокоить передовые отряды врага, вернулась с жалобами на то, что противник использует непривычную тактику. Вместо обычной разбросанной массы войск, прежде уязвимой для набегов афганской конницы, шли компактные отряды под защитой артиллерии — и под командованием русских.

Решающая роль Поттинджера в защите Герата прояснилась лишь впоследствии, когда в городе появились другие британские офицеры, побеседовавшие с теми, кто пережил десятимесячную осаду. В официальном отчете руководству лейтенант принизил собственный вклад и ни словом не упомянул о своем мужестве, зато критически охарактеризовал других, в особенности Яр-Мухаммеда. Однако выяснилось, что Поттинджер вел дневник, и из этого дневника историк сэр Джон Кэй позднее собрал по кусочкам красочный рассказ о тех волнующих событиях для своей знаменитой книги «История войны в Афганистане». Позднее дневник был утрачен вследствие пожара в кабинете Кэя.

Военные действия начались 23 ноября, когда войска шаха при поддержке артиллерии яростно атаковали город с запада. «По мере их продвижения вперед гарнизон отвечал вылазками, — читаем у Кэя. — Афганская пехота сражалась за каждый дюйм, а кавалерия висела на флангах персидской армии. Но они не могли отвоевать позиций, которые неприятелю удалось занять». Началась осада. Кэй писал, что она велась «в духе беспощадной ненависти и дикой бесчеловечности… каждая сторона старалась превзойти другую жестокостью и мстительностью». Один из варварских методов, введенных Яр-Мухаммедом для поднятия духа войск, состоял в том, что головы убитых персов отрезали и приносили для проверки, а затем, сея в рядах врагов страх, выставляли на всеобщее обозрение во рвах вдоль земляных валов. «За эти кровавые трофеи исправно вознаграждали, — записывал Поттинджер, — так что, вполне естественно, солдаты очень старались добыть побольше голов». Сам человек военный, он воспринимал эту практику как отвратительную и контрпродуктивную: вылазки афганцев проваливались, потому что воины вместо выполнения боевых задач слишком увлекались отрезанием голов.

Многие становились жертвами соблазнам. Как-то после вылазки один афганец принес Яр-Мухаммеду пару ушей. «За свою работу мясника он получил халат и несколько монет», — рассказывал Поттинджер. Прежде чем его успели подробно расспросить, этот солдат исчез. Полчаса спустя появился другой, на сей раз с грязной отрезанной головой. «Визирю показалось, что у головы нет ушей, и он приказал одному из слуг проверить, — сообщал Поттинджер. — Владелец омерзительной добычи швырнул ту наземь и припустил прочь со всей прытью, на какую был способен». Голову тщательно изучили и выяснили, что она принадлежит одному из защитников города, погибшему в ходе вылазки. Человека, который ее принес, все-таки разыскали, схватили и привели к Яр-Мухаммеду, который велел избить его до полусмерти. Но вот человека, который явился с ушами, а после исчез, так и не нашли, хотя Яр-Мухаммед обещал халат и деньги любому, кто его приведет. Впрочем, афганцы были не одиноки в своем варварстве. В лагере шаха бедолаги-афганцы, которых угораздило попасть в руки персов, подвергались схожим издевательствам, вплоть до потрошения.

Неделю за неделей и месяц за месяцем ни одна из сторон не могла добиться перевеса. Персам удалось прорвать внешний пояс обороны города, однако они не смогли полностью окружить Герат. Даже в самый разгар боев некоторые поля, расположенные возле городских стен, использовались для сбора урожая и выпаса скота. Каждую ночь осажденные афганцы устраивали вылазки на персидские позиции, но отогнать врага не получалось. Персы продолжали обстреливать крепостные стены, а защитники города беспрерывно их ремонтировали. Кроме пушек у нападающих были ракеты, их «огненный полет над городом, — по словам Кэя, — вселял ужас в сердца людей, которые собирались на крышах домов, то молясь, то стеная». Более точными, чем пушки и ракеты, были мортиры, которые за недели осады превратили в груды щебня немало домов, лавок и прочих строений. Одна бомба из мортиры — фитиль дымился — пробила крышу дома, соседнего с домом Поттинджера, и упала возле спящего ребенка. Перепуганная мать бросилась спасать отпрыска, но в следующий миг бомба взорвалась: женщине оторвало голову, а тело упало на младенца, который задохнулся.

Случались и события, походившие на фарс. Однажды защитников города изрядно взбудоражил загадочный сверлящий звук, доносившийся как будто бы с вражеских позиций, где русские солдаты копали большую яму. Немедленно предположили, что русские копают туннель под оборонительным валом, чтобы подвести мины. Звук не затихал, беспокойство нарастало, и последовали отчаянные попытки разыскать туннель и залить его водой. Лишь позднее обнаружился истинный источник звука: «Некая бедная женщина, — писал Поттинджер, — имела обыкновение пользоваться ручной мельницей, на которой она молола свое зерно». Также 70-тысячный город охватила тревога, когда на Новый год осаждавшие выкатили громадную пушку, способную перебрасывать через крепостные стены разрушительные восьмидюймовые бомбы. Орудий такого размера в Центральной Азии еще не видели. Но всего после полудюжины выстрелов под пушкой развалился лафет, и больше ее никогда не использовали. Даже когда персам действительно удавалось добиться успеха и прорвать оборону, они, несмотря на старания русских советников, не могли воспользоваться этим преимуществом; быть может, их обескураживали мертвые головы товарищей, ухмылявшихся с валов.

Все это время Поттинджер трудился без устали, успевая ободрять защитников, решимость которых порой ослабевала, и раздавая технические советы в соответствии с последними достижениями европейской военной науки. «Он не ведал покоя, — читаем у Кэя. — Он всегда находился на оборонительных сооружениях, всегда был готов помочь советом… и заново вдохнуть своим воодушевляющим присутствием мужество в афганских солдат». Сам Поттинджер при этом относил стойкость города на счет некомпетентности персов и русских советников. Он писал, что всего один британский полк взял бы Герат без особых затруднений.

Шах, которого граф Симонич и русские военные советники уверяли в быстрой победе, постепенно впадал в отчаяние из-за неспособности персов захватить город намного превосходящими силами. Чтобы убедить жителей Герата сдаться, он даже послал к Яр-Мухаммеду собственного брата визиря, Шер-Мухаммеда, ранее захваченного в плен. Но визирь отказался увидеться с братом, осудил того как предателя и отрекся от него. Впрочем, Шер-Мухаммед до возвращения к персам успел передать брату сообщение: мол, когда войска шаха возьмут город штурмом, визиря повесят как собаку, а его женщин и детей публично обесчестят погонщики мулов. Более того, если город продолжит сопротивляться шаху, персы казнят самого Шер-Мухаммеда. На это Яр-Мухаммед ответил, что будет очень рад казни брата, так как не придется тогда марать руки самому.

Когда случалось затишье, обе стороны снова и снова предпринимали попытки найти какое-то решение путем переговоров. Одно из предложений шаха состояло в том, чтобы Герат номинально признал власть Персии, а в управление провинцией он вмешиваться не будет. Все, что потребуется от Герата, — это снабжение персидских войск. Нынешняя кампания, как настаивал шах, направлена не столько против Герата, сколько против Британской Индии. Если жители Герата к нему присоединятся, он сам поведет их на Индию, чьи богатства они смогут поделить. По мнению Поттинджера, это предложение явно исходило от Симонича. Но визирь не поддался на уловку и заявил, что лучшим доказательством искренности персов станет снятие осады. Состоялась даже встреча между Яр-Мухаммедом и главным участником переговоров со стороны шаха — на краю рва у крепостной стены. Однако все быстро завершилось: Яр-Мухаммед сообразил, что шах ждет, чтобы они с Камраном (тот продолжал пьянствовать и интереса к переговорам почти не проявлял) перед всей персидской армией официально согласились покориться.

Из Тегерана прибыли и остановились в шахской ставке сэр Джон Макнил и граф Симонич. Оба предполагали ранее, что Герат быстро перейдет в руки персов. Они числились нейтральными наблюдателями, но каждый из них не жалел усилий, чтобы испортить жизнь другому. Макнил убеждал шаха отказаться от осады, тогда как Симонич изыскивал способы скорейшего взятия города. Как докладывал Макнил Пальмерстону 11 апреля, через пять месяцев от начала осады персидские войска испытывали отчаянную нужду в продовольствии и вынуждены были питаться теми дикими растениями, которые удавалось найти в окрестностях. «Без оплаты, без достаточного количества одежды, вообще без провизии, — писал он, — войска день и ночь остаются в траншеях без смены». Временами они оказывались по колено в воде и грязи, а смерть ежедневно уносила от десяти до двадцати человек, и потому мораль и выдержка начинали сдавать. Если шах не сумеет обеспечить регулярное снабжение своих войск продовольствием и одеждой, полагал Макнил, то от осады, скорее всего, придется отказаться.

В самом Герате положение защитников города, что не удивительно, было и того хуже. Они столкнулись с острой нехваткой пищи и топлива, причем эта нехватка по мере продолжения осады усиливалась, а болезни и голод забирали не меньше жертв, чем стрельба персидской артиллерии. Дома разбирали на дрова, лошадей забивали на мясо. Повсюду громоздились кучи мусора, непогребенные тела добавляли зловония и увеличивали опасность возникновения эпидемии. Чтобы облегчить положение переполненного города, решено было позволить некоторым жителям покинуть Герат: опасности, поджидавшие за городскими стенами, вряд ли были суровее тех, что терзали город изнутри. Поскольку осаждающие наверняка отказались бы хоть как-то облегчить положение гарнизона, с ними этот вопрос не обсуждали. В соответствии с решением группа из 600 пожилых мужчин, женщин и детей получила разрешение выйти через городские ворота, чтобы попытать счастья у персов. «Враг, — писал Поттинджер, — открыл по ним ураганный огонь, пока не разобрался, что к чему, а затем попытался палками и камнями загнать их обратно». Чтобы предотвратить возвращение, власти Герата приказали открыть огонь с оборонительных валов, что привело к обилию жертв (погибло больше, чем от огня персов), а уцелевшим противник в конце концов позволил пройти.

Между тем в персидском лагере Симонич окончательно перестал притворяться, будто он просто-напросто дипломатический наблюдатель, и лично возглавил руководство неудавшейся осадой. Известие о том, что Симонич рассматривает осажденный город в подзорную трубу, скоро достигло защитников Герата. Когда сделались очевидными изменения в тактике наступления, моральный дух защитников начал падать. Поттинджера немало встревожило то обстоятельство, что афганцы стали помышлять о сдаче — не персам, а русским. К его немалому облегчению, буквально на следующий день пронесся слух о возможном вмешательстве англичан. Как говорилось выше, Макнил предупредил шаха — если Герат падет, англичане не только объявят войну Персии, но и во что бы то ни стало выбьют из города шахские войска. Более того, уже началась подготовка к доставке в бедствовавший город продовольствия из Британской Индии. Слух оказался ложным, но распустили его как нельзя более вовремя, иначе столь важный для обороны Индии город добровольно перешел бы в руки царя.

К тому времени, когда жители Герата узнали правду, обращаться к русским было слишком поздно: 24 июня 1838 года граф Симонич начал решающий штурм. Судьба назначила этот день днем славы лейтенанта Поттинджера. Штурм начался с мощного артиллерийского обстрела города со всех сторон, далее последовала массированная атака пехоты в пяти разных точках одновременно. На четырех направлениях отчаянно сражавшиеся афганцы сумели отбросить персов, но на пятом враг сумел захватить пролом в оборонительных валах, проделанный артиллерией. «Схватка была короткой, но кровавой, — писал Кэй, — защитники пали все до единого. Отдельные самые храбрые нападавшие, опередив своих товарищей, проникли в пролом». Но афганцы, подтянув подкрепления, стремительным броском отбросили неприятеля, пусть и временно. «Вновь и вновь с несокрушимым мужеством», — повествовал Кэй, — нападающие пытались прорваться через пролом, чтобы войти в город. Они то добивались своего, то опять вынужденно отступали. Целый час схватка то усиливалась, то ослабевала, и участь Герата висела на волоске.

Прознав об этой опасности, Поттинджер и Яр-Мухаммед незамедлительно отправились на место. Когда визирь, которого ранее никто не мог упрекнуть в трусости, увидел, сколь близки персы к взятию города, мужество его покинуло. Он шел все медленнее и наконец совсем остановился. После этого, к крайнему неудовольствию Поттинджера, он сел на землю. Это зрелище не укрылось от глаз защитников Герата, которые заметили визиря и Поттинджера. Один за другим те, кто стоял позади, начали ускользать под предлогом переноски в безопасное место раненых. Поттинджер понимал, что нельзя терять ни мгновения, ибо ручеек бегства вот-вот превратится в поток и все защитники кинутся прочь. Мольбами и насмешками он заставил визиря подняться и подтолкнул к парапету. Почудилось, что катастрофу удалось предотвратить: визирь закричал на своих людей, призывая во имя Аллаха продолжить сражение. Раньше это приводило к чудодейственным результатам, но на сей раз люди увидели его собственное малодушие. Если коротко, нервы визиря вновь не выдержали. Он развернулся и пошел обратно — со словами, что приведет помощь.

Терпение Поттинджера лопнуло. Схватив Яр-Мухаммеда за руку и громко понося визиря последними словами, он подтащил того к пролому. Визирь опять призвал защитников сражаться насмерть, но люди продолжали разбегаться. Дальнейшее всех буквально потрясло. «Подняв с земли толстую палку, — рассказывал Кэй, — Яр-Мухаммед, словно обезумевший, накинулся на последнего человека в отряде и погнал того градом тяжелых ударов вперед». Обнаружив, что бежать некуда, опасаясь визиря больше, чем врага, защитники «яростно полезли на парапет и устремились вниз по склону на подступавших персов». Напуганные столь сумасбродным натиском, те оставили позиции и побежали. Опасность на время миновала, Герат был спасен, цитируя Кэя, благодаря «неудержимой смелости Элдреда Поттинджера».

Когда известия о роли младшего офицера в защите Герата и крушении планов русских достигли Лондона и Калькутты, на Поттинджера обрушился такой же шквал всеобщего восторга, как и тот, с каким пять лет назад встретили Александра Бернса после возвращения из Кабула и Бухары. Однако, в отличие от Бернса, Поттинджер не смог насладиться триумфом лично. Наибольшая опасность миновала, но Симонич не сдавался, и осада затянулась еще на три месяца. Много лет спустя подвиг Поттинджера увековечила романистка Мод Дайвер[71] в книге «Герой Герата», ставшей в свое время бестселлером. Но самый большой комплимент, по иронии судьбы, он получил от персидского шаха. Посчитав присутствие Поттинджера в Герате главной причиной провала своей попытки поставить Герат на колени, шах потребовал, чтобы Макнил приказал молодому офицеру покинуть город. В обмен ему гарантировали безопасный проход через позиции персов. Однако Макнил ответил, что Поттинджер ему не подчиняется и подобного приказа он отдать не вправе, нужно обращаться в Калькутту. Тогда шах попытался договориться с жителями Герата, заявил, что не намерен обсуждать снятие осады до тех пор, пока Поттинджер остается среди них. Это тоже не принесло результата: Яр-Мухаммед опасался потерять столь ценного советчика и обнаружить, что под неким фиктивным предлогом осада возобновилась.

Ни Поттинджер, ни шах не ведали, что конец явно безвыходного положения уже близок. Напуганное триумфом Виткевича в Кабуле и опасавшееся аналогичных успехов русских в Герате, британское правительство наконец-то решило действовать. Отправка воинских подкреплений через Афганистан к осажденному городу была отвергнута как слишком опасная и слишком медленная. Вместо этого решили ввести экспедиционный корпус в Персидский залив. Угроза, возникшая в другом конце владений шаха, когда сам правитель был занят на востоке, должна была, как считалось, усмирить его пыл и побудить отойти от Герата. Одновременно лорд Пальмерстон давил на русского министра иностранных дел Нессельроде, требуя приказать Симоничу прекратить незаконные действия. Обе меры привели к скорому позитивному итогу.

19 июня британские войска, не встретив сопротивления, высадились на острове Харг у входа в Персидский залив, в непосредственной близости от персидского побережья. В глубь страны понеслись дикие слухи о том, что крупная британская армия вторжения заняла побережье и начала наступление на столицу, захватывая один за другим города на пути. В то же самое время вернувшийся в Тегеран Макнил послал одного из своих помощников, полковника Чарльза Стоддарта, в ставку шаха под Гератом, чтобы предупредить о тяжелых последствиях в случае продолжения осады. «Британское правительство, — говорилось в ноте Макнила, — рассматривает поход на Афганистан, предпринятый вашим величеством, как враждебное начинание, обращенное против Британской Индии». Помимо официального уведомления о захвате острова Харг в ноте указывалось, что следующие шаги Великобритании целиком будут зависеть от того, какие действия развернутся под Гератом. Шаху советовали не иметь никаких дел с «недоброжелательными личностями и не прислушиваться к советам» тех, кто подговаривал его напасть на город.

К изрядному удивлению Стоддарта, полагавшего, что шах находится под сильным влиянием Симонича, полковника приняли сердечно. Он зачитал вслух ноту Макнила, попутно переводя на фарси. Когда прозвучало упоминание о «недоброжелательных личностях», шах прервал полковника и спросил: «Вы хотите сказать, что, если я не уйду от Герата, начнется война — не так ли?» Стоддарт ответил, что именно так. Отпуская полковника, шах сообщил, что рассмотрит требования англичан и вскоре даст ответ. Никто не знает, о чем говорили между собой шах и граф Симонич (Макнил дорого бы дал за то, чтобы это узнать), но через два дня Стоддарта опять пригласили к шаху. «Мы согласны со всеми требованиями британского правительства, — заявил шах. — Мы не хотим войны. Знай мы, что наш поход сюда грозит нам потерей вашей дружбы, мы бы его не затевали».

Персы полностью уступили, а русские потерпели позорное поражение. «Дипломатия канонерок» возобладала над обычной дипломатией. Докладывая Макнилу о драматическом повороте событий, Стоддарт писал: «Я ответил, что благодарю Всевышнего, раз уж его величество так хорошо понимает интересы Персии». Шах отдал приказ о снятии осады, и его войска начали готовиться к возвращению в Тегеран. В 8 часов утра 9 сентября Стоддарт со специальным курьером направил Макнилу следующее донесение: «Имею честь сообщить, что персидская армия начала движение… и что его величество шах собирается отбыть». В 10 часов 26 минут было добавлено: «Шах сел в седло… и ускакал».

На сем, впрочем, история не закончилась. Все это время граф Нессельроде отрицал участие русских в осаде Герата и утверждал, что Симонич имел строгие инструкции сделать все возможное, чтобы отговорить шаха от похода на город. Граф даже предложил английскому послу лорду Дарэму заглянуть в некий тайный документ с инструкциями Симоничу. Поначалу эти заявления удовлетворили Пальмерстона, но позднее стало до неловкости очевидно, что министра попросту одурачили. Либо Симонич полностью игнорировал распоряжения собственного правительства, либо ему неофициально приказали не обращать на них внимания, ведь, если повезет, Герат окажется в руках покладистых персов. Правду, скорее всего, никто никогда не узнает, историки и сегодня все еще спорят об этом факте. Так или иначе, лорд Пальмерстон был вне себя от бешенства и жаждал крови.

Русского посла в Лондоне вызвали в министерство и поставили в известность, что граф Симонич и капитан Виткевич (который все еще скитался по Афганистану) проводят политику, явно враждебную по отношению к Великобритании, а их деятельность серьезно угрожает отношениям между двумя странами. Пальмерстон требовал, чтобы обоих немедленно отозвали. Возможно, русские исходно предполагали, что англичане, как и прежде, ничего предпринимать не станут. Если так, то в данном случае они жестоко просчитались. Более того, доказательства против Симонича были столь неоспоримыми, что царю Николаю пришлось согласиться с британскими требованиями. «В деле Симонича мы загнали Россию в угол, — торжествующе сообщил Макнилу Пальмерстон. — Императору не оставалось ничего другого, как отозвать его и признать, что Нессельроде допустил целый ряд клеветнических заявлений».

Козлом отпущения при этом сделали именно Симонича, а не Нессельроде: его обвинили в превышении своих полномочий и игнорировании инструкций. Если это не так, если он лишь исполнял тайные приказы, Герат все равно не был взят, несмотря на долгий срок, пока Санкт-Петербург тянул время. Нельзя сказать, что английские противники пролили над его судьбой немало слез; граф давно раздражал Макнила и прочих англичан, кому выпало иметь с ним дело. Говорили, что он получил по заслугам. Но вот участь столь уважаемого противника, как капитан Виткевич, никому не принесла удовлетворения.

Когда капитана отозвали из Афганистана, он весной 1839 года в соответствии с приказом добрался до Санкт-Петербурга. Что именно произошло, до сих пор остается тайной. Согласно одной версии, базирующейся на современных русских источниках, Виткевича тепло принял граф Нессельроде, который поблагодарил капитана за выдворение англичан из Кабула. Ему обещали восстановить статус литовского аристократа, которого он лишился, когда в молодости был отправлен в ссылку, посулили повышение в чине и направление на службу в элитный полк. Но, согласно Кэю, который имел доступ к донесениям британской разведки из русской столицы, молодой офицер, вернувшийся полным надежд, встретил у Нессельроде крайне холодный прием. Якобы Нессельроде, желая замести всякую свою причастность этому делу, даже отказался увидеться с капитаном — заявил, что не знает никакого капитана Виткевича, «если не считать какого-то авантюриста этого имени, оказавшегося замешанным в недозволенных интригах в Кабуле и Кандагаре».

Однако в одном обе версии сходятся. Вернувшись в гостиницу после посещения Министерства иностранных дел, Виткевич прошел к себе в номер и сжег все бумаги, содержавшие разведывательные сведения из Афганистана. После этого, набросав короткую прощальную записку друзьям, он пустил пулю себе в висок. Большая игра потребовала еще одну жертву. Как и после жуткой смерти Грибоедова в Тегеране десять лет назад, в Санкт-Петербурге заподозрили, что и тут каким-то образом приложили руку англичане. Впрочем, подобные мысли быстро забылись в суете важных событий, которые вскоре потрясли Центральную Азию.

Британцы могли поздравлять себя с тем, что на сей раз им удалось взять верх: Виткевич мертв, Симонич в отставке, Нессельроде перехитрили, а город Герат, передовой бастион обороны Индии, не попал под влияние русских. Более того, царь Николай в этих условиях не выказал чрезмерного желания добиваться дружбы шаха. Вынудив русских и персов отступить, британцы, пожалуй, поступили бы правильно, если бы на этом и остановились. Но с того момента, когда Дост Мухаммед с презрением отверг ультиматум лорда Окленда и официально принял Виткевича в своем дворце, Лондон и Калькутта рассматривали афганского правителя как человека, связавшего свою судьбу с русскими. Пока Герат находился в осаде, а английский экспедиционный корпус направлялся в Персидский залив, Пальмерстон и Окленд приняли решение наладить дела в Афганистане раз и навсегда. Правда, Бернс, которого ныне всемерно поддерживал сэр Джон Макнил, утверждал, что союзника надежнее Доста Мухаммеда Великобритании не найти. Вопреки его возражению, афганского правителя вознамерились свергнуть и заменить кем-то более послушным. Но кем именно?

Артур Конолли высказывался в пользу Камран-шаха, который не скрывал своей враждебности по отношению к царю и к владыке Персии и стремился заключить с англичанами союз против Доста Мухаммеда и прочих претендентов на афганский трон. Однако другие советники пользовались на вице-короля большим влиянием, нежели Конолли, Бернс и Макнил. Среди них выделялся Уильям Макнахтен, сотрудник секретного и политического департамента Ост-Индской компании в Калькутте. Об этом видном востоковеде рассказывали, что он бегло говорит на персидском, арабском и хиндустани — ничуть не хуже, чем на родном английском. Более того, его мнение считалось непререкаемым, особенно для лорда Окленда, сестра которого Эмили Иден восторженно именовала Макнахтена «нашим лордом Пальмерстоном». Макнахтен настаивал на том, что на афганский трон должен воссесть изгнанный шах Шуджа: дескать, престол принадлежал этому беглецу по праву. Согласно плану Макнахтена, Ранджит Сингх, истово ненавидевший Доста Мухаммеда, должен поддаться уговорам и направить могучее войско сикхов, чтобы свергнуть их общего с Шуджей врага. А Шуджа, в благодарность за воцарение, откажется от всех притязаний на Пешавар. Вторжение силами Ранджита Сингха и ополчения Шуджи позволило бы свергнуть Доста Мухаммеда без привлечения британских войск.

Этот план, по которому другие выполняли за британцев грязную работу, изрядно привлекал Пальмерстона и Окленда (сходным образом действовали русские при осаде Герата, подстрекая персов). Сменить старого правителя на нового у народа, который за минувшие полстолетия наблюдал подобное не менее восьми раз, — такая задача представлялась несложной и не сулила рисков. Среди тех, кто поддерживал идею Макнахтена, был Клод Уэйд, большой специалист по запутанной политике Афганистана и Пенджаба и видный политический агент компании в Ладхиане, где обретался изгнанник Шуджа. Уэйда и Макнахтена лорд Окленд направил в Лахор, чтобы оценить настроение Ранджита Сингха и выяснить, можно ли полагаться на его сотрудничество. Поначалу лукавый старый сикх воспринял план восторженно, однако он, в отличие от британцев, хорошо понимал опасности войны с афганцами в их родных горах, а потому вскоре принялся увиливать и торговаться. Постепенно Окленд начал понимать, что рассчитывать на содействие махараджи в осуществлении грандиозного плана Макнахтена не приходится. Единственным надежным способом свержения Доста Мухаммеда и возведения на трон Шуджи было применение британских войск.

Обычно осторожный в своих решениях Окленд оказался под нараставшим давлением «ястребов» вокруг, призывавших поступить именно так. В частности, они утверждали, что если начнется война с персами из-за Герата (осада города еще продолжалась), то британская армия в Афганистане пригодится для возвращения города, если тот падет, и помешает дальнейшему продвижению сил персидского шаха к границам Индии. В конце концов Окленд позволил себя убедить. При этом, пусть Ранджит Сингх отказывался направлять своих сикхов в Афганистан, жизненно важным было добиться его одобрения для предстоящей операции и удостовериться, что они с Шуджей способны наладить дружественные отношения, благодаря чему две их страны сделаются оборонительным заслоном на пути к Британской Индии. Правитель сикхов, понимавший, что ему не по плечу свергнуть Доста Мухаммеда в одиночку, был более чем счастлив такому повороту событий. Во-первых, от него самого ничего не требовалось (хотя Окленд надеялся, что Ранджит выделит для похода часть своих войск), а во-вторых, соглашение с Шуджей предусматривало, что афганцы впредь перестанут притязать на Пешавар. Если коротко, Ранджит совершенно ничего не терял. Шуджа также был в восторге от плана: наконец-то англичане сделают то, о чем он столько лет их просил! В июне 1838 года было подписано тайное соглашение между Великобританией, Ранджитом и Шуджей, с заверениями в вечной дружбе и подтверждением планов. Окленду развязали руки для подготовки грядущего вторжения.

Между тем Пальмерстон предупредил английского посла в Санкт-Петербурге о предполагаемой операции. «Окленду, — писал он, — велено овладеть Афганистаном и обеспечить зависимость этих земель от Великобритании… Мы долго откладывали вмешательство в дела Афганистана, но сейчас, когда русские пытаются сделать афганцев русскими, мы должны позаботиться о том, чтобы они стали британцами». 1 октября Окленд опубликовал так называемый манифест в Симле, предав огласке намерение Великобритании силой свергнуть Доста Мухаммеда и заменить его на троне Шуджей. Для оправдания вторжения Доста Мухаммеда вывели вероломным негодяем, вынудившим миролюбивое британское правительство пойти на насилие, тогда как Шуджа представал верным другом и законным престолонаследником. «После долгих и бесплодных переговоров, проведенных капитаном Бернсом в Кабуле, — заявлял Окленд, — складывается впечатление, что хан Дост Мухаммед… открыто признается в честолюбивых планах расширения своих владений, каковые планы представляют угрозу для безопасности и мира на границах Индии; он открыто угрожает осуществить эти планы, обращаясь за иностранной помощью и уповая на поддержку со стороны». До тех пор пока Дост Мухаммед остается в Кабуле у власти, нет и тени надежды на то, что «будет обеспечено спокойствие наших соседей и не пострадают интересы нашей Индийской империи».

Было совершенно очевидно, кому адресован этот манифест, но Окленд тщательно избегал любого упоминания русских — ведь британцы намеревались ввязаться в чужеземную авантюру того рода, в которых обыкновенно обвиняли царя Николая. Одновременно вице-король назвал фамилии политических советников, которым предстояло участвовать в экспедиции. Получившего рыцарский титул Макнахтена назначили британским представителем при намечавшемся новом кабульском дворе, Александр Бернс стал его заместителем и советником. В частном порядке Бернс осуждал план смещения своего старинного приятеля, но честолюбие заставило его согласиться на это назначение: он удостоился чина подполковника, а также ему даровали награду, о которой он не смел и мечтать. В конце письма, содержавшего благодарность за ценную службу отечеству, Окленд предлагал Бернсу внимательно изучить конверт. Вытащив тот из корзины для мусора, Бернс, к своему изумлению, увидел, что письмо направлено подполковнику сэру Александру Бернсу, рыцарю-бакалавру[72]. Также в состав миссии вошел лейтенант Элдред Поттинджер, пока пребывавший в осажденном Герате: он оказался одним из четырех политических помощников Макнахтена.

Полковник Чарльз Стоддарт из штата Макнила, в ту пору находившийся в ставке шаха под Гератом, отбыл в Бухару с наказом убедить эмира не пугаться британского нападения на его южного соседа и попытаться уговорить правителя освободить русских рабов (так предполагалось устранить любой повод для атаки Бухары со стороны Санкт-Петербурга). Еще Стоддарта наделили правом разработать черновой вариант договора о дружбе между Великобританией и Бухарой. Его миссии, как и многим последующим, суждено было закончиться трагедией. Впрочем, как мы уже видели, осенью 1838 года ситуация в Азии рисовалась британцам как вполне благополучная, тем паче что из Герата как раз поступили приятные новости — персы и их русские советники сняли осаду и ушли восвояси.

Немедленно встал вопрос, не стоит ли отменить экспедицию, раз угроза значительно ослабела. В самой Великобритании и в Индии велись ожесточенные споры, причем многие утверждали, что теперь нет нужды свергать Доста Мухаммеда. Оккупация Афганистана не только обойдется казне слишком дорого и оставит без надежной защиты прочие границы Индии, а заодно подтолкнет персов дальше в дружелюбные объятия русских. Герцог Веллингтон, например, выступал решительно против похода и предупреждал, что по достижении военного успеха начнутся политические трудности. Но для закусивших удила Пальмерстона и Окленда и готовой к маршу армии уже не было пути назад на последней стадии подготовки. Более того, в условиях антироссийской истерии в Британии и Индии грядущая авантюра пользовалась огромной поддержкой общественности. Это со всей определенностью выразила газета «Таймс», которая громогласно заявляла: «От рубежей Венгрии до сердца Бирмы и Непала… русское чудовище неотступно преследует и терзает человеческий род и неустанно творит злодейские дела… к немалой досаде нашей трудолюбивой и исключительно мирной империи».

Единственной уступкой со стороны Окленда, довольного, что персам преподали надлежащий урок, стало незначительное сокращение сил вторжения. «Армия Инда», как ее официально называли, состояла из 15 тысяч британских и индийских солдат, включая пехоту, кавалерию и артиллерию. За нею следовало гораздо более многочисленное сборище, около 30 000 обозников — носильщиков, грумов, дхоби-валла[73], поваров и кузнецов — заодно с громадным поголовьем верблюдов, груженных амуницией и продовольствием, а также личными вещами офицеров. Рассказывали, что один бригадир имел в своем распоряжении не менее шестидесяти верблюдов для перевозки собственного походного имущества, а офицеры некоего полка распорядились выделить двух верблюдов исключительно для перевозки сигар. Наконец, вели несколько стад крупного рогатого скота, которому предстояло послужить для экспедиционного корпуса источником пропитания. Дополняла британские и индийские части небольшая личная армия шаха Шуджи. Бернс сообщал Окленду, что Шуджу соотечественники примут более охотно, если шах завоюет трон собственными силами, а не взойдет на трон, опираясь исключительно на британские штыки. Правда, лишь немногие из людей Шуджи были афганцами, большинство составляли индусы, которых обучали и которыми руководили британские офицеры, а содержалось это войско на британские средства.

Весной 1839 года армия вторжения вошла в Афганистан через пятидесятимильный Боланский перевал; впереди двигался подполковник сэр Александр Бернс, который старался угрозами, увещеваниями или взятками облегчить путь. Кратчайшим был, безусловно, путь через Пенджаб и Хайберский перевал, но в последний момент Ранджит Сингх воспротивился, так что пришлось прокладывать маршрут через Синд, значительно южнее двух главных перевалов. Правители Синда тоже пробовали возражать — мол, по договору с Великобританией никакие военные силы не должны передвигаться вверх по Инду, — но им объяснили, что сложилась чрезвычайная ситуация, а заодно пригрозили печальными последствиями, если они попытаются сопротивляться британским войскам, которые коваными башмаками маршировали по их территории.

Бернс сумел купить у вождей белуджей, по чьим землям двигалась армия, право безопасного перехода через Боланский перевал, но многие отставшие солдаты, курьеры и крупный рогатый скот становились жертвами разбойников, поджидавших в укромных местах. Да и для основных колонн переход оказался гораздо труднее, чем ожидалось. Штабисты предполагали, что экспедиция сможет прокормиться главным образом за счет местных сельскохозяйственных ресурсов, но засуха и болезни уничтожили предыдущий урожай, так что сельским жителям пришлось выживать за счет тех диких растений, которые удавалось собрать — зачастую только после долгих и тщательных поисков. Словом, в армии вторжения возникла острая нехватка продовольствия, что привело к значительному снижению морального духа войск. «Эти лишения вскоре породили страх рассуждения о здоровье и боевом духе, — писал сэр Джон Кэй. — Текущие мучения усугублялись мрачными думами о грядущем; наблюдая исхудавшие тела и впавшие щеки товарищей, люди… неизбежно утрачивали стойкость сердец».

Короче говоря, многие предчувствовали скорую катастрофу в самом начале кампании, но здесь как нельзя более вовремя вмешался Бернс. Он по заоблачным ценам прикупил у белуджей 10 000 овец, благодаря чему силы и мораль экспедиции были восстановлены. Впрочем, сведения разведки, полученные от хана, у которого были куплены овцы, и переданные Бернсом Макнахтену, не то чтобы радовали. Хан белуджей предупреждал, что британцы, конечно, могут посадить на трон Шуджу, однако им вряд ли удастся усмирить афганский народ, а потому они просто обречены потерпеть поражение. По его словам, британцы затеяли «громоздкое и трудное для исполнения» дело, не стали полагаться на афганский народ и Доста Мухаммеда, зато «наводнили страну чужеземными войсками». Хан уверял, что Шуджа не пользуется популярностью среди соотечественников, что для британцев разумнее было бы указать ему на ошибки, «совершенные ранее, и исправить оные, если то в их силах».

Разумеется, подобные слова нисколько не воодушевили Макнахтена, который неоднократно заверял лорда Окленда в том, что возвращение Шуджи будет восторженно встречено афганцами. Первая проверка истинной популярности британской марионетки случилась, когда армия достигла Кандагара, южной столицы страны, где правил один из братьев Доста Мухаммеда. Когда британцы приблизились к городу, Макнахтену и командующему экспедиционным корпусом сэру Джону Кину донесли, что правитель покинул Кандагар и отступил на север. Сколько-нибудь внятного сопротивления не ожидалось, и британским силам приказали задержаться с наступлением, чтобы у всех сложилось впечатление, будто Шуджа взял Кандагар собственными силами. 25 апреля Шуджа вместе с Макнахтеном въехал в город без единого выстрела. Собралась большая толпа любопытных: мужчины стояли вдоль улиц, а женщины расположились на крышах домов и на балконах. Под ноги шаху бросали цветы, со всех сторон раздавались приветственные возгласы: «Кандагар свободен!», «Мы надеемся на тебя!»

Макнахтен был в восторге, поскольку оказался прав и посрамил Бернса. «Шах устроил большой прием, — писал он в тот вечер лорду Окленду, — и повсюду его встречали едва ли не с обожанием». Он был уверен, что Дост Мухаммед не сможет защитить Кабул и наверняка убежит, когда узнает о триумфальной, бескровной победе Шуджи. Исполненный надежд, он вздумал устроить торжественное мероприятие за городскими стенами, чтобы афганцы могли выказать верность новому правителю. Предполагался блестящий военный парад, на котором войска генерала Кина должны были пройти строем перед Шуджей, а шаху следовало принимать воздаваемую честь на платформе, закрытой от палящего зноя разноцветным тентом. В назначенный день Шуджа выехал на рассвете к месту построения британских и индийских частей; там его ждали Макнахтен, Кин и другие политические советники и армейские офицеры. Когда шах взошел на помост, войска отсалютовали, прогремел залп из 101 орудия и начался торжественный марш. Все было великолепно, за исключением одного: полюбоваться зрелищем и выказать уважение Шудже явилось не более сотни афганцев. «Вся эта затея, — писал Кэй, — завершилась болезненным провалом; ничтожное число местных, пришедших почтить своего повелителя, должно было послужить шаху Шудже зловещим предупреждением о том, что он не может рассчитывать на привязанность народа. Это обстоятельство сильно разочаровало его европейских покровителей».

Так или иначе, Макнахтен сдаваться вовсе не собирался. Он не сомневался в том, что уж лояльность афганцев — по меньшей мере тех, кого следует принимать в расчет, — всегда можно будет купить за британское золото. В этом убеждала щедрая раздача даров вождям тех племен, по землям которых двигалась армия. «Он раскрыл кошелек, — читаем у Кэя, — и буквально рассыпал во все стороны его содержимое». Увы, вскоре выяснилось, что никакое золото не способно обеспечить лояльность следующего города на пути — Газни, могучей крепости на высокой горе, прославленной на всю Центральную Азию своей неприступностью. Изучив ее толстые стены, достигавшие шестидесяти футов в высоту, генерал Кин и его инженеры осознали, что задача существенно усложнилась, ибо афганская твердыня выглядит грозным соперником, а осадные орудия Кин оставил в Кандагаре, решив, что те не понадобятся. Так что у него имелись в наличии только легкие полевые пушки, которые вряд ли могли нанести урон стенам крепости. Вдобавок снова начала ощущаться нехватка провианта, а на доставку к Газни тяжелых осадных орудий, которые пришлось бы буквально волочить на каждом дюйме дороги от Кандагара, понадобилось бы несколько недель.

Существовал, правда, другой способ взять Газни — взорвать какие-нибудь из нескольких главных ворот. Задача была почти самоубийственной — от всякого, кто возьмется заложить взрывчатку и поджечь фитиль, требовалась исключительная смелость, так как действовать пришлось бы на виду у защитников города и под обстрелом с оборонительных валов. Во главе малого отряда саперов, назначенных для выполнения этой задачи, поставили молодого лейтенанта Генри Дюранда, офицера бенгальских инженерных войск, еще не до конца излечившегося от недавно перенесенной желтухи. Далее стали решать, какие именно городские ворота нужно взорвать, и тут британцам повезло. Экспедиционный корпус в качестве местного офицера разведки сопровождал молодой друг и протеже Бернса Мохан Лал, сумевший установить контакт с одним из защитников города, своим прежним знакомцем. От предателя узнали, что все ворота города, за исключением Кабульских, заложены изнутри кирпичом и фактически непроходимы.

Пока генерал Кин со штабом разрабатывал планы штурма, дозорные неожиданно заметили на вершине холма группу вооруженных афганцев, разглядывавших британский лагерь. Горнист поднял тревогу, на противника бросили кавалерию и пехоту, что заставило афганцев отступить, однако британцам удалось захватить ряд пленных и стяг священной войны. Когда знамя проносили перед шахом, один из пленных — с криком, что шах предал веру, — рванулся вперед и в возникшей суматохе ударил ножом одного из адъютантов Шуджи. Взбешенный этим происшествием, Шуджа распорядился немедленно казнить всех пленных. Когда кровавая баня была в самом разгаре, проходивший мимо шахской ставки британский офицер услышал странный шум и заглянул в один из шатров. К своему ужасу, он лицом к лицу столкнулся с палачами, которые исполняли шахский приказ со смехом и шутками, «рубя и калеча бедных жертв без всякого разбора своими длинными клинками и ножами».

Всего пленников было человек сорок или пятьдесят, докладывал этот офицер позднее, молодых и старых. «Многие уже были мертвы, остальные находились при последнем издыхании». Некоторые, сидевшие или стоявшие со связанными за спиной руками, ожидали своей участи. Пораженный увиденным офицер кинулся к шатру Макнахтена, чтобы предупредить командира. Но последний, похоже, не стал вмешиваться и останавливать побоище (хотя, не исключено, просто было уже поздно). До тех событий он чрезмерно восхвалял шаха Шуджу за его человеколюбие, отмечал Кэй. Теперь же стало ясно, что это человеколюбие «существует лишь в письмах Макнахтена». Даже по диким меркам афганцев подобное варварство считалось неприемлемым, и вести о жестоких зверствах того, кто намеревался стать правителем страны, быстро разошлись по округе, множа ряды его врагов и нанося непоправимый ущерб репутации британских покровителей шаха.

* * *

К тому времени Кин закончил разработку планов и приказал штурмовать Газни. Штурм назначили на ту же ночь, под покровом темноты и сильных порывов ветра. Чтобы отвлечь внимание защитников города от Кабульских ворот, у дальнего конца крепости предусмотрели ложную атаку, а легкой артиллерии и пехоте сипаев полагалось с близкого расстояния вести огонь по тем, кто находился на стенах. Любой ценой требовалось отвлечь внимание защитников города от Кабульских ворот, возле которых лейтенанту Дюранду и его саперам предстояло заложить мешки с порохом.

К трем часам ночи все было готово, и каждый солдат занял свое место. По сигналу Кина артиллерия и пехота открыли огонь по укреплениям, причем артиллерийский снаряд оторвал голову афганскому солдату прямо на глазах штурмового отряда, ожидавшего в темноте взрыва ворот. Группа взрывников быстро и бесшумно устремилась к цели. Незаметно разместив заряды, саперы поспешили в укрытие; остался один Дюранд, которому предстояло поджечь фитиль. Скорчившись у ворот, он через трещину в деревянной обшивке заметил одного из защитников города — с длинноствольным джезайлем в руках. С первой попытки фитиль не загорелся, да и вторая тоже провалилась. На миг Дюранд, сознававший, что все зависит от него, испугался, что ему придется пожертвовать собой и просто поджечь порох, но с третьей попытки фитиль все-таки зашипел. Дюранд бросился в укрытие, и спустя несколько секунд заряды взорвались.

По словам Кэя, «результат вышел столь же величественным, сколь и неожиданным. Поднялся столб черного дыма, вниз со страшным грохотом обрушились огромные массы камня и разнесенных в щепки бревен». Когда грохот взрыва стих, горнист протрубил атаку. Штурмовой отряд под командой полковника Уильяма Денни, человека легендарной храбрости, ринулся в пролом, и в следующий миг британские штыки и афганские сабли сошлись в жестокой схватке. Под громкие крики, доносившиеся из-за стен, основные силы атакующих выдвинулись с позиций к воротам. Но тут, в суматохе и темноте, произошло событие, едва не отнявшее у англичан победу. Посчитав, что ворота полностью завалены обломками, а люди Денни еще находятся снаружи, горнист протрубил отступление, и наступление остановилось, хотя за городскими стенами штурмовой отряд не на жизнь, а на смерть бился с превосходящими силами врага. Однако ошибку быстро исправили, и снова прозвучал приказ наступать. Очень скоро подкрепление, которое вел бригадир с саблей наголо, ворвалось внутрь крепости и присоединилось к бойцам Денни.

Афганцы, думать не думавшие, что их крепость когда-либо будут штурмовать, дрались с беззаветной храбростью и жестокостью. Но им впервые пришлось столкнуться с хорошо обученными европейскими войсками, прекрасно знающими современную тактику штурма, и потому оборона вскоре начала ослабевать. «В неистовом отчаянии, — писал Кэй, — афганцы с саблями в руках кидались сверху на наших солдат и учиняли кровопролитие своими клинками, но в ответ их встречал сокрушительный огонь из ружей британской пехоты… В отчаянных попытках бежать через ворота некоторые бросались на горящие бревна и гибли от огня. Других закалывали штыками на земле. Кого-то преследовали и загоняли в угол, как бешеных собак, и там пристреливали». Тех же, кому удавалось прорваться через ворота или преодолеть стену, снаружи добивала кавалерия. Скоро все было кончено, и «Юнион Джек» с полковыми штандартами штурмовых отрядов заплескались поверх крепостных стен.

Британцы одержали ошеломительную победу. Когда подсчитали потери, выяснилось, что убитыми они потеряли всего 17 человек; 166 человек было ранено, из них 18 офицеров. Внутри крепости погибло не менее пятисот защитников города, еще больше перебила кавалерия снаружи. Столь же важными для победителей оказались обнаруженные в городе крупные запасы зерна, муки и прочих продовольственных товаров, ведь их собственные запасы были практически исчерпаны, что явно ставило под сомнение надежды достичь Кабула. Теперь, во многом благодаря предприимчивости Мохан Лала и стальным нервам лейтенанта Дюранда (который наверняка удостоился бы креста Виктории, существуй в ту пору эта награда[74]), путь к столице Афганистана, расположенной всего в сотне миль к северу, был открыт.

* * *

Внезапная потеря Газни стала для Доста Мухаммеда сокрушительным ударом; пятитысячной коннице афганцев под командованием его сына, которую правитель отправил остановить наступающих англичан, пришлось повернуть назад, чтобы избежать полного разгрома. Союзники Доста Мухаммеда начали понемногу разбегаться, предпочитая наблюдать за развитием событий со стороны. 30 июня 1839 года Кин вновь выступил в поход, и неделю спустя встреченные только цепочкой брошенных пушек британцы появились у стен Кабула. Там они обнаружили, что Дост Мухаммед бежал; столица сдалась без единого выстрела.

На следующий день в сопровождении Макнахтена, Кина и Бернса, которые ехали рядом, шах Шуджа вступил в город, который не видел тридцать лет. Его наряд сверкал драгоценными камнями, сам он восседал на великолепном белом боевом жеребце, сбруя которого была отделана золотом. «Звон денежных мешков и сверкание английских штыков, — писал Кэй, — вернули ему трон, который без этих сверкающих помощников он добывал бы долго и безуспешно». Но нигде не было никаких следов того восторженного приема, который предсказывал Макнахтен. «Больше походило на похоронную процессию, — добавлял Кэй, — чем на въезд монарха в столицу вновь обретенных владений». Впрочем, Пальмерстон восхищался искусством Окленда столь мастерски делать королей. «Блестящий успех Окленда в Афганистане, — утверждал он, — устрашит всю Азию и облегчит нам дальнейшие действия».

Первоначальный план лорда Окленда состоял в том, чтобы вывести британские войска, едва шах надежно закрепится на троне, окруженный сановниками и защищенный собственной армией. Однако уже и Макнахтен понимал, что бессмысленно рассуждать о власти Шуджи, пока неуловимый Дост Мухаммед остается на свободе. На розыски и поимку свергнутого правителя отправили кавалерийский отряд под командой одного из лучших офицеров Кина, но через месяц он вернулся в Кабул с пустыми руками. Последующие поиски также оказались бесплодными. Лишь несколько месяцев спустя Дост Мухаммед сам сдался англичанам, которые — к ярости шаха, который хотел «повесить его как собаку», — отнеслись к низложенному правителю с величайшим уважением и отправили в Индию в почетную временную ссылку.

В Кабуле же между тем налаживалась повседневная гарнизонная жизнь. Проводились скачки, торговля на базарах процветала, английские и индийские солдаты щедро тратили свое жалованье, к некоторым офицерам стали переезжать из Индии семьи, чтобы воссоединиться с мужьями и отцами в этом экзотическом горном краю. Среди переехавших была и леди Макнахтен, которая привезла с собой хрустальные канделябры, винтажные вина, дорогие наряды и бесчисленное множество слуг. Генерал Кин, которому королева Виктория пожаловала титул лорда Газнийского, тем временем с большей частью экспедиционного корпуса возвратился в Индию. Но существенная часть войск осталась в Кабуле, небольшие отряды для защиты английских коммуникаций с Индией разместились в Газни, Кандагаре, Джелалабаде и Кветте. Макнахтен был убежден, что с помощью английской армии шах сможет усидеть на троне, а вот генерал Кин не был в этом уверен. «Не могу не поздравить вас с тем, что вы покидаете эту страну, — сказал он лейтенанту Дюранду, которому предстояло вернуться в Индию, — так как, попомните мои слова, скоро здесь разразится та еще катастрофа…»

В конце августа 1839 года британский гарнизон в Кабуле получил два настораживающих донесения разведки. Первое гласило, что полковник Чарльз Стоддарт, направленный в Бухару убеждать эмира в отсутствии угрозы из-за британских действий в Афганистане, арестован и бесцеремонно брошен в кишащую паразитами яму. Второе же донесение извещало, что крупная русская экспедиция двинулась от Оренбурга на юг — на завоевание Хивинского ханства.

С самого посещения Бухары Уильямом Муркрофтом — четырнадцать лет назад — в Санкт-Петербурге не переставали озабоченно следить за попытками Великобритании утвердиться в Центральной Азии и завладеть ее рынками. К осени 1838 года на эту озабоченность стало накладываться беспокойство Лондона и Калькутты относительно русского проникновения в окружающие Индию районы. В октябре 1838 года, незадолго до того, как России стали известны британские планы свергнуть Доста Мухаммеда и заменить его своей марионеткой, граф Нессельроде в письме русскому послу в Лондоне сообщал об опасениях Санкт-Петербурга. Он предупреждал о «неустанном распространении английскими путешественниками волнений среди народов Центральной Азии и сеянии смуты в самом сердце держав, окружающих наши границы». Главным среди этих сеющих смуту путешественников был Александр Бернс, который явно стремился ослабить русское влияние в Центральной Азии и заменить его британским, а также выдворить русские товары и заменить их английскими. «С нашей стороны, — настаивал Нессельроде, — мы ничего не просим, кроме согласия на честное соперничество при торговле в Азии».

Едва успели высохнуть чернила на его письме, как в Санкт-Петербург пришли известия о предполагаемом вторжении британцев в Афганистан. А затем, будто прежних новостей было недостаточно для тревоги, поступили по-настоящему скверные известия: действия англичан в Персидском заливе заставили персидского шаха отвести войска от Герата. Надежды России на обретение плацдарма в Азии развеялись. Понимая, что ни одному шагу Великобритании противопоставить практически нечего, русские решили взамен проявить собственную инициативу на другом направлении, а именно — исполнить свою давнишнюю мечту и захватить Хиву, прежде чем англичане начнут выдвигать на север от Окса не только своих агентов, но также армию и торговые караваны. Пожалуй, момент для этого важного шага в Центральной Азии был подобран идеально, как раз когда британцы столь агрессивно вторглись в Афганистан. Предлог для нападения тоже был выбран такой, к которому трудно придраться: официально провозглашенная цель похода состояла в том, чтобы освободить множество русских и людей иных национальностей, удерживаемых хивинцами в рабстве, а еще наказать туркестанских разбойников и работорговцев, регулярно грабящих местные караваны с русскими товарами, и сменить правителя — в точности как англичане в Афганистане — на более покладистого кандидата, который откажется от варварских методов своего предшественника.

Даже Бернсу трудно было критиковать эти цели, хотя для него и для его друзей-«ястребов» было совершенно очевидно, что русское наступление на юг Хивой не закончится. Видимо, следующими жертвами падут Бухара и Мерв, а далее настанет очередь Герата. Для британских войск оставался единственный способ предотвратить успехи русских — оказаться там первыми, воспользовавшись свежеприобретенной базой в Кабуле. Макнахтен считал, что в мае, когда перевалы Гиндукуша освободятся от снега, нужно захватить Балх, важный город на реке Окс, откуда не составит труда нанести упреждающий удар по Бухаре, где жестокий эмир содержит в темнице, в нечеловеческих условиях, английского посланника — полковника Стоддарта. А затем, пока русские или персы не успели протянуть загребущие руки к Герату, Великобритании надлежит взять неустанное попечительство над городом. Раз уж зашли так далеко, будет неразумным не воспользоваться всеми выгодами момента, если русские надумают захватить Хиву. Мы видим рассуждения в духе классической наступательной школы. Ветераны Большой игры почувствовали, что наконец-то настал их судьбоносный час.

Окончательно русских в пользу наступления на Хиву склонило полученное через Бухару безумное (и полностью лживое) известие, что в Хиву с предложением военной помощи прибыла британская миссия численностью в двадцать пять человек. Согласно инструкциям из Санкт-Петербурга, командующий расквартированными в Оренбурге войсками генерал Перовский немедленно собрал отряд в 5200 человек, включавший пехоту, кавалерию и артиллерию. Он рассчитывал до самого отбытия сохранить свои намерения в тайне. Во-первых, генерал не хотел заранее настораживать хивинцев, а во-вторых, он не забыл, как некий молодой британский офицер расстроил русские планы насчет Герата, и не хотел, чтобы нечто подобное повторилось. Сильнее всего он желал, чтобы англичане поглубже увязли в афганской авантюре и не смогли помешать шагам, предпринимаемым Санкт-Петербургом по смене властителя в Хиве. Начни все же расползаться слухи о приготовлениях, экспедицию надлежало бы публично характеризовать как научную, призванную изучить Аральское море, что лежало как раз по пути следования войска. Действительно, в последующие годы научные экспедиции часто служили прикрытием активности русских в Большой игре, тогда как англичане предпочитали посылать своих офицеров с аналогичными заданиями в «свободный поиск», что позволяло правительству при необходимости от них отрекаться.

В данном случае быстро стало понятно, что долго сохранять секретность невозможно. Как мы уже видели, британцы впервые узнали о подготовке экспедиции Перовского летом 1839 года, за три месяца до ее отправления. Предупреждение пришло из самой Хивы — после того как слухи через разветвленную сеть шпионов дошли до хана. Существуют две версии того, как эти слухи оттуда попали в Герат, где находились английские офицеры, наблюдавшие за отводом войск персидского шаха. Согласно одной версии, хивинский хан в панике спешно послал своего представителя просить помощи у жителей Герата, зная, что те только что успешно отбили нападение персов и их русских советников. По другой версии, сведения были получены от британских агентов на местах, вернувшихся из Хивы с новостями о том, что русская армия — численностью якобы до 100 000 человек — готова выступить из Оренбурга. В любом случае, узнав новости, старший английский офицер в Герате майор д’Арси Тодд немедленно отправил курьеров в Тегеран и Кабул, чтобы известить об опасности свое начальство. Одновременно он решил сделать в Герате все, что в его силах, чтобы предотвратить переход Хивы в руки русских.

Так как сам он Герат покинуть не мог, то в Хиву выдвинулся толковый штабной офицер капитан Джеймс Эббот[75], которому поручили начать от имени и с согласия хана переговоры с наступающими русскими. Если хан согласится отпустить всех русских рабов, тогда у Санкт-Петербурга больше не будет предлога для вторжения на территорию Хивы. Таким образом, можно устранить угрозу трону, не говоря уже о Британской Индии. Задача Эббота заключалась в том, чтобы убедить хана в настоятельной необходимости избавиться от рабов до того, как Перовский продвинется настолько далеко, чтобы не захотеть повернуть назад. Переодевшись в афганскую одежду и памятуя о судьбе полковника Стоддарта, последнего английского офицера, посланного в одно из ханств Центральной Азии, Эббот в канун Рождества 1839 года в одиночку выехал в Хиву, лежавшую в 500 милях к северу.

Между тем в 1500 милях к северу генерал Перовский также выступил в сторону Хивы в сопровождении пятитысячного отряда из солдат и казаков, за которыми следовал обоз из 10 000 верблюдов, перевозивший амуницию и снаряжение. Перед тем как выступить в трудный и долгий поход через степь и пустыню, генерал собрал своих людей на главной площади Оренбурга и зачитал им особый приказ: «По указанию Его Императорского Величества, — провозгласил он, — мы выступаем в поход на Хиву»[76]. Хотя слухи о цели экспедиции ходили довольно давно, только теперь войскам официально сообщили о поставленной задаче (до сих пор речь шла о сопровождении некоей научной экспедиции к Аральскому морю). «Хива, — продолжал генерал, — уже много лет испытывает терпение нашей могучей, но великодушной державы и наконец навлекла на себя гнев оной своим враждебным поведением». Честь и слава будут наградой воинам, прибавил Перовский, а их мужество позволит преодолеть все трудности и опасности и освободить соотечественников, томящихся в рабстве. К походу все отлично подготовлено, и эта подготовка вместе с решимостью достичь Хивы принесет победу. «Через два месяца, — пообещал он, — мы с Божьей помощью будем в Хиве».

Сначала все шло в соответствии с планом. Из-за страшной летней жары в пустыне и трудностей с обеспечением водой столь крупного военного отряда на протяжении 1000-мильного пути для похода сознательно выбрали первые месяцы зимы. Цель Перовского состояла в том, чтобы достичь Хивы до того, когда самая суровая в Центральной Азии зима (в феврале) закроет все пути. Тем не менее холод стал настоящим шоком для людей, которые, по словам официального отчета о походе, «всегда жили в теплых домах и редко выходили наружу, если не считать охоты или коротких прогулок». По ночам в войлочных палатках русские с головы до пят закутывались в овчинные полушубки, защищая лица и конечности от обморожения. Но даже так дыхание и пот оборачивались тем, что волосы и усы примерзали к полушубкам, и по утрам «требовалось немалое время, чтобы оттаять». Однако, к счастью, русские солдаты, будучи людьми исключительно закаленными, вскоре начали приспосабливаться к отрицательным температурам.

Ноябрь сменился декабрем, начал падать снег, причем в количествах гораздо больших и куда чаще, чем предполагал Перовский со своим штабом. Даже местные киргизы не могли припомнить таких обильных снегопадов в начале зимы. Вскоре снег стал засыпать следы, затрудняя ориентировку в этой плоской, лишенной всяких примет местности. «С этих пор, — сообщает отчет, — дорогу, пройденную передовыми колоннами, стали отмечать снежными столбами, возводимыми казаками на определенном расстоянии друг от друга, снежными кучами на местах ночных стоянок и верблюдами как живыми, так и мертвыми — кое-какие из них замерзали и частично были объедены следовавшими за экспедицией дикими зверями». Глубокий снег и промерзшая земля изрядно затрудняли добычу корма для верблюдов, и вскоре животные начали погибать с пугающей быстротой. «Если верблюд падал, — читаем в отчете, — то редко уже поднимался снова». Необходимость постоянно перегружать грузы с павших верблюдов на оставшихся сильно замедляла продвижение и изматывала людей. Некоего младшего офицера послали вперед, к Аральскому морю, для закупки свежих животных, но хивинский дозор захватил его в плен и увез, связанного по рукам и ногам, в свою столицу.

К началу января потеряли почти половину верблюдов, а выжившие животные, обезумев от голода, начали грызть деревянные ящики, в которых находилось продовольствие для людей. Чтобы им помешать, каждый вечер приходилось разгружать примерно 19 000 ящиков и мешков, а на следующее утро наполнять их вновь. Прежде чем развести огонь для приготовления пищи и обогрева, следовало каким-то образом отыскать под снегом топливо для костров — в основном корни кустарников, которые приходилось выкапывать из замерзшей земли. На каждой стоянке расчищали от снега большие площадки, чтобы расстелить войлок и поставить палатки, а также соорудить коновязи для верблюдов и лошадей. «Только к 8 или 9 часам вечера солдат или казак получал возможность немного отдохнуть, — говорится в отчете, — а к 2 или 3 часам следующего утра он обязан был встать и вновь приступить к исполнению тех же самых тяжких обязанностей». При всем этом войско мужественно продолжало движение.

Снежные сугробы сделались такими высокими, что людям приходилось идти по грудь в снегу, торя дорогу верблюдам и артиллерии. Снег сыпал и сыпал, температура неуклонно понижалась, страдания и муки нарастали, подвергая запредельным испытаниям силу и стойкость духа русских. «В холоде сем, — гласит отчет, — невозможно было стирать белье или следить за собой и чистотою телесной. Многие весь поход не меняли пропотевшее белье и не снимали верхнюю одежду. Они все завшивели, а тела их пропитались грязью». К холодам и снегу добавились болезни, все возрастающую жатву собирала цинга, хотя войско не преодолело еще и половину пути до Хивы.

К концу января стало совершенно ясно, что экспедиция движется навстречу гибели. От болезней умерло более 200 человек, вдвое больше солдат настолько расхворались, что не могли нести службу. Верблюды, от которых зависели люди, теперь погибали по 100 голов в день. Погода все ухудшалась, а казачьи разъезды докладывали, что впереди снег еще глубже, что делало почти невозможным поиск топлива и фуража и снижало возможную скорость движения до нескольких миль в день, если не меньше. 29 января генерал Перовский объехал все маршевые колонны, чтобы лично убедиться, смогут ли люди и животные продержаться еще месяц — минимальное время, за которое они смогли бы достичь ближайшей из обитаемых частей Хивинского ханства. По единодушному мнению командиров колонн, во избежание катастрофы не могло быть и речи о дальнейшем движении вперед. Из всего того, что увидел сам, Перовский сделал сходный вывод.

Для всех русских участников похода, а для генерала в особенности, настал миг горького разочарования и унижения. В силу нелепого стечения обстоятельств для похода на Хиву выбрали наихудшую зиму, какую только могли припомнить степняки. Выступи русские хоть немногим ранее, они смогли бы избежать лютой стужи и благополучно добраться до богатых и плодородных оазисов Хивы. В этом случае они не только увидели бы врага, но и заставили бы его вступить в сражение. Но 1 февраля 1840 года генерал Перовский отдал приказ измученным и сильно поредевшим колоннам повернуть обратно и двигаться на Оренбург. На то, чтобы забраться так далеко, пришлось потратить большую часть из намеченных трех месяцев похода, и казалось вполне возможным, что обратный путь потребует не меньших усилий. Стараясь ободрить подчиненных, Перовский сказал им: «Товарищи! Почти три месяца кряду боролись мы с неимоверными трудностями, одолевая препятствия, которые встречаем в необычайно жестокую зиму от буранов и непроходимых, небывалых здесь снегов… Невзирая на все перенесенные труды… как ни больно отказаться на сей раз от ожидавшей нас победы, должно возвратиться к своим пределам». Генерал заверил, что победа лишь откладывается и что «в другой раз будем счастливее»[77].

Впрочем, ближайшей задачей Перовского было вывести войска с наименьшими потерями в живой силе (и не потерять окончательно лицо). Уже второй раз за последние сто с лишним лет военный поход русских на Хиву заканчивался поражением и унижением. В официальном отчете сказано: «Сочли предпочтительным уступить непреодолимым природным трудностям и немедленно отступить, не давая противникам России повода ликовать по случаю мнимой победы». В ходе отступления трудности оказались не менее суровыми и опасными, чем при движении вперед. В дополнение к снежным сугробам и буранам, нехватке еды и болезням о печальном положении экспедиции напоминали наводившие ужас остатки верблюжьих скелетов, наполовину объеденные волками и лисами. Издалека чуя трупный запах, стаи волков нападали на колонны, когда те останавливались на ночлег.

В сомнительных попытках остановить опустошительное действие цинги Перовский пытался, вопреки обстоятельствам, добывать свежее мясо, — он полагал, что основной причиной цинги является именно отсутствие такого мяса наряду с отсутствием свежих овощей. К сожалению, не было ничего удивительного, что, «несмотря на предупредительные меры, — как говорится в отчете, — цинга не отступала и даже нарастала». Причина заключалась в ослабленном здоровье людей и в отвратительном состоянии их тел и одежды. Однако с наступлением марта все же случилось долгожданное, пусть незначительное, улучшение погоды, которое, увы, обернулось новой опасностью — снежной слепотой. Многим солдатам, чьи глаза были ослаблены отсутствием витаминов, сделалось совсем плохо от слепящего весеннего солнца и от яркой белизны снегов. Даже импровизированные солнечные «очки», сплетенные из конского волоса, лишь незначительно облегчали боль, которую усиливал едкий дым от сырых веток, шедших на топливо.

Весь март и апрель люди и верблюды продолжали путь, и к тому времени, когда последняя из колонн в мае с трудом добралась до Оренбурга, почти через семь месяцев после самоуверенного выхода, стали очевидными истинные размеры катастрофы. Из 5200 солдат и офицеров, вышедших в сторону Хивы, без единого выстрела и без всяких потерь у хивинцев погибли более 1000 человек. Живыми вернулись менее 1500 верблюдов из 10 000 животных, сопровождавших войско в начале похода. Никого из русских рабов не освободили, туркестанские разбойники остались безнаказанными, а хан, которого хотели свергнуть, продолжал прочно восседать на троне. При этом за Оксом британцы на глазах всего мира как по учебнику провели схожую по смыслу операцию. Это не могло не раздражать русских, у которых свежо было в памяти поражение под Гератом, где англичане снова сумели всех переиграть в Большой игре. Более того, ни для кого не было секретом, что кампания России против черкесов и Шамиля в Дагестане далека от успешного исхода.

Вряд ли нужно уточнять, что антироссийская пресса в Великобритании и на Европейском континенте при этой тройной неудаче русских принялась довольно потирать руки. Со своей стороны санкт-петербургские газеты, стараясь оправдать хивинскую авантюру, укоряли иностранную прессу за русофобскую позицию и обвиняли издателей в лицемерии. Русские утверждали, что британцы с куда меньшими основаниями оккупировали всю Индию, большую часть Бирмы, мыс Доброй Надежды, Гибралтар, Мальту, а теперь и Афганистан, тогда как французы присвоили весь Алжир под сомнительным предлогом, будто тамошний мусульманский правитель оскорбил их консула[78]. «Вина алжирского бея, — утверждалось в официальном отчете о походе на Хиву, — поистине незначительна по сравнению с виной хивинских ханов. На протяжении многих лет они испытывали терпение России своим предательством, оскорбительными поступками, грабежами и содержанием тысяч подданных российских в неволе». Что касается неудачного похода, анонимные авторы отчета заявляли: остается надеяться, что эта история покажет всему миру «бессмысленность всяких завоеваний в тех краях, кто бы о них ни мечтал», и раз и навсегда положит конец «ошибочным истолкованиям» российской политики на Востоке.

Конечно, все сказанное не возымело действия, а сама Россия отправила в Хиву новую экспедицию три десятилетия спустя. К тому времени взаимные подозрения и непонимание накопились в изрядном количестве. Лишь немногие в Индии и Великобритании готовы были согласиться с тем, что предпринять опрометчивый поход на Хиву Россию в значительной степени побудила паника, охватившая Санкт-Петербург с вторжением Великобритании в Афганистан. Антироссийская пропаганда набирала ход; британские путешественники, возвращавшиеся из России, единодушно уверяли, что царь Николай грезит о мировом господстве. Роберт Бреммер в своей книге «Путешествия в глубь России», опубликованной в 1839 году, предупреждал, что Николай выжидает подходящего момента для нанесения удара. «Почти не подлежит сомнению, что он сделает это, едва в Польше станет безопасно, черкесы покорятся, а внутренние раздоры утихнут», — заявлял он. Другой британский гость Томас Райкс в 1839 году стремился привлечь внимание к угрозе быстро крепнущей военной и морской мощи России и предсказывал, что Великобритания и Россия очень скоро окажутся в состоянии войны.

Разумеется, подобных взглядов придерживались не только в Великобритании. Известный французский наблюдатель маркиз де Кюстин, посетивший Россию в 1838 году, высказывал схожие предчувствия относительно намерений Санкт-Петербурга. В своей книге «Россия в 1839 году», которую кремленологи цитируют по сей день, он предупреждал: «Вы хотите править всей землей, как то бывало встарь, путем завоевания; вы утверждаете, что с оружием в руках покорите все страны, какие захотите, и потом станете притеснять весь остальной мир. Вы мечтаете подчинить себе все и вся, это и безумно, и безнравственно; и если Бог это допустит, то на горе всему миру»[79].

Британская пресса в известной мере разделяла это чувство обреченности. В редакционной статье, написанной незадолго до того, как стала известна судьба хивинского похода, газета «Таймс» заявляла: «Русские уже почти подчинили себе северные царства Центральной Азии… Ныне они владеют значительной частью внутренних путей, которые когда-то сделали Самарканд, а теперь делают Бухару торговым центром первостепенной важности, и… пройдя обширные участки ужасных пустынь, они сейчас готовятся или уже подготовились обрушить свои вооруженные орды на наиболее плодородные районы Индостана». Газета обвиняла лорда Пальмерстона в том, что тот поощрял русских в их замыслах и страшился дать им твердый отпор. Однако мало кто сомневался, что при неизбежном столкновении двух держав британская армия победит. Известие о том, что русские в попытке захватить Хиву потерпели серьезную неудачу и вынуждены были вернуться ни с чем, мало помогло умерить пыл прессы. Несмотря на настойчивые утверждения Санкт-Петербурга, что новых попыток не будет и что Россия в любом случае после достижения поставленных целей отвела бы свои войска, все считали лишь вопросом времени отправку следующей, более многочисленной экспедиции в Хиву — в правильно подобранное время года.

Другая влиятельная газета, «Форин куотерли ревью», прежде неизменно призывавшая к сдержанности, тоже влилась в ряды русофобов и стала предостерегать своих читателей от «чрезвычайной опасности» со стороны Санкт-Петербурга в Азии и в Европе. «Молчаливое, но устрашающее продвижение России во всех направлениях, — писала газета, — становится вполне очевидным, и мы не знаем ни одной европейской или азиатской державы, куда русские не намеревались бы совершить вторжение. Несчастная Турция уже почти в ее собственности, то же самое происходит и с Грецией. Черкесия пока держится, но разделит судьбу Польши, если ей не помочь. Персия уже с Россией, а следующими в очереди стоят, несомненно, Индия и Китай. Пруссии и Австрии следует проявлять бдительность, и даже Франция находится под пристальным вниманием в надежде, что некие потрясения в судьбе непопулярной Орлеанской династии вознесут наверх такого кандидата на трон, как принц Луи-Наполеон[80]».

Вот до такого уровня упали англо-российские отношения, когда в конце января 1840 года ничего не знавший об этом капитан Джеймс Эббот приближался к Хиве. Он не ведал даже того, что русская экспедиция потерпела крах, а британцы в итоге выиграли «хивинскую гонку». Вскоре Эбботу предстояло обнаружить, что прием в твердыне ислама далек от радушного.

Едва капитан Эббот, сменивший афганский наряд на форму британского офицера, въехал в ворота Хивы, как выяснилось, что до ханской столицы уже дошли пугающие слухи об истинной цели его прибытия. В частности, утверждалось, что он — русский шпион, выдающий себя за англичанина, посланный генералом Перовским проверить обороноспособность города. Другой, более тревожный слух гласил, что незадолго до того два таинственных путешественника-европейца, называвших себя англичанами, были заподозрены в принадлежности к русским — и подвергнуты пытке докрасна раскаленными вертелами. Видимо, цель пытки была достигнута и бедолаги в чем-то сознались, так как им перерезали глотки, а останки бросили в пустыне в качестве страшного предупреждения прочим. А теперь Эббот, тоже представившийся британцем, очутился в Хиве в тот самый миг, когда над городом нависла серьезная угроза. С учетом всего этого вряд ли вызывало удивление, что Эббота встретили крайне настороженно.

Усугубляло ситуацию то обстоятельство, что даже сам хан не решил для себя, каковы британцы на самом деле и как к ним относиться. Пока Хивы не достигли вести из Герата о подвигах Элдреда Поттинджера, мало кто из хивинцев когда-либо слышал об англичанах. Среди местных рабов ни одного англичанина не было, и никто никогда, насколько могли припомнить жители города, не посещал Хиву. Многие полагали, что британцы — это часть русского народа или подвластное русским племя. Болтали даже, что англичане, успешно захватившие Кабул, предполагали объединить силы с наступающими русскими и поделить между собой всю Центральную Азию. В связи с такими дикими россказнями шансы Эбботта убедить хивинцев отпустить рабов в обмен на отвод русских войск казались почти ничтожными. Куда возможнее, что ему попросту перережут горло, как тем двоим несчастным англичанам, или кинут в темницу, по примеру полковника Стоддарта в соседней Бухаре.

Словом, Эббот беспокоился за свою безопасность — а хивинский хан точно так же пекся за себя. Уверенный в том, что русские продолжают наступать на его столицу с войском численностью до 100 000 человек, он отчаянно искал помощи с любой стороны, а потому согласился принять британского офицера и рассмотреть его предложения; на случай, если же тот действительно окажется шпионом, следовало принять необходимые меры предосторожности, дабы лазутчик вызнал как можно меньше подробностей об обороноспособности Хивы. На первой из нескольких аудиенций у хана Эббот предъявил рекомендации вместе с письмом от своего гератского начальника майора Тодда. Впрочем, он сам догадывался, что толку от этих бумаг немного. «Меня отослали под давлением обстоятельств, — вспоминал он позднее, — и впопыхах, не потрудившись подготовить рекомендации от главы индийского правительства». Письмо Тодда явно разочаровало хана: он-то, похоже, надеялся, что Эббота прислали с немедленной военной помощью, а не просто с дружескими пожеланиями. Эббот объяснил, что столь важное решение принимает не майор Тодд, а целое британское правительство в Лондоне. Для этого нужно время, а русские очень скоро могут оказаться у ворот Хивы. Существует лишь один способ им помешать — отослать на родину всех русских рабов и тем самым лишить царя обнародованного предлога для нападения на Хиву.

Эббот вызвался лично отбыть на север вместе с рабами (или хотя бы с передовой их группой), чтобы встретиться с русскими и попытаться переговорить с ними от имени хана. Но властелин Хивы, искушенный в коварстве, отнесся к этой мысли с подозрением. В конце концов, пусть многие слухи лгут, приезжий вполне мог состоять в каких-то тайных отношениях с русскими. Вслух хан выразился более деликатно, спросил, что помешает русским захватить Эббота и рабов и продолжить свое наступление? Эбботу пришлось признать, что успех не гарантирован. Если Лондон и Санкт-Петербург в Азии соперничают, продолжал хан, не думает ли гость, что русские тотчас его убьют? Эббот объяснил, что две страны не ведут между собой войну, пусть даже Великобритания не хочет видеть Хиву под русской оккупацией, и что каждая держава в столице другого государства держит своего посла. Русские, добавил он, слишком уважают военную и политическую мощь Великобритании, чтобы угрожать неприятностями одному из подданных британской короны. На это хан возразил, что к его послам русские никакого уважения не выказывали, попросту всех арестовали, причем среди них был родной брат хана. Подобное, согласился Эббот, случается, и риск нарваться на возмездие велик, но в Европе Лондон и Санкт-Петербург расположены очень близко друг к другу, а «морская и военная мощь Британии слишком внушительны, чтобы не принимать ее всерьез».

Хан задумался над словами Эббота и предложил пока обсудить другие вопросы. Эббот быстро понял, что афганец имеет крайне смутное представление о размерах Великобритании, России и своего собственного ханства.

«Сколько пушек у России?» — спросил он Эббота. Англичанин ответил, что не знает точно, но их наверняка очень много. «У меня двадцать пушек, — гордо заявил хан. — А сколько пушек у королевы Англии?» Эббот объяснил, что у нее так много пушек, что точное их число неизвестно. «Моря бороздит множество английских кораблей, и на каждом от двадцати до ста двадцати пушек самого крупного калибра, — заявил он. — Наши крепости тоже полны пушек, и еще тысячи лежат на складах. В общем, у нас пушек больше, чем у любой другой страны на свете».

«Как часто может стрелять ваша артиллерия?» — спросил хан.

«Наша полевая артиллерия может выдать семь выстрелов в минуту».

«Русские стреляют из своих пушек двенадцать раз в минуту».

«Ваше величество ввели в заблуждение, — возразил Эббот. — Я сам служу в артиллерии и знаю, что такая скорострельность невозможна».

«Меня заверял персидский посол», — настаивал хан.

«Значит, он заблуждается. На свете нет более опытных и умелых артиллеристов, чем англичане, но при обычных условиях мы никогда не делаем больше четырех выстрелов в минуту. Мы не растрачиваем наши выстрелы понапрасну, а именно так может случиться, если орудие каждый раз не нацеливать заново. Мы считаем не произведенные выстрелы, а число снарядов, поразивших цель».

Все же хан, никогда не видевший современной артиллерии в действии, не мог вообразить ее жуткую разрушительную силу, особенно против глинобитных укреплений или атакующей кавалерии. Некоторые из его министров были уверены даже в том, что вполне смогут отразить атаки Перовского, когда тот приблизится к столице. Эббот заметил, что русские располагают неограниченными ресурсами; если они потерпят неудачу в первой попытке освободить рабов, то просто вернутся с гораздо большими силами, и хивинцы, как бы храбро ни сражались, не смогут им противостоять. «В этом случае, — ответил главный министр хана, — мы погибнем в бою с неверными и попадем прямиком в рай». На миг Эббот растерялся от такого заявления, но потом спросил: «А как же ваши женщины? Какой рай обретут ваши жены и дочери в руках русских солдат?» Министры замолчали, устрашенные столь неприятной перспективой, а Эббот почувствовал, что ему удалось несколько преуспеть в своих попытках донести до хивинских чиновников нехитрую мысль: спасение сулит только освобождение рабов и согласие на посредничество англичан в переговорах с русскими. Однако это был всего-навсего первый шаг, бесконечные расспросы любопытного хана и его придворных не прекращались. Все это было хорошо знакомо британским офицерам, путешествовавшим по мусульманским странам. Упоминание о том, что правителем страны может быть женщина, неизменно вызывало изумление и веселье.

«А ваш король на самом деле женщина?» — спросили Эббота.

«Да, именно так».

«Она замужем?»

«Нет, она еще слишком молода».

«А если она выйдет замуж, ее муж станет королем?»

«Ни в коем случае. Он не будет иметь власти».

«Сколько городов у вашей королевы?»

«Их слишком много, чтобы можно было сосчитать».

И так далее, без конца. Все ли королевские министры — женщины? Всегда ли англичане избирают в короли женщину? Правда ли, что у них есть подзорные трубы, с помощью которых можно смотреть сквозь крепостные стены? В Англии зимой так же холодно, как в Хиве? Едят ли в Англии свинину? Правда ли, что они захватили Балх? Правда ли, что Россия гораздо больше Англии? Услышав этот вопрос, Эббот понял, что на карту поставлено слишком многое, и счел необходимым уточнить: «Вот вопрос, который стал предметом спора между английской и русской миссией в Тегеране; после тщательного рассмотрения решение вынесли в пользу Англии. У королевы Виктории больше территории, в пять раз больше подданных и в несколько раз больше государственных доходов, чем у России». А кроме суши она владеет и морями. Взгляд на карту подскажет, добавил он, что моря занимают втрое больше места, чем суша; «Там, где катит волны океан, у нашей королевы нет соперников».

К тому времени хивинцы уже знали, что стужа остановила в степи войска генерала Перовского, но пока не ведали, что русские изнуряют себя в попытках вернуться обратно в Оренбург. В Хиве полагали, что, как только погода начнет улучшаться, русские снова двинутся вперед. После многих дней отговорок и обсуждений Эббота вновь пригласили к хану и сообщили, что принято решение воспользоваться его услугами. В сопровождении небольшого числа русских рабов — в знак доброй воли хивинцев — его отправят не в штаб-квартиру генерала Перовского, а в Санкт-Петербург, где от имени хана ему предстоит вести переговоры о возвращении остальных рабов. Те будут освобождены, если царь согласится забыть о военных походах против Хивы и вернет хивинских заложников, которых держат в Оренбурге. Эбботу вручат ханское послание с этими условиями, и письмо надлежит доставить лично царю Николаю.

Выполнение подобной миссии выходило далеко за пределы инструкций, полученных Эбботом от майора Тодда. Согласно плану, ему следовало лишь попытаться убедить хана освободить русских рабов и тем самым предотвратить переход Хивы в руки русских. Как стало известно впоследствии, Эббот превысил свои полномочия, обсуждая с ханом возможность заключения договора между Хивой и Великобританией. Справедливости ради нужно признать, что у него не было никакой возможности получить дополнительные наставления или советы от своего руководства. Помимо отделявшего его от них огромного расстояния все его доклады Тодду, как выяснилось, перехватывал и читал подозрительный хан. В итоге Эббот решил рискнуть навлечь на себя недовольство чиновников: если он, как Элдред Поттинджер в Герате, добьется успеха и сможет надолго устранить угрозу Хиве, то наказывать его будет не за что. Более того, путешествие из Хивы в Санкт-Петербург, через самое сердце полей Большой игры, представлялось редкостным приключением.

Эббот считал, что сумел развеять подозрения хана относительно своего положения, однако хан все равно не спешил ему доверять. Чтобы застраховаться от предательства, он побеспокоился о том, чтобы взамен уезжающего Эббота получить нового заложника. Якобы совершенно бескорыстно хан предложил план по спасению полковника Стоддарта из темницы эмира Бухары, с которым в настоящее время у Хивы имелись некоторые разногласия. Мол, есть сведения, что Стоддарту каждый день разрешают выходить из камеры на прогулку. План заключался в том, чтобы послать небольшой отряд всадников и выкрасть Стоддарта из-под носа охранников. Эббот, отдадим ему должное, усомнился в истинности побудительных мотивов хана — и в точности полученных тем сведений. Да, он многое отдал бы за то, чтобы увидеть соотечественника на свободе, однако решительно отверг предложенный план — на том основании, что, узнай эмир о таком замысле, Стоддарта немедленно предадут смерти. Идею отбросили, но хан и его министры, все еще опасаясь остаться в дураках, в последнюю минуту решили не отправлять с Эбботом никаких рабов. Так что 7 марта 1840 года Эббот в сопровождении небольшого отряда хивинцев двинулся через пустыню к форту Александровск, ближайшему русскому посту в 500 милях от Хивы, на берегу Каспийского моря. Оттуда он надеялся добраться до двора царя в Санкт-Петербурге.

Между тем майор Тодд, не имевший от Эббота никаких известий с момента прибытия капитана в Хиву и опасавшийся, что его офицер мог погибнуть, решил отправить нового агента. Тому предстояло выяснить, что, собственно, случилось, и — поскольку Эбботт, похоже, потерпел неудачу — попытаться опять-таки уговорить хана освободить русских рабов. Выбор на сей раз пал на 28-летнего лейтенанта Ричмонда Шекспира, способного и честолюбивого политического карьериста, двоюродного брата писателя Теккерея. В отличие от религиозно настроенных Конолли и Эббота, Шекспир совершенно не заботился о распространении в Центральной Азии ценностей христианской цивилизации, зато искренне стремился выдворить оттуда Россию — и продолжить успешную карьеру. «Шансы отличиться настолько велики, а опасности столь незначительны, — писал он сестре, — что мое солдатское сердце ликует при мысли об ослепительных возможностях».

Переодевшись в местную одежду, Шекспир 15 мая выехал в Хиву в сопровождении одиннадцати тщательно отобранных гератцев, в том числе семерых вооруженных всадников. Через четыре дня после отъезда из Герата они встретили на дороге всадника с севера, и тот поведал головокружительную историю. Эббот, по словам этого человека, добрался до Санкт-Петербурга, добился полного успеха в переговорах об отводе русских войск и даже убедил царя уничтожить все русские укрепления на восточном побережье Каспийского моря. Окажись все это правдой, дальнейшее движение отряда Шекспира утрачивало смысл, но лейтенант не спешил верить; к тому же он в любом случае не имел намерения отказываться от такого приключения. «Я ему не поверил, — записал он в своем дневнике. — Так или иначе, до Хивы я доберусь». В окрестностях же продолжали бесчинствовать работорговцы, и в тот же день отряду встретился туркестанский караван, направлявшийся на север с новыми жертвами для хивинского рынка. «Всего их было десять человек, — писал Шекспир, — две женщины, а остальные — мальчики, почти дети». Хорошо вооруженный отряд англичанина превосходил туркменов числом, но лейтенант не захотел вмешиваться. «Такой поступок, — объяснял он впоследствии, — разрушил бы всякие надежды на успех моей миссии и на истребление этого в высшей степени омерзительного занятия». Более того, добавлял он, «освободи я бедных детей, то в скором времени их схватили бы снова». Он ограничился тем, что прочел изумленным работорговцам лекцию об отвратительности их поведения, а его люди осыпали их бранью и оскорблениями.

Благополучно миновав древний караванный город Мерв, отряд вступил в пустыню; это был наиболее опасный участок пути, в дальнем конце которого лежала река Окс. Даже при свете дня с трудом удавалось найти след предыдущего каравана, ветер и песок заметали все отпечатки. Единственными подсказками служили кости животных и редкие верблюжьи черепа, который какой-то заботливый путник развешивал по колючим кустам. Тем не менее молодой проводник, казалось, был способен отыскать дорогу даже ночью в полной темноте. «Он показывал мне тропу, — писал Шекспир, — я сходил с лошади и очень старался что-то разглядеть, но так ничего и не увидел». Днем жара становилась нестерпимой, и путников неотступно преследовал страх не найти следующий источник воды. «Случись что-нибудь с проводником, — отмечал Шекспир, — или окажись он менее смышленым, гибель отряда была бы неизбежной».

Три дня спустя они миновали самый опасный участок пути и вскоре оказались на берегу реки Окс. Отсюда до Хивы оставалось около 100 миль, и в город они прибыли 12 июня. 700 миль удалось преодолеть меньше чем за месяц, на день или два быстрее Эббота. В Хиве Шекспир узнал о несчастье, постигшем его коллегу-офицера, когда тот отправился в долгий путь до Санкт-Петербурга. Преданный проводником, Эббот подвергся в пустыне нападению разбойников. Его самого ранили, отобрали все, что было, и взяли в плен, а его людей увезли на продажу. Однако каким-то чудом вышло так, что гонец, посланный Тоддом к Эбботу с деньгами и письмами, оказался в плену вместе с ним. Сообразив, что их захватили люди, номинально подвластные хивинскому хану, гонец не преминул предупредить разбойников о печальных последствиях, которые не замедлят произойти, когда известие об их предательстве достигнет столицы. Разбойники перепугались пуще прежнего, когда узнали, что Эббот везет письмо от хана русскому царю: ведь со стороны России тоже могло последовать возмездие. Англичанина с глубокими извинениями поспешно отпустили, как и его людей, вернув коня, мундир и прочее имущество.

После этого Эббот продолжил путь к Александровску, небольшому военному укреплению на Каспийском море, где он надеялся подлечить свои раны, прежде чем двинуться в Санкт-Петербург. Однако его опередили дикие слухи о том, что он движется к крепости во главе десятитысячной армии, и поначалу в крепость гостя не пустили. Впрочем, когда там поняли, кто он такой и что он ранен, ворота немедленно распахнулись, и Эббота дружелюбно приняли русский комендант со своей потрясающе красивой женой, которая позаботилась о путнике и тщательно обработала его раны. Когда Эббот достаточно окреп для того, чтобы продолжить путешествие, он выехал в Оренбург, а оттуда — в Санкт-Петербург. Но в далекой Хиве у Шекспира не было никакой возможности узнать обо всем этом, он не знал даже, жив ли Эббот вообще. Одно было совершенно ясно: Эббот очевидно потерпел неудачу при попытке убедить хана освободить хотя бы одного русского раба. Тут честолюбивый Шекспир усмотрел шанс для себя.

Вечером по прибытии в Хиву Шекспира пригласили на прием к хану. «Его величество принял меня крайне любезно», — записал он в своем отчете. Между ними с самого начала установились хорошие отношения. На Шекспира произвело крайне благоприятное впечатление отсутствие в хане склонности к самолюбованию и хвастовству. «При его дворе не было никакой помпезности или картинности, нигде никакой стражи, и я не видел никаких драгоценностей», — писал он. Высокий, статный, красивый лицом и телом офицер с обликом человека, привыкшего командовать, Шекспир, по всей видимости, произвел на хана немалое впечатление, особенно в сравнении с довольно застенчивым и молчаливым Эбботом. О том же говорят и результаты его пребывания в городе. Правда, Шекспир попросту не смог бы при всем желани выбрать более благоприятное время для посещения Хивы и переговоров с ханом о русских рабах. Известие о катастрофе, постигшей русских в снегах на севере, только-только достигло столицы, и хивинцы бурно радовались своей великой победе. Сам хан, надо признать, не разделял восторгов; его беспокоили следующие шаги русских. Он отнюдь не забыл предупреждение Эббота — дескать, если первая попытка русских проваливается, они возвращаются с несоизмеримо большими силами. Все это серьезно облегчало задачу Шекспира на переговорах.

В отчете о своей миссии Шекспир не приводил ни подробностей переговоров с ханом, ни тех доводов, к которым прибегал, чтобы добиться своего. Однако, как выяснилось позднее, он, в точности как Эббот, значительно превысил свои полномочия, использовав в качестве приманки договор между Хивой и Великобританией. Не в первый и не в последний раз участники Большой игры действовали якобы от имени своего правительства, чтобы завоевать преимущество над противниками. Как бы то ни было, Шекспир в попытках убедить хана стал ощущать, что тот все более склоняется к правильной мысли — лучшим способом спастись от ярости России станет освобождение всех рабов. 3 августа Шекспир с триумфом записал в своем дневнике: «Хан… передал мне всех русских невольников, и я должен доставить их в русский форт на восточном побережье Каспийского моря».

Он немедленно учредил «пункт приема» за пределами столицы, в саду, который для этой цели предоставил ему хан; туда доставляли рабов, и по мере того, как хивинские чиновники их приводили, Шекспир составлял списки. На следующий день он насчитал более 300 мужчин, 18 женщин и 11 детей. В среднем, как он выяснил, мужчины находились в рабстве около десяти лет, а женщины — до семнадцати. «За одним исключением, — отмечал он, — все были в добром здравии». Большинство мужчин попалось хивинцам во время рыбной ловли на Каспии, а вот женщин воровали в окрестностях Оренбурга. «Все они, похоже, не верили происходящему, наперебой меня благодарили, и в целом это была одна из самых приятных обязанностей, которую мне когда-либо доводилось выполнять», — записал Шекспир в тот вечер в дневнике. Но конца хлопотам еще не предвиделось. Несмотря на распоряжение хана передать англичанину всех русских рабов, ощущалось явное сопротивление со стороны тех, кто заплатил за своих невольников высокую цену. Здоровый раб мужского пола обходился хозяину в 20 фунтов стерлингов на английские деньги, если не дороже, а это равнялось стоимости четырех породистых верблюдов, по оценке Шекспира. В основном через тех, кто уже получил свободу, стали поступать сведения, что хозяева удерживают многих русских невольников.

К одному такому случаю, касавшемуся двух маленьких детей, внимание Шекспира привлекла только что освобожденная и охваченная горем мать. Выяснилось, что двое детей, 9-летняя девочка и ее младший брат, находятся в услужении у влиятельной придворной дамы, которая решительно настроена сохранить их при себе. После долгих переговоров она согласилась освободить мальчика, но настаивала на том, чтобы оставить девочку. Услышав об этом, несчастная мать прямо заявила Шекспиру, что предпочтет остаться в рабстве, но не уедет без своего ребенка. «Затем она стала насмехаться, — писал он, — над моим обещанием освободить ребенка». Этого он не стерпел, велел подать лошадь и поехал в ханский дворец. Там главный министр весь извелся от беспокойства, стараясь выведать причину неурочного визита без предупреждения, но Шекспир решил, что будет благоразумнее «оставить его на сей счет в неведении». Он остро ощущал, что требование освободить единственного ребенка может поставить под угрозу исход всей операции, а потому твердо потребовал позволения говорить с ханом лично, а не через посредников — мол, дело очень важное.

Когда его провели к хану, Шекспир попросил, чтобы девочке разрешили уехать вместе с матерью. Хан заверил, что у нее нет желания покидать прекрасный дворец, но Шекспир сказал, что она еще чересчур мала, чтобы понимать, что ей нужно. Какое-то время хан медлил, затем повернулся к главному министру и довольно раздраженно бросил: «Отдай ему ребенка». Вскоре девочку привели и передали Шекспиру. «Мне редко приходилось видеть более чудесного ребенка, — записал он в тот вечер в дневнике. — Очевидно, что она предназначалась для личного гарема хана». При виде Шекспира, одетого в местный наряд, девочка ошибочно приняла его за работорговца и принялась плакать и кричать. «Ни за что, — кричала она, — ни за что с ним не пойду». Но, по счастью, с Шекспиром был человек, которого девочка знала и которому доверяла, так что в конце концов она позволила уговорить себя и уселась к нему в седло. На следующее утро благодарная мать привела обоих детей к Шекспиру, чтобы его поблагодарить.

Завершение близилось, предстояло освободить еще около двух десятков русских, но Шекспиру вновь пришлось обратиться к хану на том основании, что распоряжение правителя не исполняется. Показав список с именами тех, кого, по его сведениям, продолжали удерживать, Шекспир сурово заявил: если он не сможет забрать с собой всех русских, то вынужден будет отказаться от этого дела. До тех пор пока хотя бы один из подданных русского царя будет оставаться в руках хивинцев, напомнил он, Россия будет иметь предлог для вторжения на территорию Хивы. «Его величество был поражен моими резкими словами, — писал Шекспир, — и отдал своему министру приказ таким тоном, что тот даже вздрогнул». Хан велел объявить, что всякий, о ком станет известно, что он задерживает русского раба, будет предан смерти. На следующий день привели дополнительно семнадцать русских, причем некоторые были в цепях. Оставалось всего четверо, а потом — и вовсе один. Староста селения, в котором держали невольника, пришел к Шекспиру и поклялся на Коране, что тот умер. Но отец невольника, сам бывший раб, настаивал, что его сын жив и удерживается против своей воли. В конце концов, после тщательного обыска в селении, русского нашли спрятанным в погребе под амбаром.

15 августа — через два месяца после прибытия лейтенанта в Хиву — отряд Шекспира был готов выдвинуться в 500-мильный путь через пустыню к форту Александровск на Каспийском море. Помимо освобожденных рабов — всего их было 416 человек — Шекспира сопровождал выделенный ханом вооруженный конвой. Хан, конечно, объявил, что впредь захват русских в рабство будет наказываться смертью, у Шекспира не было ни малейшего желания увидеть, как рабы снова попадут в руки не признающих никаких законов туркмен. Недавняя история, произошедшая несколько месяцев назад на той же самой дороге с Эбботом и его отрядом, напоминала о необходимости вооруженной защиты и предельной бдительности.

Когда выехали из Хивы, караван представлял собой необыкновенное зрелище. «Местность была столь открытой, — писал Шекспир, — что верблюды сгрудились и шли дальше вместе, дети и женщины, ехавшие в корзинах на спинах животных, пели и смеялись, мужчины твердо шагали рядом, и все считали немногие дни, оставшиеся до встречи с соотечественниками». Понятно, что Шекспир был доволен собою: он в одиночку достиг того, чего не смогла добиться тяжеловооруженная русская армия, потерпевшая унизительное и оскорбительное поражение. Его смелость и прямота в переговорах со всемогущим ханом — сами по себе повадки рискованные — позволили добиться успеха там, где Эббот потерпел неудачу. «Освобождение этих бедолаг удивило туркмен до изумления, — отмечал он, — и я скромно надеялся, что наблюдаю зарю новой эры в истории этого народа, а имя Великобритании наконец-то будет произноситься с благоговением и почтением, ибо моя страна положила предел этому бесчеловечному обычаю и цивилизовала туркмен, на протяжении столетий бывших бичом Центральной Азии». Казалось, Шекспир совсем забыл — в отличие от хана, — что хивинцы по-прежнему удерживают в своих руках гораздо более многочисленных, хоть и менее ценных, рабов-персов.

Когда караван приблизился к русской крепости Александровск, Шекспир выслал вперед одного из бывших рабов с написанным по-английски письмом, чтобы предупредить коменданта. Сначала гонца, как было и с Эбботом, соотечественники из крепости приняли подозрительно, опасаясь ловушки. Кроме того, они не совсем поняли письмо Шекспира, ибо известие об освобождении ханом всех русских рабов было, как отмечал английский офицер, «слишком удивительным, чтобы в него мгновенно поверить». Русскому гарнизону понадобился целый вечер, чтобы разобраться со своими подозрениями. Впрочем, страх перед предательством был свойственен не одним только русским. Когда отряд приблизился к крепости на шесть миль, хивинский конвой и погонщики верблюдов отказались двигаться дальше из страха быть захваченными в плен русскими войсками. Они утверждали, что и без того, сопровождая караван, нарушили приказы хана. Правда, до крепости оставалось чересчур далеко для того, чтобы маленькие дети могли пройти этот путь самостоятельно, а многие взрослые везли с собой скарб, который невозможно было унести на себе. В итоге запуганные погонщики согласились выделить на последний этап пути двадцать животных, а сами решили дожидаться их возвращения на безопасном расстоянии.

Рабы достигли Александровска и окончательно обрели свободу. Их встреча, вспоминал Шекспир, вылилась в необычайно живописную картину. «Почтенный комендант, — писал он, — был преисполнен благодарности» и даже выдал англичанину официальную расписку за спасенных рабов, в которой говорилось: «Они всей душой благодарят вас как отца и благодетеля». В тот вечер в письме к сестре Шекспир с торжеством отмечал, что «не потерял ни одной лошади и ни единого верблюда». На следующий вечер русские устроили в его честь прием, на котором пили за здоровье королевы Виктории и царя Николая, а также за здоровье английского гостя. Спутники Шекспира были немало напуганы торжественной стрельбой из пушек и приветственными возгласами, не говоря уже о потреблении спиртного. Все они, будучи правоверными мусульманами, изумлялись обычаям неверных, с которыми в Александровске им довелось столкнуться впервые.

На следующий день после прибытия один погонщик в ужасе прибежал к Шекспиру. Он только что видел, как русские солдаты кормили своих собак — нечистых животных для мусульман, — и решил, что псов откармливают для употребления в пищу. «Еще была женщина, — сказал он Шекспиру, — с открытыми лицом и шеей. Хуже того, у нее были голые ноги, и я видел их до коленей!» Прочие мусульмане заглянули также в гарнизонную часовню. «Они поклоняются идолам! — восклицал погонщик. — Я это видел. Все мы это видели». Со словами: «Грехи мои, грехи мои», он испросил разрешения без промедления отправиться обратно в Герат с донесениями для Тодда. На следующий день сопровождаемые заверениями в вечной дружбе погонщики и спутники лейтенанта отправились в долгий путь домой. «Никогда у меня не было более преданных слуг», — записал Шекспир в дневнике.

Удалось найти три судна, на которых Шекспира и прочих должны были доставить вдоль берега до того места, откуда им предстояло продолжить свой путь до Оренбурга по суше. Там сбривший бороду и переодевшийся в европейский костюм Шекспир был тепло принят генералом Перовским, который от души его поблагодарил и немедленно велел освободить 600 хивинцев, содержавшихся в Оренбурге и Астрахани. Не собираясь упускать такую возможность, Шекспир смотрел во все глаза, пытаясь обнаружить какие-либо признаки подготовки нового русского похода на Хиву. Он с облегчением отмечал, что ничего подобного не видно, хотя хозяева позаботились, чтобы за время своего пребывания в Оренбурге он узрел как можно меньше подробностей военного значения. 3 ноября 1840 года, через шесть месяцев после отъезда из Герата, Шекспир по пути в Лондон прибыл в Санкт-Петербург. Там его официально принял царь Николай, который прилюдно поблагодарил лейтенанта за предпринятое с немалым риском для собственной жизни освобождение столь большого числа русских подданных из рук захватчиков-язычников. Впрочем, при дворе судачили, что на самом деле царь пришел в бешенство от поступка молодого английского офицера, о котором никто не просил, но который прославил «этого хлыща». Как и надеялись начальники Шекспира, этот ход лишал, по сути, Санкт-Петербург какого бы то ни было предлога для нового наступления на Хиву. А ведь именно ее многие английские и русские стратеги рассматривали как один из главных краеугольных камней на пути в Индию.

Нет ничего удивительного в том, что русские историки — как царские, так и советские, игнорировали роль Эббота и Шекспира в освобождении хивинских рабов. Их освобождение приписывалось исключительно страху хана перед русской военной мощью и испугом от известия о первом походе. При этом русские историки отнюдь не обходили фигуры Эббота и Шекспира молчанием. Обоих называли английскими шпионами, направленными в Центральную Азию для реализации грандиозного плана по установлению владычества Великобритании за счет задуманного ослабления влияния России. По мнению Н. А. Халфина[81], ведущего советского специалиста по эпохе Большой игры, афганский город Герат был в то время «гнездом британских агентов». Он, утверждает Халфин, «превратился в важнейший центр британской подрывной деятельности на Среднем Востоке»[82], где широкая сеть британских военно-политических резидентур собирала разведывательные данные и координировала деятельность британских агентов. Конечно, в этом есть известная доля правды, хотя, по Халфину, британцы в Центральной Азии действовали куда организованнее, чем было на самом деле. Макнахтен, Бернс, Тодд и другие политические деятели немало бы удивились; им бы польстила точка зрения русских на их «всеведение».

Подобно Эбботу, отправленному первым, как утверждает Халфин, Шекспир был послан в Хиву для того, чтобы разведать дороги и крепости вдоль русской границы между Александровском и Оренбургом. «В качестве оправдания своего появления в России со стороны Хивы, — читаем далее, — Шекспир выдвинул необходимость сопровождения русских рабов. Воспользовавшись тем, что хивинские власти под давлением России были вынуждены освободить этих невольников, Шекспир поехал вместе с ними, выдавая себя за их освободителя»[83]. Чтобы получить разрешение проехать в Оренбург — конечный пункт назначения, — он, как и Эббот до него, представлялся посредником в переговорах между хивинцами и русскими. Понимая, что оба офицера появились там в качестве шпионов, генерал Перовский позаботился, чтобы они находились под строгим наблюдением до тех пор, пока не были благополучно выдворены из страны.

Халфин заявляет, что англичане имели шпионскую сеть даже в самом Оренбурге. Ее центром, по словам Халфина, был миссионерский пункт, организованный Британским и иностранным библейским обществом, в 1814 году переименованным в Русское библейское общество. Целью было, цитирует он более раннего историка, заниматься шпионажем, установить отношения с Хивой и Бухарой и, если возможно, восстановить их против России. Шекспир, утверждает Халфин, имел приказ установить связь с этими миссионерами. Фактически, добавляет он, ни Шекспир, ни его руководство, по всей видимости, не знали, что миссия уже закрыта властями. Однако, заключает он, «сохранялись, быть может, отдельные остатки этого общества, и именно их Шекспир должен был завербовать для подрывной деятельности в Оренбурге»[84]. Нет нужды говорить, что ни Шекспир, ни Эббот в своих отчетах об этом не обмолвились.

Утверждения Халфина в значительной степени опираются на сведения из тайника с выцветшими письмами и другими бумагами, якобы захваченными у туркмен в 1873 году и хранящимися сегодня в советском военном архиве (дело № 6996). Как считает Халфин, письма, написанные между 1831 и 1839 годами, вместе с другими бумагами принадлежат лейтенанту Шекспиру (хотя в них нигде нет его фамилии), а тот каким-то образом потерял их во время своего путешествия в Хиву. Однако, как отмечает британский ученый полковник Джеффри Уиллер, который первым опроверг голословные утверждения Халфина в 1958 году в журнале «Сентрал Эйшиан ревью»: «Трудно поверить, что кто-либо из ответственных лиц, выполнявших якобы секретную миссию в Центральной Азии, взял бы с собой собрание конфиденциальных писем, последнее из которых было написано за два года до этого».

Письма, которые не были подписаны и появлялись только в копиях, посвящены главным образом политике — или голым амбициям, как представляется Халфину, — Великобритании в Центральной Азии. Однако большую часть своих выводов относительно истинной цели поездок Эббота и Шекспира русский ученый делает из бумаг, найденных вместе с письмами. На некоторых из них стоят грифы «секретно» и «конфиденциально». Статья Халфина, опубликованная в советском журнале «История СССР» за 1958 год, не содержит факсимиле этих документов и потому, как отмечает Уиллер, не может быть проверена. Без доступа к оригиналам в советском военном архиве невозможно оценить точность выбранных Халфиным цитат и их истолкования. Если, независимо от его интерпретаций, бумаги и письма именно таковы, как он утверждает, тогда документы принадлежали скорее Эбботу, чем Шекспиру, и были у того отобраны во время нападения, когда по пути в Александровск его ограбили.

Как бы русские ни относились (и, по-видимому, относятся до сих пор) к Шекспиру, руководство последнего целиком одобрило его умелые методы «укрощения царя» за счет освобождения царских подданных. По возвращении в Лондон его ожидал восторженный прием, напоминавший тот, который восемь лет назад оказали Александру Бернсу. Не достигнув и тридцати лет, он был произведен в рыцари и отмечен ликующей королевой Викторией, которая, несмотря на свой юный возраст (21 год), уже проявляла признаки русофобии. Что касается более скромного Эббота, проложившего дорогу подвигу Шекспира, тот получил куда менее пышное признание, и награды нашли его гораздо позднее. Эббота тоже возвели в рыцарское достоинство и произвели в генералы, а также назвали в его честь гарнизонный город Абботабад (ныне в северном Пакистане).

Однако все это произойдет в далеком будущем. А пока Шекспир и Эббот стремились вернуться в Индию, так как за время их долгого отсутствия дела у англичан в Центральной Азии стали складываться довольно печально.

Пусть британцы преуспели в освобождении из хивинской неволи царских подданных, зато они потерпели полную неудачу в попытках освободить соотечественника из плена эмира Бухарского. Все их усилия, не говоря уже о попытках русских, турок и правителей Хивы и Коканда, убедить эмира Насруллу отпустить полковника Чарльза Стоддарта оказались безрезультатными. К тому времени злосчастного офицера удерживали в плену почти два года, причем во многом условия его содержания зависели, казалось, от прихотей Насруллы, а также от оценки эмиром британских возможностей в Азии. Так, когда дошли вести о взятии Кабула британскими войсками, положение полковника Стоддарта внезапно улучшилось. До тех пор он томился на дне известной в Бухаре под названием «Черная дыра» глубокой двадцатифутовой ямы, которую делил с тремя местными преступниками и обилием личинок и прочих малоприятных существ, а веревка была единственным средством связи с внешним миром.

Теперь его поспешили извлечь из ямы и поместили под домашний арест в доме начальника бухарской полиции. Впрочем, на этом тяготы полковника отнюдь не закончились: эмир не выказывал ни малейшего желания позволить Стоддарту покинуть Бухару. Честно сказать, не вполне понятно, почему полковника вообще задержали, хотя несколько возможных объяснений имеется. В этих краях, где предательство было нормой, его неизбежно опережали слухи о том, что он не просто посланник, а британский шпион, направленный в Бухару, чтобы все разузнать и подготовить почву для захвата эмирата. Уже одного этого, по мнению эмира, было достаточно, чтобы не отпустить Стоддарта домой. Была и другая причина для недовольства Насруллы: будучи в Бухаре впервые, 17 декабря 1838 года, полковник допустил чрезвычайно досадную оплошность. К удивлению местных, он прибыл во дворец эмира с верительными грамотами в парадном мундире, хотя по принятым в Бухаре правилам ему полагалось проявить показное смирение.

К несчастью, Насрулла как раз возвращался во дворец — и увидел полковника со свитой на главной городской площади. Оставаясь в соответствии с английской военной традицией в седле, Стоддарт отдал честь владыке Бухары, а тот, согласно одному источнику, «долго смотрел на него неотрывно, а затем поехал прочь, не проронив ни слова». На первой аудиенции Стоддарт тоже допустил ряд мелких оплошностей, а в результате очутился в кишащей крысами темнице.

Некоторые соотечественники винили в случившемся самого Стоддарта, человека высокомерного и не склонного щадить чувства других, но это обстоятельство едва ли оправдывает поведение Насруллы. В отличие от Бернса, Поттинджера и Роулинсона, Стоддарт не успел изучить правила льстивого раболепия восточной дипломатии. Как выразился его собрат-офицер: «Стоддарт был простым солдатом, человеком недюжинной храбрости и прямоты. Для наступления или защиты крепости никого лучше было не найти. Но для дипломатической миссии он был менее приспособлен и оказался не готов к ее особенностям». Действительно, немалую часть ответственности за его судьбу должны были бы разделить те, кто выбрал полковника для столь деликатной миссии — прежде всего, сэр Джон Макнил из Тегерана, ветеран Большой игры, отменно разбиравшийся в строгом этикете Востока.

Стоддарт избавился от ужасов «Черной дыры» и наслаждался относительным уютом домашнего ареста, однако в остальном у него не было оснований радоваться жизни. Единственной надеждой на освобождение виделась ему британская спасательная экспедиция из Кабула; об этом можно судить по письмам, которые он ухитрялся тайно переправлять своему семейству в Англии. «Мое освобождение, — писал он, — вряд ли состоится, пока наши войска не приблизятся к Бухаре». Но шел месяц за месяцем, а никаких признаков спасательной операции не наблюдалось; должно быть, Стоддарт нередко впадал в отчаяние. Однажды мужество ему изменило — в ту пору, когда его держали в «Черной дыре». Местный палач спустился в яму по веревке и поведал, что ему приказали казнить полковника, если тот не примет ислам. Стоддарт согласился, спасая свою жизнь, но, когда его извлекли из ямы и передали на попечение начальника полиции, стал заявлять, что «вероотступничество» было вынужденным и состоялось под угрозой насилия.

Что касается эмира, тот не раз изъявлял намерение вступить в союз с англичанами против русских и даже вел переписку по этому поводу с Макнахтеном в Кабуле, тем самым опосредованно воодушевляя Стоддарта. Правда, стоило эмиру узнать о провале похода русских на Хиву, он сразу же утратил всякий интерес к сотрудничеству с Великобританией. Кроме того, он жаловался, что обещания британцев лишены «мутлиб» (содержательности) и не воплощаются в жизнь. Когда эмир уверился в том, что британцы не намерены отправлять в Бухару экспедицию для освобождения Стоддарта, положение пленника вновь ухудшилось. Дважды его бросали в тюрьму, пускай обошлось и без возвращения в яму. Несмотря на ухудшение здоровья полковника, из письма домой, переданного по случаю, явствует, что мужество Стоддарта не покидало. Он надеялся, что Насрулла наконец поймет: Великобритания — его лучшая защита против России, которая рано или поздно обратит внимание на Бухару. Оставаясь в городе, утверждал Стоддарт, он сумеет обеспечить начало переговоров и, быть может, убедит эмира освободить рабов — повторив достижение Шекспира в Хиве (новости об этом как раз дошли до Бухары).

Между тем чиновники в Лондоне и Калькутте старались понять, как освободить британского посланника из чудовищной хватки эмира. Исходно Макнахтен предполагал отправить в Бухару карательный отряд из Кабула, но генерал-губернатор лорд Окленд возражал против дальнейшего продвижения британских сил в глубь Центральной Азии. Кроме того, в Афганистане нарастала неприязнь к самим британцам и к их ставленнику Шудже, так что Макнахтену требовались все наличные воинские части, чтобы предотвратить ухудшение обстановки. Кабинет министров в Лондоне тоже не стремился к новым авантюрам в Азии, поскольку у империи хватало иных забот по всему миру. Помимо операции в Афганистане уже второй год велась первая из череды опиумных войн в Китае[85], а ближе к дому назревали серьезные неприятности с Францией и Соединенными Штатами Америки. Непростое положение, в котором оказался английский офицер сравнительно невысокого чина в отдаленном городе Центральной Азии, занимало низкое место в списке приоритетов Пальмерстона, пускай дипломатические усилия (увы, тщетные) по освобождению полковника продолжали предприниматься, при посредничестве Турции и других стран.

Друзья Стоддарта возмущались тем, что британское правительство попросту бросило полковника на произвол жестокого тирана. Сообщения о том, что Стоддарту пришлось отказаться от христианства и принять ислам, вызвали всеобщий гнев. Но все призывы к решительным действиям оставались без внимания, и накануне зимы 1841 года — третьей зимы Стоддарта в плену у Насруллы — шансы на освобождение полковника выглядели неутешительными. Однако в ноябре того года произошло событие, оживившее надежду: в Бухару с одиночной спасательной миссией отправился британский офицер и ветеран Большой игры капитан Артур Конолли.

Конолли путешествовал по Центральной Азии по официальному заданию правительства. Сам он давно мечтал помирить и объединить под британским покровительством три враждующих туркестанских ханства — Хиву, Бухару и Коканд. Он был уверен, что подобное соглашение не только утвердит в этих варварских краях христианскую цивилизацию, но и послужит, вместе с дружественным Афганистаном, надежной защитой от российского вторжения в северную Индию. Полная отмена рабства в Туркестане устранила бы предлоги для вмешательства Санкт-Петербурга. На первый взгляд идея казалась привлекательной, и у Конолли нашлось немало сторонников, особенно в Лондоне, где лишь немногие могли похвастаться реальным пониманием центральноазиатской политики. Члены Управляющего совета восторгались планами по открытию реки Окс для парового судоходства. Это не только позволило бы приобщить туземцев к благам христианства, но и сулило новые рынки сбыта для английских товаров.

Впрочем, нашлись и те, кто яростно оспаривал грандиозный проект Конолли. Среди них был сэр Александр Бернс. По собственному опыту общения с азиатскими владыками он не видел возможностей какого бы то ни было союза между тремя несговорчивыми соседями. Даже будь договор подписан, неужели, спрашивал Бернс, «Великобритания должна обеспечивать безопасность варварских орд в тысячах миль от своих границ?» В конечном счете, как настаивал Бернс, Россию в Центральной Азии способен унять сам Лондон, оказывающий силовое давление на Санкт-Петербург, а вовсе не шаткие союзы с капризными и ненадежными ханами. Бернс принадлежал к «наступательной» школе, но «ястребиного» в нем все-таки было меньше, чем принято считать, и он полагал, что английского присутствия в Афганистане вполне достаточно.

Однако Конолли было не так-то просто остановить. Используя свой немалый дар убеждения, он постепенно опровергал все возражения. Сначала генерал-губернатор лорд Окленд медлил с выдачей разрешения на вылазку, справедливо полагая, что трагедия в Хиве устранила всякую непосредственную российскую угрозу. Лорд не видел никакого смысла в дальнейшем вмешательстве в дела ханов и в действиях, способных спровоцировать Санкт-Петербург на возмездие. Но под сильным давлением из Лондона — и по настойчивым призывам Макнахтена из Кабула — он все же одобрил план Конолли — правда, с одним важным условием. Конолли поручалось побуждать все три ханства к забвению былых противоречий и к объединению против русских. Также ему следовало убедить их в насущной необходимости отмены рабства и в осуществлении иных «человеколюбивых реформ», чтобы устранить любой предлог для российского вторжения. Но ни в коем случае не следовало предлагать ханам защиту Великобритании или помощь против России.

3 сентября 1840 года Конолли выехал из Кабула в Хиву, намереваясь, пусть его полномочия существенно урезали, изменить ход истории в Центральной Азии. Сопровождать Конолли намеревался Генри Роулинсон, но в последний миг того отозвали в Афганистан (как выяснилось, этот приказ спас ему жизнь). Путешествие до Хивы протекало без осложнений, а в Хиве Конолли радушно принял местный хан, крайне расположенный к британцам после недавних визитов Эббота и Шекспира. Правда, туманные рассуждения Конолли насчет добровольной центральноазиатской федерации и насчет далеко идущих социальных реформ никакой поддержки не встретили. Хан явно не собирался вступать в какой бы то ни было союз ни с Бухарой, ни с Кокандом. Кроме того, он, освободив христианских рабов, как будто забыл о своих прежних страхах относительно нового вторжения России. Разочарованный Конолли перебрался в Коканд, где его приняли столь же тепло. Но и там он не сумел заинтересовать хана союзом с любым из соседей (между прочим, Коканд готовился как раз воевать с Бухарой).

В полном соответствии с предупреждениями Бернса и многих других, Конолли пока не добился ничего, разве что собрал полезные сведения по текущей политической ситуации в Центральной Азии. У него оставалась всего одна надежда оправдать свою миссию — обеспечить освобождение несчастного Стоддарта. За два месяца пребывания в Коканде Конолли исхитрился наладить связь со Стоддартом, который в ту пору наслаждался краткосрочной относительной свободой. Эмир, писал Стоддарт, не будет возражать против прибытия Конолли в Бухару. «В эти дни, — уточнял он, — расположение эмира ко мне заметно возросло. Полагаю, что с вами здесь обойдутся хорошо». Роковые слова прозвучали. Едва ли Стоддарт понимал, что коварный Насрулла использовал полковника, чтобы заманить в ловушку его коллегу-офицера. Эмир, чьи шпионы следили за всеми передвижениями Конолли, не сомневался в том, что англичанин сговаривался с его заклятыми врагами, ханами Хивы и Коканда, о свержении правителя Бухары.

В октябре 1841 года, несмотря на предостережения обоих ханов держаться подальше от Бухары, Конолли отправился в сторону святого города, лежавшего в 400 милях к юго-западу, чтобы, воспользовавшись своим даром убеждения, уговорить эмира предоставить Стоддарту свободу. Это было безрассудное предприятие, но Конолли, подобно большинству участников Большой игры, не страдал от недостатка авантюризма и мужества. Вдобавок на его решимость воздействовал, похоже, дополнительный фактор, который никак нельзя игнорировать. За несколько месяцев до поездки женщина, на которой Конолли мечтал жениться, предпочла ему другого. Глубоко уязвленный этим обстоятельством, капитан, возможно, совершенно не переживал, вернется он из путешествия или нет. Как бы то ни было, 10 ноября, проехав через Ташкент, чтобы не оказаться в зоне предполагаемых боевых действий назревавшей войны эмира с соседом, Конолли прибыл в Бухару.

Стоддарт, за месяцы неволи изрядно исхудавший, встретил капитана с нескрываемым восторгом. Эмир обращался со вновь прибывшим британцем вежливо, но вскоре его настроение начало меняться. Судя по всему, это было связано с напрасными ожиданиями получить ответ на дружественное письмо, которое он месяцем ранее отправил королеве Виктории. Отсутствие ответа он истолковал то ли как преднамеренное оскорбление, из-за которого эмир потерял лицо перед приближенными, то ли как свидетельство, что Стоддарт и Конолли, якобы говорившие от имени королевы, на самом деле самозванцы и шпионы. Ничуть не улучшило настроение эмира послание лорда Пальмерстона (о котором Насрулла, естественно, никогда не слышал), уведомлявшее, что его письмо переправили в Калькутту «для дальнейшего рассмотрения». Эмиру, пребывавшему в убеждении, что его владения ничуть не уступают в могуществе Великобритании, это письмо показалось расчетливым унижением. Знай Стоддарт и Конолли, что скоро придет второе послание, на сей раз от генерал-губернатора, они не усомнились бы в том, что начальство их бессовестно предало. В этом послании, требовавшем немедленного освобождения британских подданных, последних характеризовали не как официальных представителей короны, а как частных путешественников. Впрочем, это послание попало в руки Насруллы слишком поздно для того, чтобы причинить им еще больший вред. Их судьбу окончательно решили долетевшие до Бухары из Кабула вести о катастрофе, постигшей англичан в Афганистане.

Враждебность к англичанам в недавно обретенной шахом Шуджей столице нарастала на протяжении нескольких месяцев, хотя сами европейцы почему-то ничего не замечали. Казалось бы, столь опытные политики, как сэр Уильям Макнахтен и сэр Александр Бернс, должны были разбираться в сердцах и умах афганцев, но отношения между этими двоими вконец испортились. Бернс в письме приятелю охарактеризовал себя как «высокооплачиваемого бездельника», чьи советы никогда не слушает начальник. А Макнахтен в значительной степени утратил интерес к текущим делам, поскольку ему предстояло вскоре покинуть Афганистан и занять лакомую должность губернатора Бомбея (такова была его награда за успешное водружение британской марионетки на афганский трон). Посему он категорически отказывался признавать какие-либо упущения и недоработки. У Бернса, ожидавшего вступления в должность Макнахтена, было совсем немного дел, и он чрезмерно увлекся развлечениями, чтобы вовремя заметить тревожные признаки.

В этом он был не одинок. С самого занятия Кабула двумя годами ранее британцы обустраивались там как дома. Экзотическая обстановка Кабула и бодрящий климат манили сюда с жарких и пыльных равнин Индостана жен и даже детей офицеров английских и индийских войск. Город изобиловал многочисленными забавами, от крикета до концертов, от скачек с препятствиями до катания на коньках, причем к веселью присоединялись и отдельные представители правящей верхушки Афганистана. Многое из происходящего, в особенности распутство и пьянство, вызывало немалое негодование мусульманского духовенства и набожного большинства местного населения. Одновременно предпринимались карательные экспедиции, зачастую кровопролитные, против тех племен, которые отказывались подчиниться Шудже (фактически, конечно, Макнахтену), а другие племена подкупали щедрыми подачками, золотом или «субсидиями», как это официально называлось. 3 ноября 1840 года, понимая, что дальнейшее сопротивление англичанам бесполезно, Дост Мухаммед добровольно сдался Макнахтену и был отправлен в изгнание в Индию. Это событие побудило Макнахтена, жаждавшего поскорее приступить к новым обязанностям в Бомбее, сообщить лорду Окленду, что в Афганистане — далее его собственная, ныне широко известная фраза — «все тихо от Дана до Вирсавии»[86]. С учетом всего этого, отмечал он, обращаясь к своему сотруднику, «нынешнее спокойствие в стране кажется поистине удивительным».

Далеко не все разделяли точку зрения Макнахтена. В числе первых осознал растущую опасность Генри Роулинсон, который было присоединился к путешествию Конолли в Бухару и который теперь служил политическим резидентом в Кандагаре. «Враждебность к нам, — предупреждал он в августе 1841 года, — нарастает с каждым днем, и я предчувствую приближение беспорядков <…> Их муллы по всей стране подстрекают против нас». Другим политическим сотрудником Макнахтена, указывавшим на рост враждебных настроений, был повышенный в чине до майора Элдред Поттинджер, следивший за племенами к северу от Кабула. Он сообщал, что местные вожди готовят общее восстание против шаха Шуджи и англичан. Однако Макнахтен, опасавшийся, что лорд Окленд прикажет ему оставаться в Кабуле, отказывался внимать предупреждениям и убедил себя, что оба советника — просто-напросто паникеры.

Вообще, для враждебности афганцев к англичанам и шаху Шудже имелось множество причин. С одной стороны, присутствие многочисленных войск больно ударило по карманам простых афганцев. Из-за возросшего спроса на продовольствие и предметы первой необходимости цены на базарах подскочили, а налоги резко увеличили ради содержания новой администрации Шуджи, не говоря уже о потакании его неумеренно роскошному образу жизни. Кроме того, британцы явно не собирались уходить, вопреки данным ранее заверениям. Напротив, складывалось впечатление, что оккупация станет постоянной, и многие англичане желали Шудже долгих лет правления, чтобы так все и оставалось. Также недовольство, особенно в Кабуле, вызывали случаи приставания и соблазнения местных женщин военными, в первую очередь офицерами. Некоторые афганки даже бросали мужей и перебирались к богатым и щедрым возлюбленным, да и в места постоя воинских частей поток местных женщин не иссякал. Многочисленные протесты игнорировались. Особой ненавистью к англичанам пылали мужья-рогоносцы, среди которых встречались люди вполне влиятельные. «Афганцы, — писал историк сэр Джон Кэй, — крайне ревниво относятся к чести своих женщин, а многое из происходящего в Кабуле воспринималось ими как тяжкий позор, побуждавший к мести… Все продолжалось, пока не стало невыносимым, и оскорбленные сочли, что единственный способ возмездия — покарать врага собственными руками». Долго ждать не пришлось. Всего-то и потребовалось воспламенить искру.

Первые признаки надвигающейся бури стали заметными вечером 1 ноября 1841 года, когда помощник и друг, хорошо осведомленный кашмирец Мохан Лал предупредил Бернса о грядущем ночном покушении на его жизнь. Многие афганцы считали Бернса лично ответственным за оккупацию Афганистана под предлогом дружеской помощи, после мнимых добрых чувств к Досту Мухаммеду. Настроение усугублялось и шашнями Бернса с местными женщинами (никто даже не пытался как-то замаскировать эти похождения). Вместе с несколькими офицерами Бернс жил тогда в сердце старого города, в большом уединенном доме с внутренним двором, окруженном стеной. Мохан Лал убеждал, что из-за уязвимости этого дома для нападения нужно срочно перебраться в безопасное место на севере города, где размещены английские и индийские войска. Те поначалу занимали крепость Бала-Хиссар, но по просьбе шаха Шуджи, который хотел поселить там собственных солдат и огромный штат прислуги, Макнахтен согласился перевести английские войска из безопасного укрытия за крепостными стенами в наспех построенные казармы. Бернс заявил, что справится с любыми неприятностями, и не внял совету друга. Он знал, что крупные английские и индийские подразделения находятся на расстоянии меньше двух миль от его дома. Правда, был все-таки отдан приказ усилить ночную охрану отрядом сипаев.

Тем временем с наступлением сумерек у дома начала собираться толпа; ее подстрекали те, кого Бернс умудрился сделать своими личными врагами. Поначалу дело ограничивалось гневными выкриками, но заговорщики пустили слух, что в соседнем доме находится гарнизонное казначейство, где хранится солдатское жалованье и золото, используемое Макнахтеном для подкупа союзников. Очень быстро толпа многократно увеличилась, и уже без лишних подстрекательств горожане осадили местопребывание неверных. Бернс все еще думал, что сможет уговорить афганцев разойтись по домам, и приказал сипаям не стрелять. Единственная дополнительная мера предосторожности заключалась в том, что он послал гонца в казармы с просьбой о немедленной помощи. Затем он вышел на балкон и попробовал поговорить с разгневанной толпой.

Узнав об опасности, грозящей Бернсу и его товарищам, Макнахтен тут же созвал своих военных советников и начал обсуждать, какие срочные меры следует принять. Почти сразу обсуждение переросло в спор между Макнахтеном и командиром гарнизона, генералом Уильямом Элфинстоном. Секретарь Макнахтена капитан Джордж Лоуренс предложил, пока не поздно, отправить в старый город полк, чтобы спасти Бернса, рассеять толпу и захватить главарей. Но от него отмахнулись. «Мое предложение отвергли как чистое безумие», — сетовал впоследствии Лоуренс. Макнахтен с Элфинстоном продолжали спорить; между тем стали поступать донесения, что обстановка у дома Бернса быстро ухудшается. Генерал, больной и пожилой человек, которому никак нельзя было поручать командование, не испытывал желания и не имел сил действовать: он мог лишь придумывать возражения на предложения других. Но и Макнахтен проявлял нерешительность, менее беспокоясь о спасении Бернса, нежели о политических последствиях использования войск против толпы. В конце концов сошлись на том, что направят пехоту под командой бригадира к Бала-Хиссару и уже там, переговорив с шахом Шуджей, решат, как лучше поступить с участниками беспорядков. Выяснилось, что Шуджа уже послал некоторое количество своих людей в город, чтобы попытаться разогнать мятежников и спасти Бернса. Под тем предлогом, что этих сил вполне достаточно, шах не впустил британскую пехоту в старый город.

Тем временем положение Бернса, все еще пытавшегося перекричать взбудораженную толпу, стало критическим. С ним были еще два офицера — его младший брат Чарльз, служивший в Индийской армии и прибывший в Кабул повидаться со старшим, а также майор Уильям Броудфут, политический помощник Бернса. Сэр Джон Кэй впоследствии писал: «Становилось очевидным, что уговорами и мягкими мерами без применения силы ничего не добиться. Возбуждение толпы росло. Небольшая кучка недовольных превратилась в огромную озлобленную толпу. Перед ними было казначейство шаха, и сотни кабульцев, даже те, кто не лелеял личной злобы или политической враждебности, устремились к месту, где хранились сокровища, манившие своей доступностью». Несмотря на растущую ярость толпы, Бернс, уверенный, что очень скоро прибудет помощь, не давал сипаям команду открыть огонь.

Некоторые — наиболее смелые — мятежники ворвались во двор и сумели поджечь конюшню, а далее попытались проникнуть в дом. Тогда-то из толпы раздался выстрел. Майор Броудфут, стоявший с Бернсом и его братом на балконе, схватился за грудь и упал. Товарищи поспешно втащили офицера в дом и убедились, что майор мертв. Бернс вернулся на балкон и в последней попытке спасти ситуацию крикнул толпе, что раздаст крупную сумму денег, если люди немедля разойдутся. Но мятежники отлично понимали, что на сделки идти ни к чему, что английское золото уже очень скоро упадет им в руки. Поняв, что подмоги не дождаться, Бернс наконец-то приказал сипаям стрелять в толпу. Но, подобно всему, что доселе происходило, это решение было принято слишком поздно. Дом загорелся, а бушующая толпа растеклась по двору, не обращая внимания на пули. Бернс с братом осознали, что настал их последний час. Чарльз решил прорываться наружу сквозь толпу.

Мохан Лал, чье предупреждение Бернс проигнорировал, в ужасе наблюдал за происходящим с соседней крыши, но сделать что-либо был бессилен. «Лейтенант Чарльз Бернс, — писал он позднее, — вышел в сад и застрелил, наверное, шестерых, прежде чем его разорвали на куски». Смерть самого сэра Александра Бернса он не видел воочию, поскольку часть толпы как раз направилась к дому, на крыше которого он скрывался, и Лалу пришлось бежать. Слуги потом рассказывали, что Бернс, представ перед толпой, завязал глаза черной повязкой, чтобы не видеть, от кого последуют удары. Спустя несколько мгновений он погиб — как писал его друг, «растерзан разъяренной толпой». В отсутствие очевидцев, сегодня мы располагаем несколькими версиями смерти Бернса, не подтвержденных надежными показаниями. Согласно одной из них, предатель проник в дом и, присягнув на Коране, уговорил Бернса переодеться в афганскую одежду — мол, тогда он безопасно проведет его через толпу. Понимая, что терять нечего, Бернс согласился. Едва англичанин вышел из дома, тот же предатель выдал его мятежникам. «Это Александр Бернс!» — завопил негодяй во все горло. Некий мулла, не помнивший себя от гнева, нанес первый удар, и мгновением позже Бернс рухнул наземь, изрубленный длинными смертоносными клинками афганцев.

По другой версии, слуги Бернса предложили пронести его через толпу завернутым в кошму, словно бы тащат награбленное, как в ту ночь делали столь многие, но Бернс отказался. Так или иначе, в городе, который Бернс так любил, один из его старых друзей остался верен ему до конца. Согласно Кэю, когда толпа бросилась грабить казначейство, человек по имени Наиб Шериф подобрал изувеченные тела Бернса и его брата и захоронил обоих в саду наполовину сожженной резиденции. Майору Броудфуту, отмечал Кэй, повезло меньше — «его останки растащили городские псы».

Все это случилось лишь в получасе ходьбы от казарм, где располагались 4500 английских и индийских солдат, и еще ближе к Бала-Хиссару, где ждала приказа спешно прибывшая пехотная часть. По неясным доселе причинам приказов так и не последовало, хотя шум и стрельбу в казармах отчетливо слышали. В конце концов пехоту все же ввели в старый город — не для того, чтобы спасти Бернса и его товарищей, но чтобы прикрыть беспорядочное отступление сил Шуджи, обращенных в бегство разъяренной толпой. Пожалуй, мало найдется трагедий, которые столь просто было бы предотвратить. Как записал один молодой офицер в своем дневнике, «утром для подавления волнений хватило бы 300 человек, а вот днем уже и 3000 солдат было бы мало».

Но до завершения истории было далеко. Худшее — гораздо худшее — ожидало впереди.

Новости о страшной гибели Александра Бернса и его товарищей, не говоря уже о приблизительно трех десятках сипаев охраны и слугах, перепугали британский гарнизон в Кабуле. Сначала молва утверждала, что Бернс избежал расправы и скрывается где-то в укромном месте, но эти надежды скоро рухнули. Тем временем ободренная бездействием англичан толпа продолжала бесчинствовать, поджигая дома, нападая на лавки и убивая всякого, заподозренного в сотрудничестве с британцами. Время от времени за шумом и ревом огня слышны были предупреждающие крики: «Они идут!.. Они идут!»: мятежники ожидали быстрого и решительного возмездия. Впоследствии стало известно, что главари и зачинщики держали наготове оседланных коней, чтобы спасаться бегством. Но в казармах Макнахтен и Элфинстон продолжали медлить в нерешительности, упуская драгоценное время, — вопреки, к слову, донесениям, что несколько офицеров, а также Мохан Лал, все еще скрываются в старом городе, надеясь избежать ярости толпы.

Наконец даже Макнахтен осознал, что происходит нечто гораздо более серьезное, нежели обычные уличные беспорядки. Поползли шепотки, что к выступлениям уже присоединились тысячи афганцев и что аналогичные бунты охватили окрестности города. Также поговаривали, будто к священной войне против англичан призвал сам шах Шуджа. Были перехвачены послания с воззваниями, скрепленные его личной печатью. На какое-то время перепуганные британцы поверили в подлинность писем, сочтя, что Шуджа затеял двойную игру с теми, кто восстановил его на престоле. Впрочем, при проверке письма оказались поддельными, а слухи о воззваниях преднамеренно, как выяснилось, распространялись заговорщиками. Положение самого Шуджи было не менее шатким, чем положение его покровителей. Следует отдать шаху должное: он единственный попытался спасти Бернса сотоварищи, узнав о грозившей тем опасности, но солдатам шаха недоставало грамотного командования. Вместо стремительного броска через городские окраины к кварталу, где стоял дом Бернса, они решили пробиваться через многолюдный центр с обилием узких и извилистых улочек, а артиллерия тащилась позади. Очень скоро солдаты очутились в окружении многократно превосходивших их в численности мятежников, большинство которых имело при себе оружие. Две сотни солдат погибло, а остальные, побросав пушки, в беспорядке бежали под защиту стен крепости Бала-Хиссар; их постыдное бегство прикрывал огнем британский спасательный отряд.

Унизительное отступление солдат шаха, призванных оберегать правителя, повергло Шуджу в «жалкое состояние уныния и тревоги», по словам Кэя, ибо шах испугался за собственную безопасность. Англичан тоже изрядно смутил столь неожиданный и драматический поворот событий. «Неприглядная истина открылась нам, — записал один офицер в своем дневнике. — Среди всего афганского народа у нас не нашлось ни единого друга». Веселой, как пирушка с шампанским, жизни, которой гарнизон столь долго наслаждался, явно пришел конец. В незаконченном меморандуме, обнаруженном в бумагах после его смерти, Макнахтен пытался оправдать свою неспособность предвидеть восстание. «Меня, возможно, сочтут виновным в том, что я не сумел предсказать грядущую бурю. На это я могу лишь ответить, что и другие, располагавшие куда большими возможностями узнавать чувства и настроения людей, ничего не заподозрили». Он не упомянул ни Роулинсона, ни Поттинджера, чьи предупреждения сам же игнорировал, и вообще попробовал обвинить во всем Бернса, понимая, что мертвый возразить не сможет. Вечером накануне гибели, писал Макнахтен, Бернс поздравил его с предстоящим отъездом и сказал, что принимает новую должность в период «глубочайшего спокойствия». Правда, все знали, что Бернс ждет не дождется отбытия начальника, чьим преемником ему предстояло стать, и вряд ли он мог сказать что-то такое, что могло бы задержать отъезд Макнахтена (а его самого отдалить от обретения долгожданной мантии наместника).

Согласно свидетельству его друга Мохана Лала, Бернс вовсе не считал ситуацию в Кабуле спокойной, пусть даже он недооценивал опасность для себя лично. Предыдущим вечером он заявил, что «недалек тот срок, когда нам придется покинуть эту страну». Кашмирец усмотрел в этих словах признание Бернсом нарастания враждебности большинства афганцев к англичанам. Не исключено, правда, что слова Бернса характеризовали новую политику в отношении Афганистана, только что принятую и публично объявленную в Лондоне. В августе того года правительство тори во главе с сэром Робертом Пилем сменило кабинет вигов лорда Мельбурна и немедленно приступило к введению мер строгой экономии. Содержание войск в Афганистане обходилось дорого, и министры исходили из убеждения, что власть Шуджи должна опираться на собственные силы, раз уж русская угроза как будто отступила. Поэтому было предложено по мере укрепления положения Шуджи постепенно сокращать британское военное присутствие в Афганистане (от присутствия политического никто не отрекался). Для начала Макнахтену поручили покончить со щедрыми выплатами племенным вождям, которые обосновались на перевалах между Кабулом и Британской Индией. Этот шаг стал роковым, поскольку племена, прежде вполне лояльные, одними из первых примкнули к восстанию.

Тем временем в кабульских казармах вместо удара по плохо вооруженным и (пока) плохо организованным мятежникам стали готовиться к осаде. Только теперь британцы сообразили, какую глупость учинили, согласившись уйти из крепости Бала-Хиссар. Казармы, увы, оказались крайне неудобными с точки зрения обороны: они располагались в болотистой низине, со всех сторон окруженной холмами. Вдобавок повсюду росли сады, затруднявшие наблюдение и стрельбу, а многочисленные ирригационные каналы в садах обеспечивали нападавшим превосходное прикрытие. Британские позиции прятались за земляным валом, высотой кое-где всего по пояс; этого было откровенно мало для защиты от артиллерии или снайперов. Инженеры предупреждали Макнахтена об этом еще до ухода из Бала-Хиссара, но этот человек, в отличие от большинства профессионалов Большой игры, почти не имел достойного военного опыта; самое же главное, он был уверен в том, что никакие непредвиденные обстоятельства попросту не возникнут. В итоге он проигнорировал советы инженеров: как следствие — 4500 английских и индийских солдат и около 12 000 гражданских, включая приблизительно три дюжины офицерских жен, детей и нянек, оказались осажденными в казармах, которые Кэй описывал как «постройки немногим лучше овечьей кошары на пастбище».

Действуй Макнахтен и Элфинстон при первых признаках опасности споро и решительно, британцы вполне успели бы разместить весь гарнизон в крепости Бала-Хиссар, за ее высокими стенами. Однако эти двое продолжали медлить, пока не стало слишком поздно для столь рискованного перемещения. Макнахтен сосредоточился на поисках иного выхода из опасной ситуации, в которую сам завел подчиненных своей политикой. Используя в качестве посредника оборотистого Мохана Лала, он попытался купить поддержку ключевых фигур афганского общества в надежде заручиться поддержкой соперничающих политических групп и племен. Значительные средства были распределены или, по крайней мере, обещаны (немалое количество золота из казны Макнахтена к тому времени уже попало в руки мятежников), но результата это не принесло. «Слишком много аппетитов следовало удовлетворить, слишком много противоречивых интересов надлежало примирить, — замечал Кэй. — Вообще, недовольство успело охватить всю страну, и его уже невозможно было унять предъявлением кошельков с золотом. Звон монет был бессилен перекрыть вопли оскорбленных и озлобленных людей».

Условия ухудшались час от часа, и кому-то пришло на ум, что пора переходить к более решительным мерам. Быстро родилась идея, автора которой сегодня уже не установить: Мохана Лала уполномочили предложить награду в 10 000 рупий тому, кто убьет кого-либо из главных вожаков мятежников. Инструкцию вместе со списком имен передал кашмирцу лейтенант Джон Конолли, младший брат Артура Конолли и младший политический советник в штате Макнахтена. Лейтенант находился в крепости Бала-Хиссар, выполняя функции офицера связи при встревоженном шахе Шудже. Как и повсюду, связь обеспечивалась посредством гонцов-скороходов (иначе — коссидов), которые буквально несли свои жизни в собственных руках: они надевали рукавицы, в которые прятали послания и донесения. Узнав о предложении платить за кровь, Макнахтен заявил, что его ужасает эта стратагема, недостойная подданного британской короны, однако он согласен, учитывая происходящее, оплачивать пленение вождей восстания. Кэй сомневался в том, что лейтенант Конолли вздумал действовать самостоятельно «в столь ответственном деле» без предварительного одобрения руководства, и полагал, что Макнахтен почти наверняка знал о «кровавых деньгах», но собирался закрыть на них глаза, хотя официально ничего, конечно, не одобрял. Насколько догадка Кэя соответствует истине, сказать трудно, а сами Макнахтен и Конолли вскоре погибли.

Афганцы готовились к британскому возмездию — они хорошо усвоили сокрушительную мощь вражеской артиллерии. Даже Акбар задавался вопросом, не зашел ли он слишком далеко, а потому поторопился снять с себя ответственность за гибель Макнахтена и даже выразил сожаление по этому поводу. В конце концов, всего тремя годами ранее он убедился в смертоносности руководимых должным образом британских войск, когда те в два счета разгромили армию его отца. Да, он удерживал английских заложников, но и у них был самый важный заложник — его отец.

Увы, как не обернулось должным возмездием убийство сэра Александра Бернса, так и теперь, казалось, точно такой же паралич охватил кабульский гарнизон. Благодаря отменным вооружениям этот гарнизон потенциально представлял собой огромную силу, которая, ведомая с отвагой и непреклонностью, могла и теперь разгромить афганцев и разделаться с Акбар-ханом. Однако престарелый Элфинстон, изнывавший от подагры и мечтавший о тихой отставке, уже давно впал в нерешительность, отчаяние, если вообще не в откровенную панику. Настроения генерала передавались, разумеется, старшим офицерам. «Их нерешительность, промедление и непоследовательность парализовали все наши усилия, — писал один подчиненный, — постепенно деморализовали войска и в конечном счете, ибо не нашлось заместителя, способного верно командовать, привели нас всех к краху». Без воли к решительным действиям и с запасами продовольствия всего на несколько дней британцы могли надеяться на предотвращение полной катастрофы только через возобновление переговоров с врагом.

В сочельник Акбар-хан, избавившийся, очевидно, от недолгого страха перед возмездием, прислал в британский лагерь новых эмиссаров. Гарнизону вновь предложили безопасный выход — но на сей раз по значительно более высокой цене. Поскольку Макнахтен и Бернс погибли, часть политических советников оказалась в руках Акбара, а часть попросту самоустранилась, неблагодарная миссия по ведению переговоров при чрезвычайной слабости собственной позиции выпала майору Элдреду Поттинджеру. Этот человек, пять лет назад столь успешно оборонявший Герат, убеждал Макнахтена и Элфинстона как можно скорее перебраться в крепость Бала-Хиссар — и ранее, когда это было совсем просто, и позже, убеждая, что лучше пробиться с потерями, но укрыться за крепостными стенами, чем защищать крайне неприспособленный лагерь. Однако Элфинстон неизменно находил причины для отказа, а теперь выяснилось, что шанс был упущен: афганцы, осознав опасность британской атаки, разрушили единственный мост через реку Кабул.

Даже страдая от серьезного ранения, Поттинджер пытался убедить командование в необходимости генерального наступления на Акбара и его союзников, все еще далеких от подлинного единства. Его идеи встречали поддержку всех младших офицеров, не говоря уже о рядовых, которые рвались отомстить за убийство Макнахтена. Поттинджер решительно противился любым договоренностям с Акбаром, предупреждал, что тому нельзя верить и что предательское убийство Макнахтена лишило законной силы любые предыдущие заверения и соглашения. Но Элфинстон отказывался слушать — сам генерал и другие высшие офицеры хотели отправиться домой с наименьшим, по их представлениям, риском. Со смертью Макнахтена и Бернса уже никто не имел полномочий спорить с Элфинстоном и его штабом, а Поттинджер вдобавок числился политическим, а не боевым офицером. Тем не менее, как он писал впоследствии, его «стащили с госпитальной койки и обязали вести переговоры о безопасности кучки глупцов, которые делали все возможное, чтобы обеспечить собственную гибель». Ввиду того что командование слепо уповало на благополучный исход и доверяло «милосердию» Акбара, задачей Поттинджера, мучительной и неприятной, стало умерить аппетиты хана и договориться об условиях фактической капитуляции гарнизона.

В дополнение к согласованному с Макнахтеном условию немедленного вывода британских войск из Афганистана Акбар настаивал на том, чтобы забрать большую часть артиллерии и весь золотой запас; уже взятых заложников предлагалось заменить женатыми офицерами вместе с их женами и детьми. Элфинстон, всегда готовый принять линию наименьшего сопротивления, сразу же вызвал добровольцев в такие заложники; закономерно таковых не нашлось. Один офицер поклялся, что скорее застрелит жену, чем отдастся вместе с ней на милость афганцев; другой заявил, что к врагам его отнесут лишь на остриях штыков. Всего один офицер в итоге согласился — дескать, для общего блага они с женой могут остаться.

Погода быстро портилась; чтобы выбраться в Джелалабад до того, как зима заблокирует перевалы, на переговоры оставалось совсем немного времени. Поттинджеру не оставалось иного выбора, кроме как подчиниться большинству наглых требований Акбар-хана. 1 января 1842 года, когда в Кабуле начался густой снегопад, было подписано соглашение, по которому Акбар подтверждал безопасность ухода англичан и обеспечивал их вооруженным сопровождением для защиты от враждебных племен, по чьей территории предстояло пройти. Англичане согласились сдать всю артиллерию, кроме шести обычных и трех малых пушек, которые перевозили на вьючных мулах. Что касается требования оставить в заложниках женатых офицеров с семьями, тут афганцы уступили; капитана Маккензи и второго офицера освободили. О судьбе Макнахтена они узнали, когда отрубленной рукой на палке толпа с кровожадными воплями потрясала перед окном их камеры. Вместо них, для гарантии чистоты намерений, Акбар-хан оставил у себя «на положении гостей» трех других молодых офицеров. Пришлось смириться: британцы были не в том положении, чтобы спорить.

Пока гарнизон готовился к экстренному убытию, по лагерю начали распространяться тревожные слухи. «Нам говорили, — писала в дневнике супруга одного высокопоставленного офицера, — что вожди вероломны и не держат слова». Шептались, что они захватят женщин и вырежут всех европейских мужчин, кроме одного. Того подвезут к подножию Хайберского перевала и бросят с отрубленными руками и ногами, прикрепив табличку с предупреждением англичанам никогда впредь не соваться в Афганистан. Жен англичан используют как заложниц для безопасного возвращения Доста Мухаммеда. Немногочисленные афганцы, которые еще сохраняли дружественные отношения с англичанами, тоже предупреждали, что те, соглашаясь на условия Акбара, подписывают себе смертный приговор. Но в отчаянном стремлении поскорее уйти слухам никто не верил, как не поверили и предостережению Мохана Лала — мол, европейцы обречены, если их не будут сопровождать в качестве заложников сыновья афганских вождей.

На рассвете 6 января под звуки горнов и барабанов, бросив осажденного в Бала-Хиссаре шаха Шуджу с его войском, некогда гордые части «Армии Инда» бесславно покинули военный лагерь. Пунктом назначения был Джелалабад, ближайший британский гарнизон, расстояние до которого составляло чуть больше восьмидесяти миль. Путь лежал на восток, через заснеженные горы за пределы Афганистана и далее в Индию через Хайберский перевал. Марш возглавлял авангард из 600 стрелков 44-го пехотного полка в красных мундирах и отряда кавалерии в 100 сабель. Затем следовали женщины и дети на пони, больные или беременные женщины в паланкинах, которые несли слуги-индусы. За ними двигалась основная часть пехоты, конницы и артиллерии. Арьергард также состоял из пехоты, конницы и артиллерии. Между основным отрядом и арьергардом тянулась длинная колонна верблюдов и волов, груженных боеприпасами и продовольствием. Также присоединились к колонне несколько тысяч местных — бывшая прислуга гарнизона и сторонники англичан, которые бежали с тем, что сумели прихватить из дома, и на которых никто не позаботился взять припасы.

Долго ждали обещанного Акбар-ханом сопровождения, но так и не дождались; продовольствие и топливо, которые сулили афганцы, тоже не доставили. Поттинджер незамедлительно предложил Элфинстону изменить план и укрыться в крепости Бала-Хиссар. Но генерал не желал ничего слышать, уж тем паче не собирался возвращаться в Кабул. Он разве что согласился отправить посыльного в Джелалабад, чтобы оттуда английский гарнизон выдвинулся навстречу колонне. В пронизывающую стужу зимнего утра длинная вереница английских и индийских солдат и офицеров с женами, детьми, няньками, возницами, поварами, слугами и носильщиками — всего 16 000 человек — выступила под снегом в сторону перевала.

Неделей позже, вскоре после полудня, часовые на стенах английского форта в Джелалабаде заметили вдалеке на равнине одинокого всадника, медленно приближавшегося к поселению. Вести относительно капитуляции кабульского гарнизона уже достигли Джелалабада, вызвав немалое беспокойство; уже несколько дней офицеры со все возраставшей тревогой ожидали прибытия авангарда Элфинстона. Обычно переход из Кабула занимал не больше пяти дней. Часовые доложили о всаднике, и множество людей поспешило на крепостную стену. Дюжина подзорных труб уставилась на одинокого конника. Мгновением позже кто-то выкрикнул: «Это европеец!» Всадник, похоже, то ли хворал, то ли был ранен, поскольку то и дело клонился вперед, цепляясь за шею коня. Все наблюдатели дружно ощутили грядущую беду. «Одинокий всадник, — писал сэр Джон Кэй, — напоминал вестника смерти». Немедленно выслали вооруженный патруль с наказом встретить чужака и проводить в крепость — ведь на равнине нередко появлялись афганские разбойники.

Всадник, голова и рука которого пестрели глубокими порезами, назвался доктором Уильямом Брайдоном, врачом на службе шаха Шуджи и одним из тех, кто покинул Кабул с британским гарнизоном. Его история внушала слушателям подлинный ужас. Как предупреждали Мохан Лал и немногие дружественные англичанам афганцы, Акбар с самого начала встал на путь предательства. Едва британский арьергард оставил укрепленный лагерь, афганцы бросились к стенам и открыли огонь по англичанам из своих смертоносных джезайлей, убив и ранив множество младших командиров и солдат. Дальше началось беспрерывное избиение. Афганские конники врывались в порядки обозов, грабили, убивали и угоняли вьючных животных. Не щадили даже безоружную и беспомощную бывшую прислугу. Вскоре снег сделался темно-красным от крови, мертвые и умирающие усеяли дорогу за колонной, ожесточая военных, которые пока довольно легко отгоняли афганцев. Отягощенные ненужным скарбом, скованные присутствием перепуганных гражданских, британцы за первый день пути смогли отойти от Кабула всего на пять миль, причем отставшие прибывали во временный лагерь до позднего вечера.

Старшие офицеры, приняв к себе нескольких европеек и их детей, спали в одной палатке, счастливо избежавшей грабежа. Остальные — и доктор Брайдон в их числе — провели ночь на снегу. Некоторые развели костры, причем из-за отсутствия топлива бросали в огонь вещи. Сам Брайдон закутался в овчинный тулуп и заснул, крепко сжимая в руке уздечку. Наутро оказалось, что множество лишенных теплой одежды солдат и слуг, выходцев со знойных равнин Индии, попросту замерзло до смерти. Многие другие жутко обморозили ноги, походившие, по словам Брайдона, «на обугленные бревна». Этих людей так и бросили умирать на снегу. Поттинджер убеждал Элфинстона выдать пехотинцам кавалерийские попоны, чтобы сделать обмотки, как каждый год, когда выпадает снег, поступают афганцы. Но, подобно всем прочим его предложениям, эту мысль отвергли, что лишний раз доказывает факт трагического и дорого обходившегося соперничества между армейскими офицерами и политическими советниками.

Отступление продолжалось, даже относительный порядок исчез, все двигались скопом: солдаты и гражданские, англичане и индусы, пехота и конница, вьючные животные и пушки. Умы занимало одно — поскорее сбежать от ужасного холода и добраться до теплых и безопасных равнин за Хайбером. Между тем афганцы день напролет стреляли из укрытий, собирая изрядную пошлину человеческих жизней. В ходе мелких стычек гарнизон потерял пару малых пушек и два драгоценных лафетных орудия. Теперь в распоряжении британцев оставались всего одна малая пушка и две более тяжелые лафетные. А поход едва успел начаться.

На второй день около полудня неожиданно появился Акбар-хан, оповестивший британцев, что он прибыл сопроводить их к Джелалабаду. Потери предыдущего дня он списал на нетерпение европейцев — дескать, те покинули казармы, не дождавшись сопровождения (правда, время выступления было заранее согласовано обеими сторонами). За свое сопровождение хан потребовал дополнительных заложников, в том числе Поттинджера и еще двух политических чиновников. Также он велел Элфинстону остановить марш, поскольку нужно получить разрешение от вождей племени, стерегущего перевал Хурд-Кабул. Как ни удивительно, Элфинстон снова поверил Акбару и согласился встать лагерем, хотя за два чрезвычайно дорого обошедшихся дня было пройдено всего десять миль. Он принял и требование Акбара дать троих новых заложников, каковые и проследовали в афганский стан. Никто и не догадывался, что для них это будет спасительным исходом.

На следующий день, 8 января, нестройная колонна вступила в узкое, продуваемое ветром четырехмильное ущелье. Обещанного Акбаром сопровождения не было и следа, но дальнейшая задержка грозила серьезными потерями от обморожения и голода. Акбар также обещал подвезти еду — но опять обманул, да и насчет безопасного прохода по ущелью явно не стал договариваться. Вскоре для всех, кроме Элфинстона, стало очевидным, что Акбар убедил британцев задержаться, чтобы его соплеменники со своими джезайлями успели занять удобные позиции на высоких скалах над ущельем.

«Тем утром мы преодолели перевал Хурд-Кабул, где потеряли множество людей и имущества, — сделал доктор Брайдон мрачную запись в дневнике, восстановленном по памяти в Джелалабаде. — Высоты были заняты врагом, который непрерывно вел огонь по нашей колонне. Было много убитых… и еще больше раненых». К тому времени, как основная часть колонны спустилась вниз, а множество полуобмороженных старалось нагнать остальных, афганцы совершили не меньше тринадцати вылазок, убивая отставших. В тот день на перевале погибло приблизительно 3000 человек, считая женщин и детей. Драгоценную одежду с окоченевших трупов срывали и друзья, и враги. Сам Брайдон засвидетельствовать этого не мог, но другие утверждали, что видели во вражеском стане Акбар-хана, который якобы призывал на фарси (язык, известный многим английским офицерам) щадить англичан, а на пушту (языке соплеменников) — убивать их без жалости. Несмотря на эти и прочие очевидные доказательства его вероломства, на следующий день, 9 января, Элфинстон вновь предпочел довериться хану. На сей раз Акбар предложил взять под защиту жен и детей английских офицеров, обещая провести всех в Джелалабад по более безопасной дороге. Также он вызвался забрать мужей этих женщин заодно с ранеными офицерами. Элфинстон на это согласился. В сопровождении людей Акбара уехали девятнадцать человек — двое мужчин, восемь женщин и девять детей. Всех их видели живыми в последний раз, в отличие от политических советников, которые через несколько месяцев вернулись невредимыми.

В отсутствие женщин и детей нападения на колонну вскоре возобновились. На следующий день Брайдон записал: «Какой жуткий поход! Мы идем неведомо куда, ослепнув от сверкания снегов, под непрерывным огнем врага; множество офицеров и солдат погибли». Среди погибших было не меньше трех врачей — товарищей Брайдона — и как минимум семь других офицеров. «Холод и непрерывные атаки, — писал врач, — лишали скудно одетые индийские отряды возможности обороняться от наседавших со всех сторон афганцев». К тому времени, когда сгустились сумерки, по словам Брайдона, «из сипаев в живых осталась всего горстка». По одной оценке, из всех британских и индийских воинских частей, которые вышли из Кабула пять дней назад, уцелело не более 750 человек, а из 12 000 вышедших с ними гражданских погибло около двух третей.

Пока бойня продолжалась, сам Акбар оставался вне поля зрения, однако присылал гонцов, уверяя, что делает все возможное, чтобы утихомирить местные племена. Это непросто, сообщал он, поскольку «дикари» не до конца подчиняются даже собственным вождям. Быть может, в этом утверждении и была доля правды, но нет никаких убедительных доказательств того, что хан вообще пытался удержать вождей от нападений на отступающих европейцев. Остается лишь изумляться тому, что даже в таких условиях Элфинстон продолжал верить, будто Акбар и вправду прилагает усилия к спасению европейцев. Двумя днями позже, 12 января, хан опять пообещал безопасность дальнейшего прохода. К тому времени силы Элфинстона насчитывали около 200 военных и около 2000 следовавших за ними гражданских. Генерал считал, что хоть кто-то сможет выжить, если он заключит очередное соглашение с Акбаром, а потому вместе с заместителем и еще одним офицером поехал в лагерь хана. Там, впрочем, и самому Элфинстону стало ясно, что Акбар при всем желании не способен защитить британцев. Когда же генерал решил вернуться к своему отряду, Акбар принудил его остаться — тем самым пополнив британским командующим свой запас заложников. Элфинстон все же исхитрился передать офицеру, которому позволили возвратиться к отряду выживших, секретный приказ немедленно выступать.

Уже стемнело, и на сей раз британцы сумели оторваться от противника, пусть ненадолго. Афганцы соорудили поперек узкого ущелья крепкое заграждение, из-за которого стреляли по красным мундирам, вынуждая остановиться. Однако они не ждали от европейцев ночного марша и оставили эту преграду без присмотра. Но когда солдаты начали голыми руками разбирать завал, местные спохватились и напали на колонну с тыла. «Замешательство было всеобщим, — писал Брайдон, — всякой дисциплине мгновенно пришел конец». Теперь каждый был сам по себе. В темноте Брайдон внезапно понял, что его окружили. Ускакать он не успел — его стащили с коня, а какой-то афганец рубанул его длинным, похожим на меч ножом. Спасло чудо: в фуражке Брайдона оказался номер журнала «Блэквудс мэгезин», который и принял на себя удар. Тем не менее клинок отхватил изрядный лоскут кожи. «Я почти лишился чувств, — рассказывал Брайдон, — но все же смог подняться на колени». Разглядев занесенный для следующего удара клинок над своей головой, он ухитрился парировать удар кончиком сабли и даже отрубил противнику несколько пальцев. Тот выронил клинок и скрылся во тьме, а Брайдон остался в одиночестве и без лошади.

Несмотря на серьезную рану головы, он кое-как перебрался через частично разобранный завал, не привлекая внимания врагов, которые, по-видимому, устремились преследовать остальных европейцев. Спотыкаясь о груды трупов, он наткнулся на смертельно раненного кавалериста. Воин с простреленной грудью — кровотечение не желало униматься — попросил Брайдона взять его лошадь, пока этого не сделал кто-то другой. Мгновением позже он затих навсегда. Глубоко признательный неизвестному благодетелю, Брайдон залез на лошадь и поспешил прочь, высматривая выживших товарищей.

Горстка офицеров и солдат, которые вырвались из ущелья, оставив позади себя множество мертвых и умирающих, теперь разделилась на две группы — конных и пеших. Первая группа в пятнадцать сабель, к которой примкнул Брайдон, решила двигаться вперед в надежде достичь Джелалабада прежде, чем их догонят. Вторая, гораздо более многочисленная, состояла из двадцати офицеров и сорока пяти нижних чинов, которые заняли лежавшее на пути селение Гандамак, менее чем в тридцати милях от Джелалабада. Они знали, что нужно прожить еще сутки, и тогда их ждет спасение. Но вскоре путь блокировали афганцы. Намного уступая в численности неприятелю, британцы быстро сообразили, что шансы на победу ничтожны. Располагая двадцатью ружьями с двумя зарядами на каждое, они выстроились в каре и приготовились подороже продать свои жизни в последней отчаянной схватке.

Афганцы поначалу предложили договориться, настаивая, что перемирие, мол, окончательно согласовано и что для обеспечения безопасности англичанам достаточно сложить оружие. После отказа (англичане справедливо заподозрили очередную западню) афганцы попытались разоружить европейцев силой, и разгорелась рукопашная. Истратив боеприпасы, англичане сражались штыками и саблями. Один офицер зарубил пятерых афганцев, прежде чем пал замертво. Всего четыре человека были захвачены афганцами в плен, остальные — в большинстве своем из 44-го пехотного полка — полегли в бою. В 1979 году, почти полтора века спустя, английский физический антрополог доктор Андре Сингер поднялся на вершину холма, где британцы приняли последний бой. Там, в мрачном и уединенном месте, он нашел среди камней и опознал останки тех храбрецов. Сельские жители рассказывали, что сюда порой приходят и замирают в почтительном молчании гости из Британской Индии.

Тем временем в двенадцати милях к востоку, ничего не ведая о горькой судьбе своих товарищей, конный отряд спешил к Джелалабаду. В отряде помимо Брайдона было три капитана, три младших офицера, еще один доктор и полдюжины нижних чинов. В селении Фаттахабад, всего в пятнадцати милях от Джелалабада, им предложили продовольствие. Смертельно голодные, они согласились поесть и немного отдохнуть, пока готовят еду. Тем более селение выглядело вполне мирным, а война как будто осталась позади. Но видимость, как говорится, обманчива: пока европейцы отдыхали, местные подали сигнал тем, кто ждал в засаде за близлежащими холмами. Внезапно множество вооруженных всадников помчалось к селению во весь опор со всех сторон. Британцы было схватили свое оружие и кинулись к лошадям, но тут часть жителей селения набросилась на них, а прочие открыли огонь по тем, кто успел вскочить в седло и пуститься вскачь. Только пятерым, включая Брайдона, удалось вырваться из селения. Очень скоро преследователи настигли всех, кроме Брайдона, который чудом сумел ускользнуть. Но на этом его испытания не закончились. На пятнадцатимильном пути до Джелалабада он трижды сталкивался с враждебными афганцами.

Первая группа, приблизительно два десятка всадников, кидала в него камни и замахивалась ножами. «С трудом я перевел лошадь в галоп, — писал он, — и, зажав зубами поводья, отмахивался саблей направо и налево, пока не прорвался. Ножами они меня достать не могли, но от пары камней увернуться не удалось». Через несколько миль он столкнулся со второй группой, в которой был местный с джезайлем. Ткнув изможденную лошадь острием сабли в круп, Брайдон вновь сумел заставить животное перейти на галоп. Ему вслед выстрелили из джезайля; пуля перебила клинок сабли и ранила лошадь в пах. К тому времени, когда афганец сумел перезарядить ружье, Брайдона, по счастью, было уже не догнать.

На равнине Брайдон тоже заметил группу всадников, решил, что это английский конный патруль из Джелалабада, и свернул в их сторону. Слишком поздно он понял, что это афганцы. Заметив, как одиночка резко поворачивает лошадь и пытается удрать, афганцы послали за ним вдогонку своего товарища. Тот определил, что перед ним англичанин, и на скаку рубанул саблей. Брайдон сумел отразить удар своим сломанным клинком. Афганец же развернулся и ринулся в новую атаку. «На сей раз, пытаясь его отогнать, я запустил ему в голову обломком моей сабли», — писал Брайдон. Афганец увернулся и ударил по левой руке врача, которой тот сжимал поводья. Рука мгновенно онемела, и врач перехватил поводья пальцами другой. «Полагаю, мой противник счел, что я достаю пистолет, — рассуждал Брайдон, — поскольку сразу развернулся и умчался без оглядки».

Вот только пистолет выпал из кобуры, и теперь врач остался безоружен. Рана в паху лошади сильно кровоточила, и было понятно, что животное вряд ли протянет долго. Тут начали напоминать о себе собственные раны, усугубленные голодом и истощением. Впервые за восемь кошмарных дней врача оставили силы. «Казалось, все жизненное из меня улетучилось», — вспоминал Брайдон. Он опасался, что от полного изнеможения свалится с седла. Афганцы могли напасть когда угодно, и на сей раз ему не выжить. По словам врача, он «настолько извелся, что пугался собственной тени». Но до Джелалабада было ближе, чем он предполагал. Именно тогда зоркий часовой на валу заметил одинокого всадника на равнине.

Из 16 000 человек, которые выдвинулись из Кабула в этот кошмарный путь, доктор Брайдон оказался единственным, кто достиг безопасного убежища в Джелалабаде, и первым, кто в тот роковой тринадцатый день января 1842 года принес устрашенной нации весть о гибели войска Элфинстона. Впрочем, как мы увидим далее, уцелели и немногие другие солдаты из кабульского гарнизона. Помимо заложников, которых удерживал Акбар, множество сипаев и индусов также избежало смерти, укрывшись в горных пещерах и подземельях. На протяжении последующих месяцев все они добрались домой. Окончательно оправившись от ран, Брайдон обнаружил, что оказался героем одного из знаменитейших полотен Викторианской эпохи — картины леди Батлер[87] «Остатки армии». Он с сожалением отмечал, что благородная лошадь, также запечатленная на картине, пала от ран. «Бедное животное, едва его привели на конюшню, рухнуло наземь и более не вставало», — писал доктор.

Ни Брайдон, ни гарнизон Джелалабада ничего не знали тогда о судьбе солдат 44-го пехотного полка, вошедших в Гандамак. Много ночей подряд над Кабульскими воротами Джелалабада разводили большой костер. Пламя, за которым тщательно присматривали, своевременно подкладывая топливо и убирая золу, должно было указать путь отставшим, что пытались пересечь открытую равнину и под покровом темноты добраться до города. Но никто так и не пришел.

Трагические новости, доставленные доктором Брайдоном — которого за это прозвали Вестником смерти, — через две недели дошли до лорда Окленда, готового уйти в отставку с поста генерал-губернатора в Калькутте. Как отмечала его сестра Эмили, новости разом состарили ее брата на десяток лет. Все будто начало разваливаться. Всего несколько недель назад сэр Уильям Макнахтен писал из Кабула, уверяя, что в Афганистане все в порядке. А теперь британская политика в Центральной Азии оказалась в руинах. Стремление к утверждению в Афганистане дружественной власти с целью избавить Индию от угрозы российского вторжения привело в итоге к тягчайшему поражению британской армии. Толпа неотесанных дикарей-язычников, вооруженная самодельным оружием, одолела носителей величайшего военного могущества на планете. Это был сокрушительный удар по английской гордости и престижу. Позор, перенесенный Санкт-Петербургом после неудачного похода на Хиву, не шел ни в какое сравнение с этим. Лорд Окленд, которому в свое время для свержения Доста Мухаммеда даже не пришлось отправлять английские войска, пребывал в полной растерянности: все выглядело «необъяснимым и ужасным». Теперь, когда отряды Акбар-хана вошли в пределы видимости обоих оставшихся в Афганистане английских гарнизонов — в Джелалабаде и Кандагаре, — возникли опасения по поводу того, что воодушевленные победой воинственные афганцы, как не раз случалось в прошлом, ринутся в северную Индию.

В Лондоне о катастрофе не ведали еще неделю. Затем в «Таймс» появилось сообщение, набранное самым крупным шрифтом. «Мы с прискорбием вынуждены объявить, — гласило сообщение, — что к нам поступили разведывательные сведения неимоверно бедственного и печального свойства». В передовице несколькими днями позже газета исподволь указывала на Санкт-Петербург, чье «нараставшее влияние на местные племена ранее вынудило нас к вмешательству… и чьи тайные агенты с величайшим тщанием изучают пути продвижения и проникновения в Британскую Индию». Утверждалось, что восстание афганцев слишком хорошо организовано, чтобы его можно было счесть спонтанным; крайне подозрительно, что первым погиб сэр Александр Бернс, «самый жесткий и последовательный противник российских агентов». Другие, впрочем, были не столь уверены в российском вмешательстве. Но все, включая герцога Веллингтона, обвиняли генерала Элфинстона в том, что восстание не удалось подавить в зародыше, и лорду Окленду досталось за то, что Великобритания вообще ввязалась в эту безумную затею. «Оправдались наши наихудшие опасения относительно афганской экспедиции, против которой мы возражали с самого начала», — высокомерно заявляла та же «Таймс».

Новое правительство тори во главе с сэром Робертом Пилем могло, по крайней мере, заявить, что всю ответственность за трагедию однозначно несет предыдущее правительство вигов во главе с лордом Мельбурном, которое в свое время одобрило план вторжения. Однако вся Великобритания требовала возмездия, и теперь перед властями стояла задача расследовать беспорядки и решить, как наказать афганцев за предательство. К счастью, ставленник тори — их давняя опора в Индии и трижды президент Управляющего совета лорд Элленборо — уже готов был заменить Окленда на посту генерал-губернатора, хотя узнал о катастрофе только по прибытии в Мадрас 21 февраля. Инструкциями ему предписывалось, в соответствии с новой политикой строгой экономии, вывести английские гарнизоны из Афганистана. Но такого поворота событий никто не предвидел, а ситуация подразумевала некую реакцию. Той же ночью, пока его судно шло в Калькутту, Элленборо написал Пилю: мол, он намерен восстановить честь и обелить запятнанную гордость Великобритании, преподав афганцам урок, который те не скоро забудут.

Прибыв в столицу, Элленборо узнал, что его предшественник уже направил подкрепления в Пешавар, на выручку гарнизонам Джелалабада и Кандагара, а также с приказом попытаться освободить английских заложников, которых удерживает Акбар-хан. Новый генерал-губернатор сразу занялся делами. 31 марта корпус под командованием генерал-майора Джорджа Поллока, используя тактику афганцев против них, захватил Хайберский перевал — ценой жизни всего четырнадцати англичан. Когда фланговые отряды Поллока заняли высоты, захваченные врасплох местные вдруг поняли, что по ним стреляют сверху. Через две недели под звуки шотландской песенки «Oh, but ye’ve bin lang a’coming»[88] колонна подкреплений вошла в Джелалабад. В те же дни способный британский военачальник генерал сэр Уильям Нотт в ходе боевых действий вокруг Кандагара ликвидировал угрозу тамошнему гарнизону со стороны афганцев. Они с Поллоком нетерпеливо готовились к броску на Кабул, чтобы отомстить за унизительное поражение Элфинстона, не говоря уже о смерти Бернса, Макнахтена и бесчисленных военных и гражданских, погибших на «марше смерти».

Но именно тогда воинственный пыл столь гневливого поначалу лорда Элленборо начал угасать. Тревожась за истощение и без того почти исчерпанной индийской казны (Лондон решительно отказался участвовать в расходах на карательную экспедицию) и, возможно, опасаясь новой катастрофы, генерал-губернатор стал утверждать, что стараниями Поллока и Нотта афганцам уже преподан достаточный урок. «Наконец мы одержали победу, — писал он Пилю, — и наша военная слава восстановлена». Элленборо велел обоим генералам со своими частями вернуться в Индию, оставив заложников в руках Акбара. В конце концов англичане по-прежнему держали у себя Доста Мухаммеда, а шах Шуджа (то ли на самом деле, то ли только в фантазиях Элленборо) из-за прочных стен крепости Бала-Хиссар продолжал, пусть номинально, управлять Афганистаном. Едва британские войска будут выведены из Афганистана, доказывал Элленборо, переговоры по освобождению заложников могут начаться в более спокойной обстановке. Он еще не знал, что невезучего Шуджи больше нет в живых. Пока отряды Поллока захватывали Хайберский перевал и пробивались к Джелалабаду, Шуджу выманили из Бала-Хиссара якобы на переговоры и изрешетили пулями. Правда, триумф Акбара оказался недолгим: среди племенных вождей все шире распространялись опасения насчет правления самого хана или его отца. Как и предсказывал Макнахтен, в стране началась жестокая борьба за власть между сторонниками Акбара и его противниками.

Почти одновременно разгорелась распря другого толка в рядах англичан. Приказ Элленборо Поллоку и Нотту покинуть Афганистан, не отомстив дикарям-убийцам, был с тревогой и недоверием встречен офицерами и солдатами, которые требовали кровавого возмездия. Между двумя генералами и новым генерал-губернатором возник конфликт, а прочие старшие офицеры в Индии и в метрополии разделились на два лагеря. Нашлось множество оправданий для отсрочки вывода обоих гарнизонов — погода, нехватка снаряжения, денег и так далее, в то время как давление на Элленборо с целью добиться изменения его мнения неуклонно нарастало. У лондонских «ястребов» имелся ценный союзник в лице герцога Веллингтона, все еще занимавшего должность в кабинете министров. «Не сочтите чрезмерной настоятельность моего напоминания, — предостерегал Элленборо герцог, сам ветеран индийских кампаний, — о важности восстановления нашей репутации на Востоке». Даже премьер-министр сэр Роберт Пиль, поначалу подстрекавший генерал-губернатора к чрезмерной осторожности, под давлением общественного мнения дрогнул и направил новое письмо, предлагая поразмыслить над «более решительными мерами».

Ощущая, что постепенно остается в одиночестве, Элленборо наконец уступил. Выбор был невелик — либо признать ошибочность прежнего мнения, либо получить на свою голову обвинения в отказе от попытки освобождения заложников и спасения чести и репутации британской армии. Элленборо в итоге не стал отменять приказ об эвакуации из Афганистана, но сообщил Поллоку и Нотту, что те могут осуществлять вывод войск через Кабул, если сочтут это целесообразным в военном отношении. «Лорд Элленборо ничуть не изменил своих указаний, — отмечал Кэй, — он лишь воспользовался богатствами словаря английского языка». Элленборо критиковали за то, что он тем самым перекладывал ответственность со своих плеч на Поллока и Нотта, однако ни один из генералов не жаловался. Путь на Кабул был открыт, началось состязание за право прибыть к городу первым, при том что солдатам Нотта предстоял намного более дальний марш из Кандагара — почти 300 миль против 100 миль для войск Поллока.

Двигаясь тем же маршрутом, каким семь месяцев назад злосчастная колонна Элфинстона пробивалась из Кабула, отряды Поллока вскоре стали находить многочисленные свидетельства страданий и бедствий соотечественников. Скелеты встречались повсеместно. «Тела лежали грудами по полсотни и по сотне, — писал один офицер, — и под колесами орудий беспрерывно хрустели черепа наших погибших товарищей». Некоторые офицеры даже опознавали останки и имущество былых друзей. Несмотря на распоряжение Элленборо проявлять сдержанность по отношению к местному населению, нараставшая ярость приводила к многочисленным бесчинствам, если местные вдруг начинали сопротивляться продвижению англичан. Рассказывают, что в одном селении вырезали всех мужчин, достигших совершеннолетия, женщин изнасиловали, а некоторых убили. «Вопли и мольбы не помогали, — вспоминал некий молодой офицер, — единственным ответом была яростная божба». Поднимались стволы, щелкали курки, и «те, кто сразу падал замертво, еще счастливо отделывались». Потрясенный увиденным, этот офицер писал, что часть английских солдат немногим лучше наемных убийц. Армейский священник, присутствовавший при разграблении одного кишлака, откуда уже после капитуляции открыли огонь по англичанам, вспоминал, что немногие священнослужители становились свидетелями подобных сцен. Но при этом добавлял, что столь кошмарные события почти невозможно предотвратить «при подобных обстоятельствах» — как ни прискорбно, они присущи всем войнам.

Состязание за право первыми войти в афганскую столицу выиграли, опередив соперника на самую малость, солдаты Поллока. Добирались они до цели впятеро дольше, чем в свое время доктор Брайдон. 15 сентября они подошли к Кабулу и обнаружили, что враги, включая самого Акбар-хана, сбежали из города. Той ночью разбили лагерь на ипподроме, построенном при Элфинстоне тремя годами ранее, и на следующее утро без единого выстрела вступили в крепость Бала-Хиссар. Через несколько минут над Кабулом вновь взмыл «Юнион Джек». О событиях, за которые свежие силы прибыли мстить, напоминало многое, включая почерневшие развалины дома сэра Александра Бернса. «Это было печальное зрелище», — отмечал офицер из отряда Нотта и прибавлял, что «узкую улицу, на которой стоял дом, испещряли многочисленные оспины ружейных пуль, несомненные доказательства жестокости бушевавшей там схватки». Офицер и его спутники вернулись в лагерь «мало расположенными к любым разговорам… зато полностью захваченными горем и жаждой мести, что, собственно, вполне естественно после такого зрелища».

После смерти Шуджи Кабул лишился правителя. Поллок, старший из двух военачальников по званию и наделенный стараниями лорда Элленборо политическими полномочиями, немедленно усадил на трон сына Шуджи Фаттаха, очередную британскую марионетку. Следующим по важности заданием Поллока стала попытка освобождения английских заложников, которых удерживал Акбар-хан. Для этой важнейшей и опасной задачи был избран капитан (теперь уже сэр) Ричмонд Шекспир, отлично зарекомендовавший себя в Хиве двумя годами раньше. Охрану обеспечивал мощный отряд кызылбашей — нерегулярной туземной конницы из числа заклятых врагов Акбара, — но многие все равно опасались, что капитан лишь пополнит ряды заложников. Дорога вела в провинцию Бамиан, где, по самым свежим данным, скрывались вражеские силы численностью до 12 000 человек. Шекспира предостережения не испугали: отправив вперед посыльных, которым поручалось сообщить заложникам, что помощь уже в пути, он сам выступил в 150-мильный поход на северо-запад с отрядом в 600 вооруженных кызылбашей.

К тому времени группа удерживаемых Акбаром английских пленников разрослась за счет невольников, добытых кочевыми афганскими племенами. Теперь в ней было 22 офицера, включая Элдреда Поттинджера, 37 низших чинов, 12 офицерских жен и 22 ребенка. Несколько месяцев их содержали в Кабуле в относительном уюте и неплохо с ними обращались, но с продвижением отрядов Поллока и Нотта к столице всех вывезли в отдаленную глинобитную крепость возле Бамиана. В августе слуги сообщили, что вскоре их перевезут далеко на север, в Бухару, куда не доберется никакая спасательная экспедиция, а если англичане займут Кабул и Акбару придется бежать, их продадут там в рабство. Осознав, что времени на раздумья нет, несколько офицеров во главе с Поттинджером с помощью изворотливого Мохан Лала попытались подкупить командира афганской охраны. Сначала тот мешкал, но в Бамиан стали поступать вести о стремительном наступлении англичан на Кабул; также сообщали, что Акбар готовится бежать, и стражник, забыв о наказе хана отправить заложников в Туркестан, согласился освободить их за 20 000 рупий наличными и ежемесячный пансион в 1000 рупий.

Заручившись, таким образом, поддержкой командира стражи, англичане фактически стали хозяевами крепости, в которой их содержали, и подготовили ее к обороне, чтобы продержаться до подхода спасательной экспедиции. От имени Соединенного Королевства они сместили афганского губернатора, подняли «Юнион Джек», обложили пошлинами торговые караваны и установили дружественные отношения с вождями местных племен. Одновременно они планомерно готовились к противостоянию осаде. Поскольку многие английские военные слишком ослабели от ран и болезней, чтобы держать оружие, офицеры пообещали своим прежним охранникам (их было чуть больше 200 человек) четырехкратное вознаграждение, если те останутся с ними до освобождения. Именно тогда пришло известие, что Кабул пал, Акбар сбежал, а к заложникам направляется капитан Шекспир с кызылбашам. Те, кто был достаточно здоров, немедленно выдвинулись навстречу.

Через несколько часов пути дозорный обнаружил большой конный отряд. Всадники тоже заметили англичан и устремились к ним. Те было испугались, что это люди Акбара, решившие убить заложников, но тут в передовом коннике — в форме английского офицера — узнали сэра Ричмонда Шекспира, который тоже опознал своих товарищей по оружию. Последовала трогательная встреча, многие заложники не могли сдержать слез. На восемь месяцев оторванные от всяких новостей из большого мира, они забросали Шекспира вопросами, а капитан Шекспир от них узнал, что еще в апреле скончался от болезни сломленный катастрофой генерал Элфинстон, тем самым избежав позорной участи предстать перед судом общественности, если не перед трибуналом. Еще он узнал, что женщины-заложницы родили четверых младенцев, а жена одного сержанта сбежала с одним из своих похитителей.

Теперь, когда заложники оказались на свободе и направлялись в Кабул, оставалось невыполненной всего одна задача — месть. Поллок размышлял, не подорвать ли крепость Бала-Хиссар, этот едва ли не главный символ Афганистана. Но те афганцы, которые сохранили верность Великобритании, умоляли этого не делать, иначе Кабул останется беззащитным. Посему Поллок решил снести большой крытый базар Кабула, известный по всей Центральной Азии, — тот самый, где девять месяцев назад висел расчлененный труп Макнахтена. Британские саперы заложили взрывчатку; на уничтожение столь массивного сооружения потребовалось целых два дня. Генерал отдал строгий приказ не чинить урон местным и не покушаться на имущество жителей старого города. Чтобы избежать грабежей, под охрану взяли основные ворота и районы, примыкающие к базару. Но результатом стало полное нарушение дисциплины. «Быстро разошелся слух, что Кабул брошен на разграбление», — писал майор Генри Роулинсон, политический советник армии Нотта. Солдаты и даже прислуга кинулись в город, принялись грабить лавки и поджигать дома. Не щадили никого, доставалось виновным и невиновным, включая дружественных кызылбашей, целые районы Кабула сровняли с землей. Среди тех, кто потерял все, что имел, были 500 индийских семейств, которым пришлось просить разрешения вернуться домой в обозе английских войск. В триумфальном венке Поллока и Нотта это безумие стало печальным вкраплением. Но после разграбления города англичане решили уходить.

11 октября был спущен британский флаг над Бала-Хиссаром, и на следующее утро авангард войска был уже далеко от Кабула. Вновь прошли маршем по «дороге скелетов», этому крестному пути предыдущей зимы, ведущему к Хайберскому перевалу, и направились домой. Восстановив, пусть номинально, свою честь, Великобритания сочла, что афганскую политику временно — или надолго — следует оставить самим афганцам. Первая афганская война, как выражаются современные историки, наконец-то завершилась. При этом, вопреки пышным празднествам, которые организовал лорд Элленборо, Великобритания получила жесточайший урок. Обилие розданных наград, триумфальных арок, полковых фейерверков и прочих феерий не могло скрасить горькую иронию случившегося. Едва англичане покинули Афганистан, там снова началось кровопролитие. Сына шаха Шуджи через три месяца свергли, а англичане безропотно позволили Досту Мухаммеду вернуться на трон, с которого бывшего правителя свергли столь кровавой ценой. Теперь уже никто не сомневался, что восстановить порядок в Афганистане способен только Дост Мухаммед. События совершили, так сказать, полный круг.

Но и на этом центральноазиатская трагедия для англичан не закончилась. Целый год афганские события занимали первые полосы газет в Индии и на родине. Все, особенно женщины и дети, искренне тревожились за судьбу заложников, так что весть об их благополучном освобождении была встречена с облегчением и радостью буквально всей нацией. Но едва в Индии начались торжества, затеянные лордом Элленборо, британская миссия в Тегеране получила тревожные известия из Бухары. Новости принес молодой перс, когда-то завербованный направлявшимся в Бухару Артуром Конолли. Оказалось, что Конолли и Стоддарт, о бедственном положении которых напрочь забыли из-за кабульской катастрофы, простились с жизнью. Это случилось, как рассказал перс, в июне, когда репутация Великобритании как силы, которой нужно опасаться, в Центральной Азии упала до минимума. Не получив никакого ответа на личное послание королеве Виктории, эмир Бухары рассвирепел и, не опасаясь больше возмездия, приказал схватить и бросить в темницу обоих англичан, наслаждавшихся недолгой свободой. Несколько дней спустя их вывели со связанными руками и доставили на большую площадь перед цитаделью Арк, где возвышался дворец эмира. О том, что происходило дальше, перс, как он клятвенно заверял, услышал из уст самого палача.

Сначала под взорами безмолвствовавшей толпы английских офицеров заставили вырыть себе могилы. Затем приказали опуститься на колени и готовиться к смерти. Первым обезглавили полковника Стоддарта, который успел прокричать проклятия тирании эмира. Затем палач сообщил Конолли, что эмир готов сохранить ему жизнь, если он откажется от христианства и примет ислам. Зная, что насильственное обращение в мусульманство не спасло Стоддарта от заключения и казни, Конолли, набожный христианин, ответил: «Полковник Стоддарт три года был мусульманином, и вы его убили. Я готов умереть, но не стану еще одним вероотступником». Тут он подставил шею палачу, и через миг его голова скатилась в пыль рядом с головой товарища.

Новость о зверском убийстве офицеров всколыхнула Великобританию, но, за исключением варианта с отправкой через весь Афганистан карательной экспедиции на расправу с мелким тираном в Бухаре, возможностей для возмездия практически не было. Несмотря на реальный риск вновь потерять лицо в Центральной Азии, британское правительство решило, что обо всем случившемся лучше забыть. Правда, возмущенные друзья казненных, обвинявшие в их гибели именно чиновников, не собирались мириться с таким исходом. Некоторые даже говорили, что перс мог солгать и офицеры на самом деле еще живы. Эта идея вызвала бурные споры; преподобный Джозеф Вульф из Ричмонда в графстве Суррей, человек отважный, но чрезвычайно эксцентричный, вызвался отправиться в Бухару, чтобы выяснить правду. К несчастью, рассказанная персом история во всем, кроме нескольких подробностей, оказалась правдивой, а сам бесстрашный Вульф был рад унести ноги, что называется, подобру-поздорову. По его словам, явление христианского священника в полном каноническом облачении вызвало у непредсказуемого эмира «приступ неудержимого смеха». Полный отчет о поездке преподобного Вульфа — строго говоря, она не является частью Большой игры — приводится в его книге «Рассказ о миссии в Бухару», изданной в 1845 году, после возвращения священника в Лондон.

Через двадцать лет к истории Конолли и Стоддарта добавилась новая деталь. В дом сестры Конолли в Лондоне пришел по почте небольшой пакет. В нем оказался затрепанный молитвенник, которым Конолли пользовался в плену, обретая вместе со Стоддартом утешение в дни долгих и мучительных испытаний. На чистых страницах в конце книги и на полях остались мелкие карандашные заметки о злоключениях двух офицеров. Последняя запись обрывалась на середине фразы. Молитвенник в конечном счете попал в руки русского из Санкт-Петербурга, который ухаживал за сестрой Конолли. К сожалению, впоследствии эта реликвия была утеряна.

Для Конолли и Стоддарта, как и для Бернса с Макнахтеном, Большая игра была окончена. Все они пали жертвами «упреждающей» политики, которую сами всячески поддерживали и помогали осуществлять. Через несколько месяцев, в возрасте 32 лет, скончался от лихорадки герой Герата и Кабула Элдред Поттинджер. Еще одной жертвой среди многообещающих молодых участников Игры стал лейтенант Джон Конолли, также офицер политической службы. Находившийся в заложниках у Акбар-хана в Кабуле, он скончался от болезни, ничего не ведая о судьбе боготворимого им брата Артура. Так, словно догоняя друг друга, шесть видных британских участников Игры покинули сей мир, чтобы присоединиться к Уильяму Муркрофту и своим российским противникам Грибоедову и Виткевичу в прибежище героев Большой игры — особой Валгалле. Это были не последние жертвы.

На протяжении некоторого времени казалось, что Великобритания и Россия, наказанные за свои дорогостоящие авантюры в Центральной Азии, усвоили урок и впредь будут вести себя более осмотрительно. Последовал период разрядки, который, несмотря на взаимные опасения и подозрения, продлился целое десятилетие. Двум державам следовало бы использовать его для мирного сближения, но в конце концов оказалось, что в борьбе за господство в Центральной Азии это была всего лишь короткая передышка.

Первым протянул оливковую ветвь мира царь Николай. Это произошло в ходе его официального визита в Великобританию летом 1844 года. Королева Виктория, которой исполнилось 25 лет, ожидала, что российский гость окажется разве что чуть воспитаннее дикаря, но при встрече ее очаровали привлекательный облик и изящные манеры русского царя. «Его профиль прекрасен, — говорила она, — а взор грозен; ничего подобного я никогда прежде не видела». На переговорах с сэром Робертом Пилем и британским министром иностранных дел лордом Абердином царь заверил, что желает мира и благополучия и не имеет никаких иных территориальных притязаний, будь то в Азии или, тем более, в Индии. Николая занимало прежде всего будущее Османской империи, этого, по его словам, «больного человека Европы». Он казался изрядно обеспокоенным теми событиями, которые могут воспоследовать неизбежному, по его мнению, распаду империи. Причем было совершенно ясно, что царя волнует не судьба османов, а возможность получить свой кусок турецкого пирога.

Пиль и Абердин испытывали куда меньше уверенности в назревавшем крахе Османской империи, но выразили поддержку усилиям Николая по предотвращению серьезного противостояния между основными европейскими державами, когда встанет вопрос о разделе павшей империи. Ведь такое противостояние почти наверняка было чревато войной. Обе стороны также согласились, что желательно максимально долго сохранять трон султана. Николай вернулся домой в убеждении, что добился от Великобритании определенных обязательств по совместным действиям на случай кризиса в Турции. А вот британцы вовсе не считали, что переговоры, сколь бы сердечными те ни казались внешне, накладывают на них обязательства, безусловные к исполнению даже при смене правительства. Разумеется, такие разночтения (или, если угодно, недоразумения) должны были со временем чрезвычайно дорого обойтись обеим сторонам.

Между тем, воздерживаясь от открытой вражды или угроз азиатским владениям друг друга, пока еще разделенным обширными пространствами пустынь и гор, обе страны приступили к укреплению существующих рубежей и усмирению беспокойных соседей. Русские продвинули свою линию крепостей через дикую казахскую степь вплоть до берегов Сырдарьи, северного близнеца Окса. К 1853 году цепочка фортов тянулась от Аральского моря до Ак-Мечети, города в 250 милях по реке в глубь Центральной Азии. Два небольших пароходика, необходимых для снабжения передовых застав, перевезли по частям сушей и собрали вновь на Аральском море. Англичане проводили период разрядки еще деятельнее. В 1843 году, после унизительного поражения в Афганистане, они захватили Синд, «как забияка, который получил оплеуху на улице и ринулся домой, чтобы сорвать зло на собственной жене», если процитировать слова одного наблюдателя. Затем состоялись две небольших, но кровопролитных войны против пенджабских сикхов, после смерти Ранджита Сингха неуклонно выходивших из повиновения, и в 1849 году эта обширная и ценная территория была окончательно присоединена к ранее покоренным областям. Северную область Кашмир отрезали от Пенджаба и передали под управление британского ставленника, вроде бы лояльного к метрополии. Эти перемены обеспечили Британской Индии нового соседа в лице Доста Мухаммеда, который вновь взошел на афганский престол. Он выказывал осторожное дружелюбие к своим бывшим пленителям, тем паче что явно проникся к ним довольно теплыми чувствами, будучи в изгнании.

Такова была диспозиция в Центральной Азии, но в 1853 году столь пестуемая царем Николаем разрядка внезапно обернулась боевыми действиями. Вообще признаки нарастания напряженности наблюдались на протяжении нескольких предшествующих лет. В 1848 году одновременно во множестве европейских столиц, включая Париж, Берлин, Вену, Рим, Прагу и Будапешт, вспыхнули революции. «На всем пространстве континента идет схватка между теми, кто правит, и теми, кем правят, между законом и беспорядком, между теми, кто имеет все, и теми, кто хочет иметь все», — писал лорд Пальмерстон, вновь назначенный министром иностранных дел. Царь Николай, чрезвычайно опасавшийся повторения этих революций в России, немедленно ужесточил правила местной жизни, подавив те немногие свободы, которыми пользовались русские. Одновременно армия под командованием Паскевича двинулась в Венгрию, которая, как считал Николай, являлась центром революционного движения и строила заговор против России[89]. Восстание в Венгрии было подавлено, его лидеров схватили и казнили. Возможно, Николай действительно предотвратил революцию в России, но своими действиями он заслужил всеобщую ненависть и враждебность либералов; недаром его прозвали «жандармом Европы»[90]. На его письмо королеве Виктории, в котором Николай указывал, что лишь Англии и России удалось избежать смуты и предлагал создать коалицию по борьбе с революционными настроениями в Европе, ответа не последовало.

Впрочем, именно конфликт, который прямо Великобританию не затрагивал, — спор о праве опеки над христианскими святынями на Земле Обетованной, тогда входившей в состав Османской империи, — подвел черту под десятью годами англо-российского мира и согласия. Причины распри между Францией, Россией и Турцией для нашего изложения не важны. Так или иначе, разразился кризис, и Николай направил русские войска на Балканы, в северные провинции Турции, якобы для защиты христианского населения. Турки выдвинули ультиматум, требуя вывода войск, но Николай это требование проигнорировал, и в очередной раз две страны оказались в состоянии войны. Британцы и французы, желавшие всемерно оградить Ближний Восток от проникновения туда России, заключили союз с турецким султаном. Царь Николай, полагавший, что сумел «наладить взаимопонимание» с Великобританией по поводу Турции, слишком поздно осознал, что неправильно оценил ситуацию. Началась Крымская война, которой на деле никто не хотел и которой легко можно было избежать.

История этого кровавого конфликта слишком известна, чтобы пересказывать ее здесь. Эта война не являлась частью Большой игры, столкновения многолюдных армий происходили на полях сражений, далеких от угрюмых пустынь Центральной Азии и от горных перевалов, что вели в Индию. Однако отголоски конфликта вскоре донеслись и до тех, кому полагалось оберегать рубежи Индии. Британские «ястребы» усматривали в этой войне возможность лишить русских их кавказских оплотов и тем самым уменьшить потенциальную угрозу Индии, а в России местные стратеги утверждали, что стремительный бросок на Индию поможет ускорить победу в Крыму. Среди этих стратегов был преемник графа Симонича при персидском дворе генерал Дюгамель[91], который составил подробный план вторжения, призванного вынудить Великобританию перебросить в Индию войска с ближневосточного театра военных действий. Генерал отмечал, что такое нападение не потребует привлечения чрезмерных сил, если посулами военных трофеев и территориальных приобретений соблазнить присоединиться к маршу афганцев и, возможно, сикхов. Британские полки двинутся укреплять границы, и тогда «внутренний враг», то есть обильное коренное население Индии, без труда справится — если указать ему цель — с заморскими хозяевами.

Особыми новшествами план Дюгамеля не отличался. После рассмотрения нескольких альтернативных маршрутов (тех, что намного раньше описывали Киннейр и другие) генерал высказался за переправу через Каспий до Астрабада и последующий сухопутный рывок к Герату. Этот маршрут виделся ему кратчайшим и наименее изнурительным для сил вторжения, благо позволял избежать пути через пустыни, горы и основные реки тех мест, а также обойтись без столкновений с воинственными племенами, из которых кое-кто (если не все вместе) наверняка постарается воспрепятствовать походу. Заключительный бросок — уже совместными силами русских, афганцев и персов — следовало предпринимать из Кабула или Кандагара. Первый вариант генерал считал более предпочтительным, поскольку так войска через Хайберский перевал выходили к Лахору и Дели, где многочисленное местное население, скорее всего, поддержит «освободителей». Этому плану так и не случилось пройти проверку практикой. Крымская война складывалась для России не слишком удачно, у государства не было возможности выделить для этой авантюры необходимые силы. Правда, и при иных обстоятельствах шансы плана Дюгамеля на успех выглядели почти ничтожными. Вряд ли два заклятых противника, Персия и Афганистан, согласились бы забыть о раздорах и присоединиться к третьей силе, не говоря уже о том, чтобы впустить русскую армию на свою территорию. Если уж на то пошло, доверять русским у них было ничуть не больше оснований, чем доверять Великобритании. Вдобавок военные власти в Калькутте не сомневались в том, что даже при таком союзе силы вторжения будут разгромлены. Стоит признать, однако, что в одном Дюгамель оказался прав — очень скоро британцам предстояло столкнуться с «внутренним врагом».

План генерала Дюгамеля не принес каких-либо выгод России, зато снабдил ценными политическими боеприпасами английских «ястребов», узнавших из слухов и донесений об этом и другом, слегка отличном плане. Конечно, эти схемы трактовались как доказательство того, что Санкт-Петербург, несмотря на постоянные опровержения, до сих пор вынашивает мечты о проникновении в Индию. Вообще примечательно количество планов вторжения, о которых в те годы становилось известно в Великобритании. Не исключено, что российское военное руководство действовало таким образом вполне сознательно, ведь подобные «утечки», выгодные русским, заставляли британцев держать в Индии многочисленные гарнизоны, которые в ином случае можно было и сократить. В конце концов, Большую игру вела не только Великобритания.

Если ахиллесовой пятой англичан являлась Индия, то для русских таковой выступал Кавказ, где мусульманские племена продолжали отчаянно сражаться против царской власти. Из-за Крымской войны российские силы на Кавказе пришлось существенно уменьшить в численности. Это обстоятельство «ястребы» в Лондоне и Калькутте постарались использовать в качестве козыря в Игре. Предполагалось не только поставлять отважному имаму Шамилю и его сторонникам оружие, но и оказать им прямую военную помощь. Со времен Уркварта, Лонгворта и Белла, усиленно разжигавших противостояние на Кавказе и внушавших местным ложные надежды, горцы взывали к Великобритании о помощи; Шамиль даже писал королеве Виктории, но ответа не дождался. «Британский корпус, действующий в Грузии, — отмечал один английский обозреватель, — при содействии Турции и Персии и при поддержке Шамиля с его закаленными в боях горцами наверняка вытеснит русских обратно за Кавказ». Другие британские умы видели в Крымской войне шанс нанести удар по российским крепостям, построенным вдоль течения Сырдарьи. Причем утверждалось, что для этого вовсе не потребуется привлекать британские войска. Оружия и советов вождям разрозненных местных племен будет достаточно, чтобы учинять постоянные нападения на удаленные российские крепости в казахских степях; как выразился один из радетелей британских интересов, так получится «отогнать русских к границам, которые они занимали в начале столетия».

Санкт-Петербург не принял план Дюгамеля, а Лондон отказался от осуществления подобных антирусских идей, пусть и по иным причинам. Афганская трагедия еще была свежа в памяти и порождала острое нежелание вмешиваться сызнова в дела мусульманских государств Азии, даже если те позовут к себе. Этот осторожный подход, известный как доктрина «искусного бездействия», представлял собой резкий контраст предшествующей агрессивной «упреждающей» политике, которая привела в Афганистане к столь плачевным результатам. Кроме того, французы начинали подозревать, что их втянули в конфликт в Крыму, чтобы помешать Франции далее конкурировать с Великобританией на Востоке, а Лондон старался избегать любых шагов, которые могли бы подтвердить такие подозрения. К тому времени Крымская война для англичан и французов складывалась чрезвычайно успешно. В сентябре 1854 года они осадили крупнейшую военно-морскую твердыню России на Черном море — Севастополь. Предполагалось, что захват и разрушение города надолго обеспечат свободу и независимость Турции. Осада длилась 349 дней, привела к немалым жертвам и страданиям с обеих сторон. Когда же поражение России стало неизбежным, царь Николай, чье нападение на Турцию послужило поводом к войне, предался отчаянию. 2 марта 1855 года он скончался в Зимнем дворце, из которого лично командовал русской армией. Официальной причиной смерти назвали грипп, но многие полагали, что царь принял яд, не в силах перенести разгром своего любимого детища[92].

После сдачи Севастополя и угрозы Австрии присоединиться к коалиции против России новый царь, сын Николая Александр II, 1 февраля 1856 года согласился на перемирие. Через несколько недель для окончательного урегулирования восточного вопроса был созван Парижский конгресс. Основная цель победителей состояла в том, чтобы изгнать Россию с Ближнего Востока и наложить суровейшие санкции на побежденных в Черноморском регионе. Подлежали уничтожению все военные корабли, военно-морские базы и другие укрепления на черноморском побережье России. Это был сильнейший удар по российской мощи, тогда как порты Черного моря открывались для торговых судов всех стран (эта победа несколько запоздала для Дэвида Уркварта, Джеймса Белла и прочих участников знаменитого дела шхуны «Виксен» двадцатилетней давности). Русские также уступили устье Дуная, покинули захваченные ими турецкие города Батум и Карс и занятые ранее северные балканские территории, а еще отказались от притязаний на религиозное покровительство над живущими под властью султана христианами.

Конечно, «ястребам» этого было мало, но Великобритания достигла своих главных целей. Черное море сделалось действительно нейтральным, а целостность Турции гарантировалась ведущими европейскими державами. Амбиции России в Европе и на Ближнем Востоке удалось надолго обуздать: минуло пятнадцать лет, прежде чем Санкт-Петербург заявил, что более не считает себя связанным Парижскими соглашениями, и приступил к новому строительству Черноморского флота. Тем временем русские генералы, уязвленные перенесенными унижениями, решительно взялись на Кавказе за имама Шамиля и сторонников последнего; в итоге сопротивление горцев было безжалостно подавлено. Британцы же, наверное, думали, что их собственные неприятности закончились, однако им пришлось разочароваться в своих упованиях. Внезапно в сводки новостей вернулся Афганистан, о котором уже стали забывать.

В начале Крымской войны персидский шах, не питавший особой любви ни к Великобритании, ни к России, задумался над тем, к какой стороне ему примкнуть, если вообще ввязываться в этот конфликт. Он рассчитывал, что в награду за поддержку британцы помогут Персии вернуть захваченные Россией кавказские территории. Вместо этого из Лондона шаху посоветовали блюсти строгий нейтралитет. Правда, сознавая, что Россия, которой шах изрядно опасался, будет давить на Персию, желая втянуть ее в войну на своей стороне и заставить напасть на восточную Турцию, правительство Британской Индии направило в Персидский залив военный корабль в качестве предупреждения. Ход сработал, и Персия всю войну оставалась нейтральной, но российские интриги все равно продолжались. В надежде спровоцировать войну Персии с Великобританией Санкт-Петербург убеждал шаха заняться возвращением Герата — важнейшего пункта обороны Индии, — пока англичане сражаются в Крыму. В конце концов уговоры подействовали, и шах уверился в том, что британцам сейчас не до Герата. Случилось это, впрочем, слишком поздно для русских, поскольку исход Крымской войны был уже предрешен.

Двадцать пятого октября 1856 года Герат после непродолжительной осады сдался персидским войскам. Весть об этом целый месяц добиралась до Индии и застала британцев врасплох, хотя Дост Мухаммед предупреждал из Кабула, что Персия намерена захватить город. Дабы иметь возможность отразить любое вторжение Персии в Афганистан, он просил оружия и помощи, но напрасно. Инструкции, полученные генерал-губернатором в Лондоне, предписывали во имя поддержания добрых отношений с Кабулом любой ценой избегать вмешательства во внутренние дела страны. Позднее от этого посыла отказались, но время было упущено. Так или иначе, Герат следовало освободить, чтобы он не стал плацдармом интриг против Индии или исходным пунктом для вторжения; никто не забывал о том, что Россия давно заключила с Тегераном соглашение, по которому получила право открывать свои консульства в любых провинциях, подвластных шаху. Для освобождения города имелось два варианта: либо с согласия Доста Мухаммеда провести британские войска через Афганистан и прогнать персов на прежние рубежи, либо силами флота, направленного в Персидский залив, бомбардировать порты шаха, пока тот не поймет бессмысленность противостояния и не отступит.

Индийский генерал-губернатор лорд Каннинг крайне отрицательно относился к «упреждающей» политике, «особенно в Индии, которая не способна найти деньги на подобные расходы», и упорно возражал против отправки войск в Афганистан, даже если поход предполагался вместе с армией Доста Мухаммеда. «Полагаю, что поистине немыслимо, — писал он, — для британской армии находиться в этой стране; подобный шаг тут же вызовет отчуждение местного населения, которое нисколько не обеспокоено участью Герата, зато живо помнит 1838 год и все последующие события». Поэтому решили отправить в Персидский залив смешанную армейско-флотскую экспедицию, повторив успешный опыт семнадцатилетней давности, когда персы в прошлый раз осаждали Герат. Правительство Британской Индии объявило войну Персии; Лондон же умыл руки, ибо официальное объявление войны Великобританией привело бы к роспуску парламента и новым выборам, а Пальмерстон, ставший премьер-министром, понимал, что возвращение к «дипломатии канонерок» окажется непопулярным даже среди членов кабинета, особенно сразу после дорогостоящей войны с Россией. Действительно, когда новости об отправке экспедиции распространились по Англии, во многих городах прошли антивоенные манифестации.

После короткой, но насыщенной бомбардировки Бушира город 10 декабря 1856 года сдался британцам. Едва над Буширом взвился «Юнион Джек», британские войска дружно издали воинский клич, а местные приняли их возгласы за сигнал к началу резни и опрометью бросились в пустыню. Впрочем, среди британцев какой-то особой враждебности к персам не наблюдалось. Все понимали, что настоящие враги находятся в другом месте. Как сказал один английский канонир офицеру, когда началась бомбардировка: «Это хорошая оплеуха русским, сэр!» Увы, операция не принесла немедленного результата, вопреки чаяниям Пальмерстона. Понадобились еще две бомбардировки, прежде чем шах смирился с неизбежным и согласился отступить от Герата, на сей раз отказавшись от всех притязаний на город «вовеки». Для англичан в Индии это решение оказалось очень своевременным, поскольку в стране начались внутренние беспорядки, угрожавшие британскому правлению.

Индийский мятеж вызревал давно, однако мало кто из наблюдателей его предвидел. К числу таких людей принадлежал Элдред Поттинджер. Незадолго до смерти он писал другу: «Если правительство не предпримет ряда решительных шагов, чтобы вернуть уважение к армии, одной-единственной искры, полагаю, может оказаться достаточно, чтобы подтолкнуть сипаев к мятежу». Увы, большинство британцев в Индии пребывало в убеждении, что туземные солдаты, как выразился один офицер, «совершенно довольны своим жребием: это простые и надежные парни, веселые и добродушные». Подробности мятежа, который вспыхнул 10 мая 1857 года в Мееруте[93], пусть останутся за пределами данного повествования. Подобно Крымской войне и экспедиции в Персидский залив, он не относился напрямую к Большой игре, пускай отдельные британские «ястребы» подозревали в причастности к нему российских или персидских агентов. Кстати, ходили слухи, что персы открыто хвастались своим вмешательством. Так или иначе, русские, даже если и не были вовлечены непосредственно, не преминули воспользоваться преимуществами ситуации.

Весной 1858 года российский агент Николай Ханыков пересек Каспий и достиг Герата, намереваясь далее тайно пробраться в Кабул и сделать от имени своего правительства некие предложения Досту Мухаммеду. Афганский правитель, стоит напомнить, только-только заключил союз с Великобританией — и испытывал особое расположение к англичанам за то, что те прогнали персов из Афганистана, не заходя на территорию страны. Наверняка Досту Мухаммеду были памятны и те малоприятные последствия, которые обеспечила ему двадцать лет назад благосклонность к капитану Виткевичу, предыдущему царскому посланцу, посетившему Кабул. Он также знал о поражении русских от британцев и их союзников на крымских полях сражений и был осведомлен о неудачной попытке Санкт-Петербурга второй раз за восемнадцать лет прийти на помощь своим персидским приятелям. Если коротко, вряд ли Дост Мухаммед долго раздумывал над тем, кто из двух конкурентов сильнее и с кем по этой причине стоит сохранять хорошие отношения. Кроме того, он понимал, что русские вряд ли «подарят» ему желанный Герат, иначе они рискуют навсегда рассориться с персами.

Ханыкова отослали обратно из Кабула, даже не стали слушать, несмотря на бродившие в ту пору по афганской столице дикие слухи, что в Индии вырезали всех англичан. Учитывая сильный нажим, который оказывали на Дост Мухаммеда наиболее фанатичные подданные, которые требовали, чтобы Афганистан присоединился к восстанию против неверных, британцы имели все основания быть глубоко благодарными правителю, прежде ими самими свергнутому с трона. В борьбе за выживание с «внутренним врагом» в Индии вмешательство Афганистана могло оказаться роковым ударом в спину. Доста Мухаммеда вознаградили за верность через несколько лет. Когда в 1863 году он повел войска на Герат, и никаких возражений со стороны британцев не последовало. (Вообще они предпочли бы видеть страну разделенной, ведь под властью преемника нынешнего стареющего правителя объединившийся Афганистан мог стать угрозой Индии.) Всего через девять дней после победы Дост Мухаммед опочил счастливым, уверенный, что восстановил порядок в стране и вернул давно утраченную провинцию. Он и не догадывался, что история с поразительной точностью повторится, что не пройдет и пятнадцати лет, как Великобритания и Афганистан вновь начнут воевать. Впрочем, до этого было еще далеко.

Подавление мятежа к весне 1858 года имело для Индии важнейшие длительные последствия. Решительная реформа системы управления в стране означала конец Ост-Индской компании, два с половиной столетия повелевавшей судьбами 250 с лишним миллионов человек. К началу восстания Индией все еще номинально управляли из штаб-квартиры компании на Лиденхолл-стрит в Лондоне, хотя вмешательство со стороны Даунинг-стрит и Уайтхолла становилось все настойчивее благодаря улучшению дальних коммуникаций. В августе 1858 года, пытаясь сгладить те глубокие противоречия, которые регулярно приводили к вспышкам негодования и вылились в итоге в мятеж, британское правительство приняло Акт о лучшем управлении Индией, отменявший полномочия компании и передававший всю полноту власти короне. В британском кабинете министров появилась должность государственного секретаря по Индии, а старый управляющий совет во главе с могущественным президентом распустили, учредив вместо него консультативный совет из пятнадцати членов: восьмерых советников назначала корона, остальных поначалу предоставляла компания. Одновременно генерал-губернатору дополнительно присвоили титул вице-короля Индии и сделали личным представителем королевы на субконтиненте.

Произошли радикальные перемены в организации вооруженных сил Индии, постепенно превращавшихся в одну из крупнейших армий мира. Требовалось восстановить доверие сипаев к офицерам и офицеров к сипаям. Высшие командные должности в войсках компании долго занимали состарившиеся, дожидавшиеся пенсии офицеры (типичный пример — генерал Элфинстон), чьи командирские способности нисколько не прельщали подчиненных. Хуже того, при катастрофическом отступлении из Кабула многие офицеры спасались бегством, бросая солдат на произвол судьбы и на милость афганских разбойников. Показательно, что туземные полки, которые сражались в Афганистане, одними из первых присоединились к мятежу. Теперь, когда Ост-Индская компания прекратила существование, была расформирована и ее огромная армия. Европейские и туземные полки передали в состав заново сформированной Индийской армии, которая находилась в прямом подчинении Военному министерству в Лондоне. Вся артиллерия впредь оставалась под командованием европейцев.

Мятеж, едва не завершившийся полным крахом британской власти, в целом усугубил параноидальные фантазии англичан по поводу российского вмешательства в индийские дела. Тем не менее «внутреннего врага» удалось сокрушить, и оставшуюся часть столетия Индия наслаждалась относительным спокойствием. А вот за ее пределами ситуация постепенно накалялась. Нанеся поражение русским в Крыму, британцы надеялись не просто удержать Россию от проникновения на Ближний Восток, но и остановить экспансию в Центральной Азии. В реальности же события развернулись прямо противоположным образом.

«Однажды поднятый русский флаг спускаем быть не должен», — по слухам, заявил как-то царь Николай[95]. У его сына Александра не было причин думать иначе. Для тех, кто служил на азиатских границах России, вывод казался однозначным: сначала мы водружаем стяг с двуглавым орлом, а уже затем просим на это разрешения. Поступавших подобным образом наказывали редко — если наказывали вообще. Благожелательное отношение Санкт-Петербурга к таким территориальным приобретениям совпало с появлением новой агрессивной породы офицеров-пограничников. Вряд ли кого-то удивит англофобия этих офицеров, ведь их родина потерпела поражение в Крымской войне. Именно они в середине девятнадцатого столетия присоединили к владениям Александра новые обширные области Азии.

Одним из таких офицеров был граф Николай Игнатьев, блестящий и честолюбивый молодой политик, к мнению которого прислушивался сам царь. Он всячески стремился свести счеты с британцами и постепенно втягивался все сильнее в Большую игру — на беду Великобритании. В ходе индийского мятежа он служил в Лондоне военным атташе и не раз пытался убедить правительство в Санкт-Петербурге в том, что разумно сейчас воспользоваться ослаблением Великобритании и напасть на какое-либо из ее заморских владений, в Азии или где-то еще. Умело скрывая собственные антибританские настроения и пользуясь в лондонском свете известной популярностью, он все же не смог до конца одурачить Британское министерство иностранных дел. В конфиденциальном сообщении Форин-офиса Игнатьева характеризовали как «умного и ловкого типа», а слежка установила, что граф проявляет интерес к некоему лондонскому торговцу картами и осторожно скупает все доступные карты британских портов и железных дорог.

К 26 годам он сделал стремительную карьеру и в 1858 году был выбран Александром для выполнения секретной миссии в Центральной Азии. Игнатьеву поручили попытаться выяснить, насколько глубоко с точки зрения политики и экономики британцы проникли в эти края, и постараться уменьшить их влияние в Хиве и Бухаре. Царя беспокоили долетавшие до российских застав на Сырдарье слухи, будто британские агенты на местах резко активизировались. Если предстояла схватка за выгодные рынки Центральной Азии, то Санкт-Петербург намеревался ее выиграть. Потому Игнатьеву велели установить по возможности с Хивой и Бухарой регулярные коммерческие отношения, обеспечить благоприятные условия торговли и добиться безопасности для российских купцов и их товаров. Еще ему приказали собрать как можно больше военных, политических и прочих сведений, включая оценку военных возможностей обоих ханств. Помимо прочего, предписывалось выяснить все, что удастся, о судоходстве по Оксу, а также относительно маршрутов, ведущих в Афганистан, Персию и северную Индию.

Группа Игнатьева, насчитывавшая почти сотню человек, в том числе казачий отряд и проводников, прибыла в Хиву летом 1858 года. Хан согласился их принять; владыке вручили щедрые царские дары, среди которых был даже орган. Поскольку доставлять громоздкие подарки через пустыню было тяжело и накладно, их переправили через Аральское море и дальше вверх по Оксу, благодаря чему русским представилась возможность обозреть низовья реки. Это была типичная уловка Большой игры, позаимствованная у англичан, которые подобным же образом тремя десятками лет ранее нанесли на карту русло реки Инд. Подношение восточному владыке органа тоже не было новшеством: британская Левантийская компания[96] уже одарила этим музыкальным инструментом турецкого султана более двух столетий назад. Хан принял дары, но не позволил ввести себя в заблуждение: он любезно встретил Игнатьева, но наотрез отказался пустить российские суда дальше по Оксу в сторону Бухары. Игнатьев было убедил хана открыть местные рынки для российских купцов, однако в последний момент сделка сорвалась — персидский раб попросил убежища на борту российского судна. Впрочем, из Хивы в Бухару Игнатьев отправлялся не с пустыми руками: он успел собрать множество ценных сведений — и хищно присматривался к территории ханства, которую, по его словам, следовало существенно урезать[97].

В Бухаре, где до сих пор, через шестнадцать лет после казни Конолли и Стоддарта, восседал на троне жестокий и деспотичный эмир Насрулла, Игнатьеву рассчитывать на многое тоже не приходилось. С возрастом крутой нрав эмира вовсе не смягчился. Когда незадолго до прибытия Игнатьева недовольство Насруллы вызвал командующий артиллерией эмирата, эмир лично разрубил того надвое топором. Правда, при общении с Игнатьевым он старался себя сдерживать. В ту пору как раз шла очередная война со старым противником и соседом, ханом Коканда, а потому Насрулла не желал совершать поступков, способных подтолкнуть русских к поддержке его противника. Он пообещал освободить всех русских невольников в Бухаре и всемерно поощрять торговлю между двумя странами, а еще намекнул, что не прочь поделить с царем Хивинское ханство, если тамошний правитель будет впредь не пускать русские суда вверх по Оксу от Аральского моря. В завершение он пообещал не принимать британских посланников и договориться со своими афганскими соседями о том, чтобы не позволять британцам пересекать Окс.

Игнатьев прекрасно понимал, что обещания эмира ничего не стоят, что бухарцы откажутся от любых клятв, едва кокандская угроза будет устранена. Тем не менее в Бухаре, как и в Хиве, он со своими людьми собрал ценные сведения, которые впоследствии принесли немало пользы. В целом это была смелая экспедиция, чреватая трудностями и риском; даже не достигнув большинства целей, она помогла России восстановить чувство собственного достоинства. В Санкт-Петербург Игнатьев вернулся знаменитым и удостоился похвал при дворе. В подробном отчете о миссии граф предлагал немедленно присоединить центральноазиатские ханства, пока не вмешались британцы. Царь с советниками взялись обсуждать этот вопрос, а Игнатьеву между тем поручили новое, еще более важное задание: на сей раз предстояло отправиться на 3500 миль восточнее, в Китай. Это поручение обставили надлежащим образом, чтобы удовлетворить амбиции Игнатьева: его временно произвели в генеральский чин и наделили соответствующими полномочиями, а также предоставили возможность посостязаться в изворотливости и находчивости с англичанами.

Вообще, кризис возник из-за опасений Александра по поводу новоприобретенных и скудно охраняемых земель на Дальнем Востоке; сибирские гарнизоны отвоевали эти земли у Китая за три-четыре предыдущих года. Не желая допустить британского проникновения в Китай — пример Индии был у всех перед глазами, — российское командование неуклонно продвигало войска на восток вдоль Амура и на юг по Тихоокеанскому побережью, к тому месту, где ныне находится Владивосток. Китайский император не имел сил для отпора русским — он был поглощен подавлением восстания тайпинов[98] и борьбой с англичанами и французами, которые требовали для себя концессий и прочих привилегий. Посему русские с минимальными затратами смогли «облегчить» его империю почти на 400 000 квадратных миль, но теперь, как им казалось, новым владениям стали угрожать британцы.

Здесь будут лишними подробности сложившейся ситуации, но, если брать широко, она выросла из Второй опиумной войны, или так называемой войны из-за «Эрроу»[99], между Великобританией и Китаем в 1856 году. После своей победы британцы выдвинули ряд требований, на которые император вынужденно согласился. Среди прочего европейские государства получили право учреждать в Пекине постоянные дипломатические представительства, немало китайских портов открылось для внешней торговли, а Великобритания получила изрядную контрибуцию. Когда император попытался уклониться от исполнения этих условий, в Китай в порядке предупреждения направили мощную англо-французскую военную группировку, имевшую приказ при необходимости наступать на Пекин. Перспектива утверждения британцев в столице Маньчжурии внушила России страх за безопасность дальневосточных областей. Так обстояли дела, когда граф Игнатьев весной 1859 года (то на санях, то верхом) отправился в далекий Пекин. Перво-наперво следовало заставить китайского императора официально признать уступку России новых территорий и тем самым сделать их неотъемлемой частью Российской империи. Это была классическая миссия Большой игры, и Санкт-Петербург при всем желании не смог бы подыскать для нее более искусного или находчивого исполнителя.

Прибыв в Запретный город, Игнатьев незамедлительно предложил императору, который подвергался сильному нажиму, свои услуги в качестве посредника на переговорах с европейскими противниками. Поначалу император отклонил это предложение, опасаясь, что, несмотря на заверения в строгом нейтралитете, Игнатьев фактически состоит в союзе с англичанами и французами. На самом деле эти подозрения были отчасти обоснованными, ибо позднее выяснилось, что Игнатьев вел двойную игру. Исходно он помогал европейцам, тайно снабжая их имевшимися в его распоряжении картами китайских позиций и сведениями о столичных интригах. При этом он делал все возможное, чтобы расстроить их соглашения с китайцами, для чего раздувал огонь разногласий и подталкивал европейцев к наступлению на Пекин. Когда же британские и французские войска подступили к самым стенам города, граф снова предложил китайской стороне услуги посредника. Император сбежал из столицы, оставив руководить обороной своего брата, а тот сжег дотла великолепный Летний дворец, расположенный в пяти милях от Пекина; опасаясь полного разрушения города в случае штурма, защитники с благодарностью приняли предложение Игнатьева.

Предчувствуя скорое наступление суровой северокитайской зимы, британцы и французы спешили заключить соглашение на условиях, на которые прежде согласился император, а затем отбыть в более теплые края. Игнатьев нисколько не спешил уведомлять об этом китайцев. Он играл на страхах местных по поводу того, что чужеземные войска останутся в Китае надолго; надо признать, что британский командующий лорд Элгин, задумавшись о подобном развитии событий, писал тогдашнему министру иностранных дел лорду Джону Расселу: «Мы могли бы захватить Китайскую империю, приди нам на ум заполучить в руки вторую Индию». Наконец, стороны договорились соблюдать первоначальные условия сделки, Великобритания и Франция подписали каждая отдельное соглашение с китайцами, и европейские войска засобирались обратно. Игнатьев внушил китайцам, что это он ускорил вывод иностранных войск, а также убедил европейцев снизить запрошенную контрибуцию. Далее он приступил к переговорам с побежденными китайцами от имени собственного правительства, и главным тут был вопрос о формальной уступке России новых тихоокеанских территорий. Когда китайцы было взяли паузу, граф подстроил короткую, сугубо административную по характеру задержку с выводом европейских войск, чтобы напугать местных (и заявил, что в его силах сделать больше). 6 ноября 1860 года последние иностранные солдаты покинули Китай. Спустя одиннадцать дней — ни Великобритания, ни Франция не подозревали о происходящем, пока не стало слишком поздно, — Россия (в лице Игнатьева) и Китай подписали Пекинский договор.

В свои двадцать с небольшим лет Игнатьев действовал с великолепной, поистине макиавеллиевской тонкостью и добился для России замечательного дипломатического триумфа. Во-первых, присоединение к огромной северной азиатской империи обширных территорий размером с Францию и Германию, взятые вместе, было закреплено на бумаге. Во-вторых, китайской стороне пришлось согласиться на открытие русских консульств в Кашгаре (восточный Туркестан) и столице Монголии Урге, пребывавших под управлением Пекина. Тем самым удалось опередить конкурентов-англичан, которые не сумели добиться права учреждать консульства, и в результате российские купцы и товары получили исключительный доступ на столь важные новые рынки. Можно понять, как был доволен Игнатьев, когда 22 ноября покинул Пекин и отправился в Санкт-Петербург. «С самого 1815 года, — писал английский историк, — Россия не заключала столь выгодного соглашения, и никогда ранее, пожалуй, такой подвиг не совершал столь молодой российский дипломат. Успехи 1860 года были настолько велики, что они стирали из памяти досадные воспоминания о поражении в Крыму, тем более что победа пришла во многом за счет хитрости, поставившей британцев в тупик».

Через шесть недель после отъезда из Пекина Игнатьев прибыл в Санкт-Петербург, снова преодолев целиком Азиатский континент, на сей раз в разгар зимы. Дома он сбросил и сжег грязную одежду, кишевшую вшами и блохами, и тут его вызвали на доклад к царю в Зимний дворец. Восхищенный Александр в знак выдающихся заслуг перед страной наградил графа вожделенным орденом Святого Владимира и сохранил за ним генеральский чин. В довершение, чтобы достойно использовать его глубокие познания в жизни региона и населяющих те края народов, Игнатьева назначили главой недавно созданного Азиатского отдела Министерства иностранных дел, и граф примкнул ко все возраставшему числу «ястребов» и англофобов, занимавших высокое положение в Санкт-Петербурге или на границах России. Среди прочих к ним принадлежали деятельный военный министр граф Дмитрий Милютин, назначенный на этот пост в возрасте всего 34 лет, и граф Николай Муравьев, могущественный генерал-губернатор Восточной Сибири. Именно он силой захватил те обширные тихоокеанские территории, которые Игнатьев закрепил за империей на вечные времена юридически. Третьим в их кругу был князь Александр Барятинский, наместник Кавказский, который считал пресечение британского политического и коммерческого проникновения в Азию важнейшей и безотлагательной задачей. В 1859 году, используя новую стратегию, он наконец вынудил покориться имама Шамиля, положив завершить растянувшееся на четыре десятилетия кровавое сопротивление российскому правлению — везде, кроме отдельных уголков Черкесии. Кавказ виделся ему надежным плацдармом, с которого царская армия могла «подобно лавине, сойти на Турцию с Персией и открыть дорогу к Индии».

Эти устремления по части расширения империи отнюдь не ограничивались высшими правительственными кругами. Большинство армейских офицеров одобряло наступательную политику в Азии и рвалось испортить британцам их «происки», как это называлось. Армия, претерпевшая по воле Милютина радикальную реформу, жаждала — после успехов на Дальнем Востоке — новых завоеваний, не говоря уже о стремлении расквитаться за поражение в Крыму. Что касается риска прямого столкновения с Великобританией, большинство военных полагало, что рано или поздно новая война все равно неизбежна. Кроме того, российские купцы и фабриканты требовали выхода на рынки Центральной Азии и Китая и настаивали на защите своих караванов от казахских, киргизских и туркменских налетчиков. Вдобавок «ястребы» наверху получили неожиданного союзника в лице Отто фон Бисмарка, в то время посла Пруссии в Санкт-Петербурге, вскоре ставшего главой правительства своей страны и строителем Германской империи. Полагая, что чем глубже Россия увязнет в Азии, тем меньше угрозы для Европы, он последовательно настраивал «ястребов» на осуществление, выражаясь его словами, «великой цивилизаторской миссии».

Впрочем, тем приближенным царя, которые подстрекали его вторгнуться в Центральную Азию, опередив британцев, пришлось некоторое время потерпеть: Александру хватало насущных забот дома. Для преодоления серьезных недостатков общественного устройства, в значительной степени вскрытых Крымской войной, он провел ряд существенных либеральных реформ, нацеленных на модернизацию страны. Самым важным явилось освобождение в 1861 году приблизительно сорока миллионов крепостных и распределение между ними земли, чему, конечно же, отчаянно противились многие землевладельцы. Одновременно вспыхнуло второе восстание в Польше, которое подавляли целые полтора года и которое вызвало много осуждающих толков в Европе. К тому же в окружении царя хватало высших сановников, выступавших против похода в Центральную Азию. Отметим министра финансов графа Михаила Рейтерна, который настоятельно предостерегал царя от любых новых крупных затрат до тех пор, пока страна не оправится от экономического краха, вызванного Крымской войной. Упомянем также князя Александра Горчакова, который в 1856 году сменил на посту министра иностранных дел Нессельроде. Ему выпало оправдывать действия царских войск по подавлению польского восстания перед остальной Европой. Он предупреждал Александра об особом внимании, с которым британцы отслеживают любые продвижения российских войск к границам Индии: это доказывало, что необдуманных шагов предпринимать не следует.

Но Игнатьев и его союзники все-таки победили. Избавившись наконец от других хлопот, Александр позволил уговорить себя и одобрил наступление против коварных британцев в Центральной Азии. Опасения по поводу резкой реакции Великобритании на действия России Игнатьев отметал: дескать, после череды дорогостоящих войн с Афганистаном, Россией, Персией и Китаем — не говоря уже о кровавом мятеже в Индии — Великобритания, несомненно, склоняется к пассивной политике и не стремится ввязываться в новые конфликты. Окончательно решение царя сложилось вследствие событий в Америке, южные штаты которой долгое время были для России основным источником хлопка-сырца. Из-за гражданской войны на Американском континенте поставки этого жизненно важного товара прекратились, болезненно ударив по всей Европе. Русским, однако, повезло больше других: они знали, что область Коканд в Центральной Азии, особенно плодородная Ферганская долина, отлично подходит для выращивания хлопка и обладает серьезным потенциалом в этом отношении. Александр решил наложить руки на хлопковые поля Центральной Азии — или хотя бы на сам хлопок, — пока его не опередил кто-то другой. Под «другим» подразумевалась Великобритания.

Поначалу надеялись, что сердечные отношения и коммерческое сотрудничество с отдельными ханствами можно наладить посредством заключения союзов, избегая тем самым кровопролития, расходов и риска спровоцировать неблагоприятную реакцию Великобритании. Но Игнатьев, опираясь на собственный опыт недавнего пребывания в Хиве и Бухаре, уверял, что подобные надежды наивны. По его словам, правители Центральной Азии не заслуживают доверия и совершенно неспособны соблюдать какие бы то ни было соглашения. Завоевание, предотвращающее появление там британцев, виделось ему единственным выходом. Эта точка зрения, пользовавшаяся поддержкой графа Милютина, стала преобладающей. К концу 1863 года всякие помыслы об утверждении российского влияния путем мирных переговоров были отброшены. Русские изготовились к вторжению в Центральную Азию, пускай постепенному.

Первым шагом стала смычка летом 1864 года существовавших южных границ, которая закрыла в центре брешь шириной в 500 миль. Захват нескольких мелких городков и крепостей в северных областях Кокандского ханства прошел без осложнений. Встревоженный агрессией, которая отняла у него города Чимкентского оазиса и часть Туркестана, хан немедленно отправил гонца в Индию с просьбой о военной помощи к британцам. Однако те — в соответствии с доктриной «искусного бездействия», которая ныне определяла британскую политику в Центральной Азии, — вежливо отказали. Вся пограничная деятельность теперь сводилась к картографированию еще не исследованных областей и строительству стратегических дорог. Причем в суеверной надежде, что русские тоже проявят подобную сдержанность, эту деятельность вели преимущественно возле индийских границ. Но чтобы убедить Санкт-Петербург, что британцы утратили интерес к Центральной Азии, требовалось нечто большее.

Русские задумались о следующем шаге, явно воодушевившись отказом британцев откликнуться на просьбу кокандского хана о помощи. Российский министр иностранных дел князь Горчаков, предупреждая протесты, которые наверняка последуют (в первую очередь от англичан) после любых дальнейших действий в Центральной Азии, заранее подготовил официальное объяснение таких шагов, дабы, как он рассчитывал, смягчить опасения и подозрения европейцев. Умело составленный документ удачно снимал возражения, которые могли возникнуть у таких государств, как Великобритания, Франция, Голландия и даже Америка. Положение России по отношению к Центральной Азии прямо сравнивалось с положением этих держав по отношению к их обширным колониальным владениям. В декабре 1864 года меморандум Горчакова через послов царя был распространен по ведущим европейским государствам.

«В Центральной Азии, — гласил этот документ, — Россия занимает положение, сходное с положением всех цивилизованных стран, что столкнулись с полудикими кочевниками, каковые не имеют никакого установленного общественного порядка. В подобных случаях государство более цивилизованное вынуждено в интересах безопасности своих границ и коммерческих отношений осуществлять некоторое владычество над теми, чей буйный и неуравновешенный нрав делает их нежелательными соседями»[100]. В свою очередь, недавно умиротворенные области нуждаются в защите от грабежей племен, ставящих себя вне закона, и так далее. Вот почему российское правительство вынуждено выбирать между насаждением цивилизации там, где варварский способ правления вызывает страдания народа, и допущением анархии и кровопролития на своих границах. «Такова участь, — писал Горчаков, — любой страны, что оказывалась в подобном положении». Великобритания и прочие колониальные державы были «неумолимо вынуждаемы не столько устремлениями своими, сколько настоятельными потребностями к дальнейшему распространению владений». Важнее всего, указывалось в заключение, вовремя остановиться. Замкнув свою границу с Кокандом, Россия не собиралась двигаться дальше.

«Мы будем признательны, — уверял Горчаков прочие страны, — если какая держава, более стойкая, менее беспокойная и сильнее упорядоченная, установит для нас с географической точностью пределы, на коих должны мы остановиться». Верил ли он сам написанному или просто стремился выиграть время для правительства, уже настроенного на покорение ханств, — вопрос, который до сих пор не дает покоя ученым. Между прочим, Н. А. Халфин, советский историк этого периода, полагает, что это была преднамеренная дымовая завеса для обмана Великобритании. Разумеется, российские завоевания не остановились на обещанных Горчаковым рубежах. В ближайшие несколько месяцев русские продвинулись еще дальше на юг. Большое российское наступление на Центральную Азию началось — и не остановилось, даже когда центральноазиатские ханства пали к ногам царя.

В середине девятнадцатого столетия три соперничающих ханства — Хивинское, Бухарское и Кокандское — владычествовали над краем пустынь и гор размерами с половину Америки, простиравшимся от Каспийского моря на западе до Памира на востоке. Помимо трех указанных ханств с их городами-государствами там имелись и другие важные города — например, древний Самарканд, некогда столица Тамерлана, а ныне часть Бухарского эмирата, или Кашгар, отрезанный от прочих высокими горами и подвластный Китаю. А еще там располагался большой, обнесенный стенами город Ташкент, когда-то независимый, но попавший во власть хана Коканда.

Ташкент с его садами, виноградниками, пастбищами и населением в 100 000 человек являлся богатейшим городом Центральной Азии. Своим процветанием он был обязан не только обилию природных ресурсов, но также предприимчивости и деловитости местных торговцев, а еще близости к России, с которой у города существовали давние торговые связи. Едва ли не в открытую признавалось, что ведущие торговые семейства были бы счастливы сменить кокандское правление с его непомерными поборами на правление российское. Однако местное духовенство, тоже обладавшее немалым влиянием, посматривало на эмира Бухары, правителя самого священного города в Центральной Азии. Получив от них соответствующее предложение, эмир, разумеется, воспылал желанием оказать покровительство (и добавить этот богатый приз к своим владениям). Весной 1865 года возможность ему представилась, когда он и его старый противник, хан Коканда, затеяли очередную войну.

Правда, в конфликт ввязалась третья сторона — русские. Командующий Кокандской пограничной зоной генерал-майор Михаил Черняев не сомневался, что Ташкенту с его обширным коммерческим и торговым потенциалом угрожает опасность. Сам Черняев давно присматривался к Ташкенту, а теперь решил, пока оба правителя поглощены своей войной, захватить город прежде, чем туда доберется эмир Бухарский. Царь и его советники в Санкт-Петербурге не выражали явного желания присоединить Ташкент к империи — отчасти из-за беспокойства по поводу возможной реакции Великобритании, вопреки уверениям графа Игнатьева, а отчасти из-за сомнений относительно шансов Черняева, у которого имелось всего 1300 солдат, взять город, обороняемый 30-тысячным войском. Генералу отправили телеграфом приказ воздержаться от наступления. Но Черняев, предугадывавший содержание депеши, не стал ее читать и даже скрыл ее получение от своего штаба. Он прикидывал так: если дело выгорит, если удастся прибавить столь драгоценный камень к царской короне, да еще с минимальными потерями и затратами, то неповиновение ему простится. Поступи схожим образом британский генерал, разгневанный парламент не пощадил бы ни самого командира, ни его непосредственное начальство, ни кабинет министров. А вот в России право карать и жаловать имел только один человек — царь. В случае успеха награда ожидалась немалая, и Черняев счел, что игра стоит свеч. Была и дополнительная причина не медлить: прямой начальник Черняева, генерал-губернатор Оренбурга, намеревался объехать пограничные крепости, и Черняев боялся, что тот лично возглавит наступление и лишит генерала возможности отличиться.

Пустив слух, что продвижение бухарских войск во владения кокандского хана несет в себе немалую угрозу Ташкенту, Черняев в начале мая 1865 года выступил в поход. По пути он захватил небольшую крепость Ниязбек, к югу от города, и тем самым фактически занял реку, которая обеспечивала основные потребности горожан. Русские инженеры развернули русло, чтобы теперь ее воды не достигали Ташкента. Дождавшись вызванного подкрепления, Черняев подсчитал силы: 1900 солдат при 12 орудиях. Это войско двинулось на Ташкент и добралось до цели 8 мая, заодно разгромив отряд, отправленный ханом Коканда на перехват русских. На месте генерал немедленно приступил к изучению системы обороны города и вступил в контакт с теми горожанами, кто проявлял дружелюбие к русским. Он надеялся, что эти люди смогут убедить остальное население сдаться, открыть ворота «освободителям» и вынудить кокандский гарнизон к капитуляции. Но вскоре выяснилось, что незадолго до прихода русских в город по приглашению сторонников эмира проник небольшой отряд офицеров и солдат из Бухары, присоединившийся к защитникам. Еще стало доподлинно известно, что лишь малая часть местных жителей готова добровольно признать власть русского царя.

Уходить обратно было уже поздно. Унизительное отступление оказывало бы влияние на всю российскую политику в Центральной Азии многие годы. Черняев знал, что самому ему в случае отступления грозит военный трибунал за неподчинение приказу и за навлечение позора на армию. Между тем сил для успешной осады города, окруженного высокой зубчатой стеной приблизительно шестнадцати миль в длину, ему явно недоставало. Тем не менее иного выхода не было, следовало предпринимать штурм. В той чрезвычайной ситуации, в которой он оказался, это смелое решение выглядело безрассудным, но на самом деле таковым не являлось. Защитники превосходили русских в численности почти в пятнадцать раз, но генерал знал их слабое место. Если до последнего держать в тайне время и точное место нападения, защитники, распределенные по многомильной стене, не сумеют вовремя сосредоточиться. Русские войска, обладая существенным превосходством в вооружении, обученности и дисциплине, могли рассчитывать в городе и на сочувствующих местных.

Штурм начался на рассвете 15 июня. Глубокой ночью, под покровом темноты, солдаты Черняева ползком пробрались на исходные позиции. Главная штурмовая группа, которая несла длинные лестницы, подобралась к воротам, где, по донесениям разведки, стена была ниже всего и ее легче было преодолеть. Колеса орудийных лафетов обернули войлоком, чтобы обеспечить бесшумное перемещение. Одновременно небольшой отряд выдвинулся к другим городским воротам, в нескольких милях к востоку, чтобы осуществить отвлекающий маневр и оттянуть на себя как можно больше защитников, пока главный штурмовой отряд не ворвется в крепость. Тогда они постараются присоединиться к товарищам в схватке за цитадель.

В 2:30 утра добровольцы разгрузили лестницы со спин верблюдов и перетащили вплотную к стенам около ворот, которые предстояло атаковать. У стены наткнулись на спящего стражника; сразу сообразили, что это указывает на существование тайного прохода, через который стражник выбрался наружу. После нескольких чувствительных уколов русскими штыками стражник благоразумно согласился показать вход. Умело замаскированный серым войлоком, точно соответствующим цвету стен, ход вел наверх, к барбету, или площадке над воротами. Это чрезвычайно обрадовало русских, поскольку со стороны дальних ворот уже доносились орудийные залпы: вспомогательный отряд начал нападение, оттянув на себя внимание большинства защитников.

Времени зря не теряли: под грохот канонады русские устремились вперед. Одни нырнули в потайной ход, другие тихо вскарабкались по приставленным лестницам, и защитники оказались захвачены врасплох. В считаные минуты и без всяких потерь русские лазутчики принудили городскую стражу распахнуть ворота. Во главе со священником, отцом Маловым, который был вооружен одним крестом, главная партия ворвалась в город, сминая изумленных защитников, пытавшихся занять оборону на баррикадах и парапетах. Русский капитан и 250 солдат тем временем ринулись вдоль стены в направлении вспомогательного отряда, чтобы помочь товарищам прорваться в город. Поначалу сопротивление местных было отчаянным, но очень быстро начали сказываться превосходящая огневая мощь и тактика закаленных отрядов Черняева. Несмотря на призывы бухарских офицеров, защитникам не хватало фанатизма, с которым русские привыкли сталкиваться на Кавказе. Чуть более чем через час второй отряд тоже очутился в городе, и цитадель окончательно перешла в руки русских. К полудню они овладели половиной города. Тем временем вне городских стен 39 казаков Черняева разгромили отряд в 5000 вражеских всадников, многие из которых утонули при бегстве через реку.

Краткое затишье в сражении наступило, когда пророссийски настроенные горожане попытались заключить перемирие. Попытка успехом не увенчалась, бои вспыхнули вновь и затянулись до ночи. До той поры Черняев воздерживался от применения артиллерии, опасаясь разрушить город и создать угрозу жизни и собственности дружественных к России жителей. Но после целого дня битвы его люди едва стояли на ногах, поэтому он приказал выдвинуть орудия и обстреливать вражеские позиции, чтобы держать неприятеля в отдалении. Вскоре многие строения в лабиринте городских улочек ярко заполыхали, создавая защитное кольцо огня и позволяя русским солдатам урвать минутки сна и отдыха, столь им необходимые.

На следующее утро жестокое сражение разгорелось вновь, но к вечеру защитники, впавшие в отчаяние и брошенные своими бухарскими советниками, сочли дальнейшее сопротивление бессмысленным. К тому же городские старейшины поняли, что надо сдаваться, если они не хотят превратить Ташкент в груду щебня. Встретившись с Черняевым, они обговорили условия капитуляции. На следующее утро генерал принял их от имени царя Александра, хотя и не был уполномочен царем на подобные действия. Восхищенные его воинскими талантами, позволившими русским захватить город столь малыми силами, старейшины наделили Черняева почетным прозвищем Лев Ташкента. Это и вправду была удивительная победа. Российские потери составили всего двадцать пять человек убитыми и восемьдесят девять ранеными — ничтожная доля в сравнении с уроном, причиненным врагу.

Далее Черняев постарался завоевать расположение ташкентцев, особенно религиозных властей; он всячески проявлял стремление к примирению и великодушие победителя. Он пришел в дом к главе мусульман Ташкента, поклонился в знак уважения и заверил, что вступил в город, не собираясь препятствовать старейшинам управлять как прежде, и не будет вмешиваться в религиозную жизнь. Зная о глубоком недовольстве населения налогами, установленными кокандским ханом, генерал освободил всех от уплаты любых налогов в течение года; этот дорогостоящий ход мгновенно его прославил среди горожан. Он в одиночку разъезжал по улицам и базарам, говорил с простыми людьми и даже принимал пиалы с чаем от совершенно незнакомых лиц. Открытость и добросердечие самого Черняева и его солдат, великодушие русских не могли не покорить многих из тех, кто прежде воображал русских едва ли не людоедами[101]. Увы, последующие российские командующие в Центральной Азии не всегда следовали этой замечательной политике.

Назначив себя военным губернатором Ташкента, Черняев ожидал известий из Санкт-Петербурга относительно собственной судьбы. Там все высшее руководство, включая царя Александра, с изумлением перечитывало донесение о захвате города и умиротворении местных жителей. Черняев расхваливал доблесть своих войск, расточая хвалы целому ряду офицеров и солдат, в том числе отцу Малову[102], священнику с крестом, который, кстати, остаток жизни провел именно в Ташкенте. Генерал предположил правильно: раз уж имперский флаг взвился над Ташкентом, царь не пожелает его спускать. Поэтому в депеше Черняев советовал даровать городу статус отдельного ханства под российским покровительством.

Оценки столь дерзкого предприятия из столицы долго ждать не пришлось. Царь назвал свершившееся «великим делом». Неповиновение простили, благо оно окупилось сторицей: с минимумом хлопот и потерь Черняев добился того, чего Александр жаждал сам, но боялся, что не сможет этого добиться без привлечения куда больших сил. Царь немедленно представил Черняева к кресту Святой Анны, отличившихся офицеров тоже вознаградили достойно, а нижним чинам выплатили по два рубля каждому. Одновременно Санкт-Петербург готовился к британским протестам, которые казались неизбежными в свете недавнего меморандума князя Горчакова. Играя на опережение, в опубликованном в санкт-петербургских газетах официальном извещении о победе Черняева занятие Ташкента объявили не более чем временным; особо оговаривалось, что все проделано исключительно для защиты Ташкента от захвата Бухарой. Едва опасность минует, независимость Ташкента под управлением местного хана будет восстановлена.

Британское правительство, как и ожидалось, отреагировало бурно. Было заявлено, что Ташкент расположен далеко от тех границ, которые князь Горчаков назвал в своем известном меморандуме южными пределами России. Кроме того, Лондон добавлял, что взятие Ташкента штурмом «вряд ли совместимо с выражаемым российским правительством намерением уважать независимость государств Центральной Азии». Но никто всерьез не ожидал обещанного ранее Санкт-Петербургом вывода войск из Ташкента — так что никто не удивился, когда этого и не случилось. Шумиха улеглась, и объявили об учреждении нового, Туркестанского генерал-губернаторства. Военной и административной столицей, а также официальной резиденцией генерал-губернатора становился именно Ташкент. Санкт-Петербург не счел нужным оправдывать свои действия ничем, кроме рассуждений о «военной целесообразности». Граф Милютин писал: «Нам нет нужды просить прощения у министров британской короны за каждое наше достижение. Они-то не спешат совещаться с нами, когда завоевывают целые королевства, оккупируют чужестранные города и острова. А мы не просим, чтобы они оправдывались в своих действиях».

Выполнившего свое предназначение генерала Черняева, которого в Санкт-Петербурге посчитали человеком импульсивным и чрезмерно честолюбивым, но недостаточно ответственным, отозвали, и первым генерал-губернатором Туркестана стал генерал Константин фон Кауфман, ветеран Кавказской войны и личный друг министра Милютина. Исключительно способный и дальновидный военный, Кауфман получил чрезвычайные полномочия от царя Александра. В конечном счете ему предназначалось стать некоронованным королем Центральной Азии и главным строителем Российской империи в этом регионе. К смятению «ястребов» в Лондоне и Калькутте, реакция британского правительства на все происходящее, если не считать первоначального протеста, была удивительно вялой. Точно такой же оказалась реакция большинства прессы и общественности. «Если вспомнить русофобию 1838–1839 годов, — писал сэр Генри Роулинсон, ветеран предыдущей стадии Большой игры, — то безразличие британской публики к нынешним событиям в Центральной Азии, может показаться одним из наиболее диковинных эпизодов современной истории». Но правда состояла в том, что русофобы слишком уж часто пугали всех призраком русской угрозы, чтобы на сей раз обоснованно ожидать поддержки. Призрак устремляющихся с перевалов в Британскую Индию казаков, которым пугали почти полвека, так и не воплотился. Зато, как указывал Роулинсон в длинной анонимной статье в «Куотерли ревью» за июль 1865 года, взаиморасположение Великобритании и России в Азии со времен Уилсона, Киннейра, де Лейси Эванса и Макнила существенно изменилось.

«Во-первых, — писал он, — мы сами, захватив Синд и Пенджаб, сильно отодвинули нашу собственную границу. Британская Индия расширила свое политическое влияние на север до Кашмира». В то же самое время русские укрепили свои позиции на Кавказе, после сокрушения имама Шамиля высвободили большие силы для развертывания в других местах и уже начали укрепляться в Туркестане. Вдобавок, отмечал Роулинсон, русские намного улучшили сообщение с Центральной Азией. Железная дорога теперь доходила от Санкт-Петербурга до Нижнего Новгорода на Волге, полностью судоходной до Каспийского моря, и навигацию обеспечивали 300 пароходов. В ходе войны эти суда, заодно с дополнительными 50 судами на самом Каспии, могли быть использованы для перевозки войск и военных грузов в восточном направлении, к Афганистану и Индии.

Роулинсон, который оставил индийскую правительственную службу и избрался в парламент от консерваторов, далее рассматривал причины апатии публики. Очевидно, что общество до сих пор не забыло об афганской катастрофе и не желало ее повторения. Кроме того, широко распространилось убеждение, что наступление России и грядущий захват Хивы, Бухары и Коканда все равно не предотвратить. Поговаривали, что любая попытка Великобритании помешать просто заставит русских действовать быстрее. Некоторые «голуби» рассуждали, что лучше иметь соседями русских, чем дикие племена, не внушающие никакого доверия. Упорядоченная Центральная Азия, управляемая из Санкт-Петербурга, принесет процветание региону и откроет новые рынки для британских товаров. Разумеется, Роулинсон этих представлений не разделял.

Против него и его товарищей-«ястребов» был новый кабинет вигов во главе с лордом Расселом, которого всячески поддерживал вице-король сэр Джон Лоуренс, опытный ветеран службы на целом ряде границ и бывший губернатор Пенджаба. Лоуренс считал, что, попытайся русские напасть на Индию через Афганистан, их войска постигнет в этом краю фанатичных горцев та же судьба, какая выпала ужасной зимой 1842 года англичанам. От опасений, будто Санкт-Петербург сможет усмирить афганцев и те позволят российским войскам пройти через их владения (или вовсе присоединятся ради нападения на Индию), он фактически отмахивался. Лучший способ сдержать Россию, по мнению Лоуренса, состоял в жесткой дипломатии Лондона. Ахиллесова пята России, в конце концов, ближе к Лондону, чем к Калькутте. Если царь Александр вздумает вдруг начать подготовку к вторжению в Индию через Центральную Азию или через Персию, немедленная отправка британского военного флота на Балтику заставит его образумиться. Но довольно скоро даже те, кто недавно отвечал за оборону Индии, включая самого Лоуренса, начали утрачивать боевой дух.

При взгляде назад становится очевидным, что с момента принятия генералом Кауфманом новой должности генерал-губернатора Туркестана дни независимых ханств Центральной Азии были сочтены. Несмотря на все заверения Горчакова, было понятно, что поглощение ханств в той или иной форме является основной целью Российской империи. Для этого, как отмечалось, имелись три главные причины. Главной был страх перед проникновением Великобритании, способной монополизировать торговлю в регионе. Российские торговцы и производители давно положили глаз на неохваченные рынки и на ресурсы Центральной Азии, особенно на ее хлопок-сырец. Вторым стоял вопрос имперской гордости. Блокированная в Европе и на Ближнем Востоке Россия стремилась исправить положение, являя военную мощь колониальными завоеваниями в Азии. Ровно то же самое другие европейские державы проделывали почти по всему свету. Наконец, учитывался стратегический фактор. Если в случае конфликта с Великобританией ахиллесовой пятой России издавна выступала Балтика, то все знали, что наиболее уязвимой британской точкой является Индия. Поэтому базы в Центральной Азии, с границ которой можно было убедительно грозить противнику, укрепляли русские позиции.

Из сказанного не следует, будто с тех пор каждый российский шаг в Центральной Азии был частью великого проекта, тщательно продуманного в Санкт-Петербурге, с чем, кстати, вполне согласен советский историк Халфин. Действительно, прежде среди министров и советников царя имелись серьезные разногласия насчет желательности сохранения за Россией Ташкента. Но на местах, в частности, у генерала фон Кауфмана, никаких сомнений не было: он и его сторонники понимали, что обладание Ташкентом дает ключ к завоеванию Центральной Азии. Захват города русскими войсками вбил надежный клин между территориями Бухары и Коканда, и теперь можно было покорять каждое ханство по отдельности. После взятия Черняевым Ташкента и отказа англичан прийти ему на помощь хан Коканда заключил соглашение с русскими, устранив угрозу тылу Кауфмана и позволив генералу сосредоточить усилия на подчинении Бухары. Повод к вторжению в эмират нашелся скоро: уже в апреле 1868 года до Ташкента дошли сведения, что войска Бухары сосредоточиваются в Самарканде и собираются пересечь границы владений эмира с целью вытеснить русских из Туркестана.

Кауфман немедленно выступил на Самарканд с отрядом всего в 3500 солдат, больше собрать не удалось. Ему оказывали крайне незначительное сопротивление разрозненные отряды, командиры которых конфликтовали между собой, а при приближении русских обращались в бегство. На следующее утро к Кауфману прибыла делегация горожан с сообщением, что все войска ушли и что город желает сдаться. Таким образом, 2 мая 1868 года Самарканд присоединился к Российской империи ценой двух убитых и тридцати одного раненого солдата. Для России падение города имело особое значение. Именно отсюда почти 500 лет назад великий монгольский завоеватель Тамерлан начал роковое нашествие на Московию. Захват этого легендарного города с его великолепными архитектурными сокровищами, включая могилу самого Тамерлана, воспринимался как сведение древних счетов. Вдобавок это событие немало воздействовало на население Центральной Азии: сокрушительный психологический эффект от взятия города закреплял за Россией репутацию непобедимой державы.

Оставив в Самарканде небольшой гарнизон, Кауфман ринулся преследовать главные силы бухарских войск и настиг их в 100 милях от столицы эмира. Несмотря на огромное неравенство в численности, тактическое превосходство и высокая боеспособность войск Кауфмана заставили бухарцев бежать. Дальнейшее преследование оказалось невозможным — крупные силы бухарцев, почему-то ускользнувшие от внимания разведки, напали на гарнизон в Самарканде. Многие горожане поддержали нападавших под тем предлогом, что хотят избежать разрушения города. Положение русских, которые отступили в цитадель, становилось час от часу все отчаяннее. Наконец они, отказываясь сдаваться, решили взорвать склад боеприпасов — вместе с собой. Но решительные действия Кауфмана их спасли. Подоспев к Самарканду, генерал отбросил неприятеля, а защитники цитадели потеряли 50 человек убитыми и почти 200 ранеными.

Трижды побежденный и обоснованно опасавшийся за судьбу своей столицы эмир вынужден был принять суровые условия капитуляции, выдвинутые Кауфманом. Теперь он сделался простым вассалом русского царя, а его некогда мощная держава превращалась в российский протекторат. Кроме того, российским купцам гарантировали свободный проход через его владения и возможность назначать торговых представителей из местных. Российские товары облагались пошлинами по льготным тарифам, что обеспечивало им преимущество по сравнению с импортом из Индии. Силой удалось достичь того, чего десятью годами ранее Игнатьев не сумел получить путем переговоров, хотя сведения, с которыми граф вернулся на родину, оказали Кауфману неоценимую помощь. Наконец, в дополнение к обязательствам выплатить крупную компенсацию, эмиру пришлось уступить русским имевшую ключевое значение долину реки Зеравшан, откуда Бухара получала воду; тем самым русские фактически взяли столицу ханства за горло. Сам же эмир сохранял трон лишь при условии соблюдения всех пунктов соглашения. Русские туманно заявили, что после восстановления стабильности в регионе вернут Самарканд эмиру, но этого — как и в случае с Ташкентом, — никогда не случилось. Положение городов оставалось неизменным, пока к власти не пришли большевики, которые «освободили» Бухару и окончательно включили ее в состав СССР.

Только хан Хивы, укрывшийся за непроходимой пустыней, все еще смел оспаривать власть русского царя. Кауфману в Ташкенте и Игнатьеву в Санкт-Петербурге было ясно, что для присоединения Хивы к новой центральноазиатской части России в тех краях следует радикально улучшить линии коммуникации. Пока войска прибывали в Туркестан только после длинного и трудного марша из Оренбурга, в то время как Хива, как показали предыдущие экспедиции, была еще труднодоступнее. Чтобы переправлять войска и снаряжение, требовался прямой маршрут из европейской части России — наряду с улучшенными путями сообщения в пределах самого Туркестана, чтобы удержать владычество России в регионе. Наиболее простым способом связать Центральную Азию с европейской Россией было строительство порта на восточном берегу Каспия. Тогда войска можно будет отправлять вниз по Волге и далее через Каспий. Возможной виделась и переброска войск из русских гарнизонов на Кавказе. Когда же Хива будет побеждена, а беспокойный Туркестан усмирен, можно заняться строительством железной дороги через пустыню — к Бухаре, Самарканду, Ташкенту и Коканду.

Зимой 1869 года, всего через восемнадцать месяцев после покорения Бухары, небольшой отряд российских войск вышел в море из Петровска на кавказской стороне Каспия и спустя несколько дней высадился в пустынном заливе на восточном берегу. Место это было известно как Красноводск; считалось, что когда-то именно здесь Окс впадал в Каспий. Вся операция была строго засекречена, поскольку задача русских состояла в том, чтобы возвести постоянную крепость, а Санкт-Петербург не желал, чтобы англичане раньше времени прослышали о новой затее. По этой причине командир отряда получил строгие инструкции избегать столкновений с туркменами, чтобы британцы ничего не узнали от туземных шпионов, которыми они располагали среди местных племен. Тем не менее новости относительно высадки в Красноводске вскоре обеспокоили и Лондон, и Калькутту.

До тех пор, все еще следуя политике «искусного бездействия», британское правительство ограничивалось протестами Санкт-Петербургу по поводу действий России в Центральной Азии: мол, эти действия противоречат официальным заявлениям российского правительства. Кроме того, в Лондоне вполне осознавали, что действия России в Центральной Азии на самом деле немногим отличаются от действий самой Великобритании, которая прибавила к своим индийским владениям Синд и Пенджаб и попыталась, пусть неудачно, добиться того же самого в Афганистане, посадив на трон шаха Шуджу. Слишком громкие возражения неизбежно вызвали бы обвинения в лицемерии. Однако строительство российской крепости на восточном берегу Каспия с размещением там военного гарнизона встревожило англичан куда сильнее, поскольку налицо была непосредственная угроза Афганистану. Русские, конечно, намеревались организовать экспедицию против Хивы и присоединить ее к уже покоренным областям Центральной Азии, но в то же время опасно приближались к Герату, стратегическому ключу к Индии.

Некоторое время политики «упреждающей» школы, главным представителем которой был ныне сэр Генри Роулинсон, убеждали британское правительство отказаться от мер «умелого бездействия». Роулинсон даже предложил сделать Афганистан «квазипротекторатом» Великобритании, чтобы воспрепятствовать захвату города Россией. Среди тех, кто прежде поддерживал пассивную политику правительства, многие стали подвергать сомнению ее разумность. Даже вице-король сэр Джон Лоуренс постепенно менял свое мнение. Он советовал «предупредить Россию о недопустимости вмешательства в дела Афганистана или любого другого государства, граничащего с Индией». Кроме того, надо ясно дать понять Санкт-Петербургу, что «продвижение к Индии за неким рубежом повлечет за собой войну с Великобританией во всех частях света». Лоуренс предложил поделить Центральную Азию на британскую и российскую сферы влияния, причем подробности раздела следовало согласовать на уровне правительств.

Возможность для переговоров с русскими появилась, когда новый английский министр иностранных дел лорд Кларендон встретился в Гейдельберге с князем Горчаковым. Кларендон прямо спросил Горчакова, являются ли недавние азиатские завоевания России, которые простираются далее, нежели заявлено в известном меморандуме, выполнением указаний царя Александра — или это командующие на местах превышают свои полномочия. Сколь бы ни был неприятен вопрос, на него полагалось ответить. Горчаков возложил вину на военных, объяснил, что те таким вот образом норовят отличиться. Британцы приняли ответ за неимением иного, так и не добившись правды, и современные ученые тоже его принимают. Одновременно Горчаков заверил Кларендона, что у его правительства нет намерения дальше покорять Центральную Азию, и, уж конечно, никто не думает даже коситься на Индию.

К тому времени британцы пресытились подобными заявлениями и обещаниями и сполна насмотрелись на их нарушения. Вняв совету Лоуренса о целесообразности установить предел дальнейшей российской экспансии, Кларендон предложил Горчакову согласовать на правительственном уровне размеры областей влияния в Азии и наличия постоянной нейтральной зоны между двумя расширяющимися империями. Русский князь тут же заметил, что на эту роль отменно годится Афганистан, в присвоении которого российское правительство ни в коей мере не заинтересовано. Последнее заявление, если ему поверить, было для британской стороны желанной и долгожданной новостью, и Кларендон немедля заверил Горчакова, что правительство в Лондоне тоже не лелеет никаких территориальных притязаний. Какое-то время перспективы соглашения выглядели многообещающими, между Лондоном и Санкт-Петербургом шли оживленные обсуждения и переписка. Но затем все оборвалось из-за разногласий по поводу точного положения и нанесения на карту северных границ Афганистана, почти полностью проходивших по неразведанным регионам Памира. Именно в тех местах передовые российские военные посты располагались ближе всего к Британской Индии.

До той поры британские стратеги всегда исходили из предположения, что наиболее вероятные точки для начала российского вторжения в Индию — Хайберский и Боланский перевалы. Но теперь они столкнулись с малоприятной реальностью: на севере, в неведомых краях, о которых фактически ничего не знали, имеется проход, через который казаки могли бы всего за день прорваться в Индию. За эти неприятные известия следовало благодарить двух британских исследователей, которым повезло вернуться живыми из крайне опасной экспедиции в Китайский Туркестан. Словно одной этой новости было мало, они еще поведали о российских интригах, что плелись среди горцев. Дипломатический процесс зашел в тупик, но Большая игра, разумеется, продолжалась.

В те времена Китайский Туркестан на британских и на русских картах изображался в виде обширного белого пятна с приблизительным обозначением местоположения городов и оазисов вроде Кашгара и Яркенда. Отрезанный от остальной Центральной Азии высокими горными цепями, а от Китая бескрайним пространством пустыни Такла-Макан, этот край оставался одним из наименее изведанных регионов планеты. Столетиями ранее там пролегал прибыльный Шелковый путь, который связывал императорский Китай с далеким Римом и приносил достаток оазисам. Но движение по этому пути давно прекратилось, большинство оазисов поглотила пустыня, а сама местность погрузилась во мрак фактического забвения.

Пустыня Такла-Макан, важнейший географический фактор региона, от века пользовалась у путешественников дурной славой. За долгие столетия печальная вереница торговцев, воинов и буддистских паломников оставила немало костей на пути между разбросанными оазисами. Известно, что здесь иногда без следа исчезали целые караваны. Неудивительно, что само название «Такла-Макан» на местном уйгурском наречии означает «Пойдешь — не вернешься». В результате немногие европейцы сумели побывать в этом отдаленном месте, лишенном всякой привлекательности.

Китайский Туркестан, или Синьцзян, как называется он сегодня, долго был частью Китайской империи. Однако влияние центральных властей тут всегда ощущалось незначительным, а мусульманское население имело гораздо меньше общего со своими правителями-маньчжурами, чем с «этническими сородичами» в Бухаре, Коканде и Хиве, расположенными по другую сторону Памира. В результате в начале 1860-х годов в Туркестане вспыхнуло крупное восстание мусульман против правителей. Китайские города были сожжены и разрушены до основания, а их жителей перебили. Восстание, начавшись на востоке, стремительно распространилось на запад, и вскоре весь Туркестан взялся за оружие. Именно тогда на авансцену истории вышел примечательный мусульманский авантюрист по имени Якуб-бек, объявивший себя прямым потомком Тамерлана. Ветеран множества сражений с русскими, в которых отличился храбростью и стойкостью (он охотно показывал пять шрамов от пуль на теле), ныне он состоял на службе бывшего мусульманского правителя Кашгара, проживавшего в изгнании в Коканде. Этот правитель воспылал надеждой изгнать неверных-китайцев и вернуть себе трон.

В январе 1865 года Якуб-бек и его хозяин в сопровождении небольшого вооруженного отряда перевалили через горы и прибыли в Кашгар, охваченный кровавыми распрями местных группировок, которые сражались между собой за трон и заодно против китайцев. За два года благодаря навыкам лидерства и позаимствованной у русских европейской военной тактике Якуб-бек сумел избавить Кашгар и Яркенд от китайского владычества и устранить местных конкурентов. Говорили, что оба китайских наместника предпочли мусульманскому плену самоубийство. Согласно одному красочному, но не слишком достоверному источнику, защитники Кашгара, прежде чем сдаться, съели своих жен и детей, а еще до того истребили всех четвероногих в городе, включая кошек и крыс.

Затем Якуб-бек, безжалостно прогнав своего бывшего господина, объявил себя правителем Кашгарии — так теперь стала называться освобожденная область, столицей которой назначили Кашгар. Оттуда новый владыка двинулся на восток, захватывая все новые части Китайского Туркестана. Вскоре его правление распространилось на Урумчи, Турфан и Гами — последний отстоял почти на 1000 миль от Кашгара. В дополнение к отрядам из Коканда Якуб-бека поддерживали наемники, завербованные среди местных народностей и племен, в том числе афганцы и даже несколько китайцев, а также горстка дезертиров из британской Индийской армии, ухитрившихся перебраться через горы. Вскоре мусульманское население осознало, что изгнание китайцев принесло выгоду лишь немногим, если таковые вообще были, — по сути же, просто одного дурного правителя сменил другой. Наравне с побежденными китайцами мусульмане становились жертвами грабежей, резни и насилия, которые совершала армия мародеров Якуб-бека. Вдобавок в каждом городе, оазисе и селении свирепствовали тайная полиция и сборщики налогов.

Так выглядела обстановка на бывшей китайской территории, когда осенью 1868 года предприимчивый путешественник по имени Роберт Шоу пересек северную горную гряду с намерением стать первым англичанином, достигшим таинственных городов Кашгар и Яркенд. Да, до него, немногим ранее, там побывал некий российский офицер, казах по происхождению[103], который под видом торговца собрал ценные военные и коммерческие сведения. Но это было еще до захвата власти Якуб-беком, а Шоу был убежден, что Кашгария сулит предприимчивым британским торговцам большие коммерческие возможности. Сам Шоу намеревался стать кадровым военным, поступил в Сандхерст после Мальборо[104]. Однако еще с юности он страдал ревматическими болями, и постоянные проблемы со здоровьем в конце концов вынудили его отказаться от надежд на карьеру военного. Недостаток возможностей он с лихвой компенсировал предприимчивостью. В 20 лет он перебрался в Индию и занялся выращиванием чая в предгорьях Гималаев. По разговорам с местными торговцами, побывавшими в Китайском Туркестане, он пришел к убеждению, что там открылся большой неосвоенный рынок, особенно для индийского чая, поскольку поставки из Китая после завоеваний Якуб-бека прекратились.

Власти в Калькутте крайне неодобрительно относились ко всякого рода поездкам за пределы Индии. Британским офицерам и прочим должностным лицам такие поездки попросту запрещались. Уроков Конолли и Стоддарта не забыли. Как выразился однажды вице-король: «Если кто погибнет, а мы не сможем отомстить за него, то лишимся доверия». Кроме того, от подобных поездок, по мнению вице-короля, вреда было больше, чем пользы, — впрочем, мы далее увидим, он делал исключение для индийских агентов, выполняющих специфические правительственные поручения, ибо от этих людей легко открещивались. Поскольку Роберт Шоу не был государственным служащим, он не чувствовал себя связанным какими-то ограничениями. 20 сентября 1868 года, отправив вперед посыльного-туземца, чтобы известить чиновников Якуб-бека о своем скором прибытии с дружественными намерениями, он отправился из Леха с караваном чая и других товаров.

Шоу не знал, что за ним по пятам идет конкурент, тоже англичанин — молодой офицер-отставник по имени Джордж Хейуорд, страстный путешественник и исследователь, отправившийся в одиночную экспедицию на средства Королевского географического общества в Лондоне. Хейуорда деятельно поддерживал сэр Генри Роулинсон, которому вскоре предстояло стать главой общества. Официально Хейуорду поручили осмотреть перевалы между Ладакхом и Кашгарией, но, учитывая несомненную личную заинтересованность в его поездке ярого русофоба Роулинсона, можно предположить, что здесь присутствовали и политические мотивы. Вообще, для тех лет крайне трудно провести разделительную линию между обычными учеными изысканиями и сбором разведданных. Как бы то ни было, оба англичанина, Шоу и Хеуйорд, очень быстро оказались безоговорочно вовлеченными в Большую игру.

Шоу впервые узнал о присутствии конкурента, услышав, что какой-то британец в афганском платье открыто и быстро движется за ним, отставая всего на пару дней от его собственного неторопливого каравана. Потрясенный этой новостью, Шоу поспешно отправил незнакомцу записку с вопросом, кто тот такой, и с советом повернуть обратно, чтобы не подвергать опасности экспедицию соотечественника, в которую вложено столько сил и средств. Но Хейуорд, человек не менее целеустремленный, как сам Шоу, отказался. Согласились встретиться у походного костра Хейуорда, чтобы обсудить ситуацию. На самом деле прямого состязания между ними не было и быть не могло, принимая во внимание, что Шоу преследовал преимущественно коммерческие цели, а Хейуорду предстояло заняться исследованиями и съемкой перевалов. Хейуорд отнюдь не рвался устраивать гонку до Кашгара или Яркенда, где намеревался обосноваться для картографических вылазок в малоисследованный Памир. Потому он согласился дать Шоу двухнедельную фору, а тем временем заняться осмотром нескольких перевалов и речных ущелий Каракорума, на индийской стороне границы.

Горькая встреча той холодной ночью оказалась последней на много месяцев, хотя впоследствии они временами оказывались едва ли не в миле друг от друга. Каждого огорчало и злило присутствие другого, и они вели себя так, будто никого рядом нет. А еще Шоу утешал себя мыслью, что скоро он окажется там, где не будет никакого Хейуорда. Он был столь предусмотрителен, что заранее направил щедрые подарки пограничным чиновникам с намеком на то, что это не предел желаемого, а Хейуорд, как он выяснил, ничем подобным не располагал и даже не потрудился известить местных о своем прибытии. Кроме того, нет причин, которые побудили бы Якуб-бека удовлетворить желание Хейуорда проникнуть в его владения. Почти наверняка его прогонят или даже арестуют.

В середине декабря Шоу прибыл в Яркенд, где встретил сердечный прием, но двумя неделями позже, к вящему неудовольствию торговца, в городе появился Хейуорд. Шоу серьезно недооценил целеустремленность и изобретательность конкурента. Завершив изыскания в Каракоруме, Хейуорд обманул пограничников, уверив, что ведет часть каравана Шоу — тому якобы в последнюю минуту понадобилось взять кое-что еще, — и торопится догнать соотечественника. В Яркенде англичане старательно игнорировали друг друга, поселились отдельно, но постоянно следили за действиями другого. Со своей стороны, власти пристально наблюдали за обоими и ожидали дальнейших инструкций из Кашгара, до которого было сто миль. Предусмотрительность Шоу, не говоря уже о щедрых подарках, наконец была вознаграждена: 3 января 1869 года ему официально сообщили, что Якуб-бек примет торговца в кашгарском дворце. Через восемь дней, оставив наступавшего на пятки конкурента сокрушаться в Яркенде, Шоу издалека увидел среди безлесной равнины высокие глинобитные стены столицы. Он стал первым англичанином, который этого добился. Вдали на горизонте высились заснеженные вершины Памира, а на востоке раскинулись бесконечные пески пустыни Такла-Макан. Шоу встретили вооруженные люди, караван провели через городские ворота в отведенный для постоя квартал. Было сказано, что Якуб-бек примет гостя на следующее утро.

В назначенный час, сопровождаемый тремя или четырьмя десятками слуг, несущими подарки, включая образцы свежайших моделей английского стрелкового оружия, Шоу отправился во дворец для встречи с царем — так себя теперь именовал Якуб-бек. Миновав многолюдную безмолвную толпу у дороги, он прошел через ворота. Затем его провели через несколько больших внутренних дворов, в каждом из которых восседали — в соответствии с чинами — дворцовая стража и прислуга, разодетые в блестящие разноцветные шелка. «Они сидели столь неподвижно, — записал Шоу в своем дневнике, — что казались частью обстановки». Некоторые охранники были вооружены не огнестрельным оружием, а луками, и держали полные стрел колчаны. «Все казалось любопытным, все было в новинку, — писал Шоу. — Многолюдье, торжественная неподвижность и буйство красок придавали этому многотысячному сборищу некое неправдоподобие». Наконец со спутниками Шоу добрался до приемной залы в сердце дворца. Там на ковре восседала одинокая фигура. Шоу сразу понял, что это грозный Якуб-бек, потомок Тамерлана и покоритель Китайского Туркестана.

«Я приблизился в одиночку, — вспоминал Шоу, — и он привстал на колени и простер ко мне обе руки». Помня, какой ценой заплатил в Бухаре за ошибку в восточном этикете полковник Стоддарт, Шоу заранее ознакомился с принятыми при дворе Якуб-бека знаками внимания. После рукопожатия по заведенному в Центральной Азии обычаю царь пригласил гостя сесть, а потом с улыбкой принялся расспрашивать о поездке. Шоу, с облегчением осознавший, что как будто ошибок не допустил, посетовал на бедность своего фарси, но Якуб-бек уверил, что все прекрасно понимает. Упомянув, что его собственная страна трижды воевала с китайцами, англичанин поздравил царя с победой над ними и восстановлением в Туркестане мусульманского правления. Правитель позволил гостю сесть ближе, и Шоу, предварительно произнеся все предписанные этикетом фразы, объяснил причину своего прибытия. Он сказал, что хочет открыть торговлю между их странами, особенно торговлю чаем, которым сам прежде всего и промышляет. Но не следует считать его представителем британского правительства, так что скромные дары он преподнес от себя лично. (Вообще, подарки Шоу отбирал с величайшим тщанием, и они, выложенные на больших подносах, являли собой великолепное зрелище, так что Якуб-бек широко раскрыл глаза от удовольствия.)

Предоставив хозяину достаточное время для осмотра подарков, дабы он захотел согласиться на регулярные поставки британских товаров, Шоу предложил более подробные переговоры отложить до следующей встречи. Якуб-бек охотно принял предложение. Когда же англичанин заметил, что в следующий раз, в связи с несовершенством его фарси, может понадобиться переводчик, хозяин ответил: «Между вами и мной третий не нужен. Дружба перевода не требует». Он крепко пожал Шоу руку и заявил: «Теперь отдыхайте и развлекайтесь. Воспринимайте этот дворец и все, что в нем есть, как ваше собственное достояние, а через два дня состоится наша новая беседа». Та будет намного длиннее, уверил он посетителя, и не окажется последней. Напоследок он вызвал слугу, который принес великолепные атласные одежды, и Шоу помогли в них облачиться.

Тем вечером Шоу с удовлетворением записал в дневнике: «Царь принял меня очень любезно». После столь пышного и радушного приема вполне можно простить его доверчивость: он поверил, будто добился расположения коварного Якуб-бека и обставил русских, которые до завоевания Китайского Туркестана нынешним правителем широко там торговали. Шоу мысленно уже видел, как сбывается его мечта о чайных караванах, бредущих по перевалам. Прежние торговые связи Кашгара с Китаем распались, так что Якуб-бек действительно нуждался в новых друзьях и торговых партнерах. Молва гласила, что отношения с Санкт-Петербургом у него не сложились, поскольку, изгоняя китайцев, он заодно отменил и особые торговые концессии, полученные Игнатьевым для российских купцов согласно Пекинскому договору. К тому же в Кашгаре ходили упорные слухи, что русские выдвигают к границам войска и намерены отвоевать у нового правителя его владения. Мог ли Якуб-бек желать союзника лучше, чем Великобритания, которая побеждала в войнах и с Россией, и с Китаем?

Вот только дни проходили за днями, никаких вестей от Якуб-бека не поступало, и Шоу постепенно начал терять уверенность и все чаще задавался вопросом, что же происходит в недрах дворца на самом деле. Скоро дни обернулись неделями; Шоу уныло подумывал о судьбе Конолли и Стоддарта в Бухаре и спрашивал себя, не стал ли он заложником или каким-то привилегированным узником. Обращались с ним вежливо, обеспечивали всем, чем угодно, но в перемещениях, как выяснилось, ограничивали: ему не позволяли покидать отведенный городской квартал, не говоря уже о том, чтобы выехать из Кашгара. Впрочем, он не тратил времени впустую. От многочисленных посетителей он старался получить как можно больше политических и прочих сведений относительно правления Якуб-бека. Узнал, например, что до его прибытия в Кашгаре практически ничего не знали о британцах в Индии, не говоря уже о могуществе и влиянии Великобритании в Азии. Местные до сих пор видели в британцах вассалов махараджи соседнего Кашмира (не исключено, что такие сплетни намеренно распускали русские).

Еще Шоу узнал о прибытии в город двух новых путешественников. Одним был его конкурент Джордж Хейуорд, который наконец получил разрешение посетить Кашгар — и осознал, что фактически сменил домашний арест в Яркенде на домашний арест в столице. Разумеется, Якуб-бек велел бдительно присматривать за этим гостем; с ним тоже хорошо обращались, но стерегли день и ночь — быть может, потому, что в Яркенде Хейуорд совершил краткую нелегальную вылазку из своего квартала, доставив тамошним властям немало хлопот. Произошло это незадолго до того, как они с Шоу, используя доверенных гонцов, сумели вступить в контакт друг с другом и поддерживать нерегулярную тайную переписку.

Другим новоприбывшим был некто неизвестный. Первым свидетельством его присутствия стала полученная Шоу и написанная по-английски записка, содержавшая два довольно любопытных сообщения. Назвавшийся Мирзой незнакомец утверждал, что послан в Кашгар из Индии (кем — он умалчивал) провести скрытное обследование местности. Он попросил Шоу одолжить ему часы — мол, его собственные поломались, а для окончательного завершения миссии нужно обязательно провести астрономические наблюдения. По той же самой причине он хотел знать точную дату по европейскому календарю. Шоу понятия не имел, кто таков его корреспондент, и опасался подосланных Якуб-беком провокаторов, а потому решил не откликаться на просьбы. «Сильно сомневаюсь в его искренности», — записал он в дневнике и добавил, что человек с его часами, доведись ему на чем-либо попасться, бросит тень опасного подозрения на него самого. Поэтому Шоу велел передать таинственному новоприбывшему на словах, что у него, к сожалению, нет запасных часов. Таким образом он избежал необходимости указывать хотя бы дату, как было принято в переписке.

Но человек, которого Шоу не знал, вовсе не был провокатором. Его звали полностью Мирза Шуджа, и он в точности исполнял свои обязанности. Индийский мусульманин на британской службе в Индии, он в прошлом году вышел из Кабула и в разгар зимы пересек Памир. Испытание было суровым, но Мирза, по счастью, остался жив и сумел выполнить задание, которое состояло в том, чтобы разведать маршрут из Афганистана в Кашгар. В Кашгаре, помимо того, что ему следовало ко всему присматриваться и прислушиваться, надлежало установить точное местоположение по карте. Но этого нельзя было сделать без часов — инструмента, в тогдашнем Кашгаре совершенно недоступного. Поэтому он не мог поверить своей удаче, когда узнал, что в столицу Якуб-бека незадолго до него прибыл англичанин. Резкая отповедь Шоу наверняка была воспринята как пощечина тем, кто рисковал столь многим ради своих хозяев-англичан и кому в конечном счете суждено было отдать ради них жизнь. На самом деле Мирза Шуджа был далеко не простым человеком, он принадлежал к элитной группе избранных и высокоученых индусов, известных как пандиты[105].

Мысль о том, чтобы привлекать туземных исследователей для негласного обследования «беззаконных» территорий за границами Индии возникла вследствие наистрожайшего запрета вице-короля рисковать жизнями британских офицеров. Из-за этого Землемерная служба Индии, которая обеспечивала власти картами всего субконтинента и прилегающих областей, оказалась в большом затруднении, когда началось картографирование северного Афганистана, Туркестана и Тибета. Тогда-то работавший на службу молодой офицер, капитан Королевских инженерных войск Томас Монтгомери предложил блестящее решение. Почему бы, спросил он у начальства, не отправлять с тайными заданиями в эти запретные районы специально обученных туземных исследователей? Разоблачить их гораздо труднее, чем европейцев, какую бы замечательную маскировку последние ни применяли. Если же их все-таки поймают, это вызовет у властей меньше политических проблем, чем если бы на месте преступления за картографированием каких-то особо важных и опасных мест застигли британских офицеров.

Как ни удивительно — при том что британское и индийское правительства старались ни во что не впутываться в Центральной Азии, — дерзкий план Монтгомери одобрили, и в следующие несколько лет за границу под покровом секретности отправили множество исследователей-индийцев, включая Мирзу Шуджу. Все это были горцы, тщательно отобранные за острый ум и находчивость. Поскольку разоблачение и даже простое подозрение грозило им немедленной смертью, само их существование и деятельность следовало по возможности хранить в тайне. Даже в стенах Землемерной службы Индии они были известны под номерами или кличками-криптонимами. В серовато-коричневом здании штаба службы в Дехра-Дан, у подножия Гималаев, их обучением занимался лично Монтгомери. Среди разработанных им методов и специального оборудования попадались поистине уникальные изобретения.

Сначала Монтгомери посредством изнурительных тренировок обучал своих людей поддерживать постоянный темп движения, который сохранялся неизменным вне зависимости от того, преодолевался подъем или крутой спуск — или передвижение шло по равнине. Далее он преподавал способы точного и осторожного подсчета числа мерных отрезков, пройденных за день. Это позволяло, не возбуждая подозрений, с замечательной точностью измерять огромные расстояния. Часто они путешествовали под видом буддистских паломников: те регулярно преодолевали перевалы, посещая святые места вдоль древнего Шелкового пути. Каждый буддист располагал четками из 108 бусинок для исчисления количества молитв, а также маленькими деревянными или металлическими молитвенными колесами, которые полагалось вращать на ходу. Обе эти принадлежности Монтгомери обратил к своей выгоде. Из четок он удалил восемь бусинок — не так много, чтобы это заметили, зато осталось математически круглое и удобное число 100. После каждых ста шагов пандит сдвигал одну бусинку. Следовательно, полный кругооборот четок, таким образом, составлял 10 000 шагов.

Общую протяженность дневного марша, равно как и прочие наблюдения, следовало так или иначе отмечать, скрывая это от любопытных глаз. Здесь пригодилось молитвенное колесо с его медным цилиндром. Внутрь вместо обычного рукописного свитка с молитвами клали рулон чистой бумаги. Это был своего рода вахтенный журнал, который легко доставали, сняв верхушку цилиндра; некоторые из таких свитков поныне хранятся в Индийском государственном архиве. Что касается компаса (пандитам требовалось исправно определять направления движения), то Монтгомери сумел вмонтировать прибор в крышку молитвенного колеса. Термометры, необходимые для вычисления высот, прятали в навершиях паломнических посохов. Ртуть, которую использовали для установки искусственного горизонта при снятии показаний секстанта, хранили в раковинах каури и в нужное время переливали в чашу для подаяний. Одежду пандитов дополняли потайные карманы, а дорожные сундучки, которые обыкновенно носили с собой туземные пилигримы, оборудовали двойным дном, и в этой пустоте скрывали секстанты. Всю работу под наблюдением Монтгомери выполняли в мастерских Землемерной службы Индии в Дехра-Дан.

Пандитов также старательно обучали искусству маскировки и использованию легенд прикрытия. В диких краях за границей их безопасность целиком зависела от того, насколько убедительно они могли притворяться дервишами, паломниками или гималайскими торговцами. Маскировка и прикрытие должны были выдержать испытание месяцев путешествия, часто в непосредственной близости от подлинных паломников и торговцев. Скитания некоторых пандитов продолжались годами. Один пандит, «принеся больший объем положительных знаний по географии Азии, чем кто-либо другой в наши дни», стал первым азиатом, представленным к Золотой медали Королевского географического общества. Минимум двое сгинули бесследно, еще одного продали в рабство, но в конечном счете он сумел сбежать. В совокупности эти тайные странствия предоставили такое количество географических сведений, что Монтгомери и его товарищам-картографам из Дехра-Дан хватило на два десятка лет для заполнения многих «белых пятен» на британских картах Центральной Азии.

Что именно побуждало людей, подобных Мирзе Шудже, ради имперских чиновников преодолевать такие трудности и чрезвычайные опасности, убедительно объяснить никогда не удавалось. Возможно, сказывалось вдохновенное лидерство Монтгомери, который гордился личными достижениями своих учеников так, словно те были его родными детьми. А возможно, играло роль осознание принадлежности к элите, поскольку каждый мнимый паломник-картограф знал, что его отобрали из множества кандидатур для выполнения конкретной и грандиозной задачи. Может, Монтгомери сумел передать им собственное патриотическое стремление заполнить «белые пятна» на карте Большой игры раньше, чем это сделают русские. В предыдущей книге — «Нарушители на Крыше мира» — я изложил ряд наиболее потрясающих подвигов, совершенных пандитами, так что повторяться не стану. Отмечу лишь, что об этих людях, увы, известно крайне мало — никто из них, к сожалению, не оставил воспоминаний. Разве что в киплинговском шедевре «Ким» выведены типажи и характеры, которые очевидно восходят к таинственному мирку капитана Монтгомери, — их вполне можно воспринимать как некий литературный памятник пандитам.

Весной 1869 года в Кашгаре ни Шоу, ни Хейуорд не имели обо всем этом ни малейшего представления. Таинственный индус Мирза, как им сообщили, был арестован и прикован к толстому бревну. К немалому смущению Шоу, Якуб-бек уточнил через слуг, знаком ли он с индусом и есть ли у него вторые часы помимо тех, с которыми он прибыл. Оба англичанина все сильнее тревожились, коротая время без вызова к Якуб-беку уже почти три месяца со времени первой аудиенции Шоу. Хотя с обоими обращались прилично, на запросы, которые они направляли местным чиновникам, удовлетворительного ответа никто не давал. Англичане не ведали, что для такого невнимания со стороны царя имелась серьезная причина — русские.

Якуб-бек сражался против русских в прошлом, но давно усвоил, что могущественный северный сосед куда опаснее для его трона, нежели китайцы, которых удалось так легко прогнать. Еще царю доносили, что войска русских сосредоточены на границе, в нескольких днях марша от Кашгара. Эти вести были куда важнее бесед с двумя английскими гостями — те-то преспокойно могли обождать. В отношении самого Якуб-бека Санкт-Петербург пребывал в некотором затруднении. Русским не нравилась, разумеется, перспектива превращения Кашгара в средоточие антироссийских настроений в Центральной Азии; вдобавок при поддержке британцев этот мусульманский авантюрист мог бы даже затеять некий крестовый поход, направленный на изгнание русских с вновь приобретенных территорий. «Ястребам» не терпелось организовать вторжение в Кашгар и установить, пока не стало поздно, постоянное российское присутствие. Кроме того, в Санкт-Петербурге опасались упустить из рук многообещающий новый рынок. Правда, царь и его министры не руководствовались эмоциями, прекрасно понимая, что необходимо избегать неприятностей. Поход на Кашгар мог бы разгневать Великобританию и встревожить Китай (последний до сих пор считал эту местность временно утраченной частью своей империи). Бедствия Крымской войны не до конца стерлись из памяти, а царь Александр пока не чувствовал себя достаточно уверенно для того, чтобы рисковать и бросать вызов. Вот почему вместо войск в Кашгар направили посланника с поручением найти иное решение.

Важнейшие требования Санкт-Петербурга к Якуб-беку заключались в признании условий мирного договора, особенно в части торговых концессий, которых Игнатьев добился от Китая. Также существовало намерение предотвратить сближение правителя с Великобританией. Со своей стороны Якуб-бек добивался легитимности своего правления в глазах России и гарантий безопасности границ. Однако Санкт-Петербург не торопился с формальным признанием его режима, так как этот шаг мог надолго испортить отношения русских с Пекином. В конце концов, Якуб-бек смертен, как все люди, а вот Китай — сосед России на века. Шоу не догадывался, что переговоры с русскими начались еще до его прибытия в Кашгар. Вскоре российский посланник отбыл домой, увозя племянника Якуб-бека в качестве посла в Санкт-Петербург. Но Александр отказался того принимать из опасения, что Пекин расценит аудиенцию как признание режима. Поняв, что русские не намерены одобрять его власть (по крайней мере, пока), Якуб-бек решил выразить свое неудовольствие тем способом, который обещал доставить им изрядное беспокойство и досаду: он обратился к тем, кого видел основными соперниками русских в Центральной Азии — к англичанам.

Первый звонок прозвенел, когда Роберта Шоу, не ведавшего обо всех этих хитросплетениях, пригласили на аудиенцию к царю. «Сегодня, — занес он в дневник 5 апреля, — наконец-то появились новости, о которых стоит писать. Состоялась долгожданная и долгая повторная беседа с царем». Якуб-бек ни словом не обмолвился о причинах долгой задержки, но в целом вел себя даже любезнее, чем в первый раз. Словно не услышав заявления Шоу, что тот не представляет английское правительство, а прибыл в Кашгар по собственной инициативе, Якуб-бек сказал: «Я воспринимаю вас как брата. От чьего бы вы имени ни говорили, я к вам прислушаюсь». Другая фраза прозвучала почти вызывающе: «Королева Англии подобна солнцу, которое согревает все своим сиянием. Мне холодно, однако я желаю согреться в сиянии ее лучей». По словам Якуб-бека, Шоу был первым англичанином, встреченным им лично, зато он много слышал от других об их могуществе и справедливости. «Ваше прибытие — большая честь для меня. Я рассчитываю, что вы поможете мне и своей стране».

Завершив обмен любезностями, Якуб-бек перешел к делу. «Думаю направить посла в вашу страну», — сообщил он. Каково мнение гостя? Шоу ответил, что это, на его взгляд, превосходная мысль. Тогда Якуб-бек поведал, что направит специального посланника к «лорду-сахибу», как он именовал вице-короля. Приветствуя это решение, Шоу предложил лично участвовать в организации поездки посланника и пообещал всевозможное содействие. Затем, после нового обмена любезностями, Шоу отбыл, смея надеяться, что скоро получит возможность уехать домой. Но, памятуя о двуличии Якуб-бека, твердил себе, что вздохнет с облегчением, только когда благополучно пересечет границу.

К тому же следовало разобраться с Хейуордом. На аудиенции о нем не было сказано ни слова. Учитывая стремление Якуб-бека к сближению с Великобританией, Шоу предполагал, что Хейуорду тоже позволят вернуться домой — пускай, быть может, и не через Памир, вопреки упованиям его спонсоров из Королевского географического общества. Вскоре один из слуг Шоу принес «отвратительный слух о том… что меня отправляют обратно в Индию с посланником. А Хейуорд остается заложником для обеспечения безопасного возвращения местного». Далее пришло тревожное послание от самого Хейуорда, который узнал о замысле Якуб-бека и просил заступиться за него. Шоу искренне ненавидел Хейуорда — в дневнике он называл того занозой, — но никак не мог бросить соотечественника на милость восточного деспота с сомнительной репутацией жестокого подлеца. Все еще ограниченный в передвижениях своим кварталом, он сразу написал одному из высших чиновников Якуб-бека, с которым сумел установить превосходные отношения. В письме содержалось предупреждение, что отправка посланника в Индию ради дружбы с Великобританией будет пустой тратой времени и сил, «пока англичанина удерживают здесь против его воли». Шоу знал, что рискует, но риск оправдался. На следующий день ему сообщили, что Хейуорд и загадочный Мирза (последнего Якуб-бек упорно причислял к подручным англичан) могут вернуться домой. А посланник отправится в путь позже.

Шоу и Хейуорда уже считали погибшими, так что по возвращении они удостоились пышной и радостной встречи. Несмотря на сравнительно строгий режим содержания у горцев, они сумели, независимо друг от друга, собрать огромное количество сведений — политических, коммерческих, военных и географических. За все это обоих наградили золотой медалью Королевского географического общества — высшим отличительным знаком для исследователей. Что касается Мирзы Шуджи, он никаких особых наград или поздравлений не получил, хотя именно его стараниями Землемерная служба Индии смогла выпустить первую, пусть несколько упрощенную, карту северного Афганистана и Памира. Деятельность этого человека оставалась по-прежнему засекреченной. Личность пандита раскрывали, только когда он совершал свое последнее скитание. К несчастью, до этого счастливого часа Мирза не дожил — его зарезали спящим в ходе другой миссии в Центральной Азии, в Бухаре.

Шоу и Хейуорд, которые старались общаться между собой как можно реже, вернулись в Индию с твердым убеждением, что русские намереваются вторгнуться в Кашгарию, свергнуть Якуб-бека и присоединить его владения к центральноазиатской части своей империи. После чего они наверняка предпримут наступление на юг, в северную Индию, через те же перевалы, которые преодолели британские путешественники по пути в Кашгар. Впрочем, Шоу надеялся водить через них и свои караваны с чаем. До той поры крупные горные системы на севере Индии расценивались стратегами в Калькутте и Лондоне как непроходимые для современной армии, обремененной артиллерией и другим тяжелым снаряжением, в условиях, когда требуются регулярные поставки продовольствия и боеприпасов. Теперь Шоу и Хейуорд, пересекшие горы по двум разным маршрутам, опровергли это убеждение. Они сообщили, что как минимум один перевал — Чанг-Ла, находящийся северо-восточнее Леха, — позволяет скрытно проникнуть в Ладакх, а оттуда в северную Индию. Перепад высот составлял более 18 000 футов, но Шоу и Хейуорд — а последний, напомню, был отставным армейским офицером — полагали, что через этот перевал вполне возможно переправить артиллерию.

Оставайся сэр Джон Лоуренс вице-королем, их мнение не заслужило бы и толики внимания властей. Более того, им почти наверняка сделали бы строгий выговор за вмешательство в государственные дела, как произошло с Муркрофтом полувеком ранее. Но за время их отсутствия Лоуренса сменил более молодой и более внимательный к чужому мнению вице-король. Новым руководителем Индии стал лорд Мейо, который не только побывал в России, но и составил двухтомное описание страны. Он не преминул прислушаться к рассказам предприимчивых молодых путешественников о Якуб-беке и русских «происках» за Памиром и Каракорумом.

С сугубо военной точки зрения предупреждения не являлись бесспорными, хотя никто другой самостоятельно этот путь пока не преодолел. «Можно допустить, — писал некий сотрудник военного министерства, — что 10 000 всадников-киргизов преодолеют эту трудную дорогу… с тем и только с тем имуществом, какое возможно перевезти в седельных вьюках. Но что касается европейской армии с ее артиллерийскими повозками, грузом боеприпасов и амуниции, медицинским оборудованием и оснащением, со всеми неисчислимыми потребностями современного войска — это совсем другое дело. Путь пролегает по местности, которая не в состоянии обеспечить чьи-то потребности, кроме собственных». Шоу с Хейуордом не сумели убедить ответственных за оборону Индии, что русские казаки вот-вот ринутся через северные перевалы, зато они поспособствовали широкому обсуждению уязвимости субконтинента перед российским вторжением. Также они сумели заинтересовать нового вице-короля дипломатической игрой с Якуб-беком. Ко времени прибытия в Индию специального посланника от владыки Кашгарии почва была уже подготовлена.

Лорд Мейо считал, что оборону Индии лучше всего крепят не «упреждающая» политика или военные авантюры, а создание цепи дружественных буферных государств вокруг протяженных и слабо охраняемых границ. Самым важным соседом был, разумеется, Афганистан, которым теперь правил сын Доста Мухаммеда Шер-Али, и с ним Калькутта поддерживала добросердечные отношения. У Мейо появился шанс добавить к этой цепи еще одно звено, наладив дружбу с Якуб-беком. Если эти сильные правители станут союзниками Великобритании, Индии не придется более опасаться русских. В трудную минуту Мейо поможет им оружием и деньгами, может, даже направит военных советников. С горсткой английских офицеров и существенными денежными вливаниями, уверял лорд, он «сможет превратить Центральную Азию в раскаленную плиту, на которой попляшет наш друг российский медведь». Это заявление заставляло вспомнить давний прожект Муркрофта, предлагавшего такую стратегию обороны, при которой английские офицеры, командуя местными нерегулярными формированиями, остановят российскую армию вторжения еще на перевалах — скатывая с вершин огромные валуны.

Лорд Мейо распорядился, чтобы небольшая британская дипломатическая миссия, замаскированная под коммерческую, присоединилась к специальному посланнику Якуб-бека, возвращавшемуся в Кашгар. Во главе миссии поставили старшего политического советника сэра Дугласа Форсайта, которому полагалось тщательно изучить положение мусульманского правителя Кашгарии, решившего, судя по всему, дружить с Великобританией, а не с Россией; еще Форсайту надлежало выяснить, возможно ли организовать регулярное караванное сообщение через Каракорум. Сэр Джон Лоуренс, опасаясь политических последствий, всегда выступал против таких инициатив. Но Мейо придерживался противоположного мнения, ибо видел в торговле средство распространения британского влияния в Центральной Азии с минимальными рисками. Он также полагал торговлю способом противостояния возрастающему в государствах за северными границами Индии влиянию русских с их явно менее качественными товарами. Притом его отнюдь не ослепляли коммерческие перспективы, которые открывались с выходом на кашгарские рынки, где, согласно Роберту Шоу, до шестидесяти миллионов потенциальных клиентов, потребителей чая и тканей из хлопка, с нетерпением ожидали британские торговые караваны. Мейо предложил Роберту Шоу присоединиться к миссии Форсайта, и тот немедленно согласился. У одиночки Джорджа Хейуорда были другие планы. Он снова готовился к рискованному походу в неизвестность. Его целью был Памир, удаленные районы которого, высокие пики и не нанесенные на карты перевалы располагались вплотную к русским заставам. На сей раз никто не должен был ему помешать.

Когда о намерениях Джорджа Хейуорда узнали в коридорах власти, на исследователя попытались изрядно надавить с целью отговорить от новой экспедиции. Дело было не только в опасностях, неизбежно подстерегавших одиноких европейцев в краях, где царит беззаконие, но и в чрезвычайной деликатности политической обстановки в регионе. Пандитов, кстати говоря, для подобных путешествий долго и старательно обучали. Но людей вроде Хейуорда неудержимо влекли рискованные затеи: чем опаснее, тем лучше. Как однажды в миг откровения он сам признавался Роберту Шоу: «Я бы охотно бродил и бродил по диким пустошам Центральной Азии, одержимый безумным желанием ощутить холодный клинок у своего горла». Это ни в коей мере не была бравада. Как отмечали его немногочисленные друзья, Хейуорд буквально купался в опасностях, причем, если вдуматься, его авантюризм был во многом сродни тяге к самоубийству. У него не было ни близких родственников, ни семьи, терять ему было особо нечего, зато успех сулил немалые прибыли. Все, кто рассказывал о нем, сходились в одном: Хейуорд был первоклассным исследователем и крайне талантливым топографом. Возвращаясь из очередного скитания, он приносил обилие ценнейших сведений.

Подобно предыдущему путешествию в Кашгар, экспедицию на Памир должно было финансировать Королевское географическое общество, президентом которого уже стал сэр Генри Роулинсон, деятельность которого в Центральной Азии зачастую подразумевала этакое совмещение географии с Большой игрой. Однако произошло кое-что, побудившее Хейуорда дистанцироваться от КГО, дабы не дискредитировать его. Заодно возросла и степень опасности грядущей экспедиции, ибо текущие события сделали врагом махараджу Кашмира, чьи владения никак было не обойти по пути на север. Всему виной послужило первое посещение Хейуордом местности во владениях махараджи, известной как Дардистан[106]. Тут проживали дарды, крайне свободолюбивая народность, с которой махараджа постоянно воевал. От этих дардов Хейуорд узнал о зверствах, учиненных кашмирскими войсками в дардистанской провинции Ясин, захваченной кашмирцами несколькими годами ранее. Подробное описание преступлений — скажем, младенцев подбрасывали в воздух и перерубали на лету напополам — Хейуорд переслал в редакцию калькуттской газеты «Пайонир». Его записи опубликовали полностью, за авторством Хейуорда (тот впоследствии не переставал клясться, что категорически против этого возражал). Разумеется, экземпляр газеты вскоре попал в руки махараджи, добрососедства и сотрудничества с которым жаждали британские власти, и кашмирский правитель, как сообщалось, по этому поводу «выразил несомненное неудовольствие».

Даже Хейуорду было понятно, что вся эта история — и его к ней причастность — бросает тень на британское правительство и на Королевское географическое общество. Именно поэтому он направил в КГО официальное извещение о том, что отказывается предпринимать экспедицию от имени общества. Гнев махараджи силен, писал Хейуорд, «и не подлежит сомнению, что мне постараются любыми способами навредить». Ему настоятельно советовали отложить путешествие или вообще отказаться от этой затеи, однако он нисколько не утратил былого задора, даже невзирая на значительно возросший риск. То обстоятельство, что его планы сделались общеизвестными, заявлял Хейуорд, наверняка расстроит коварные замыслы правителя Кашмира: дабы избежать подозрений и обвинений в случае, если что-то все-таки случится с экспедицией, тот, пожалуй, прикажет оберегать путников в своих владениях как зеницу ока. При этом Хейуорд всячески подчеркивал, что предпринимает поход исключительно на собственный страх и риск и по своей воле. Он рассчитывал через двадцать два дня достичь Ясина и оттуда подняться на памирское высокогорье через перевал Даркот.

В последнюю минуту вице-король лорд Мейо попытался убедить Хейуорда отказаться от намеченного; он предупредил: «Если вы настаиваете на том, чтобы все же выступить, то должны четко осознавать, что принимаете на себя полную ответственность». Хейуорд уже побывал в Кашгаре вопреки бюрократическим запретам, а потому ничуть не устрашился и на сей раз. В конце концов, он не являлся государственным чиновником — и более не отвечал своими поступками за деятельность Королевского географического общества. Будучи сам по себе, он летом 1870 года в сопровождении пяти туземных слуг выдвинулся на север через владения кашмирского махараджи. Путешествие через столицу Кашмира Сринагар и маленький городок Гилгит на северной границе, а также по землям Дардистана обошлось без происшествий, хотя, пересекая ничейные территории, разделявшие две враждующих местности, путники рисковали вызвать подозрения у всякого местного. 13 июля они благополучно прибыли в Ясин, где их тепло приветствовал вождь дардов Мир-Вали, с которым Хейуорд познакомился в предыдущем странствии и которого считал своим другом.

Что на самом деле произошло в этом диком и пустынном месте, где человеческая жизнь столь мало значила, никто и никогда не узнает. Судя по всему, за свое недолгое пребывание в Ясине Хейуорд поссорился с гостеприимным хозяином по поводу маршрута через земли дардов в Памир. Мир-Вали, по слухам, утверждал, что его владыка, правитель Читрала, не давал разрешения на продолжение экспедиции до личной встречи с Хейуордом. Но Хейуорд, который и так уже задержался, не хотел медлить, а чтобы добраться до Читрала, следовало значительно уклониться на запад (да и насчет истинных намерений правителя у Хейуорда имелись некоторые подозрения). Так или иначе, будто бы вспыхнула ссора, в ходе которой — опять-таки, по слухам, — англичанин прилюдно обозвал Мир-Вали «нехорошими словами». По другим источникам, этот скандал устроили умышленно, чтобы скрыть планы путешествия. У Хейуорда имелось при себе немало ценных даров, предназначенных вождям тех краев, которые предстояло преодолеть. Сразу несколько свидетелей утверждают, что эти ценности привлекли жадный взор Мир-Вали (а также, возможно, правителя Читрала), не желавшего мириться с тем, что дары ускользают из его рук.

Наконец, Мир-Вали отказался от попыток отправить Хейуорда в Читрал и даже предоставил ему носильщиков-кули, чтобы провести чужеземца до селения Даркот, в двадцати милях к северу, на последнем рубеже владений вождя. Вполне дружески расставшись с Мир-Вали, Хейуорд покинул Ясин и в полдень 17 июля прибыл в Даркот, где разбил лагерь на склоне соседнего холма — на 9000 футах выше уровня моря. Британцу, сослужившему дардам немалую службу, поскольку именно он предал огласке злодеяния махараджи Кашмира, не было, казалось, причин подозревать местных в вероломстве. Однако вечером он с удивлением узнал, что в Даркот неожиданно прибыл отряд воинов Мир-Вали. Сельским жителям они сказали, что посланы проследить, чтобы англичанин на следующий день благополучно миновал перевал Даркот. Правда, с самим Хейуордом эти воины связаться не пытались, и Хейуорд был немало озадачен: он никого не ждал, а Мир-Вали при расставании ни о чем таком не упоминал.

Еще кое-что внушало беспокойство. Один из слуг сообщил, что незадолго перед выходом из Ясина Мир-Вали пытался убедить его дезертировать. Выслушав слугу, Хейуорд решил не полагаться на случай: он намеревался бодрствовать ночь напролет, чтобы не быть застигнутым врасплох. «Тем вечером, — вспоминал староста селения, — сахиб ничего не ел, только пил чай». Он сидел в одиночестве в палатке и писал при свете свечи. На раскладном столике перед ним лежало ружье, заряженное и со взведенным курком. Писал он правой рукой, а в левой сжимал пистолет. Ночь прошла спокойно, и на рассвете все выглядело обыденно, в лагере никто не шевелился. Похоже, тревога оказалась напрасной. Хейуорд приготовил себе чай и, утомленный долгим ночным бдением, мгновенно заснул.

Этого мига люди Мир-Вали и дожидались. Один из них прокрался в лагерь из близлежащего подлеска, где прятался вместе с сообщниками, и справился у ничего не подозревающего повара, спит ли его хозяин. Услышав утвердительный ответ, он заглянул в палатку Хейуорда. Один из слуг англичанина, патан[107], заметил лазутчика и попытался его задержать, но тут подоспели остальные люди Мир-Вали, и вскоре все было кончено. Слуг Хейуорда связали, самому британцу скрутили руки и накинули на шею петлю. Схватиться за оружие он попросту не успел. Связанных пленников отвели в лес. Согласно показаниям старосты, который ссылался на рассказы участников событий, Хейуорд пытался торговаться, спасая жизни слуг и свою собственную. Сначала он предложил отдать все, что было у него в багаже, включая ценные дары, но получил ответ, что скарб заберут и так. Тогда он посулил приличное вознаграждение от своих друзей за освобождение экспедиции. Но захватчики явно выполняли приказ и нисколько не заинтересовались выкупом.

Имеются две версии того, что происходило дальше. Согласно одной (по словам старосты селения), с пальца Хейуорда сорвали кольцо, и вожак людей Мир-Вали обнажил клинок. Поняв, что пришел его смертный час, Хейуорд начал что-то бормотать: местные сочли, что он молится. Мгновением позже он пал, зарубленный одним-единственным ударом сабли. Чтобы не оставлять свидетелей преступления, пятерых его слуг тоже прикончили. Затем убийцы поспешили к лагерю Хейуорда, где перерыли все добро в поисках личных вещей и даров. Далее, выполнив поручение, они вернулись в Ясин, отчитались перед хозяином и вручили тому добытые ценности. По другой версии (якобы со слов одного из убийц, причем эта история широко распространялась), Хейуорд попросил о последней милости: позволить увидеть, как солнце встает из-за гор. Если верить этому рассказу, люди Мир-Вали отвели его на пригорок, и там, стоя с крепко связанными руками, Хейуорд в тишине наблюдал за восходом. Потом он вернулся к своим палачам и сказал: «Я готов».

Именно так любили викторианцы воображать героическую смерть. Коварное убийство Хейуорда в одном из неизведанных уголков планеты потрясло Англию и всколыхнуло общество, когда почти три месяца спустя весть о нем, переданная по телеграфу из Индии, достигла Лондона. Удивительно, что ни один живописец не попытался увековечивать эту сцену, но вот популярный поэт сэр Генри Ньюболт[108] сочинил стихотворение «Он пал, окруженный злодеями», которое заканчивается следующими словами:

Настал рассвет. Он ноги распрямил, В стан разоренный двинулся сам-друг; Он воздух сладкий полной грудью пил, А душегубы рыскали вокруг. Свет по холмам Ласпура разлился, Кровавел красным снег на шапках гор. И молвил он, молитву вознеся, К светилу обратив отважный взор: «О, жизнь моя, прекрасная во всем! Тобой живу, тобой душа полна!» Сверкнул клинок. Померкнул окоем. И над простором пала тишина.

Викторианская Англия могла возмущаться злодейским убийством Хейуорда сколь угодно долго, но возможности как-то отомстить у нее не было, не считая карательного похода в далекую и опасную глушь. Вице-король о таком походе даже не помышлял. Трагедия слишком ясно показала правоту позиции сэра Джона Лоуренса и его единомышленников: нельзя позволять европейцам, при всей их несомненной храбрости, соваться в те края, где невозможно даже отомстить за их смерть. Тем не менее незамедлительно приступили к выяснению истинных обстоятельств убийства, зазвучали голоса, требовавшие разыскать тело Хейуорда и достойно его похоронить. Впрочем, полицию в те места было не отправить, так что установить, лично ли Мир-Вали ответственен за это убийство или кто-то действовал, как подозревали, с ним заодно, было невозможно. По слухам, правда, махараджа Кашмира и правитель Читрала настаивали на своей непричастности — в любом случае против любого из них не было никаких улик.

Тело Хейуорда вернули стараниями одного из его друзей, британского геолога Фредерика Дрю, который работал по найму у махараджи Кашмира. Опасаясь за свою жизнь, он не мог сам посетить Ясин или Даркот, но привлек к поискам доверенного сипая из Британской Индии, которому поручил разузнать подробности гибели Хейуорда и отыскать его останки. Находчивый солдат, преодолев все препоны, сумел откопать труп Хейуорда из-под наваленной сверху груды камней и доставил Дрю, ожидавшему в Гилгите. Он также добыл кое-какие пожитки исследователя — книги, карты и бумаги, которые убийцы сочли бесполезными.

21 декабря Дрю сообщил Королевскому географическому обществу, что похоронил кавалера золотой медали в Гилгите, в саду возле крепости, и почетный караул дал над могилой троекратный залп. Позже установили надгробный камень с надписью: «В память о Дж. У. Хейуорде, золотом медалисте лондонского Королевского географического общества, безжалостно убитом 18 июля 1870 года на перевале Даркот в ходе изучения путей к просторам Памира. Этот памятник поставлен благородному офицеру и выдающемуся путешественнику от имени Королевского географического общества». По сей день надгробие остается там, на возникшем позднее христианском кладбище Гилгита, однако сейчас, чтобы его осмотреть, нужно взять ключ в соседней сапожной мастерской. Говорят, что после похорон Хейуорда росший неподалеку абрикос перестал плодоносить. Ныне вместо абрикоса возле могилы стоит плакучая ива.

Что касается вероломного Мир-Вали, тот никакого наказания не понес. Но ему вскоре пришлось бежать из Ясина, поскольку правитель Читрала (используя в качестве предлога ярость британцев из-за убийства Хейуорда) лишил вождя всех полномочий. Поначалу в этом усмотрели справедливую кару, но позднее стало очевидным, что правитель всего-навсего захотел передать Ясин своему родичу. Так или иначе, Мир-Вали не ушел от воздаяния. Несколько лет он успешно скрывался от преследования, однако в конце концов принял от рук врагов насильственную и драматическую смерть: согласно одному отчету, он рухнул в пропасть, сплетясь в смертельном объятии с противником. Имя Хейуорда до сих пор хорошо помнят в тех краях. В окрестностях перевала Даркот, где и поныне царят варварские нравы, местные отвели меня к унылой лужайке у ручья; по их словам, именно там убили Хейуорда. Моим гидом при этом оказался, как выяснилось, прямой потомок Мир-Вали. Британский путешественник полковник Реджинальд Шомберг, который побывал в Даркоте в 1930-х годах, обнаружил, что пистолет Хейуорда, его телескоп и седло все еще передаются по наследству в местных семействах. В начале 1950-х годов шесть топографических акварелей погибшего исследователя всплыли на бомбейском базаре и были впоследствии проданы на аукционе в Лондоне. Как они попали на рынок, навсегда останется тайной — подобно многому другому в жизни Джорджа Хейуорда.

* * *

Русские давно с беспокойством следили за похождениями британских офицеров, исследователей и прочих путешественников в тех краях, которые, как считали в Санкт-Петербурге, относились к области российского влияния. Потому экспедиции Шоу и Хейуорда (а также, быть может, и скитания пандитов, о чьем существовании к тому времени, скорее всего, уже знали) не могли не привлечь внимания генерала Кауфмана в Ташкенте. Еще сильнее его встревожила британская якобы торговая миссия под началом сэра Дугласа Форсайта, направленная лордом Мейо к Якуб-беку. Последний вел себя чрезвычайно враждебно по отношению к Санкт-Петербургу, усиливал военные посты на общей границе и не пускал русских купцов и товары из России. Кауфман трактовал происходящее так: Великобритания наконец отказалась от политики «искусного бездействия» и готовится принять Кашгарию под свое покровительство, дабы монополизировать торговлю. На самом же деле, пусть русские о том еще не прознали, британцы столкнулись с определенными затруднениями. По прибытии миссии в Яркенд выяснилось, что Якуб-бек находится в восточной части своих владений, почти за тысячу миль от Яркенда, и скоро его назад не ждут. Кое-кто заподозрил, что это преднамеренный ход, что правитель по зрелом размышлении предпочел приемом британской миссии не гневить понапрасну Санкт-Петербург. Так или иначе, оставалось лишь возвращаться в Индию с пустыми руками. Наряду с убийством Хейуорда и его слуг, за что так и не отомстили, эта осечка, случайная или нет, нанесла серьезный удар по репутации Великобритании в Центральной Азии.

Между тем Санкт-Петербург предпринял первый из целой серии шагов, призванных значительно укрепить политическое и стратегическое положение России в регионе. По инициативе графа Игнатьева, незадолго до того назначенного послом в Константинополь, Россия в одностороннем порядке отказалась от унизительных пунктов Парижского договора применительно к Черному морю, плодов Крымской войны. Эти пункты, в частности, запрещали России строить и содержать на Черном море военные корабли и военно-морские базы. Новость вызвала в Лондоне переполох, поскольку цель запретов состояла в том, чтобы держать русский флот подальше от турецких проливов и Средиземноморья, гарантируя таким образом Британской империи безопасность жизненно важных путей сообщения с Индией. Впрочем, без полной поддержки других ведущих европейских держав британцы не могли ничего поделать — разве что пригрозить Санкт-Петербургу войной, чего британское правительство нисколько не желало.

Следующее наступление России не заставило себя ждать и началось летом 1871 года, хотя из-за отдаленности территории, где все происходило, весть о нем достигла Великобритании три месяца спустя. Мусульманская территория в долине Или, которая господствовала над стратегически важными коридорами в южную Сибирь, в результате недавнего восстания освободилась от власти Китая и на время обрела независимость. Располагалась она к северо-востоку от Кашгара, вдоль границ владений Якуб-бека, и пока не угодила в его руки. Уверенный (по крайней мере, опасавшийся этого) в том, что Якуб-бек намерен захватить эту территорию, генерал Кауфман отдал приказ любыми способами и средствами предотвратить отчуждение независимых земель у южных границ России. Нужно отметить, что через эту территорию в свое время вторглись в Россию орды монгольских завоевателей, а потому степные коридоры расценивались российскими стратегами как равнозначные Хайберскому перевалу. Вдобавок у долины Или имелись другие достоинства. Геологи Кауфмана были отлично осведомлены о богатых залежах полезных ископаемых; кроме того, долина служила главной житницей всей окрестной пустынной местности, и этот факт наверняка тоже заинтересовал генерала. 24 июня русские войска вошли в долину Или и разгромили куда более многочисленные местные силы, пытавшиеся их остановить. На следующий день, когда войска вступили в местную столицу Кульджу, российский командующий объявил, что территория «наша навсегда», хотя не был уполномочен на такие заявления. Позже Санкт-Петербург поправил генерала: мол, оккупация будет временной.

После изгнания китайцев из Туркестана долина Или оказалась настолько удалена от ближайших китайских застав, что Пекин пребывал в полном неведении относительно российского вторжения, пока не получил официального уведомления из Санкт-Петербурга. Китайского императора поставили в известность, что русские войска очистили долину от мятежников и будут оставаться там до тех пор, пока император или кто-то другой не докажет, что способен защитить область от Якуб-бека. Китайцы не поддались на эту уловку и потребовали немедленного восстановления своей власти. Санкт-Петербург отказался, и потому отношения между двумя странами серьезно обострились. Игнорируя усиление конфронтации с Пекином, русские решили возобновить с Якуб-беком переговоры о взаимном признании и торговле. Весной 1872 года они направили к кашгарскому двору высокопоставленного чиновника с поручением предложить Якуб-беку полное признание в обмен на предоставление прямого доступа на местные рынки российских товаров — при одновременном ограничении доступа для англичан. На сей раз переговоры оказались успешными (во всяком случае, так сочли русские).

Сам Якуб-бек желал свести чужестранное влияние на Кашгарию к минимуму. Лучшим способом добиться этого он считал стравливание соперничающих сторон. Едва успел отбыть российский посланник, как Якуб-бек направил гонца к англичанам в Индию: дескать, он глубоко сожалеет, что вынужденно отсутствовал в столице год назад, и снова приглашает своих друзей в Кашгар для переговоров. Напуганный новостями о торговых усилиях русских, новый вице-король лорд Нортбрук (лорда Мейо убили годом ранее[109]) принял приглашение с благодарностью, и летом 1873 года через Каракорум проследовала вторая британская делегация. Она была гораздо больше предыдущей и состояла из политических и военных советников, торговых экспертов, топографов и других специалистов. Возглавлял ее все тот же сэр Дуглас Форсайт. Ему поручили добиться от Якуб-бека торговых льгот вроде тех, каковые предоставили русским, а также собрать как можно больше политических, стратегических, экономических и научных сведений об этом малоизвестном регионе. В сопровождении пехоты и конницы Корпуса разведчиков, многочисленных переводчиков, секретарей, писцов и слуг, делегация насчитывала 350 человек и 550 вьючных животных. После тридцати лет британской политики «искусного бездействия», раскритикованной «ястребами» как малодушное потакание России, в Центральной Азии наконец-то взялись за дело.

* * *

Поначалу принятая Лондоном более жесткая линия поведения обеспечивала, казалось, желаемые результаты, и опасения насчет дальнейшего российского продвижения к Индии временно утихли. Урегулирование давних разногласий с Лондоном о местоположении северной границы Афганистана было воспринято как беспрецедентная уступка со стороны Санкт-Петербурга. Речь шла о суверенитете обширных отдаленных областей Бадахшан и Вакан в верховьях Окса, где российские заставы располагались ближе всего к Британской Индии. Лондон постоянно утверждал, что эти территории являются неотъемлемой частью восточного Афганистана, а Санкт-Петербург возражал на том основании, что у эмира Бухары на них прав больше. Но в январе 1873 года русские, совершенно неожиданно для британской стороны, пошли на попятную и признали эти области частью Афганского эмирата. Кроме того, они вновь подтвердили, что сам Афганистан относится к британской сфере влияния и сами они на него не зарятся. Взамен Великобританию настойчиво попросили воспрепятствовать набегам афганцев за северные границы и подстрекательству единоверцев к военным действиям против России. Англичане пришли в восторг, поверив, что сумели добиться важной дипломатической победы, хотя договора никто не подписывал (русские просто озвучили свое понимание). В действительности же граница представляла собой условную линию на карте сомнительного качества. О дикой памирской глуши в восточном Афганистане никто толком ничего не знал (это упущение собирался исправить Джордж Хейуорд, но погиб на пути). Британцы не догадывались, что уступки России по Бадахшану и Вакану служили дымовой завесой для нового — самого дерзкого из всех — броска вперед, который уже обсуждался в Санкт-Петербурге на высочайшем уровне.

За месяц до достижения соглашения по афганским границам на чрезвычайной сессии Государственного совета, где председательствовал сам царь Александр, было принято решение начать полноценную подготовку к походу на Хиву. Тайные приготовления велись на протяжении многих месяцев, а соглашение по афганской границе и вовсе обеспечивало идеальное прикрытие. Царь и его советники считали, что, идя навстречу желаниям Великобритании, они лишат Лондон возражений против захвата Хивы. Кое-какие слухи о российских приготовлениях все же расходились, и от Санкт-Петербурга потребовали официальных заверений в том, что в Центральной Азии никакие новые завоевания не планируются. Заверения были даны, и Лондон их принял, а тринадцатитысячная армия под командованием Кауфмана между тем готовилась к броску на Хиву. Наконец, когда скрывать происходящее далее уже не было возможности, Санкт-Петербург заявил, что не вынашивает намерений по захвату города навечно. Британскому министру иностранных дел дали понять, что русский царь «отдал на сей счет недвусмысленное распоряжение».

После двух предыдущих неудач, в 1717 и 1839 годах, русские старались избегать малейшего риска. Они пересекли пустыню одновременно с трех сторон — из Ташкента, Оренбурга и Красноводска. Хан, отлично знавший, сколь огромное расстояние придется преодолеть атакующим, поначалу чувствовал себя в безопасности. Но когда войска Кауфмана далеко забрались в его владения, он изрядно обеспокоился. В попытке задобрить наступающих он освободил два десятка невольников и пленников (всех, кого удерживали в Хиве), но ничего этим не добился. Когда передовые отряды русских приблизились к столице ханства на тринадцать миль, к Кауфману прибыл двоюродный брат хана с предложением безоговорочно сдаться и навсегда подчиниться царю, если российский командующий согласится остановить войска. Кауфман ответил, что переговоры состоятся, только когда он войдет в город. Чтобы поторопить хана с решением, русские опробовали на глинобитных стенах столицы новейшие пушки германского производства. 28 мая 1873 года хан бежал, а на следующий день Кауфман триумфально вступил в Хиву.

Хотя, как до того в Ташкенте, Самарканде и Бухаре, русские победили всего-навсего плохо вооруженных и недисциплинированных туземцев, падение Хивы в Санкт-Петербурге выдавали за громкую психологическую победу. Во-первых, были стерты разом все унижения прошлых неудачных походов на Хиву и горькая память о поражении в Крымской войне. Во-вторых, царь существенно укрепил во всей Центральной Азии свой престиж и подтвердил славу непобедимого русского оружия. В-третьих, Россия подчинила себе судоходство в низовьях Окса, присвоив все сопутствующие коммерческие и стратегические выгоды, и полностью завладела восточным побережьем Каспия. Удалось сомкнуть широкий промежуток на южном азиатском фланге российской границы, а ликующие отряды Кауфмана оказались в 500 милях от Герата, древних стратегических ворот Индии. Мрачные предчувствия Уилсона, Муркрофта, де Лейси Эванса и Киннейра спустя полвека словно воплощались наяву. «С захватом Хивы, — предупреждал Министерство иностранных дел британский посол в Санкт-Петербурге, — русские обрели надежную опору, с которой они могут угрожать независимости Персии и Афганистана, нагнетая тем самым постоянную опасность для нашей Индийской империи».

Последовал обмен жесткими дипломатическими нотами между Лондоном и Санкт-Петербургом, и русские вновь заверили британское правительство, что оккупация Хивы носит временный характер. Но в ноябре «Таймс» опубликовала подробности секретного соглашения между русскими и хивинцами: из документа следовало, что хан признает себя вассалом царя, а его страна становится российским протекторатом. Британцы поняли, что их снова обманули. Россия же настаивала на том, что военная необходимость и изменившиеся обстоятельства заставляют отказаться от прежних намерений (это оправдание звучало далеко не впервые). Российский министр иностранных дел князь Горчаков даже выговаривал британцам: «Лондонский кабинет как будто полагает, исходя из нескольких наших сообщений, отправленных по доброй воле и в знак дружеского расположения, по поводу нашего взгляда на Центральную Азию, в особенности по поводу нашего неизменного стремления не продолжать завоеваний или присвоений, что мы связаны по отношению к нему какими-то строго установленными обязательствами». Разумеется, князь никого не ввел в заблуждение, но все иные способы воздействия на Россию, кроме войны, казались бесполезными — а русские тем временем готовились сделать следующий ход.

Чтобы не испытывать на прочность британскую сдержанность, князь Горчаков потрудился дать новые заверения. «Его императорское величество, — объявил он, — не имеет намерения раздвигать границы России за пределы, достигнутые в настоящее время в Центральной Азии как со стороны Бухары, так и со стороны Красноводска». Князь не упомянул о Коканде, где правитель с самого падения Ташкента был договором накрепко привязан к России. Летом 1875 года там произошло восстание против русских и их ставленника. У Кауфмана появился желанный предлог захватить этот нестабильный и номинально независимый край. 22 августа русские войска разбили главные силы мятежников, и через четыре дня Кауфман вступил в Коканд[110], над которым подняли российский имперский стяг. После нескольких новых сражений, в которых мятежники понесли тяжелые потери, пали города Андижан и Ош. Вскоре после этого ханство объявили частью центральноазиатской губернии и переименовали в Ферганскую область. Александр, как гласило официальное заявление, «уступил пожеланиям жителей Коканда стать российскими подданными». Всего за десять лет русские аннексировали территорию размером в половину Соединенных Штатов Америки и возвели поперек Центральной Азии преграду от Кавказа на западе до Коканда и Кульджи на востоке.

Те, кто отвечал за оборону Индии, крайне встревожились. После присоединения Кокандского ханства к Российской империи закаленные в сражениях войска Кауфмана располагались в 200 милях от Кашгара. Захват города русскими казался вопросом времени, а вместе с Яркендом они могли завладеть перевалами к Ладакху и Кашмиру. Тогда кольцо вокруг северных границ Индии полностью сомкнется, позволив русским наносить удары в южном направлении практически из любой точки по их выбору. Мешали разве что крупные горные цепи севера — высокогорный Памир и Каракорум. До недавнего времени считалось, что они непроходимы для современной армии с ее артиллерией и другим тяжелым снаряжением. Шоу и Хейуорд первыми попытались это мнение опровергнуть, но специалисты их предупреждениям не вняли. Теперь же схожие опасения относительно уязвимости северных перевалов начали выражать люди, от чьих слов не так-то просто было отмахнуться.

* * *

К тому времени в Индию вернулась делегация во главе с сэром Дугласом Форсайтом, побывавшая по распоряжению вице-короля при дворе Якуб-бека в Кашгаре. На сей раз британцам оказали радушный прием, а обещания, данные мусульманским правителем, существенно превосходили посулы, которыми он осыпал ранее российских гостей. Однако, несмотря на заверения в вечной дружбе между Кашгарией и Великобританией и на грезы о большом торговом союзе, из этой затеи ничего не вышло. Обширные рынки для европейских товаров, в которые верили британцы и русские, оказались иллюзией. Вдобавок стало вскоре ясно, что Якуб-бек лишь стравливает между собой могучих соседей, используя их взаимную ревность, чтобы укрепить собственные позиции. Похоже, у него имелись некие устремления применительно к Большой игре. Делегация Форсайта, словом, не сумела добиться от коварного правителя ничего, кроме пустых обещаний, но в одном она преуспела. Якуб-бек позволил подполковнику Томасу Гордону и двум другим офицерам с небольшим отрядом возвратиться домой через Памир. Маршрут, который они избрали, почти в точности совпадал с тем, которым рассчитывал пройти Хейуорд, только вел в противоположном направлении. Цель этого похода, как и цель Хейуорда, состояла в изучении и нанесении на карту маршрутов возможного наступления от российской границы на юг, в Кашмир: следовало уточнить, способна ли современная армия вторгнуться этим путем в Индию.

Прокладывая путь через сугробы, в которых лошади порой увязали по брюхо, и часто останавливаясь из-за яростных буранов, подполковник Гордон с отрядом все-таки преодолел 400 миль по Памиру за три недели. В отличие от прочих сходящихся там вместе крупных горных систем — Гиндукуша, Каракорума и Тянь-Шаня, — Памир состоит из обширного плато, разделенного горами и широкими долинами. Племена, живущие в окрестных областях, называют его Бам-и-Дунья, или Крыша мира. Здесь почти нет человеческих жилищ, нет деревьев и другой растительности. Целью Гордона было заполнить как можно больше «белых пятен» на британских штабных картах этой малоизученной области, а также постараться ответить на некоторые жизненно важные стратегические вопросы. Сведения, с которыми весной 1874 года отряд возвратился домой, вызвали немалый переполох.

Если правильно выбрать время года, то Памир, оказывается, вполне проходим для современной армии, даже обремененной артиллерией. В действительности мало что препятствовало бы прорыву русских войск из новых гарнизонов у Коканда через Окс и выдвижению по горным перевалам в Дардистан и Кашмир, а оттуда — в северную Индию. Наиболее уязвимыми перевалами представлялись Барогил и Ишхаман, лежавшие приблизительно в сотне миль к северо-западу от Гилгита. Хотя они располагались почти на равном удалении от ближайших британских и российских застав, подходы к ним с севера виделись удобнее, чем с юга. Гордон считал, что, начнись между двумя державами состязание за захват перевалов, русские почти наверняка победят. Большую часть года оба перевала не вызывают затруднений. Несколько лет назад один из местных правителей, по слухам, переправил с севера свои пушки.

В отчете для руководства Гордон указывал, что через перевал Барогил и через Читрал русские способны достичь индийской границы за тринадцать дневных переходов; приблизительно столько же времени потребует путь через Ишхаман и Гилгит. Эти два перевала, по мнению британских офицеров, были гораздо уязвимее перевала Чанг-Ла, который Хейуорд и Шоу называли возможным обходным путем в Индию для русских войск, если те оккупируют Кашгар. А еще оставался громадный Каракорумский перевал, который экспедиции тоже выпало преодолевать. Гордон был уверен, что возможный захват русскими Кашгара менее опасен, чем уже состоявшаяся оккупация Коканда, пускай в случае войны первый мог служить важным центром снабжения пересекающих Памир сил вторжения или, напротив, плацдармом для нападений на их линии коммуникации. Таким образом, сохранение дружественных отношений с Якуб-беком виделось жизненно важным условием безопасности Индии.

Кроме перечисленного Гордон со спутниками сделал еще одно важное открытие. Стало понятно, что Афганистан и Кашгария не граничат между собой, что они разделены крупным горным хребтом, то есть имеется промежуток шириной в пятьдесят миль. Стоит русским это выяснить, они наверняка заявят, что хребет принадлежит Коканду (то есть России). Тем самым они, по словам сэра Дугласа Форсайта, смогут вбить «узкий клин российской территории» между восточным Афганистаном и Кашгарией и таким образом оказаться еще ближе к северной Индии. Экспедиция Гордона вдосталь наслушалась историй о российских агентах и караванах, регулярно прибывающих в Афганистан, куда британских торговцев по-прежнему не пускали. Еще удалось узнать, что убийца Хейуорда Мир-Вали при вести о приближении экспедиции пустился в бегство, опасаясь, что англичане явились за его головой.

В военном докладе Гордон настаивал на принятии немедленных мер по усилению английских позиций на южных подходах к перевалам Барогил и Ишхаман. Этого можно добиться, построив дорогу из Кашмира на север, до Ишхамана, заодно заняв высоты над Барогилом. Официально дорогу строили бы для налаживания коммерческого сообщения между Индией и отдаленным севером. «Она привлечет не только купцов из восточного Туркестана, которые ныне вынуждены с немалым трудом преодолевать Каракорум, — указывал Гордон, — но также купцов из Бадахшана, торгующих с Пешаваром через Кабул». Реальная же цель строительства заключалась в том, что дорога позволяла британцам перебросить войска на север при первом же известии о российском вторжении через Окс в направлении Барогила и Ишхамана.

Но как в столь пустынном краю, частично расположенном на высоте свыше 20 000 футов над уровнем моря, заблаговременно узнать о начавшемся вторжении? Кроме туземных торговцев или путников из Коканда, сообщающих об очевидных военных приготовлениях в тех краях, вряд ли возможно получить предупреждение, пока захватчик не приблизится вплотную. Форсайт на это предложил направить в Гилгит британского резидента. Действуя под надежным прикрытием, тот будет собирать сведения из областей, «которые в настоящее время являются для нас нераскрытой книгой». Ему в помощь можно создать сеть оплачиваемых туземных шпионов, как уже поступали там, где было слишком опасно или политически неблагоразумно рисковать жизнями европейцев. Предложение Форсайта приняли — правда, лишь после того, как углубленная разведка перевалов Барогил и Ишхаман, осуществленная одним из спутников Гордона, подтвердила первоначальные выводы и показала, что в летние месяцы там по всему маршруту для армии вторжения найдется вполне достаточно пастбищ.

Неприятные открытия подобного рода заставляли Калькутту подталкивать махараджу Кашмира, связанного с Великобританией соглашением о дружбе, к укреплению своего политического влияния на фактически ему подвластных северных территориях, включая Читрал и Ясин; тем самым он в известной мере утверждался на перевалах Барогил и Ишхаман. Если бы радже понадобилось захватить перевалы целиком, Великобритания давала понять, что готова оказать материальную поддержку. В Калькутте (и не только) находились, впрочем, и те, кто сомневался в разумности такого решения. В своих сомнениях они опирались на неподтвержденные слухи о том, что правитель Кашмира тайно принимает у себя российских агентов. При таком раскладе продвижение на север грозило обернуться приближением русских к границам Индии. Не ставя напрямую вопрос о лояльности махараджи, сэр Дуглас Форсайт предупреждал вице-короля, что Великобритания ставит под угрозу доверие тех местных государственных образований, которые считаются ее союзниками против российской экспансии. По всей Центральной Азии, писал он, только и говорят, что «могущество России возрастает и будет расти впредь, что Великобритания боится и не станет мешать или помогать тем, кто стремится избежать поглощения». В итоге некоторые правители начинают задаваться вопросом, не приспела ли пора «обратиться к тем, кого в Азии уже признали грядущей властью».

Калькутту тревожило наличие русских гарнизонов вблизи памирских перевалов, а в Санкт-Петербурге беспокоились по поводу военной и политической активности Великобритании в тех краях, которые русские ныне причисляли к собственной сфере влияния. Все начиналось достаточно невинно — с якобы самостоятельных путешественников Шоу и Хейуорда, — а затем между Индией и Кашгарией одна за другой засновали английские дипломатические миссии, мешая России налаживать отношения с Якуб-беком, тогда как британские военные топографы усиленно картографировали памирские перевалы. Что задумали Лондон и Калькутта? Взаимное недоверие усиливалось, отношения между Великобританией и Россией продолжали ухудшаться, и постепенно становилось ясно, что Афганистан остается средоточием Большой игры, а перевалы Хайбер и Болан являются наиболее очевидными маршрутами для армии вторжения, но возможностей выбора у русских генералов — допуская, что их намерения действительно таковы, — гораздо больше, чем думали раньше. Имперская шахматная доска значительно расширилась, и игра на ней становилась все напряженнее.

Весной 1874 года, после падения либерального правительства Гладстона, тори вернулись к власти, располагая серьезным большинством в парламенте. Их привел к победе Бенджамин Дизраэли, истово веривший в великое предназначение Британской империи. Он был рьяным сторонником наступательной внешней политики, и эти его убеждения полностью разделяла королева Виктория. Дизраэли долго и много критиковал своих предшественников за слабость, как он выражался, перед русскими, а ныне твердо намеревался исправить положение. Наступательная политика возвращалась, англо-русские отношения существенно охладели. Успехи Санкт-Петербурга в Центральной Азии вполне естественно привели к тому, что Индия оказалась в центре внимания кабинета министров. Дизраэли и новый государственный секретарь по делам Индии лорд Солсбери опасались не столько неизбежности российского нападения, сколько попыток Санкт-Петербурга, вопреки заверениям Горчакова от 1873 года, создать для себя некий оплот в Афганистане. Этот оплот мог послужить источником головной боли для британцев в Индии и даже стать плацдармом для сил вторжения. Поэтому Дизраэли озаботился учреждением постоянной британской миссии в Кабуле, а «ястребы» в его окружении добивались открытия представительств в Герате и Кандагаре.

Для осуществления новой политики премьер-министр решил назначить вице-королем лорда Литтона вместо ставленника либералов лорда Нортбрука. Тот ушел в отставку, резко осудив решение правительства вмешаться во внутренние дела взрывоопасного Афганистана. Накануне возвращения домой Нортбрук предупредил Лондон, что отказ от политики «искусного бездействия» подвергает Великобританию риску «новой ненужной и дорогостоящей войны» с непредсказуемым соседом. Это предупреждение предпочли не услышать, и лорд Литтон, которого снабдили подробными инструкциями относительно предписанной ему новой «наступательной» политики, уверенно взялся за дело. Для начала он объявил королеву Викторию императрицей Индии — тем самым Дизраэли угождал властительнице и одновременно «на недвусмысленном языке» подавал сигнал России, что британские обязательства по отношению к Индии постоянны и абсолютны. Если коротко, руки прочь от наших владений.

Два других хода Великобритании существенно улучшили положение Индии. В обстановке строжайшей секретности корона выкупила 40 процентов акций недавно открытого Суэцкого канала. Этот водный коридор сокращал морской путь в Индию приблизительно на 4500 миль, и Дизраэли стремился удостовериться в том, что жизненно важному маршруту для переправки войск и товаров никогда не смогут угрожать вражеские силы (прежде всего подразумевались русские, вздумайся им захватить Константинополь и турецкие проливы). Выкуп пакета акций у правителя Египта, спасший того от банкротства, сделал Великобританию крупнейшим акционером компании Суэцкого канала. Второй ход на благо Индии обеспечило открытие в 1870 году прямой подводной кабельной телеграфной связи с Лондоном. Пятью годами ранее открылась сухопутная телеграфная линия, но она проходила через Тегеран и была, таким образом, уязвима для вмешательства или уничтожения во время войны. Новый подводный кабель виделся куда более надежным. «Пока Великобритания правит морями, телеграммы будут в безопасности от врагов, — объявляла газета „Таймс“. — Чтобы отыскать и поднять кабели, нужно знать точное их расположение и иметь в своем распоряжении специально оснащенное судно с надлежащим оборудованием и обученным экипажем, а также располагать изрядным запасом времени. Кабельные линии пролегают вне крупных судоходных путей, и никакое судно, занятое их поиском, не ускользнет от внимания». Открытие новой линии связи вдобавок позволяло Уайтхоллу более плотно контролировать управление Индией. Теперь ответ на запрос поступал через считаные часы, а не спустя недели или даже месяцы, как прежде.

Наставления от Дизраэли новому вице-королю лорду Литтону предусматривали вовлечение в оборонительный союз с Великобританией не только Афганистана, но и соседнего Белуджистана, на территории которого находился перевал Болан, ведущий из Афганистана в Индию. Белуджистан в то время раздирали внутренние распри, угрожавшая трону хана Келата. Обеспокоенная нестабильностью региона и явной неспособностью хана совладать с непокорными племенами Калькутта рассматривала возможности устранения правителя и его замены на более подходящую кандидатуру. Этому решительно противились британские политические советники на местах, которые считали, что такие действия принесут гораздо больше вреда, чем пользы. Так что в итоге сошлись на том, что капитан Роберт Сэндмен, обладавший замечательным влиянием на вождей белуджей, попробует воздействовать убеждением. Зимой 1875 года вооруженный одним револьвером Сэндмен побывал у мятежных горцев и смог уладить их разногласия с ханом. Следующей осенью в знак благодарности Калькутте за поддержку трона (а также за щедрую ежегодную субсидию) хан согласился передать Великобритании в постоянную аренду область, примыкающую к перевалу Болан, и близлежащий гарнизонный город Кветта.

Афганистан, как и следовало ожидать, доставлял куда больше хлопот. Отчасти эти затруднения проистекали из предыдущей политики невмешательства в афганские дела. Опасаясь русских больше, чем страшились сами англичане, эмир Шер-Али, сын Доста Мухаммеда, в 1873 году обратился к лорду Нортбруку с предложением заключить оборонительное соглашение против угрозы с севера. Выполняя инструкции правительства Гладстона, вице-король отверг это предложение — и сделал Шер-Али выговор по ряду других вопросов. Эмир, разумеется, был возмущен отказом тех, кого считал своими друзьями. Вскоре в Индию стали поступать депеши о попытках эмира связаться с генералом Кауфманом в Ташкенте. Задание от Дизраэли Литтону состояло в том, чтобы исправить ущерб, нанесенный действиями Нортбрука: эмиру предлагалось желанное соглашение, но с дополнительным условием принять в Кабуле или Герате постоянного британского представителя. Это делалось для того, чтобы пристально следить за поведением Кауфмана при дворе, поскольку эмира теперь небезосновательно подозревали в связях с русскими и потому не вполне ему доверяли. Правда, советники, не относившиеся к числу «ястребов», предупреждали Литтона о том, что сама мысль о присутствии где-либо в Афганистане британских чиновников окажется совершенно неприемлемой для эмира. Эмир не согласился даже принять в Кабуле на переговорах британскую миссию: мол, иначе у него не останется никаких оснований отказывать в том же русским. Шер-Али настаивал, что переговоры должны проходить на границе или в Калькутте. Конечно, все это нисколько не укрепляло доверия Литтона к эмиру, а уж пагубное влияние Санкт-Петербурга лорд усматривал буквально во всем.

«Возможность войны с Россией очень возбуждает, — писал он лорду Солсбери в сентябре 1876 года, — но применительно к Индии она меня ничуть не заботит. Если все случится, то лучше сейчас, чем потом. В этой части мира мы вдвое сильнее России и гораздо лучше подготовлены к нападению и к обороне». В случае войны, с удовольствием добавлял он, вдоль северных границ Индии «можно воспламенить огненное море», подстрекая ханства подняться против русских. В устах человека, подобного Литтону, то есть либерального экс-дипломата с богемными наклонностями, больше склонного к поэзии, чем к политике, столь агрессивные заявления звучали нехарактерно. Однако, подобно большинству тогдашних интеллектуалов и людей творческих, он с детства ненавидел деспотичный российский режим. Ныне же к застарелой ненависти добавлялись дурные предчувствия относительно намерений Санкт-Петербурга насчет Афганистана — и твердая убежденность в том, что прямое выяснение отношений с Россией неизбежно, будь то в Центральной Азии (Афганистан) или на Ближнем Востоке (Константинополь).

Беспокойство по поводу российских устремлений усугубила свежая публикация книги «Великобритания и Россия на Востоке» за авторством ведущего британского специалиста сэра Генри Роулинсона, теперь члена консультативного органа при правительстве — Совета по делам Индии. Эта книга повторяла и развивала тезисы мыслителей «упреждающей» школы, от Уилсона, Макнила и де Лейси Эванса до самого Роулинсона, и оказала немалое влияние на восприятие членов кабинета министров и тех, кто отвечал за безопасность Индии, в том числе нового вице-короля. Как всегда случалось с текстами Большой игры, все решал выбор времени. В ту пору хватало иных книг и статей, подвергавших сомнению точку зрения Роулинсона, но преимущественно русофобская пресса практически не уделяла внимания этим сочинениям. Роулинсон в людях, отвергавших его предупреждения, видел «опасных врагов», но будет несправедливо считать его и союзников оголтелыми сторонниками войны. Например, лорд Солсбери, будучи сторонником «упреждающей» политики, вовсе не был ни поджигателем войны, ни паникером. «Множество недоразумений проистекает вследствие повсеместного использования карт малого масштаба, — сказал он когда-то своему коллеге из палаты лордов. — Если взять карту масштабом крупнее, благородный лорд поймет, что расстояние между Россией и Британской Индией достаточно велико — уж всяко больше пальца». Не допуская ни на миг возможности успеха российского вторжения в Индию, Солсбери опасался, как бы русские не уговорили афганцев на мятеж, когда британские войска будут отчаянно необходимы в другом месте. Как он выразился позднее: «Россия может предложить афганцам разграбить Индию, а мы лишены такой возможности, поскольку в Туркестане грабить нечего».

Пропаганда «ястребиных» воззрений в печати не ограничивалась тиражированием высказываний британских сторонников «упреждающей» школы. В России пресса тоже не молчала; так, одна санкт-петербургская газета, предостерегая власти по поводу британских амбиций на Востоке, заявляла: «Они попытаются распространить свое влияние на Кашгар, Персию и все граничащие с нами центральноазиатские государства, а далее станут непосредственно угрожать нашим интересам в Азии… Нужно бдительно следить за ними и быстро принимать меры к отражению ударов, которые они изготовились нанести». Подобное рассуждение было вполне в духе лондонских газет с их предупреждениями о кровожадных российских планах. Вообще, именно из санкт-петербургской прессы британское посольство получало большую часть сведений о происходящем в Центральной Азии, пускай с изрядным запозданием.

В 1876 году, через год после выхода книги Роулинсона, в Калькутте был издан английский перевод двухтомного труда российского классика Большой игры полковника М. А. Терентьева «Россия и Англия в борьбе за рынки». Будучи ярым англофобом, автор, кроме всего прочего, обвинял англичан в тайной раздаче оружия туркменским племенам для боевых действий против России. Еще он утверждал, что сэр Джон Лоуренс, верный сторонник политики «искусного бездействия», был смещен с поста вице-короля Индии за недостаточное русофобство. Индийский мятеж, по мнению Терентьева, потерпел неудачу только потому, что индусам не хватало надлежащего плана и внешней поддержки. Они продолжают страдать от британского рабства и эксплуатации. «Нарост… может быть удален только хирургической операцией. Индусы пробовали… произвести эту операцию сами, но оказались недостаточно искусными, — писал Терентьев. — Теперь они ждут хирурга с севера, торопят его своими просьбами…»[111]. С его помощью они смогут разжечь пожар, который охватит всю Индию и позволит сбросить британское ярмо. В случае подобного восстания, заверял Терентьев, британцы не смогут полагаться на поддержку туземных частей, которые в Индии составляют основную часть армии.

По поводу российского вторжения в Индию Терентьев заявлял, что, если империи начнут войну, «то… решение этого вопроса… в прямой зависимости от расстояния между русскими и английскими передовыми постами: чем ближе к Индии, тем ближе к решению вопроса». Он высоко оценивал шансы на успех, особенно ввиду бурного недовольства местного населения результатами британского правления в Индии. Что касается множества естественных препятствий на пути армии вторжения, он не считал таковые непреодолимыми. Подобный поход представлялся осуществимым еще во времена правления императора Павла, более семидесяти лет назад, а сегодня расстояние до цели радикально сократилось. Пожалуй, этот довод можно оставить на совести полковника: напомню, что силы вторжения, направленные в Индию в 1801 году полубезумным Павлом, удалось спасти от гибели только благодаря немедленному отзыву после убийства царя.

Вряд ли нужно уточнять, что взгляды Терентьева на Большую игру были полной противоположностью мнению, которое князь Горчаков пытался внушить британскому правительству. В России, где печатное слово жестко регулировалось цензурой, подобное издание могло увидеть свет, только если мысли автора одобрялись на высочайшем уровне. Не исключено, что публикация предназначалась для внутреннего пользования, а не для глаз британцев, но посыл полковника подтверждался другими примерами двойной политики России. Одна политика, исходившая из Санкт-Петербурга, была официальной и тяготела к компромиссам. Другая же, неофициальная и агрессивная, употреблялась внутри страны, хотя при необходимости от нее легко открещивались. Книга Терентьева в целом ясно отражала настроения русских. Ее ценность состояла именно в том, что ранее мало кто догадывался о мыслях русских военных по поводу Средней Азии, не говоря уже о новых областях империи к северу от Окса. Один британский офицер, читавший работу Терентьева в подлиннике, сильно заинтересовался подробностями, прояснить которые возможно было только на месте.

Капитан Королевской конной гвардии Фредерик Густавус Барнаби выделялся среди прочих офицеров. Во-первых, он поражал окружающих силой и статью. Ростом шесть футов и четыре дюйма, весом в пятнадцать стоунов[112], с грудной клеткой в сорок семь дюймов в обхвате, он считался самым сильным человеком в британской армии, и поговаривали, что капитан в состоянии унести под мышкой целого пони. Другой геркулесовой чертой в облике Барнаби была способность удерживать горизонтально в вытянутой руке бильярдный кий, зажав торец между средним и указательным пальцами. Впрочем, этот сын сельского священника был не просто горой мышц — он знал множество языков, бегло говорил по крайней мере на семи, включая русский, турецкий и арабский. Наконец, он отличался неуемной жаждой приключений, которая сочеталась в нем с мужественным и цветистым стилем письма. Не удивительно, что два последних качества обеспечили ему признание Флит-стрит[113], и в долгих ежегодных отпусках он подвизался не раз в качестве специального зарубежного корреспондента «Таймс» и других изданий, а однажды совершил путешествие вверх по Нилу, чтобы взять в Хартуме интервью у генерала Гордона[114].

В очередном отпуске Барнаби надумал побывать в российской Центральной Азии, которая считалась закрытой для британских офицеров, чиновников и прочих путешественников. План состоял в том, чтобы отправиться в Санкт-Петербург и обратиться за разрешением проследовать в Индию через Хиву, Мерв и Кабул непосредственно к военному министру графу Милютину. Затея казалась безнадежной, ведь именно в то время англо-русские отношения были крайне далеки от сердечных. Но Барнаби по жизни придерживался простого принципа: там, где есть хотя бы малый шанс, нужно пробовать. Правда, получить разрешение на свою поездку от британского Форин-офис или от начальства он даже не пытался, поскольку знал заранее, что ответ будет отрицательным.

Всего с 85 фунтами багажа Барнаби 30 ноября 1875 года отправился с лондонского вокзала Виктория ночным почтовым поездом в Санкт-Петербург. В российской столице друзья встретили его предупреждением, что власти не согласятся пропустить капитана дальше. Ему говорили: «Наверняка решат, что вас послало ваше правительство взбунтовать хивинцев. Они никогда не поверят, что британский офицер за свой счет просто хочет посетить Хиву». Ко всеобщему изумлению, друзья ошибались: уже на следующий день Барнаби получил ответ на поданное Милютину прошение, и выяснилось, что министр в целом не возражает против поездки. В письме указывалось, что официальным лицам по пути следования капитана предписано оказывать ему содействие, однако «правительство Его Императорского Величества не несет ответственности в случае продления поездки за пределы российской территории» и не может ручаться за безопасность британца в местности, которой не управляет. Барнаби счел этот ответ двусмысленным. Либо Милютин подразумевал, что капитану не следует посещать Хиву, номинально еще самостоятельную, а также Мерв, где Россия не командует, либо военный министр предоставлял ему свободу действий, одновременно умывая руки. Учитывая обстоятельства, большинство людей сочло бы, что Милютин имел в виду первое. Но Барнаби решил исходить из второго допущения. Очень странно, кстати, что министр вообще согласился на путешествие Барнаби по среднеазиатским владениям царя — разве что он опасался ответных шагов со стороны британских чиновников, которые до сих пор позволяли русским путешественникам свободно перемещаться по Индии и другим территориям империи.

Барнаби был вовсе не первым британским офицером, предпринявшим попытку достичь Мерва, который, как считали, мог вскоре сделаться очагом англо-русского конфликта, попытайся Кауфман захватить город. В минувшем году, путешествуя по северо-восточной Персии, офицер разведки Индийской армии капитан Джордж Нейпир собрал немало стратегических и политических сведений относительно возможного наступления русских на Мерв из Красноводска, нового форпоста на восточном берегу Каспия. Получив приглашение побывать в Мерве от туркменов, жаждавших заручиться британским покровительством на случай столкновения с частями Кауфмана, Нейпир неохотно отказался, чтобы не возбуждать «чрезмерных упований» среди местных племен. За пять месяцев до прибытия Барнаби в Санкт-Петербург другой британский офицер, полковник Чарльз Макгрегор, позднее руководитель индийской военной разведки, добрался до Герата и намеревался двинуться в Мерв. Однако начальство в Калькутте в срочном порядке потребовало от него остановиться, ибо имелись опасения, что посещение этого стратегически важного оазиса британским офицером, к тому же сотрудником разведки, может спровоцировать Кауфмана на «нежелательные действия». По возвращении Макгрегору сделали выговор за то, что он вообще отправился в те края, пускай полковник, подобно Нейпиру, и сумел собрать немало ценных сведений об этой малоизвестной местности.

Сам себе начальник, Барнаби отнюдь не собирался идти на поводу у таких соображений. Проделав часть пути по железной дороге, а потом на перекладных, он добрался до Оренбурга перед самым Рождеством. По дороге он встретил отбывавшего в Санкт-Петербург местного губернатора с супругой. «Помните, — сказал ему русский, — вам не разрешали направляться в Индию или Персию. Возвращайтесь-ка в европейскую часть России тем же путем, каким прибыли сюда». Барнаби догадался, что губернатор получил от Милютина соответствующие указания и теперь не старается скрывать свое недовольство появлением англичанина и не намерен помогать даже советами; вдобавок из Санкт-Петербурга губернатора явно предупредили, что британский офицер говорит по-русски (мало кто из соотечественников Барнаби мог этим похвастаться), пусть при встрече капитан обратился к чиновнику на английском. Так или иначе, губернатор не стал мешать Барнаби добраться до Оренбурга, но вот насколько далеко его пропустят потом, оставалось лишь гадать. Капитан осознавал, что повсюду, куда бы он ни пошел, русские станут за ним следить и позаботятся, чтобы он не увидел больше положенного. В Оренбурге он встретил перемещенного туда русскими бывшего хана Коканда; этот низвергнутый правитель очевидно наслаждался своим новым положением и недавно устроил бал для гарнизонных офицеров и их жен. Еще капитан узнал, что Кауфман запросил подкрепление из двух полков в Центральную Азию, но для чего — уточнить не удалось.

Наняв слугу-мусульманина и лошадей для перевозки багажа, Барнаби на санях покатил по снегу в русский город-крепость Казала[115], расположенный в 600 милях от Оренбурга, на северном берегу Аральского моря. Оттуда он надеялся достичь Хивы и попасть в Мерв, а затем отправиться в Афганистан. Зима 1876 года, по воспоминаниям, выдалась суровой, и поездка на юг не доставила удовольствия, поскольку приходилось прокладывать путь через заносы и пережидать обильные снегопады. Сам Барнаби впоследствии старался все обратить в шутку, однако он едва не отморозил себе пальцы рук, неосмотрительно заснув со снятыми рукавицами. На его счастье, помогли случайно встреченные дружелюбные казаки, которые немедля растерли ему руки скипидаром, восстанавливая циркуляцию крови. «Еще чуть-чуть, — заметил один из них, — и вы бы запросто лишились обеих рук». Подвижность конечностей восстановилась только через несколько недель.

В Казале русские офицеры встретили Барнаби вполне радушно, однако всячески давали понять, что с нетерпением ожидают схватки с британцами за владение Индией. «Мы будем по утрам стрелять друг в друга, — сказал один русский, вручая Барнаби стакан водки, — и напиваться в перемирие». На следующее утро Барнаби прямо спросил местного коменданта, как лучше добраться до Хивы, лежавшей в 400 милях к югу; ему честно сказали, что нельзя ехать туда напрямую, сначала нужно навестить ближайший гарнизонный пост Петроалександровск и получить разрешение посетить ханство. Когда Барнаби спросил, что случится, если он направится прямиком в Хиву, комендант объяснил, что туркмены, кочующие по окрестной пустыне, чрезвычайно опасны, как и сами хивинцы, а затем прибавил, явно стремясь запугать Барнаби: «Хан, возможно, прикажет палачу вырвать вам глаза».

Для защиты от грабителей-туркмен англичанину предложили в сопровождение отряд казаков. Но Барнаби знал, что туземные племена уже в значительной степени приведены к покорности солдатами Кауфмана и что в целом туркмены, как установил капитан Нейпир, расположены к британцам, на помощь которых рассчитывают, если русские двинутся на Мерв. Разузнав все, что требовалось, Барнаби все-таки решил отправиться прямиком в Хиву, а оттуда, если получится, через Бухару пробраться к Мерву; поэтому он вежливо отказался от сопровождения, но ему навязали проводника, чьей задачей, по всей видимости, было убедиться, что капитан не отклонится от данного пути в Петроалександровск. Этот человек, как выяснилось, служил проводником у русских войск, три года назад захвативших Хиву. Однако для столь целеустремленного и находчивого человека, как Барнаби, его присутствие не могло стать непреодолимой преградой.

Как определил Барнаби, Хивы лучше всего достичь, свернув с дороги на Петроалександровск в точке, расположенной за два дня пути до города. 12 января, наняв лошадей для себя, слуги и проводника и трех верблюдов для перевозки багажа, включавшего кибитку, или туркменскую палатку, он оставил Казалу, якобы направляясь в гарнизонный город. «Верблюдов я нанял до самого Петроалександровска, — писал он впоследствии, — но не имел ни малейшего намерения идти туда, если этого удастся избежать». Капитан знал, что командир русского гарнизона изыщет добрый десяток причин не пускать его в Хиву, не говоря уже о Бухаре или Мерве, а если все же согласится пропустить, то приставит надзирателя. Для начала, чтобы переманить на свою сторону проводника-соглядатая, капитан пообещал тому заплатить 100 рублей в тот день, когда они доберутся через Хиву до Бухары или Мерва. «Коротышка-татарин, — писал Барнаби, — отлично понимал, что, если мы направимся в Петроалександровск, ему почти наверняка не видать обещанной награды». Правда, вслух он этого проводнику не сказал.

Хива находилась в двух неделях пешего перехода по замерзшей пустыне. Свирепый ветер и стужа порой настолько донимали путников, что Барнаби пришлось отказаться от темных очков, металлические дужки которых постоянно примерзали к коже, и смотреть по сторонам сквозь мех шапки, дабы избежать снежной слепоты. По пути ему вспоминались те жуткие страдания, что выпали на долю русских частей из Оренбурга, пытавшихся в 1839 году пойти на Хиву и повернувших назад из-за морозов. Позже капитан узнал, что, пока он двигался на юг, два невезучих казака между Петроалександровском и Казалой замерзли насмерть, ибо казачья форма защищала от минусовых температур гораздо хуже, чем меха и овчины, в которые кутались сам Барнаби и его спутники.

Наконец Барнаби добрался до точки, где дороги на Петроалександровск и Хиву расходились. Здесь он попробовал, упирая на подмеченную алчность проводника, уговорить того изменить маршрут. Барнаби знал, что зять этого человека торгует лошадьми в селении под Хивой, а потому как-то обмолвился, словно невзначай, что намерен в Петроалександровске купить свежих лошадей, потому что нынешние окончательно выбились из сил. Проводник попался на эту уловку и стал клясться, что самых лучших лошадей можно приобрести у знакомого ему торговца, который живет по дороге к Хиве. Отлично зная, что проводник получает немалый барыш от любой покупки, Барнаби кивнул и прибавил, что понадобятся, пожалуй, для дальнейшего пути и новые верблюды. Сначала проводник настаивал, что лошадей и верблюдов пригонят из селения сюда, но затем, когда Барнаби предложил пригнать животных в Петроалександровск, перестал артачиться. В конечном счете решили обойти стороной русский гарнизон и направиться прямиком в Хиву; однако, по уверениям проводника, Барнаби следовало получить разрешение хана посетить столицу. Мулла в соседнем селении помог составить подходящее прошение, которое с посыльным отправили хану. В письме Барнаби назвался британским офицером, который путешествует по здешним местам, желает посетить прославленный город и выразить свое уважение именитому правителю.

Днем позже, когда Барнаби со спутниками переправились на противоположный берег замерзшего Окса, в шестидесяти милях от столицы их встретили и приветствовали двое знатных хивинцев — посланников хана. На въезде в город Барнаби бросился в глаза характерный силуэт виселицы. Ему сказали, что тут вешают осужденных воров, а убийц казнят, перерезая горло огромным ножом, будто овцам. О ханском палаче, которым Барнаби стращали в Казале (дескать, он захочет взять себе на память глаза англичанина), никто не упоминал. Все остатки опасений развеялись, когда Барнаби поселили в ханском гостевом дворце — роскошном здании, великолепная черепица и декоративное убранство которого живо напоминали мавританскую архитектуру Севильи; пол в помещениях обильно устилали отменные ковры. В разгар зимы ханские слуги потчевали гостя дынями, виноградом и прочими восточными плодами, а еще сказали, что хан наказал выполнять любые его пожелания.

На следующее утро Барнаби сообщили, что хан примет его в полдень, и в назначенное время подвели коня, чтобы ехать во дворец. Стража с ятаганами, облаченная в длинные и яркие разноцветные халаты или шелковые накидки, стояла у ворот, а возбужденная толпа хивинцев толпилась вдоль улиц, жадно разглядывая внушительную фигуру англичанина. По городу уже разнеслась молва, что это посланец из Британской Индии, слухи о несметных богатствах которой давно бродили по среднеазиатским ханствам. Барнаби предусмотрительно известил придворных, что прибыл вовсе не как представитель своего правительства или заморского властителя. Сановники, в свою очередь, выразили удивление тем, что он сумел ускользнуть от русских, и прибавили: «Они не слишком-то любят англичан».

Хан сидел на персидском ковре, откинувшись на несколько подушек и грея ноги перед жаровней, в которой тлел древесный уголь. Лет тридцати на вид, он отличался крепким телосложением, а сквозь угольно-черную бороду и усы проглядывал огромный рот, заполненный неровными белыми зубами. К облегчению Барнаби, хан встретил гостя улыбкой, и в его глазах сверкали искорки веселья. «Я сильно удивился, — записывал позднее Барнаби, — после всего, что прочитал в русских газетах о жестокости и несправедливостях, творимых этим хивинским властелином, найдя в нем добродушного собеседника». Хан приветствовал Барнаби, усадил рядом и угостил чаем; покончив с любезностями, он стал расспрашивать гостя об отношениях Великобритании с Россией и пожелал узнать, далеко ли разнесены территории двух стран.

С разрешения хана Барнаби нарисовал карту и указал на ней расположение Индии, России и Британских островов. Хан поразился несоответствию размеров Великобритании и Индии, завоевателя и покоренного, а также обширностью территорий, подвластных русскому царю. Чтобы Барнаби лучше его понял, он обеими ладонями закрыл на карте Россию, но хватило одной, чтобы накрыть Индию. На это Барнаби ответил: Британская империя столь обширна, что над ней никогда не заходит солнце, а на карте изображена лишь малая ее часть. Кроме того, сила страны определяется не только размером территории. Население Индии, между прочим, втрое многочисленнее российского. При всех своих обширности и могуществе Россия потерпела поражение от Великобритании в одной войне и, конечно, будет побита в любых последующих. Тем не менее, несмотря на свою мощь, Великобритания — миролюбивая держава и предпочитает дружеские отношения с соседями.

После некоторого молчания хан затеял разговор о намерениях России в Центральной Азии. «Мы, мусульмане, склонны считать британцев своими друзьями, потому что вы помогали турецкому султану, — сказал он Барнаби. — Но вы позволили русским взять Ташкент и победить меня, а еще пустили их в Коканд». По словам хана, русские собирались захватить Кашгар, Мерв и Герат. У них много солдат, но мало средств. Индия, как он понял, очень богата. «Наступит день, когда вам придется воевать, нравится это вашему правительству или нет». Хан хотел знать, придут ли британцы на помощь Кашгару, если русские нападут на город. Барнаби объяснил, что не посвящен в тайны правительственных обсуждений, но сам глубоко сожалеет, что русским позволили захватить территории хана, хотя это легко было предотвратить.

Несмотря на заявления Санкт-Петербурга, что все русские войска отведены от Хивы и власть хана восстановлена, для Барнаби было очевидно, что это лишь прикрытие: хана держали, так сказать, на коротком поводке и, вопреки просьбам, не позволяли создать собственную армию. Четырехтысячный русский гарнизон под командованием одного из самых способных военачальников на пограничных территориях, полковника Николая Иванова[116], стоял в Петроалександровске, на расстоянии удара от столицы. Помимо того, хивинцам полагалось выплачивать царю солидную ежегодную дань. Проходя по дворцу мимо кабинета ханского казначея, Барнаби краем глаза заметил столбики серебряных монет и груды бумажных рублей.

Наконец хан наклонил голову, давая знать, что встреча окончена. Поблагодарив за радушный прием и разрешение посетить Хиву, Барнаби поехал обратно в свой гостевой дом. Тем временем по городу распространилась весть, что хан принял чужака благожелательно, и люди на улицах и крышах домов уважительно кланялись англичанину и тем, кто его сопровождал. Хан повелел показать Барнаби в столице все, что тот пожелает увидеть, и на следующее утро капитан отправился обозревать город. Среди прочего ему открыли ханские сады, где росли яблони, груши и вишни, на грядках зрели дыни и тянулись рядами виноградные лозы, а еще отвели в летний дворец, откуда хан правил и отправлял правосудие в два наиболее жарких месяца в Хиве — в июне и июле. Затем капитан побывал в местной тюрьме. «Здесь, — писал он, — я увидел двух узников, чьи ноги были закреплены в деревянных колодках, а тяжелые железные цепи опоясывали их шеи и тела». Этих двоих обвиняли в нападении на женщину, но они все отрицали. Барнаби спросил, что происходит, когда человек не признает себя виновным в очевидном преступлении. «Что ж, — ответили ему, — такого бьют плетью, насыпают в рот соли и выставляют на жаркое солнце, пока он наконец не признается». Это признание заставляло вспомнить заверения Санкт-Петербурга, будто русские освобождают покоренные народы от варварских обычаев прошлого (именно этим обычно оправдывали завоевания).

На следующее утро, возвратясь с верблюжьего рынка, Барнаби нашел в своих покоях двух незнакомцев, сидевших с чинным выражением лиц. Один из них вручил англичанину письмо от, как он сказал, полковника Иванова из Петроалександровска. Выяснилось, что русские обнаружили пропажу Барнаби. В письме говорилось, что в Петроалександровске того ожидает срочная телеграмма. Полковник не счел нужным передать ее с курьером, но предлагал англичанину прибыть в Петроалександровск и забрать ее лично. Барнаби не имел никакой возможности установить, от кого поступила таинственная телеграмма и насколько она важна. Ему сказали только, что телеграмма пришла в Ташкент, где кончалась среднеазиатская телеграфная линия, и затем конной эстафетой ее доставили в гарнизон, через 900 миль степей и пустынь. Русские явно считали депешу важной, а сам капитан мог, конечно, отмахнуться и поспешно двинуться на Бухару или Мерв. Однако ему поведали, что полковник Иванов дал хану строгие указания: даже если гость уже покинул Хиву, следует его вернуть и доставить прямиком в Петроалександровск. Выбора не оставалось, пришлось собираться в путь вместе с двумя гонцами, оставив надежду достичь Бухары и Мерва. Разочарованный Барнаби понимал, что русские вряд ли позволят ему снова так просто проскользнуть сквозь их пальцы.

Прежде чем Барнаби оставил Хиву, хан предложил ему встретиться еще раз. Выразив сожаление, что визит гостя столь прискорбно сократился, он уверил Барнаби, что любой подданный британской короны может рассчитывать на теплый прием в столице ханства. «По-своему он был вполне любезен, — отмечал Барнаби, — и, когда я уходил, обменялся со мною рукопожатием». Вечером остановились в доме высокопоставленного хивинского сановника, которого в ходе русского наступления на Хиву хан посылал в Индию просить помощи у англичан. Несмотря на неудачу своей миссии, этот сановник восторгался чудесами Индии и дорогой, по которой ему выпало туда добираться. Вслед за ханом он предупредил Барнаби, что Индия ныне является для русского царя главной целью. Сам он полагал, что британские войска превосходят российские, но последние берут свое численностью. При вторжении в Индию русские могут позволить себе большие потери, а вот британцы, отразив первое нападение, «назавтра вынуждены будут противостоять удвоенным силам». Когда Барнаби обронил, что русские как будто не испытывают враждебности к британцам, сановник задал вопрос: «Если они так вас любят, то почему запрещают поставки сюда ваших товаров?» Индийские чаи, например, великолепны, но пошлины столь высоки, что никто не может себе позволить их покупать.

Пускай Барнаби, несомненно, доставил российским военным властям в Туркестане немало неудобств, если не сказать большего, англичанина в Петроалександровске приняли на удивление сердечно — возможно, потому, что знали содержание телеграммы. Надо отметить, что эта телеграмма потрясла даже бесстрашного Барнаби. Главнокомандующий британской армией фельдмаршал герцог Кембридж приказывал капитану незамедлительно вернуться в европейскую часть России. «Да уж, не слишком-то приятно, когда тебя посылают на задание, а потом мешают его выполнять», — с плохо скрытым удовлетворением сказал полковник Иванов своему британскому гостю. «Это превратности войны, — ответил Барнаби. — Так или иначе, я повидал Хиву». Русский снисходительно усмехнулся и заметил: «Хива — это ерунда». Барнаби подозревал, что в Санкт-Петербурге думали, будто в столь суровую зиму ему до Хивы не добраться, а потому спешно обратились к британскому министерству иностранных дел с требованием отозвать капитана из Центральной Азии. В палате общин подобные домыслы опровергали, а правительство настаивало на том, что капитан отправился в поездку по личному желанию, но все же предпочло его отозвать, не то русские решат, что Барнаби явился к ним с официальным заданием.

За краткий срок нахождения в Петроалександровске Барнаби убедился в том, что полковник Иванов и его офицеры увлечены обсуждением будущей войны. Грядущее столкновение с Великобританией представлялось неизбежным. Как уверяли русские, Мерв они готовы взять сразу, едва поступит приказ из Санкт-Петербурга. Настроение этих офицеров, отмечал Барнаби, совпадало с настроением всех, с кем он общался в Центральной Азии: «Как ни жаль, у нас, похоже, наметились противоречия в интересах, и хотя лично мы — друзья, вопрос о том, кто главнее на Востоке, вскоре придется решать силой оружия». Пока Барнаби гостил в Петроалександровске, туда прибыл ханский казначей из Хивы с деньгами для русских. Капитан заметил, что тот завтракал с Ивановым, доблестно сражаясь с ножом и вилкой и изображая из себя поклонника французского шампанского.

На планах дальнейшего путешествия по Центральной Азии был поставлен крест, и Барнаби не терпелось вернуться домой, чтобы приступить к написанию книги о поездке и изложить свои взгляды относительно российской угрозы Индии. Иванов получил от Кауфмана строжайшие указания возвратить неугомонного британского офицера, которому и без того позволили увидеть гораздо больше, чем следовало, тем же путем, каким он прибыл. Из Петроалександровска в Казалу как раз выдвигались двое русских офицеров с отрядом казаков, и было решено, что Барнаби поедет с ними. Это вполне устраивало капитана, поскольку ему открывалась уникальная возможность непосредственно наблюдать отряд казаков на марше в суровых условиях и пополнить, таким образом, материал для своей книги. Путь оказался чрезвычайно трудным; вечерами на привалах казаки говорили, что тяготы терпимы исключительно благодаря прихваченной в путь четырехгаллонной бочке[117] водки. Дисциплина в отряде поддерживалась наказаниями за малейший проступок. Одного погонщика верблюда выпороли за то, что он слишком медленно надевал сбрую. Офицер выхватил кнут у казака — мол, тот слишком миндальничает — и сам довел порку до конца. Тем не менее за девять дней, что потребовались на пересечение обширной заснеженной равнины, у Барнаби сложилось лестное мнение о спутниках. «Казаки — крепкие, отменно сложенные парни, в среднем приблизительно по одиннадцать стоунов веса каждый[118]», — записывал он. К седлу они приторачивали груз в семь и более стоунов[119], включая двадцать фунтов зерна для лошадей и шесть фунтов сухарей для себя; этого хватало на четыре дня. Лошади также отличались выносливостью. Местное животное, на котором ехал капитан, выдержало все 900 миль пути в ужасных условиях, ни разу не захромало и не заболело, несмотря на двадцать стоунов[120] в седле. «У нас в Британии, — писал Барнаби, — таких лошадок причислили бы из-за малого роста к пони для поло».

Во время недолгой остановки в Казале удалось подслушать, что русское войско численностью более 10 000 штыков идет из Сибири к Ташкенту — как говорили, для подготовки к кампании против Якуб-бека в Кашгарии. По дороге севернее Оренбурга Барнаби столкнулся с командиром одной из частей. Тот катил в больших санях со всем своим семейством, за много миль впереди солдат. Еще капитан узнал, что недавно в каком-то казачьем полку случились волнения и многих главарей бунта должны расстрелять. Прибыв в Лондон в конце марта 1876 года, Барнаби немедленно приступил к работе над книгой — и обнаружил, что стал предметом всеобщего любопытства: даже сама королева Виктория пожелала услышать рассказ о его приключениях и выслушать мнение капитана относительно российской угрозы. Его принял также главнокомандующий герцог Кембридж, тот самый, кто отдал приказ (по ходатайству кабинета министров) о возвращении капитана из Центральной Азии. Впоследствии в письме министру обороны герцог писал: «Вчера видел капитана Барнаби и имел с ним очень интересную беседу, более любопытного разговора что-то не припоминаю. Это замечательный человек, своеобразный, крайне настойчивый и решительный. Он многого добился, а самое удивительное — до сих пор жив». Герцог настоятельно советовал государственному секретарю прислушаться к словам Барнаби и добавлял, что Министерству иностранных дел и Совету по делам Индии желательно поступить точно так же.

В том же году вышла в свет иллюстрированная книга Барнаби под названием «Поездка в Хиву» — 487-страничный рассказ о приключениях с объемистым приложением о военном потенциале России и возможных действиях в Средней Азии. Сугубо антироссийский настрой книги отвечал общим настроениям, так что она стала бестселлером и выдержала за двенадцать месяцев одиннадцать переизданий. Министерство иностранных дел публично сожалело о том вреде, который книга наносит англо-русским отношениям, но «ястребы» и многочисленная русофобская пресса восхищались шовинизмом автора. Внезапный успех книги и аванс в 2500 фунтов за следующую побудили Барнаби обратить пытливый взор на восточную Турцию, обширную дикую область, где сходились границы владений царя и султана. Он хотел подробно выяснить, чем на самом деле заняты русские в этом малоизвестном уголке пространства Большой игры, и установить, насколько способны турки противостоять российскому броску на Константинополь с Кавказа. Отношения между двумя державами между тем быстро ухудшались после серьезного конфликта из-за притязаний Турции на Балканы, и война казалась неизбежной, а вовлечение в нее Великобритании — вполне вероятным.

Все началось летом 1875 года с восстания в отдаленной деревне против турецкого правления в Герцеговине — одном из балканских владений султана. Оттуда мятеж быстро распространился на Боснию, Сербию, Черногорию и Болгарию. Было это возмущение спонтанным или явилось результатом российских интриг — доподлинно неизвестно. В мае 1876 года кризис усугубился: нерегулярные турецкие части, так называемые башибузуки, учинили кровавую бойню, изрубив саблями 12 000 болгарских христиан. Турок осудили почти все страны Европы, а война с царем, полагавшим себя защитником всех христиан, живущих под гнетом Османской империи, сделалась неотвратимой. В Великобритании стараниями русофобов и туркофилов (это нередко были одни и те же люди) вину возлагали прежде всего на русского царя, которого обвиняли в разжигании беспорядков. Премьер-министр Дизраэли отмахивался от первых донесений о болгарской резне как от «сплетен из кофеен». С другой стороны, Гладстон требовал вышвырнуть турок с Балкан всех до единого, «со всеми пожитками».

Гроза на Востоке приближалась, но Барнаби в декабре 1876 года отправился из Константинополя в путешествие по Турции. Его прибытие в столицу не осталось незамеченным российским послом — проницательным графом Игнатьевым; когда Барнаби добрался до важного города-крепости Эрзерум в восточной Турции, дружественный чиновник по секрету сообщил ему, что местный российский консул получил телеграмму с приказом пристально наблюдать за британским офицером. «Два месяца назад, — говорилось в депеше, — оный капитан Барнаби отбыл из Константинополя в путешествие по Малой Азии. Он — заклятый враг России. Мы потеряли его след с момента отъезда из Стамбула. Полагаем, что истинной целью его поездки может быть пересечение российской границы». Консулу предписывалось определить местонахождение Барнаби и любой ценой предотвратить его проникновение на российскую территорию. Еще портрет Барнаби, как предстояло выяснить капитану, раздали на все пограничные посты России. Узнав достаточно, чтобы увериться в неготовности Турции к внезапному нападению, Барнаби прервал свою 1000-мильную поездку и на пароходе вдоль побережья Черного моря вернулся в Константинополь, откуда поспешил поездом в Лондон, чтобы начать работу над новой книгой, прежде чем события его настигнут. Книга «Верхом по Малой Азии» оказалась куда более антирусской, чем даже предыдущая. В апреле 1877 года, когда автор еще работал над текстом, до Лондона дошли вести, что русские объявили Турции войну и начали наступление на Константинополь через Балканы, одновременно с вторжением в восточную Анатолию.

Пока британцы набирались мужества и стойкости для очередной схватки за Константинополь, антирусские настроения захватывали общество, и новая книга Барнаби встретила широкий отклик: она выдержала семь переизданий. Сам автор отбыл на балканский фронт — якобы нейтральным наблюдателем — и получил под командование (неофициально) турецкую бригаду, что сражалась против его недавних спутников-казаков. Однако, достигнув поставленной самому себе цели и возбудив антирусские и протурецкие настроения на родине, Барнаби покинул пределы нашего повествования.

«Если русские возьмут Константинополь, королева испытает такое унижение, что, как сама говорит, сразу отречется от престола». Это слова королевы Виктории, обращенные к Дизраэли, которого убеждали «быть отважнее». Принцу Уэльскому она заявила: «Не думаю, что обойдется без схватки с… этими отвратительными русскими… что будут достигнуты какие-либо соглашения или что мы когда-либо станем друзьями! Они будут всегда нас ненавидеть, а мы никогда не сможем им доверять». Чувства королевы разделяли народные массы, пусть лишь немногие имели ясное представление о том, где находятся Болгария и Герцеговина, не говоря уже о понимании причин враждебности. Настроения общества прекрасно отражала джингоистская[121] песенка, которая тогда делала в мюзик-холлах приличные сборы. Вот отрывок из нее:

Вопреки всем ожиданиям, российское наступление на столицу Османской империи развивалось медленно. Целых пять месяцев этому способствовала доблестная и решительная защита турками цитадели Плевна в Болгарии: наступающим она обошлась в 35 000 жизней, а румыны, которых убедили присоединиться к русским, потеряли свыше 5000 человек[122]. На востоке, несмотря на первые успехи, русские войска с Кавказа столкнулись с гораздо более упорным сопротивлением, чем ожидалось. Санкт-Петербург также не предполагал националистических восстаний мусульманских племен у себя в тылу. Но наконец турецкое сопротивление было сломлено, и в феврале 1878 года русская армия встала фактически у ворот Константинополя. Похоже, давняя мечта русских становилась былью, однако в Дарданеллах обнаружился британский средиземноморский флот. Это было прямое предупреждение русским: остановитесь! Война выглядела неизбежной.

Предугадав такую возможность, генерал Кауфман собрал в Туркестане тридцатитысячную армию, самую крупную из всех, когда-либо развернутых в Средней Азии. С началом войны он рассчитывал через Афганистан ударить по Индии. Одновременно он послал в Кабул крупную военную делегацию во главе с генерал-майором Николаем Столетовым, чтобы заручиться содействием афганцев против англичан. Кабул виделся идеальным плацдармом для нападения, а Хайберское ущелье рисовалось как наилучший маршрут вторжения. Перед наступающими — желательно совместными силами русских и афганцев — должны были идти, прокладывая путь, секретные агенты. Их собирались щедро снабдить золотом и прочими дарами: Кауфман был убежден, что индийский народ созрел для восстания и что, едва станет известно о приближении большой русско-афганской армии освободителей, этот бочонок с порохом взорвется. Осуществись план Кауфмана, совместный российско-афганский удар по Индии обернулся бы для британцев истинным кошмаром.

В конце концов, к огромному разочарованию «ястребов» с обеих сторон, царь Александр отступил перед угрозой новой войны с Великобританией. Русская армия находилась всего в двух днях пути от Константинополя, когда было поспешно заключено перемирие. Болгария получала независимость от Османской империи, а русские присваивали обширные пространства восточной Анатолии. Лондон выразил протест, опасаясь, что Болгария сделается сателлитом Санкт-Петербурга и обеспечит русским прямой сухопутный маршрут к Средиземноморью. Наряду с наличием войск под Константинополем это обстоятельство позволило бы русским в ходе возможной европейской войны угрожать Индии. Словом, несмотря на окончание военных действий между Россией и Турцией, угроза войны между Россией и Великобританией не уменьшилась. Британское правительство сумело найти общий язык по Болгарии с Австро-Венгрией, но из Индии на Мальту был переброшен семитысячный британский корпус, дабы вынудить царя убрать русские войска из-под Константинополя. Впрочем, кризис все-таки удалось разрешить без войны. В июле 1878 года на Берлинском конгрессе спорное соглашение о мире было пересмотрено — к удовлетворению всех, кроме России. Царь под сильным давлением соглашался вывести войска в обмен на некоторые территориальные приобретения за счет турок. Султан, со своей стороны, возвращал себе две трети потерянных в ходе войны территорий. Британцы заняли Кипр, австрийцы утвердились в Боснии и Герцеговине, а Санкт-Петербургу оставалось наблюдать, как плоды дорого доставшейся победы расхищаются другими европейскими странами, прежде всего Великобританией.

Однако отчасти за эту неудачу сумели отомстить. Хотя после исчезновения опасности войны с Великобританией намеченное вторжение Кауфмана в Индию отменили, сам генерал решил отправить-таки миссию в Кабул. В ее отправке Кауфман видел возможность доставить британцам крупные неприятности; кроме того, предоставлялся шанс исследовать маршруты потенциального вторжения — на случай, если когда-либо возникнет необходимость вернуться к прежнему плану. Весть о том, что российская миссия направляется в афганскую столицу, поступила в Индию как раз тогда, когда Берлинский конгресс еще продолжался. По слухам, эмир Шер-Али пытался вернуть русских восвояси, но Кауфман заявил, что слишком поздно отзывать миссию и что эмир лично отвечает за безопасность и за сердечный прием посланцев. На запрос Великобритании относительно характера миссии российское Министерство иностранных дел заверило, что ничего не знает и никого никуда не отправляло (в очередной раз Санкт-Петербург клялся в одном, а Ташкент делал совершенно другое).

Вице-король лорд Литтон к тому времени уже во всем разобрался и был взбешен очевидным двуличием Шер-Али. Эмир, неоднократно отказывавшийся принимать британскую миссию для обсуждения отношений между двумя странами, тайно приветствовал русских! Вице-король не учитывал степень давления русских на афганского правителя, пребывавшего в глубоком унынии после смерти любимого сына. Генерал Кауфман предупредил, что, если эмир не согласится на договор о дружбе, русские поддержат его племянника и претендента на трон Абдуррахмана, жившего в то время в Самарканде под их защитой. Больше опасаясь нажима со стороны России, чем недовольства Великобритании, Шер-Али вынужденно уступил. Справившись с задачей и оставив нескольких подчиненных обговаривать разные мелочи, генерал Столетов 24 августа отправился из Кабула в Ташкент. Перед отъездом он предостерег эмира от приема любых британских миссий, одновременно пообещав в случае необходимости поддержку тридцатитысячной русской армии.

Лорд Литтон, связавшись по телеграфу с Лондоном, решил направить миссию в Кабул, при необходимости применяя силу. Во главе миссии поставили генерала сэра Невилла Чемберлена, ветерана-пограничника, известного превосходными личными отношениями с эмиром. Его должен был сопровождать старший политический советник майор Луи Каваньяри с отрядом в 250 солдат из Корпуса разведчиков (по численности отряд точно соответствовал силам генерала Столетова). 14 августа вице-король написал эмиру, сообщая о своем намерении направить в Кабул делегацию и испрашивая охранное свидетельство на путь от границы. Послание осталось без ответа. Тогда Чемберлен отдал приказ выдвигаться ко входу в Хайберское ущелье. Оттуда майор Каваньяри с несколькими солдатами отправился к ближайшей афганской заставе и попросил разрешение на въезд в страну. Однако начальник заставы заявил, что получил приказ препятствовать движению миссии даже силой оружия — дескать, не будь Каваньяри ему старым другом, он давно бы открыл огонь по нарушителям границы.

Возмущенный поведением эмира, лорд Литтон стал убеждать кабинет министров не тратить времени впустую и одобрить немедленное объявление войны. Но в Лондоне решили, что следует выдвинуть окончательный ультиматум. Эмира предупредили, что, если до конца дня 20 ноября он не извинится искренне за свой неучтивый отказ от приема британской миссии, хотя миссия российская была радушно принята, против него немедленно начнутся военные действия. Неразбериху усилило российское Министерство иностранных дел, которое прежде опровергало любые разговоры о миссии Столетова. Теперь придумали новое, неудовлетворительное объяснение: мол, миссия Столетова — всего лишь визит вежливости, никоим образом не противоречащий прежним гарантиям по Афганистану, лежащему вне сферы русского влияния. Это заявление немного смягчило опасения Литтона по поводу того, что русские в Афганистане опередили и одурачили британцев.

Ко времени истечения срока ультиматума 20 ноября никакого ответа от Шер-Али не поступило. На следующий день три колонны британских войск начали наступление на Кабул. Через десять дней прибыло послание от эмира, согласного на прибытие британской миссии, но оно не содержало извинений, которых требовал вице-король. В любом случае послание запоздало — вторая афганская война началась. Литтон намеревался преподать эмиру такой урок, который тот не скоро забудет, и в то же время совершенно ясно показать Санкт-Петербургу, что никаких конкурентов в Афганистане Великобритания не потерпит.

Едва наспех собранная тридцатипятитысячная британская армия в трех местах пересекла границу Афганистана, как события понеслись вскачь. Первой задачей был захват Хайберского ущелья, Джелалабада и Кандагара — после нескольких коротких, но жестоких схваток эта задача была решена. Узнав о вторжении британцев, эмир поспешил обратиться к генералу Кауфману с просьбой срочно прислать 30 000 русских солдат, наличием которых похвалялся генерал. Увы, к огорчению эмира, пришел ответ, что в разгар зимы это невозможно, так что лучше бы заключить перемирие с напавшими. Пока британцы укреплялись на новых позициях в ожидании дальнейших распоряжений из Калькутты, доведенный до отчаяния эмир решил лично отправиться в Санкт-Петербург, чтобы воззвать о помощи к царю и к другим европейским державам. Но сначала он освободил своего старшего сына Якуб-хана, которого держал под домашним арестом, назначил того регентом и поручил сражаться с британцами. Затем, в сопровождении последнего российского офицера из миссии генерала Столетова, отбыл на север.

На российской границе эмира остановили в соответствии с приказом генерала Кауфмана — вот и подписывай с русскими договор о дружбе, на чем в свое время настоял генерал. У брошенного русскими и оказавшегося под натиском британцев Шер-Али не осталось иных заступников. Дух и здоровье эмира надломились, он стал отказываться от пищи и лекарств и в феврале 1879 года умер в Балхе. Спустя несколько дней британцы получили от Якуб-хана весточку о том, что его отец «покинул свою бренную оболочку и, по велению Великого Судии, поспешил к Земле Божественного Милосердия». Воцарение Якуб-хана, который долго сопротивлялся отцу, предоставило обеим сторонам возможность заново оценить ситуацию. Британцы быстро выяснили, что новому эмиру недостает искренней поддержки племенных вождей, а потому он склоняется к переговорам, которые столь непреклонно отвергал его отец.

Выразив Якуб-хану соболезнования от имени британского правительства по поводу кончины его отца, майор Каваньяри во втором послании изложил условия окончания войны и вывода британских войск из Афганистана. Эти условия были достаточно жесткими: отказ от самостоятельной внешней политики эмирата, согласие на размещение британских миссий в Кабуле и в других городах, уступка ряда территорий вдоль индийской границы, в том числе Хайберского ущелья. Между тем вторжение застопорилось, поскольку из-за отчаянного сопротивления местных племен, суровой зимы, повального распространения болезней и скверного транспортного сообщения британское полевое командование посчитало продолжение наступления затруднительным. Впрочем, новый эмир понимал, что по весне взятие британцами Кабула — после прибытия подкреплений из Индии — будет лишь вопросом времени. После долгого и ожесточенного торга он согласился на большинство британских требований, а взамен ему пообещали защиту от русских и от не менее жадных соседей-персов в сочетании с ежегодной субсидией в размере 60 000 фунтов стерлингов.

Соглашение заключили в селении Гандамак, где сорока годами ранее остатки злополучного кабульского гарнизона доблестно отбивались от афганцев. Сам Якуб-хан и его главнокомандующий прибыли на церемонию в русских мундирах, что было довольно бестактно с их стороны. К возмущению большинства афганцев, 26 мая Гандамакское соглашение было подписано. Майору Каваньяри предстояло отправиться в Кабул в качестве британского резидента в Афганистане — первого со времен убийства сэра Александра Бернса и сэра Уильяма Макнахтена зимой 1841 года. Лорд Литтон был восхищен достигнутыми результатами. Жесткие меры принесли ожидаемые плоды — прогнали из Кабула последних русских и наглядно показали афганцам, чего на самом деле стоят хвастливые посулы Кауфмана. В Лондоне и Калькутте не скупились на взаимные поздравления. Королева Виктория, которая пристально следила за центральноазиатскими и индийскими делами, особенно радовалась тому, что сумела перехитрить царя Александра. Каваньяри, сын одного из наполеоновских генералов и, возможно, один из наиболее выдающихся офицеров-пограничников того времени, в награду за успешное ведение переговоров удостоился посвящения в рыцари, благодаря чему приобрел положение, необходимое для исполнения деликатных обязанностей при дворе Якуб-хана. Впрочем, отнюдь не все восторгались соглашением, заключенным с вероломными афганцами. Кое-кто отмечал, что эмир слишком уж легко принял британские требования. Эти люди помнили, какими изменами и трагедиями обернулось, после подобных российских интриг в Кабуле, последнее вмешательство Индии в афганские дела. «Все погибнут», — заявил после известия о назначении Каваньяри бывший вице-король сэр Джон Лоуренс. Правда, за общей эйфорией такие предупреждения предпочитали не слышать.

В вечер перед отъездом в Кабул сэра Луи Каваньяри пригласили на ужин к кавалеру креста Виктории генералу сэру Фредерику Робертсу, который тоже получил титул за успешную военную кампанию[123], но питал серьезные сомнения по поводу афганской миссии. Робертс было собрался произнести тост за Каваньяри и его немногих спутников, но понял, что не в силах этого сделать, ибо опасается за их безопасность. На следующий день он проводил их в путь. «Сердце сжималось, — писал он впоследствии, — когда я прощался с Каваньяри. Мы уже разошлись на несколько шагов, но вдруг развернулись оба, снова обменялись рукопожатием — и расстались навсегда». Несмотря на беспокойство друзей и коллег, Каваньяри был уверен, что преодолеет любые возможные трудности. По собственному желанию он ограничился скромным сопровождением из пятидесяти пехотинцев и двадцати пяти кавалеристов — все из Корпуса разведчиков. Командовал ими лейтенант Уолтер Гамильтон, кавалер креста Виктории за недавнее сражение в Хайберском ущелье. Гражданский штат Каваньяри состоял из двух европейцев — секретаря и врача из Индийской армии.

После дороги, которая не изобиловала событиями, миссия 24 июля 1879 года достигла афганской столицы. Ощущалась некоторая напряженность, но в целом европейцев приняли хорошо. Звучал артиллерийский салют, афганский военный оркестр попытался исполнить гимн «Боже, храни королеву», а самого Каваньяри провезли по столице верхом на слоне. Затем посланника со свитой проводили в резиденцию, подготовленную в крепости Бала-Хиссар, неподалеку от дворца эмира. Несколько недель все шло гладко, но потом Каваньяри сообщили, что крупное афганское соединение, завершив службу в Герате, прибыло в Кабул. Обозленные трехмесячной задержкой жалованья, эти люди, по слухам, вознегодовали еще сильнее, когда узнали, что в городе объявилась британская миссия. Афганские чиновники настоятельно советовали Каваньяри и его подчиненным не рисковать и не покидать стен Бала-Хиссара, ибо в городе ожидались беспорядки. Тем не менее 2 сентября сэр Луи отправил депешу, которая завершалась словами: «Все в порядке». Это была последняя весточка от миссии.

В Калькутте с нетерпением ожидали дальнейших известий из Кабула, а Санкт-Петербург между тем пытался восстановить amour propre[124] в Центральной Азии, изрядно подорванный поспешным отбытием миссии из Афганистана и неутешительными итогами недавней войны с Турцией. Хватало и иных разочарований. Кашгар, к которому Россия довольно давно присматривалась, внезапно вместе с остальной частью Синьцзяна вернулся под управление Китая — после многолетнего промедления император наконец двинул армию на запад, против Якуб-бека, с наказом вернуть утраченные территории. Войскам, чье неторопливое продвижение сопровождалось посевом и сбором урожая зерновых, понадобилось три года, чтобы достичь цели. Прослышав о приближении неприятеля, Якуб-бек собрал семнадцать тысяч солдат и устремился на восток, навстречу китайцам. На сей раз противник оказался ему не по плечу: войско Якуб-бека разгромили, а самому ему пришлось бежать в Кашгар. Там в мае 1877 года он и скончался, к немалому облегчению подданных: кто-то говорил, что он умер от страха, кто-то утверждал, что его отравили. Как бы там ни было, к декабрю того же года Кашгар вернулся под власть императора, и отныне три могучие державы — Великобритания, Россия и Китай — сошлись вплотную на Памире. Только область Или и ее главный город Кульджа остались за Россией.

Это «изъятие» Кашгара наверняка было тяжелым ударом для русских, в особенности для строителя царской среднеазиатской империи фон Кауфмана. А впереди поджидали новые неприятности. В ходе недавней войны с Турцией планы Кауфмана относительно дальнейшего расширения границ временно заморозили, а самому генералу велели забыть о подготовке сил для вторжения в Индию. Но все же лондонским «ястребам» и их единомышленникам в Калькутте было очевидно, что российские аппетиты в Центральной Азии далеки от насыщения. Примечательно, что, по замечанию Барнаби, на свежайших русских штабных картах южная граница России попросту отсутствовала. Хотя непосредственная угроза войны с Великобританией отступила, никто не сомневался, что русские замышляют новые шаги. Осенью 1878 года русский штабной офицер — полковник Г. Л. Гродеков — проехал из Ташкента через Самарканд и северный Афганистан в Герат, тщательно изучая и описывая маршрут. В Герате он обстоятельно изучил городские укрепления и по возвращении домой доложил, что горожане мечтают перейти под русскую руку. Другие российские военные путешественники, исследователи и разведчики занимались изучением пустыни Каракум и Памира, а на Дальнем Востоке полковник Николай Пржевальский в сопровождении казаков пробивался с севера к тибетской столице Лхаса.

Возобновление российских усилий вряд ли могло порадовать тех, кто отвечал за оборону Индии. 9 сентября 1879 года Санкт-Петербург предпринял первое после захвата Коканда (четыре года назад) наступление в Средней Азии. На сей раз русские атаковали крупную туркменскую крепость Геок-Тепе на южном краю пустыни Каракум — приблизительно на полпути между Каспийским морем и Мервом. Их цель состояла в том, чтобы захватить эту дикую ничейную местность, укрепив тем самым свой южный фланг, от Красноводска до Мерва. В конечном счете здесь собирались построить железную дорогу, которая соединила бы Бухару, Самарканд и Ташкент. Расчеты не учитывали сопротивления воинственных туркмен, ибо русские привыкли сражаться с толпами плохо руководимых и необученных туземцев. Они предполагали обстрелять из пушек огромную глинобитную крепость и принудить ее к сдаче. Но едва они, уверенные в скорой победе, прекратили обстрел и бросили на штурм пехоту, как туркмены, отстаивавшие свою свободу, ринулись на значительно уступавших им в численности русских и обратили тех в бегство. С немалым трудом удалось отбиться от преследования и отступить через пустыню к Красноводску. Это было самое тяжелое поражение русских в Средней Азии со времен злополучной Хивинской экспедиции 1717 года. Военный престиж России понес сокрушительный урон, который погубил карьеру командовавшего русскими войсками генерала, с позором возвращенного в Санкт-Петербург[125]. Впрочем, дурные вести в тот месяц касались не только русских — четырьмя днями ранее британцы сами получили повод для тревоги.

Первым узнал о нем генерал сэр Фредерик Робертс в Симле. Рано утром 5 сентября его разбудила жена, сообщившая, что вокруг дома мечется посыльный со срочной телеграммой в поисках кого-нибудь, кто может за нее расписаться. Робертс принял гонца и разорвал конверт. Новости, которые содержались в телеграмме, привели генерала в ужас. Туземный агент, посланный Каваньяри из Кабула, чуть живым добрался до границы и передал, что британскую резиденцию атаковали три мятежных афганских полка. Когда гонец покидал Кабул, британцы еще держались, иных новостей пока не поступало. Случилось именно то, чего боялся Робертс и о чем предупреждал Лоуренс. Уведомив о происходящем потрясенного вице-короля, который так ратовал за отправку миссии Каваньяри, Робертс телеграфировал на самый близкий к Кабулу пограничный пост и приказал, не жалея сил и денег, выяснить, что происходит сейчас в афганской столице. Долго ждать не пришлось. В тот же вечер он узнал, что мятежники штурмовали резиденцию и что все, кто был внутри, после отчаянного, но безнадежного сопротивления были перебиты.

На самом деле несколько солдат гарнизона, находившихся в момент нападения в городе, уцелели, и от них, а также от местных жителей стали известны подробности, позволившие воссоздать картину последних часов работы миссии. Подстрекаемые муллами, мятежники пришли к крепости Бала-Хиссар потребовать от эмира жалованье и принялись потешаться над товарищами из кабульского гарнизона, опозорившимися в противостоянии с неверными-британцами в недавней кампании. Чтобы успокоить солдат, эмир распорядился заплатить им за месяц службы, но этим лишь раззадорил бунтовщиков. Какой-то провокатор предложил получить остальное с Каваньяри, который, как было известно, хранил свои деньги в резиденции, расположенной в той же крепости. Когда британец отказался делиться, резиденцию начали забрасывать камнями, а тех местных, кто пытался ворваться внутрь, охрана встретила огнем. Клянясь отомстить, рассвирепевшие афганцы бросились обратно в казармы — и вернулись к резиденции уже с оружием. Они устроили полноценную осаду, на которую резиденция вовсе не была рассчитана. Похоже, мало кто усвоил уроки схожей резни, жертвой которой сорок лет назад пал сэр Александр Бернс: окруженная другими домами, с крыш которых можно было вести огонь по защитникам почти в упор, резиденция представляла собой скопище отделенных забором одноэтажных строений.

Под командой лейтенанта Гамильтона британские солдаты сдерживали нападавших большую часть дня. Поскольку дворец эмира находился совсем близко, там наверняка слышали стрельбу и крики; кроме того, к эмиру отправили троих посыльных с просьбой о немедленной помощи. Первых двух убили, но третий добрался до дворца. Однако Якуб-хан не попытался вмешаться и не пожелал полностью расплатиться со своими подданными. До сих пор его роль в событиях остается невыясненной, хотя нет убедительных доказательств того, что он замышлял что-то против британцев, — нет, эмир просто испугался разъяренных воинов, сочтя, что с тех станется обратить свою ярость против него самого. Между тем схватка за резиденцию становилась все ожесточеннее. Сэр Луи Каваньяри, храбро возглавивший вылазку с целью отогнать нападавших и очистить пространство вокруг основного здания миссии, уже погиб. Афганцы подтащили две полевые пушки, которые немедля открыли яростную стрельбу. Гамильтон повел своих в контратаку и сумел захватить обе пушки прежде, чем те смогли нанести обороне значительный ущерб. В этой вылазке был смертельно ранен врач миссии. Правда, сколько ни пытались, защитники миссии не смогли под ураганным огнем переместить пушки на позиции, откуда можно было бы вести огонь по нападавшим.

На протяжении нескольких часов лейтенант Гамильтон и те, кто остался в живых из семидесяти человек гарнизона миссии, продолжали отражать натиск афганцев, а некоторые надворные постройки успели загореться. Наконец нападавшие по лестницам взобрались на крышу главного здания резиденции, внутри которого защитники готовились дать последний бой. После кровопролитной рукопашной Гамильтон и его товарищ-европеец, секретарь миссии, были убиты. Оставалась лишь дюжина сипаев из Корпуса разведчиков, все еще продолжавших сражаться. Афганцы предложили индусам сложить оружие и сдаться — мол, они не хотят их убивать, они же не англичане. Проигнорировав это предложение, индусы во главе со своим офицером устремились в отчаянную атаку — и погибли все до единого. Как установили позднее, в ходе двенадцатичасового сражения нападавших погибло не менее 600 человек. «Анналы какой армии и какого полка способны явить более яркий образец мужества, нежели свершение этой малой группы разведчиков? — говорилось в официальном отчете. — Своим подвигом они снискали вечную славу не только полку, но и всей британской армии». Допускай статус креста Виктории награждение индийских войсковых частей, этот полк наверняка удостоился бы награды, а так к длинному списку сражений на полковом знамени разведчиков лишь добавили два слова: «Резиденция, Кабул».

Через несколько часов после подтверждения известий о бойне генерал Робертс был уже на пути к границе, чтобы принять командование поспешно собранными карательными силами для скорейшего марша на афганскую столицу. Одновременно другим британским подразделениям приказали вновь занять Джелалабад и Кандагар, возвращенные афганцам по Гандамакскому соглашению. Эмир спохватился и направил вице-королю депешу, выражая глубочайшие сожаления по поводу случившегося. А когда узнал, что британцы идут на его столицу, послал своего главного министра перехватить Робертса и умолить того остановиться: дескать, он клянется лично покарать тех, кто причастен к нападению на миссию и к гибели Каваньяри и его спутников. Но Робертс, убежденный в том, что эмир просто тянет время до начала зимы и хочет тайком организовать общее сопротивление, поблагодарил Якуб-хана и ответил так: «После недавнего происшествия великий британский народ вряд ли смирится, пока британская армия не войдет в Кабул и там не поможет вашему величеству наложить наказание, столь суровое, сколь и заслуженное такими ужасными и трусливыми бесчинствами». Посему наступление продолжится, как распорядился вице-король, чтобы «обеспечить личную безопасность вашего величества и помочь вашему величеству восстановить мир и порядок в столице».

В начале октября, почти без противодействия, Робертс достиг Кабула. Почти сразу по прибытии он посетил место гибели Каваньяри и его людей. «Стены резиденции, сплошь покрытые пулевыми пробоинами, доказывали яростный характер нападения и подтверждали длительность сопротивления, — писал он. — Полы были залиты кровью, а среди углей пожара мы нашли множество человеческих костей». Генерал приказал немедленно начать поиск останков жертв, но иных следов найти не удалось. Далее он учредил две комиссии по расследованию. Одной предстояло выяснить, причастен ли к бойне эмир, а вторая должна была установить зачинщиков и главарей мятежа. Первое расследование ни к чему не привело, хотя Якуб-хана и обвинили в «преступном безразличии» к судьбе миссии. Эмир между тем отрекся от престола и заявил, что предпочтет быть скромным садовником в британском лагере, а не управлять Афганистаном. В конце концов его очистили от подозрений и отправили со всем семейством в изгнание в Индию.

Желая во что бы то ни стало покарать убийц, Робертс объявил награду за сведения о личностях и деяниях преступников. Разумеется, под шумок отдельные местные решили свести старые счеты с недругами, так что многих мнимых мятежников осудили на основании крайне сомнительных улик. Однако вина других была неоспоримой: так, городского старшину Кабула видели с отрезанной головой Каваньяри в руках на улицах города. Всего на виселицы, установленные инженерами Робертса в крепости Бала-Хиссар, там, где отстаивали право на жизнь Каваньяри и его товарищи, отправились около сотни афганцев. Утром в день казни многолюдная толпа в грозном молчании смотрела с окружающих стен и крыш, а британские солдаты караулили осужденных с примкнутыми к ружьям штыками. «Перед развалинами резиденции, — писал офицер Корпуса разведчиков, — протянулась длинная и мрачная вереница виселиц. Под ними, со связанными руками и ногами и под усиленной охраной, выстроили в шеренгу приговоренных. Подали сигнал, и в петлях закачались те, кто совсем недавно был живым. Это главари… повешенные на месте их бесчестья».

Жестокая расправа, учиненная Робертсом, вызвала бурные споры на родине, а сам генерал подвергся широкой общественной критике. Фактически он действовал столь беспощадно по указанию лорда Литтона, который поведал Робертсу перед отбытием в Афганистан: «Кое-что вице-король может одобрить задним числом, но генерал-губернатор в Совете этого сделать не может». Литтон даже рассматривал возможность сжечь Кабул дотла, хотя позже от этой мысли отказался. Среди первых критиков Робертса была газета «Таймс оф Индия», которая заявляла: «Достойно сожаления, что повесили многих невинных людей, тогда как относительно степени их вины решение принималось единолично». Через четыре дня не менее уважаемая газета «Френд оф Индия» писала: «Мы боимся, что генерал Робертс нанес нации серьезный урон, опорочив репутацию нашего правосудия в глазах Европы». Другие газеты предупреждали, что Робертс, как утверждалось, «сеет семена ненависти». Неприятности не заставили себя долго ждать: рождественские события не только поставили под угрозу британский гарнизон в Кабуле, но и заставили вспомнить трагические последствия убийства сэра Александра Бернса в 1841 году.

Поглощенные своей ненавистью к британцам и, возможно, воодушевленные слухами о том, что двадцатитысячное русское войско спешит им на выручку, отдельные местные племена двинулись на Кабул с севера, юга и запада. Их возглавлял 90-летний мусульманский богослов, призывавший к священной войне против неверных. Узнав об этой угрозе, Робертс решил опередить афганцев и рассеять их прежде, чем они объединятся для нападения на Кабул. В отличие от пожилого генерала Элфинстона, чьи профессиональная некомпетентность и промедление привели к катастрофе 1842 года, Робертс был, что называется, бравым воякой выдающихся способностей (говорили, что он лучший со времен Веллингтона) и получил крест Виктории за подавление индийского мятежа. Правда, исходно он недооценил численность неприятеля, а потому не сумел ни разгромить, ни рассеять афганцев. К тому времени, после ряда необъясненных взрывов в крепости Бала-Хиссар, которые частично уничтожили укрепления, британский гарнизон численностью в 6500 человек квартировал в казармах, построенных эмиром Шер-Али для собственных войск за пределами столицы. В декабре 1879 года британцы готовились к отражению атаки объединенных афганских сил, которых насчитывалось будто бы до 100 000 вооруженных туземцев.

На сей раз, несмотря на подавляющее превосходство афганцев в численности, Робертс имел на руках множество козырей. Его солдаты были отлично обучены и обстреляны, а также вооружены новейшими ружьями, заряжаемыми с казенной части, и двумя картечницами Гатлинга, этими прототипами пулеметов, способными вести убийственный огонь по любому, кто приближался к британским позициям. Кроме того, он располагал дюжиной 9-фунтовых полевых пушек и восемью 7-фунтовыми горными пушками, тогда как у афганцев артиллерии не было вовсе. Кроме того, боеприпасов хватало на четыре месяца, а продовольствия и топлива Робертс собрал достаточно, чтобы пережить долгую афганскую зиму. Лишая врага преимуществ скрытного передвижения в темноте, британцы использовали осветительные артиллерийские снаряды. Кроме того, благодаря одному из шпионов Робертс точно знал, когда и как афганцы собираются напасть. Рано утром 23 декабря весь британский гарнизон — с пальцами на спусковых крючках ружей — всматривался в предрассветную тьму.

Внезапно, за час до восхода, на британские позиции волна за волной ринулись с воплями туземцы во главе с готовыми на самоубийство мусульманскими фанатиками, или гази[126]. По оценкам Робертса, их было около 60 000 человек. Вспыхнули осветительные снаряды, внося смятение в ряды афганцев и превращая фигуры в белых одеяниях и чалмах в легкие мишени для британских стрелков. Поначалу, из-за явного перевеса в численности, афганцы все же сумели подобраться опасно близко к оборонительному периметру, но их отогнали прежде, чем они смогли прорваться внутрь. После четырех часов жестокой и безжалостной схватки вокруг британских позиций скопились груды трупов, а пыл атакующих начал угасать. Осознав, что надежды на победу не осуществятся, некоторые племенные вожди со своими воинами пустились наутек. Наконец, преследуемые по пятам кавалеристами Робертса остатки сводной афганской армии бежали в холмы. К полудню сражение закончилось: афганцы потеряли по крайней мере 3000 человек, а британцы — всего пятерых.

Схватку за столицу удалось выиграть, но война продолжалась. Пока британцы оставались в Афганистане, а страна не имела правителя, любые упования на восстановление мира оставались тщетными, как и стремления британцев превратить Афганистан в надежный оплот против российского вторжения в Индию. Успехи лорда Литтона, по сути, заставили весь Афганистан взяться за оружие против Великобритании. Вице-король отчаянно пытался найти выход из этого тупика, и вдруг появилось подходящее решение, которого никто не предвидел.

Абдуррахман — внук великого Доста Мухаммеда и племянник покойного Шер-Али — двенадцать лет жил в изгнании в Самарканде под опекой генерала Кауфмана и на содержании у русского царя. Афганистан ему пришлось покинуть после того, как Шер-Али захватил трон, законным наследником которого после смерти деда стал именно Абдуррахман. Уверенный, что Шер-Али у него, в общем-то, в кармане (документы, найденные Робертсом в Кабуле, это подтверждали), генерал фон Кауфман вполне одобрял такое положение дел. Но смерть Шер-Али и новая агрессивная политика Великобритании в Афганистане все изменили. Решив опередить англичан и посадить на пустующий трон собственного кандидата, Кауфман взялся убеждать Абдуррахмана в том, что изгнаннику следует незамедлительно вернуться домой и предъявить законные права на престол. В феврале 1880 года в сопровождении малочисленных сторонников с новейшими русскими ружьями (и с обещаниями дальнейшей помощи, если потребуется) Абдуррахман пересек Окс и вступил в северный Афганистан.

Весть о его приближении вскоре дошла до Робертса в Кабуле, а затем последовали депеши, что северные племена быстро стекаются под знамена направлявшегося на юг Абдуррахмана. Внезапное появление нового претендента на трон требовало от Лондона и Калькутты быстрых решений. Начали срочно обсуждать планы по поводу будущего Афганистана. Размещение в стране на постоянной основе оккупационной армии сулило неминуемые жертвы и затраты, а потому исключалось из рассмотрения. Значит, страну надлежало разорить, затруднив тем самым управление Афганистаном для русских — или для любого другого потенциального врага. Но прежде следовало определить, кто станет править в Кабуле, когда оттуда выведут британский гарнизон. Пока это не будет решено, генералу Робертсу с войсками, очевидно, придется оставаться в городе, причем сам генерал фактически займет трон. Кауфман явно делал ставку на Абдуррахмана, которого считал способным добиться поддержки масс и в конечном счете собрать достаточно сил, чтобы изгнать британцев. Это обещало привлечь весь Афганистан (или хотя бы большую его часть) на сторону России. Думается, таковы были намерения Кауфмана.

В кои-то веки британцы в этих обстоятельствах проявили в Афганистане нетипичное для себя хитроумие. На первый взгляд Абдуррахман выступал как ставленник России, и требование передать ему трон несло серьезную угрозу обороне Индии. Однако разумнее допустить, что в глубине души он не прорусский и не антибританский, а проафганский. Если вместо противодействия его притязаниям на трон поддержать эти притязания, то можно тем самым переиграть Кауфмана. Вдобавок из всего, что было известно об Абдуррахмане, вытекало, что это единственный афганский лидер, способный в силу личных качеств объединить этот беспокойный народ и управлять страной. Кроме того, наблюдая воочию, как русские исправно обманывают его предшественников и нарушают собственные заманчивые посулы, он, не исключено, предпочтет в будущем обращаться за покровительством и помощью к британцам. Поэтому решили все-таки отдать трон именно Абдуррахману. Состоялись переговоры, было достигнуто соглашение, в соответствии с которым британцы покидали Кабул, оставляя в столице представителя-мусульманина, а новый эмир обязывался не поддерживать отношений с любыми иностранными державами, кроме Великобритании; последняя, со своей стороны, обещала не вмешиваться в афганские дела на всей территории страны. 22 июля 1880 года на торжественной церемонии в местности к северу от Кабула 40-летнего Абдуррахмана объявили новым эмиром, но парадный въезд в столицу он отложил на более позднее время, ибо сначала следовало показать себя твердым и умелым правителем, заслуживающим доверия соседом, а не лакеем британцев.

При этом положение эмира нельзя было назвать крепким. По сути, он управлял лишь окрестностями Кабула и рядом северных областей, в остальном же в Афганистане продолжалась смута, поскольку восшествие Абдуррахмана на престол признали отнюдь не все вожди. Кроме того, эмир не осмеливался прилюдно выказывать дружественные чувства к англичанам, усадившим его на трон, чтобы, подобно шаху Шудже, не быть обвиненным в несамостоятельности — дескать, он держится у власти силой их штыков. «Я не мог выказывать свое расположение публично, — писал он годы спустя, — потому что мой народ невежественен и склонен к нетерпимости. Прояви я хоть малейшую приязнь к англичанам, меня назвали бы неверным, который якшается с другими неверными». Козырем для эмира был уход британцев, и он не переставал напоминать племенным вождям, что это случилось его стараниями (хотя, конечно, сами британцы, охотно и с немалым облегчением, уступили Абдуррахману власть в Кабуле). А в метрополии между тем произошли два события, ускорившие вывод британских войск.

Первым стала смена правительства. Тори — во многом именно вследствие афганского кризиса — потерпели полное поражение, и к власти, после шести лет пребывания в оппозиции, вернулись либералы Гладстона. Лорд Литтон, которого вице-королем назначил Дизраэли, ушел в отставку под уничижительную критику Гладстона, а его место занял лорд Рипон, бывший глава Совета по делам Индии. Решение вывести войска из Кабула было принято накануне отставки кабинета министров тори, однако либералы торжественно поклялись впредь избегать «упреждающей» политики Дизраэли. Гладстон считал, что русская угроза Индии сильно преувеличена, при всех тех якобы убедительных доказательствах происков Кауфмана, которые Робертс обнаружил в Кабуле. «Упреждающая» политика, по убеждению Гладстона, провоцировала русских и заставляла тех поступать соответственно. Еще новый премьер отказался публиковать подробности секретной переписки Кауфмана с Шер-Али или подписанное русско-афганское соглашение, чтобы «не раскачивать лодку» в момент, когда англо-российские отношения временно стабилизировались. Годом позже эти материалы наконец опубликовали в консервативной газете «Стэндард», но они уже почти утратили свою насущность и злободневность.

Другой, гораздо более неотложной причиной вывода войск Робертса из Кабула стало трагическое известие, пришедшее из Кандагара через шесть дней после того, как Абдуррахмана провозгласили эмиром. Беспорядки начались в Герате, где ныне правил Айюб-хан, двоюродный брат Абдуррахмана и его конкурент в борьбе за афганский трон. Этот хан заявил, что намерен истреблять неверных, прогнать всех британцев из Афганистана и захватить престол. В конце июня 1880 года он во главе восьмитысячной армии с артиллерией, подбирая по мере продвижения подкрепления, направился к Кандагару, где размещался малочисленный британский гарнизон. Когда известие о неожиданном походе достигло Кандагара, на запад поспешно перебросили отряд из 2500 человек (британцев и индусов). Увы, по скудным и противоречивым донесениям разведки, о реальных силах Айюб-хана составили неверное представление — в частности, никто не подозревал о наличии у него современной артиллерии. Хуже того, местные отряды, даже лояльные Абдуррахману и отправленные для помощи британским частям, начали переходить на сторону наступавших, так что войско Айюб-хана увеличилось в численности минимум до 20 000 человек.

Противники столкнулись у крошечной деревеньки Майванд, на открытой равнине в сорока милях к западу от Кандагара. Командующий британскими силами бригадный генерал Джордж Берроуз имел приказ вступать в сражение, только «если сочтет себя достаточно сильным». Не ведая о силах врага, зато уверенный, что британские части с помощью превосходящей тактики и лучшего оружия всегда разгромят гораздо более многочисленного неприятеля, он решил атаковать. Когда генерал осознал свою ошибку, было уже слишком поздно. В результате его опрометчивости британцы потерпели одно из самых позорных поражений в истории покорения Азии. Айюб-хан был талантливым военачальником, достаточно сведущим в методах современной войны. В отличие от Берроуза, он был закален многими сражениями и прекрасно использовал этот опыт. Еще до начала боя его солдаты заняли господствующие высоты, а артиллеристы хана были настолько хорошо обучены, что британцы впоследствии утверждали, будто среди канониров были русские.

Несмотря на стесненность в маневре, нехватку боеприпасов, численное превосходство, хитрость и коварство противника, измученные жарой и жаждой британские и индийские воины сражались стойко и доблестно. Схватка нередко перерастала в рукопашную. Бородатые афганцы бросались на британские штыки, а кое-где брались за камни, потому что боеприпасы иссякали. Наконец прозвучал приказ: под прикрытием темноты отступать к Кандагару. К тому времени, когда разрозненные остатки войск добрались до Кандагара и сообщили гарнизону печальные новости, Берроуз потерял почти тысячу солдат — а на равнине вокруг Майванда осталось почти впятеро больше мертвых или умирающих врагов. Похоронив своих павших и оставив трупы британцев стервятникам, Айюб-хан приступил к осмотру укреплений Кандагара, а местный гарнизон изготовился к осаде. Первым делом, чтобы избежать предательства, из города выслали всех афганцев, способных держать оружие. Ушло более 12 000 человек, причем кое-кого пришлось брать на прицел, а силы гарнизона насчитывали 3000 бойцов.

В Индии узнали о катастрофе, когда телеграфист в Симле получил сигнал срочно освободить линию. Чуть позже начали поступать мрачные новости из Кандагара. «Полное поражение и разгром сил генерала Берроуза. Большие потери среди офицеров и нижних чинов». Окончательный список убитых еще не составлен, уточнялось в сообщении, мелкие группы уцелевших до сих пор подходят. Известие о поражении достигло Кабула, когда первые британские части уже начали отбывать в Индию. Вывод войск немедленно приостановили. После победы генерала Робертса кабульский гарнизон значительно укрепили, а потому Робертс тут же получил приказ выступить с десятитысячной армией, разгромить Айюб-хана и освободить Кандагар. Ожидалось, что на 300-мильный марш-бросок понадобится месяц, ибо запасы придется нести с собой, а маршрут пролегает по суровой и враждебной территории. Фактически же этот переход стал одним из самых быстрых маршей в военной истории. Все силы Робертса, включая пехоту, кавалерию, артиллерию (с осветительными снарядами), полевые госпитали, подводы с амуницией и даже отары овец, добрались до осажденного города за двадцать дней.

Услышав, что мстить за британское поражение идет сам ужасный Робертс, напуганный Айюб-хан отступил от Кандагара и даже направил Робертсу письмо, уверяя, что в Майванде британцы напали первыми и что дело можно решить полюбовно, поскольку он всегда хотел и хочет жить в дружбе с Великобританией. Робертс не принял эти оправдания всерьез. За несколько часов до прибытия в Кандагар разведчики засекли новые позиции афганцев на холмах к западу от города, и на следующее утро британцы атаковали. На сей раз, как говорят цифры, силы сторон были приблизительно равны, хотя афганцы обладали значительным превосходством в артиллерии. Вначале отряды Айюб-хана яростно сопротивлялись, обстреливая британцев с высот, но вскоре штыки 72-го Шотландского полка и кукри 2-го полка гуркхских стрелков переломили ход сражения. К обеду вся афганская артиллерия перешла в руки Робертса. С темнотой битва прекратилась. Британские потери составили всего 35 человек убитыми, тогда как афганцы оставили на поле битвы более 600 трупов; многих местных взяли в плен, еще больше разбежалось. Робертс, ослабленный болезнью, командовал схваткой из седла и прихлебывал изредка шампанское для поддержания сил.

Благодаря двум блестящим победам Робертса британский военный престиж в Центральной Азии был восстановлен. На троне в Кабуле сидел сильный и дружественный правитель. Единственным препятствием к выводу войск из Афганистана оставался нерешенный вопрос с Кандагаром. Поскольку город располагался на дороге до перевала Болан от Герата, многие считали, что гарнизон из Кандагара выводить не следует: мол, едва британцы уйдут, как тут же объявятся русские агенты. Единого мнения не было даже среди военных, хотя все соглашались, что Кандагар придется немедленно занимать снова, если русские захватят Герат. В конце концов правительство решило передать Кандагар Абдуррахману на том основании, что чем меньше британцы будут вмешиваться в дела Афганистана, тем меньше у местных будет враждебности, зато теперь, когда афганцы лучше узнали британцев, у них появится больше оснований сопротивляться русским. Но Абдуррахман медлил с принятием предложения, и в результате Кандагар захватил Айюб-хан, отпущенный из британского плена. Впрочем, властвовал он недолго: Абдуррахман завладел сначала Кандагаром, а затем и Гератом, после чего Айюб-хан бежал в Персию. Эти победы сделали Абдуррахмана хозяином фактически всего Афганистана.

Британцы успешно, пусть с немалыми трудностями, покончили с российским влиянием в Кабуле и наконец превратили Афганистан в стабильное и цельное буферное государство под дружественным управлением. Но почивать на лаврах было некогда: Лондон-то решительно отказался от «упреждающей» политики в Центральной Азии, а вот Санкт-Петербург повел себя иначе. Через несколько недель после вывода британских войск из Афганистана русские возобновили свое наступление.

Доведись кому-либо утром 1 октября 1880 года пересекать пустыню к востоку от Исфахана в центральной Персии, взору такого человека предстало бы поразительное зрелище. В уединенном уголке рядом с заброшенным колодцем европеец явно военного вида и выправки разоблачался, чтобы напялить на себя наряд армянского торговца лошадьми. Он надел длинный стеганый халат и черную шапку из овчины на глазах у двоих молча наблюдавших спутников, одетых точно так же, и различие между троими мужчинами заключалось в том, что двое молчаливых были настоящими армянами, а третий — британским офицером. Подполковник Чарльз Стюарт из 5-го Пенджабского пехотного полка, вырядившись подобным образом, готовился отправиться на отдаленный участок северо-восточной границы Персии. Оттуда он собирался отслеживать перемещения русских войск в пустынных районах на севере Туркмении, где располагался большой оазис Мерв, с древних времен известный как «Царица мира».

Несколькими месяцами ранее в Индии получили данные разведки о возможном крупном военном предприятии русских в районе к востоку от Каспийского моря — в Транскаспии, как выражаются географы. Для англичан не было тайной, что в Красноводске собираются мощные силы под командованием опытного генерала Михаила Скобелева, одного из ярчайших российских полководцев, прославившегося в ходе недавней войны с Турцией. Солдаты прозвали Скобелева «Белым генералом»[127], потому что он неизменно выезжал в бой в великолепном белом мундире и верхом на белом коне. Еще он имел репутацию человека безжалостного и жестокого, за что заработал у туркмен прозвище Старый Кровоглаз. Человек большой отваги, он лично не раз отправлялся в рейды по турецком тылу и даже тайно посещал Константинополь.

Присутствие Скобелева в этом стратегически важном регионе стало причиной немалого беспокойства для людей, ответственных за оборону Индии, ведь именно русский генерал разрабатывал генеральный план вторжения в ходе англо-российского кризиса 1878 года. Подобно любому другому русскому военному, Скобелев был горько разочарован отменой наступления и все еще мечтал изгнать англичан из Индии. Теперь, с полного благословения царя, он предлагал марш на восток. «Где же он остановится?» — спрашивали себя руководители британской обороны. Смятение усугублялось тем обстоятельством, что маршрут движения сил Скобелева пролегал по одному из наиболее недоступных и наименее населенных мест планеты. Требовались дни, если не недели, чтобы новости о продвижении русских достигли ближайшей британской заставы. Могло случиться так, как уже неоднократно бывало прежде, что первые известия придется черпать из санкт-петербургских газет. Само собой напрашивалось решение направить британского офицера в те края, где капитан Нейпир некогда имел возможность убедиться, что туркмены дружески воспримут всех, кто выступает против русских. Однако после отказа от «упреждающей» политики Лондон упорно считал, что любые британские действия способны дать русским повод для захвата Мерва, а потому потенциальных провокаций нужно избегать во что бы то ни стало.

Запрет для британских офицеров и политиков появляться в «деликатных» областях характерен для Большой игры, но он не распространялся на частные инициативы. Достаточно вспомнить авантюры таких смельчаков, как Муркрофт, Хейуорд, Шоу, Барнаби и другие. Правительство, конечно, предупреждало, что подобная поездка чревата официальным изъявлением неудовольствия или высылкой, как было с Барнаби, но реальных способов остановить искателей приключений попросту не существовало. Их действия при необходимости тут же дезавуировались, зато сведения, которые они привозили из «отпусков» или из иных столь же тонко замаскированных путешествий, принимались военными, как правило, весьма доброжелательно. Трудно сказать, получил ли прямое или косвенное одобрение выезд подполковника Стюарта. В старых документах лондонской Индийской библиотеки об этом не говорится. Как признавал сам Стюарт, отчасти он маскировался, чтобы избежать разоблачения со стороны британских дипломатов в Тегеране, поскольку те сделали бы все возможное, чтобы его остановить. Это было очередное свидетельство бесконечной войны между Министерством иностранных дел, традиционно оппозиционным по отношению к «упреждающей» политике, и военным ведомством, озабоченным противостоянием с Санкт-Петербургом. Схожий конфликт тлел между российским Министерством иностранных дел и царскими генералами, особенно «ястребами» в Ташкенте и Тифлисе.

25 ноября Стюарт прибыл в отдаленный пограничный город Махомадабад, который намеревался сделать своим наблюдательным постом. Персидскому градоначальнику он представился армянином из Калькутты, который прибыл закупить знаменитых туркменских лошадей. Под прикрытием этой легенды он начал с осмотра и покупки коней на собственном конезаводе градоначальника. Одновременно он заводил друзей и завязывал знакомства на базаре, чтобы, не вызывая подозрения, узнавать от торговцев и прочих местных, которые прибывали и уходили почти ежедневно, о происходящем за границей. Впрочем, наблюдениями за действиями генерала Скобелева в южном Транскаспии занимался не только подполковник Стюарт. Пробыв в Махомадабаде несколько недель, он, к своему удивлению, узнал, что в городе появился другой британец — Эдмунд О’Донован, специальный корреспондент газеты «Дейли ньюс», отчаянно желавший воочию увидеть начало кампании против туркмен. Исходно он намеревался присоединиться к силам Скобелева, но этому воспротивился сам генерал. Теперь же О’Донован хотел добраться до туркменской цитадели Геок-Тепе прежде, чем русские начнут ее штурм, который казался неизбежным, ибо после месячной подготовки войска Скобелева наконец тронулись в поход. О’Донован, задержавшийся с отъездом из-за чинимых персами препятствий и собственной болезни, вел в Махомадабаде переговоры со знакомыми туркменами насчет поездки в Геок-Тепе.

В последующие три недели Стюарт виделся с О’Донованом почти ежедневно, но решил все же не раскрывать себя. Его маскировка оказалась чрезвычайно удачной: О’Донован, человек вроде бы проницательный, даже похвалил прекрасный английский Стюарта, но не заподозрил в нем британца. Стюарт находчиво объяснил, что «калькуттские армяне получают очень хорошее образование». Только перед расставанием он открылся соотечественнику, который отказывался ему верить, пока не увидел паспорт. В книге О’Донована «Оазис Мерв: путешествия и приключения к востоку от Каспия» автор всячески расхваливал совершенство маскировки Стюарта. Наконец, в январе 1881 года О’Донован получил приглашение посетить Геок-Тепе. Туркменские вожди, которые поначалу правильно подумали, что к ним стремится простой репортер английской газеты, постепенно склонились к мысли, что он посланник британского правительства и может им помочь. О’Донован поспешил пересечь границу, надеясь добраться до Геок-Тепе раньше Скобелева. Но приглашение запоздало: русские уже окружили крепость и начали ее обстрел. Британец прибыл как раз вовремя, чтобы собственными глазами увидеть в бинокль с вершины близлежащего холма поспешное бегство охваченных паникой туркмен и услышать рассказы оставшихся в живых о безжалостной и мстительной резне, устроенной по приказу Скобелева. Русские войска не забыли унизительного для них предыдущего поражения от защитников Геок-Тепе.

В общем, О’Донован получил богатый материал для длинного и яркого репортажа о падении крепости в пустыне; он сознавал, что этот репортаж вызовет в Европе большую шумиху. За массивными стенами Геок-Тепе находилось 10 000 туркмен, в основном конных, а также почти 40 000 гражданских жителей. У Скобелева насчитывалось 7000 пехотинцев, а также конница, 60 пушек и картечницы. Поначалу сопротивление оказывалось упорное, русские очутились под яростным огнем с крепостных стен. Оборонительные сооружения, и без того надежные, дополнительно укрепили со времени прошлой попытки русских их штурмовать — под присмотром туркмен, изучивших русские крепости на Каспийском море. Пушки и ракеты Скобелева производили внутри крепости подлинное опустошение, но серьезно повредить стены оказались не в состоянии. Опасаясь того, что, если осада затянется, к туркменам могут прибыть подкрепления, Скобелев принял радикальное решение. Он приказал саперам прорыть подкоп под стеной и заложить взрывчатку. Чтобы ускорить работу, генерал каждый день у входа в туннель засекал время работы. Если копали быстро, офицера, отвечавшего за ход работ, награждали водкой, шампанским и генеральскими объятиями. В противном случае ему давали нагоняй в присутствии подчиненных.

К 17 января, пока наверху продолжались жестокие бои, саперы незаметно подобрались к стенам на двадцать пять ярдов. Продвижение стало замедляться из-за нехватки воздуха под землей, однако в конце концов туннель был готов. Две тонны взрывчатки были заложены добровольцами вдоль стены. Мину подорвали около полудня 24 января, а войска в полной готовности ждали команды на штурм. Одновременно на ту же часть стены обрушилась вся мощь артиллерии и картечниц Скобелева. Прогремел взрыв невиданной силы, ввысь поднялся гигантский столб земли и щебня. В стене возникла брешь шириной почти пятьдесят ярдов, мгновенно уничтожив несколько сотен защитников. Русские штурмовые отряды тотчас ворвались в крепость; еще в нескольких местах, используя складные лестницы, поднесенные предыдущей ночью под покровом темноты, солдаты Скобелева вскарабкались на стены. Захват крепости сопровождался свирепой рукопашной схваткой. Не готовые к внезапному появлению русских внутри крепости и ошеломленные силой взрыва туркмены попятились. Вскоре отступление превратилось в паническое бегство через пустыню, воины бежали заодно с перепуганными мирными жителями, а их неумолимо преследовала конница Скобелева.

Началась резня: победители мстили туркменам за предыдущее поражение. Не щадили ни маленьких детей, ни стариков. Всех беспощадно рубили российские сабли. В пустыне погибло, как считается, 8000 беглецов. Еще 6500 тел лежали в крепости. «Все вокруг было завалено трупами, — сообщал позднее некий армянский переводчик своему британскому приятелю. — Я сам видел младенцев, заколотых штыками или порубленных на куски. Многих женщин перед смертью изнасиловали». Целых три дня, прибавлял он, солдаты с позволения Скобелева пьянствовали, насиловали, грабили и убивали. В свое оправдание генерал впоследствии заявлял: «Чтобы мир был продолжительным, врага следует изничтожать крепко. Чем сильнее его прищемишь, тем дольше он будет сидеть тихо». Это, утверждал Скобелев, куда надежнее умиротворяет беспокойных соседей, чем традиционный британский способ, примененный тем же Робертсом в Кабуле: публичное повешение главарей порождает ненависть, но не внушает страх. Туркмены, которые почти два столетия грабили русские караваны, нападали на пограничные посты и обращали подданных царя в рабство, больше не должны были доставлять неприятностей. Собственные потери Скобелева составили 268 человек убитыми и 669 ранеными. Среди погибших оказались генерал, два полковника, майор и десять младших офицеров. Сорок офицеров были ранены. По слухам, впрочем, потери Скобелева были значительнее, но русские, как говорили, всегда преуменьшали собственные потери и преувеличивали потери врага[128].

Что касается таинственного полковника Стюарта, тот поспешно покинул Махомадабад, свою резиденцию на границе, едва до него дошли известия о падении Геок-Тепе. Узнав о штурме, он первым делом уведомил британскую миссию в Тегеране. Пусть его поездка на границу и не была одобрена, теперь ему со стороны Министерства иностранных дел ничто не угрожало, поскольку он уже находился на пути домой. На обратном пути в Тегеране он и вовсе посетил британскую миссию, где поделился своими сведениями с послом, от которого ранее старался улизнуть. В опубликованных много лет спустя заметках о событиях той поры под названием «По Персии под чужой личиной» Стюарт чрезвычайно осмотрительно писал о своем опыте и о скитаниях под видом армянского торговца лошадьми. Архив тегеранской миссии, находящийся в настоящее время в лондонской Индийской библиотеке, не содержит никаких дополнительных сведений. Не подлежит сомнению одно: тайная и запретная (может быть, может быть) деятельность Стюарта ничуть не повредила его карьере. Через несколько месяцев он вернулся на персидскую границу, уже сотрудником миссии, в причудливой должности особого уполномоченного.

Победитель при Геок-Тепе генерал Скобелев оказался менее удачлив. В связи с протестами Европы по поводу резни «невинных» туркмен царю пришлось снять его с должности и отправить в Минск — не то чтобы в захолустье, но явно не подходящее место для боевого генерала. Официально это сделали для того, чтобы успокоить европейское общественное мнение. Однако, по некоторым утверждениям, на самом деле состоялась замаскированная отставка. Санкт-Петербургу не нравилось, что Скобелев одержим собственным величием и явно лелеет политические амбиции. Например, он предложил канцлеру Германии Бисмарку, которого поносил как величайшего противника России, сойтись на дуэли перед строем войск до смертельного исхода. Словом, Скобелева, который познал успех, определенно хотели поставить на место, и военачальник, которому не исполнилось еще и сорока лет, утратил все шансы на дальнейшие успехи, только ради которых и жил. Его начали терзать кошмары: видения кончины в постели, а не на поле битвы. Через год после победы при Геок-Тепе кошмары воплотились наяву: генерал скончался от сердечного приступа, случившегося, как шептались, при посещении московского борделя.

Захват Геок-Тепе сам по себе не вызвал неуместной тревоги ни в Лондоне, ни в Калькутте (разве что среди записных русофобов). Эта крепость с глинобитными стенами не представляла большого стратегического значения. Кроме того, ее захват не стал полной неожиданностью. Считалось, что «туркмены — похитители людей» сами ответственны за немалые человеческие страдания и получили по заслугам, но вот последующее избиение их жен и дочерей повсеместно осуждалось как омерзительная и бессмысленная расправа. Британцев по-настоящему беспокоило, двинутся ли русские дальше на восток, к Мерву, откуда очень легко осуществить бросок в Афганистан и занять Герат. Санкт-Петербург, пока не готовый к дальнейшей экспансии, был прекрасно осведомлен об этих британских опасениях и страшился превентивного удара со стороны Лондона — с захватом Герата и, как требовали некоторые «ястребы», с покорением Мерва. Чтобы рассеять британские опасения, русские предоставили заверения в том, что не намерены далее утверждаться за Каспием и уж точно даже не смотрят в направлении Мерва. «Мы не только не хотим идти туда, — объяснял заместитель министра иностранных дел Николай Гирс, — мы счастливы тому, что ничто нас к тому не принуждает». В личном письме британскому послу лорду Дюфферину[129] царь Александр добавил от себя, что издал указ об окончательном прекращении расширения границ империи. Британцы не догадывались, что очень скоро Александр погибнет — будет взорван бомбой террориста по дороге в Зимний дворец с войскового смотра.

Надежды на то, что русские наконец откажутся от своей наступательной политики в Центральной Азии, уподобясь британцам, значительно окрепли после двух откровенно примирительных шагов, предпринятых в ту пору. Во-первых, была мирно проведена в своей большой части прежде не установленная граница с Персией, от Каспийского моря до точки далеко к востоку от Геок-Тепе, хотя восточнее границы все еще не существовало. Здесь располагался Мерв, номинально принадлежащий Персии, но на самом деле подвластный туркменам. Во-вторых, русские — крайне неохотно, по общему признанию, — ушли из Кульджи, города к северо-востоку от Кашгара, который вернулся под управление Китая. Если не считать продажи Аляски в 1867 году за 7 миллионов долларов Соединенным Штатам Америки (Санкт-Петербург счел, что эти земли невыгодны экономически и трудно обороняемы), русские никогда раньше нигде не спускали свой флаг. Город Кульджа и его окрестности, напомню, были захвачены Россией десять лет назад, дабы не допустить (так, по крайней мере, утверждали в Санкт-Петербурге) дальнейшего расширения владений Якуб-бека. В целом захват города был вполне оправдан, поскольку Кульджа — Или[130], как говорили китайцы, — стерегла важные стратегические пути, ведущие в Россию. Впрочем, вопреки предыдущим обещаниям вернуть город, когда Пекин прогонит Якуб-бека из Синьцзяна, Санкт-Петербург не сдержал слово, из-за чего разгорелся долгий и ожесточенный дипломатический конфликт.

Весной 1880 года китайцы пригрозили вернуть Кульджу силой и начали собирать войско. Русские, не имея ни желания, ни возможностей затевать войну с Китаем, сочли — в соответствии с вековой политикой максимальных приобретений при минимальном риске — разумным уступить, заодно обвинив британцев, якобы стоявших за неожиданной воинственностью Пекина. По соглашению, подписанному в следующем году, русские соглашались вернуть Кульджу при условии сохранения прав на небольшую территорию к западу от города и получения от китайцев немалого «оккупационного выкупа» на охрану этой территории. Вообще, для русских отступление перед азиатскими угрозами было чем-то беспрецедентным. «Китай, — заявил лорд Дюфферин, — принудил Россию к тому, чего она никогда не сделала бы прежде, заставил исторгнуть территорию, которую она однажды поглотила».

Быть может, все это воспринималось Гладстоном и его кабинетом как залог будущих добрых намерений Санкт-Петербурга в Центральной Азии, но очень скоро наступило отрезвление. Несмотря на торжественные клятвы по поводу Мерва, стали в строжайшей тайне разрабатываться планы по захвату оазиса. Среди приглашенных на коронацию Александра III, вступившего на престол после убийства отца, оказалось множество туркменских старейшин из Мерва. Цель их приглашения состояла в том, чтобы напомнить о военном могуществе России и убедить в бесполезности сопротивления. Этот ход сработал. Пораженные великолепием и пышностью церемонии, парадом с участием многочисленных пехотинцев, конницы и артиллерии, туркмены вернулись в цитадель Мерва в искреннем убеждении, что выступать против русского царя — безумие. А туземные агенты принялись распространять по окрестностям слухи, что британцы покинули Афганистан по приказу царя. Никто на земле, говорили они, даже королева Виктория, не смеет спорить с русским царем, так что любые надежды туркмен на помощь британцев напрасны.

Посеяв таким образом семена сомнения среди туркмен, русские решили еще заслать в Мерв лазутчика, дабы тот изучил настроения на месте. Кое-кто полагал, что туркмены, памятуя об участи Геок-Тепе, не станут сражаться и безропотно покорятся, оказавшись лицом к лицу с русскими войсками. Но в том случае, если они все же решатся на сопротивление, тщательное изучение обороны Мерва будет очень кстати. Это крайне опасное предприятие в классическом духе Большой игры требовало от исполнителя исключительной храбрости. В распоряжении властей имелся идеальный кандидат — лейтенант Алиханов.

В феврале 1882 года груженный товарами туркменский караван приближался к Мерву с запада. Возглавлял его почтенный туземный торговец, тайно симпатизировавший русским, а вокруг ехали полдюжины вооруженных всадников, тоже все туркмены. Еще двое, оба с виду туземные торговцы, держались чуть в стороне. На самом деле это были русские офицеры: старший — не кто иной, как Алиханов; а младший — молодой казачий есаул — вызвался его сопровождать. Алиханов, мусульманин из аристократического кавказского рода, многократно отличался доблестью на полях сражений. Он дослужился до майора и состоял при штабе великого князя Михаила, наместника Кавказа. Вспыльчивый, как многие кавказцы, он вызвал на дуэль и убил высокопоставленного чиновника. Суд чести разжаловал его в рядовые. Постепенно он искупил вину храбростью и ратными подвигами и был снова произведен в лейтенанты. Он знал, что в случае удачного выполнения этого задания ему почти наверняка вернут прежний чин.

Караван вступил в Мерв ночью, чтобы к русским не слишком присматривались. В городе хватало старейшин, благожелательно относившихся к влиянию царя и одобрявших присоединение Мерва к империи. Их заранее предупредили о прибытии Алиханова. После обмена приветствиями договорились на следующее утро объявить, что два торговца из России приехали в Мерв с намерением наладить регулярные поставки товаров на местные базары караванами из ближайшего российского поселения — Асхабада (ныне Ашхабад). Разумеется, тут имелся некий рискованный момент, но Алиханов полагал, что иначе нельзя. Весть о присутствии русских в городе разлетелась мгновенно, и срочно созвали совет всех местных старейшин и знати. Алиханову со спутником велели предстать перед горожанами в большой палатке. Тут-то и пригодилось мусульманское вероисповедание Алиханова: от единоверца большинство туркменских старейшин согласилось принять щедрые российские дары. Далее Алиханов обратился к ним со страстной речью, подробно объяснил цель своего прибытия и испросил разрешения предложить русские товары городским торговцам.

Когда один из старейшин заявил, что сначала должны все обсудить между собой власти, Алиханов резко возразил. «Вы хотите, чтобы мы вернулись домой? — спросил он насмешливо. — Уж поверьте, мы не настолько нуждаемся в деньгах, чтобы тратить время впустую на разъезды. Если сейчас мы удалимся, больше вы нас никогда не увидите». Эта смелая стратегия, судя по реакции старейшин, сработала. Алиханов вынудил их оправдываться, но успех следовало поскорее закрепить. «Вы собираете совет всякий раз, когда прибывает караван, или только ради русских?» — спросил он. После длительной паузы один из вождей ответил: «В пустыне между Мервом и ближайшими русскими поселениями бесчинствуют разбойники. Мы не хотим, чтобы что-то нехорошее случилось с купцами великого русского царя». Алиханов разъяснил, что вооруженный конвой русских караванов даст отпор любым разбойникам, у которых хватит глупости на них напасть. Санкт-Петербургу нужны гарантии безопасности в самом Мерве.

На этом доводы туркмен закончились. Алиханов же, заметив, что среди старейшин нет единства, решил не упускать достигнутого преимущества. Если нашей торговле помешают, сказал он, мы немедленно соберем свои товары и уедем. Кто знает, как новый царь, который в настоящее время к туркменам расположен, отнесется к известию о подобном повороте событий? Наверняка царь сильно рассердится. Это было уже чересчур для старейшин, прекрасно помнивших разгром под Геок-Тепе. Последовало горячее обсуждение, после которого Алиханову сказали, что ему всегда рады, что он может торговать и, если пожелает, хоть навсегда остаться в Мерве. «На все воля Аллаха, — рассмеялся Алиханов, боясь показаться неблагодарным. — Двух или трех дней будет достаточно, чтобы понять, хороша ли торговля». Они задержались в Мерве на две недели — вполне достаточно, чтобы Алиханов и его товарищ-казак, прогуливаясь ежедневно рано утром, когда большинство туркмен еще спали, осторожно осмотрели оборонительные сооружения города. Когда же караван собрался в обратный путь, выбрали другую дорогу, чтобы и ее нанесли на карту.

По возвращении Алиханову поручили подготовку к захвату Мерва — желательно мирному. Многие туркменские вожди все еще были враждебны к России и яростно противились подчинению власти царя. Согласие на продажу российских товаров вовсе не следовало принимать за капитуляцию. Умело используя туземную агентуру и личные контакты, которыми он обзавелся за время пребывания в Мерве, Алиханов продолжал интриговать против «антироссийской фракции» среди туркменских старейшин, постепенно лишая их влияния. В феврале 1884 года он доложил начальству, что все готово. Обстоятельства складывались удачно: британское правительство пристально наблюдало за событиями в Судане, где вспыхнула священная война, так что Гладстону сейчас было не до противостояния с Россией в Центральной Азии — в Санкт-Петербурге об этом догадывались.

Первым шагом русских стал захват оазиса Теджент в восьмидесяти милях к западу от Мерва. Этот оазис уже захватывали, но на короткий срок, а потому туркмены ничуть не встревожились. В конце концов, с самого падения Геок-Тепе русские не доставляли никаких неприятностей, если ты сам проявлял осторожность, не нападал на их караваны и не давал ни малейшего повода к войне. Первые подозрения закрались, когда Алиханов, которого они считали простым торговцем, появился у городских ворот в мундире российской императорской армии и в сопровождении эскадрона казаков. С ним прибыли многие вожди и знатные люди, успевшие принести присягу на верность царю. Собрав всех старейшин города, Алиханов посоветовал сдаться. Мол, в оазисе Теджент, откуда он только что прибыл, стоят передовые части многочисленной и снабженной артиллерией армии, которая уже в пути. Если туркмены добровольно согласятся стать подданными царя, никто не станет размещать в Мерве русский гарнизон. В худшем случае назначат наместника, который прибудет с несколькими приближенными и охраной. В противном же случае может повториться, например, история Геок-Тепе. Некоторые туркмены заговорили было о сопротивлении, но большинство вождей к тому времени давно устало сражаться. В других областях племена покорились и помочь не могли, британцам совсем не до туркмен, а страх перед русскими слишком велик. После споров и мучительных препирательств прежде гордые туркмены, повелители закаспийских земель, согласились сдать свою столицу и подчиниться власти Санкт-Петербурга.

Телеграфируя новости царю Александру III, губернатор этой области сообщал: «Имею честь доложить вашему величеству, что ханы четырех племен мервских туркмен, каждое в 2 тысячи шатров, сегодня официально принесли присягу на верность вашему величеству». Это было сделано «с осознанием неспособности управлять самостоятельно и в убеждении, что только могучая длань вашего величества может обеспечить Мерву порядок и процветание». Вскоре войсковая колонна из Теджента вошла в Мерв и заняла городскую цитадель. Благодаря смелой и не слишком щепетильной дипломатии Алиханова российская победа вышла совершенно бескровной и почти ничего не стоила. По личному распоряжению царя Алиханову немедленно вернули чин майора, а награды, отнятые трибуналом, вновь засияли на его мундире. Вскоре Алиханов получил чин полковника, а со временем стал губернатором города, который фактически своими руками преподнес царю и родине[131].

На следующий день после того, как Александру доложили об успехе, то есть 15 февраля, новость о взятии Мерва как бы между прочим сообщил британскому послу Николай Гирс, ставший к тому времени министром иностранных дел. Британцы прекрасно понимали, что Санкт-Петербург, несмотря на неоднократные заверения, обманул их по всем статьям. Вновь русские поставили на то, что либералы Гладстона не пойдут дальше бесполезных протестов, даже перед лицом совершившегося факта, — и вновь не прогадали. Нельзя сказать, что новость застала британское правительство, поглощенное грандиозным кризисом в Судане, совсем уж врасплох. Годом ранее министр иностранных дел лорд Гренвилл извещал королеву Викторию, что русские «прощупывают пути к границе Афганистана». А всего за месяц до сдачи Мерва высокопоставленный чиновник Форин-офиса предупреждал, что восстание в Судане «идет на пользу русским, поскольку оно на руку любому врагу нашей страны».

Зато для русофобов капитуляция Мерва стала почти таким же триумфом, как для самих русских, поскольку она в точности соответствовала их прогнозам. Генерал Робертс, вскоре ставший главнокомандующим Индийской армией, оценивал действия России как «самый важный шаг, когда-либо предпринятый русскими на пути к Индии». Недолго осталось до того времени, сулил он «ястребам», когда «казаки будут купать своих лошадей в водах Инда». Даже правительству пришлось признать, что захват Мерва угрожает Индии сильнее, чем покорение русскими Бухары, Хивы и Коканда. Если между покоренными ханствами и границами Индии лежали обширные горные хребты и пустыни, то на пути к Инду из Мерва через Герат и Кандагар не было никаких препятствий. Кроме того, теперь, когда покорились закаспийские туркмены, уже никто не мешал царским войскам на Кавказе и в Туркестане действовать против Индии совместно, под единым командованием. Мало того, русские начали строить железную дорогу в восточном направлении — от Каспия к Мерву. Эта дорога призвана была надежно связать между собой гарнизонные города и оазисы Средней Азии, а также по ней можно было перебрасывать войска к афганской границе.

Терпению и доверчивости пришел конец, и британское правительство сочло необходимым снова напомнить Санкт-Петербургу о нарушенных обещаниях и мнимых заверениях, которые предваряли захват Мерва. В длинном меморандуме Министерство иностранных дел обвиняло Россию в циничном игнорировании многократных заявлений царя и его министров. Опустив вопрос о нарушенных обещаниях, русские ответили, что вовсе не помышляли о присоединении Мерва, что это случилось-де по желанию самих туркмен, которые захотели, во-первых, покончить с местной анархией, а во-вторых, приобщиться к благам цивилизации. При этом Санкт-Петербург, исполнив задуманное, явно стремился сгладить возможную напряженность. Чтобы не допустить впредь повторения чего-то подобного, было предложено встретиться в дружеской обстановке и установить постоянную границу между северным Афганистаном и центральноазиатскими владениями России. Словно забыв, что русским доверять нельзя, британский кабинет министров счел, что любая договоренность с Санкт-Петербургом лучше ее отсутствия. Исходили из убеждения, что после официально заключенного договора любое нарушение границы со стороны России будет расцениваться как враждебный акт против Афганистана. Поскольку, по соглашению с Абдуррахманом, Великобритания несла ответственность за внешнюю политику Афганистана, такой шаг равнялся объявлению войны империи. Значит, русские — по крайней мере, в этом был убежден кабинет — дважды хорошо подумают, прежде чем предпринять что-либо в отношении Герата.

После длительной официальной переписки с обсуждением множества скользких вопросов наконец решили, что представители обеих стран (иначе — Совместная афганская пограничная комиссия) 13 октября 1884 года встретятся в оазисе Саракс, в отдаленной и пустынной области к юго-западу от Мерва, где соприкасаются Афганистан, Персия и закаспийские территории. Задача комиссии состояла в том, чтобы научными методами раз и навсегда промаркировать границу, тем самым отменив действие старого договора 1873 года, по которому линию границы просто провели на карте — очень и очень приблизительно. Но русские как будто не слишком спешили приступить к работе. После череды задержек, включая явно «тактическую» болезнь их главного специального уполномоченного генерала Зеленого, настала суровая среднеазиатская зима, которая не позволила — так утверждали русские — генералу со свитой добраться до назначенного места раньше весны. Главный британский специальный уполномоченный генерал сэр Питер Ламсден умудрился прибыть на встречу вовремя — и обнаружил в тех краях все признаки российской военной активности. Сомнений относительно цели этой активности ни у кого не возникало. Что бы там ни думали в Санкт-Петербурге, русские военные были решительно настроены еще до начала работы комиссии отодвинуть южную границу с Афганистаном как можно ближе к Герату. Они полагали, что Лондон — с либералами у власти и в условиях, когда британские войска глубоко увязли в Судане, — не захочет начинать другую войну из-за ничтожного клочка в пустыне на задворках Азии.

Что ж, им предстояло убедиться, что на сей раз они просчитались.

Захват Мерва и та уловка, посредством которой была осуществлена операция, привели в негодование Великобританию, а новое поколение уилсонов, урквартов и роулинсонов дружно схватилось за перья. За рассуждениями генерала Ламсдена относительно того, что русские снова идут в наступление, вскоре последовало донесение британского военного атташе в Санкт-Петербурге: царские генералы ищут предлог для нападения на Герат по весне, «едва большая часть наших сил увязнет в Египте и Судане». Потом пришли известия, что генерала Гордона забила до смерти толпа фанатиков на крыльце резиденции в Хартуме[132]. Страну захлестнули воинственные настроения. «Ястребы» пребывали в убеждении, что их час пробил; 1885 году суждено было стать урожайным для литературы Большой игры.

Среди представителей нового поколения «упреждающей» школы наиболее плодовитым был, пожалуй, Чарльз Марвин, уже опубликовавший несколько сочинений о российской угрозе, в том числе книги «Русское наступление на Индию» и «Русские в Мерве и Герате, а также их силы вторжения в Индию». Еще одна книга — «Открывая Среднюю Азию» — подробно рассказывала о секретных миссиях и странствиях русских офицеров в краях, окружавших Британскую Индию. Будучи корреспондентом лондонской газеты «Глоб» в Санкт-Петербурге, Марвин имел преимущество перед своими конкурентами, поскольку хорошо знал русский язык и лично был знаком со многими влиятельными царскими генералами. Писавший просто, но убедительно, он являлся автором бесчисленного множества статей о намерениях России в Средней Азии и о том, как лучше этим намерениям противодействовать.

Впервые Марвин привлек внимание публики, не говоря уже о властях, в мае 1878 года, в связи с cause celebre[133] — утечкой информации из Уайтхолла. Тогда как раз шел Берлинский конгресс (после Русско-турецкой войны 1877 года), а Марвин работал по совместительству в Министерстве иностранных дел и сотрудничал с газетой «Глоб». Установив, что правительство намерено раскрыть подробности соглашений, заключенных между Великобританией и Россией, для «Таймс», Марвин решил сыграть на опережение и передать материалы своей газете. Шум вышел знатный, но историю постарались быстро замять. Так или иначе, на следующий день «Глоб» опубликовала тексты соглашений. Очень скоро Марвина, как наиболее очевидного подозреваемого, арестовали и обвинили в хищении сверхсекретного документа. Обыск в его доме не выявил каких-либо подтверждающих улик, и корреспондента-чиновника оправдали; суд постановил, что он не нарушал никаких законов — в ту пору еще не приняли акт о государственной тайне[134]. Впоследствии выяснилось, что Марвин зазубрил тексты документов и воспроизвел их для печати по памяти. Случившееся ничуть не повредило Марвину: спустя пять лет, в свои неполные тридцать, он стал наиболее читаемым из всех, кто в то время писал об англо-российских отношениях.

В 1885 году, этом annus mirabilis[135] для всех, кто интересовался российской угрозой, Марвин выпустил сразу три книги на данную тему, включая и работу об опасностях для Индии со стороны новой Транскаспийской железной дороги. Другая книга, «Русские у врат Герата», была написана и издана всего за неделю (так что в нынешней «моментальной»[136] литературе нет ничего необычного). Подобно прочим сочинениям Марвина, она стала бестселлером и мгновенно разошлась в 65 тысячах экземпляров. В целом Марвин полагал, что сменявшие друг друга британские правительства, в первую очередь либеральные, сами навлекли на себя нынешние сложности — в силу их бесхребетной политики по отношению к Санкт-Петербургу. О текущем правительстве Марвин говорил: «Кабинет мистера Гладстона печально известен склонностью к уступкам, и Россия, прекрасно это зная, ищет способы принудить нас к новым». В тот же год, кстати, увидели свет — если назвать лишь три книги — работа Деметриуса Боулгера «Среднеазиатские вопросы», обзор полковника Дж. Б. Молсона «Русско-афганский вопрос и вторжение в Индию» и трактат Г. Сазерленда Эдвардса «Русские проекты против Индии». Также публиковались во множестве памфлеты, статьи, обзоры и письма к редакторам газет — в основном от тех, кто был русофобом или поддерживал таковых.

Возможно, что наиболее известным среди авторов сочинений о российской угрозе — после Чарльза Марвина, разумеется, — был вовсе не англичанин, а англофильствующий венгерский востоковед по имени Арминий Вамбери, взявшийся, так сказать, за дубинку во имя интересов Великобритании. Двадцать лет назад он под видом нищего дервиша совершил долгое и опасное странствие по Средней Азии, желая доказать, что венгры происходят из тех мест. Блестящий лингвист, бегло говоривший по-арабски и по-турецки, он быстро осваивал местные языки, что позволило ему без разоблачения посетить Хиву, Самарканд и Бухару[137]. Все три города в ту пору еще сохраняли независимость, однако в Будапешт Вамбери вернулся в убеждении, что очень скоро они будут захвачены Россией. Осознав, что его соотечественники слабо интересуются делами Центральной Азии, Вамбери устремил взор на Великобританию, полагая, что там к нему прислушаются, уж по поводу Индии — наверняка. В 1864 году он прибыл в Лондон и узнал, что британцы осведомлены о его путешествии по Средней Азии и что он, оказывается, уже стал знаменитостью. Выходец из бедной еврейской семьи, Вамбери был потрясен радушным приемом: он встречался даже с принцем Уэльским, Пальмерстоном и Дизраэли. Всем хотелось послушать о приключениях мнимого дервиша, но в главном Вамбери потерпел неудачу: «упреждающая» политика вышла из моды, как выяснил сэр Генри Роулинсон, и Вамбери не смог убедить никого, кроме «ястребов», озаботиться русской угрозой.

По возвращении в Будапешт Вамбери назначили профессором турецкого, арабского и персидского языков в местном университете, и он принялся бомбардировать «Таймс» и прочие британские газеты письмами, в которых убеждал британское правительство вести себя строже с коварными русскими. Между тем одно за другим пали среднеазиатские ханства, и русские на глазах подступали все ближе к своей заветной цели — покорению Индии. После падения Мерва, в отсутствие всяких признаков того, что российское наступление на этом остановится, Вамбери ощутил, что настал его звездный час: весной 1885 года он снова отправился в Лондон, намереваясь обнародовать свои взгляды по поводу устремлений Санкт-Петербурга в отношении к Индии. Вновь заделавшись светским львом — и на сей раз его предупреждения звучали на многолюдных собраниях по всей стране, — он получал столько приглашений, что от большинства из них приходилось отказываться. Некий поклонник передал в его распоряжение на время пребывания в Лондоне роскошную квартиру — вместе с поваром, слугами и винным погребом. Не единожды в ходе поездок по провинции доброжелатели, подписывавшиеся просто «поклонник» или «благодарный англичанин», совали в вагон Вамбери корзины дорогих деликатесов. После трех изнурительных, но триумфальных недель, за которые удалось повидать многих выдающихся британцев, Вамбери вернулся в Будапешт, чтобы взяться за книгу под названием «Будущая схватка за Индию». Написанная за двадцать дней, книга во многом повторяла выводы, им уже озвученные публично. Однако теперь и умонастроения, и момент были самыми подходящими. Книга с привлекательной ярко-желтой обложкой быстро примкнула в списке бестселлеров года к свежайшему сочинению Чарльза Марвина.

Впрочем, большинство книг, наспех сочиненных после падения Мерва, было, по сути, полемическими трактатами. Призванные привлечь внимание публики к растущей, по мнению авторов, русской угрозе, эти книги во многом опирались на доводы и стратегическое мышление, восходящие к Киннейру, де Лейси Эвансу, Макнилу и прочим ранним русофобам. По общему мнению, с той поры русские неуклонно приближались к границам Индии; увы, никто из нового поколения аналитиков не мог похвастаться личным знанием местности или пониманием военной обстановки. Сам Вамбери, некогда побывавший в тех краях, ничего не ведал о современных стратегии и тактике. Полковник Молсон служил когда-то в Индийской армии, но после многих лет нестроевой службы (в том числе надзирая за санитарией и финансами) давно вышел в отставку и закончил свою карьеру опекуном молодого махараджи Майсура.

Один-единственный аналитик действительно знал, о чем говорил, но экземпляров его книги — истинной энциклопедии Большой игры — нельзя было достать ни за какие деньги. Этот человек, генерал-майор сэр Чарльз Макгрегор, обладал уникальным опытом для оценки российской угрозы Индии во всех ее проявлениях. Будучи генерал-квартирмейстером Индийской армии, он также занимал пост главы недавно учрежденного разведывательного департамента. Ветеран многочисленных кампаний на границе, он много путешествовал по Афганистану и северо-восточной Персии, даже побывал в Сараксе[138]. По должности он имел доступ к свежайшим донесениям разведки касательно Индии, включая военные и политические сведения. Если рассуждать о сколько-нибудь серьезной аналитике российской угрозы, называть следует именно Макгрегора, а не Марвина и не Вамбери.

До назначения Макгрегора сведения военного характера собирали от случая к случаю, в отличие от русских, у которых была налажена и отлажена систематизация таких сведений. Новый разведывательный отдел — он размещался в Симле, намного ближе к зоне российской активности, чем Калькутта, — состоял поначалу всего из пяти офицеров (причем двое были совместителями) и нескольких доверенных туземных клерков и картографов. Там собирали и оценивали данные о дислокации и численности русских войск в Центральной Азии и о том, какова степень потенциальной угрозы Индии. Кроме того, отдел занимался переводом на английский соответствующих русских книг, статей и других материалов. Политические же сведения по-прежнему собирали офицеры-пограничники, которые отсылали донесения в политический департамент — подлинное Министерство иностранных дел индийского правительства, на службе которого они числились. За топографические данные, во многом обладавшие военным значением, отвечала Землемерная служба Индии в Дехра-Дан. Эта организация, до недавнего времени привлекавшая туземных агентов (пандитов) для сбора географической информации в «деликатных» областях, стремилась картографировать весь субконтинент как в пределах, так и за пределами собственно Индии, а также отслеживала актуальность карты. Военные, политические и топографические данные пополнялись также стараниями предприимчивых молодых офицеров и других путешественников — как мы видели, они добывали эти сведения преимущественно неофициально. Вопреки картине, нарисованной Редьярдом Киплингом в «Киме», в ту пору в Индии не существовало единого координационного разведывательного центра, а в отношениях между тремя существующими службами процветали конкуренция и ревность.

Деятельность во главе военной разведки была для Макгрегора одной из обязанностей на посту генерал-квартирмейстера; при этом он, будучи, подобно большинству прочих генералов, горячим сторонником «упреждающей» школы, ревностно исполнял порученное дело. В отпуске в Лондоне летом 1882 года он посвятил немало времени изучению данных отдела разведки военного министерства и постарался совместить эти данные с изысканиями его собственного департамента. Впрочем, по возвращении в Индию он быстро столкнулся с недовольством и прямым саботажем — со стороны как политического департамента, большинство сотрудников которого придерживались политики «искусного бездействия», так и ряда членов Совета по делам Индии. Убежденный в том, что от русских следует ожидать неприятностей, Макгрегор твердо вознамерился разрушить самодовольное спокойствие своих политических и гражданских коллег и показать, насколько просто в нынешних условиях напасть на Индию. Летом 1883 года он приступил к сбору материала для конфиденциального отчета, который получит название «Оборона Индии».

На накопление сведений ему понадобился почти год. В дополнение к собственным разведданным о российских возможностях и дислокации сил он привлек соображения многих высокопоставленных чиновников и лучших стратегических умов Индийской армии. Многие из консультантов были личными друзьями Макгрегора, в том числе генерал Робертс, под командованием которого во время второй афганской войны он возглавлял одно из подразделений. От всех, с кем говорил, Макгрегор добивался обоснованного ответа на вопрос, сколько времени понадобится двадцатитысячной русской армии, чтобы при наступлении достичь Герата, в условиях противодействия равной по численности британской армии. Также оценивались другие ключевые точки вторжения на границах Индии. В июне 1884 года отчет и рекомендации объемом более 100 000 слов, с обширными приложениями, таблицами и большой картой Средней Азии, были готовы к печати.

Макгрегор предупреждал, что русские, если решат напасть на Индию, пойдут, скорее всего, из пяти различных точек одновременно. Ни о чем подобном никто ранее не задумывался. Одна колонна двинется на Герат, вторая — на Бамиан, третья — на Кабул, четвертая — на Читрал и пятая — на Гилгит. Тщательные вычисления показывали, что таким образом русские способны разместить вдоль северных границ Индии до 95 000 человек и в нужный миг бросить их на Индию. По мнению генерала, Индийская армия ни количественно, ни качественно не в состоянии противостоять такому нападению. Он заявлял, что «заставить Россию признать безнадежность вторжения» могут лишь конкретные действия, предпринятые британским и индийским правительствами. Прежде всего, Индийскую армию следует увеличить настолько, чтобы она имела возможность отразить эту угрозу. Еще он предлагал немедленно занять Герат, дабы предвосхитить российское продвижение в том направлении, и вернуться в Кандагар. Макгрегор утверждал, что промедление может обойтись слишком дорого. Если Герат все-таки окажется в русских руках, численность Индийской армии придется наращивать еще больше, а если падет и Кандагар, потребность в новых частях возрастет и того пуще. Заодно генерал требовал безотлагательно проложить в пределах приграничных областей стратегические шоссейные и железные дороги, указывая, что русские спешно развивают свои железнодорожные пути, приближая те к Афганистану.

Вспоминая многочисленные нарушенные обещания Санкт-Петербурга, Макгрегор отвергал любые надежды на возможность достижения договоренностей с русскими. Единственный способ умерить аппетиты России заключается, как он считал, в оказании внешнего давления, предпочтительно в союзе с Германией, Австрией и Турцией. В части «бесплатных советов», якобы с военной точки зрения, генерал явно выходил за пределы своих полномочий и вторгался в области, воспринимавшиеся государственными деятелями и дипломатами как их собственные вотчины, куда солдатам вход строго воспрещен. Но и этим Макгрегор не удовольствовался: свое сочинение он закончил словами настолько провокационными, что даже коллегам-«ястребам» пришлось их перечитать дважды, удостоверяясь, что они поняли все правильно. «Я торжественно заявляю о моем убеждении, — писал он, — что подлинное урегулирование англо-российских отношений невозможно до тех пор, пока Россию не вытеснят с Кавказа и из Туркестана».

Документ с указанием «КОНФИДЕНЦИАЛЬНО» (красным шрифтом на титульном листе) официально предназначался для членов Совета по делам Индии и высших государственных и военных руководителей. Однако по распоряжению автора несколько экземпляров разослали тщательно отобранным политическим деятелям и редакторам в Лондоне. Макгрегор был убежден, что Большую игру надлежит выиграть сначала в Вестминстере, чтобы появилась надежда на победу в Азии, и потому стремился подтолкнуть правительство к активным, пусть и запоздалым действиям. При этом он понимал, что содержание отчета будет представлять немалый интерес для российских стратегов, так что всем корреспондентам напомнил о необходимости соблюдать секретность. Одновременно он просил их использовать свое влияние, чтобы заставить правительство действовать, пока еще не поздно. Отправив письма, он стал ждать последствий, и те не замедлили проявиться.

Кабинет Гладстона, уже погрязший в событиях в Судане и искренне озабоченный судьбой Герата, расценил поступок Макгрегора как скандальную попытку посягательства на власть правительства. Между Уайтхоллом и Калькуттой запорхали гневные телеграммы с требованиями объяснений. Правительство Индии надавило на Симлу, и по распоряжению вице-короля дальнейшую рассылку копий документа спешно приостановили. Из других мест экземпляры отчета по возможности постарались изъять. Макгрегору официально поставили на вид, однако большинство высокопоставленных чиновников в Индии было согласно с его выводами (что, впрочем, не означало их согласия с его методами). Эти чиновники были вполне осведомлены о том, что лица, занимающие сходные должности в российской императорской армии, открыто похваляются грядущим покорением Индии — вопреки публичным заявлениям Санкт-Петербурга. Слова не замедлили воплотиться в дела, и следующий шаг русских едва не подтолкнул Великобританию к войне с Россией (а Макгрегор, Марвин, Вамбери и прочие, давно предсказывавшие подобное развитие событий, наверняка дружно кивали в мрачном удовлетворении).

В горячую точку превратился отдаленный и малоизвестный оазис Панджшех[139], лежавший на полпути между Мервом и Гератом; его названию было суждено вскоре очутиться у всех на устах. Британцы, наряду с афганцами, всегда считали этот оазис принадлежащим Афганистану, но русские после захвата Мерва, что называется, положили на него глаз. В ходе переписки по поводу учреждения англо-российской пограничной комиссии Санкт-Петербург оспаривал притязания Афганистана на Панджшех и упорно утверждал, что оазис теперь российский, так как Россия владеет Мервом. Лондон бурно возражал, поскольку Панджшех занимал стратегическое положение на подступах к Герату (чем и объяснялся такой интерес Санкт-Петербурга к оазису — британский специальный уполномоченный генерал Ламсден выявил даже скрытные перемещения русских войск поблизости). Зимой 1884–1885 годов он находился в близлежащем Сараксе и вскоре выяснил, что русские не намерены отправлять своего представителя на переговоры, пока не отнимут Панджшех у афганцев. Это вряд ли произойдет до весны, пока не растает снег и не появится возможность перебросить крупные подкрепления. Обо всем этом Ламсден доложил в Лондон, где Гладстон и прочие министры кабинета тревожились все сильнее.

Русские, хорошо осознававшие рискованность затеи, были вынуждены соблюдать осторожность. В Санкт-Петербурге знали, что Великобритания обязалась, пусть в несколько расплывчатых выражениях, помогать Абдуррахману при нападении северного соседа. Никто не знал, насколько далеко готовы зайти британцы в выполнении своих обязательств. Отважатся ли они развязать полномасштабный конфликт из-за отдаленного оазиса, который им даже не принадлежит и о котором мало кто в Англии вообще слышал? При Гладстоне у власти и с учетом пылающего Судана это казалось неправдоподобным. К тому же, реши британцы все-таки вмешаться, их войскам понадобятся недели, если не месяцы, чтобы добраться до места. Тем не менее русские не торопились, придерживаясь привычной тактики, если угодно, «бабушкиных шажков»: они внимательно следили за реакцией Великобритании на каждый свой ход и одновременно, как ни в чем не бывало, продолжали дипломатическую переписку с Лондоном через афганскую пограничную комиссию.

Правда, к тому времени британцы разобрались в происходящем. В Индии два армейских корпуса (одним командовал генерал Робертс) приготовились в случае необходимости двинуться через Афганистан на защиту Герата. Троих военных инженеров из штата генерала Ламсдена направили в город для изучения укреплений и составления рекомендаций по обороне, а другие штабные офицеры занялись картографированием потенциального маршрута вторжения русской армии. Генерал Макгрегор написал Робертсу: мол, наконец-то стали заметны обнадеживающие признаки того, что «наше жалкое правительство» готово прислушаться к настойчивым предупреждениям. Тем временем Афганистан, отчасти благодаря британским советам, перебросил в Панджшех дополнительные части. Российский командующий генерал Комаров, узнав об этом, пришел в ярость, заявил, что оазис принадлежит России, и приказал афганцам немедленно уйти. Афганский командир отказался, и Комаров обратился к Ламсдену, требуя повлиять на афганцев. Ламсден проигнорировал это требование.

Не желая упускать Панджшех, Комаров решил сменить тактику. 13 марта под нажимом Великобритании Санкт-Петербург клятвенно заверил, что русские силы не станут атаковать Панджшех, если афганцы воздержатся от проявлений враждебности. Через три дня министр иностранных дел Николай Гирс повторил это заявление и добавил, что «сие обязательство дано с полного одобрения государя». Ранее королева Виктория по телеграфу уведомила Александра о своем стремлении «предотвратить тяготы войны». Так что у Комарова оставался единственный способ оправдать захват Панджшеха: агрессорами следовало выставить афганцев. Именно этот способ выбрал коварный Алиханов, успевший стать губернатором Мерва. По слухам, которые бродили в лагере Ламсдена, он, переодевшись туркменом, тайно побывал в Панджшехе и изучил местные укрепления, а затем поручил Комарову спровоцировать защитников на первый выстрел. Зная, что афганцы горды и вспыльчивы, Алиханов написал личное письмо их командиру, причем не стеснялся в резких и оскорбительных выражениях. Среди всего остального он обвинял противника в трусости: это заведомо должно было привести в дикую ярость афганца, для которого сражение было естественным образом жизни. Однако Ламсден предугадал хитрость русских и убедил командира не реагировать на вызов, пояснив, что в противном случае британцы уже ничем не помогут. Несмотря на эту провокацию, афганцы сумели обуздать свой норов — и убрать пальцы со спусковых крючков.

Между тем, вопреки повторным обещаниям Санкт-Петербурга, войска Комарова мало-помалу окружали Панджшех. К 25 марта они находились на расстоянии меньше мили от защитников оазиса. Поскольку провокация не удалась, Комаров предъявил командиру афганцев ультиматум — либо тот отступает в течение пяти дней, либо русские сами его выгонят, ибо Панджшех, по утверждению генерала, по всем законам принадлежит русскому царю. До той поры Ламсден пристально наблюдал за ситуацией и исправно рапортовал в Лондон. Теперь же, сделав все, что было в его силах, для предотвращения столкновения, он решил отодвинуть свой лагерь подальше, чтобы не оказаться втянутым в сражение. В результате о дальнейших событиях известно лишь по русским отчетам[140].

31 марта, когда срок ультиматума генерала Комарова истек, а афганцы не выказали готовности отступить, был отдан приказ выдвигаться, но первыми огня не открывать. Если верить Алиханову, стрельбу начали афганцы, ранив лошадь одного из казаков. Все случилось так, как он и рассчитывал. «Кровь пролилась», — заявил он и велел стрелять по афганской коннице, которая толпилась в пределах видимости. Эта конница не выдержала убийственного огня и в беспорядке бежала, но афганская пехота сражалась храбро. Алиханов позднее говорил, что, пока русские надвигались на их позиции, две роты местных почти целиком полегли на месте. Однако и пехотинцы в итоге рассеялись, потеряв более 800 человек, из которых многие утонули, пытаясь переплыть разлившуюся реку. Потери Комарова составили всего 40 человек убитыми и ранеными.

Весть о захвате русскими Панджшеха добралась до Лондона через неделю. Эту новость встретили с негодованием и страхом; даже правительство вынуждено было признать, что сложилась «чрезвычайно опасная» ситуация. Большинство наблюдателей, включая иностранных дипломатов в Лондоне, предполагало, что война между двумя державами неизбежна. Гладстон, которого Гирс и сам русский царь выставили недалеким глупцом, осудил «избиение» афганцев как акт ничем не спровоцированной агрессии и обвинил русских в захвате территории, которая однозначно является афганской. Премьер заявил палате общин, что обстановка серьезная, но не безнадежная. По фондовой бирже прокатилось подобие волны паники, но Гладстон получил от взволнованных парламентариев обеих партий кредит в 11 миллионов фунтов стерлингов — самую крупную сумму на военные расходы со времен Крымской войны. Министерство иностранных дел подготовило официальные заявления о начале военных действий. Королевский флот перевели в состояние боеготовности и поручили наблюдать за перемещениями всех русских военных кораблей. На Дальнем Востоке флоту приказали занять Порт-Гамильтон[141] в Корее, с тем чтобы создать плацдарм для операций против крупной российской военно-морской базы во Владивостоке и других объектов в северной части Тихого океана. Рассматривалась возможность нанесения удара по русским на Кавказе, желательно — при поддержке Турции.

Чтобы царь и его министры не усомнились в решимости британского правительства, послу в Санкт-Петербурге велели предупредить Гирса: любое выдвижение сил в сторону Герата будет истолковано как объявление войны. На случай, если это предупреждение не остановит русских, вице-король распорядился направить двадцатипятитысячное войско в Кветту, откуда с согласия эмира Абдуррахмана следовало идти походом на Герат. Из Тегерана шах Персии, изрядно обеспокоенный агрессивными действиями России в непосредственной близости от его собственной границы с Афганистаном, уговаривал британцев захватить Герат прежде, чем это сделают русские, но повторял, что в случае войны между могущественными соседями намерен строго соблюдать нейтралитет.

Отголоски кризиса прокатились по всему миру. В Америке, где от новостей содрогнулся Уолл-стрит, все разговоры были о раздорах между двумя огромными империями. В обычно сдержанной газете «Нью-Йорк таймс» появилась статья под громадным заголовком «Англия и Россия вступают в бой». Статья начиналась словами: «Итак, это война». Пожалуй, все так бы и вышло, не сохрани один человек здравость рассудка, когда все остальные словно обезумели.

Все мировые газеты и все государственные деятели наперебой предсказывали, что две крупнейшие на свете державы вот-вот сцепятся между собой из-за отдаленного среднеазиатского оазиса; правитель страны, в границах которой находился этот оазис, временно покинул трон, отправившись с визитом в Индию. Русские, разумеется, опасались, что Абдуррахман и его британские хозяева плетут интриги против России, а потому его пребывание вдали от своих владений вполне могло ускорить захват Панджшеха. Санкт-Петербург беспокоила возможность того, что британцы с благословения эмира займут Герат. Их собственные действия — захват Мерва, а теперь и Панджшеха — угрожали Индии, а мощное британское военное присутствие в Герате сходным образом несло в себе угрозу новым центральноазиатским территориям России. Где-то даже маячил призрак объединения британских и афганских сил с целью освобождения мусульманских ханств от российского правления. Захватив Панджшех, царские генералы понимали, что они, начнись схватка за Герат, должны оказаться там первыми.

Новости о падении Панджшеха и истреблении афганского гарнизона сообщил Абдуррахману министр иностранных дел индийского правительства сэр Мортимер Дюранд — сын (так уж вышло) Генри Дюранда, того самого младшего офицера, который взорвал в ходе первой афганской войны ворота Газни. Никто не мог предсказать заранее, как вспыльчивый и безжалостный эмир воспримет дурную весть. Полагали, что он, скорее всего, потребует смыть оскорбление русской кровью и, в соответствии с англо-афганским соглашением, будет настаивать на британской помощи. Если это случится, то войны вряд ли удастся избежать, разве что Великобритания готова отказаться от своего буферного государства, доставшегося с таким трудом и такой дорогой ценой, и впредь полагаться на милость России.

«Мы получили известия за обедом, — писал Дюранд, — и я сразу направился к эмиру, дабы поведать о гибели его людей». К облегчению и удивлению Дюранда, эмир воспринял весть довольно спокойно, без того всплеска эмоций, с которым люди реагировали в Великобритании, Индии и других странах. «Он попросил меня не волноваться, — записывал Дюранд. — Дескать, гибель двухсот или даже двух тысяч человек — это мелочи». Что же касается гибели командира, то «это и вовсе пустяк». Лорд Дюфферин, прежний британский посол в России, недавно ставший вице-королем Индии, позднее замечал: «Пусть эмир по воле случая оказался в моем лагере в Равалпинди, пусть этот владетель был, по счастью, человеком выдающихся способностей, опыта и здравости суждений, само происшествие в Панджшехе в условиях напряженных отношений, которые существовали тогда между нами и Россией, могло стать поводом для длительной и ужасной войны».

Истина состояла в том, что эмир не имел ни малейшего желания увидеть свою страну вновь превращенной в поле битвы — на сей раз между двумя конфликтующими соседями. По мнению некоторых, до той поры он сам едва ли слышал ранее об оазисе Панджшех. Тем не менее его сдержанность во многом помогла разрядить взрывоопасную ситуацию. Но мир все равно замер в ожидании, а британские газеты несколько недель подряд требовали преподать урок русским, тогда как газеты Санкт-Петербурга и Москвы настойчиво призывали свое правительство к захвату Герата и советовали британцам «держаться подальше». Правда, и без сдержанности Абдуррахмана на развитие событий негласно влияли некие «умиротворяющие» факторы. Начать с того, что ни одна из сторон не желала воевать за Панджшех, в отличие от Герата. Вдобавок русские отчетливо понимали, что, продолжи они наступление, британцы, даже с либералами у власти, наверняка возьмутся за оружие. На протяжении всего кризиса велись переговоры между британским министром иностранных дел лордом Гренвиллом и русским министром Гирсом. Постепенно спокойствие восстановилось. Было решено, что Панджшех останется нейтральным до тех пор, пока его будущее не согласуют три заинтересованных стороны, а русские войска будут отведены на некоторое расстояние от оазиса; переговоры же по поводу границы нужно начать как можно скорее. Когда непосредственная угроза войны ослабела, Королевский флот и британские войска в Индии вернулись на исходные позиции.

Работа совместной афганской пограничной комиссии из-за многочисленных разногласий затянулась до лета 1887 года, когда были наконец подписаны протоколы о статусе всех поселений, за исключением расположенных в восточной части границы. Русские сохранили за собой Панджшех, который «выменяли» у Абдуррахмана на находящийся западнее стратегический перевал — желанную цель для эмира и его британских советников. В очередной раз русские показали себя мастерами изворотливости и получили приблизительно то, чего добивались (пусть даже их генералы были недовольны ограничениями после проведения границы). Если грубо, новая граница пролегала по первоначальной линии, согласованной в 1873 году, не считая изгиба на юг в районе Панджшеха, где она заметно приблизилась к Герату. Так или иначе, войну удалось предотвратить. Кроме того, британцы наглядно разъяснили, что любое дальнейшее продвижение русских к Герату будет расцениваться как объявление войны. Многие наблюдатели, впрочем, сомневались, что эта угроза способна остановить русских надолго. (История доказала ошибочность этого мнения. Минуло почти сто лет, прежде чем русские войска и танки зимой 1979 года снова пересекли Окс и вошли в Афганистан.)

Дальше к востоку, на Памире, границу предстояло прокладывать и обсуждать. Речь шла о той пустынной области, где ныне проходит граница между Афганистаном и Пакистаном. Именно на ней сосредоточилось внимание участников Большой игры, а Великобритания и Россия в последующие десять лет занимались военными и политическими маневрами, стараясь обойти друг друга. Но прежние схемы пришлось отбросить, и это обстоятельство неизбежно повлекло за собой новые изменения в правилах игры. В ходе панджшехского кризиса деятельность правительства Гладстона одни характеризовали как «образец искусного управления государством», другие усматривали в нем «прискорбную нерешительность» и даже «постыдную капитуляцию», если процитировать один комментарий. Многие британские избиратели явно склонялись к последнему суждению, тем более вскоре после гибели в Хартуме генерала Гордона (ответственность за его смерть полностью возлагали на правительство). В результате в августе 1886 года к власти вернулись тори, а премьер-министром стал лорд Солсбери, человек, немало озабоченный обороной Индии.

Во многом благодаря своим отважным путешественникам — вроде Джорджа Хейуорда и Роберта Шоу — британцы наконец осознали уязвимость перевалов, пересекающих Памир, Гиндукуш и Каракорум и ведущих на север Индии. При этом — несмотря на отчеты о путешествиях и на краткую разведку, предпринятую в 1874 году экспедицией под началом сэра Дугласа Форсайта, — в военном отношении о далеком севере Индии, регионе, где страна сходилась с Афганистаном и Китаем, известно было крайне мало. Между тем русские исследователи (все те же офицеры) уже занимались составлением карт и проведением изысканий в обширной и безлюдной местности намного южнее Окса. Сообщалось, что по крайней мере один русский генерал разрабатывал планы вторжения в Кашмир через Памир. Желая исправить указанное упущение, летом 1885 года отряд британских военных специалистов отправили в эти края для изучения и картографирования широкой территории — от Читрала на запад до Хунзы и далее на восток. Одной из неотложных задач считался осмотр перевалов, ведущих на север, к верховьям Окса: следовало дать окончательный ответ на вопрос, насколько реальна с этой стороны угроза для обороны Индии.

Руководил отрядом полковник Уильям Локхарт, признанный специалист из отдела разведки Макгрегора, позднее главнокомандующий индийскими вооруженными силами. Его сопровождали три штабных офицера, пять местных топографов и военный конвой. За остаток года и первые месяцы следующего им предстояло нанести на карту 12 000 квадратных миль неизведанной территории по другую сторону северной границы Индии. В объемистом отчете, составленном по возвращении, Локхарт доказывал, что былые опасения в отношении этой местности — в частности, применительно к перевалу Барогил — изрядно преувеличены, однако отвлекающие атаки со стороны русских по эту сторону Памира возможны; полномасштабное же вторжение наверняка начнется через Хайберское ущелье и перевал Болан. Памирские перевалы каждую зиму заваливает снегом, а летом многочисленные реки превращаются в бурные потоки, вследствие чего они проходимы только весной и осенью, каковые в тех краях почти мимолетны. Если противник намерен задействовать крупные силы, включая артиллерию и другое тяжелое снаряжение, и исправно доставлять припасы, ему потребуется построить военную дорогу. По мнению Локхарта, на Памире разумнее всего будет применение небольших мобильных соединений.

Предварительное обследование ведущих на север перевалов заставило предположить, что упомянутые мобильные силы выдвинутся, скорее всего, через Читрал. Поскольку там полностью отсутствуют дороги, понадобится время, чтобы британские войска смогли выступить навстречу противнику; не исключено, что им придется сражаться и с туземными воинами Читрала, а не только с русскими. С полного одобрения вице-короля Локхарт подписал оборонительное соглашение с пожилым правителем Читрала Аманом уль-Мульком, которого ранее подозревали в причастности к убийству Хейуорда. В обмен на щедрую субсидию и обязательство сохранить трон за его семейством правитель поклялся, что заставит своих воинственных соплеменников сопротивляться наступлению русских сил, пока не подоспеют британские войска.

Рекогносцировка «имени Локхарта» была далеко не единственной поездкой на потенциальную передовую, одобренной лордом Дюфферином. Едва либеральное правительство ушло в отставку, запрет на отправку офицеров и политических агентов за индийскую границу немедленно сняли. Вице-короля особенно беспокоил Синьцзян, где русские, похоже, сумели значительно опередить британцев. Согласно Санкт-Петербургскому договору, который оставлял Кульджу (Или) за Китаем, последний соглашался на открытие русского консульства в Кашгаре. На этот пост в Санкт-Петербурге выбрали сурового Николая Петровского, воинствующего англофоба, который обещал любой ценой не допустить ни коммерческого, ни политического проникновения британцев в Синьцзян. За три года пребывания в должности он, исключительно благодаря силе характера, сделался фактическим правителем Кашгара, наводил страх на запуганных китайских чиновников и терроризировал мусульманское население. Китайцы, прекрасно осознававшие, что ближайшие российские гарнизоны стоят возле границы, постоянно опасались резких действий со стороны Санкт-Петербурга, а российский консул не брезговал угрожать насилием. В деловых отношениях с ним китайцы проявляли чрезвычайную осмотрительность, чтобы ничем не оскорбить и не дать России повода к аннексии Кашгара. Положение Петровского немало облегчал тот факт, что в Кашгаре не было британского представителя. Поле боя оставалось за русскими, и Петровский не собирался никого щадить.

Лорд Дюфферин очень хотел нарушить монополию Петровского в Кашгаре, прежде чем русское влияние распространится на весь Синьцзян. Для начала вице-король пожелал добиться для индийских торговцев равных с российскими конкурентами прав. Местный рынок был куда менее емким, чем казалось ранее, но он работал — и изобиловал дешевыми, пусть и низкокачественными российскими товарами в отсутствие альтернатив. Еще Дюфферин хотел посадить в Кашгаре резидента индийского правительства. Официально этот чиновник надзирал бы за соблюдением интересов проживающих в Синьцзяне граждан Британской Индии, в основном индусских ростовщиков и членов их семей, но на самом деле ему полагалось пристально наблюдать за Петровским, подробно докладывать о любой российской активности и тому подобное. До сих пор этим по зову сердца занимался молодой и предприимчивый шотландский коммерсант Эндрю Далглиш, регулярно разъезжавший между Лехом и Кашгаром, но вице-король хотел поставить дело на более прочную основу.

Для попытки обеспечить Великобритании равные с Россией права в Кашгаре Дюфферин выбрал опытного политического агента, человека, который много путешествовал по Средней Азии и носил оригинальное имя Ни — Ни Элиас. Он трудился представителем индийского правительства в Лехе, шесть лет подряд собирал политические и прочие слухи из уст путников, что прибывали со всех уголков Центральной Азии, уделяя особое внимание Кашгару и Яркенду. А Далглиш считался одним из надежнейших его источников. Вице-король попросил британскую дипломатическую миссию в Пекине раздобыть Элиасу аккредитацию и устроить так, чтобы в Кашгаре его принял старший китайский чиновник — для обсуждения возможности открыть британское представительство и обсудить права торговли. К чрезвычайному раздражению Дюфферина, китайцы ответили отказом: мол, объем торговли между Индией и Синьцзяном слишком мал, чтобы оправдать отдельные переговоры или какие бы то ни было соглашения. Тем не менее они согласились выдать Элиасу паспорт, не предполагавший, увы, никакого дипломатического статуса. У этого отказа имелось два возможных объяснения. Во-первых, Пекин отнюдь не забыл попытки британцев заключить союз с Якуб-беком, который ранее правил в Синьцзяне. Во-вторых, коварный Петровский, не чураясь, как обычно, угроз и взяток, давил на китайцев, дабы не допустить приезда Элиаса.

При всем том вице-король распорядился, чтобы Элиас, даже без дипломатической аккредитации, отправился в Кашгар, на месте выяснил, что происходит за Каракорумом, и попытался оценить степень угрозы для Британской Индии. Не успел еще Элиас покинуть Лех, как из Кашгара поступила свежая порция дурных вестей. Китайские власти потребовали отъезда Далглиша на том основании, что у него нет визы. Раньше они не только закрывали на это глаза, но и всячески сотрудничали с шотландцем. По мнению самого Далглиша, здесь опять не обошлось без российского консула. Изгнание соотечественника казалось плохим предзнаменованием для Элиаса, но тот все же тронулся в путь — и добрался только до Яркенда. Там его встретил почетный караул, зато старший китайский чиновник — амбан — повел себя откровенно враждебно. Когда Элиасу, несмотря на выданный китайской стороной паспорт, не разрешили посетить Кашгар, он понял, что вице-король напрасно уповает на переговоры. Заодно он установил третью возможную причину такого поведения китайцев. В прежние времена они бы, пожалуй, приветствовали появление британского представительства в Кашгаре, чтобы нейтрализовать чрезмерное влияние Петровского, но теперь, получив болезненный опыт общения с задиристым жителем Запада в лице Далглиша, явно решили, что еще один британец окажется ничуть не лучше.

Хотя миссия провалилась, Элиас не собирался возвращаться из Яркенда с пустыми руками; он счел полезным самому проверить различные политические и военные сведения, прежде поступавшие из сомнительных источников, вроде слухов на базарах Ладакха. Вице-король надеялся, к примеру, что в случае российского вторжения в Синьцзян (или даже в восточный Памир) между Великобританией и Китаем возможны отдельные формы военного сотрудничества для противостояния агрессии. Предполагалось, скажем, использовать офицеров Индийской армии в качестве советников или даже командиров в китайских частях. Беглый взгляд на почетный караул у въезда в Яркенд вкупе с последующими наблюдениями обнажил всю бессмысленность этих надежд. Плохо вооруженные, скверно обученные и недисциплинированные солдаты в строю сутулились, болтали, шутили, ели фрукты и громко обсуждали облик «чужеземного дьявола». «Эти люди, — с раздражением писал Элиас в своем дневнике, — просят нас объединиться с ними против русских. Боже всемогущий, что за чушь!»

Настала пора взяться за другие задачи. Вице-король полагал, что на обратном пути в Индию Элиас сможет проехать через восточный Памир и верховья Окса, в том числе побывать в краях, которые не исследовала и не описала экспедиция Локхарта. Китайцы, имевшие определенный интерес к этой отдаленной области, где сходились территории России, Афганистана и Кашмира, возражений выдвигать не стали. Помимо изучения этих неизведанных мест (где бывали только русские), Элиаса попросили разузнать все возможное о местных границах — русских, китайских, афганских или просто племенных. В довершение он должен был обследовать спорный участок земли — неподеленный и пока невостребованный — между восточной частью Афганистана и западной частью Синьцзяна. Первым об этом участке сообщил сэр Дуглас Форсайт — глава миссии ко двору Якуб-бека; затем, двенадцать лет назад, провели беглую разведку. Руководители обороны Индии надеялись, что русские не освоят эту территорию раньше, чем британцы примут соответствующие меры безопасности.

На выполнение всех поручений ушло семнадцать месяцев, многое пришлось делать в самый разгар зимы. За этот срок Элиас, сражаясь с болезнью, преодолел 3000 миль и осмотрел не менее сорока перевалов. Его мнение, если судить по отчету, совпадало с точкой зрения Локхарта: русские вряд ли предпримут полномасштабное вторжение через область, не способную прокормить большую армию. Политическое же проникновение шло активно, именно в нем Элиас видел главную угрозу возможных успехов русских в этом далеком северном краю. Что касается уязвимого участка между афганской и китайской границами, Элиас советовал убедить эти страны соединить границы, дабы любые шаги русских впредь оказались нарушением границ. В этом Элиас и Локхарт были полностью солидарны. Однако по поводу того, как надежнее удержать русских подальше от Читрала, солдат и политический агент кардинально разошлись в своих воззрениях. Правителя Читрала, с которым Локхарт недавно подписал соглашение, Элиас считал крайне вероломным: на него нельзя полагаться, тем паче если русские станут давить. «Никакие клятвы, принесенные такими вот безответственными дикарями, ничего не стоят», — предупреждал Элиас. Единственным способом предотвратить переход новоиспеченного британского союзника на сторону русских он считал крепкие гарнизоны на южной границе Читрала — чтобы угроза с тыла была ощутимее угрозы с фронта. Впрочем, подобные различия во мнениях между недолюбливавшими друг друга военными и политиками не были в новинку для вице-короля, опытного участника Большой игры. Куда больше Читрала руководителей обороны Индии беспокоила Закаспийская железная дорога. Русские инженеры ускоренными темпами строили эту магистраль, явно предназначенную для переброски войск и артиллерии.

Строительные работы начались в 1880 году по приказу генерала Скобелева, который готовил наступление на Геок-Тепе. Сначала он воспринимал дорогу как способ доставки боеприпасов и снаряжения через пустыни от каспийского порта Красноводск. Предполагалось построить узкоколейку, по которой тяжелые грузы можно буксировать хоть механической тягой, хоть верблюдами и которую можно удлинять по мере продвижения войск. Однако вскоре было принято решение строить полноценную железную дорогу. Сто миль стандартной железнодорожной колеи из европейской России переправили через Каспий. Для укладки сформировали специальный железнодорожный батальон под командованием генерала. Скобелев оказался расторопнее железнодорожных строителей и пошел штурмовать Геок-Тепе, не дожидаясь окончания строительства. А железная дорога между тем двигалась дальше, через владения усмирения туземных племен, и достигла Мерва только через год после капитуляции оазиса перед Алихановым. Угроза войны с Великобританией за Панджшех привела к формированию второго железнодорожного батальона и наращиванию темпов строительства. К середине 1888 года ветка достигла Бухары и Самарканда, после чего приступили к заключительному участку маршрута — до Ташкента.

Среди первых, кто забил тревогу по поводу новой русской железной дороги и ее стратегической угрозы для Индии, был Чарльз Марвин. В 1882 году, когда дорога едва продвинулась на восток и задолго до панджшехского кризиса, он предупреждал о том, что эта стройка чревата печальными последствиями, особенно если русские захватят Герат и существенно там укрепятся, а рельсы доведут до города. На строительство, утверждал он, российским военным инженерам и саперам понадобится всего несколько месяцев. Затем угроза Герату, казалось, ослабела в результате соглашения о пограничном урегулировании. Но при военных действиях (пусть они перенеслись в неопределенно далекое будущее) российская железная дорога пролегала значительно ближе к Герату, нежели ближайшая британская. А несколькими годами позже, вскоре после смерти Марвина, русские сократили это расстояние, продлив свою ветку на юг, значительно далее Панджшеха.

Очевидную слабость индийских приграничных коммуникаций, особенно в том, что касалось дорог и железнодорожных путей, осознавали ныне в Калькутте и в Лондоне. Генерал Робертс заявил, что русскому «железнодорожному окружению» северной Индии и Афганистана надлежит противопоставить соответствующую строительную программу в пределах индийских границ. Главнокомандующий вооруженных сил Индии провел тщательное исследование на местах и счел, что средства индийского бюджета, в которых вечно ощущался недостаток, лучше потратить на обеспечение возможности переброски войск к угрожаемому сектору границы, а не на строительство фортов и укреплений, которые, возможно, никогда не придется защищать. «Нам нужны обычные и железные дороги, — писал он в секретном докладе вице-королю. — Их не построить тотчас же, но каждая рупия, потраченная ныне, вернется в будущем в десятикратном размере… Нет лучшего способа приобщения к цивилизации, чем строительство обычных и железных дорог; быть может, некоторые из тех дорог, что нам предстоит проложить, никогда не будут востребованы для военных целей, зато они пригодятся гражданским властям в управлении страной». В дальнейшем, если Абдуррахман согласится, Робертс предлагал продлить железную дорогу в Афганистан, проложить ветки на Джелалабад и Кандагар и разместить там британские войска. Иначе, уверял генерал, русские постепенно займут весь Афганистан, поглощая кусок за куском, как вышло с Панджшехом. Стоит Абдуррахману умереть, как Санкт-Петербург усилит нажим, добиваясь себе новых преимуществ.

Но даже необходимость продления железной дороги до афганской границы приходилось обосновывать с большим трудом: не всякого члена Совета по делам Индии удавалось убедить в пользе столь крупных расходов. Несмотря на непрерывное давление военных, в итоге и через несколько лет в пограничье проложили менее пятидесяти миль железнодорожных путей (но обычных дорог, ради справедливости, стало существенно больше). Расширение дорожной сети во всем ее разнообразии, наряду с прокладкой телеграфных линий, которые Робертс считал жизненно важными для обороны Индии, требовало стойкой поддержки высших кругов власти. Требовался покровитель, убежденный в реальности долговременной российской угрозы и обладающий как властью, так и решимостью преодолеть любые препятствия и отмести любые возражения. Причем такой человек должен определять действия правительства. В ту пору тот, которому было суждено все это исполнить, путешествовал с постоянной скоростью пятнадцать миль в час по российской Центральной Азии — по той самой железной дороге, которая вызывала столько беспокойства у Робертса и других военачальников.

Достопочтенный Джордж Натаниель Керзон, молодой и честолюбивый тори-заднескамеечник двадцати девяти лет от роду, летом 1888 года отправился в Среднюю Азию, чтобы воочию повидать русских и попробовать понять их намерения относительно Британской Индии, вице-королем которой он намеревался непременно стать. Повернувшись спиной к светской жизни Лондона, этот холостяк-аристократ сел в поезд и проехал через всю Европу в Санкт-Петербург, а оттуда в Москву, чьи политические настроения посчитал полезным оценить, прежде чем направиться на юг страны, на Кавказ. В Баку он взошел на старый колесный пароход, бывший воинский транспорт «Князь Барятинский», и переправился через Каспий в Красноводск. Именно там началась по-настоящему его личная разведка Средней Азии — региона, который стал его пожизненной страстью. Керзон отправился на восток через пустыни по новой российской железной дороге, деятельность которой его так интересовала. Конечной целью был Ташкент, «нервный центр» всех российских военных операций в Средней Азии, но маршрут пролегал через Геок-Тепе, Ашхабад, Мерв, Бухару и Самарканд. Почти 300 миль колея бежала то параллельно, то близко к персидской границе. Железная дорога, способная перебрасывать войска и артиллерию, как замечал позже Керзон, представляла для шаха «дамоклов меч, подвешенный над его головой». Дальше к востоку, где рельсы поворачивали к северу от Мерва, в сторону Бухары, она становилась грозным напоминанием о российском военном присутствии вблизи Афганистана и Британской Индии.

Поездка до Самарканда, где к тому времени заканчивалась колея, обычно занимала три дня и три ночи. Однако Керзон не единожды прерывал 900-мильную поездку, сходил с поезда, осматривал то, что его интересовало, и садился на следующий поезд. По ходу путешествия он записывал сведения о самой железной дороге и о населенных пунктах вдоль маршрута. Когда речь заходила об оценке подвижного состава — другими словами, о возможностях железной дороги по доставке войск и снаряжения, — русские предпочитали отмалчиваться. Трудно было что-то узнать сверх того, что удавалось увидеть собственными глазами. «Получить точную статистику… от русского, — жаловался Керзон, — не легче, чем выжать влагу из камня». Местные власти отлично знали, кто он такой, и, конечно же, советовали железнодорожному начальству и остальным не распускать язык. Тем не менее Керзон смог собрать достаточно материала о работе Закаспийской железной дороги и о ее стратегическом значении для Британской Индии, чтобы написать книгу в 478 страниц, опубликованную под названием «Россия в Центральной Азии и англо-русский вопрос».

Судя по его записям, первая остановка произошла в Геок-Тепе, где восемью годами ранее солдаты Скобелева взрывом расчистили путь в громадную туркменскую цитадель, а затем перебили множество убегающих жителей. Когда поезд приблизился к бесплодному пятну среди пустыни, Керзон увидел разрушенную крепость: глиняные стены периметром почти в три мили, испещренные выбоинами от пуль и снарядов. Он увидел и огромный пролом, проделанный миной скобелевских саперов, через который шла на штурм пехота. Поезд на станции Геок-Тепе достаточно долго стоял всего в шестидесяти ярдах от мрачной крепости, и Керзон сполна изучил окрестности. «Возле заброшенного сооружения еще можно заметить кости верблюдов, а иногда и людские, — записывал он. — Говорят, после нападения невозможно было проехать по равнине без того, чтобы копыта лошадей на каждом шагу не сокрушали человеческие черепа». В отдалении виднелись те самые холмы, что служили наблюдательным пунктом Эдмунду О’Доновану из «Дейли ньюс», очевидцу бегства побежденных туркмен.

Древний Мерв, когда-то известный во всей Центральной Азии как «Царица мира», обманул надежды, ибо утратил всякие следы прежнего величия. Четыре года российской оккупации лишили его всякой романтики и превратили в заурядный гарнизонный городок с лавками, где торговали дешевыми российскими товарами, и клубом с танцами раз в неделю. Некогда буйные и грозные туркмены ныне окончательно присмирели. Керзон видел многих бывших врагов России в мундирах царской армии — как солдат, так и офицеров. «Ничто не оставило у меня большего впечатления завершенности завоеваний России, — писал он, — чем эти люди, всего восемь лет назад ожесточенно воевавшие против русских на поле боя, а ныне носящие форму русской армии, делающие карьеру на царской службе и стремящиеся в Европу приветствовать Большого Белого Царя как своего властелина».

Из Мерва поезд целый день тащился среди сурового безлюдья пустыни Каракум — «унылейшей из всех виденных», — а затем въехал на большой деревянный мост через Окс. Даже сегодня немногим иностранцам случается бросить взгляд на эту реку — по столь отдаленной местности пролегает ее русло. Керзон блеснул литературным мастерством: «В лунном свете мерцала перед нами широкая грудь могучей реки, которая с ледников Памира катится 1500 миль вниз к Аральскому морю». Вдобавок ему вспомнилось стихотворение Мэтью Арнолда[142] «Сохраб и Ростем», в котором излагается история легендарного персидского воина: тот по ужасной ошибке убивает на берегах Окса собственного сына. Поезд медленно двигался по скрипучей конструкции, затратив пятнадцать минут, чтобы достичь противоположного берега, и Керзон оторвался от размышлений, чтобы записать, что мост опирается на 3000 с лишним деревянных свай, 2000 ярдов в длину, а на строительство ушло 103 дня. Как ожидалось, вскоре должны поставить железный мост стоимостью 2 миллиона фунтов стерлингов.

Бухара и Самарканд полностью удовлетворили ожидания Керзона. Кроме русских, мало кто видел эти легендарные города Шелкового пути, все еще исполненные романтики и тайны. Керзон посвятил немало страниц своей книги описанию великолепных мечетей, мавзолеев и других прославленных памятников. В Бухаре, где он задержался на несколько дней, его как почетного гостя разместили в здании, которое русские официально называли своим посольством. Санкт-Петербург по-прежнему сохранял видимость того, что эмир — правитель самостоятельный, а не вассал царя. В самом городе российское присутствие почти не ощущалось — у посла имелся небольшой штат и охрана. Однако, чтобы напоминать эмиру об истинном положении дел, на расстоянии десяти миль от города стоял российский гарнизон — якобы для защиты железной дороги.

Именно в Бухаре на большой площади перед Арком, как называлась тамошняя цитадель, почти полвека назад жестоко казнили Конолли и Стоддарта. «Где-то среди этого скопища строений, — записывал Керзон, — пряталась жуткая яма, в которую сбросили Стоддарда и Конолли». Он был уверен, что яму давно засыпали, но, когда попытался пройти на площадь и удостовериться, толпа местных жителей преградила ему путь и жестами велела убираться прочь. По рассказам о заключенных в подземельях Арка, «прикованных друг к другу железными воротниками… так, что нельзя было ни стоять, ни поворачиваться, ни передвигаться», Керзон заподозрил, что яма, кишащая паразитами, до сих пор используется по назначению. В «святом городе» применялись и другие варварские методы наказания — к примеру, там находился известный Минарет Смерти: с его вершины регулярно сбрасывали преступников, убийц, воров и фальшивомонетчиков, которые разбивались насмерть. «Казни, — сообщал Керзон, — назначают на базарный день, когда примыкающие к площади улицы и сама площадь, на которой высится башня, переполнены людьми. Глашатай громко объявляет о вине осужденного и о возмездии, которое его ожидает со стороны владыки. Затем преступника швыряют с самой вершины, и, покувыркавшись в воздухе, он разбивается в лепешку на твердом грунте у подножия башни». Потворствуя эмиру и местным религиозным властям, русские старались как можно реже вмешиваться в народные обычаи и традиции, хотя рабство уничтожили сразу. Прямое присоединение эмирата было чревато ненужными расходами и неприятностями. На практике, как имел возможность убедиться Керзон, «Россия может делать в Бухаре все, что пожелает».

В Самарканде, где тогда заканчивалась железная дорога, он не встретил подобных проявлений «независимости», хотя русские неоднократно заявляли о своем намерении вернуть город и его плодородные земли эмиру Бухары, у которого их отобрали. «Не стоит и говорить, — писал Керзон, — что у них никогда не было ни малейшего намерения выполнять свои обязательства». Лишь российские дипломаты, добавлял он саркастически, способны давать такие клятвы — и лишь британские готовы им верить. К числу символов, наводящих на мысль о долговременной российской оккупации, принадлежали большая и претенциозная резиденция наместника, окруженная собственным парком, новая православная церковь и тщательно распланированный европейский квартал в удобном отдалении от шума и нищеты старого города.

Когда не отвлекали заботы, Керзон проводил немало времени, блуждая среди бесконечных архитектурных сокровищ Самарканда, чьи великолепные синие изразцы, увы, уже тогда быстро приходили в негодность и крошились. Подобно сегодняшним туристам, он в благоговении созерцал величественную площадь Регистан, пристально разглядывал здания, которые считаются прекрасными образцами архитектуры Центральной Азии — и мировой архитектуры как таковой. Даже в том полузаброшенном состоянии площадь выглядела «самой замечательной общественной площадью в мире», а сам Самарканд он описывал как «чудо Азиатского континента». Керзон упрекал русских, которые ничего не делали, чтобы сохранить прекрасные памятники для будущих поколений (некоторые из них, к счастью, ныне приведены в порядок). Из Самарканда, используя специфически русское средство передвижения — гужевой тарантас, — Керзон за тридцать мучительных часов добрался до Ташкента. Вскоре все дорожные муки забылись среди благ цивилизации в официальной губернаторской резиденции, где его принимал генерал-губернатор — преемник грозного Кауфмана, который уже шесть лет как умер и был похоронен в Ташкенте.

Керзон добрался до средоточия обширных центральноазиатских владений царя; именно здесь он попробовал понять намерения России в отношении Индии. Будучи в Ташкенте, превращенном, по его наблюдениям, в огромный укрепленный лагерь, где управляли исключительно военные, он использовал любую возможность для выяснения взглядов высокопоставленных чиновников, в том числе губернатора, на долгосрочные цели России в Азии. Его нисколько не удивила явная агрессивность русских, особенно по отношению к Великобритании; он сознавал, что этому не нужно придавать чрезмерного значения. «Там, где правят военные, — писал он, — и где продвижение по службе происходит медленно, неизбежно становится желанной война как единственно доступный путь отличиться». Ташкент, напоминал он своим читателям, долго служил убежищем для «пошатнувшихся репутаций и разрушенных состояний, возможность восстановления которых была связана исключительно с полем битвы». Незадолго до прибытия Керзона по гарнизону поползли многообещающие слухи о надвигающемся вторжении в Афганистан. На границе такие мечты помогали людям сохранять здравый рассудок.

Керзон вернулся в Лондон тем же маршрутом, которым прибыл, и сразу засел за книгу. Он был вынужден признать, что российское правление принесло мусульманским народам Средней Азии немалые выгоды, а новая железная дорога будет способствовать ускорению экономического развития региона. Но строительство Закаспийской магистрали принципиально изменило стратегическое равновесие в регионе. Прежде русские отряды, выдвигавшиеся к Индии, сталкивались с почти неразрешимой задачей перемещения крупных войсковых соединений, артиллерии и другого тяжелого снаряжения на громадные расстояния по совершенно дикой местности. Когда строительство заключительного 200-мильного отрезка железной дороги, связывающего Самарканд и Ташкент, завершится, это позволит Санкт-Петербургу быстро перебрасывать к персидским и афганским границам стотысячную армию. Войска можно доставлять сюда из столь отдаленных мест, как Кавказ и Сибирь. Керзон считал, что истинное значение данной железной дороги в Великобритании сильно недооценивали. «Эта железная дорога, — писал он другу, — наделяет русских могуществом, и они помышляют применить ее в деле».

Он не верил, что неудержимое наступление русских в Центральной Азии является частью некоего грандиозного проекта или (как некоторые все еще думали) воплощением мифического завещания Петра Великого. «При отсутствии каких-либо физических препятствий, — писал он, — и при наличии врага… который не понимает иной логики дипломатии, кроме поражения, Россия просто вынуждена расширяться, как Земля вынуждена вращаться вокруг Солнца». Но, пусть продвижение в направлении Индии не диктуется мыслями о вторжении, Керзон соглашался с тем, что многочисленные планы, разработанные царскими генералами, доказывают: «Целое столетие в намерения российских государственных деятелей входила возможность добраться до Индии через Центральную Азию». Он считал, что ни российские государственные деятели, ни генералы не планируют завоевание Индии, но «крайне серьезно рассматривают вопрос о проникновении в Индию с конкретной целью, в которой многие из них достаточно искренне признаются». Их истинная цель — не Калькутта, а Константинополь. «Ради сохранения возможности использования колоний в Азии Великобритания пойдет на любые уступки в Европе. Вот вкратце итог и сущность российской политики», — заключал Керзон.

Об этом говорили и прежде. Значимость слов Керзона проистекает из того обстоятельства, что их произнес человек, который в 39 лет реализовал свои амбиции и стал вице-королем Индии. Впрочем, он тоже ошибался, но сейчас важно то, что его стремительная карьера во времена «центральноазиатской игры», как выражался сам Керзон, вовсе не была чем-то особенным. Из секретной разведки в Синьцзяне как раз вернулся молодой офицер Индийской армии, чьи успехи вскоре привлекут внимание целого поколения англичан.

Обладатель, как выразился позднее Керзон, «духа пограничья», лейтенант 1-го гвардейского полка королевских драгун Френсис Янгхасбенд был наделен, казалось, всеми достоинствами, которые требовались романтическим героям тех времен. Пожалуй, он мог бы служить образцом для персонажей Джона Бьюкена — вроде Ричарда Ханнея или Сэнди Арбетнота[143], ибо в одиночку, чуть ли не голыми руками, сокрушал в отдаленных уголках мира врагов Британской империи. Родился он в семье военного, в форпосте Мурри вблизи северо-западной границы, в возрасте 19 лет (1882) поступил на службу и был направлен в полк, стоявший в Индии. Уже в начале карьеры командиры разглядели в нем способности к разведывательной работе, и еще до тридцати лет он успел выполнить несколько разведывательных миссий — на границе и по другую ее сторону. Можно сказать, что склонность к подобным занятиям была у него в крови, поскольку он приходился племянником раннему участнику Большой игры Роберту Шоу, чьим достижениям с детства мечтал подражать. Но вышло так, что ему в конечном счете было суждено превзойти дядю. К 28 годам он стал ветераном Игры и пользовался доверием высокопоставленных лиц, с которыми вряд ли доводилось общаться его подчиненным. Тайная деятельность открыла ему доступ к свежайшим индийским разведданным о действиях русских на дальнем севере, а сам он гордился тем, что знает наизусть труд генерала Макгрегора «Оборона Индии», эту библию сторонников «упреждающей» школы.

Большое азиатское путешествие, из которого Янгхасбенд только-только вернулся — в пору, когда Керзон неспешно путешествовал по железной дороге, — представляло собой 1200-мильный бросок через Китай с востока на запад: этим путем никогда ранее европейцы не пользовались. Причем лейтенант выбрал маршрут почти случайно. Весной 1877 года, катаясь по Маньчжурии якобы в отпуске (на самом деле собирая полезные сведения), он столкнулся в Пекине с полковником Марком Беллом, кавалером креста Виктории и своим непосредственным начальником. Белл как раз готовился к собственной длительной поездке по Китаю с целью выяснить, способны ли маньчжурские правители противостоять российскому вторжению. Янгхасбенд сразу попросил у полковника разрешения присоединиться, но Белл отказал: мол, ехать вдвоем пустая трата времени, куда лучше будет, если лейтенант вернется в Индию через территорию Китая другим маршрутом. Так они на пару составят более полное впечатление о военных возможностях страны, а по возвращении Янгхасбенд поделится отчетом со своими результатами и выводами.

Предложение было заманчивым, и повторять его дважды полковнику не пришлось. С этим Белл отбыл, а Янгхасбенд телеграфировал в Индию с просьбой на продление «отпуска» и получил согласие от самого вице-короля. 4 апреля 1887 года молодой офицер отправился из Пекина в длительное путешествие на запад, через пустыни и горы Китая. Путь занял семь месяцев, пришлось под конец преодолевать зимой малоизвестный перевал Мустаг через Каракорумские горы (истинный подвиг для человека, плохо подготовленного к восхождениям и не имевшего опыта в скалолазании). Добытые Янгхасбендом сведения привели начальство в восхищение. Поскольку официально это была географическая экспедиция, то по возвращении в Индию главнокомандующий генерал Робертс предоставил лейтенанту трехмесячный отпуск для поездки в Лондон и чтения научных лекций перед Королевским географическим обществом. В 24 года он стал самым молодым членом Общества за всю историю, а вскоре был отмечен вожделенной золотой медалью. В отличие от сверстников — младших офицеров, с которыми высокопоставленные чиновники общались с плохо скрываемым презрением, — Френсиса Янгхасбенда рано признали своим в рядах тех, кто принадлежал к элите Большой игры.

Следующие несколько лет он был по горло завален работой. Царские генералы начали проявлять немалый интерес к безлюдному высокогорью, где соприкасались Гиндукуш, Памир, Каракорум и Гималаи и где сходились три великие империи — Британская, Российская и Китайская. Русские военные топографы и землепроходцы (тот же полковник Николай Пржевальский) забирались все дальше в неизведанные места в верховьях Окса и даже проникали в северный Тибет. В 1888 году некий российский исследователь добрался до отдаленного, окруженного горами южного княжества Хунза, которое британцы считали своим протекторатом и которое, по их мнению, лежало за пределами сферы влияния России. На следующий год другой российский землепроходец, знаменитый капитан Громбчевский, дерзнул побывать в Хунзе в сопровождении отряда из шести казаков. Как сообщали, его сердечно принял местный правитель, и он пообещал вернуться на следующий год с «любопытными предложениями» из Санкт-Петербурга. Британским офицерам на границе и их начальству в Калькутте все это казалось опасными признаками возобновления российской экспансии.

Минуло немного времени, и стало известно, что три путешественника, которых все считали русскими, пересекли опасный перевал Барогил и после изнурительной поездки достигли Читрала. Правитель, британский ставленник, велел схватить этих людей и под охраной доставить в Симлу, где их допрашивал лично вице-король лорд Дюфферин. К всеобщему облегчению, это оказались не русские, а французы во главе с известным путешественником Габриэлем Бонвало[144]. Повествование о перенесенных невзгодах, включая потерю лошадей и поклажи, британцы выслушали с известным удовлетворением. Французы пошли к перевалу весной, когда горы, по слухам, вполне преодолимы, но все же едва уцелели; смело можно допустить, что такая же участь ожидает и российские силы вторжения. Правда, британцев продолжало смущать российское политическое проникновение в регион: русские офицеры вроде Громбчевского пытались устанавливать дружественные отношения с правителями малых северных княжеств, лежавших на пути потенциального движения армии. Киплинг использовал этот сюжет в своем классическом шпионском романе «Ким»: царские агенты под видом охотников стремятся проникнуть в высокогорье и подкупить «пять королевств севера». Джон Бьюкен обратился к тому же сюжету в романе «Нерешительный», написанном в 1901 году и ныне полузабытом. Герой романа в полном одиночестве умирает в районе Хунзы, обороняя стрельбой из-за валуна тайный проход, который обнаружили и через который пытаются прорваться русские.

В ответ на действия России на плохо охраняемом далеком севере вице-король предпринял ряд спешных шагов, чтобы не допустить проникновения или иного вмешательства — по крайней мере, пока между Россией, Афганистаном и Китаем не будут согласованы памирские границы. В Гилгит, лежавший в северной части владений кашмирского махараджи, направили опытного политического советника — полковника Олджернона Дюранда, чей брат, сэр Мортимер Дюранд, был министром иностранных дел в правительстве Индии. Из Гилгита, этого безопасного и удобного наблюдательного пункта, полковнику надлежало следить за перемещениями русских на севере и одновременно стараться завязать хорошие отношения с местными правителями. Также вице-король объявил о создании новой двадцатитысячной армии из подданных индийских князей и местных владык с их частными войсками. Эта армия, Корпус имперской службы, предназначалась в первую очередь для защиты индийских границ. Наконец, главнокомандующий генерал Робертс лично посетил Кашмир и дал махарадже советы по усилению и модернизации его вооруженных сил. Тем самым рассчитывали, что отряды махараджи смогут удерживать русских до тех пор, пока не подоспеет помощь, будь то от Корпуса имперской службы или от самой Индийской армии.

Вдобавок срочно требовалось как-то разобраться с пресловутым капитаном Громбчевским, который, по слухам, бродил по Памиру и намеревался как будто в скором времени возвратиться в Хунзу, чтобы возобновить прошлогоднее знакомство с местным правителем. Вообще, Хунза доставляла много неприятностей. На протяжении многих лет разбойники из Хунзы, пользуясь тайным проходом, известным только им, грабили торговые караваны, что шли малолюдными горными тропами из Леха в Яркенд. Эти набеги мешали распространению британских товаров, а еще сильнее руководителей обороны Индии тревожило само существование тайного прохода, доступного для разбойников — и, не исключено, для русских. В Калькутте решили, что этот проход следует непременно отыскать. Лучшим следопытом единодушно признали лейтенанта, недавно произведенного в капитаны, — Френсиса Янгхасбенда. «Игра началась», — с удовлетворением отмечал в Гилгите полковник Дюранд.

Летом 1889 года Янгхасбенд получил телеграмму из штаба отдела разведки в Симле с приказом прибыть для инструктажа к министру иностранных дел сэру Мортимеру Дюранду. Момент был удачный: капитану только что отказали в разрешении посетить Лхасу, где, как поговаривали, русские военные исследователи, выдавая себя за яркендских торговцев, изучают местные условия. Одной из причин отказа стало известие, что на дороге к Яркенду зверски зарубили путешественника-одиночку — предприимчивого шотландского торговца Эндрю Далглиша. В новой поездке, маршрут которой пролегал мимо места гибели Далглиша, Янгхасбенду придали шестерых гуркхов и взвод кашмирских солдат из Леха. Кроме поисков тайного прохода, которым пользовались разбойники из Хунзы, капитану предстояло побывать в столице княжества и предупредить правителя, что британское правительство более не потерпит притеснения невинных торговцев, по большей части подданных императрицы индийской[145], перевозящих британские товары. Еще ему приказали предостеречь правителя от какого-либо взаимодействия с русскими.

Восьмого августа 1889 года Янгхасбенд со спутниками покинул Лех и двинулся на север через перевал Каракорум, к отдаленному селению Шахидула. Здесь, на высоте 12 000 футов, жили торговцы, водившие караваны в Яркенд и страдавшие от разбойников. От них Янгхасбенд надеялся узнать местонахождение тайного прохода — таинственного Шимшала, что ведет на запад, в Хунзу. Он намеревался блокировать этот проход, оставив там кашмирских стрелков, после чего поспешить в Хунзу для встречи с правителем. Через пятнадцать дней после отъезда из Леха Янгхасбенд добрался до Шахидулы, где имелись обветшалый форт и несколько юрт, в которых проживали торговцы. От местного старосты капитан узнал, что все мольбы караванщиков к китайским властям по поводу защиты от разбойников Хунзы остались без ответа. Пекин, судя по всему, не желал поощрять торговлю между Индией и Синьцзяном, в особенности торговлю чаем в ущерб собственным торговым интересам. Номинально селение располагалось на китайской территории, но староста предложил принести клятву верности британскому правительству, если это обеспечит надежную защиту. Объяснив, что не уполномочен принимать такое решение, Янгхасбенд пообещал передать предложение старосты вице-королю, а для защиты Шахидулы, сказал он, у тайного прохода разместится отряд хорошо вооруженных кашмирских солдат, которые усмирят разбойников. Помимо того, ему самому приказано следовать в Хунзу и передать тамошнему правителю, что, если набеги не прекратятся, последствия будут самыми серьезными.

Жители селения рассказали, что в проходе Шимшал стоит форт, в настоящее время захваченный разбойниками. Полковник Дюранд из Гилгита уведомил, по получении депеши из Калькутты, правителя Хунзы, официального союзника махараджи Кашмира, друга Великобритании, что Янгхасбенд уже в пути. Впрочем, капитан не имел возможности предугадать, как его встретят засевшие в форте разбойники. Поскольку из Шахидулы другого пути в Хунзу не было, Янгхасбенд решил выдвинуться к форту и на месте оценить, какой прием ему и его гуркхам там окажут. Проводником вызвался идти сам староста, который повел их узким и обрывистым ущельем к форту. Окрестные виды пугали. «Более подходящего места для логова разбойников не придумаешь», — записывал Янгхасбенд и добавлял, что никого вокруг не видел уже сорок один день, не считая жителей Шахидулы. Внезапно высоко над головами открылась разбойничья твердыня: она венчала собой почти отвесный утес, а местные называли ее «Воротами в Хунзу». Оставив часть гуркхов прикрывать, если понадобится, их отход, капитан с двумя солдатами и переводчиком пересек скованную льдом реку на дне ущелья и начал подниматься по извилистой тропе вверх по утесу. Это был смелый поступок, но Янгхасбенд знал, что в Центральной Азии смелость в чести.

Ближе к вершине с удивлением обнаружили, что ворота форта открыты настежь. На мгновение показалось, что внутри никого нет, но это была старая уловка разбойников: едва Янгхасбенд с гуркхами осторожно подошел к воротам, как те внезапно захлопнулись изнутри. «В доли мгновения, — писал Янгхасбенд, — всю стену заполнили люди чрезвычайно дикого вида, которые громко кричали и целились в нас из кремневых ружей с расстояния всего пятидесяти футов». На миг он испугался, что их перестреляют, но, хотя крики не стихали, открывать огонь разбойники не спешили. Тогда Янгхасбенд гаркнул, стараясь перекрыть шум: «Би Адам! Би Адам!» («Один человек! Один человек!»). Еще он поднял вверх палец, показывая, что кто-то из форта должен выйти на переговоры.

После некоторой задержки ворота приоткрылись, и двое человек направились туда, где ожидал Янгхасбенд. Капитан объяснил, что идет в Хунзу для встречи с местным правителем. Разбойники вернулись в форт, чтобы известить своих вожаков, и вскоре Янгхасбенда со спутниками пригласили внутрь. Шаг за ворота мог оказаться для британского офицера последним в жизни: кто-то внезапно схватил поводья его лошади, и, поскольку это походило на нападение, гуркхи вскинули винтовки, готовясь дорого продать свою жизнь. Их командир, как позднее узнал Янгхасбенд, сказал им, что, если позволят причинить капитану вред, они могут не возвращаться, ибо запятнают честь полка. К счастью, все оказалось жестокой и крайне рискованной шуткой. Тот разбойник, что схватился за поводья, вдруг расхохотался, и вскоре все, включая Янгхасбенда, к нему присоединились. Выяснилось, что горцы просто хотели проверить храбрость англичанина и посмотреть, как он себя поведет. Кроме того, они на самом деле ожидали его прибытия, но не получили точных распоряжений насчет того, как принимать гостя. Так или иначе, настороженность исчезла, и все расселись вокруг огромного костра, разожженного во внутреннем дворе форта. «Когда же коротышка-гуркх достал немного табака, — вспоминал впоследствии Янгхасбенд, — и с обычной для гуркхов усмешкой предложил хозяевам, те забыли о всякой неприязни».

Янгхасбенд подозревал, что разбойники в действительности засели тут не по собственной воле, а по приказу правителя. «На их долю выпадали все опасности, — писал он, — а правителю доставалась вся прибыль. Они совершали набеги по приказу и поплатились бы жизнью за отказ подчиниться». Капитан объяснил, что его правительство недовольно набегами на купцов, среди которых и подданные британской короны, везущие товары из Индии: мол, сколько можно грабить, убивать или продавать в рабство. Его послали обсудить с правителем возможность прекращения набегов. Разбойники слушали внимательно, а потом, заметно нервничая, признались, что говорить надо не с ними (это, казалось, подтверждало подозрения Янгхасбенда).

На следующий день, в сопровождении семерых новых приятелей из Хунзы Янгхасбенд с гуркхами двинулся в путь по высокогорному проходу, который так жаждала изучить и описать Калькутта. Не прошли и восьми миль, как им встретился гонец от правителя Сафдара-Али. Тот передал приветствие владыки Янгхасбенду и заявил, что капитану разрешается передвигаться по всему княжеству. Когда же он увидит все, что хочет, правитель надеется, что Янгхасбенд посетит столицу в качестве официального гостя. Капитан вручил гонцу для передачи правителю подарки, в том числе прекрасную кашмирскую шаль, и записку с искренней благодарностью за щедрое гостеприимство. Приглашение в гости, добавлял Янгхасбенд, он с удовольствием примет, вот только чуть лучше познакомится со знаменитым княжеством. Капитан намеревался не только осмотреть проход Шимшал, но и установить, нет ли поблизости других проходов, через которые способны проникнуть в Хунзу русские войска или царские агенты.

Очень скоро прибыл второй гонец, доставивший почту прямиком из Индии. В срочном послании от начальства Янгхасбенда в Симле сообщалось, что русский агент Громбчевский снова объявился и направляется на юг, к Ладакху. Янгхасбенду велели приглядывать за всеми передвижениями русского. Через несколько дней появился третий посыльный, уже с личным письмом от капитана Громбчевского. Каким-то образом узнав о пребывании британца в этих местах, русский сердечно приглашал английского конкурента отобедать в русском лагере. Янгхасбенд не стал мешкать и на следующее утро отправился туда, где русские поставили свои палатки.

«Когда подъехали, — записывал капитан, — мне навстречу шагнул высокий, привлекательный бородатый мужчина в русском мундире». Громбчевский, которого сопровождали семь казаков, тепло приветствовал гостя, и тем же вечером, после того как британский офицер разбил собственный лагерь поблизости, они вместе поужинали. «Снеди было очень много, — писал Янгхасбенд, — и русские от души накачали меня водкой». Под спиртное и обильную еду Громбчевский стал рассуждать, все более и более откровенно, о соперничестве между двумя их державами в Азии. Он сказал Янгхасбенду, что в русской армии офицеры и нижние чины с нетерпением ожидают предстоящего похода на Индию. В подтверждение своих слов он подозвал казаков и спросил, хотят ли они наступать на Индию. Казаки с воодушевлением поклялись, что ни о чем другом и не мечтают. Оправдывались опасения, которыми делились Барнаби, Керзон и прочие путешественники после возвращения из азиатских областей России.

Янгхасбенд не мог не обратить внимания на то, что на карте Громбчевского предмет спора двух держав — памирское «пятно» — обведен красным; это убедительно доказывало, что русским известно о полосе «ничейной» земли в месте соприкосновения России, Китая, Афганистана и Британской Индии. Громбчевский настаивал, что британцы сами заставили относиться к себе враждебно в Азии, потому что упорно вмешиваются в дела на Черном море и на Балканах, все норовят помешать соблюдению законных интересов Санкт-Петербурга. Когда Россия нападет на Индию — а Громбчевский явно думал, что это произойдет скоро, — в поход отправится не малая сила, как, похоже, полагают британские стратеги, а армия численностью до 400 000 человек. Янгхасбенд знал, что британские специалисты, в том числе Макгрегор, оценивали «емкость» подобной местности приблизительно в 100 000 человек, поэтому он не преминул уточнить у Громбчевского, как русские намерены снабжать столь многочисленную армию, когда, оставив позади железную дорогу, они одолеют горные преграды, защищающие Северную Индию. Громбчевский ответил, что русский солдат неприхотлив, идет куда приказано и не слишком беспокоится о транспорте и снабжении. Он смотрит на командира как на родного отца и, не найдя под конец изнурительного дневного марша или сражения ни воды, ни продовольствия, вполне обходится без них — «веселится, пока не упадет».

Затем заспорили об Афганистане — ключевом пункте обороны Индии, — пытаясь решить, чью сторону тот займет в случае начала войны. Британцам, заявил Громбчевский, давным-давно следовало захватить Афганистан ради собственной безопасности, заодно с прочими мелкими княжествами. Щедрые субсидии и бесчисленные соглашения, на которые падко британское правительство, не спасут, утверждал он, от вероломства. Эмир Абдуррахман, по его словам, вовсе не друг британцам, и, случись война, ради доли индийских сокровищ забудет все договоренности, кинется в объятия русских, среди которых долго жил до восшествия на трон. Кроме того, если помощь окажется близко, туземцы в Индии поднимутся против британских угнетателей. Тут Янгхасбенд указал, что в эту игру можно играть вдвоем: что помешает британцам натравить афганцев и другие народы на среднеазиатские территории России, посулив в награду легендарные сокровища Бухары и Самарканда? Обширные владения царя к востоку от Каспия крайне уязвимы, а в Индии даже слабейшие точки хорошо укреплены. Спор под водку и блины затянулся глубоко заполночь. Безусловно, манеры спорщиков отличались от принятых в академических кругах, зато говорили искренне, часто подсмеиваясь друг над другом. Незабываемым тот вечер сделало следующее обстоятельство: впервые поглощенные Большой игрой соперники встретились лицом к лицу. Это случилось в первый, но не в последний раз.

Спустя два дня, разделив припасенную Янгхасбендом бутылку бренди, офицеры приготовились отправиться каждый в свою сторону. На прощание гуркхи приветствовали русского офицера, взяв «на караул». Громбчевский, сообщал Янгхасбенд, «был ошеломлен» ловкостью и точностью их движений: его казаки, все как один ребята крепкие, не принадлежали к регулярным войскам. Русский капитан поблагодарил гуркхов, а малорослый гуркхский хавильдар, или сержант, шепотом попросил Янгхасбенда обязательно втолковать высоченному Громбчевскому, что большинство гуркхов выше, чем он и его товарищ. Русский немало развеселился, когда Янгхасбенд рассказал ему про столь бесхитростную попытку обмана. Приказав своим казакам: «Шашки наголо!» (это был русский вариант «на караул»), Громбчевский сердечно пожелал Янгхасбенду доброго пути — дескать, он надеется на новую встречу: если будет мир — то в Санкт-Петербурге, а если война — то на границе. Он добавил, вспоминал Янгхасбенд, «что в любом случае меня ждет теплый прием».

Его британский соперник продолжил изучать территорию перед встречей с правителем Хунзы, а Громбчевский со своими казаками двинулся на юг, к Ладакху и Кашмиру. Он надеялся получить от британского резидента, который заправлял там всеми делами, разрешение перезимовать. Янгхасбенд предупредил, что британцы никогда не позволят войти в Ладакх русскому офицеру в мундире и с отрядом вооруженных казаков. Вслух он этого говорить не стал, но подразумевалось, что уж там никто не впустит к себе офицера, известного деятельным участием в политических играх. Громбчевский, впрочем, привык выбирать свой путь, а потому ничуть не изменил планов. Ожидая в Шахидуле ответа британцев, он решил провести время с пользой и обследовать восточное пограничье Ладакха и Тибета. Незнание местных условий по зиме на такой высоте его подвело, и разведка привела к катастрофе: отряд потерял всех своих лошадей и поклажу, а обмороженные и голодные казаки ослабели так, что не могли держать в руках винтовки. Им посчастливилось вернуться в Шахидулу живыми, но, как говорили, даже через несколько месяцев Громбчевский все еще передвигался на костылях.

Сам Громбчевский винил в своих неудачах британцев, не дававших разрешения посетить Ладакх, но это происшествие все-таки окружено неким ореолом тайны. Более того, кажется, что в этой без пяти минут трагедии отчасти был виноват Янгхасбенд. В конфиденциальной записке тот сообщал, что втайне сговорился с новыми «приятелями» из Шахидулы подставить русских, подговорить их на опасную вылазку. Возможно, Янгхасбенд сам не до конца осознавал всю опасность затеи, однако он искренне признавался в желании «причинить крайние неудобства, вплоть до гибели отряда». Показательно, что в последующих отчетах о встречах с Громбчевским он об этом эпизоде не упоминал. Что ж, Большая игра далеко не всегда была столь джентльменской, как ее порой принято изображать.

Много лет спустя после российской революции Янгхасбенд с удивлением получил нежданную весточку от своего старинного соперника. К письму прилагалась книга Громбчевского о приключениях в Центральной Азии. При старом режиме, сообщал русский Янгхасбенду, он дослужился до генерал-лейтенанта и получил множество наград и высоких назначений[146]. Но в 1917 году большевики отобрали у него все имущество и бросили в тюрьму в Сибири. Благодаря японцам он сумел выйти на свободу и бежать в Польшу, откуда была родом его семья. Контраст между судьбами двух этих мужчин вряд ли мог быть более разительным. Янгхасбенд в расцвете славы был возведен в рыцарское звание, стал главой Королевского географического общества, его осыпали наградами и почестями. Громбчевский сильно нуждался, остался одинок и расхворался настолько, что почти не вставал с постели. Вскоре Янгхасбенд узнал, что человек, который некогда внушал страх руководителям обороны Индии, скончался. Однако в то время, о котором идет речь, Громбчевский все еще пугал индийскую границу.

Расставшись с русским соперником и завершив обследование территории, Янгхасбенд перевалил через горы и прибыл в Хунзу на встречу с правителем Сафдаром-Али. Молодым офицерам редко доверяли столь деликатные и ответственные миссии, но к Янгхасбенду с исключительным уважением относилось начальство в Калькутте и Симле. Когда капитан подъезжал к селению Гулмит, где ожидал правитель, состоялся салют из тринадцати пушек (придворный заблаговременно предупредил Янгхасбенда, чтобы гость не испугался), затем оглушительно загрохотали церемониальные барабаны. В центре селения, через которое ныне мчат по Каракорумскому шоссе к Кашгару туристские автобусы, установили большой шатер — давний подарок британского правительства. Когда Янгхасбенд, облаченный в алую полную парадную форму гвардейского драгуна, приблизился к шатру, навстречу вышел Сафдар-Али. Янгхасбенд знал, что этот человек в борьбе за трон убил своих отца и мать и велел бросить в пропасть двух братьев. Именно он нес ответственность за кровавые нападения на караваны. А теперь — самый тяжкий грех в глазах Калькутты — он, сидя на пороге Индии, начал заигрывать с русскими.

Внутри шатра молчаливыми рядами расположились высокопоставленные сановники Хунзы, с острейшим интересом взиравшие на гостя. Янгхасбенд сразу заметил, что, помимо трона, иной обстановки в шатре не было. Предполагалось, что он с почтением преклонит колени у ног Сафдара-Али. Пока шел обмен любезностями, Янгхасбенд спешно отправил одного из своих гуркхов, облаченного в пышный полковой мундир, за раскладным стулом в лагерь. Когда поручение было исполнено, стул поставили рядом с троном правителя. Янгхасбенд с самого начала хотел дать понять, что он представляет самого могущественного властелина на земле и ожидает соответствующего приема. Затем стало окончательно понятно, что основные затруднения в переговорах с Сафдаром-Али возникают вследствие неверных представлений местного правителя о собственной значимости. «Он полагал, — писал Янгхасбенд, — что императрица Индии, русский царь и император Китая были вождями соседних племен». Когда посланники вроде самого Янгхасбенда или Громбчевского добирались до двора Сафдара-Али, тот принимал их визиты за соперничество в поисках его дружбы. Фактически в этом была доля истины, но Янгхасбенд хотел поставить правителя на место, даже понимая, что может тем самым подтолкнуть его в объятия русских.

Для начала Янгхасбенд поведал Сафдару-Али, что британское правительство осведомлено о его тайных переговорах с Громбчевским. Знай капитан, сколь далеко уже зашли эти переговоры, он наверняка выбирал бы выражения пожестче. Чуть позже полковнику Дюранду в Гилгите стало известно, что Сафдар-Али пообещал Громбчевскому разрешить русским разместить в Хунзе военную заставу и обучать его войска (подтверждения этим слухам не нашлось). Впрочем, препятствовать подобным интригам полагалось в первую очередь самому Дюранду, а первейшей заботой Янгхасбенда было прекратить набеги на караваны, дабы ширилась торговля с Синьцзяном. Сафдар-Али не стал отрицать, что набеги совершаются по его распоряжению. Это княжество, сказал он, как гость и сам, должно быть, убедился, «сплошные камни и лед», а пастбищ или возделанной земли тут совсем немного. Набеги служат единственным источником дохода. Если британцы требуют с ними покончить, пусть дадут субсидии, иначе местным людям придется голодать. Довод звучал разумно, вот только, по наблюдениям Янгхасбенда, Сафдар-Али большую часть награбленного забирал себе — и то же самое произойдет с любой субсидией.

Янгхасбенд сказал, что британское правительство никогда не согласится субсидировать прекращение грабежей. «Я заявил, что королева не привыкла платить шантажистам, — писал Янгхасбенд, — и что я оставил солдат для защиты торгового пути, так что отныне о преступных доходах можно забыть». К изумлению Янгхасбенда, Сафдар-Али затрясся от смеха и поблагодарил гостя за прямоту. Желая показать властителю Хунзы, сколь беспомощны его вооруженные кремниевыми ружьями воины против хорошо обученной европейцами пехоты, Янгхасбенд продемонстрировал огневую мощь гуркхских стрелков. По его приказу те дали залп через ущелье по скале с расстояния в 700 ярдов (чуть раньше по требованию Сафдара-Али правителя окружили телохранители — на всякий случай). Когда прозвучал приказ, шесть гуркхов выстрелили — и пули легли удивительно близко друг к другу. «Это, — отмечал Янгхасбенд, — произвело, можно сказать, сенсацию».

Правда, Сафдар-Али воспринял стрельбу вовсе не так, как ожидал капитан: он с удовольствием включился в новую забаву и заявил, что стрелять по камням скучно, а затем, приметив местного, который спускался с утеса, попросил, чтобы Янгхасбенд велел гуркхам стрелять по живой мишени. Янгхасбенд рассмеялся и объяснил, что не станет этого делать, поскольку мишень почти наверняка погибнет. «Но какое это имеет значение? — недоуменно спросил правитель. — В конце концов, жизнь этого человека принадлежит мне». Эти слова лишний раз подтвердили сложившееся у Янгхасбенда неблагоприятное мнение о Сафдаре-Али. «Я осознал, что он порочен до самого сердца, — записывал капитан впоследствии, — и недостоин править столь прекрасным народом, как люди Хунзы». Вообще, Янгхасбенд был сыт по горло, ибо правитель становился все более высокомерным и капризным. Затягивать пребывание в княжестве не следовало — надвигалась зима, единственный проход могло засыпать снегом, и тогда отряд застрял бы в ловушке. 23 ноября, едва Янгхасбенд обсудил условия договора с Сафдаром-Али, британцы двинулись обратно в Гилгит. Правитель — должно быть, поверивший Громбчевскому насчет покровительства России — чувствовал себя уверенно и потому предельно ужесточал требования. Если так, ему предстояло узнать, что он не первый азиатский правитель, который излишне доверился царскому посланнику.

Янгхасбенд со своим отрядом вернулся в Индию незадолго до Рождества 1889 года. За неполные пять месяцев они преодолели семнадцать перевалов и ущелий, включая два ранее неизвестных, и нашли, что некоторые из них, включая Шимшал, легко доступны для прохода подготовленных разведывательных партий и людей, подобных Громбчевскому. Теперь предстояло расстаться с гуркхами, которых капитан научился ценить и уважать. Сержант и капрал по его настоятельной рекомендации были представлены к повышению в звании, остальные получили материальное вознаграждение. «Слезы стояли в их глазах, когда мы прощались», — писал он. Затем Янгхасбенд уселся за подробный конфиденциальный отчет о результатах поездки. В документе говорилось, что нет иных способов совладать со своенравным Сафдаром-Али, кроме военных действий, иначе тот пригласит в Хунзу русских. Предлагались меры по закрытию памирского «окна» шириной в пятьдесят миль, через которое в прошлом году в Хунзу с севера проник Громбчевский. В настоящее время мало что могло помешать русским водрузить там свой флаг и провозгласить территорию своей. Но вот если границы Афганистана и китайской Центральной Азии соприкоснутся, ликвидировав тем самым полосу «ничейной» земли, эта опасность исчезнет сама собой. Янгхасбенд вызвался исследовать памирское «окно», а затем попробовать договориться с высшими китайскими чиновниками в Кашгаре. К его удовольствию, предложение встретило одобрение Калькутты, все более и более озабоченной защитой северных провинций. Летом 1890 года он вновь уехал на границу. Там ему предстояло пробыть больше года, и еще до возвращения он оказался замешан в конфронтации с русскими, которая едва не привела к войне в Центральной Азии.

На сей раз Янгхасбенда сопровождал Джордж Макартни, говоривший по-китайски молодой коллега из политического департамента. Ему было 24 года, на два меньше, чем Янгхасбенду. Со временем он тоже стал легендой Большой игры. Два следующих месяца они вместе странствовали по всему Памиру, заполняя белые пятна на британских картах и пытаясь установить, кому — Афганистану или Китаю — больше верны обитавшие там малые племена. Очень часто в этих неприветливых местах не видели ни афганцев, ни китайцев, так что местные были сами по себе. Порой — даже осенью — становилось настолько холодно, что в палатках вода замерзала в чашках. Длительное пребывание в высокогорье привело к обострению, как выражаются сегодня, горной болезни — это когда боли во всем теле, постоянная физическая слабость и повышенная утомляемость. Янгхасбенд писал, что не позавидуешь российским войскам, отправленным для обоснования в этих краях, и прибавлял, что им точно захочется в поисках более сносного климата перебраться южнее.

В ноябре, когда дальнейшая работа на Памире стала невозможной, они с Макартни спустились в Кашгар. Отношения между Лондоном и Пекином к тому времени за пять лет, минувших после злополучной миссии Ни Элиаса, серьезно улучшились, и китайские власти разрешили британским офицерам перезимовать в Кашгаре — даже предоставили дом для проживания. Известный как Чини-Баг — Китайский Сад, — этот дом в конечном счете стал британским консульством, а в заключительные годы англо-российской схватки являлся важным наблюдательным постом. Для Джорджа Макартни он и вовсе на последующие двадцать шесть лет сделался вторым домом. Правда, если китайцы готовы были забыть британские шашни с Якуб-беком и радушно приняли офицеров, то один человек в Кашгаре воспринял их прибытие с крайним подозрением. Этим человеком был российский консул Николай Петровский, который восемь лет ухитрялся не пускать британцев в Синьцзян.

Если Петровский и испытывал враждебность к двум британским зимовщикам, ему достало хитрости ее скрывать. Главной его заботой было выяснить, что им по-настоящему нужно и что они обсуждают с китайскими чиновниками. При личной встрече Петровский щедро угостил британцев и пустился в пространные рассуждения о действиях правительств двух стран в Азии — очевидно, в тщетной надежде разговорить британских офицеров. «В той глуши, где никого другого не было, он оказался довольно приятной компанией, — писал Янгхасбенд. — Но мы помнили, что перед нами тот самый российский дипломатический агент, с которым мы сражаемся». Петровский поразил Янгхасбенда полным отсутствием щепетильности: он прямо признавал, что лжет всякий раз, когда это выгодно, и полагал, что британцы поступают точно так же. По ходу беседы выяснилось, что Петровский исключительно хорошо осведомлен — не только о Синьцзяне, но и о Британской Индии. Видимо, его шпионская сеть была широко раскинута по всему региону.

В задание Янгхасбенда входила попытка убедить китайцев обозначить свои территориальные претензии, направить воинские части на Памир и занять область без четко обозначенных границ, к западу от нынешних застав, тем самым присвоив хотя бы часть ничейной земли. Поначалу переговоры шли успешно, и капитан счел возможным доложить руководству, что «окно» очень скоро будет закрыто и русские не смогут закрепиться на Памире «без акта неприкрытой агрессии». Он, естественно, надеялся сохранить свои переговоры с китайцами в тайне, но не учел степени влияния Петровского на местные дела. Янгхасбенд смог обставить русского противника на памирских перевалах, но здесь, на своей территории, Петровский был хозяином положения. Позже он хвастался, что все подробности общения Янгхасбенда с китайским губернатором, или даодаем, немедленно и подробно ему докладывались. Это через много лет подтвердил советский историк данного периода Н. А. Халфин, который утверждал, что Петровский быстро обнаружил умысел британцев и, разумеется, поставил об этом в известность Санкт-Петербург. Последующие события, несомненно, подтверждают указанный вывод.

В июле 1891 года, пока Янгхасбенд с Макартни еще находились в Кашгаре, в Лондон стали поступать донесения о предполагаемом русском вторжении на Памир. Эти слухи решительно опровергал российский министр иностранных дел, назвавший их нелепыми выдумками. Впрочем, уже через неделю он признал, что на Памир направлены некие воинские части «для наблюдения и предоставления отчетов о деятельности китайцев и афганцев». Вскоре слухи о перемещениях русских подразделений дошли до Янгхасбенда и Макартни. Они, конечно, и без того нисколько не доверяли Петровскому, но даже не подозревали, какие козни тот строит за их спинами. Янгхасбенд сразу отправился на Памир, стремясь выяснить правду, а Макартни остался в Кашгаре — наблюдать за событиями и, если уж на то пошло, присматривать за Петровским. Увы, мы сегодня знаем, что было уже слишком поздно. Янгхасбенд быстро выяснил, что слухи вполне правдивы: русские опередили китайцев с их обещанными войсками. Соединение из 400 казаков вошло с севера на территорию памирского «окна» с приказом завладеть этой землей от имени царя. 13 августа в пустынном месте высоко в горах Памира Янгхасбенд лицом к лицу столкнулся с захватчиками.

«Когда я выглянул из палатки, — писал впоследствии Френсис Янгхасбенд, — то увидел около двух десятков казаков и шесть офицеров, а впереди развевался российский флаг». Помимо вновь прибывших и его собственного небольшого отряда в этом безлюдном месте, расположенном в 150 милях к югу от российской границы и известном местным кочевникам как Бозай-Гумбез, никого не было. Ранее это место, как полагали британцы, принадлежало Афганистану. Янгхасбенд сразу же послал со своей визиткой одного из солдат туда, где в полумиле русские разбили свой лагерь, и пригласил офицеров на завтрак. Те, не раздумывая, приняли приглашение, поскольку явно хотели узнать намерения британца. Вскоре несколько офицеров во главе с усталого вида полковником, кавалером ордена Святого Георгия (самый близкий русский аналог креста Виктории), подъехали верхом к скромному стану Янгхасбенда.

Встреча вышла дружественной, даже праздничной. У британца не было водки, чтобы угостить русских, только привезенное из Кашгара российское вино. После завтрака Янгхасбенд сказал полковнику (по фамилии Янов[147]), что слышал о желании России захватить весь Памир. Он прибавил, что не хочет вызвать беспочвенную тревогу в Калькутте и Лондоне, пересказывая обычные местные слухи, и спросил полковника, правда это или нет. Ответ русского был предельно ясен. «Он взял карту, — рассказывал Янгхасбенд, — и показал мне отмеченную зеленым обширную область, которая тянулась вплоть до нашего индийского водораздела». Эта область охватывала многие территории, бесспорно принадлежавшие Китаю или Афганистану. Судя по карте, отныне все это было достоянием русского царя. Старательно избегая дискуссии о возможных последствиях такого шага, Янгхасбенд просто заметил, что русские «слишком широко раскрыли рот». На что полковник рассмеялся и пояснил, что это «лишь начало». Русские пробыли в лагере Янгхасбенда не больше часа, а затем уехали — мол, у них свои дела. Однако перед отъездом полковник Янов пригласил Янгхасбенда на ужин.

Снова общались доброжелательно, семь офицеров расселись вокруг скатерти, раскинутой в центре одной из невысоких русских палаток (ночами в таких палатках спали по трое). Янгхасбенд с удовлетворением отмечал, что его собственная палатка, с раскладными койкой, столом и стулом, гораздо больше и удобнее, чем у соперников, но признал, что русские не скупились на угощение. «Последовал ужин, — писал он, — который своим великолепием удивил меня не меньше, чем устройство моего лагеря удивило русских». Подавали супы и тушеное мясо, «приготовленные так, как это никогда не удается местным индийским слугам», с приправами, соусами и свежими овощами. Последнее было для Янгхасбенда поистине немыслимой роскошью (его чувства вполне поймут современные путешественники, которых занесло на север Пакистана). Помимо неизбежной водки были различные вина, а в довершение наливали бренди.

Янгхасбенд вскоре понял, почему его хозяева пребывали в таком воодушевлении. Да, русский царь притязал на весь Памир, а эти офицеры вдобавок «только что вернулись из набега на территорию Читрала через индийский водораздел»: они проникли туда по одному ущелью и выбрались через другое, попутно нанеся все черты местности на карту. Между тем эту область руководство обороны Индии рассматривало как зону непосредственного влияния Великобритании. Янов даже подивился вслух, что у британцев, учитывая стратегическую важность Индии, нет ни единого представителя в Читрале и что они, похоже, склонны полагаться на соглашение с местным правителем. Русский полковник показал гостю на карте, что они прошли важнейшим перевалом Даркот и осмотрели с высоты долину Ясин, которая вела прямиком к Гилгиту. Одного этого, как понимал Янгхасбенд, было достаточно, чтобы у британских генералов кровь застыла в жилах. Но ему предстояло узнать и другие леденящие душу подробности.

Посиделки закончились в полночь, после тостов в честь королевы Виктории и царя Александра. Русские офицеры во главе с полковником настояли на том, чтобы проводить молодого британского капитана в его лагерь. Там, после обмена любезностями и изъявлений дружбы, наконец расстались. Рано утром русские сняли свой лагерь и двинулись на север, где соединились с основными силами и доложили о встрече в столь пустынном месте с офицером британской разведки. Сам же Янгхасбенд остался, дабы — русские о том не подозревали — дождаться скорого прибытия в Бозай-Гумбез своего товарища лейтенанта Дэвисона, предприимчивого офицера из Ленстерского пехотного полка[148]; Янгхасбенд познакомился с ним в Кашгаре и привлек к сотрудничеству, поручив наблюдать за перемещениями русских дальше к западу. Несколько дней назад капитан срочно отправил Дэвисона на ближайшую британскую заставу в Гилгит, чтобы сообщить начальству в Индии о русском отряде.

На четвертую ночь ожидания Янгхасбенд с удивлением услышал вдалеке топот множества копыт. Выглянув из палатки, он увидел в ярком лунном свете вереницу конных — около трех десятков казаков. Он отправил одного из своих людей выяснить, что заставило русских вернуться, а сам спешно принялся одеваться. Вскоре посыльный вернулся и сообщил, что с капитаном хочет срочно поговорить полковник Янов. Янгхасбенд пригласил офицеров в палатку, и русский полковник, пришедший вместе с адъютантом, сказал, что у него есть неприятное известие для гостя, с которым они пировали несколько дней назад: получен приказ выпроводить британского офицера с территории, которая входит во владения российской короны. «Но я не на ваших землях!» — возразил Янгхасбенд (Бозай-Гумбез принадлежит Афганистану). «Если вам угодно, можете и дальше считать, что это афганская территория, — мрачно ответил Янов, — но для нас она русская». — «Что будет, если я откажусь подчиниться?» — спросил Янгхасбенд. Тогда придется выгнать его силой, сообщил Янов, отводя взгляд. «У вас три десятка казаков, а я совсем один, — произнес британец, — так что я вынужден подчиниться». После чего пообещал обнародовать этот факт «неслыханного произвола» и уведомить свое правительство, дабы то приняло соответствующие меры.

Полковник поблагодарил Янгхасбенда за то, что британец облегчил ему малоприятную задачу, и выразил глубокое личное сожаление вследствие необходимости выполнять приказ, особенно ввиду сердечных отношений, которые между ними вроде как установились. Янгхасбенд заверил русского, что негодует исключительно на тех, кто отдал этот незаконный приказ, и спросил, не желают ли Янов с адъютантом после дальней дороги утолить голод — если что, он с удовольствием велит повару приготовить небольшой ужин. Донельзя растроганный, русский полковник стиснул Янгхасбенда в медвежьих объятиях и высокопарно выразил благодарность за проявленную выдержку и понимание. Самое неприятное для офицера, заявил он, поступать по отношению к другому офицеру так, как «больше подобает полицейскому». Но все-таки, добавил он, британцу стоит уехать, что избавит их обоих от ненужной неловкости.

Выказывая уважение Янгхасбенду, Янов предложил тому перебраться через границу самостоятельно, без сопровождения. Единственное условие звучало так: уйти следовало через китайскую, а не через индийскую границу — таково распоряжение командования, которое считает Янгхасбенда нарушителем. Кроме того, ему запрещалось пересекать конкретные перевалы. Причины подобных требований не совсем ясны: возможно, это была попытка сдержать распространение слухов о действиях России и об изгнании британского офицера. Или ему так мстили за отказ британцев на просьбу капитана Громбчевского о зимовке в Ладакхе: быть может, русские подозревали о причастности Янгхасбенда к невзгодам, обрушившимся на их исследователя. Британский офицер, убежденный, что сумеет отыскать перевалы, неведомые русским и отсутствующие в их списках, согласился на это условие и подписал официальное заявление.

Было далеко заполночь, и двое русских охотно приняли угощение от Янгхасбенда, но за едой говорили о другом, почти не обсуждая сложившееся щекотливое положение. Следующим утром, когда Янгхасбенд собрался выдвинуться к китайской границе, Янов приехал в его лагерь, чтобы вновь поблагодарить за понимание, и в качестве прощального подарка преподнес окорок. Что ж, если начальство полковника надеялось задержать новости насчет изгнания Янгхасбенда, заставив того возвращаться окольными путями, командиров ожидало горькое разочарование. Попрощавшись с русскими, британский офицер поспешно отправил в Гилгит гонца с подробным рапортом о происшествии и о последних действиях Санкт-Петербурга на Крыше мира. Сам же поехал на восток, к китайской границе, предполагая воспользоваться одним из тех перевалов, что отсутствовали в списке полковника Янова. Спешки не было, он задержался на китайской границе к северу от Хунзы, надеясь дождаться лейтенанта Дэвисона и проследить за дальнейшими шагами русских. Большая игра была в разгаре, и 28-летний Янгхасбенд активно в ней участвовал.

Через несколько дней наконец появился Дэвисон. «Вдали показался всадник, — писал Янгхасбенд, — в фуражке и высоких русских сапогах. Я было подумал, что очередной русский решил удостоить меня своим посещением. Но это оказался Дэвисон. С ним обошлись еще более бесцеремонно, чем со мной, и выпроводили обратно в Туркестан». Там Дэвисона лично допрашивал российский генерал-губернатор, после чего лейтенанта проводили к китайской границе и отпустили. Арест и задержка, как ни забавно, пошли на пользу: по словам Янгхасбенда, пленника везли на север по маршруту, которым прежде не ходил ни один британский офицер или исследователь. После встречи офицеры двинулись к Гилгиту через перевал, о существовании которого им рассказали дружественно настроенные пастухи. Янгхасбенд в последний раз видел своего друга, ибо в ходе следующей миссии Дэвисон умер от брюшного тифа. Он был, писал впоследствии Янгхасбенд, офицером необычайной храбрости и решительности, «со всеми задатками великого исследователя».

К тому времени новости о событиях на Памире достигли Лондона, и Уайтхолл прилагал все усилия к тому, чтобы замалчивать подробности, пока правительство решает, как лучше всего отреагировать на новое наступление русских. Все же слухи через Индию проникли на Флит-стрит — в газете «Таймс» даже напечатали, что Янгхасбенд погиб в столкновении с захватчиками. Сообщение сразу же опровергли, но стало понятно, что дальше историю с произволом русских в отношении британских офицеров на афганской территории уже не замять. Пресса, парламент и общественное мнение бушевали, состоялся очередной всплеск антироссийской истерии. Лорд Росбери, пэр-либерал, которому вскоре предстояло стать министром иностранных дел, зашел дальше других, назвав Бозай-Гумбез, ту бесплодную местность, где Янгхасбенда изловили русские, Гибралтаром Гиндукуша. В Индии главнокомандующий генерал Робертс сказал Янгхасбенду, что, по его мнению, настал момент нанести по русским удар. «Мы готовы, — заявил он, — а они — нет», и приказал мобилизовать войска на случай, если российский захват Памира приведет к войне.

Другие «ястребы» тоже всячески рвались в драку. «Русские безнаказанно нарушили все соглашения, — писал специальный корреспондент „Таймс“ Э. Ф. Найт, путешествовавший по Кашмиру и Ладакху. — Вступление их войск на территорию Читрала, государства, находящегося под нашим покровительством и субсидируемого индийским правительством, — преднамеренный шаг, который надо рассматривать как объявление войны». Если британцы впредь будут игнорировать подобные вторжения в страны, которым даны гарантии безопасности, предупреждал он, то «туземцы рано или поздно перестанут нам верить». Они решат, что Россия куда более могущественная держава, «которой мы боимся сопротивляться», и неизбежно повернутся к русским. «Мы должны, — заканчивал Найт, — ожидать против нас интриг, если даже не открытой враждебности, и таков закономерный плод нашей апатии». Предчувствия Найта как будто подтверждались секретными депешами из Читрала: мол, изгнание Янгхасбенда из Афганистана сильно сказалось на репутации Великобритании среди местных, они утрачивают доверие к короне, и это обстоятельство как нельзя лучше отвечает российским интересам. Подобные сомнения, как уже отмечалось, были свойственны и правителю Хунзы Сафдару-Али, чьи личные симпатии, как известно, склонялись к Санкт-Петербургу.

Решительный протест по поводу агрессивных шагов России на Памире был выражен в распоряжениях лорда Солсбери британскому послу в Санкт-Петербурге, прямолинейному сэру Роберту Морье. В письме не только отвергались все притязания России на Памир, но и содержалось требование извиниться за незаконное изгнание Янгхасбенда и Дэвисона. Излагая текст письма, посол предупредил российские власти, что при отсутствии извинений «вопрос будет иметь крайне серьезные международные последствия». Неожиданный тон британской ноты и новость о том, что части Индийской армии в Кветте приведены в полную боеготовность, напугали царя и его министров. Россия как раз переживала сложный период своей истории: многие губернии были охвачены голодом и серьезными политическими волнениями, то есть экономика вряд ли бы выдержала полномасштабный конфликт с Великобританией. Поэтому Санкт-Петербург нехотя отступил. К негодованию военных, войска отозвали, а притязания на Памир отложили до «урегулирования границ на постоянной основе». Вину за все случившееся возложили на злосчастного полковника Янова, которого обвинили в превышении полномочий: дескать, он самовольно объявил о присоединении Памира и высылке Янгхасбенда. Только позднее стало известно, что в возмещение за эту роль козла отпущения царь Александр лично вручил ему золотой перстень и втихую произвел в генералы. Так или иначе, Великобритания добилась извинений, а Памир — по крайней мере, временно — избавился от русских войск.

В России военные считали, что англичане сами повинны в новом кризисе. Решение насчет Памира, утверждали они, навязано британским правительством, которое намерено лишить Российскую империю владений в Средней Азии. В доказательство обыкновенно ссылались на книгу сторонника «жесткого» курса генерала Макгрегора «Оборона Индии» (будто бы секретную, экземпляр которой каким-то образом попал в Россию и был переведен на русский язык). Совсем недавно, в 1987 году, советский ученый ухватился за давно забытую работу Макгрегора, чтобы обосновать, используя его выражение, «давние мечты британских стратегов». Леонид Митрохин[149] в книге «Провал трех миссий» цитирует высказывание Макгрегора, что Великобритания должна «расчленить Российское государство на части, которые долго не смогут нести нам угрозу». На самом деле, если обратиться к первоисточнику, мы увидим, что Макгрегор выступал за это лишь в качестве ответного шага при нападении на Индию; однако Митрохин и его царские предшественники данное условие нашли выгодным проигнорировать (вполне возможно, что его даже опустили в русском переводе генеральского сочинения).

Даже при том что решимость британского правительства и страх Санкт-Петербурга перед войной заставили русских на сей раз отступить, появление полковника Янова с казаками в местности в нескольких часах марша от Читрала и Гилгита вызвало среди руководителей обороны Индии настоящий переполох. Русские военные, полагали они, наверняка воспринимали отступление не более чем временную превратность, а потому скоро опять возобновят скрытное проникновение на юг, на Памир и восточный Гиндукуш. Никто в Калькутте больше не считал Памир потенциальным путем для полноценного вторжения в Индию, однако наличие там вражеских агентов или небольших воинских отрядов могло, как выразился один комментатор, причинить «далеко идущий вред в случае войны между двумя странами». Нужно, писал Найт в «Таймс», «запереть дверь с нашей стороны», и ровно этим британцы намеревались заняться, начав с Хунзы, которая виделась наиболее уязвимой среди малых северных княжеств. Стоило Великобритании перейти в наступление, как судьба Сафдара-Али была предрешена.

Вице-королю не требовались особые оправдания для свержения правителя с трона. Многие месяцы Сафдар-Али творил беззакония — в очевидной уверенности, что русские, если понадобится, прибудут ему на помощь. После ухода кашмирского отряда Янгхасбенда с непригодного для зимовки перевала Шимшал Сафдар-Али возобновил нападения на караваны на маршруте от Леха до Яркенда, не чураясь также устраивать набеги на окрестные селения. Он даже отважился захватить и продать в рабство подданного Кашмира из селения в кашмирской глубинке. Британцев, которые пытались умерить его пыл, он публично провозгласил своими врагами, а русских и китайцев называл друзьями. Незадолго до появления Янова весной 1891 года на Памире, к северу от Хунзы, полковник Дюранд в Гилгите узнал, что Сафдар-Али планирует осуществить захват кашмирской крепости в Чалте, — эти планы он вынашивал давно. Приказав обрубить веревочные мосты со стороны Хунзы и укрепив кашмирский гарнизон в Чалте, Дюранд воспрепятствовал этому намерению, но не сомневался, что рано или поздно Сафдар-Али предпримет новую попытку — быть может, с российской помощью. Пока же он убедил правителя маленького соседнего княжества Нагар присоединиться к нему против назойливых британцев и их кашмирских союзников.

В ноябре 1891 года в Гилгите под началом полковника Дюранда тайно собрали для похода на север, против Хунзы и Нагара, небольшой отряд гуркхов и солдат кашмирского Корпуса имперской службы. Кашмирцы сумели захватить лазутчика Хунзы, которого Сафдар-Али послал разведать численность британских войск в Кашмире. Допрошенный лазутчик выдал остроумный секретный план неожиданного нападения на гарнизон в Чалте. Горстка воинов из Хунзы, навьюченных грузом, чтобы выглядеть похожими на носильщиков-кули из Гилгита (они были очень похожи) и со спрятанным под одеждой оружием, должна была попросить в крепости приюта на ночь. Под покровом темноты они напали бы на ничего не подозревающих защитников и тем самым позволили бы дожидавшимся поблизости основным силам Сафдара-Али ворваться следом.

Стало ясно, что пришло время решительных действий. Силы, собранные по приказу Дюранда, состояли из почти 1000 гуркхов и кашмирцев (регулярные войска) и нескольких сотен строителей-пуштунов. Их сопровождали батарея горной артиллерии, семь инженеров и шестнадцать британских офицеров. Путь выдался трудным, понадобилось больше недели, чтобы достичь передовой базы для операций против Хунзы и Нагара — крепости Чалт в двадцати милях к северу от Гилгита. Здесь Дюранд получил странное послание от Сафдара-Али, который уже прослышал о выступлении британцев. Объявив, что Чалт «драгоценнее для нас, чем бусы наших жен», правитель требовал, чтобы крепость передали ему без боя. А еще предупреждал Дюранда, что, войди британцы в Хунзу, сражаться им предстоит с тремя державами — «Хунзой, Россией и Китаем». Он утверждал, что «мужественные русские» обещали прибыть на помощь против «женственных британцев». Завершалось послание следующими словами: если полковник с войском осмелится войти в Хунзу, голову Дюранда принесут правителю на большом блюде. В то же самое время Джордж Макартни в Кашгаре узнал, что Сафдар-Али направил гонцов к российскому консулу Петровскому, напоминая об обещанной Громбчевским помощи. Просьбы по поводу оружия и денег были направлены и китайскому губернатору.

1 декабря британские войска пересекли реку Хунза по наведенному инженерами Дюранда мосту и двинулись в восточном направлении к горной столице Сафдара-Али Хунзе (ныне Балтит). Продвижение было медленным, колоннам приходилось то подниматься, то спускаться по крутым склонам непрерывной череды глубоких ущелий. На вершинах вражеские снайперы поджидали в сангарах, или скальных укреплениях, каждое из которых предстояло взять, чтобы получить возможность безопасно продолжать наступление. Первым по-настоящему серьезным препятствием, впрочем, стала громадная каменная крепость в Нилте — владение правителя Нагара. Массивные стены и крошечные бойницы, столь характерные для многих азиатских твердынь, убеждали в ее неприступности. Залп семифунтовых горных пушек не принес успеха. Гуркхские стрелки не могли попасть в защитников, паливших из узких щелей-амбразур. Ко всему прочему, начал заедать единственный пулемет, а раненый Дюранд был вынужден передать командование, но успел сделать распоряжение о подрыве главных ворот крепости. Это осуществили саперы во главе с капитаном Фентоном Эйлмером, рискуя жизнями, как их предшественники в Газни шестьдесят лет назад. Случившееся, писал сопровождавший экспедицию Э. Ф. Найт, «долго будут помнить как одну из наиболее блистательных операций на индийских фронтах».

Под прикрытием яростного огня всего отряда, призванным отогнать защитников крепости от амбразур, капитан Эйлмер с пуштунами и двумя младшими офицерами благополучно достиг стен крепости. Чуть позади расположились 100 гуркхов, готовых ворваться внутрь, едва ворота рухнут. Приблизившись, младшие офицеры и Эйлмер разрядили револьверы в ближайшие амбразуры, а затем капитан с ординарцем подтащили взрывчатку к основанию главных ворот, опрометью проскочив через зону поражения. Они заложили пироксилиновые шашки, навалив сверху камней, чтобы усилить эффект взрыва, подожгли запал и поспешно отбежали вдоль стены на безопасное расстояние. Увы, запал потух.

Тут Эйлмера ранило в ногу, причем стреляли почти в упор, так что штанину и саму ногу обожгло порохом. Однако он все же прополз к воротам, чтобы попытаться снова поджечь фитиль. Подрезав шнур, он чиркнул спичкой и после нескольких попыток сумел снова зажечь пламя. Защитники крепости, поняв, что он затеял, обрушили сверху град тяжелых камней, один из которых раздробил капитану руку. Но Эйлмер, едва живой, отполз назад вдоль стены. На сей раз запал не подвел. «Мы услышали чудовищный взрыв, перекрывший гром пушек и звук выстрелов, увидели клубы дыма, поднимавшиеся высоко в воздух», — записал Найт. Ворота рухнули в облаке пыли и щебня, а гуркхские стрелки во главе с раненым Эйлмером и двумя младшими офицерами ворвались через пролом в крепость, где завязалась жестокая рукопашная. Поначалу британцы были в значительном меньшинстве: из-за дыма и суматохи после взрыва основные силы Дюранда не сразу сообразили, что гуркхи уже внутри, и продолжали обстреливать стены и амбразуры. Понимая, что передовой отряд вырежут, если остальные еще задержатся, один из младших офицеров, лейтенант Буарагон, подставляясь под огонь своих и чужих, добежал до разрушенных ворот и позвал подмогу. Его действия спасли положение, мгновения спустя основные силы британцев устремились внутрь.

Найт хорошо видел происходящее. При звуке взрыва он вскарабкался на вершину скалы, откуда окутанный дымом двор крепости «был как на ладони». В своей книге «Там, где сходятся три империи» он писал: «В узких проулках мелькали фигуры, едва различимые среди пыли и дыма. Но через мгновение мы поняли, что сражение идет уже в самом форте». Этого, к слову, пока не осознавало большинство осаждающих. Но вот раздались радостные возгласы, и со своего наблюдательного пункта Найт со спутниками — они тоже «подали голос, найдя в себе силы после длительного восхождения», — увидели, как основная часть войска спешит к воротам, вынуждая защитников крепости прыгать со стен или выскакивать наружу через известные им узкие тайные проходы.

За взятие неприступного Нилта заплатили жизнями шестерых британцев — против восьмидесяти или более мертвых врагов. Немного позднее Найт столкнулся с Эйлмером: залитого кровью капитана поддерживал кто-то из солдат. По словам репортера «Таймс», офицер был «весел, как всегда», несмотря на очередное ранение, полученное уже внутри крепости. «Когда он бросался в пролом, — писал Найт, — то в глубине души знал, что идет на почти верную смерть», и храбрость капитана произвела глубокое впечатление на обе стороны. Дружественный британцам вождь одного из местных племен, ставший очевидцем штурма ворот, заявил Найту впоследствии: «Это схватка великанов, а не людей». Приблизительно так же отреагировали лондонские власти: капитана Эйлмера и лейтенанта Буарагона позднее представили к кресту Виктории. Впрочем, вопреки неожиданной потере Нилта, враг продолжил сопротивление на всем пути к столице Хунзы, а в середине декабря путь наступающим преградило препятствие посерьезнее павшей крепости.

На сей раз в цитадель превратили склон целой горы, возвышавшейся над долиной, по которой проходила единственная дорога. На этом склоне, 1200 футов в высоту, расположились в многочисленных сангарах около 4000 стрелков. Попытка пройти по долине под обстрелом с высоты невидимым врагом равнялась самоубийству. Тщательная разведка не смогла обнаружить троп, позволявших скрытно приблизиться к вражеским позициям. Как и в Нилте, требовалось радикальное решение, ибо отказаться от похода и отступить было невозможно. Подсказка пришла с неожиданной стороны. Среди ночи, рискуя жизнью, один кашмирский сипай — опытный скалолаз — скрытно взобрался по поверхности скалы, а когда вернулся, то сказал офицерам, что малое число гуркхов и других солдат, привычных лазать по горам, сумеет этим путем подобраться к неприятелю. Скала местами отвесная, так что защитники не заметят наступающих и не смогут по ним стрелять. После тщательного осмотра в бинокли было решено осуществить этот дерзкий план — поскольку ничего другого все равно не остается.

Подготовка велась в строжайшей тайне, ибо в британском лагере, где с лихвой было местных носильщиков, хватало тех, кто шпионил на врага. Распустили слух о скором отступлении, а двум сотням пуштунов, которых чаще всего привлекали к дорожным работам, а не к боевым действиям, велели упаковывать поклажу. Штурм наметили на ночь 19 декабря. Во главе отряда восходителей поставили лейтенанта Джона Меннерса Смита, 27-летнего опытного скалолаза, приданного экспедиции со стороны политического департамента. О рискованной миссии, которая их ожидала, уведомили только пятьдесят специально отобранных гуркхов и столько же кашмирцев. В ночь нападения, еще до восхода луны, лучшие стрелки из отрядов охранения бесшумно, насколько возможно, выдвинулись на сравнительно выгодные позиции на небольших возвышенностях, в 500 ярдах сверху над вражескими. Там же под покровом темноты расположили две семифунтовые горные пушки. Группа восходителей бесшумно пересекла долину и вышла к основанию отвесной скалы, на которую предстояло подняться. По счастливому совпадению, враг выбрал эту ночь для какого-то очередного из своих праздников: шум гулянья надежно заглушал все прочие звуки.

Едва рассвело, винтовки и пушки британцев обрушили стальной ливень на вражеские сангары, причем стрелять старались прежде всего туда, откуда было больше всего шансов заметить восходителей. А в тот миг, когда их все же засекут, стрельбу надлежало усилить пуще прежнего, иначе Меннерсу Смиту и его 100 бойцам попросту не выжить, не говоря уже о том, чтобы выполнить задание. Через полчаса после начала обстрела группа восходителей начала длинный и опасный подъем. «С нашего склона горы, — писал Найт, — мы видели крохотную вереницу, которая изгибалась, поворачивая то вправо, то влево, то даже немного опускалась, чтобы обойти какое-либо препятствие, и снова, уже в другом месте, устремлялась вверх». Издалека, добавлял он, это было похоже на «цепочку муравьев, прокладывающих путь по неровной стене». Впереди шел Меннерс Смит, который «по-кошачьи ловко и напористо» лез по стене. Но на высоте 800 футов над долиной ему пришлось остановиться. «Для него, — писал Найт, — а тем паче для нас, благо мы видели диспозицию в целом, стало очевидным, что обрыв над головой неприступен». Маршрут проложили неправильно, и надо было возвращаться назад. Два часа потратили впустую, но враг, как ни удивительно, ничего не заметил.

Меннерс Смит окинул скалу взглядом, пытаясь определить, где он свернул не туда, и минутой позже, невидимый для защитников, жестом дал знать наблюдателям из своих, что собирается сделать новую попытку. Затаив дыхание, Найт с остальными смотрел, как группа снова, медленно и осторожно, двинулась вверх. На этот раз, приняв вправо, скалолазы двигались без задержки. Всем, кто глядел с другого края долины, казалось, что прошла вечность, пока Меннерс Смит с горсткой лучших бойцов не приблизился к передовым сангарам на шестьдесят ярдов. Лишь теперь их заметили, поднялась тревога — и разразился кромешный ад. Похоже, кто-то из местных, сочувствуя защитникам, понял, что тех вот-вот застигнут врасплох, и громко закричал. Осознав угрозу и не обращая внимания на заградительный огонь, защитники передовых сангаров выскочили наружу и принялись забрасывать восходителей тяжелыми камнями.

Несколько человек получили серьезные ранения, хотя, как ни странно, никого не скинуло в пропасть. К счастью, большинство скалолазов успело пройти самые опасные места, и теперь валуны без вреда пролетали над их головами. К Меннерсу Смиту присоединился другой младший офицер. «Эти двое, — писал Найт, — превосходно вели своих людей, наблюдали за каждым шагом, хладнокровно прокладывали путь под камнепадом и фут за футом неуклонно приближались к вершине. И вот мы увидели, как лейтенант Меннерс Смит делает стремительный бросок вперед, к первому сангару, карабкается, обходит справа и достигает ровной площадки рядом». Секундой позже его нагнали первые гуркхи и кашмирцы, их кривые ножи и штыки сверкали в свете зимнего солнца. Разбившись на малые группы, они начали перебегать от сангара к сангару, врываться в них с тыла и уничтожать тех, кто сидел в засаде. Поначалу защитники дрались ожесточенно, но быстро поняли, что сопротивляться хорошо обученным воинам бесполезно, и поодиночке и по двое принялись отступать. Скоро отступление превратилось в паническое бегство. Многие погибли — под огнем скалолазов или под выстрелами из винтовок и пушек с другого края долины: склон горы устилали тела убитых и раненых.

Падение второй твердыни и осознание того факта, что ни русские, ни китайцы не спешат на помощь, сильно сказались на боевом духе местных. Все, кто должен был оборонять последние 20 миль дороги в столицу, сдались или разбежались по домам. За изрядный вклад в победу лейтенант Меннерс Смит — третьим за эту трехнедельную кампанию — удостоился креста Виктории, а отличившихся сипаев наградили индийским орденом «За заслуги», высочайшей наградой за храбрость в туземных войсках. Между тем Сафдар-Али в большом дворце над столицей поспешно паковал свои сокровища, готовясь к бегству. Он понял, что обещания Громбчевского оказались пустыми словесами. Когда британский авангард, чье продвижение замедлялось гористым ландшафтом, приблизился к столице, правитель бежал на север, по пути бегства поджигая деревню за деревней. Победители, по словам Найта, ожидали захватить дворец, «полный добычи из сотен разграбленных караванов». Но их ждало разочарование. В сопровождении жен, детей и части оставшихся верными придворных Сафдар-Али прихватил почти все ценное с собой — говорили, что понадобилось 400 носильщиков. При тщательном обыске дворца нашли за фальшивой стенкой тайный арсенал с винтовками российского производства. Также во дворце обнаружили российские предметы обстановки, в том числе самовары, печатные издания и портрет царя Александра III. Среди обильной корреспонденции (часть которой оказалась нераспечатанной) были российские и китайские правительственные послания, а еще — переписка Янгхасбенда с Гилгитом, перехваченная агентами Сафдара-Али в ходе памирского кризиса 1891 года.

Опасаясь, как бы Сафдар-Али не попытался восстановить власть над Хунзой или навредить как-то иначе, британцы спешно отправили в погоню конный отряд, рассчитывая изловить беглеца прежде, чем он пересечет границу с Китаем или с Россией. Но где-то на занесенных снегом перевалах, чьи тайны Сафдар-Али знал лучше своих преследователей, бывший правитель сумел оторваться и уйти в Синьцзян, о чем сообщил Макартни китайский губернатор Кашгара. Усадив на трон более сговорчивого брата Сафдара-Али, британцы задумались над тем, как теперь поступить — остаться или уйти. Опасаясь, что отход могут расценить как проявление слабости, а не великодушия, они решили остаться. В распоряжении постоянного политического советника, назначенного в помощь новому правителю, передали небольшой гарнизон Корпуса имперской службы: это делало невозможными нежелательные появления здесь людей наподобие Громбчевского и Ионова. Так, Хунза и Нагар (там пожилому правителю позволили остаться на троне) стали частью Британской Индии. «Они захлопнули дверь у нас перед носом», — услышав новости, с негодованием воскликнул российский министр иностранных дел Гирс.

В кои-то веки британцы взяли верх. Но удовлетворение и успокоенность вследствие усмирения Хунзы длились недолго. Уже в другом месте, на самом севере Памира, русские снова двинулись вперед. Военные явно восстановили свое влияние на российское Министерство иностранных дел. Полковник Янов, еще недавно отозванный на ковер в Санкт-Петербург, как сообщали, снова вернулся на Памир. Летом 1893 года русские войска дважды сразились с афганскими и потребовали передать им взорванный китайский форт на спорной территории. На сей раз обошлось без конфронтации с британцами, но Дюранд в Гилгите и Макартни в Кашгаре не сомневались в том, что, независимо от последствий и прежде, чем британцы смогут подготовить ответный ход, русские все-таки планируют захватить Памир. Более того, ни от афганцев, ни от китайцев, чье желание сопротивляться русскому вторжению рассеялось как дым, серьезной поддержки ожидать не приходилось.

Забеспокоился даже Гладстон, вернувшийся к власти в Лондоне после поражения тори на выборах 1892 года. «Дела ныне дошли до переломной точки, — предупреждал лорд Росбери, министр иностранных дел и будущий преемник на посту премьера, — а посему правительство ее величества не может пребывать в бездействии». Гладстон решил принудить Санкт-Петербург к согласию на учреждение совместной пограничной комиссии. На словах русские эту идею будто бы одобрили, но, как не уставал повторять Росбери, их военные наверняка попытаются отложить любое мирное урегулирование вопроса о границах, пока не добьются желаемого. Иначе говоря, намечался этакий новый — и бесконечный — Панджшех. Опасения Росбери подтверждал тот факт, что русские вновь заняли Бозай-Гумбез, средоточие предыдущего памирского кризиса. Но и это было еще не все. Напряженность возникла в Читрале, который многие британские стратеги считали более уязвимым для российского вторжения, нежели Хунза. После смерти престарелого правителя там вспыхнула борьба за трон между многочисленными членами правящего семейства. За три года в Читрале последовательно сменилось пять владык.

До сих пор британцы вполне довольствовались соглашением, по которому в Читрал обязывались не впускать казаков и других нежелательных лиц. Но со смертью Амана уль-Мулька стало понятно, что соглашение рано или поздно отменят — срок зависел лишь от того, кто из его шестнадцати сыновей победит в схватке за престол. Пока же идет смута, говорили некоторые, русские вполне способны заполнить пустоту власти казаками. «Сейчас, когда на Памире существуют русские заставы, — писал Дюранд из Гилгита, — Читрал в анархии становится для нас слишком опасным соседом: он побуждает русских к интригам и вмешательству, которые нам приходится терпеть». Что ж, беспокойство британцев казалось обоснованным. Рассуждая о военной магистрали, которая уже строится и пройдет на юг через Памир, и о том, что имперский флаг будет поднят над Памиром и перевалами Гиндукуша, русская газета «Свет»[150] требовала взять Читрал «под защиту» короны. Резко противоречившее заявлениям российского Министерства иностранных дел, это требование, безусловно, выражало настроения всех офицеров и нижних чинов русской армии — в том числе, скорее всего, мнение военного министра страны.

Согласно советскому историку этого периода Н. А. Халфину, министры и советники царя спорили насчет того, какие действия надлежит предпринять на Памире. По его утверждению, их искренне тревожили действия британских политиков вроде Дюранда и Янгхасбенда наряду с захватом Хунзы и Нагара. Но когда к власти в Великобритании вернулось либеральное правительство, обстановка несколько разрядилась. «Ястребы» во главе с военным министром убеждали царя действовать решительно, но «голуби» во главе с Гирсом убедили отдать приоритет дипломатическим решениям. Серьезные внутренние проблемы России (голод обошелся в полмиллиона жизней[151]) исключали возможность прямой конфронтации. К тому же зачем сейчас ссориться с Великобританией из-за территорий, вовсе не стоящих войны? Британцы, конечно, ничего об этом не знали, но, прислушиваясь к воинственным возгласам российских передовиц и читая официальные документы из Санкт-Петербурга, они вспоминали многочисленные случаи, когда русские говорили одно, а делали другое. Так что Великобританию едва ли стоит обвинять в излишней обеспокоенности.

Тем временем в самом Читрале борьба за трон продолжалась, становясь с каждым витком все кровопролитнее. На первых порах британцы сохраняли нейтралитет, надеясь предоставить покровительство возможному победителю, но очень скоро сами оказались втянутыми в гущу событий, выбраться из которой было не так-то просто.

Даже сегодня Читрал сохраняет свою отдаленность и уединенность. Город окружен обширными и пустынными долинами, где слышен лишь меланхоличный орлиный клекот, редкий гудок джипа и бесконечный рокот потоков, питаемых ледниками и мчащихся по крутым ущельям. Но в дни Большой игры порой до слуха путешественника долетал более зловещий звук — сухой треск кремневых ружей. В этих краях непрошеных гостей не жаловали, и европейцы предпочитали сюда не заглядывать — разве что по приглашению местного правителя и в сопровождении вооруженной охраны.

Просто попасть в город — то еще приключение. От Гилгита на восток ведет 200-мильная тропа — волосы встают дыбом: джипы ползут в основном на пониженной передаче, со встречными не разъехаться, а от головокружительных обрывов в несколько сот футов высотой неприятно сосет под ложечкой. Даже этот маршрут часто становится непроходимым, когда какой-нибудь участок тропы сползает в пропасть. Награда, впрочем, велика, ибо взору открываются едва ли не самые величественные в мире горные пейзажи. Зимой дорога — если можно так ее назвать — вообще закрыта, если ты не готов брести по пояс в снегу, преграждающему путь к расположенному на высоте 12 000 футов перевалу Шандур, самой высокой точке маршрута. Не считая самолета, в Читрал возможно добраться также с юга, через Сват, по дороге, строительство которой обошлось в 500 жизней. Зимой иногда телеграфные столбы заносит снегом так, что до проводов остается не более фута. Впрочем, каким путем ни прибывай, путешественник сразу поймет, что достиг конечного пункта. Над излучиной реки возвышается могучая крепость Читрал, некогда обитель местных владык, в которой и произошли многие из описанных в данной главе событий.

Когда в августе 1892 года умер Аман уль-Мульк, первым из наследников трон захватил его сын Афзул, который случайно оказался в ту пору в Читрале и который немедля принялся истреблять своих многочисленных сводных братьев, дабы те не попытались его сместить. Основным соперником и основным наследником их отца считался его старший брат Низам, который отбыл на охоту в Ясин, а потому Афзул с большим отрядом отправился на поиски Низама. Однако брат оказался проворнее и бежал в Гилгит, где попросил убежища у британцев. Его приютили, но британские власти прямо в распрю не вмешивались, ожидая ее исхода. Тут в схватку вступил третий соперник — Шер, дядя братьев и брат покойного правителя, долго живший в изгнании в Кабуле при дворе Абдуррахмана, который сильно интересовался делами соседнего Читрала. Абдуррахману не терпелось усадить на трон Читрала своего ставленника, и он убедил Шера с горсткой сторонников тайно пробраться в город, где обманом выманить Афзула к воротам крепости — и убить племянника. Жители Читрала присягнули на верность новому претенденту на трон, но правление Шера долго не продлилось.

Когда весть о смерти младшего брата достигла Гилгита, Низам немедленно выступил в поход, чтобы отнять у дяди свое неотъемлемое право на власть. Его поддерживали британцы, которые наконец-то определились с предпочтениями. По мере продвижения на запад к Низаму присоединялись все новые и новые сторонники, в том числе отряд в 1200 штыков, высланный против племянника Шером из Читрала. За время недолгого правления Шера читральцы успели узнать цену его громогласным обещаниям: он сулил жилье, землю, богатства и прекрасных жен всем мужчинам. Осознав безнадежность своего положения, Шер бежал обратно в Афганистан. Торжествующий Низам, войдя в столицу, тут же объявил себя законным преемником отца. Его официально признали британцы, которые рады были видеть своего человека на троне. Стабильность в Читрале была восстановлена, еще одна «дверь» в Индию захлопнулась перед носом у русских.

Облегчение, которое испытала Калькутта, оказалось недолгим. Не прошло и года, как Читрал вновь охватила смута. На сей раз жертвой пал Низам, которого сводный брат Амир, совсем еще юный, убил на охоте. Вообще-то сам Низам собирался расправиться с Амиром проверенным временем способом, но британцы его отговорили. Безрассудный Амир объявил себя новым властителем Читрала — уже четвертым по счету за два с небольшим года. На эту роль он совершенно не годился, но сразу потребовал от Калькутты своего признания — через политического советника лейтенанта Гэрдона, обосновавшегося в Читрале по приглашению Низама. Понимая, что убийцу Низама признавать никто не станет, Гэрдон тянул время: мол, столь важные решения вправе выносить лишь вице-король, а потому нужно ждать. Сам же он предупреждал Гилгит, что Амир, когда поймет бессмысленность своих упований на признание, может доставить немало неприятностей. Действительно, вскоре поползли слухи, что Амир ищет союзников против британцев.

К счастью, обратился он не к русским, а к своему южному соседу Умра-хану, правителю области, которая ныне носит название Сват. Вскоре в Гилгит пришла весть, что потенциальный новый союзник Амира готовится выступить в Читрал с войском в 3000 пуштунов. Шептались при этом, что Умра-хан затевает поход не ради помощи Амиру, а чтобы присоединить Читрал к собственным владениям. Так или иначе, британцев в этой ситуации беспокоило одно: «дверь» в северную Индию вновь приоткрылась, и русские при желании могли ею воспользоваться. В ближайшем британском опорном пункте Гилгите старшим офицером был майор Джордж Робертсон, бывший армейский врач и политический агент, сменивший Дюранда. Осознав, что лейтенанту Гэрдону грозит нешуточная опасность, а стабильность стратегически важного княжества поставлена под угрозу, Робертсон немедленно выступил в Читрал с отрядом в 400 солдат — больше собрать не удалось. Он вошел в столицу княжества, прогнал с трона Амира и временно заменил того младшим братом, умненьким мальчиком 12 лет, а заодно отправил суровое предостережение Умра-хану с приказом отвести войска. Срок давался до 1 апреля 1895 года — не то через четыре недели мощный британский карательный отряд из Пешавара пройдет по территории Свата и выбьет хана из Читрала. Причем этот карательный отряд, по словам Робертсона, уже набран и готов выдвинуться.

Увы, именно тогда положение самого Робертсона и его людей резко ухудшилось. Неожиданно в происходящее опять вмешался Шер, который покинул Афганистан и сговорился с Умра-ханом, чтобы совместными усилиями изгнать британцев из Читрала и поделить княжество: Шер займет трон, а Умра-хан получит южные земли, предмет своих давних вожделений. Собирался ли каждый из них сдержать данное слово, остается лишь гадать, но объединенное войско серьезно угрожало малочисленному отряду Робертсона в Читрале. Поэтому Робертсон перевел своих солдат в крепость, которая казалась наилучшим местом для того, чтобы переждать осаду. Тем самым он оскорбил местных жителей, поскольку крепость служила также дворцом властелина, хранилищем казны и гаремом. Присутствие там европейских офицеров с кашмирскими и сикхскими солдатами воспринималось как прямое унижение. Поначалу Робертсон пользовался поддержкой и симпатией большинства жителей Читрала, вовсе не питавших любви к Умра-хану и воинственным пуштунам и не желавших стать подданными хана. Однако после захвата дворца майор утратил их расположение.

Боевые действия начались 3 марта, когда в крепости получили известие, что к Читралу приближается Шер с крупным отрядом сторонников. Робертсон плохо представлял, какими силами располагает Шер и каковы его намерения, а потому выслал разведку. Будучи политическим советником и не имея военного опыта, он поручил командование гарнизоном капитану Колину Кемпбеллу. Тот сам возглавил вылазку, но изрядно просчитался с оценкой сил наступавшего противника. После яростной стычки кашмирцев с тяжелейшими потерями загнали обратно в крепость. Сам Кемпбелл был сильно ранен, а другой офицер позднее умер от ранений; молодого армейского врача впоследствии наградили крестом Виктории за то, что он под огнем неприятеля вынес в безопасное место смертельно раненного товарища. Вылазка обошлась британцам в двадцать три человека убитыми и тридцать три ранеными — достаточно высокая цена за представление о силах врага, подорвавшая боевой дух защитников.

На этом неприятности не закончились. Робертсон не знал, что подразделение кашмирцев под командой двух младших офицеров везло из Гилгита крайне необходимые осажденным боеприпасы, но было перехвачено читральцами. Потеряв нескольких человек, кашмирцы сумели укрыться в скопище каменных строений. Несколько дней они выдерживали осаду, а затем под белым флагом к ним пришел местный, который заявил, что послан Шером с приказом прекратить огонь. Этот человек сказал британским офицерам, что после боев с отрядом Робертсона в Читрале дружественные отношения восстановлены, а Шер обещает, что их не тронут. Согласовали перемирие, состоялась встреча старшего из двух офицеров с вражеским командиром — тот, заодно с прочими высокопоставленными читральцами, торжественно заверил британцев в искренности своих намерений. В доказательство читральцы даже предоставили осажденным продовольствие и воду, так что офицеры, отлично понимавшие, что бесконечно обороняться не получится, а помощь не придет, решили при фактическом отсутствии выбора довериться читральцам.

Далее последовало типичное для Центральной Азии вероломство. Читральский командир объявил, что перемирие надо отпраздновать традиционной игрой в конное поло[152] — на поле перед британскими позициями. Офицеров пригласили на игру в качестве почетных гостей. Во избежание обид они согласились, но тщательно выбрали места, чтобы все время оставаться на виду у своих солдат и чтобы те при необходимости могли прикрыть их огнем. Сама игра прошла благополучно, однако, едва она закончилась, читральцы пустились в пляс, как у них заведено. На несколько секунд плясуны перекрыли линию стрельбы солдатам в крепости, заслонив собой обоих офицеров. Все было спланировано заранее. Офицеров схватили и быстро связали по рукам и ногам. Увидев это, кашмирцы открыли огонь, но было уже слишком поздно: волоча за собой пленников, читральцы поспешили укрыться под каменной стенкой. Лишенных командования кашмирцев вскоре смяли, большинство убили, и они не успели уничтожить боеприпасы, предназначенные для Робертсона. Теперь те очутились во вражеских руках, и неприятель не замедлил пустить их в ход.

Ситуация ухудшалась и в самом Читрале. Робертсон и его люди оказались в осаде, их окружали значительно превосходящие силы, вооруженные современными винтовками, но, к счастью, не располагавшие артиллерией. Помимо пяти британских офицеров и почти четырех сотен туземных солдат в крепости находилось более 100 гражданских: слуги, клерки и те немногие читральцы, кто хранил верность британцам. Всех следовало кормить, а поскольку запасов, как подсчитали, хватало чуть больше чем на месяц, пришлось урезать довольствие. Боеприпасов тоже было в обрез — всего по 300 патронов на человека. Крепость, представлявшая квадрат со стороной в восемьдесят ярдов, располагалась на берегу реки Читрал, так что воды имелось в достатке. Стены, сложенные из массивных каменных блоков, были двадцать пять футов в высоту и восемь футов в толщину. По углам высились квадратные башни, на двадцать футов выше стен. Пятая башня, защищавшая водоносов, выдавалась в сторону реки, и до кромки воды еще возвели от нее навес около двадцати шагов в длину.

Таковы были сильные стороны крепости, но у нее хватало и уязвимостей. Вокруг росли высокие деревья, и снайперы с ветвей легко простреливали внутренний двор. Люди на противоположных стенах рисковали получить пулю в спину, а потому пришлось сооружать от обстрела с тыла заграждение из ящиков с землей и толстых деревянных дверей. Множество глинобитных построек снаружи стен мешало вести прицельный огонь и обеспечивало укрытие атакующим. Вдобавок крепость строили, естественно, без учета дальнобойности современных винтовок, а торчавшие из реки скалы позволяли добивать до стен. Еще одна слабость заключалась в обилии древесины в крепости, из-за чего она становилась чрезвычайно уязвимой для зажигательных снарядов. Из числа гражданских организовали пожарные патрули, которые дневали и ночевали возле бурдюков с водой. На одной из башен подняли самодельный «Юнион Джек», сшитый из лоскутьев, чтобы воодушевить защитников и бросить вызов врагу, а под покровом темноты, соблюдая строжайшую тайну, отправили доверенных гонцов в ближайшие британские посты, дабы оповестить о тяжелом положении гарнизона.

Не считая снайперского огня, забравшего несколько жизней, первый месяц осады прошел довольно спокойно. Даже была предпринята попытка мирных переговоров, но Шер потребовал, чтобы британцы под гарантию безопасного прохода покинули Читрал. Соглашаться на подобное при таком неравенстве сил было сродни безумию, однако Робертсон притворялся, будто размышляет, и всячески затягивал переговоры, уповая на относительно скорый подход подкреплений. Кроме того, он распустил слух, будто защитники крепости, хорошо обеспеченные боеприпасами, отчаянно нуждаются в продовольствии. Так он надеялся убедить Шера и Умра-хана, которые к тому времени объединили свои силы, что крепость можно принудить к падению измором. Но враги быстро догадались, к чему клонит Робертсон, и немедленно прекратили переговоры, после чего состоялось несколько массированных атак на крепость с попытками поджога. Защитники успешно справлялись, но каждый раз стрелковые укрытия (сангары) читральцев оказывались все ближе и ближе к стенам. К 5 апреля местные завладели старым летним дворцом на расстоянии всего пятидесяти ярдов от стены, а на следующий день возвели бревенчатый сангар в сорока ярдах от главных ворот.

Далее состоялась самая серьезная атака на крепость. 7 апреля неприятель предпринял отвлекающее нападение на навес у воды, а вражеские стрелки усилили огонь с деревьев. Между тем небольшая группа местных пробралась незамеченной к дальней стене — они несли зажигательные материалы. В тот день дул сильный ветер, так что вскоре пламя охватило юго-восточную башню, в которой хватало дерева. Если пожар немедленно не погасить, башня рухнет, в стене возникнет проем, и сопротивляться столь превосходящему по численности противнику станет невозможно. Во главе с самим Робертсоном все, кого можно было отвлечь от обороны, устремились тушить пламя. Их тут же стали непрерывно обстреливать, убив двоих и ранив девятерых, включая самого Робертсона, которому пуля угодила в плечо, но огонь за пять часов удалось потушить.

Следующая попытка штурма едва не оказалась роковой для защитников. Четыре ночи спустя вдруг донеслись звуки кутежа из летнего дворца, занятого врагом. Громкий бой барабанов и какофония дудок время от времени прерывались оскорбительными выкриками по поводу британцев. Так продолжалось несколько ночей подряд, пока британцы не сообразили, в чем, собственно, дело: таким вот образом неприятель, по всей видимости, старался заглушить рытье подкопа к ближайшему участку стены. Осаждающие нашли подходящее применение взрывчатке, которую захватили вместе с боеприпасами. Той же ночью один часовой доложил, что расслышал из-под земли глухой стук заступов. Офицеры не смогли что-либо услышать, но утром сомнений ни у кого не осталось: читральские минеры копали в двух десятках футов от стены. Обычно в таких случаях копали встречный коридор, но сейчас было уже поздно, туннель слишком уж приблизился. Время поджимало, враг мог догадаться, что обнаружен, и немедленно взорвать мину. Оставалось одно — напасть на летний дворец и разрушить туннель.

В вылазке участвовали сорок сикхов и шестьдесят кашмирцев под командой британского младшего офицера. В четыре часа пополудни восточные ворота крепости стремительно и тихо распахнулись, и отряд ринулся прямиком к дворцу. Захваченный врасплох, враг опешил, погибло всего двое атаковавших. За считаные мгновения достигли дворца, из которого около трех десятков читральцев бежало, завидев британские штыки. Часть отряда изготовилась к отражению возможной контратаки, а офицер и остальные принялись спешно искать вход в туннель. Тот оказался за оградой сада, из-под земли выволокли не меньше двадцати читральцев, жмурившихся от дневного света. Почти всех закололи штыками сикхи, но двоих офицер спас от расправы, ибо ему приказали доставить пленных для допроса. Оставленную врагом взрывчатку подорвали, разрушив туннель, и взрыв был такой силы, что офицера сбило с ног, а нескольким сикхам обожгло бороды и тюрбаны.

Теперь предстояла наиболее опасная часть операции — отступление в крепость под убийственным вражеским огнем. Как ни удивительно, обратный прорыв обошелся без потерь, благодаря меткой стрельбе товарищей со стен крепости. Вся вылазка стоила британцам жизни восьми человек, зато спасла, несомненно, намного больше людей — возможно, гарнизон целиком. Едва смельчаки вбежали в ворота, Робертсон, который наблюдал за всем с одной из башен, заторопился вниз, чтобы их поздравить. «Сикхи, — записывал он впоследствии, — никак не могли успокоиться, наперебой рассказывали, сколько врагов перебили, выставляли запятнанные кровью штыки и показывали обожженные лица». У них, прибавлял майор, был «возбужденный вид религиозных фанатиков». К тому времени гарнизон находился в осаде уже сорок семь дней. Новости извне до них не доходили, они не знали даже, удалось ли прорваться хотя бы одному из гонцов. Продовольствие, боеприпасы и боевой дух опасно таяли, множество винтовок, исходно не новых, пришло в негодность. Робертсон и прочие офицеры понимали: если подмога не подоспеет в скором времени, придется сдаться или погибнуть. Но в день, когда разрушили вражеский подкоп, блеснул луч надежды. Допрос двух пленников позволил узнать о стычках на дороге в Гилгит. Все задавались одним и тем же вопросом: неужели это подкрепление? Ответ не заставил себя ждать.

Защитники крепости еще не знали, что сразу два британских отряда движутся к Читралу с юга и с востока. Когда весть о тяжелом положении гарнизона достигла Индии, там как раз неторопливо шли приготовления к экспедиции в Сват и Читрал, а Робертсону, как считалось, непосредственная опасность не угрожала. Кроме того, ждали, что враг до 1 апреля отступит, выполнив ультиматум. Весть о том, что Робертсон со своими малыми силами находится в осаде, а конвой с боеприпасами из Гилгита перехвачен, причем двое офицеров оказались в руках Шера, немедленно привела к тому, что прежнее благодушие сменилось суетой, близкой к панике. Мысль о том, что горстка британских офицеров и солдат лояльных туземных войск находится в осаде несметных вражеских полчищ в отдаленной и живописной крепости, непроизвольно побуждала искать аналогии с недавней трагедией в Судане[153]. «Грядет новый Хартум!» — возвещала газета «Грэфик». Те, чья память была чуть длиннее, вспоминали Бернса, Макнахтена, Каваньяри, Конолли, Стоддарта и прочих жертв восточного коварства за пределами Индии. Опасаясь, что основная спасательная экспедиция может прибыть слишком поздно, как случилось в Хартуме, руководство решило немедля выслать подмогу осажденным из Гилгита.

В самом Гилгите между тем нарастали опасения, что неприятности могут распространиться восточнее Читрала. Без существенного ослабления собственной гарнизонной службы город мог выделить 400 сикхских пионеров[154]. Эти крепкие бойцы, которым обычно поручали дорожные работы, были обученными солдатами и уже не раз превосходно показывали себя в бою. Кроме того, ими командовал чрезвычайно способный и опытный пограничник полковник Джеймс Келли. Но даже с учетом того, что к сикхам присоединили сорок кашмирских саперов с двумя горными пушками, сил было недопустимо мало для столь ответственного предприятия. Положение спасло неожиданное предложение бывших противников Великобритании — Хунзы и Нагара, которые предоставили 900 бойцов нерегулярных формирований. «Отличные кадры, — отмечал один из офицеров Келли, — выносливые, не ведающие усталости, настоящие горцы». Предложение с благодарностью приняли, всем новичкам выдали современные винтовки. Чтобы по ошибке не перепутать этих одетых по местному обыкновению бойцов с врагами, каждому дали полоску красной ткани на шапку. Сто человек из числа новичков влились непосредственно в отряд Келли, а остальных отправили сторожить перевалы, пока британцы заняты другими делами.

Времени на подготовку и составление планов у Келли не было. Приказ следовало исполнять немедленно: каждый день — если не каждый час — увеличивал опасность того, что Робертсон и его люди разделят судьбу генерала Гордона. Предстоял 200-мильный марш-бросок по глубокому снегу, устилавшему труднопроходимый ландшафт, где любой встречный мог оказаться врагом, а у каждой караванной тропы, в каждом ущелье и на каждом перевале подстерегали вражеские стрелки. Сводный отряд Келли, не взявший с собой даже палаток, чтобы идти быстрее, выступил из Гилгита 23 марта. Неделей позже основная колонна в 15 000 штыков под командованием генерал-майора сэра Роберта Лоу двинулась из Пешавара на север. Состязание за право первыми попасть в Читрал началось.

В составе экспедиции Лоу числился и капитан Френсис Янгхасбенд, который некоторое время служил в Читрале политическим советником: газета «Таймс» предложила ему поработать специальным корреспондентом. Власти после некоторых раздумий согласились на это, поскольку официально капитан был в отпуске. В отличие от многих, Янгхасбенд не разделял подозрений по поводу того, что за читральским кризисом стоят русские; при этом подготовку и отправку экспедиции он расценивал как репетицию подавления любых возможных покушений России на северные границы Индии. Колонна Лоу состояла из трех бригад пехоты, двух эскадронов конницы, четырех батарей горной артиллерии и целого ряда вспомогательных подразделений. Поговаривали, что сил слишком много, и потому они вряд ли справятся с задачей, для которой скорость марша важнее огневой мощи. Но с самого начала взяли высокий темп движения, смяли несколько хорошо укрепленных вражеских заслонов, а 3 апреля люди Лоу штурмом захватили расположенный на высоте 3500 футов перевал Малаканд, ведущий в Сват (там засели 12 000 пуштунов Умра-хана). Мнимая атака на соседний перевал к западу от Малаканда застала пуштунов врасплох. Они сражались свирепо и храбро, но против них были лучшие полки британской пехоты, в том числе Королевские фузилеры и Горцы Гордона[155], так что в итоге пуштуны обратились в бегство, оставив на поле боя множество убитых и раненых. Британские потери составили всего семьдесят человек убитыми и ранеными.

Через два дня эскадрон Корпуса разведчиков атаковал в чистом поле двухтысячный вражеский отряд, многих уничтожил, остальных обратил в бегство, понеся минимальные потери. 13 апреля пехотный батальон Корпуса разведчиков столкнулся с еще большими силами неприятеля, уничтожил более 600 пуштунов и потерял всего дюжину бойцов, хотя среди них был полковник, схвативший пулю в живот, когда отдавал приказы, стоя в полный рост на виду у неприятеля. Моральный дух сторонников Умра-хана стремительно падал, но спустя четыре дня они попытались закрепиться в цитадели — ханском дворце в Мунде. Однако приближение британских войск, которые, казалось, сметали все на своем пути, заставило местных бежать в горы. В цитадели офицеры Лоу обнаружили, помимо прочего, среди писем правителю послание некоей шотландской фирмы, обосновавшейся в Бомбее и предлагавшей Умра-хану, по словам Янгхасбенда, «роскошнейший выбор оружия и боеприпасов, от пулеметов Максима за 3700 рупий до револьверов за 34 рупии». Фактически поставок не было, потому что британские политические агенты вовремя узнали о происходящем и выдворили фирму из Индии.

К сожалению, до сих пор не было никаких вестей о судьбе осажденного в Читрале отряда. Все прекрасно понимали, что Робертсон и его люди давно могли погибнуть. Ничего не знали и о том, как развивается наступление полковника Келли. Однако после взятия Мунды единственной преградой между победоносными силами Лоу и конечной целью похода оставался заснеженный перевал Ловарай на высоте 10 000 футов — южные врата в Читрал. Когда перевал будет преодолен, начнется гонка со временем — и, быть может, с отрядом Келли, продвигающимся с востока. Поскольку на них были обращены взоры всей нации, Лоу и его солдаты были полны решимости оказаться в Читрале первыми.

Тем временем отряд Келли пробивался через горы. Сначала они не встречали противодействия читральцев, не допускавших мысли о том, что кто-либо отважится выбрать этот путь в такое время года. 30 марта на высоте 10 000 футов пересекли линию снегов, и двигаться стало заметно труднее. Защищаясь от снежной слепоты при помощи очков с затемненными стеклами, медленно карабкались наверх, а с неба то и дело обильно сыпался снег. По ночам спали прямо на снегу, поскольку палаток не было. Первыми не выдержали носильщики-кули, которых наняли нести припасы: после всего одной ночевки в снегу они сбежали, прихватив груженых пони. Правда, беглецов удалось настичь и вернуть силой, и с тех пор за кули внимательно присматривали. А враг по-прежнему не показывался.

В двух дневных переходах поджидало первое настоящее испытание — перевал Шандур на высоте 12 000 футов. Все понимали, что перетащить через него горные пушки будет равносильно подвигу, в силу невозможности задачи. Первая попытка оказалась неудачной: истощенные мулы сорвались со склона, в опасности оказались сами пушки и боеприпасы. Два мула вместе с жизненно важным грузом заскользили по 100-футовому склону вниз и провалились в глубокий снег. Людям было немногим проще. Все насквозь промокли, кое-кто страдал от обморожения, идти приходилось по снегу, который местами доставал до подмышек. Охраняй читральцы перевал, они бы преспокойно перебили весь отряд. Через два дня, 3 апреля, предприняли новую попытку. На сей раз Келли разделил отряд на несколько партий. Первыми к заснеженному перевалу выдвинулись две сотни выносливых сикхских пионеров, которым поручили проложить дорогу для пушек — их предполагалось перевезти на самодельных санях, сколоченных инженерами Келли. Поздно вечером, после тревожного двенадцатичасового ожидания, пришла весточка, что сикхи справились. Подъем выдался неимоверно трудным, а в итоге отряд, пусть временно, разделился, из-за чего сделался чрезвычайно уязвимым. Рано поутру начали медленно и осторожно поднимать пушки — порой их приходилось снимать с саней и перетаскивать на руках по пояс в снегу. Но к сумеркам все было сделано.

Это поистине замечательное свершение — плод подлинной самоотверженности и умелого командования. Но все имеет цену, и за следующий день врачи отряда выявили более пятидесяти пяти случаев снежной слепоты и обморожения. Как ни удивительно, никаких признаков врага по-прежнему не было, и через два дня перевал Шандур одолела оставшаяся часть отряда. Всего шестьдесят миль отделяло их от Читрала, но теперь предстояло сражаться буквально за каждый дюйм пути, ибо на следующий день враг неожиданно для себя узнал о появлении британцев. До той поры читральцы сосредоточили все внимание на осаде и, чуть позже, на противодействии приближавшейся колонне Лоу. Горные пушки Келли очень неплохо показали себя в развернувшихся схватках; к 13 апреля неприятеля удалось выбить с двух основных оборонительных позиций на подходах к Читралу. Спустя пять дней, все еще ничего не ведая об участи осажденного гарнизона, Келли встал в двух суточных переходах от столицы. Все указывало на то, что враг обратился в бегство.

В самой крепости, куда пока не долетели новости о приближении спасательной экспедиции, дела обстояли хуже некуда. Среди солдат многие хворали и мучились от ран, офицерам приходилось есть конину, чтобы как-то поддержать силы. Некуда было спрятаться от жуткого зловония, испускаемого полуразложившимися останками животных и нечистотами нескольких сотен обитателей крепости. Но внезапно все закончилось. Робертсон узнал о разгроме врага ночью 18 апреля, когда часовые доложили, что какой-то человек подполз к стене и что-то прокричал, хотя никто не разобрал ни слова. Кричавший скрылся в темноте, очевидно, опасаясь, что в него выстрелят, но чуть погодя вернулся, и теперь дозорные расслышали его слова. «По всей крепости разнеслась весть, что осаждавшие сбежали», — записал Робертсон в дневнике. Но предпринимать какие-либо вылазки среди ночи не рискнули, справедливо подозревая очередную уловку со стороны врага.

На рассвете отправили хорошо вооруженный отряд выяснить обстановку. Вскоре поступило донесение, что неприятель и вправду рассеялся — по неведомым причинам. Незамедлительно отослали депешу Келли — и той же ночью получили ответ, гласивший, что полковник надеется достичь Читрала на следующий день. Даже после того, как его отряд одолел перевал Шандур, читральцы продолжали считать, что столь незначительными силами их не выбить из укреплений, которые они мнили неприступными. Вдобавок Умра-хан обещал прислать Шеру еще 2000 пуштунов, чтобы наконец-то взять крепость штурмом; но этого обещания он не сдержал, поскольку войска оказались отчаянно необходимы на юге, и Шер с остатком сподвижников попросту сбежал. Осада, которая длилась полтора месяца и стоила жизни сорока одному защитнику, завершилась.

Когда 20 апреля отряд Келли прибыл в Читрал, Робертсон и его люди напоминали «ходячие скелеты». Отряд из Гилгита выиграл состязание, благо авангард генерала Лоу все еще пытался перейти перевал Ловарай. Никто не сомневался, что в бегстве врага главная заслуга принадлежит мужеству самого Келли и его отважных бойцов, которые перевалили заснеженные горы и тем вынудили читральцев снять осаду. Когда весть о спасении гарнизона достигла Лондона, подвиг Келли газетчики воспевали как «один из самых примечательных маршей в истории»; с этим выводом нельзя не согласиться. С юга первыми добрались до Читрала, неделей позже, далеко опередившие основные силы корреспондент «Таймс» капитан Янгхасбенд и его друг майор Родерик Оуэн, который представлял газету «Пионер» из Лакхнау. Они даже не обращались к Лоу за разрешением самостоятельно выехать на враждебную территорию, понимая, что им откажут. Вечером в день прибытия они поужинали с Робертсоном и Келли и распили драгоценную последнюю бутылку бренди в доме, который в дни Амана уль-Мулька служил резиденцией Янгхасбенда, а затем стал пристанищем Шера. Британские офицеры высоко оценивали фанатическую храбрость врага, в первую очередь пуштунов, но настоящими героями, по единодушному мнению, были крепкие сикхские пионеры, люди низшей касты, которые на службе у Робертсона и Келли сражались, проявляя редкостную силу духа и отменный профессионализм. Чем хуже делались условия в крепости, чем страшнее становился огонь врага, тем отчаяннее сикхи рвались в бой. Именно они, писал позже Янгхасбенд, спасли обреченный гарнизон.

Вскоре до Читрала дошло известие, что Умра-хан тоже предпочел бегство — нагрузил одиннадцать мулов сокровищами из своего дворца и благополучно добрался до Афганистана, оказавшись вне досягаемости для преследователей. Перед этим он освободил двух младших британских офицеров, захваченных после матча в поло и переданных ему Шером. С офицерами в плену обращались неплохо, Умра-хан даже извинился перед ними за способ, которым их схватили. «Вообще, Умра-хан, — писал Робертсон, — вел себя как джентльмен». Кроме того, он оказался удачливее своего читральского союзника Шера, который через десять дней после побега из столицы угодил в руки одного из своих противников: его долго морили голодом, а затем передали британцам заодно с полутора тысячами сторонников. Шера отправили в изгнание в Индию, и там он с ожесточением отзывался об Умра-хане: «Видеть его больше не хочу. Он нарушил все наши договоренности и сбежал, как трусливая лисица». Несомненно, Умра-хан из своего убежища в Афганистане мог бы сказать то же самое о Шере.

В метрополии новости из Читрала вызвали всеобщий восторг — страна-то опасалась самого худшего. Майор медицинской службы Робертсон, врач, подавшийся в политические агенты, был посвящен в рыцари обрадованной королевой Викторией. Келли тоже представили к титулу, но вместо этого назначили адъютантом королевы и удостоили ордена Бани. Пусть он и не стал рыцарем, хотя, по мнению многих, вполне того заслуживал, Келли навечно остался в памяти военных благодаря своему знаменитому форсированному маршу через горы. Кроме того, еще одиннадцать отличившихся офицеров наградили орденом «За выдающуюся службу», а капитан медицинской службы Генри Уитчерч, вынесший с поля боя умирающего офицера после неудачной разведки в начале осады, стал кавалером креста Виктории. Также орденов и иных наград были удостоены многие отличившиеся туземные офицеры и нижние чины. Все, кто принял участие в деле, получили дополнительное жалованье за шесть месяцев и трехмесячный отпуск. Возможно, события в Читрале и вправду были «малозначительной осадой», как скромно указал в подзаголовке своего отчета Робертсон, но со временем выяснилось, что среди тех, кто участвовал в них, были будущий фельдмаршал, минимум девять будущих генералов и множество рыцарей. С точки зрения карьеры Читрал явно был украшением послужного списка.

Далее встал насущный вопрос: как поступить с Читралом? Захватить, подобно Хунзе, или восстановить там независимость и посадить на трон дружественного Великобритании правителя? Об этом жарко спорили в военных и политических кругах, и сторонники «упреждающей» школы сошлись в рукопашную с теми, кто одобрял политику «искусного бездействия». Хунзу заняли, чтобы предотвратить русское вторжение, как, собственно, и Читрал. Но за минувшие месяцы обстановка на Памире радикально изменилась. Почти тайком, пока все взоры были прикованы к осажденной крепости, Лондон заключил с Санкт-Петербургом договор, окончательно установив границу между российской Средней Азией и восточным Афганистаном. Памирское «окно», столь долго беспокоившее британских стратегов, наконец-то закрылось. С согласия Абдуррахмана узкая полоска «ничейной» земли, которая тянулась в восточном направлении до китайской границы, стала считаться суверенной афганской территорией. Не шире в некоторых местах и десяти миль — минимальное расстояние между Великобританией и Россией в Центральной Азии, — этот коридор гарантировал, что границы двух держав нигде не соприкоснутся. По общему признанию, русские сумели присвоить себе большую часть Памира. В Лондоне понимали, что, реши Санкт-Петербург захватить остальное, они фактически бессильны это предотвратить. По крайней мере, с британской точки зрения, теперь существовала официально признанная граница, за пределы которой Санкт-Петербург выдвигаться не мог, не открывая боевых действий в случае войны.

Это урегулирование, разумеется, не могло не сказаться на ситуации с Читралом. «Упреждающая» школа заявляла, что, раз новые границы подпустили русских еще ближе к перевалам в сторону Читрала и северной Индии, необходимо закрепить за собой владение этой территорией. Индийское правительство поддержало это мнение, сообщив в Лондон, что предлагает разместить в Читрале постоянный гарнизон и проложить туда стратегическую дорогу от Пешавара через перевал Малаканд. Единственный дополнительный путь для переброски войск на случай кризиса из Индии в Читрал пролегал через Гилгит, но даже поздней весной, как установил Келли, там хватало снега, так что реально добраться из Индии можно было только до Гилгита. Несмотря на все эти доводы, либеральный кабинет министров лорда Росбери принял иное решение, не желая впредь вести дела с Читралом. Правительство метрополии отвергло предложение Калькутты — в Читрале не должно было остаться ни войск, ни британских политических советников. Среди причин, объяснявших такой шаг, упоминали чрезмерность затрат на содержание гарнизона, а также на строительство и защиту дороги, которая проходила бы через двести миль враждебной территории под властью пуштунов. Более того, Лондон утверждал, что такая дорога может стать обоюдоострым оружием и использоваться как защитниками, так и захватчиками.

Впрочем, менее чем через два месяца решение неожиданно отменили: либералы утратили власть, на Даунинг-стрит вновь вернулся лорд Солсбери, и, что было важнее для Индии, заместителем министра иностранных дел назначили Керзона. Он-то и убедил премьер-министра в необходимости «спасти» Читрал, предупреждая о неизбежном появлении там русских в случае ухода британцев. Кроме того, как настаивал Керзон, племена пограничья расценят такой уход как признак слабости Великобритании, особенно учитывая памирские завоевания России. Мятежи и межплеменные распри, уже вспыхнувшие в отдельных северных районах, лишь усугубятся, если уйти из Читрала, а туземцы наверняка возомнят, что британцев можно вообще прогнать. Опасения Керзона признали обоснованными, и Читрал сохранили за империей. Там разместили постоянный гарнизон из двух батальонов индийской пехоты, горной артиллерии и взвода саперов; еще два батальона охраняли перевал Малаканд и другие важные точки по дороге на север.

«Ястребы» одержали победу, и позднее выяснилось, что они были правы, требуя сохранить Читрал. Весной 1898 года на памирских позициях один из офицеров 60-го пехотного полка, капитан Ральф Кобболд, узнал в разговоре с русским офицером-пограничником, что был приказ немедленно захватить Читрал, едва британцы уйдут. Были разработаны «очень подробные планы» в расчете на такую возможность, и некий русский офицер тайно посетил Читрал, чтобы изучить систему обороны города и маршруты подхода. Собеседник Кобболда прибавил, что планы захвата Читрала «постоянно обсуждаются за обеденным столом у губернатора Ферганы», а другие русские офицеры говорили, что рассматривают нынешнюю границу с Афганистаном как «чисто временное соглашение», «ни в коем случае не постоянное». Кобболда поразило, насколько хорошо русские осведомлены о порядках на британской и афганской сторонах границы. Сам он объяснял это обстоятельство «насыщенным шпионажем, который ведет российское правительство вдоль границ Индии», и добавлял: «Доверенные люди под личинами постоянно снуют между русской границей, Кабулом и Читралом, собирая и передавая всевозможные сведения по безопасности». Русские офицеры, которых он встречал, «все ждут войны с большим нетерпением».

Как уже отмечалось ранее, служившие на границе русские офицеры часто вели воинственные разговоры. Таков был один из способов поддерживать моральный дух. Что касается составления планов нападения и сбора разведданных, то это рутинная работа штабных офицеров в большинстве армий. Более того, позволяя отдельным слухам достигать ушей британцев, русские успешно вынуждали тех держать в Индии больше войск, чем требовалось для обороны на самом деле. Все происходило в рамках Большой игры. Русские, если вдуматься, получили многое из желаемого, не только сохранили за собой обширное южное пограничье, но и обеспечили себе выгодное положение на случай войны с Великобританией. После почти вековой экспансии царская Россия в Средней Азии наконец утвердилась в намеченных пределах. Правда, британцы, которых в прошлом так часто водили за нос, не спешили с этим соглашаться. В Большой игре предстояло провести последний раунд. Снова события сместились восточнее, на сей раз в Тибет, таинственный край, долгое время закрытый для чужестранцев и защищенный от любопытных взоров высочайшими на свете горами.

Британцы еще не осознали того факта, что мысли нового царя Николая занимают куда более грандиозные картины, нежели захват Читрала или даже завоевание Индии. Под влиянием своего министра финансов графа Витте царь мечтал открыть для России весь Дальний Восток с его обширными ресурсами и рынками, прежде чем те достанутся другим хищникам. Таким образом, именно Восток стал бы для России Индией, благодаря чему империя существенно увеличила бы свою экономическую и военную мощь. Витте знал, как подогреть мечты суверена о великом будущем России. «С берегов Тихого океана, с высот Гималаев Россия будет доминировать не только над азиатским развитием, но и над Европой»[156], — заявлял он. При этом грандиозный проект увеличивал ресурсы России до предела без малейшего риска, тем паче без прямой угрозы войны, как полагал Витте. Ведь пытаться отнять Индию у британцев — это одно, а перехватить ее торговлю — совсем другое.

План Витте предусматривал строительство самой длинной в мире железной дороги протяженностью 4500 миль через всю Россию, от Москвы на западе до Владивостока и Порт-Артура на востоке. Работы уже начались одновременно с обоих концов будущей магистрали, хотя завершения строительства не ждали еще по меньшей мере дюжину лет. Витте высчитал, что готовая магистраль будет способна перевозить товары и сырье из Европы до Тихого океана и обратно вдвое быстрее, чем морским путем. Таким образом, рассуждал он, она привлечет российских и зарубежных коммерсантов, составив серьезную конкуренцию морским маршрутам, этим артериям британской экономики. Кроме того, в плане имелось второе дно. Железная дорога позволяла России эксплуатировать огромные, пока неиспользуемые природные запасы неприветливых и пустынных районов Сибири, через которые пройдут рельсы. Жителей перенаселенных районов европейской России можно перевозить по этой дороге на строительство путей на востоке и на заселение новых городов, которые вдоль нее возникнут. Дорога могла пригодиться и на случай войны, поскольку по рельсам — без риска вмешательства британского или какого-либо другого флота — возможно со скоростью 15 миль в час перебрасывать войска и боеприпасы в восточном направлении, к дальневосточному театру военных действий.

Но и этого было мало для Витте, который соблазнял впечатлительного Николая великолепными картинами будущего. В 1893 году, за год до восшествия Николая на престол, проницательный санкт-петербургский буддистский лама, бурят из Монголии по имени Петр Бадмаев, представил Александру III честолюбивый план привести под власть российской короны часть китайской империи, включая Тибет и Монголию. Это можно сделать, уверял он Александра, без риска войны и сравнительно недорогой ценой, разжигая массовые восстания против ослабленной и всеми нелюбимой Маньчжурской династии[157]. Он предложил учредить под своим руководством торговую компанию, которая за занавесом коммерции будет подстрекать тамошние народы выступить против иноземных правителей[158]. Александр план отверг, заметив: «Звучит крайне вымышленно… трудно поверить в возможность успеха». Но графу Витте мнение государя не помешало после смерти Александра использовать бадмаевский план для пробуждения экспансионистских мечтаний у Николая. В этом он, похоже, преуспел: появилась компания с начальным капиталом в два миллиона рублей, а Николай высказал своему военному министру, генералу Куропаткину, пожелание присоединить к российским владениям Тибет. Приблизительно в то же время в Калькутту стали поступать донесения о тайных российских агентах, обычно бурятах и монголах, которые путешествовали между Санкт-Петербургом и Лхасой. Все они, по-видимому, были так или иначе связаны с загадочным Бадмаевым.

Какие бы махинации ни затевал Бадмаев в Тибете и Монголии, в другом углу Дальнего Востока крупные европейские державы сошлись в схватке за обломки рассыпающейся Маньчжурской империи и старались прибрать все, что попадалось под руку. Первыми в наступление двинулись немцы, опоздавшие к большому колониальному разделу; они опасались, что другие страны монополизируют рынки и ресурсы всего мира. Для начала они решили обустроить где-нибудь на северном побережье Китая военно-морскую базу и угольную станцию для своего нового дальневосточного флота. Убийство китайскими разбойниками в ноябре 1897 года двух немецких миссионеров обеспечило предлог для вторжения. Карательные войска кайзера Вильгельма захватили окрестности и город Киаочао, впоследствии Циндао, на который, кстати, успели, что называется, положить глаз русские. У Пекина не оставалось выбора, и Германии предоставили в аренду на 99 лет базу и выдали соответственные угледобывающую и железнодорожную концессии. В ходе последующих столкновений выгодные концессии поторговали и Великобритания с Францией, а Россия, притворяясь защитником Китая, получила незамерзающую гавань военно-морской базы Порт-Артур и прилегающие внутренние районы. Несколько позже Россия добилась еще одной важнейшей стратегической уступки — согласия связать железной дорогой Порт-Артур с наполовину законченной Транссибирской магистралью. Соединенные Штаты Америки тоже ввязались в дальневосточную схватку, приобретя в 1898 году Гавайи, Уэйк, Гуам и Филиппины, на владение которыми притязали Россия, Германия и Япония.

Пока все это творилось на периферии Большой игры, в самой Индии произошло событие, оказавшее большое влияние на Игру. Вице-королем Индии назначили записного русофоба Джорджа Керзона. Успевший к 39 годам получить звание пэра, он исполнил наконец свою детскую мечту. Само собой разумеется, «ястребы» пришли в восторг, поскольку взгляды Керзона по поводу российской угрозы Индии были общеизвестными. Он не сомневался в том, что конечная цель устремлений Санкт-Петербурга, к которой русские двигались шаг за шагом, состоит в покорении всей Азии. Этому неуклонному и безжалостному продвижению следовало всячески сопротивляться. «Если Россия вправе лелеять амбиции, — писал Керзон, — то Великобритания тем более вправе и просто обязана защищать свои приобретения и противостоять даже малым действиям, каковые вместе складываются в большой план». Он был уверен, что остановить российский паровой каток возможно решительным противодействием. «Я вовсе не считаю, — заявлял он, — что некая неодолимая судьба предназначила России властвовать в Персидском заливе, Кабуле или Константинополе. К югу от незримой линии в Азии ее будущее в большей степени зависит от наших, а не от ее собственных шагов». Едва ли нужно уточнять, что его назначение вице-королем встревожило Санкт-Петербург.

Персию — прежде всего район Персидского залива — Керзон рассматривал как область, особенно уязвимую для дальнейшего российского проникновения. Санкт-Петербург уже проявлял интерес к портовому строительству в заливе и даже предлагал шаху проложить железную дорогу от Исфахана до побережья. «Мы обеспокоены тем, — писал Керзон в апреле 1899 года министру по делам Индии лорду Гамильтону, — что к необходимости защиты Индии от российского сухопутного нападения добавляется угроза нападения морского». Он убеждал кабинет: мол, необходимо совершенно ясно внушить Санкт-Петербургу и Тегерану, что Великобритания не потерпит никакого — кроме ее собственного — иностранного влияния в южной Персии. Между тем интерес к Персидскому заливу проявляли не только русские — оспаривать британское господство пытались и Германия, и Франция. Кабинет министров при этом не выказывал чрезмерной озабоченности, что побудило Керзона написать Гамильтону: «Полагаю, лорд Солсбери не пошевелит и пальцем ради сохранения Персии… Мы медленно — нет, думаю, пора говорить „стремительно“, — движемся к полному исчезновению нашего влияния в этой стране». Беспокоил Керзона и Афганистан, несмотря на давнишнее британское соглашение с Абдуррахманом и демаркацию северной границы с Россией. Причина заключалась в том, что в Калькутту начали поступать сведения о стремлении российских чиновников за Каспием — в частности, губернаторов Асхабада и Мерва (наверняка с ведома Санкт-Петербурга) — завязать отношения с эмиром напрямую, а не через Министерство иностранных дел в Лондоне. Пока Абдуррахман русским отказывал, так что кризис удалось предотвратить, а фокус Большой игры тем временем смещался в Тибет. В Индии стало известно, что дважды за двенадцать месяцев посланник далай-ламы посетил Санкт-Петербург, где был тепло принят царем.

Русские утверждали, что визиты этого посланника — бурята по имени Агван Дорджиев[159] — вызваны сугубо религиозными причинами и лишены политического подтекста. В самом деле, никто не отрицал, что среди подданных царя достаточно буддистов тибетской школы (например, буряты южной Сибири). Посему духовные контакты между христианином — главой многоконфессионального государства — и буддистом выглядели вполне естественными. Однако Керзон полагал, что не все так просто. Он был уверен, что Дорджиев — не обычный монах-буддист, что от имени царя Николая тот действует против британских интересов в Азии. Когда подтвердилось, что Дорджиев — близкий друг Петра Бадмаева, который сделался советником царя по тибетским делам, подозрения Керзона лишь укрепились. Скорее всего, полной истины тут не добиться, но сегодня большинство ученых считает, что британские опасения были в значительной степени необоснованными: у Николая хватало собственных хлопот, чтобы помышлять о завоевании Тибета. Правда, в 1924 году уважаемый немецкий путешественник и знаток Средней Азии Вильгельм Фильхнер[160] утверждал, что между 1900 и 1902 годами Санкт-Петербург всячески норовил склонить Тибет к союзу с Россией. В книге «Буря над Азией: из жизни секретного дипломатического агента» Фильхнер подробно описывал поведение бурята по имени Церемпил[161], человека даже более таинственного, чем Бадмаев или Дорджиев, с которыми, оказывается, эта личность была тесно связана. Среди прочего Фильхнер утверждал, что Церемпила активно привлекал «индийский отдел» русского Генерального штаба для организации поставок оружия в Тибет. Если Церемпил, который якобы действовал под разными именами и личинами, существовал на самом деле, то он сумел остаться неразоблаченным британскими разведывательными службами — упоминания о нем в архивах того времени отсутствуют.

Возможно, скорее поведение самих тибетцев, чем действия русских, убедило нового вице-короля, что между Лхасой и Санкт-Петербургом происходит нечто закулисное. Дважды он писал далай-ламе, ставя вопрос о торговле и прочих делах, но каждый раз письмо возвращалось нераспечатанным. Похоже, тибетский богоравный властитель в самом деле поддерживал превосходные отношения с русскими, как утверждалось даже в санкт-петербургских газетах. Керзон беспокоился о том, что у него за спиной явно готовится некое секретное соглашение; к тому же его оскорбило пренебрежение — не к человеку, а к должности, которую он занимал, — со стороны «политического ничтожества», то есть далай-ламы. К началу 1903 года он пришел к выводу, что единственным способом узнать правду о российских действиях и перевести британские отношения с Тибетом на твердую и надлежащую основу будет отправка в Лхасу особой миссии, пусть даже индийскому правительству придется применить силу.

Керзон понимал, что правительство метрополии, только-только сбросив с себя обузу унизительной и непопулярной войны с бурами, откажется предпринимать какие-либо серьезные шаги на дальних задворках Российской империи. Но в апреле ему удалось получить одобрение кабинета министров на отправку для начала переговоров малой миссии с охраной в город Кхамба-дзонг, самое сердце Тибета. Выбирая кандидатуру политического советника, который возглавит миссию, Керзон остановился на ветеране Большой игры майоре Френсисе Янгхасбенде, которым восхищался и которого в его сорок лет произвел по этому поводу в полковники. Однако тибетцы не впустили миссию, отказались вести переговоры — разве что на британской стороне границы — и отступили в свою крепость, или дзонг. После нескольких месяцев бесплодного ожидания миссию пришлось отозвать в Индию, с существенной потерей престижа.

Уязвленный повторным отказом «мелких соседей», вице-король убедил Лондон отправить новую миссию. На сей раз дипломатов сопровождали 1000 солдат, что позволяло углубиться на территорию Тибета. Керзон верил, что подобная демонстрация силы непременно заставит тибетцев покориться. Впрочем, было строго приказано не заходить дальше крупной крепости Гьянгдзе, на полпути до Лхасы. Одновременно Санкт-Петербург и Пекин — последний номинально владел Тибетом — официально уведомили относительно британских действий. Русские немедленно заявили решительный протест. Но Лондон твердо указал, что эта разовая миссия никоим образом не сопоставима с российской практикой постоянного присвоения обширных областей Центральной Азии. Миссию снова возглавил полковник Янгхасбенд, конвоем из гуркхов и сикхов командовал бригадный генерал. Со знаменосцем-сипаем впереди, державшим «Юнион Джек», отряд преодолел перевалы и 12 декабря 1903 года вступил в Тибет. Позади, в снегах, за солдатами двигалась колонна из 10 000 носильщиков-кули, 7000 мулов и 4000 яков, тащивших багаж экспедиции, включая шампанское для офицеров. Так началось последнее наступление Большой игры — как оказалось впоследствии, это один из наиболее спорных эпизодов британской истории. Между тем русские, достигшие, казалось, вершины своего азиатского могущества, столкнулись с целым рядом неприятностей. Оба эти фактора послужили началом конца англо-российского противостояния в Азии.

Пока миссия Янгхасбенда двигалась на север к Гьянгдзе, в других областях Азии, прежде всего в Китае, происходило много любопытного. Летом 1900 года в Китае вспыхнуло восстание боксеров[162], заставшее врасплох европейские державы. Истоком мятежа послужила крайняя ненависть китайцев к «чужеземным дьяволам», которые, пользуясь слабостью их страны, вынуждали открывать по договору порты для внешней торговли и получали множество коммерческих и дипломатических привилегий. Восстание началось в Тяньцзине с резни христианских миссионеров и линчевания французского консула, а подавлено было лишь с помощью объединенных войск шести держав, которые заняли (и разграбили) Пекин. В Маньчжурии восстание привело к далеко идущим последствиям. Там русские всерьез опасались за безопасность своей недавно построенной железной дороги, поскольку, помимо всего прочего, мятежники твердили, что прокладка железных дорог разрушила естественную гармонию природы и человека и, следовательно, повинна в недавней засухе и наводнении. Для защиты этой крупнейшей зарубежной инвестиции Санкт-Петербург перебросил в Маньчжурию 170-тысячную армию. Такая изрядная военная сила в Азии всерьез встревожила другие страны с интересами в тех краях — в особенности Японию.

В ходе длительных переговоров после разгрома восстания боксеров на Санкт-Петербург оказывалось немалое давление с целью — теперь, когда опасность миновала, — заставить вывести войска. Русские, конечно, возражали, но в конце концов согласились выполнить это условие в три этапа. В полном соответствии с договоренностями первый этап эвакуации состоялся в срок. Однако затем и граф Витте, и множество других «умеренных» чиновников были отстранены от власти теми приближенными царя Николая, которые одобряли более агрессивную внешнюю политику. «Россия возникла посредством штыков, а не дипломатии, и мы должны решать вопросы, которые оспариваются с Китаем и Японией, штыками, а не перьями дипломатии», — заявил новый министр внутренних дел Плеве. Становилось очевидным, что русские, как не раз прежде случалось в Азии, намерены сохранить захваченное. Британцы усмотрели в этом очередное нарушение Санкт-Петербургом своих обещаний, но для японцев оно стало последней каплей.

В течение многих месяцев японцы с нараставшим беспокойством наблюдали, как растет российское военное и военно-морское присутствие на Дальнем Востоке, все ощутимее угрожая их интересам. С особой тревогой в Токио отмечали неустанное проникновение русских в Корею — по сути, к самым берегам Японских островов. Кроме того, японцы знали, что время работает против них. Едва Транссибирская железная дорога будет достроена, русские получат возможность в случае войны быстро доставлять на Тихий океан большое количество войск, тяжелой артиллерии и другого военного снаряжения из Европы. После долгих колебаний японское высшее руководство приняло решение сделать то, на что Великобритания (возможно, проявляя мудрость) никогда не отваживалась в Центральной Азии. 8 февраля 1904 года японцы без предупреждения нанесли удар по крупной российской военно-морской базе в Порт-Артуре. Началась русско-японская война.

Новость о начале войны миссия Янгхасбенда узнала на подходе к маленькому селению Гуру, лежавшему на полпути к Гьянгдзе, в пятидесяти милях от города. Не пролив ни капли крови тибетцев, Янгхасбенд и его спутники успешно преодолели три главных препятствия на пути — перевал Джелап на высоте 14 000 футов, защитную стену, которую тибетцы построили поперек дороги, и крепость Фари на высоте 15 000 футов (как считается, самую высокогорную в мире). Во всех случаях обошлось миром. Но постепенно настроение тибетцев начинало меняться: в Гуру прибыла из столицы Лхасы группа воинов-монахов с приказом остановить наступление британцев. Их сопровождали 1500 воинов, вооруженных фитильными ружьями и священными амулетами с оттиском личной печати далай-ламы. Этот амулет, как обещали священнослужители, делал воинов неуязвимыми для пуль.

Командующий конвоем Янгхасбенда, бригадный генерал Джеймс Макдональд, быстро расположил гуркхов и сикхов вокруг тибетцев. Затем офицер разведки и переводчик миссии капитан Фредерик О’Коннор изложил требование сложить оружие. Но тибетский командир не подчинился, лишь пробурчал себе под нос что-то непонятное. Тогда Макдональд приказал разоружить тибетцев силой, и сипаи начали отбирать у местных ружья. Это переполнило чашу терпения тибетского командира. Выхватив револьвер, он размозжил челюсть ближайшему сипаю и одновременно скомандовал: «К бою!» Тибетцы бросились на конвой и были расстреляны хорошо обученными гуркхами и сикхами. Менее чем за четыре минуты средневековая армия рассыпалась под убийственным огнем современного оружия, и почти 700 плохо вооруженных и оборванных тибетцев остались лежать на поле брани мертвыми или умирающими.

«Выглядело все ужасно и отвратительно», — записал Янгхасбенд, выражая общие чувства британских офицеров и солдат. Будучи главой миссии, он не принимал никакого участия в расстреле и надеялся на бескровную победу. Непонятно, почему Макдональд не приказал немедленно прекратить огонь после первого же выстрела. Между тем тибетцы — похоже, они просто не понимали, что творится, — медленно отступали в долину. Возможно, Макдональд все же пытался остановить бойню, но его не услышали за пулеметными очередями, треском ружей и прочим шумом. Один из младших офицеров, командовавший пулеметным взводом, писал родителям: «Надеюсь, мне никогда больше не придется стрелять в отступающих». Когда известие о расстреле дошло до Лондона, либералы ожидаемо возмутились, даже притом что врачи миссии, выбиваясь из сил, старались, по сообщениям, спасти как можно больше раненых тибетцев. Сами тибетцы выказывали замечательный стоицизм, пусть некоторые из них были жутко искалечены. Некий бедолага, потерявший обе ноги, жалобно шутил с хирургами: «В следующий раз мне придется стать героем, ведь убегать я больше не смогу». Янгхасбенд отмечал, что «раненым трудно было понять, почему в один день мы старались лишить их жизни, а в другой стараемся спасти». Они ожидали, что их сразу расстреляют.

Сопротивление тибетцев отнюдь не было сломлено; напротив, по мере продвижения отряда к Гьянгдзе оно становилось все ожесточеннее. Продолжали расти потери среди местного населения. В живописном ущелье Красного Идола (Дзамбанг[163]), за двадцать миль от Гьянгдзе, пришлось для безопасного прохода колонны перебить больше 200 человек. Возможно, самым высокогорным сражением в истории стала жестокая схватка за перевал Каро (16 000 футов над уровнем моря), когда погибло 400 тибетцев, а британские потери составили всего 5 человек убитыми и 13 ранеными. В Лондоне полагали, что неожиданное (или, согласно версии немецкого путешественника Фильхнера, организованное таинственным Церемпилом) сопротивление тибетцев ставит под сомнение успех переговоров в Гьянгдзе. Поэтому Янгхасбенд получил приказ предупредить тибетцев: если те немедленно не согласятся на переговоры, британцы пойдут прямиком на Лхасу. В Лондоне считали, что угроза вступления чужеземцев в священную столицу непременно усадит тибетцев за стол переговоров. Но срок ультиматума истек, а местные власти так и не объявились. Через десять дней, 5 июля 1904 года, был отдан приказ выступить на Лхасу. Всех офицеров волновала возможность побывать в самом недоступном на свете городе, а внезапное начало войны между Россией и Японией рассеяло всякие опасения относительно возможности ответных действий Санкт-Петербурга.

Однако путь наступлению преграждала крупная крепость Гьянгдзе, возвышавшаяся на обрывистой скале высоко над городом. Ее предстояло штурмовать. Генерал Макдональд приказал начать штурм в четыре утра. После того как артиллерийским огнем были разрушены стены, штурмовая группа во главе с лейтенантом Джоном Грантом в темноте начала опасный подъем к пролому. Вскоре тибетцы их обнаружили и обрушили сверху град огромных валунов. Грант с револьвером в руке почти добрался до пролома, но упал, сраженный сильным ударом камня в спину. Несмотря на ранение, офицер предпринял новую попытку и, отчетливо видимый снизу всем британским солдатам, бесстрашно ринулся вперед. От него не отставали несколько гуркхов; вместе они ворвались в крепость, перебив множество защитников. Мгновением позже в атаку устремились остальные бойцы штурмовой группы. Началась жестокая схватка за считавшуюся неприступной тибетскую цитадель. Бой продолжался до позднего вечера, когда сопротивление тибетцев удалось наконец сломить. В крепости осталось более 300 убитых и раненых защитников, которые сражались до последнего. Остальные сбежали через известные им тайные ходы или спустились со стен по веревкам. Британские потери составили 4 человека убитыми и 30 ранеными. Гранта — единственного из участников тибетского похода — позднее представили к кресту Виктории.

Когда весть о падении Гьянгдзе достигла Лхасы, там началась общая паника. Древнее поверье гласило: если крепость попадет в руки захватчиков, страна обречена. И вот это произошло. Преодолев последний рубеж обороны тибетцев, британцы вышли к берегу широкой и быстрой реки Цангпо[164], единственного препятствия между ними и Лхасой. Переправа с использованием брезентовых лодок продолжалась целых пять дней, офицер и два гуркха утонули. Но дорога к тибетской столице, столь долго спрятанной от внешнего мира, была открыта. Через два дня, 2 августа 1904 года, англичане впервые увидели священный город с вершины соседней горы. Обернувшись в седле к своему офицеру разведки, Янгхасбенд сказал: «Ну, О’Коннор, вот и она». Пятнадцать лет назад он, юный младший офицер, под видом торговца из Яркенда мечтал проникнуть в Лхасу, но начальство отвергло эту идею как слишком рискованную. Сюда пробовали добраться многие европейские путешественники, но все неизменно поворачивали обратно. На следующий день, с несколькими солдатами и при полных дипломатических регалиях, Янгхасбенд въехал в священный город.

Тем временем война на Востоке складывалась для русских скверно. Когда семь месяцев назад японцы напали на Порт-Артур, это стало полной неожиданностью, но лишь немногие полагали, что японцы в состоянии одолеть устрашающую мощь царской армии. В дополнение к могучему Тихоокеанскому флоту Россия обладала регулярной армией численностью в миллион штыков, за спиной которой стояло вдвое большее число резервистов, а у Японии насчитывалось всего 270 000 регулярных войск и 530 000 резервистов. Поэтому русские были уверены, что смогут быстро сокрушить азиатских выскочек — «желтых макак», как они называли японцев. В конце концов, Россия располагала огромным опытом войны в Азии, и там никто не сумел ей противостоять.

Напав на крупную российскую военно-морскую базу в Порт-Артуре, японцы явно надеялись уничтожить весь русский флот (как через тридцать семь лет проделали с американским Тихоокеанским флотом в Перл-Харборе). Но в результате десять японских миноносцев сумели повредить лишь три стоявших на рейде броненосца (один пострадал серьезно). В ходе второй атаки несколько часов спустя были повреждены три крейсера и броненосец, а у побережья Кореи затопили еще один крейсер и канонерскую лодку[165]. Несмотря на заградительный огонь российских береговых батарей, японские военные корабли под командованием блестящего тактика адмирала Того отделались незначительными повреждениями. Пускай им не удалось потопить российский Тихоокеанский флот, они серьезно подорвали боевой дух русских моряков. На следующий день оба правительства объявили друг другу войну. Конфликт длился восемнадцать месяцев и косвенным образом способствовал падению российской монархии тринадцать лет спустя.

Последующие события тоже не сулили русским ничего хорошего. Сначала они потеряли своего главнокомандующего и флагманский броненосец[166], который наткнулся на мину, поставленную японцами на подступах к Порт-Артуру. Вскоре русских фактически заперли в хорошо укрепленной гавани, а японцы благодаря лучшей тактике и умелому командованию стали хозяевами окрестных морей. На суше они тоже быстро добились преимущества, нанеся русским череду поражений, хотя иногда победы доставались ценой тяжких потерь. В мае русские потерпели поражение на реке Ялу, а в следующем месяце японцы заняли торговый порт Дальний (Далянь) всего в двадцати милях от Порт-Артура. Санкт-Петербург предпринял отчаянную попытку освободить осажденный Порт-Артур, отправив на Дальний Восток, через полмира, эскадру российского Балтийского флота.

Именно в этом легендарном походе российские военные корабли оказались вовлеченными в международный инцидент, который разогрел русофобию в Великобритании до уровня лихорадки и едва не привел к войне между двумя державами. Из-за ошибки дозорных, общей нервозности и неопытности штурманов русские в тумане обстреляли в Северном море флотилию рыболовных судов, принятых, как ни удивительно, за японские миноносцы. В панике военные корабли стреляли даже друг по другу. Затем, убежденные, что успешно отразили японское нападение, они продолжили путь. В итоге, пока Лондон выражал решительный протест Санкт-Петербургу по поводу инцидента — как его впоследствии стали называть, на Доггер-банке[167], — четыре британских крейсера следовали по Бискайскому заливу по пятам за российской эскадрой, а крупные британские военно-морские силы поспешно готовились к возможным боевым действиям. На Трафальгарской площади и возле Даунинг-стрит состоялись антироссийские демонстрации, а когда граф Бенкендорф[168] выходил из посольства, его освистали. В итоге раздражение британцев удалось утихомирить униженным извинением царя Николая и обещанием щедрой компенсации; войну предотвратили. Таково было зловещее начало пути для крупномасштабной российской экспедиции, предпринятой с целью снятия морской блокады Порт-Артура.

Между тем на суше началось жестокое сражение за военно-морскую базу. Первую атаку японцев отбили с немалыми потерями. За ней последовали еще два штурма, которые также удалось отразить. Но постепенно японские войска приближались, привлекая саперов для прокладки туннелей под защитными сооружениями и наблюдателей на аэростатах для выявления слабых мест обороны. Захват господствующей над Порт-Артуром горы позволил обрушить на защитников крепости убийственный огонь артиллерии. Когда потери убитыми и ранеными составили почти половину численности гарнизона, а надежда на то, что помощь подоспеет вовремя, совсем иссякла, боевой дух нижних чинов упал до предела. Хотя многие русские офицеры хотели сражаться до победного конца, комендант крепости, опасаясь мятежа, начал с японским командующим переговоры о капитуляции. 2 января 1905 года после осады, продолжавшейся 154 дня, Порт-Артур пал. Перед этим комендант отправил последнее донесение царю Николаю: «Ваше величество, простите нас. Мы сделали все, что в человеческих силах. Судите нас, но судите милостиво, так как почти одиннадцать месяцев непрерывных боев исчерпали наши силы»[169].

Поражение от «желтых макак» и утрата восточной цитадели стали страшным ударом по российскому престижу во всем мире, особенно же в Азии. Это поражение ознаменовало собой вереницу унижений Санкт-Петербурга перед Японией. 18 февраля началась самая большая и кровавая битва этой войны — за хорошо укрепленный железнодорожный узел Мукден, ныне Шэньян, расположенный в 250 милях к северу от Порт-Артура. Российские военные эксперты считали его оборонительные сооружения неуязвимыми. Хотя численность войск с обеих сторон была приблизительно одинаковой — около 300 000 человек, — японцы обладали рядом преимуществ. Во-первых, их войска только что одержали блестящую победу. Несмотря на тяжелые потери, они были решительно настроены снова разгромить русских, против которых фанатически храбро бились в ближнем бою штыками и гранатами. При этом никто не подвергал сомнению храбрость и отвагу русских войск, несмотря на недавнее поражение. Исход битвы предопределило превосходство японских командиров над русскими. После одного из самых длительных и жестоких сражений современности, длившегося чуть меньше месяца, Мукден был взят японцами, но большей части российского гарнизона удалось прорваться на север. В этом, как говорили, наиболее кровопролитном сражении за всю историю империи русские потеряли 27 000 человек только убитыми. Но и на этом унижение не закончилось: теперь настала очередь флота.

Новости о падении Порт-Артура и Мукдена дошли до Второй тихоокеанской эскадры во время стоянки на Мадагаскаре, необходимой остановки в столь длительном плавании на восток. Капитуляция крепости заставила забыть о главной цели экспедиции. Тем не менее плавание решили продолжить, чтобы отвоевать у японцев господство на море и тем самым помешать закреплению их сил на материке. Тайно сопровождаемая с этой стоянки японскими агентами эскадра в середине мая вошла наконец в зону боевых действий. Там уставших русских подстерегал адмирал Того. Утром 26 мая два флота встретились в Цусимском проливе, который отделяет Японию от Кореи. Для русских результат битвы оказался катастрофическим. За несколько часов они потерпели одно из самых сокрушительных поражений в истории военно-морского флота, потеряв восемь броненосцев, четыре крейсера, пять миноносцев и три транспорта. Еще четыре броненосца сдались, а три крейсера, искавших убежища в нейтральных портах, были интернированы вместе с командами. Погибло почти 5000 русских моряков. Японцы потеряли всего 3 миноносца и 110 человек. Поистине поразительная победа! Унижение Санкт-Петербурга стало полным, а мечты царя Николая о создании на Востоке новой великой империи рухнули окончательно.

По всем раскладам, война закончилась. Россия с ее огромным военным потенциалом оказалась далека от победы. Но желания продолжать эту чрезвычайно непопулярную войну больше не было. Экономические трудности, непрерывный ряд поражений на море и на суше, общее разочарование в деспотическом правлении царя Николая породили в стране повсеместные политические и социальные волнения. Правительство нуждалось во всех войсках, чтобы подавить набирающий силу революционный протест, угрожавший самому трону. К слову, прекратить военные действия на Дальнем Востоке стремился не только Санкт-Петербург. Несмотря на яркие победы, Япония понимала, что не сможет выиграть затяжную войну против российского колосса с его неистощимыми людскими ресурсами. Война уже привела к критическому напряжению всех сил, а те были не беспредельны.

Поэтому оба правительства откровенно обрадовались, когда Соединенные Штаты Америки предложили свои услуги в качестве посредника. 5 сентября 1905 года в Портсмуте, штат Нью-Гэмпшир, между двумя воюющими державами был подписан мирный договор, положивший конец политики экспансии, до сих пор проводившейся царской Россией в Азии. По условиям договора обе страны соглашались уйти из Маньчжурии, которая оставалась под китайским правлением. Порт-Артур и непосредственно прилегающие к нему территории, включая проложенную русскими железную дорогу, передавались Японии. Заявлялось, что Корея будет независимой, хотя и останется в сфере японского влияния. В свою очередь, Япония соглашалась существенно сократить исходно колоссальные требования репараций. За исключением южной половины острова Сахалин, который отошел к Японии, русским не пришлось отказаться ни от одной из суверенных территорий. Зато Санкт-Петербург потерял практически все, что приобрел в этом регионе за последние десять лет благодаря неустанным военным и дипломатическим усилиям. Кроме того, война навсегда развеяла миф о превосходстве белого человека над азиатами.

Что ж, если Япония остановила последнее наступление России в Азию, то тибетцы явно потерпели неудачу в попытке осадить Великобританию. Летом 1904 года, напомню, полковник Френсис Янгхасбенд во главе небольшой армии отправился в Лхасу, не встречая никакого сопротивления. Однако если они с вице-королем лордом Керзоном ожидали отыскать там несомненные доказательства предосудительных российских интриг, то им пришлось разочароваться. Не нашлось ни арсенала российского оружия, ни русских политических советников, ни обученных офицеров, да и какие-либо признаки договора о дружбе между царем Николаем и далай-ламой тоже отсутствовали. Да, бродили слухи, что Николай — возможно, через Дорджиева — обещал далай-ламе прийти на помощь в случае, если британцы когда-либо посягнут на Тибет. Об этом официально заявлял старший чиновник Министерства иностранных дел Китая в разговоре с британским послом в Пекине, а позднее о том же упоминалось в мемуарах бывшего царского дипломата, изданных после революции. Если Николай и вправду дал такое обещание, то он, скорее всего, исходил из убеждения, что британцы никогда не вторгнутся в Тибет, а, следовательно, обещание не придется выполнять.

Наиболее неотложной заботой Янгхасбенда был вопрос, как поступить дальше. Он проделал весь этот путь не только для того, чтобы отыскать доказательства российских происков, но и чтобы заставить тибетцев пойти на политические и коммерческие уступки. Вот тут возникли неожиданные затруднения. Как известно, только далай-лама мог вести переговоры от имени своей страны, а его нигде не могли найти. При приближении британцев правитель скрылся из своего дворца Потала, откуда управлял Тибетом; шептались, будто он уже на пути в Монголию. Янгхасбенд задумался было послать погоню, но среди местных никто не спешил выдавать чужакам тайный путь отступления далай-ламы. Случайно, в общем-то, ситуацию спасли китайцы, которые все еще признавали (пусть номинально) за Великобританией верховную власть в Тибете. Пекин, подобно Санкт-Петербургу, решительно возражал против намерений британцев проникнуть в Тибет. Однако китайцы не хотели сами прогонять британцев и потому позаботились избавить их от предлогов задержаться: они формально сместили с престола далай-ламу, покинувшего страну, когда народ остро нуждался в правителе, и поставили править подходящего пожилого регента. Переговоры относительно ухода британцев из Тибета благополучно продолжились.

В своей книге «Нарушители на Крыше мира» я подробно рассказывал о последствиях насильственного открытия Тибета, а потому не стану здесь на этом останавливаться. Достаточно будет указать, что британская миссия 23 сентября отбыла домой, выполнив поставленную задачу, как ту понимал Янгхасбенд. Однако — отчасти из-за поражения России на Дальнем Востоке, показавшего, что колосс стоит на глиняных ногах, — за время отсутствия Янгхасбенда настроения в Великобритании начали меняться. Былые страхи перед Россией начали уступать место новым опасениям — перед агрессивной и экспансионистской Германией. Устремления Германии в Азии приобрели настолько угрожающий характер, что некоторые политики уже заговорили о России как о потенциальном союзнике против этой новой силы. Любой ценой следовало избегать действий, которые могли бы подтолкнуть Санкт-Петербург в сторону Германии. Потому, из страха отпугнуть Россию, большая часть выгод, извлеченных Янгхасбендом с таким трудом из общения с тибетцами (в том числе исключительное право доступа в Лхасу для британских должностных лиц), в значительной степени утратила ценность. Кроме того, Янгхасбенда публично укорили за превышение полномочий. Как отнеслись тибетцы к столь удивительным метаморфозам — история умалчивает.

В декабре 1905 года либералы отодвинули тори от власти. Новый кабинет во главе с сэром Генри Кемпбеллом-Баннерманом искренне стремился окончательно наладить отношения с русскими и заключить долговременное соглашение. Вскоре после прихода либералов к власти новый министр иностранных дел сэр Эдвард Грей запустил в направлении Санкт-Петербурга пробные шары по поводу улаживания давних разногласий из-за Азии. Впрочем, преодолеть десятилетия взаимной подозрительности было не так-то просто. Британское правительство и власти Индии, находившиеся под мощным давлением «ястребов», крайне настороженно воспринимали любые российские действия, а Санкт-Петербург пребывал под сходным влиянием своих англофобов, особенно среди военных. После разгрома на Дальнем Востоке в российском обществе внезапно пошли слухи о грядущем вторжении в Индию, призванном стереть позор поражения от японцев. Многие русские, кстати, были убеждены, что за спинами японцев всю войну стояли британцы. Главным препятствием для мира являлось, с точки зрения британского общественного мнения, деспотическое правление царя Николая. Напряженность чуть снизилась, когда вскоре после революции 1905 года царь созвал первый в истории России парламент (Думу), но все вернулось на круги своя, когда эту Думу быстренько распустили. При этом оба правительства стремились раз и навсегда уладить азиатский вопрос, который за минувшие годы поглотил столько сил и ресурсов.

Несколько месяцев продолжались утомительные переговоры, на которых пытались найти приемлемые решения всех спорных ситуаций применительно к трем странам — Тибету, Афганистану и Персии (все они были принципиально важны для обороны Индии). В августе 1907 года после многократных разногласий и задержек сэр Эдвард Грей и российский министр иностранных дел граф Александр Извольский наконец пришли к соглашению. Большая игра стремительно покатилась к своему концу. Соглашение было призвано снять давние региональные противоречия между двумя странами, а также на сдерживание немецкой экспансии в восточном направлении (хотя в тексте об этом прямо не упоминается). Еще Санкт-Петербургу дали понять, что в дальнейшем Великобритания не станет препятствовать его желанию овладеть турецкими проливами. Опять-таки, британцы куда сильнее опасались немецкого присутствия в тех водах.

31 августа в Санкт-Петербурге в условиях строжайшей секретности историческое англо-российское соглашение было подписано графом Извольским и британским послом сэром Артуром Николсоном. В отношении Тибета обе стороны согласились воздерживаться от вмешательства в его внутренние дела, не пытаться вымогать концессии на прокладку обычных и железных дорог, линий телеграфа или строительство шахт, не посылать туда своих представителей, но вести дела с Лхасой исключительно при посредничестве Китая. Русские официально признавали Афганистан областью британских интересов, заверяли, что не станут отправлять туда своих агентов, а все политические отношения с Кабулом будут поддерживать через Лондон, хотя торговать вольны как угодно. Британцы гарантировали неизменность политического статуса Афганистана. Кроме того, учитывая обоснованную обеспокоенность Санкт-Петербурга возможными совместными действиями Великобритании и Афганистана против царских владений в Средней Азии, британцы клялись, во-первых, что подобного никогда не произойдет, а во-вторых, что они будут удерживать Кабул от любых проявлений враждебности.

Что касается Персии, тут острых углов, которые следовало сгладить, было гораздо больше. Обе стороны заявляли, разумеется, что уважают персидский суверенитет и позволят третьим странам свободно торговать с Персией, но фактически поделили страну надвое, согласовав сферы влияния с нейтральной зоной посередине. России достались север и центр, включая Тегеран, Тебриз и Исфахан; Великобритания же довольствовалась югом — с его жизненно важным доступом к Персидскому заливу. Как выразился сэр Эдвард Грей: «На бумаге это была равноценная сделка. Часть Персии, прилегающая к Индии, защищена от российского проникновения. Ту часть Персии, которая угрожала Индии, удалось защитить от поползновений русских. А земли, с которых возможно угрожать России, защитили от британского проникновения». Но на самом деле, убеждал Грей, Великобритания осталась в выигрыше: «По сути, мы ничего не уступили. Никто не намеревался проводить в Персии наступательную политику. А британское продвижение в Персии не угрожало России в той степени, в какой российское могло стать угрозой для Индии». Не удивительно, добавлял он, что граф Извольский потратил много сил, убеждая русских генералов, недовольных этой «капитуляцией», «тогда как мы сами отказались от мелочей, лишенных для нас практической ценности».

Впрочем, далеко не все в Великобритании были готовы признать правоту Грея. Британские «ястребы», подобно своим российским противникам, осуждали новое соглашение как «распродажу». Гласом недовольных выступил записной русофоб лорд Керзон, который после отставки с поста вице-короля (из-за смены кабинета министров) вернулся в Лондон. Взбешенный тем, как министры «кастрировали» договоренности Янгхасбенда с тибетцами, добытые с таким трудом, он не преминул осудить и соглашение с русскими: «Оно отнимает у нас все, за что мы сражались много лет, требует отринуть все наши достижения в своем циничном безрассудстве… жертвует усилиями целого столетия, ничего или почти ничего не предлагая взамен». Русская зона влияния в Персии, утверждал Керзон, чрезмерно велика и охватывает все главные города страны, зато доля Великобритании ничтожна географически и бесполезна экономически. В Афганистане не приобрели ровным счетом ничего, а «тибетские» статьи соглашения и подавно выглядят как «позорные» и «капитулянтские». Керзона поддерживал другой заядлый русофоб — если угодно, ветеран русофобии — семидесятишестилетний Арминий Вамбери, который из Будапешта писал в Форин-офис, где получал малый пансион за услуги короне: «Мне все это не нравится. Вы заплатили слишком высокую цену за временное — да-да, именно временное — перемирие, и подобное унижение нисколько не укрепит британский престиж в Азии. Вы проявили излишнюю осторожность перед лицом ослабленного противника, хотя Великобритании не следовало этого делать».

Ничуть не меньше возмущались сами персы и афганцы, особенно когда узнали, что их «бессовестно поделили» между Лондоном и Санкт-Петербургом, не сочтя нужным хотя бы посоветоваться. Трудно сказать, о чем думали тибетцы, ибо после отбытия Янгхасбенда сведений из Лхасы не поступало. Однако, сколько ни ярились бы критики англо-российского соглашения 1907 года, оно все-таки подвело черту под Большой игрой. Две конкурирующие империи достигли наконец пределов своей экспансии. В Индии и Великобритании сохранялись, конечно, определенные подозрения насчет намерений России, прежде всего в отношении Персии, на которую Санкт-Петербург продолжал оказывать нажим. Однако отныне не было достаточных оснований трактовать эти действия как серьезную угрозу. От российского жупела, который доминировал в политике большую часть столетия, избавились, принеся в жертву жизни многих храбрецов с обеих сторон. Все удалось решить дипломатическими средствами.

Но удалось ли? Такое впечатление преобладало в августе 1914 года, когда британцы и русские сражались как союзники в Европе и в Азии. Всякие уцелевшие подозрения стремительно забылись, и прежние заклятые соперники объединили силы, чтобы прогнать немцев и турок, покусившихся на их азиатские территории и сферы влияния. Впервые сипай и казак не смотрели друг на друга с опаской поверх гор и пустынь в самом центре Азии, а бились плечом к плечу. Общая цель состояла в том, чтобы выбить новых агрессоров с Кавказа, из Персии и Афганистана — из тех «преддверий», что вели в Британскую Индию и в среднеазиатские владения царя.

Для самого Николая это оказалось последним успехом. Невыносимое напряжение от войны тяжким бременем легло на его подданных и на российскую экономику, что предоставило «внутренним врагам» долгожданный шанс. В октябре 1917 года российская революция привела к коллапсу Восточного фронта от Балтики до Кавказа. Большевики сразу отказались от всех договоров, заключенных предшественниками. Англо-российское соглашение, на которое так уповала Великобритания, сделалось ничего не стоящей бумажкой. Большой игре — казалось бы, завершенной — суждено было начаться заново, в новом облике и с новыми силами: пламенный марксист Ленин поклялся воспламенить и Восток. Но это другая история, уже рассказанная мною в иной книге[170].

Минуло более восьмидесяти лет с тех пор, как закончилась схватка империй между Санкт-Петербургом и Лондоном. На обширной арене былого соперничества произошли важные перемены. Как показывают нынешние газетные заголовки, политические перемены продолжаются, но они слишком запутанны и мимолетны, чтобы уделять им внимание. Пожалуй, участников Большой игры немало удивила бы доступность прежде запретных областей для иностранцев. Теперь сравнительно просто добраться до Читрала, где над речной излучиной все еще нависает серая каменная громада крепости, и до Хунзы, где Меннерс Смит заработал свой крест Виктории, штурмуя вертикальную скалу. Бухару, где под площадью у цитадели захоронены Конолли и Стоддарт, можно посетить благодаря «Интуристу», который возит также в Хиву, Самарканд и Ташкент, пускай последний город после землетрясения был в значительной степени отстроен заново. Когда я пишу эти строки, китайцы позволяют туристам посещать Кашгар, Яркенд и Лхасу (как долго это продлится, никто не знает).

Правда, другие области, когда-то вполне доступные, теперь закрыты — скажем, усыпанный костями перевал Каракорум, некогда основной путь через горы из северной Индии в Китай. Теперь путешественники едут по Каракорумскому шоссе. Где-то на перевале стоит одинокий памятник Эндрю Далглишу, жестоко зарубленному в 1888 году. Последний караван прошел этим маршрутом в 1949 году, с тех пор иных сведений о памятнике не поступало (тело шотландца нашли именно там, но похоронили позади бунгало британского специального уполномоченного в Лехе). Места погребения ряда известнейших участников Большой игры — Муркрофта, Бернса, Макнахтена и Каваньяри — неведомы, зато могилы других игроков можно посетить. Генерал Кауфман, вдохновитель русского завоевания Средней Азии, похоронен возле старого кафедрального собора в Ташкенте. Джордж Хейуорд лежит на малопосещаемом европейском кладбище в Гилгите, а Френсис Янгхасбенд упокоился на крохотном погосте Литчетского собора в Дорсете.

Эти люди, какой бы стороны ни держались, мало сомневались в правильности своих действий. Для них все сводилось к соперничеству империй, безоглядному патриотизму и непоколебимой вере в превосходство христианской цивилизации над всеми остальными. Бросая взгляд на прошлое, современные историки не могут не задаться вопросом, а насколько реальной была российская угроза Индии, если учесть множество препятствий для потенциального вторжения. Что ж, Бернсу и Поттинджеру, Барнаби и Роулинсону эта угроза виделась достаточно реальной и насущной. Сама история Индии подтверждала, казалось, их опасения. Как с плохо скрытым злорадством отмечал один русский генерал[171], в Индию за века предпринимали двадцать одно вторжение с севера и запада — и восемнадцать из них оказались успешными. Разве имелись основания считать, что могучая русская армия слабее любой другой? Люди же, подобные Кауфману и Скобелеву, Алиханову и Громбчевскому, в равной степени опасались того, что, умерь Россия свои притязания на среднеазиатские ханства, британцы ничуть не замедлят присоединить эти территории к своей Индийской империи.

Что касается самих индусов, с ними никто не советовался, а их мнение совершенно не учитывалось. Вот только в схватке империй именно они обильно проливали свою кровь — они и их соседи-мусульмане. Вообще-то они хотели, чтобы их оставили в покое, чего и добились в 1947 году, когда британцы собрали вещи и отбыли восвояси. Народам Центральной Азии повезло в этом отношении меньше. Больше столетия обширная Российская империя служит в тех краях памятником царским героям Большой игры. Сколько еще это продлится, предсказать, ввиду угрожающих Советскому Союзу серьезных потрясений, попросту невозможно.

У британских героев Большой игры нет даже такого сомнительного мемориала. Карты неспособны отразить весь размах усилий и принесенных ими жертв. Сегодня они продолжают жить в непрочитанных мемуарах, в редких географических названиях, а также в пожелтевших от времени донесениях разведки о давно забытых приключениях.

Литература по Большой игре, во всем обилии ее проявлений, достаточно обширна. Нижеприведенный, далеко не исчерпывающий список включает те работы, которые в процессе подготовки и написания книги показались мне наиболее ценными. Многие из них давно не переиздавались, найти их можно только в специализированных библиотеках или за очень большие деньги. Хотя афганские войны, Крымская война, «Восточный вопрос», англо-русские отношения, русско-японская война и прочие политические факторы тех лет неотделимы от Большой игры, они все же являются отдельными, самостоятельными темами с собственной библиографией. Поэтому в моем списке указываются только те относящиеся к ним работы, которые имеют прямое отношение к данному контексту. Ради краткости я также исключил ссылки на сообщения и статьи в современных газетах, однако старался по возможности указывать источники в тексте книги. По той же причине и поскольку вряд ли подобное заинтересует широкого читателя, в книге не приводятся шифры документов из политических и секретных фондов, хранящихся ныне в лондонской Индийской библиотеке. Кроме особо отмеченных случаев, все нижеперечисленные книги изданы в Лондоне.

Русские работы по теме книги см. в примечаниях по тексту, а также ниже, после авторской библиографии.

Abbott, Capt. James. Narrative of a Journey from Heraut to Khiva, Moscow and St Petersburg, during the late Russian invasion of Khiva, 1843.

Adam, Mme. Le General Skobeleff. Paris, 1886.

Addy, Premen. Tibet on the Imperial Chessboard. Calcutta, 1984.

Adye, Gen. Sir John. Indian Frontier Policy, 1897. / Рус.: Эдай Джон. Пограничная политика Индии. Пер. с англ. Ташкент, 1910.

Alder, Dr. Garry. British India’s Northern Frontier, 1865–1895, 1963. Beyond Bokhara. The Life of William Moorcroft, 1985.

Alder, L., and Dalby, R. The Dervish of Windsor Castle. The Life of Arminius Vambery, 1979.

Alexander, Michael. The True Blue. The Life and Adventures of Colonel Fred Burnaby, 1842–1885, 1957.

Аli, Mahfuz. The Truth about Russia and England. From a Native’s Point of View. Lucknow, 1886.

Allen, W. E. D., and Muratoff, P. Caucasian Battlefields. A History of the Wars on the Turco-Caucasian Border, 1828–1921. Cambridge, 1953.

Anderson, M. S. Britain’s Discovery of Russia, 1553–1815, 1958.

— The Eastern Question, 1774–1923, 1966.

Andrew, C., and Noakes, J. Intelligence and International Relations, 1900–1945. Exeter, 1987.

Andrew, Sir William. Euphrates Valley Route to India, in connection with the Central Asian and Egyptian Questions, 1882.

‘An Indian Army Officer’, Russia’s March towards India. 2 vols, 1894.

‘An Old Indian’, Russia Versus India. Or observations on the present political relations of England with the East, 1838.

Anon. Invasions of India from Central Asia, 1879.

Anon. Notes on the Relations of British India with Some of the Countries West of the Indus, 1839.

Anon. Russia’s Next Move Towards India, 1885.

Anon. The Dardanelles for England. The True Solution of the Eastern Question, 1876.

Argyle, Duke of. The Eastern Question. 2 vols, 1879. / Рус.: Аргайль[ский], Ответственность Англии в Восточном вопросе. Факты и воспоминания за сорок лет. СПб., 1908.

Armstrong, T. (ed.). Yermak’s Campaign in Siberia, 1975.

‘Arthur Vincent’. The Defense of India, 1922.

Baddeley, John F. The Russian Conquest of the Caucasus, 1908. / Рус.: Баддели Д. Завоевание Кавказа русскими, 1720–1860. М.: Центрполиграф, 2011.

Baker, J. N. L. A History of Geographical Discovery and Exploration, 1931.

Baker, Col. Valentine. Clouds in the East. Travels and Adventures on the Perso-Turkoman Frontier, 1876.

Barr, Lt. W. Journal of a March from Delhi to Peshawur and from thence to Cabul with the Mission of Lieut. — Colonel Sir C. M. Wade, 1844.

Bartlett, E. A. Shall England Keep India? 1886.

Barton, Sir W. India’s North-West Frontier, 1939.

Baskakov, V. (trans.). A History of Afghanistan. Moscow, 1985.

Baxter, W. E. England and Russia in Asia, 1885.

Becker, S. Russia’s Protectorates in Central Asia. Bokhara and Khiva, 1865–1924. Cambridge, Mass., 1968.

Bell, Maj. Evans. The Oxus and the Indus, 1869.

Bell, James S. Journal of a Residence in Circassia during the Years 1837, 1838 and 1839, 2 vols, 1840. / Рус.: Белл Д. Дневник пребывания в Черкесии в 1837, 1838, 1839 гг. // Адыги, балкарцы и карачаевцы в известиях европейских авторов XIII–XIX вв. Нальчик: Эльбрус, 1974 (см. также полное двухтомное издание — Нальчик: Эль-Фа, 2007).

Bell, Col. M. S. Afghanistan as a Theatre of Operations and as a Defense to India. Calcutta, 1885.

Bellew, Surg. — Maj. H. W. Journal of a Political Mission to Afghanistan in 1837, 1862.

— From the Indus to the Tigris, a Journey through the Countries of Balochistan, Afghanistan, Khorassan and Iran in 1872, 1873.

— Kashmir and Kashgar. A Narrative of the Journey of the Embassy to Kashgar in 1873–1874, 1875. / Рус.: [Беллью] «Кашмир и Кашгар. Дневник английского посольства в Кашгаре в 1873–74 г.». СПб., 1877.

Benyon, Lt. W. G. L. With Kelly to Chitral, 1896.

Beresford, Col. C. E. Russian Railways towards India // Proceedings of the Central Asian Society, 1906.

Blanch, Lesley. The Sabres of Paradise, 1960.

Blood, Gen. Sir Bindon. Four Score Years and Ten, 1933.

Bonvalot, Gabriel. Through the Heart of Asia. Over the Pamirs to India. 2 vols, 1889.

Boulger, Demetrius. England and Russia in Central Asia. 2 vols, 1879.

— Central Asian Portraits, 1880.

— Central Asian Questions. Essays on Afghanistan, China and Central Asia, 1885.

Bower, Capt. Hamilton. Diary of a Journey Across Tibet. Calcutta, 1893.

Bremner, Robert. Excursions in the Interior of Russia, including Sketches of the Character and Policy of the Emperor Nicholas. 2 vols, 1839.

Bruce, R. I. The Forward Policy and its Results, 1900.

Buchan, John. The Half-Hearted, 1900.

Buckland, С. E. Dictionary of Indian Biography, 1906.

Burnaby, Capt. Frederick. A Ride to Khiva. Travels and Adventures in Central Asia, 1876.

— On Horseback through Asia Minor. 2 vols, 1877.

Burnes, Sir Alexander. Travels into Bokhara. 3 vols, 1834. Cabool. Being a Personal Narrative of a Journey to, and Residence in that City in the Years 1836, 7 and 8, 1842. / Рус.: Мемуары, описания путешествий [Бернс А.]. Путешествие в Бухару: рассказ о плавании по Инду от моря до Лагора с подарками великобританского короля и отчет о путешествии из Индии в Кабул, Татарию и Персию, предпринятом по предписанию высшего правительства Индии в 1831, 1832 и 1833 годах лейтенантом Ост-Индской компанейской службы Александром Борнсом, членом Королевского общества. Пер. с англ., 1–3. М., 1848–1850. [Бернс А.]. Кабул, Путевые записки сэра Александра Борнса в 1836, 1837 и 1838 годах. Пер. с англ., ч. 1, 11. М., 1847.

Burslem, Capt. R. A Peep into Toorkistan, 1846.

Cameron, Lt. — Col. G. P. Personal Adventures and Excursions in Georgia, Circassia and Russia. 2 vols, 1845.

Campbell, Sir George. The Afghan Frontier, 1879.

Caroe, Sir Olaf. The Pathans, 550 BC — AD1957, 1958.

Cazelet, E. England’s Policy in the East. Our Relations with Russia, 1876.

Chakravarty, S. From Khyber to Oxus. A Study of Imperial Expansion. Delhi, 1976.

Chavda, V. K. India, Britain, Russia. A Study in British Opinion, 1838–1878. Delhi, 1967.

Chirol, Sir Valentine. The Middle Eastern Question, or Some Problems of Indian Defense, 1903.

Chohan, A. S. The Gilgit Agency, 1877–1933. Delhi, n.d. (1980s).

Churchill, R. P. The Anglo-Russian Convention of 1907. Cedar Rapids, USA, 1939.

Clayton, G. D. Britain and the Eastern Question. Missolonghi to Gallipoli, 1971.

Cobbold, Ralph. Innermost Asia. Travel and Sport in the Pamirs, 1900.

Coen, T. C. The Indian Political Service, 1971.

Collen, Lt. — Gen. Sir E. The Defense of India, 1906.

Colquhoun, A. R. Russia Against India, 1906.

Colquhoun, Capt. J. Essay on the Formation of an Intelligence Department for India, 1874.

Conolly, Lt. Arthur. Journey to the North of India, Overland from England, Through Russia, Persia and Affghaunistaun. 2 vols, 1834.

Cory, Col. A. Shadows of Coming Events, 1876.

Costin, W. C. Great Britain and China, 1833–1860, Oxford, 1937.

Cotton, Sir S. The Central Asian Question, Dublin, 1878.

Curzon, Hon. George N. Russia in Central Asia, 1889.

— Persia and the Persian Question. 2 vols, 1892.

— The Pamirs and the Source of the Oxus, 1896.

— Frontiers. Oxford, 1907.

Custine, Marquis de. Journey For Our Time. Russia in 1839, 1953. / Рус.: Кюстин А. де. Россия в 1839 году. В 2 т. СПб.: Крига, 2008.

Dabbs, Jack. History of the Discovery arid Exploration of Chinese Turkestan. The Hague, 1963.

Dacosta, J. A Scientific Frontier, 1891.

Dallin, D. The Rise of Russia in Asia. New Haven, USA, 1949.

David, Maj. C. Is A Russian Invasion of India Feasible? 1877.

Davies, С. C. The Problem of the North-West Frontier, 1890–1908. With a Survey of Policy since 1849. Cambridge, 1932.

Davis, H. W. C. The Great Game in Asia, 1800–1844. Raleigh Lecture, 1926.

Dekhnewala, A. The Great Russian Invasion of India, 1879.

Dictionary of National Biography, Oxford, 1921.

Dilke, Sir C. and Wilkinson, W. Imperial Defense, 1892.

Dobson, G. Russia’s Railway Advance into Central Asia, 1890.

Durand, Col. Algernon. The Making of a Frontier. Five Years’ Experience and Adventures in Gilgit, Hunza, Nagar, Chitral and the Eastern Hindu Kush, 1899.

Durand, Sir Henry. The First Afghan War, 1879.

Edwardes, Maj. Herbert. A Year on the Punjab Frontier, in 1848–1849, 2 vols, 1851.

Edwardes, Michael. Playing the Great Game. A Victorian Cold War, 1975.

Edwards, H. S. Russian Projects against India, from Czar Peter to General Skobeleff, 1885.

Ellenborough, Lord. Political Diary, 1828–1830, 2 vols, 1881.

Elliott, Maj. — Gen. G. The Frontier, 1839–1847, 1968.

English, Barbara. John Company’s Last War, 1971.

Entner, M. L. Russo-Persian Commercial Relations, 1828–1914, Gainsville, USA, 1965.

Evans, Col. George de Lacy. On the Designs of Russia, 1828.

— On the Practicability of an Invasion of British India, 1829.

Eyre, Lt. Vincent. The Military Operations at Cabul, which ended in the Retreat and Destruction of the British Army, January 1842, 1843.

Fairley, Jean. The Lion River: The Indus, 1975.

Faris, Selim. The Decline of British Prestige in the East, 1887.

Fisher, A. W. The Russian Annexation of the Crimea, 1772–1728, Cambridge, 1970.

Fleming, Peter. Bayonets to Lhasa. The British Invasion of Tibet in 1904, 1961.

Forsyth, Sir Douglas. Report of a Mission to Yarkand in 1873. Calcutta, 1875.

Forsyth, E. (ed.). Autobiography and Reminiscences of Sir Douglas Forsyth, 1887.

Fraser-Tytler, Sir W. K. Afghanistan. A Study of Political Developments in Central Asia, 1950.

Frechtling, L. E. Anglo-Russian Rivalry in Eastern Turkistan, 1863–1881 // Journal of the Royal Central Asian Society. Vol. XXVI, 1939.

Fredericks, P. G. The Sepoy and the Cossack, 1972.

Geyer, Dietrich. Russian Imperialism. The Interaction of Domestic and Foreign Policy, 1860–1914. Leamington Spa, 1987.

Gillard, David. The Struggle for Asia, 1828–1914, 1977.

Gleason, J. H. The Genesis of Russophobia in Great Britain. Cambridge, USA, 1950.

Glover, M. A Very Slippery Fellow. The Life of Sir Robert Wilson, 1777–1849, Oxford, 1977.

Colder, F. A. Russian Expansion on the Pacific, 1641–1850, Cleveland, USA, 1914.

Goldsmid, Col. Sir F. Central Asia and its Question, 1873.

— Eastern Persia, 2 vols, 1876.

Gopal, S. British Policy in India, 1858–1905, Cambridge, 1965.

Gordon, T. E. The Roof of the World. Edinburgh, 1876.

— A Varied Life, 1906.

Grant Duff, M. E. The Eastern Question. Edinburgh, 1876.

Greaves, R. L. Persia and the Defense of India, 1884–1892, 1959.

Green, Col. Sir H. The Defense of the North-West Frontier of India, with Reference to the Advance of Russia in Central Asia, 1873.

Grover, Capt. John. An Appeal to the British Nation on Behalf of Colonel Stoddart and Captain Conolly, Now in Captivity in Bokhara, 1843.

— The Bokhara Victims, 1845.

— The Ameer of Bokhara and Lord Aberdeen, 1845.

Habberton, W. Anglo-Russian Relations concerning Afghanistan, 1837–1907 // Illinois Studies in the Social Sciences. Vol.21, 1937.

Hall, L. A Brief Guide to Sources for the Study of Afghanistan in the India Office Records, 1981.

Hanna, Col. H. B. Can Russia Invade India? 1895.

— India’s Scientific Frontier. Where is it? What is it? 1895.

— Backwards or Forwards? n.d. (1895).

— The Second Afghan War, 1878–1879–1880, 3 vols, 1899–1910.

Harris, J. Much Sounding of Bugles. The Siege of Chitral, 1895, 1975.

Harrison, J. A. The Founding of the Russian Empire in Asia and America. Miami, USA, 1971.

Havelock, Capt. H. Narrative of the War in Afghanistan, 1840.

Haxthausen, Baron A. von. The Tribes of the Caucasus. With an Account of Schamyl and the Murids, 1855.

Hayward, George. Journey from Leh to Yarkand and Kashgar. Read Dec. 13, 1869 // Journal of the RGS, 1871.

— Letters from Mr. G. W. Hayward on his Explorations in Gilgit and Yassin. Read Nov. 15, 1870 // Journal of the RGS, 1872.

Heathcote, T. A. The Afghan Wars, 1839–1919, 1980.

Hellwald, F. von. The Russians in Central Asia, 1874.

Henze, P. B. Fire and Sword in the Caucasus. The 19th century resistance of the North Caucasian Mountaineers // Central Asian Survey. Oxford, 1983.

Heumann, Capt. Les Russes et les Anglais dans L’Asie Centrale, Paris, 1885.

Holdich, Sir Thomas. The Indian Borderland, 1880–1900, 1901.

— The Gates of India, 1910.

Holdsworth, M. Turkestan in the 19th Century. A Brief History of the Khanates of Bukhara, Kokand and Khiva, Oxford, 1959.

Hopkirk, Peter. Trespassers on the Roof of the World. The Race for Lhasa, 1982.

— Setting the East Ablaze. Lenin’s Dream of an Empire in Asia, 1984.

Hoskins, H. L. British Routes to India, New York, 1928.

Hsu, I. C. Y. The Hi Crisis. Oxford, 1965.

Hue, F. Les Russes et les Anglais dans L’ Afghanistan, Paris, 1885.

Hunt, Capt. G. H. Outram and Havelock’s Persian Campaign, 1858.

Hutchinson, A. H. The Next Battlefield, 1871.

Hutton, J. Central Asia: From the Aryan to the Cossack, 1875.

Ingle, H. N. Nesselrode and the Russian Rapprochement with Britain, 1836–1844, Berkeley, USA, 1976.

Ingram, Edward. The Beginning of the Great Game in Asia, 1828–1834, Oxford, 1979.

— Commitment to Empire. Prophesies of the Great Game in Asia, 1797–1800. Oxford, 1981.

— In Defense of British India. Great Britain in the Middle East, 1775–1842, 1984.

James, Lionel. With the Chitral Relief Force, Calcutta, 1895.

Jelavich, B. A Century of Russian Foreign Policy, 1814–1914, Philadelphia, USA, 1964.

Jerningham, H. E. Russia’s Warnings. Collected from Official Papers, 1885.

Kalmykow, A. D. Memoirs of a Russian Diplomat. Outposts of the Empire, 1893–1917, New Haven, USA, 1971.

Kaye, Sir John. History of the War in Afghanistan, 2 vols, 1851. (Revised in 3 vols, 1874.)

— Life and Correspondence of Major-General Sir John Malcolm, 2 vols, 1856.

— Lives of Indian Officers, 2 vols, 1867.

Kazemzadeh, F. Russia and Britain in Persia, 1864–1914. New Haven, USA, 1968.

Keay, John. When Men and Mountains Meet, 1977.

— The Gilgit Game, 1979.

Kelly, J. B. Britain and the Persian Gulf, 1795–1880, Oxford, 1968.

Kessler, M. M. Ivan Viktorovich Vitkevich, 1806–1839. A Tsarist Agent in Central Asia. Washington, USA, 1960.

Khalfin, N. A. Russia’s Policy in Central Asia, 1857–1863. (Condensed and translated from the 1960 Moscow edn.) 1964. // Рус.: Халфин Н. А. Политика России в Средней Азии (1857–1868). М.: Издательство восточной литературы, 1960.

Khanikoff, M. Bokhara, its Amir and its People. (From the Russian.) 1845. // Рус.: Ханыков Н. В. Описание Бухарского ханства. СПб., 1843.

— Khiva. A Narrative of the Russian Military Expedition to Khiva under General Perofski in 1839. (From the Russian.) Calcutta, 1867. / Рус.: Ханыков Н. В. Экспедиция в Хорасан. М.: Наука, 1973.

Kinneir, J. M. Geographical Memoir of the Persian Empire, 1813.

— Journey through Asia Minor, Armenia and Koordistan in 1813–1814, 1818.

Kipling, Rudyard. Kim. 1901. // Рус.: Киплинг Р. Ким. М.: Высшая школа, 1990.

Knight, E. F. Where Three Empires Meet, 1894.

Kostenko, Capt. L. F. Description of the Journey of a Russian Mission to Bokhara in 1870. (From the Russian.) Secret and Political Department, India Office, n.d. // Рус.: [Костенко Л. Ф.] Средняя Азия и водворение в ней русской гражданственности. СПб., 1871.

Krausse, A. Russia in Asia, 1899.

Kuropatkin, Col. A. N. Kashgaria. Historical and Geographical Sketch of the Country, its Military Strength, Industries and Trade. (From the Russian.) Calcutta, 1882. // Рус.: Куропаткин А. Н. Очерки Кашгарии. СПб., 1878.

— Les Confins Anglo-Russes dans L’Asie Centrale. (From the Russian.) Paris, 1885. / Рус.: Куропаткин А. Н. Англо-русские вопросы. СПб., 1885.

Lai, Mohan. Journal of a Tour through the Panjab, Afghanistan, Turkestan, Khorasan and Part of Persia. Calcutta, 1834.

— Life of the Amir Dost Muhammed Khan of Kabul, 2 vols, 1846.

Lamb, A. Britain and Chinese Central Asia. The Road to Lhasa, 1767–1903, 1960.

‘Late Resident at Bhagulpore’, The Dangers of British India from French Invasion, 1808.

Lawrence, Sir George. Forty-three Years in India, 1874.

Lobanov-Rostovsky, Prince A. Russia and Asia. New York, 1933.

Lockhart, Col. William. Confidential Report of the Gilgit Mission, 1883–1886, 1889.

Longworth, J. A. A Year Among the Circassians, 2 vols, 1840.

Lunt, James. Bokhara Burnes, 1969.

MacGregor, Col. C. M. Narrative of a Journey through the Provinces of Khorassan and on the N. W. Frontier of Afghanistan in 1873, 2 vols, 1879.

— Wanderings in Baluchistan, 1882.

— (Gen. Sir Charles), The Defense of India. Simla, 1884. // Рус.: Мак-Грегор. Оборона Индии. Ч 1–2 // Сборник географических, топографических и статистических материалов по Азии. СПб.: Воен. — учен. ком. Глав. штаба, 1891. Вып. XLIII–XLIV.

MacGregor, Lady (ed.). The Life and Opinions of Major-General Sir Charles MacGregor, 2 vols, Edinburgh, 1888.

MacKenzie, D. The Lion of Tashkent. The Career of General M. G. Cherniaev. Athens, USA, 1974.

Maclean, Sir Fitzroy. Eastern Approaches, 1949.

— A Person from England, 1958.

— To Caucasus. The End of All the Earth, 1976.

McNeal, R. H. Tsar and Cossack, 1855–1914, Oxford, 1987.

McNeill, Sir John (anon.). Progress and Present Position of Russia in the East. 1836.

Macrory, Sir Patrick. Signal Catastrophe. The Retreat from Kabul, 1842, 1956.

Malcolm, Sir John. History of Persia from the Most Early Period to the Present Day, 2 vols, 1815.

— (anon.), Sketches of Persia from the Journals of a Traveller in the East, 2 vols, 1827.

Malleson, Col. G. B. History of Afghanistan, 1878.

— Herat: The Granary and Garden of Central Asia, 1880. The Russo-Afghan Question and the Invasion of India, 1885.

Malozemoff, A. Russian Far Eastern Policy, 1881–1904, Berkeley, USA, 1958.

Marriott, J. A. R. The Eastern Question, 1917.

— Anglo-Russian Relations, 1689–1943, 1944.

Marvin, Charles. The Eye-Witnesses’ Account of the Disastrous Russian Campaign against the Akhal Tekke Turkomans, 1880.

— Merv, the Queen of the World, and the Scourge of the Man-Stealing Turkomans, 1881.

— The Russian Advance towards India, 1882.

— The Russians at Merv and Herat, and their Power of Invading India, 1883.

— The Russian Railway to Herat and India, 1883.

— The Russian Annexation of Merv, 1884.

— Reconnoitering Central Asia, 1884.

— The Region of Eternal Fire. An Account of a Journey to the Petroleum Region of the Caspian in 1883, 1884.

— The Railway Race to Herat, 1885.

— The Russians at the Gates of Herat, 1885.

— (trans. and ed.), Colonel Grodekoff’s Ride from Samarkand to Herat, 1880. // Рус.: Гродеков Н. И. Через Афганистан. Путевые записки. СПб.: Новое время, 1880.

Mason, Philip. A Matter of Honour. An Account of the Indian Army, 1974.

Masson, Charles. Narrative of Various Journeys in Balochistan, Afghanistan and the Panjab, including a Residence in those Countries, 3 vols, 1842.

— Narrative of a Journey to Kalat, 1843.

Masters, John. The Lotus and the Wind, 1953.

Maxwell, Col. Leigh. My God — Maiwand! Operations of the South Afghanistan Field Force, 1878–1880, 1979.

Mayer, S. R. Afghanistan. Its Political and Military History <…> and an Appendix on the Prospects of a Russian Invasion of India, 1879.

Mehra, P. The Younghusband Expedition. An Interpretation, 1968.

Menon, K. S. The ‘Russian Bogey’ and British Aggression in India and Beyond. Calcutta, 1957.

Meyendorff, Baron. Voyage d’Orenbourg a Boukhara fait en 1820, Paris, 1826.

Michell, Robert (trans.). A Narrative of the Russian Military Expedition to Khiva, conducted by Prince Alexander Bekovitch Cherkasski in 1717, 1873.

Miller, C. Khyber. British India’s North-West Frontier, 1977.

Monteith, Lt. — Gen. W. Kars and Erzeroum, with the Campaigns of Prince Paskiewitch in 1823 and 1829, and an Account of the Conquests of Russia Beyond the Caucasus, 1856.

Moorcroft, William, and Trebeck, G. Travels in the Himalayan Provinces of Hindoostan and the Punjab, 2 vols. 1841.

Morgan, Gerald. Ney Elias. Explorer and Envoy Extraordinary, 1971.

— Anglo-Russian Rivalry in Central Asia: 1810–1895, 1981.

Morrell, J. R. Russia and England. Their Strength and Weakness. New York, 1854.

Morris, James. Pax Britannica. (Trilogy.) 1968, 1973, 1978.

Morrison, J. L. From Alexander Burnes to Frederick Roberts. A Survey of Imperial Frontier History. Raleigh Lecture, 1936.

Moser, L. The Caucasus and its People, with a Brief History of their Wars, and a Sketch of the Achievements of the Renowned Chief Schamyl, 1856.

Muraviev, Nikolai. Journey to Khiva through the Turkoman Country, 1819–1820. Calcutta, 1871. / Рус.: [Муравьев Н.] Путешествие в Туркмению и Хиву в 1819–1820 годах гвардейского генерального штаба капитана Николая Муравьева, посланного в сии страны для переговоров. Ч 1–2. М., 1822.

Napier, Capt. G. C. Collection of Journals and Reports received from Captain the Hon. G. C. Napier, Bengal Staff Corps, on Special Duty in Persia, 1876.

Nazem, Hossein. Russia and Great Britain in Iran, 1900–1914, Teheran, 1975.

Nemirovitch-Dantchenko, V. I. Personal Reminiscences of General Skobelleff. (From the Russian.) 1884. / Рус.: Немирович-Данченко В. И. Скобелев: Личные воспоминания и впечатления. СПб.: А. Ф. Девриен, 1882.

Nevill, Capt. H. L. Campaigns on the North-West Frontier, 1912.

North, Lt. — Col. R. The Literature of the North-West Frontier. A Select Bibliography, Peshawar, 1945.

O’Connor, Sir Frederick. On the Frontier and Beyond, 1931.

O’Donovan, Edmond. The Merv Oasis. Travels and Adventures East of the Caspian, 1879–1880–1881, 2 vols, 1882.

‘O. K.’ (Mme Olga Novikoff). Russia and England, from 1876–1880, 1880.

Pahlen, Count К. K. Mission to Turkestan, 1908–1909, 1964.

Parliamentary Papers, ‘Russian Agents in Persia and Afghanistan’. Vol. 40, 1839.

Pasley, R. ‘Send Malcolm’. The Life of Major-General Sir John Malcolm, 1769–1833, 1982.

Piassetsky, P. Russian Travellers in Mongolia and China, 2 vols (From the Russian.), 1884. // Рус.: Пясецкий П. Путешествие по Китаю в 1874–1875 гг. (через Сибирь. Монголию, Восточный, Средний и Северо-Западный Китай). Из дневника члена экспедиции П. Я. Пясецкого. В 2 т. СПб.: Тип. М. Стасюлевича, 1880.

Pierce, R. A. Russian Central Asia, 1867–1917. Berkeley, USA, 1960.

Popowski, J. The Rival Powers in Central Asia, 1893.

Pottinger, G. The Afghan Connection. The Extraordinary Adventures of Major Eldred Pottinger, Edinburgh, 1983.

Pottinger, Lt. Henry. Travels in Beloochistan and Sinde, 1816.

Prejevalsky, Lt. — Col. Nikolai. Mongolia, the Tangut Country and the Solitudes of Northern Tibet. 2 vols. (From the Russian.) 1876. // Рус.: Пржевальский Н. М. Монголия и страна тангутов: трехлетнее путешествие в восточной нагорной Азии: т. 1–2. Сочинение Н. Пржевальского, подполковника Генерального штаба, действительного члена Императорского Русского географического общества. СПб.: издание Императорского Русского географического общества, 1875–1876.

— From Kulja across the Tian Shan to Lob Nor. (From the Russian.), 1879. // Рус.: Пржевальский Н. М. От Кульджи за Тянь-Шань и на Лоб-Нор: Извлеч. из отчета д. чл. Рус. геогр. о-ва, подполк. Ген. штаба Н. М. Пржевальского. СПб.: Тип. В. Безобразова, 1877.

Prioux, A. Les Russes dans L’ Asie Centrale. Paris, 1886.

Quested, R. К. I. The Expansion of Russia in East Asia, 1857–1860, Kuala Lumpur, 1968.

Rahman, Abdur. The Life of Abdur Rahman, Amir of Afghanistan, 2 vols, 1900. // Рус.: Автобиография Абдуррахман-хана, эмира Афганистана. Пер. с англ., т. 1–2. СПб., 1901, 1902.

Ramazani, R. K. The Foreign Policy of Iran, 1500–1941. Charlottesville, USA, 1966.

Ravenstein, E. G. The Russians on the Amur, 1861.

Rawlinson, Sir Henry. England and Russia in the East, 1875.

Rawlinson, Canon G. A Memoir of Sir Henry Rawlinson, 1898.

Rayfield, Donald. The Dream of Lhasa. The Life of Nikolay Przhevalsky, 1839–1888, Explorer of Central Asia, 1976.

Roberts, Field Marshal Lord. Is An Invasion of India Possible? Confidential Report, Madras, 1883.

Forty-One Years in India, 2 vols, 1897. // Рус.: Робертс Кандагарский. Сорок один год в Индии. От субалтерна до главнокомандующего. СПб., 1902.

Roberts, P. E. History of British India. Under the Company and the Crown, 1921.

Robertson, Sir George. Confidential Report on a Journey to Kafirstan. 1894,

— Chitral. The Story of a Minor Siege, 1898.

Robinson, G. David Urquhart. Some Chapters in the Life of a Victorian Knight-Errant of Justice and Liberty. Oxford, 1920.

Robson, B. The Road to Kabul. The Second Afghan War, 1878–1881, 1986.

Rodenbough, Brig. T. F. (US Army). Afghanistan and the Anglo-Russian Dispute. New York, 1885.

Romanovski, M. Notes on the Central Asiatic Question. (From the Russian.) Calcutta, 1870. / Рус.: Романовский Д. И. Заметки по среднеазиатскому вопросу. СПб., 1868.

Russell, R. India’s Danger and England’s Duty, 1885.

Russian Missions into the Interior of Asia. 1. Nazaroff’ s Expedition to Kokand. 2. Eversmann and Jakovlew’s Account of Buchara. 3. Captain Muraviev’s Embassy to Turkomania and Chiva, 1823.

Sale, Lady. Journal of the Disasters in Afghanistan, 1843.

Schofield, Victoria. Every Rock, Every Hill. The Plain Tale of the North-West Frontier and Afghanistan, 1984.

Schuyler, Eugene. Turkistan. Notes of a Journey in Russian Turkistan, Khokand, Bokhara and Kuldja, 2 vols, 1876.

Seaver, George. Francis Younghusband. Explorer and Mystic, 1952.

Seton-Watson, Hugh. The Decline of Imperial Russia, 1855–1914, 1952.

— The Russian Empire, 1801–1917, Oxford, 1967.

Seton-Watson, R. W. Disraeli, Gladstone and the Eastern Question, 1935.

Shakespear, Sir Richmond. A Personal Narrative of a Journey from Herat to Orenburg, on the Caspian, in 1840 // Blackwood’s Magazine, June 1842.

Shaw, Robert. Visits to High Tartary, Yarkand and Kashgar, 1871.

Showers, Maj. — Gen. C. L. The Central Asian Question, and the Massacre of the Cabul Embassy, 1879.

— The Cossack at the Gate of India, 1885.

Shukla, R. L. Britain, India and the Turkish Empire, 1853–1882, Delhi, 1973.

Sidebottom, J. K. The Overland Mail. A Postal Historical Study of the Mail Route to India, 1948.

Simond, C. L’Afghanistan. Les Russes aux port es de L’Inde, Paris, 1855.

Singer, Andre. Lords of the Khyber, 1984.

Skobeleff, Gen. M. D. The Siege and Assault of Denghil Tepe. (From the Russian), 1881. // Рус.: Скобелев М. Д. Посмертные бумаги // Исторический вестник. 1882. T. X. № 10. С 109–138; № 11. С 275–294; 1883. T. XIV. № 12. С 543–555.

Skrine, С. P. and Nightingale, P. Macartney at Kashgar. New Light on British, Chinese and Russian Activities in Sinkiang, 1890–1918, 1973.

Skrine, F. H., and Ross, E. D. The Heart of Asia. A History of Russian Turkestan and the Central Asian Khanates, 1899.

Spiers, E. M. Radical General. Sir George de Lacy Evans, 1787–1870, Manchester, 1983.

‘Stepniak’. The Russian Storm-Cloud. Russia in Her Relations to Neighboring Countries, 1886. // Рус.: Степняк-Кравчинский С. М. Грозовая туча России. М.: Новый Ключ, 2001.

Stewart, Col. Charles. Through Persia in Disguise, 1911.

Stuart, Lt. — Col. Journal of a Residence in Northern Persia and the Adjacent Provinces of Turkey, 1854.

Stumm, H. Russia’s Advance Eastward. (From the German), 1874.

— Russia in Central Asia. (From the German), 1885.

Swinson, A. The North-West Frontier, 1939–1947, 1967.

Sykes, Sir P. M. A History of Afghanistan, 2 vols, 1940.

Terentiev, M. A. Russia and England in Central Asia. (From the Russian.) Calcutta, 1876. // Рус.: Терентьев М. А. Россия и Англия в Средней Азии. СПб., 1875; Россия и Англия в борьбе за рынки. СПб., 1876.

Thomson, H. C. The Chitral Campaign, 1895.

Thorburn, S. S. Astatic Neighbours. Edinburgh, 1894.

Tikhvinsky, S. L. (ed.). Chapters from the History of Russo-Chinese Relations, 17th to 19th centuries. (From the Russian.) Moscow, 1985. // Рус.: Тихвинский С. Л. История Китая и современность. М.: Наука, 1976.

Trench, Capt. F. The Russo-Indian Question, Historically, Strategically and Politically Considered, 1869.

Tynianov, Y. Death and Diplomacy in Persia, (From the Russian), 1938. // Рус.: Тынянов Ю. Путешествие в Арзрум // Пушкин и его современники. М.: Наука, 1969.

Urquhart, David. Turkey and its Resources, 1833.

— England, France, Russia and Turkey, 1834.

— England and Russia, 1835.

— The Spirit of the East, 2 vols, 1839.

— Diplomatic Transactions in Central Asia, 1839.

— The Progress of Russia in the West, North and South, 1853.

Valikhanov, Capt. C. (et al.). The Russians in Central Asia. (From the Russian.) 1865. // Рус.: Валиханов Ч. Ч. Статьи. Переписка. Алма-Ата, 1947.

Vambery, Arminius. Travels in Central Asia, 2 vols, 1864. // Рус.: Вамбери А. Путешествие по Средней Азии. М., 1874.

— Sketches of Central Asia, 1868.

— Central Asia and the Anglo-Russian Frontier Question, 1874.

— Arminius Vambery, His Life and Struggles, 2 vols, 1883. // Рус.: Вамбери А. Моя жизнь. Пер. с англ. М., 1914.

— The Coming Struggle for India, 1885.

‘Vladimir’. Russia on the Pacific, and the Siberian Railway, 1899.

Warburton, Sir Robert (anon.). The Russian Warning. Privately printed. Peshawar, 1892.

Waters, Brig. — Gen. W. ‘Secret and Confidential’. The Experiences of a Military Attache, 1926.

Weil, M. L’Expedition de Khiva, Paris, 1874.

Westmacott, Capt. G. E. Indian Commerce and Russian Intrigue, 1838.

Wheeler, Col. Geoffrey (trans.). British Policy in Central Asia in the Early Nineteenth Century. The Mission of Richmond Shakespear. Translation and review by G. Wheeler of article by N. I. Khalfin on ‘British Expansion in Central Asia’ // Istoriya SSSR. Central Asian Review. Vol. VI, No. 4, 1958.

Whitteridge, Sir Gordon. Charles Masson of Afghanistan. Warminster, 1986.

Wilson, Sir Robert. A Sketch of the Military and Political Power of Russia in the Year 1817, 1817.

Wisely, G. A. Table of Distances in Russia, Central Asia and India, 1885.

Wood, Maj. H. The Shores of Lake Aral, 1876.

Wood, Lt. J. A Journey to the Source of the River Oxus, 1841.

Worms, Baron H. de. England’s Policy in the East, 1877.

Wright, Sir Denis. The English Amongst the Persians. During the Qajar Period, 1787–1921, 1977.

Yapp, Malcolm. Strategies of British India. Britain, Iran and Afghanistan. Oxford, 1980.

Yate, Lt. A. C. England and Russia Face to Face in Asia. Travels with the Afghan Boundary Commission. Edinburgh, 1887.

Yate, Maj. С. E. Northern Afghanistan. Edinburgh, 1888.

Younghusband, Col. Sir Francis. Confidential Report of a Mission to the Northern Frontier of Kashmir in 1889. Calcutta, 1890.

— The Heart of a Continent, 1896.

— India and Tibet, 1910.

— Wonders of the Himalaya, 1924.

— The Light of Experience, 1927.

Younghusband, G. J. and F. E. The Relief of Chitral, 1895. // Рус.: Юнгхесбенд Г. Война на границах Индии. СПб., 1899.

Zimmerman, Lt. C. Khiva. Memoir on the Countries about the Caspian and Aral Seas. (From the German), 1840.