Княжна Рогнеда была красива, и Звениславка старалась пореже на нее глядеть. Да стрыю на глаза поменьше попадаться.

В тереме стоял доселе невиданный переполох. Княгиня Доброгнева гоняла слуг денно и нощно, и те мыли, терли, скребли, отчищали шкуры, меняли сено, взбивали перину. Со дня на день ждали в гости князя с мАлой дружиной. Звениславку то не касалось, и она норовила улизнуть в свою горницу пораньше, сразу после вечерней. Уж больно строга стала княгиня Доброгнева, да и стрый-батюшка, волнуясь перед приездом дорогих гостей, все чаще стал покрикивать да замахиваться на домочадцев.

— Знамо дело, ведь дочку сватать норовит! — шептались теремные девки, ничуть не смущаясь того, что Звениславка их слышит. Слуги считали ее ровней и не боялись. Обсуждали при ней и княгиню, и раздоры их с дядькой Некрасом, и молоденькую княжну Рогнеду — дочку на выданье.

«Отрезанный ломоть», — сказала про Звениславку однажды тетка Доброгнева. Сказала много зим тому назад и больше не повторяла, опасаясь мужниного гнева, а Звениславка все же запомнила, хоть и была тогда еще совсем дитем.

Рогнеда ходила по горницам, гордо задрав нос, и мать, княгиня Доброгнева, ее не одергивала.

— Рано, ох рано княжна возгордилась, — говорили слуги. — Не сомкнул пока князь на белых рученьках тяжелые браслеты, не скрепил сватовство.

Но дядька Некрас говорил так, словно сватовство — решеное дело, и потому Рогнеда уже видела себя княжьей женой. Как ни крепилась Звениславка, а все одно — завидовала двухродной сестре. Ее-то саму дядька не торопился сватать, но Звениславка, ведая, что ее ждет, не шибко печалилась. Коли родную дочку князь Некрас просватал за князя, то вот братучадо, дочку давно погибшего молодшего брата, прочил — самое великое! — кузнецу али дружиннику из общины.

Звениславка не смела ни роптать, ни просить. Княгиня Доброгнева постаралась, чтобы нелюбимое братучадо крепко-накрепко запомнило: она должна целовать руки своих дядьки и тетки за то, что приютили сиротку, дозволили жить в княжьем тереме да растили вместе со своими детьми.

— Славка, эй, Славка!

Она опомнилась, услышав голос тетки Доброгневы.

— Ты пошто посреди горницы столбом стоишь? Работы нет? — княгиня спускалась по всходу, недовольно смотря на нее.

— Задумалась, тетушка, — Звениславка опустила взгляд, принялась разглядывать дощатый пол у себя под ногами.

— За косы давно никто не трепал, — Доброгнева Желановна сощурилась и, подойдя к Звениславке вплотную, рукой приподняла ее подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. — Увижу еще раз, что бездельничаешь, накажу, мало не покажется.

— Да, тетушка, — покорно произнесла Звениславка, потупив взгляд.

Княгиня была в дурном настроении, и не стоило давать ей повода сорвать его на ней.

— Ступай, — женщина оттолкнула ее от себя и круто повернулась, отчего полы темного, богато расшитого платья хлестнули Звениславку по ногам.

Она посмотрела вслед уходящей женщине: княгиня Доброгнева надела нынче свою самую красивую рогатую кику, с камнями да жемчугом, и одно из лучших платьев.

«Верно, ждут князя нынче», — подумала Звениславка и поспешила убраться из горницы. А то ведь княгиня не преминет проверить, исполняет ли строптивая девчонка ее наказы.

Поднявшись по всходу, она увидела двух теремных девок: одна ревела и утирала лицо, пытаясь переплести растрепанные косы, а другая ее утешала.

— Нечего было рот открывать, дуреха, — озабоченно причитала Забава. А вот первую, ревущую, Звениславка прежде не видела у них в тереме.

— Как тебя зовут, милая? — спросила она, остановившись подле девок. Забава стрельнула взглядом, но ничего не сказала.

— Устя, Устинья, госпожа, — всхлипнула девчонка. Совсем молоденькая, зим одиннадцать, не больше.

— Я тебе не госпожа, — улыбнулась Звениславка. — А ревешь чего?

— Дурная, потому и ревет, — сказала Забава и дернула за рукав Устинью, собравшуюся заговорить. — Идем уже, и так вон из-за тебя сколько тут простояли зря…

Забава утащила за собой девчонку, крепко держа ее за запястье. Звениславка молча поглядела им вслед. Стало быть, княгиня Доброгнева все же оттаскала кого-то за косы нынче утром.

Еще с вечера ей велели починить исподнее Рогнеды: собирали для княжны большое приданое. Звениславка вернулась в свою горницу, поглядела на высокую стопку одежи и, вздохнув, взялась за иглу. Следовало поспешить. Коли тетка спросит, а у нее не готово, реветь ей вечером, совсем как нынче молоденькой Усте.

Работа спорилась в ее руках, и время летело незаметно. Звениславка, перекинув за спину тяжелые светлые косы, негромко напевала себе под нос, чтобы шилось веселее:

— Ай, люли-люли-люли… люли-люли-люленьки…

Она радовалась, что княгиня не задала ей работу потяжелее, и нынче она не скребла терем вместе с девками да не таскала от колодца тяжелое коромысло. Обычно тетка зорко следила, чтобы она не задирала нос али не ставила себя вровень с Рогнедой, и потому частенько поручала ей то же, что и теремным девкам.

Звениславка была привычна к тяжелой, грязной работе, и ее руки знали, каково полоскать зимой в реке рубахи, но нынче княгиня то ли пощадила ее, то ли попросту забыла — виданое ли дело, к приезду князя терем готовить! Дядька, хоть и сам был князем, да не таким: земель, дружины да богатства куда меньше, и слово его не много значило на княжеском вече. А тот, с которым чаяли сватовства, князь Ярослав — был и сильнее, и богаче.

Хотя про князя Ярослава болтали разное, одно другого хлеще. Звениславка слышала, что говорят девки, и Рогнеда нет-нет да и кривилась, поджимала недовольно губы. Хоть и гордилась, хоть и задирала нос, что князь из самой Ладоги ее сватать будет, но порой вздыхала… князь князем, но ведь робичич он.

Звениславка мало что в том смыслила. Никто ей не объяснял, знамо дело, как, коли он родился робичичем, смог стать великим князем? Потому она и мыслила, что слухи о нем — лживые, злые наветы. Не может робичич быть князем!

Кладя стежок за стежком, Звениславка вздыхала. Коли был бы жив ее батюшка… Она едва помнила его; молодшего брата князя Некраса убили на поле боя, когда его дочери едва минуло три зимы. Мать Звениславки пережила мужа ненадолго, и она оказалась на попечении стрыя, дядьки по отцу. Ей говорили, что отец и мать хорошо жили, даже любили друг друга. Ее отец ушел из отчего дома, не привел жену в княжий терем, а выстроил им в городище избу. Теперь там с семьей живет воевода дядьки Некраса…

Громкий топот раздался за дверью, и сразу следом в горницу ввалились ее двухродные младшие братья, близнецы Ждан да Желан. По случаю приезда важных гостей мальчишек нарядили в праздничные рубахи с вышивкой по вороту, рукавам и подолу.

— Отец вам и подпоясаться дозволил? — с лукавой улыбкой спросила Звениславка, разглядывая на братьях кожаные пояса. По зимам они были еще малы, чтоб носить их. Мальчик надевал воинский пояс, лишь когда становился отроком.

— Дозволит, — беспечно махнул рукой старший — Ждан. Он откинул со лба темные, отцовские волосы, и спросил с любопытством:

— А ты пойдешь Рогнедкиного жениха встречать?

— Рогнеда оттаскает тебя за уши, если услышит, как ты ее называешь, — Звениславка покачала головой.

— Не оттаскает! — как и любой мальчишка его зим, Ждан не слушал никого из взрослых. Тем паче, он был княжичем, наследником отца. — Так пойдешь, Славка?

— Коли ваша матушка дозволит.

По правде, Доброгнева Желановна уже велела ей приготовить себе платье, «самое лучшее», да «космы пригладить» к вечеру. Стало быть, князь Некрас намеревался познакомить дорогого гостя со всей своей семьей, даже с пригретой сироткой.

— А ей батька велел, мы слыхали, — Желан подошел к ним и нетерпеливо дернул брата за рукав. — Пойдем уже, ништо пропустим еще…

— Что пропустите?.. — крикнула им Звениславка, но близнецов уж след простыл. — Опять шалость какую замыслили… — сказала она сама себе.

Всего пару седмиц назад близнецы спутали у теремных девок кудели, чем сильно разгневали княгиню Доброгневу. Ведь сколько времени зря потратили, пока распутывали! А следовало с пряжей поспешать, ткать Рогнеде приданое. Мальчишкам влетело от матери тогда знатно, но они быстро все позабыли, коли сызнова за шалости взялись.

Заслышав громкий шум во дворе, Звениславка встрепенулась и отложила недошитую рубаху на лавку. Кто-то кричал, и сразу после затрубили в рог. Звениславка вздрогнула и подорвалась к двери. Ей отчего-то казалось, что в рог трубили зло. Не так, как привечали бы славного князя. А так, словно трубили о немирье. Она легко сбежала по всходу вниз и столкнулась нос к носу с бледной, перепуганной Рогнедой. Против обыкновения, княжна заговорила с ней первой:

— Там… там… — она взмахнула руками, и длинные, широкие рукава ее нарядного платья затрепетали вслед ее движениям.

Звениславка обернулась в сторону, куда указывала Рогнеда: во дворе сновали туда-сюда люди, бегали теремные девки, раздавался стук кузнечного молота, и мальчишки путались у всех под ногами. А потом она увидела воинов из дружины, вздевавших кольчуги, и посмотрела на испуганную сестру.

— Что приключилось? — ее голос дрожал, и Звениславка почувствовала, что сама дрожит.

— Не ведаю… трубили в рог, а после батюшка велел лучникам подняться на вал. И сам он там! — Рогнеда всхлипнула и поднесла ладони к лицу.

Звениславка выбежала на крыльцо и схватила за руку первого попавшегося отрока.

— Что приключилось? — спросила она, склонившись к нему. — Бажен, что там?!

На удачу ей попался сын дядькиного воеводы, и, утерев рукавом пот со лба, тот покладисто ответил:

— Батька сказывал, порубили того князя… потому и рог трубил, — Бажен убежал, прежде чем Звениславка опомнилась.

Она пошатнулась и ступила назад, прислонилась лопатками к теплому деревянному срубу, нагретому летним солнышком. Рядом с ней стала Рогнеда, и вместе они в молчании наблюдали, как выводили из стойл лошадей, как воины опоясывались мечами, как подсоблявшие им мальчишки тащили отцам и дядькам тяжелые колчаны с длинными стрелами. Вся эта суета поднимала с земли облака пыли, и степной сухой ветер подхватывал ее, разносил вокруг.

Звениславка поискала взглядом близнецов, но мальчишек словно след простыл. Их не было ни во дворе, ни подле отца на валу у стены. «Куда же вы запропастились?..»

— Вы что здесь позабыли обе! — появившаяся из ниоткуда княгиня Доброгнева напустилась сразу на них обеих. — Живо в терем, живо!

— Матушка! — Рогнеда бросилась к ней, ловя за руки. — Что такое…

— Ступай в терем, — велела ей мать и подтолкнула в спину, уводя с крыльца. — А ты сбегай-ка за травами к знахарке. А лучше — ее саму сюда приведи. И чтоб тотчас воротилась! — прикрикнула княгиня.

У Звениславки зуб на зуб не попадал от страха, но все же она кивнула. Подобрав юбку простого серого платья, она слетела с крыльца и побежала прочь от терема, оставляя его позади. Она спешила в городище, примыкавшее к крепости, где жил князь с семьей да ближней дружиной. Звениславка бежала изо всех сил, и длинные косы летели ей вслед. Навстречу ей также спешили люди: простые мужики и воины, что жили вдали от княжьего терема. Все они шли нынче туда, повинуясь зову рога.

У нее сбилось дыхание, и раскрасневшаяся Звениславка перешла на шаг. Она попыталась пригладить волосы, выбившиеся из тугой прически, когда ее окликнула какая-то женщина с плачущим ребенком на руках:

— Милая, что там приключилось-то хоть?

Звениславка покачала головой и пожала плечами. Если б она ведала! Со знахаркой она столкнулась на половине пути: госпожа Зима несла в руках огромную корзину, доверху наполненную глиняными горшками и связками сухих трав.

— Подсоби-ка мне, — велела знахарка, передав подоспевшей Звениславке свою ношу. Та покачнулась, едва не упав, а госпожа Зима тем временем потуже завязала платок, пряча под ним свои темные, посеребренные сединой, косы. — Больно уж спешила, — она забрала у Звениславки корзину.

— Я бы понесла что-нибудь, — робко предложила та, едва успевая за быстрым шагом знахарки. Госпожу Зиму она побаивалась. Впрочем, ее побаивались многие, и даже сама княгиня Доброгнева не смела ей указывать.

— Надорвешься, дитятко, — с ухмылкой ответила знахарка.

В их городище никто не знал, сколько знахарке зим, да откуда она, какого роду-племени. Она пришла к ним пару зим назад и поселилась на самом краю городища, на отшибе, где никто, кроме нее, и не жил. Она носила две длинных черных косы, а значит, не знавала мужа, никогда не была просватана. Люди чурались ее, матери уводили подальше детей и не позволяли им играть подле ее старой, покосившейся избы, пока однажды не занемог князь Некрас. Дружинный лекарь не сдюжил его исцелить, и тогда кинули клич по соседним городищам и княжествам.

Зима сама пришла в княжий терем и посулила, что поставит князя на ноги. Доброгнева Желановна пообещала заживо похоронить ее, коли с князем от ее ворожбы что приключится. Но недуг Некраса Володимировича прошел, и со временем тот оправился. Бояться знахарку меньше не стали, но больше не плевали вслед. А князь и вовсе всякий раз велел звать ее, чуть кто из домочадцев занемогал.

Звениславке было любопытно, почему застала знахарку уже на половине пути к терему, но она боялась спросить. Госпожа Зима пугала ее: нездешняя, со строгим худым лицом, с холодным взглядом светло-голубых глаз. Она и одевалась иначе, и вела себя иначе, и не больно много с кем охотно заговаривала. Знахарка носила непривычные украшения: поверх любого ее платья пониже шеи всегда лежало толстое обручье, выполненное из перекрученных железных нитей. Оно было замкнутым, без застежек или завязок, и его нельзя было снять, не сломав. Звениславка никогда таких не видела.

До крепости они дошли в молчании. Только знахарка все сильнее поджимала губы каждый раз, как слышала рог. Звениславка мыслила, звук был ей знаком, и будил воспоминания о чем-то неприятном, вот женщина и хмурилась.

Тем временем суета на княжьем дворе поулеглась. На стены, выстроенные на вершине насыпного земляного вала, поднялись лучники; конные дружинники оседлали лошадей, а оставшиеся кмети выстроились подле ворот. Два десятника негромко говорили о чем-то в отдалении от всех, и Звениславка увидела, как по крыльцу из терема спускался дядька Некрас. Он вздел кольчугу, опоясался воинском поясом и сжимал ладонь на рукояти меча в ножнах. Следом за ним спешила княгиня. Она что-то говорила ему, но мужчина отмахнулся.

— Оставь! — расслышала Звениславка его недовольный голос. — Не бабье дело…

— Идем-ка отсюда, — позвала ее знахарка, уводя прочь со двора. Они обошли терем сзади и вошли с низенького крыльца для теремных девок и холопов. — Есть у вас повязки для ранений? — деловито спросила госпожа Зима, едва переступив порог клети.

Она окинула цепким взглядом слуг, обернувшихся на нее все, как один, и хмыкнула.

— Вы бы глазели на меня поменьше и хоть рубах старых на повязки нарвали.

Знахарка прошла в самый дальний угол, поставила на лавку свою тяжелую ношу и села рядом сама.

— Принеси-ка мне чего-нибудь холодненького, — велела она стоявшей рядом Усте.

Перепуганная девчонка переводила вопросительный взгляд со знахарки на старших слуг, пока одна из них не кивнула, и Устя мигом скрылась с глаз, побежала в погреб. Госпожа Зима погладила свое обручье и довольно усмехнулась.

Под взглядами слуг Звениславка потопталась еще немного у самого входа в клеть и вышла в сени. Ей нечего было делать в людской, и она вернулась на половину, где жила княжеская семья. Она не успела переступить порог горницы, когда на нее со звонкой оплеухой накинулась княгиня Доброгнева.

— Где тебя носило?! Я велела тотчас воротиться!

Вскрикнув, Звениславка отступила на шаг назад и прижала ладонь к пылающей щеке. Она почувствовала под пальцами кровь: княгиня поцарапала ее перстнем. Доброгнева Желановна замахнулась второй раз, и Звениславка против воли зажмурилась, шагнув назад. Она уперлась лопатками в теплый деревянный сруб, но удара не последовало, потому как со двора донесся громкий зычный голос десятника:

— Открыть ворота!

Княгиня обернулась и опустила руку. Поглядеть, что случилось, вперед матери выскользнули из горницы близнецы. Рогнеда мазнула беглым взглядом по Звениславке, посмотрела на мать и, дождавшись ее кивка, поспешила за братьями. Они остались в горнице вдвоем, и Звениславка услышала тяжелый вздох княгини.

— Щеку-то утри, — бросила она ей, прежде чем выйти в сени.

Звениславка всхлипнула, только когда тетка скрылась в сенях и уже точно не могла бы ее слышать. Она провела ладонью по щеке, и на той остался алый след. Царапина, должно быть, глубокая. Со двора усиливался шум, и она слышала незнакомые прежде голоса — грубые, гортанные.

Она вышла из горницы, прошла через сени, едва не столкнувшись там с чужими воинами.

— Сюда, сюда несите! — из людской половины терема по длинным сеням к ним спешила знахарка. Она махала рукой, привлекая внимание дружинников.

От испуга и неожиданности Звениславка вжалась спиной в сруб и, раскрыв рот, провожала взглядом мужчин, которые вносили на щитах в их терем раненых, стонущих людей. Когда они прошли мимо нее, Звениславка выскочила во двор. Он был полон чужих воинов. Ржали уставшие, едва ли не загнанные лошади. Пытаясь перекричать шум, громко говорили дружинники незнакомого князя. В открытые ворота все входили и входили люди, неся на копьях и щитах раненых. Некоторые из них показались Звениславке мертвыми. Теремные девки сбились с ног, таская из погреба по приказу княгини холодный квас — напоить дружинников, но те лишь отмахивались.

Многие из них еще не слезли с лошадей, лишь сняли шлемы, подставляя под теплый степной ветер мокрые от пота, пыльные лица с грязными, а у кого — и кровавыми разводами. Звениславка глядела на них, словно завороженная. У некоторых на кольчугах были поломаны или вдавлены звенья, а у кого-то и вовсе выглядывало из чешуек древко стрелы. В воздухе пахло кровью, потом и смертью, и Звениславке сделалось страшно.

— Княже, княже… — пробежал ропот среди чужих витязей, и отроки закрыли ворота за последним въехавшим во двор мужчиной. Он ничем не отличался от прочих воинов, и поначалу Звениславка даже не поняла, что дружинники говорили о нем. Она уразумела, когда к нему подскочило сразу несколько кметей: принять поводья, шлем, поднести прохладной воды. К нему же спешил через весь двор дядька Некрас. Он все это время провел на стене вместе с лучниками.

— Он старый… — разочарованно выдохнула Рогнеда, стоявшая подле матери на крыльце. Доброгнева Желановна ущипнула дочь за руку, прошипев сквозь зубы:

— Умолкни, дура!

Дядька Некрас шагал к терему вместе с высоким, хмурым мужчиной. То был князь Ярослав, порешила Звениславка. Больше-то некому. Он успел напиться из поданного отроком ковша и смыть с лица пыль и кровь. Позади него шагали два почти столь же высоких витязя, и он оборачивался к ним время от времени, говорил что-то сам и слушал, как говорят они. Волосы у него потемнели и слиплись от пота, и нельзя было разобрать их цвет. Правую щеку от глаза до подбородка пересекал давно заживший шрам. Он хмурился и щурился от солнца, то и дело вскидывая ладонь к лицу.

Поглядеть на князя, хотя бы тайком, собрались почти все слуги, даже те, кто обустраивал раненых воинов на другом конце терема.

Князь Ярослав не показался Звениславке ни старым, ни молодым. Мало что получалось разглядеть в мужчине, едва снявшем шлем после тяжелого боя.

Близнецы нетерпеливо пританцовывали около сестры и матери, пока отец с гостем медленно продвигались по двору. Князь останавливался почти рядом с каждым своим дружинником, коротко что-то спрашивал у них и кивал, услышав ответ. Его воины, как только заперли ворота, начали постепенно слезать с лошадей, развязывать ремешки на кольчуге возле шеи, оттягивать ее тугой ворот, чтобы легче дышалось. Наконец, дошли у них руки и до колодезной водицы, и до холодного кваса.

— …домочадцы мои… — дядька Некрас и князь Ярослав поднялись по крыльцу и остановились в паре шагов от княгини с детьми и Звениславки, державшейся от них на почтительном расстоянии. — Жена, княгиня Доброгнева Желановна; дочка, Рогнедушка; сынки, Ждан да Желан… — все они в свой черед поклонились князю, который скользил по ним внимательным взглядом.

Рогнеда, против обыкновения, потупилась и смотрела себе под ноги. Не одарила князя лукавой улыбкой, не сверкнула взглядом, от которого иные парни едва не сворачивали головы. Звениславка увидела, как мимолетно нахмурился дядька Некрас, поглядывая на дочку, и, увлекшись наблюдением, не заметила, как оба мужчины оказались перед ней.

— А это братоучадо, дочь молодшего брата, Звениславка.

Она поспешно склонилась, чувствуя, как скользят по спине косы. Сразу почему-то вспомнила, что так и не удосужилась переплести их после быстрого бега, и что на щеке вспухла царапина, и что платье не сменила… А выпрямившись, встретилась с князем взглядом. Тут-то Звениславка и увидела, что глаза у него серые. Ей пришлось задрать голову, чтобы заглянуть в них. Впрочем, она поспешно опустила взгляд в пол и принялась рассматривать свои переплетенные в замок руки.

— Как звали твоего брата, князь? — Ярослав Мстиславич (Звениславка позже услышит, как зовут своего князя отроки) полуобернулся к дядьке Некрасу.

— Вышатой Володимировичем, княже, — неохотно отозвался мужчина.

Дядька не любил ни вспоминать, ни, тем паче, говорить об умершем брате, и Звениславка не ведала почему.

Чужой князь кивнул так, словно это имя о чем-то ему говорило.

— Я помню его. Добрый был воин, твой отец, — он впервые обратился прямо к Звениславке, смутив ее до крайности.

— Благодарю, княже, — затрепетав ресницами, шепнула она. Губы дрожали и не слушались, и Звениславка была рада, что смогла выдавить хоть пару слов. Еще пуще она обрадовалась, когда из сеней на крыльцо вышла знахарка. Едва посмотрев на князя Ярослава, она повернулась к Доброгневе Желановне:

— Мне подсобить требуется.

Только тогда Звениславка заметила, что рукава на рубахе знахарки были закатаны по локоть, ладони испачканы в крови.

— Славка? — требовательно позвала княгиня, и она вскинула голову. — Ступай с Зимой Ингваровной, подсобишь ей.

Незнакомое, чужое имя резануло вслух. Оно звучало грубо, резко — как и сама знахарка. Нынче она впервые услышала, как величают знахарку по имени отца. В городище ее называли обычно госпожой. Обо всем этом Звениславка успела подумать, пока бежала за женщиной по сеням. А после они оказались в людской с ранеными, и времени на рассуждения уже не было.

Знахарке подсобляли и теремные девки, и два холопа, но рук все равно не хватало. Нужно было срезать вокруг ран одежу, таскать воду, греть ее, промывать раны, смешивать целебные отвары, стирать повязки, которых не хватало, уносить грязное тряпье… Сшивать раны знахарка не доверяла никому, даже теремному лекарю, который ходил за ней по пятам, не ведая, куда себя пристроить.

Кто-то из раненых стонал, кто-то сносил все молча, а кто-то и вовсе был не в себе. Знахарка велела Звениславке запаривать кипятком целебные травы и разливать отвар по глиняным горшочкам. Показала, как следует отмерять травы, и велела крепко запомнить, оплошаешь, мол, худо будет. И нынче Звениславка дрожавшей рукой насыпала щепоть за щепотью и отчаянно боялась перепутать.

Она и не заметила, как в клеть вошел князь с воеводой. Навестить раненых — первейшее для князя дело — так потом скажет госпожа Зима, довольная, что Ярослав Мстиславич не оплошал.

— …потеряли четверых… — негромко говорил воевода князю на ухо.

Вот он показался Звениславке старым: волосы да борода почти уж все с сединой, лицо изрезано морщинами, выточено прожитыми зимами в камень. Княжий воевода поправил застежку плаща на груди, и под плащом Звениславка разглядела совсем простую рубаху без узоров али красивой вышивки. Увидела бы она его в городище, никогда бы не помыслила, что близкий князю человек. Токмо разве что воинский пояс его выдавал: широкий, из крепкой, потрепанной временем кожи, с мечом да двумя кинжалами в ножнах.

Притаившись в своем уголке, Звениславка нынче могла разглядеть и князя. Тогда на крыльце она от испуга забыла, как дышать, какой там что-нибудь рассмотреть! Да и страшилась, что тетка Доброгнева осердится на нее за праздное любопытство. Запомнила лишь, что глаза у князя серые. Непривычные. И такие же холодные, как у госпожи Зимы. Князь и воевода ходили меж раненых, коих набралось с полторы дюжины. С кем-то говорили — кто мог; на кого-то просто смотрели.

— Вот тебе и молодшая дружина, князь, — пробубнил один раз воевода.

— Оставь, Крут. Не береди, — нахмурился Ярослав Мстиславич и огладил короткую, густую бороду, в которой пока не угадывалась седина.

Он не снял еще кольчуги, и она негромко звенела в такт его шагам. Рубаху он носил отчего-то темную, а воинский пояс был вполовину тоньше воеводиного, да и висел на нем токмо меч. Волосы — русые, нынче Звениславка смогла их разглядеть — он перетянул на лбу кожаным ремешком, чтобы не лезли в глаза.

— Благодарю, что позаботилась о моих людях, — князь, наконец, остановился возле знахарки. Та закончила стежок, прежде чем поднять на мужчину цепкий, строгий взгляд.

— Они совсем еще мальчишки.

— Не забывайся, госпожа. Не тебе меня учить, — Ярослав Мстиславич покачал головой. — А что лечишь их — благодарю. У тебя не здешний говор, — добавил он вдруг, удивив самого себя.

— Когда-то давно я жила на землях, где ты нынче княжишь, — отозвалась знахарка. Отчего-то она выглядела довольной.

Князь кивнул ей и стремительно вышел из клети, а его воевода прежде одарил знахарку пронзительным, грозным взглядом и лишь после ушел за своим князем.

Звениславка вернулась к отварам, а знахарка — к шитью. Госпожа Зима улыбалась.

Князь Ярослав едва не уснул, пока шел праздничный пир. Сидел во главе длинного дубового стола на самом почетном месте, поднимал кубки вместе с князем Некрасом, и никто не смог бы уразуметь, что творилось у него на душе.

Светловолосый мальчишка, Горазд, наблюдал за князем с другого конца стола — туда посадили отроков да молодшую гридь.

— Дырку на нем не протри, — его приятель, Вышата, поддел Горазда локтем меж ребер. — Жив-живехонек наш князь.

Горазд не шибко его слушал, все корил себя. Нынче во время сечи он упустил князя из вида, потерял в налетевшей на них толчее. А должен был — глаз с него не сводить, быть подле, смотреть, чтоб со спины никто не напал! Когда парились в бане перед пиром, Горазд увидел длинный глубокий порез у Ярослава Мстиславича под ребрами. Князя ранили, а его рядом не было…

Князь отмахнулся, когда он подступился к нему со свежими повязками: мол, рану обработать, перевязать. «Где рану ты увидел? — сказал. — То лишь царапина».

— Глядя, гляди, — Вышата вновь пихнул его в бок, зашептал горячо в ухо. — Княжна идет.

Княжна Рогнеда была красива: высокая, под стать взрослому мужчине, темнокосая и темноокая, гордая, с толстым венцом из серебра, в богато расшитых одеждах; она не шла, а величественно плыла по горнице, высоко держала голову и не опускала ни перед кем глаз. Влачился на два шага позади подол ее нарядного платья, шелестели длинные рукава, что лебяжьи крылья!

— Не про тебя честь, — усмехнулся Горазд, наблюдая, как Вышата едва не свернул голову, провожая взглядом княжну, идущую в женский угол. Многие на нее смотрели, а вот Горазду Рогнеда Некрасовна по нраву не пришлась, только кто ж его, отрока, спрашивал? Он и знай себе, помалкивал. Учился у князя; тот много не болтал.

Княжна прошла мимо отроков и села за женский стол подле матери. Горазд краем глаза увидел, как она скривилась и недовольно дернула плечом, когда княгиня принялась ей что-то шептать на ухо.

Он потянулся и отпил из чаши хмельного меда. На пиру было и вполовину не так весело, как на пирах в княжеском тереме у них на Ладоге. Да и что нынче праздновать? Как угодили в западню? Как напали на них и едва не изрубили?

Горазд слыхал, что говорили старшие кмети: мол, устроил это молодший брат князя, Святополк Мстиславич. Кто еще в своем уме решится напасть на княжескую дружину? Уж разбойники не совсем потеряли разум, такое творить! Кмети говорили тихо; так, чтобы не услышал князь. Он такие разговоры не терпел и строго спрашивал за лживые наветы, но Горазд тоже мыслил, что, окромя Святополка Мстиславича, некому такое учинить. О своих раздумьях он, правда, помалкивал. Никто его и не спрашивал — отрок речей не ведет.

… отправленные вперед войска дозорные уже видели крепость князя Некраса, когда вдалеке послышался топот лошадей. Почти тотчас поднялась степная пыль, и они, идя против ветра, едва от нее не ослепли. Видно было — на пару шагов вперед! Князь велел им сомкнуть строй, лишь токмо заслышав вдалеке лошадей, и те, кто замешкались, так и остались на том поле. Налетевший на них отряд был небольшим, и они смогли отбиться, хоть и застали их врасплох, да и пыль с песком застилали глаза…

— … за хлеб и соль! — он услышал голос Ярослава Мстиславича и встрепенулся. Его князь стоял с поднятым кубком и смотрел на здешнего князя. Верно, благодарил за пир да кров. Горазд заметил, что князь едва пригубил свое питье, оставив кубок почти нетронутым.

— … честь принимать таких гостей! — Некрас Володимирович также встал с лавки и вскинул кубок, расплескав на стол хмельной мед. — Верю, сможем скрепить наш союз!

Только слепой не заметил бы взгляд, который мужчина бросил на свою дочку. Княжна на отца не смотрела.

— Гордая… — протянул Вышата.

«Строптивая», — подумал Горазд. Он оторвал от каравая на столе кусок и принялся жевать. Хлеб в Ладоге пекли вкуснее.

— Что ты хмуришься, как старая бабка, — попенял ему Вышата. — Гляди, как девки смотрят, хоть бы улыбнулся.

— Я не невеста на выданье, чтоб всякому улыбаться, — огрызнулся Горазд.

А девки и впрямь глазели на чужих кметей да отроков из-под опущенных ресниц, да перебирали тугие косы, да улыбались лукаво. Девки, что с них взять!

Хозяин пира не поскупился ни на выпивку, ни на угощение. Хмельной мед лился рекой, и холопы едва успевали прикатывать новые бочонки. Пили много и ели много, как и бывает всегда после битвы, в которой ты не погиб. Когда кмети совсем захмелели и начали хватать за руки пригожих девок, княгиня Доброгнева встала, уводя дочь и женщин с девушками из-за стола. Горазд тоже встал. Ему стало душно и жарко в хмельной, громкой горнице, и он выбрался из терема на воздух. Вышата пытался его удержать, но он лишь отмахнулся.

Во двор почти не доносился шум голосов и громкий смех. Горазд глубоко вздохнул и шумно выдохнул. Свежий, прохладный воздух остудил захмелевшую от духоты и меда голову. Во дворе было тихо, лишь иногда из темных углов доносился приглушенный смех или голоса. Горазд отошел от терема, разглядывая дозорных на стене. Они, верно, с завистью смотрели на терем, где шел веселый пир, и не могли уразуметь, что он, дурень, забыл во дворе. А он бы поменялся с ними местами без раздумий. Нынче совсем не хотелось веселиться.

Он ополоснул голову из ковша с прохладной водой и жадно напился. Ночи здесь, в степи, были душными и жаркими, не то, что в Ладоге… Там даже летом ночь дарила прохладу и свежесть, и ветер не приносил из степи пыль, скрипевшую на зубах, и солнце не светило так зло, не обжигало.

«Плачусь словно старая бабка», — мысленно попенял Горазд себе. Чтобы не бродить без дела да не вздыхать, он пошел в конюшню проведать лошадей. Княжеская Вьюга приветливо заржала, учуяв его шаги, потянулась к рукам, ища вкусное яблочко или хлебушек.

— Ничего я тебе не принес, — покаянно пробормотал Горазд, поглаживая кобылу между глаз.

Он долил ей воды и подбросил сена, и поискал взглядом своего жеребца. Ветер обеспокоенно перебирал копытами и шевелил ушами в дальнем конце конюшни. Нынче в битве стрела чиркнула ему по крупу, сняв полоску кожи. Рана была неглубокой, и местный конюх сказал, что волноваться не о чем. Но Горазд все же переживал. Ветер был его первым боевым конем, и он еще ни разу не терял лошадь в битве. Старшие кмети говорили, что тяжко в первые разы, а после — привыкаешь. Горазд пока не хотел привыкать.

Закончив свой обход, он поднялся в терем. К тому времени пир почти закончился, и за столами сидело не больше дюжины дружинников. Горазд проскользнул мимо них и поднялся по всходу. Из-под двери горницы, где ночевал Ярослав Мстиславич, била тонкая полоска света от лучины, и Горазд, потоптавшись на пороге, вошел.

Князь без рубахи стоял подле светца и, подняв руку, рассматривал кровящий порез над ребрами. В пылу сечи он даже и не заметил его, увидел уже, когда парились в бане. Ярослав мыслил, затянется само, но порез кровил при каждом движении и пачкал рубахи.

— Где ты был? — спросил князь, обернувшись на шум.

— Проверял лошадей, — ответил Горазд, проходя вглубь горницы и осматриваясь. — Княже… — начал он, но Ярослав перебил.

— Принеси тряпок перевязать.

Кивнув, Горазд выскочил за дверь. В незнакомом тереме он не знал, куда идти, но на удачу ему попалась в коридоре девка-холопка в сером платье. Схватив ее за запястье и изрядно тем напугав, он хрипло попросил.

— Князю повязки нужны. Сбегай.

Та уставилась на него, словно не понимала язык, на котором он говорил, и потому Горазд прикрикнул.

— Ну!

Девка вздрогнула, отскочила на шаг и сбежала от него, как от прокаженного, едва не стегнув по лицу длинными светлыми косами.

«С нее станется и вовсе ничего не исполнить! — раздражаясь, рассудил Горазд. — Обожду маленько, и сам пойду».

Девчонка все же вернулась, чем немало его удивила. Принесла и чистые повязки, и миску с водой. Он открыл плечом тяжелую дверь, пропуская холопку вперед, да еще слегка подтолкнул в спину: экая нерасторопная, замешкалась на пороге!

— Княжна?..

Горазд вошел в горницу следом за девкой и поднял на князя изумленный взгляд. А после посмотрел повнимательнее на служанку. Нынче при свете лучины он смог разглядеть, что платье у девчонки вовсе не холопское, хоть и простое совсем. Да и лицо показалось ему знакомым… кажется, сидела в женском углу позади княгини и иных женщин.

— Ты пошто княжну привел, дурень — князь смотрел на него требовательно и сердито. Он потянулся за рубахой, чтобы накинуть на себя да не смущать еще пуще девку, которая и так уже не знала, куда деть глаза.

— Я вовсе не княжна, — девчонка умудрилась мотнуть головой, продолжая рассматривать пол у себя под ногами. — Тут вода вот и повязки… — она повернулась и сунула миску в руки Горазда. — Я бы еще отвар принесла, но все на раненых истратили нынче.

Бросив на князя быстрый взгляд и увидев, что тот надел рубаху, она наконец выпрямилась и подняла голову. Несмотря на алеющие румянцем щеки, ее голос звучал твердо.

— Ты прости меня, княжна… не уразумел в темноте, кто ты… за холопку принял, — отмер Горазд. Под взглядом князя хотелось провалиться сквозь землю.

— Я не княжна, — терпеливо повторила девчонка. — Нечего мне тебе прощать, — она посмотрела на Горазда, и он почувствовал, что краснеет под ее взглядом. Даже в тусклом свете лучин он приметил веснушки и ссадину у нее на щеках, и что глаза у нее светлые — не то синие, не то зеленые, толком не разобрать.

— К-как же тебя тогда звать? — голос подвел его, и Горазд запнулся. Он говорил отчего-то хрипло, и в горле пересохло.

Девчонка прыснула, еще пуще смутив его. Так и не ответив, она выскользнула из горницы — токмо и сверкнули в свете лучины яркие ленты в косах. Отрок стоял, словно вкопанный, да глядел ей вослед.

— Добро, не старшую княжну спутал, Рогнеду Некрасовну. Коли рожоного ума нет… — из оцепенения Горазда вырвал голос князя. Он чуть не подпрыгнул на месте, разворачиваясь к нему.

Ярослав Мстиславич вновь стянул рубаху и, намочив в миске с водой тряпицу, приложил ее к порезу на ребрах.

— Господине, дозволь… — Горазд поспешно подошел к нему, забрал из рук мокрую повязку, сам занялся раной.

Мужчина тяжело опустился на лавку. Заметив это, мальчишка прикусил язык и не задал вопрос, который намеревался. Он все чаял спросить, как зовут ту княжну.

Когда в горницу вошел воевода Крут, Горазд как раз закончил с повязкой. Он поднялся с колен, отряхивая руки, и князь велел ему:

— Подай рубаху да кваса нам.

Воевода прошел за длинный дубовый стол и сел напротив князя, отбросил с изрезанного морщинами лица седые волосы.

— Что делать станем, княже? — спросил он, отхлебнув кваса из поданной отроком чаши.

— Погостим седмицу, как намеревались, — Ярослав Мстиславич поглядел через плечо: Горазд нарочито медленно убирал испачканные повязки, поднимал с пола пропитанную кровью рубаху… Князь хмыкнул, но не стал прогонять из горницы развесившего уши отрока.

— Ведаешь же, что я не про то, — сказал Крут и тяжело посмотрел на Ярослава Мстиславича. В свете лучины морщины на его лице казались ещё глубже, еще грубее.

— А про что?

— Про Святополка! — скрипнув от злости зубами, воевода ударил по столу. — Про то, что он учинил!

Князь не повел и бровью.

— Я не стану проливать родную кровь по навету, воевода, — отрезал Ярослав. — Ты его видел там? Вот и я что-то не видал.

Горазд против воли втянул голову в плечи. Когда у князя голос делался таким… добра не жди.

— Ты шибче меня знаешь, что некому, окромя Святополка, князь, — но воевода Крут учил Ярослава держать деревянный меч, когда тому едва минуло три зимы. Он его не боялся. — Как связался со своей степной девкой, так совсем пропал!.. Кто еще ведал, каким путем мы поедем?

— Добрая половина моего терема, — мужчина усмехнулся и покатал меж ладоней чашу. Он обернулся через плечо, нашел взглядом притихшего подле двери Горазда. — Ты никак уши греешь, отрок?

Мальчишка вылетел из горницы и успел услышать, как смеется воевода Крут, прежде чем захлопнул позади себя дверь. Терем спал. В темноте и тишине он прокрался по всходу вниз, и, на счастье, в горнице, где был пир, еще не догорели все лучины. Он увидел, что два кметя заснули прямо за столом, и хмыкнул. Коли узнает князь, им несдобровать. Горазд притащил со двора ведро воды и замочил в нем княжеские рубахи, оставив в сенях на ночь. Утром он сам их выстирает.

Когда он вернулся в горницу, воевода Крут уже ушел, и в светце горела лишь одна лучина. Князь спал на широкой лавке, укрывшись своим плащом и подложив под голову седельную сумку. Горазд задул лучину и устроился на куче сена на полу подле двери. Точно также завернулся в плащ и устроил голову на седельной сумке. В нос ударил сладкий медовый запах. Мать напекла ему в дальнюю дорогу пряников…

По утру, едва проснувшись, князь погнал его во двор, упражняться на деревянных мечах.

— Давай-ка нынче не на боевых. Еще поранишь меня ненароком, чай, — князю все любо было смеяться над бессловесным отроком. Горазд отдал бы руку на отсечение, лишь бы так и продолжалось.

Закатав рукава рубахи по локоть и портки до колен, Ярослав Мстиславич перебросил из руки в руку меч, приноравливаясь к весу, и поправил на лбу ремешок, что стягивал волосы.

Поглядеть на князя собралась половина терема, коли не больше. Горазд приметил в толпе и княгиню, и гордую княжну, и девку, которую спутал нынче ночью с холопкой. Подальше от семьи и слуг князя Некраса столпились кмети из дружины Ярослава Мстиславича. Их князь редко брался за деревянный меч, редко сам возился с отроками, потому-то они и пришли поглазеть на такую диковинку. Коли князь будет воинскому умению учить!..

Ярослав Мстиславич щадил его, и потому Горазд продержался против него дольше, чем загадывал. Лишь один раз он отвлекся на девку, и этого уже князь ему не спустил. Пропустив болезненный, обидный удар, Горазд уронил себе под ноги меч, и его правая рука повисла вдоль тела словно плеть.

— Добро, — сказал Ярослав Мстиславич. Рубаха на нем промокла от пота насквозь; солнце здесь начинало жечь, едва показавшись на небе.

— Благодарю за науку, княже, — Горазд поклонился ему в пояс и пошел убирать деревянные мечи, когда посреди двора прозвучал голос:

— А со мной померяешься силой, Ярослав Мстиславич? — к ним шел один из кметей князя Некраса. Судя по его богато расшитой рубахе и воинскому поясу из добротной, крепкой кожи, служил он в дружине воеводой али десятником. Был он хорош собой: высокий и темноволосый, с широкой ясной улыбкой. Девки оборачивались ему вслед, и Горазд кривился… правду сказывают старшие мужи: никто этих девок не разберет!

— Как зовут-то тебя? — прищурившись, спросил Ярослав Мстиславич.

— Ладимиром величают. Я Некрасу Володимировичу десятником служу. Много о тебе слыхал, князь. Говорят, воин ты великий…

— Люди многое говорят, — мужчина хмыкнул.

Сопровождаемый взглядом толпы зевак, он подошел к десятнику, остановившемуся ровно посередине двора.

— Некогда мне нынче силой мериться. Ты уже не взыщи, — глядя ему в глаза, негромко произнес Ярослав Мстиславич, но люди услышали каждое его слово.

Задетый за живое, Ладимир вспыхнул ярким румянцем гнева и обиды.

— Может, и вправду люди лишь болтают, — слова сорвались с языка, прежде чем он успел хорошенько их обдумать.

Князь нахмурился, отступил назад и, заложив пальцы за пояс, окинул Ладимира долгим, пристальным взглядом.

— Последил бы ты за языком, десятник, — произнес он, покачав головой. Потом обернулся к Горазду, так и застывшему в паре шагов от них. — Принеси меч.

Отрок узнал этот голос и понял, что чужому десятнику несдобровать. По толпе пронесся сдержанный гомон, и один из кметей Некраса Володимировича подозвал к себе мальчишек, глазевших на происходящее. Велел им что-то, и те разбежались по двору в разные стороны.

«Послал за князем», — подумал Горазд, спеша в терем. Или десятник Ладимир лишился разума, или он и впрямь намеренно князя оскорбил. А коли так, то десятник точно был не в своем уме!

Меч князя лежал в горнице поверх седельных сумок, и Горазд порадовался, что накануне отполировал его и почистил. Толпа заметно поредела, когда он вернулся. Кто-то прогнал и теремных девок, и холопов, и даже отроков. Ушла и здешняя княгиня с княжнами. Правда, княжна Рогнеда все же подсматривала за тем, что творилось во дворе, сквозь небольшую щелку в приоткрытой двери.

Горазд с поклоном передал меч князю, и тот с усмешкой поглядел на десятника: мол, не передумал еще? Ладимир вскинул гордый подбородок и поудобнее перехватил рукоять своего меча.

… потом станут рассказывать, что, мол, десятник Ладимир поскользнулся, споткнувшись о притаившийся в пыли камень. Что его ослепило солнце, и потому он промахнулся. Что князь Ярослав исподтишка кинул песком ему в глаза, и потому бой нельзя назвать честным. Многое станут потом рассказывать.

А правда состояла в том, что, когда на двор прибежал Некрас Володимирович, князь Ярослав как раз третий раз хорошенько окунал десятника Ладимира головой в бочку с ледяной колодезной водой. Он держал его за шею и что-то негромко приговаривал, и слов было не разобрать, но Горазду показалось, что Ярослав Мстиславич учил его уму-разуму.

Во время утренней трапезы за столом, где собрались оба князя с воеводами да ближними мужами, прислуживали две молоденьких княжны. Расспросив теремного холопа, Горазд узнал, что вторую зовут Звенислава, и приходится она князю Некрасу братоучадом.

Сам отрок, как полагалось, топтался в дверях — коли понадобится князю али воеводе Круту. Ярославу Мстиславичу подливала квас княжна Рогнеда, не иначе как по приказанию строгого батюшки. Не чета себе на пиру, нынче княжна смотрела в пол и вовсе не улыбалась.

Горазд подглядел, как она ласково разговаривала с десятником Ладимиром, когда все ушли со двора, и украдкой сжала его руку.

— Что мыслишь, Мстиславич? Кто на тебя напал? — первым заговорил о делах Некрас Володимирович.

Со своего места Горазд видел, как дернулся воевода Крут, сидевший одесную Ярослава Мстиславича. Князь же отломил кусок от большого каравая, не переменившись в лице.

— Не ведаю, кто на землях твоих безобразничает. Может, люди лихие? Может, проучить их следует? — он тяжело, исподлобья посмотрел на Некраса.

Горазд стоял прямо напротив своего князя и потому хорошо его видел. А вот Некрас Володимирович и его мужи сидели к нему спинами, и он мог токмо догадываться, что слова Ярослава Мстиславича не пришлись им по нраву. Сам Горазд и не мыслил о таком! Мол, есть вина и людей князя Некраса, что на них напали.

— Тихо у нас было все время, — себе под нос пробормотал ближайший княжеский советник. Он носил богато расшитый кафтан, приметил Горазд, а рубаха его была гладкой и блестящей. Он таких досель и не видывал.

— Покуда я погостить не приехал? — Ярослав усмехнулся. — Стало быть, так вы гостей привечаете…

— Не гневайся раньше срока, княже, — Некрас Володимирович поспешил вмешаться. Он отвлекся, пока пытался одним лишь взглядом приказать Рогнеде смотреть любезнее да привечать улыбчивее чужого князя. — Уж коли кто на моих землях безобразничает, мы непременно отыщем. А если уж пришлые люди…

— То я сам отыщу и накажу, — перебил Ярослав, пока не прозвучало имя брата. — Я о другом потолковать с тобой хочу. Неспокойно нынче в степи.

Он оглянулся по сторонам: старшая княжна как раз вошла в горницу со свежим кувшином холодного кваса. Рогнеда наполнила кубок, ни разу не взглянув на него самого, и не потому, что была застенчива али смущена донельзя. Мужчина кивнул, благодаря, и княжна двинулась к отцу, даже не обернувшись. Вторая, Звенислава, подливала квас воеводам.

Ярослав разумел, почему Некрас Володимирович велел прислуживать за столом дочери и племяннице, но ему то было не по нраву. Наслушаются лишнего, еще сболтнут чего… У него в гридницах за столами прислуживали отроки, им веры было больше.

— Неспокойно, — кивнул меж тем Некрас.

Уже не раз и не два нападали на его купцов и на богатые обозы, убивали мужей и воровали пригожих девок. Торговать стало труднее и дольше, не всякий решался отправить свои товары в столь далекий, опасный путь. И нынче его княжество недополучало от купцов подати, да и кмети роптали. Привыкли они стричь торговцев…

Несмотря на смурные мысли, Некрас едва сдерживал довольную улыбку. Вот нынче уж заговорит ладожский князь о сватовстве да о союзе, попросит отдать за себя старшую дочку, Рогнедушку… Свершится то, чего он столь сильно чаял последние седмицы!

— И нам неспокойно, — Ярослав отодвинул в сторону чашу. — Что булгары крепчают, что растет хазарский каганат.

«Что сеет смуту мой младший брат», — подумал он про себя.

— Куда клонишь ты, княже? — вновь заговорил княжеский советник в богатой одежде.

— К союзу клоню, боярин, — прямо и просто ответил Ярослав, смотря то на него, то на Некраса Володимировича. — Меж нашими княжествами.

С оглушительным звоном из рук Рогнеды выскользнул и разбился полный кваса кувшин. Осколки и брызги разлетелись по всей горнице, и к княжне разом повернулись сидевшие за столом мужчины.

— Прощения прошу, — вымолвила Рогнеда побелевшими губами. Она смотрела на отца, не отводя взгляда, не опуская головы; так, словно чаяла что-то ему сказать. Некрас же, напрочь, в ее сторону и вовсе не глядел.

Прибежали девки с тряпками — собирать осколки и разлитый квас. Ярослав хмурился, но сдерживал себя, ничего не говорил. Строптивая дочка — не его забота. Злился, что договорить не смог, что при несмышленых княжнах важные дела обсуждали. Хорошо хоть вторая ничего не роняла нарочно да лица не кривила.

Он подумал о своих дочерях, оставшихся в Ладоге с мамками да няньками. Коли хоть на чуть вели бы они себя с гостем, как княжна Рогнеда…

— После договорим, князь, — сказал Ярослав, когда в горнице, наконец, убрали сор. — Потолковать бы нам с тобой наедине.

Некрас Володимирович все уразумел, хоть и не сказал ни о чем Ярослав напрямую. Оглянулся на Рогнеду и едва приметно качнул головой, запустил ладонь в волосы на затылке, уже припорошенные сединой.

— Любо, Мстиславич, — он улыбнулся гостю, чтобы сгладить поступок строптивой дочери. — После вечери и потолкуем, ты да я.

Затея Ярослава не пришлась ему по душе с самого начала, и нынче он лишь убедился в своей правоте. Девка была строптива, чужой князь — слаб, терем — беден, а земля из песка и пыли почти не приносила плодов.

— Нашто союза ищешь с ними, князь? — спрашивал воевода Крут и ни разу не услыхал разумного ответа.

В мелких княжествах подле Ладоги каждый род счел бы великой честью породниться с князем. Девки выстроились бы рядком аж до терема! Взял бы себе оттуда жену и вместе с ней в приданое получил бы землю, а коли нет в роду сыновей — и вовсе мелкое княжество целиком. Воевода все до последнего надеялся, что князь одумается, прислушается к нему, к разумному мужу!

Все пустое!

И вот нынче Крут смотрел, как строптивая княжна разбивает кувшин, стоило Ярославу заговорить о союзе меж княжествами. Токмо круглый дурак поверил бы, что она не чаяла! Характер у девки был дрянной; одно ладно, что не пропадет на женской половине княжьего терема в Ладоге. Наложницы у князя были под стать Рогнеде.

Воевода выругался в мыслях, жалея, что не может сплюнуть в горнице. Вот вроде он и учил маленького Ярослава уму-разуму, воспитывал. Куда все подевалось, когда княжич вырос? А уж как князем стал, так и вовсе никто ему не указ! Нынче хоть остепенился малость, о водимой жене задумался, о сыне. Может, хоть выгонит из терема в Ладоге девок своих, мнящих себя, самое малое, княгинями! Довольно уж покуролесил, будет.

Воевода мыслил, нужна князю одна из их ладожских славниц; тихая и мягкая, с круглым светлым лицом и светлыми косами. Чтоб сидела в горнице да детишек рожала, не перечила ни мужу, ни кому. Вот, как у него самого, одна водимая жена уж сколько зим! Но князь же…

Закряхтев недовольно, Крут покосился в сторону Ярослава. А тому что? Все как с гуся вода! Тут девка кувшины роняет, а он сидит себе и бровью не ведет, с князем Некрасом беседует. А вот того, знамо дело, дочкина выходка рассердила. Сперва побледнел, после побагровел, а нынче же прожигает тяжелым, злым взглядом молоденькую княжну. А та на грозного батюшку и не смотрит.

«Распустил терем, тьфу! Глядеть противно», — воевода скривился и отодвинул от себя опустевшую миску. На глаза ему ненароком попался заставший подле стены мальчишка-отрок. Ярослав пригрел его на исходе зимы, приблизил; дозволял делить с собой одну горницу да брал в походы, когда ходил с молодшей дружиной.

«Глупая забава, — думал воевода. — Нашто ему сдался этот мальчишка».

Задумавшись об отроке, Крут вспомнил еще одну занозу. Той же зимой в терем на Ладоге пришла проситься в дружину девка! И князь ее принял! Боги светлые, что тот творил…

— Благодарю за угощение, — следом за воеводой отодвинул в сторону миску и Ярослав. Он пристально поглядел на Рогнеду, и та, вспыхнув румянцем, все же потупила взгляд.

«Это тебе не с мягкосердечным батюшкой забавляться», — Крут, довольно усмехнувшись, огладил бороду. Видать, вышло у его князя всяческое терпение для строптивой девки. Воевода вышел из горницы в сени за князем, и тот положил руку ему на плечо, остановившись на пороге.

— На капище пойду, с богами надобно потолковать, — сказал Ярослав. Он снял с воинского пояса ножны с мечом и отдал их стоявшему поодаль отроку. Себе оставил лишь нож, который получил от старого князя Мстислава в день посвящения, когда в нем умер мальчишка, и родился мужчина.

Крут проводил Мстиславича взглядом. Он не пошёл вместе с ним, ведь у князя с богами особый разговор. Вместо того, воевода деловито осмотрел земляной вал и стены, окружавшие терем; забрался к стоявшим в дозоре лучникам и поглядел на голую степь да пыль. С трудом сдержался, чтоб не сплюнуть.

И вот эти земли его князь хочет получить в приданое?! Да у них на Ладоге щепоть с ладонь плодороднее будет, чем все княжество Некраса! Сухой степной ветер трепал полы его старого, изношенного плаща, пока воевода расхаживал туда-сюда по стене. Этот же ветер неприятно щипал лицо и оставлял песок скрипеть на зубах. Воевода хмурился, щурясь на солнце. Где-то там раскинулся хазарский каганат. Истинная причина, приведшая сюда Ярослава.

Токмо вот знавал воевода Крут и более простые пути. Знамо, негоже родную кровь проливать, но коли замышляют против тебя недоброе… Раздосадованный, он махнул рукой и полез со стены вниз. Что уж тут говорить; князь упрям невероятно, еще хуже старого князя Мстислава, хотя вот уж тот упрямцем был, каких свет еще не видывал! «Пока не подрос да не вошел в силу его сын».

Со стены воевода пошел к здешнему кузнецу. Тот еще накануне показался ему толковым, когда они осматривали попорченные в налете кольчуги. Кузнец обещался все исправить да поплотнее посадить пластины. Так они делали здесь, чтобы стреле было сложнее пробить броню, и Крут нашел это разумным. В Ладоге ковали, чтобы кольчуга защищала от копья и меча; здесь же местные мастера приспособились к иному из-за хазарских стрел. Воеводе кузнец понравился, и он порешил, что не худо и перенять у соседей неплохую задумку.

На подходе к кузне Крут услыхал звонкий, девичий голос. Нынче кузнец работал не один.

— … как описываешь ты… то торквес, редкая вещица.

Заглянув в открытую дверь, воевода увидал девку, что прислуживала им за трапезой. Братоучадо князя Некраса. Та, что со светлыми косами да ссадинами на щеке, да в платье служанки. Немудрено, что Круту не пришелся по нраву ни сам князь, ни его домочадцы. Родная кровь все же, а держат как будто бы за теремную холопку.

— А расскажи еще, дяденька Могута, — попросила тем временем девчонка, теребя кончик косы. Она стояла к воеводе спиной и не слышала его тихих шагов.

А вот кузнец вскинул голову и прищурился, разглядывая Крута против света.

— Здрав будь, воевода, — кивнул он и вновь склонился над кольчугой, растянутой перед ним на четырех опорах.

Испуганно вздрогнув, девчонка ойкнула и повернулась к воеводе, вскинув ладонь к глазам.

— И ты будь здрав. Подсобляй Сварог, — отозвался Крут.

— Вот тебе нынче воевода и расскажет про торквес, милая, — заговорил Могута, чиркнув ногтем по погнутым звеньям. — У них в Ладоге про такую диковинку больше слыхали.

— Почему так? — от любопытства девка — ее имя начисто стерлось из памяти Крута — даже забыла бояться. Напрочь, подалась к воеводе, ступила вперед и подняла на него ясный взгляд.

— Такие обручья больше в ходу у варягов. А мы с ними соседствуем, — с неохотой отозвался мужчина. Не было ему удовольствия беседы с девками вести. — Где ты прознала про торквес?

— Нигде, — она еще осмелилась бесстыже лгать ему прямо в глаза! — Я пойду, дяденька Могута. А то меня княгиня хватится, — и девчонка бочком выскользнула из кузни, прежде чем Крут опомнился и пристыдил ее за ложь.

— Смотри, боярин, как я мыслю кольчугу твою подправить, — заговорил кузнец, проводив взглядом нежданную гостью. Он посильнее растянул на опорах кольчугу, чтобы показать свою задумку.

— Я не боярин. Я княжий воевода, — сварливо поправил его Крут. Боярин — вот еще выдумал! Бояр да советников Мстиславичу и в тереме хватает, все лавки в гриднице занимают, когда князь суд творит али походы с ними обсуждает.

— Добро, воевода. Гляди сюда, — кузнец добродушно усмехнулся. — Стало быть, тут звенья поближе скрепим…

Добрую часть дня Крут провел в кузне. Сперва спорил с Могутой до хрипоты, усомнившись в его задумке, но после все же ударили по рукам и сговорились, что за седмицу кузнец починит им на пробу пару кольчуг, а уж дальше поглядят, как пойдет в бою.

Когда воевода закрыл за собой дверь кузни, жгучее степное солнце клонилось к закату. Он всласть потянулся, разминая занемевшие руки и спину, и огляделся. Увидел мальчишку-отрока, без дела ошивавшегося на заднем дворе, и подозвал его кивком головы. Горазд отложил в сторону наконечники для стрел, которые старательно острил, и поспешил к воеводе. Он ведал, что тот сразу же его невзлюбил, и не хотел сердить его понапрасну.

— Где князь? — спросил Крут, разглядывая мальчишку. Он искал, к чему бы придраться, и выругался сквозь зубы, ничего не найдя.

— В клеть пошел, где раненые лежат.

— Токмо ж накануне вечером к ним заходил, — воевода покачал головой.

Но потому дружина и любила Ярослава. Потому старый князь Мстислав и доверил ему княжеский стол. Ни одного похода не помнил Крут, чтобы Мстиславич не позаботился о своих людях. Он делил с ними и дождь, и холод, и снег, и ветер. Ел, что они; спал, как они — под открытым небом, посреди голого поля на одних плащах; жил вместе с ними. Дружина, особливо младшие кмети, его боготворила.

— Добро, — воевода махнул рукой. — Оседлай-ка мне да себе лошадей.

Если и хотел Горазд открыть рот да спросить что-то, то, поглядев на дядьку Крута, передумал. Молча кивнул и побежал в конюшню.

Воевода дожидался его подле ворот. Заведя пальцы за пояс, он измерял двор шагами, и дозорные со стены украдкой бросали на него косые взгляды. Горазд быстро обернулся с лошадьми и уже вскоре скакал следом за воеводой, оставляя позади себя облако пыли. Он так и не решился спросить, куда они, и потому лишь пониже припал к шее жеребца, оберегая лицо и глаза от песка.

Спустя совсем немного воевода впереди него вскинул вверх правую руку, приказывая остановиться, и с легкостью соскочил на землю. Они совсем недалеко отъехали от терема князя Некраса, к месту, где накануне кто-то напал на их небольшой отряд. Склонив голову, Крут принялся ходить по земле кругами, время от времени поддевая носком сапога пыль. Он словно искал что-то.

Отрок молча наблюдал за ним, придерживая под узды лошадей. По шее и спине неприятно струился пот, солнце обжигало непривычную к такому кожу. Здесь, в степи, под палящим, пыльным солнцем рубахи недолго оставались чистыми.

— Подсобить чем может, воевода? — Горазд не привык стоять без дела и решил уж, что лучше дядька Крут его обругает, как бывало обычно, чем он будет попусту на месте топтаться.

— Ищи приметное что, — через плечо отозвался воевода, продолжая рыскать взглядом по земле.

Под ногами у них валялись сломанные стрелы и наконечники; пара ремней от седельных сумок, щепки и разрубленное пополам копье; россыпь кольчужных звеньев. Горазд смотрел во все глаза, размышляя, что чаял отыскать воевода. Все уж прознали в тереме, что на них напали хазары. Отрок слышал разговоры старших кметей: говорили, в то лето каганат совершал набег за набегом на соседние княжества. Говорили, мол, совсем страх потеряли, бесстыжие. Набирает у них силу каган-бек, стремясь объединить разрозненные земли под сильной рукой…

Когда внизу в серой пыли что-то тускло блеснуло, Горазд сперва не обратил внимания. Помыслил, звенья от кольчуги. Но на земле угадывалась цепочка, и мальчишка опустился на колени, смахнул ладонью песок. Он и впрямь увидел разорванную цепочку с оберегом. Железный перунов молот. Княжий знак.

— Воевода… погляди, — позвал Горазд охрипшим голосом. Он не смел касаться оберега, как не смел брать меч Ярослава Мстиславича голой рукой, держать его без ножен. Дурной знак.

Позади раздался шум шагов, и Крут склонился над землей подле отрока. Он сдавленно, сквозь губы выругался, расправил закатанный рукав рубахи, натянул его на ладонь и поднял цепочку с земли. Она тускло блестела на солнце, а перунов молот медленно раскачивался из стороны в сторону.

Горазд прикусил губу. Их князь, Ярослав Мстиславич, носил перуново колесо, Громовое колесо, на выцветшем толстом шнурке.

— Никому ни слова, — Крут зашагал к лошадям, чтобы спрятать оберег в карман седельной сумки. — Особливо — князю! Уразумел? — он повернулся к Горазду, шедшему за ним по пятам, и сжал тому плечо железной хваткой.

— Да, да, — отрок кивнул пару раз и облизал пересохшие губы. Воздух вокруг них звенел от исходящей от Крута ярости. — Да, воевода.

Находка разозлила того чрезвычайно, и Горазд разумел, почему. Но держал свои догадки при себе.

В терем они возвращались в тяжелом молчании. Солнце медленно клонилось к земле, удлинялись их тени, и теплый ветер вместо песка и пыли приносил, наконец, прохладу. Горазд смотрел прямо перед собой, встревоженный и нахохлившийся, словно птенец. Воевода же то и дело искал рукой седельную сумку позади себя, нащупывал спрятанный внутри оберег.

Когда каждому из сыновей старого князя Мстислава минуло семь зим, он велел кузнецу выковать для них перуновы знаки. Младшему, Святополку, достался молот, старшему, Ярославу — колесо. Сперва мальчишки носили их на кожаных шнурках; позже Святополк, вернувшись с добычей из своего первого похода, истратил ее на цепочку для оберега…

Воевода столь сильно погрузился в мрачные раздумья, что не замечал ничего вокруг себя. Спешился с коня, будто слепой, не глядя сунул Горазду поводья и скрылся в тереме. Князь Ярослав пристально смотрел на Крута с крыльца, но тот даже не увидел.

— Где вы были? — спросил князь, подозвав отрока.

Мальчишка тяжело сглотнул. Нынче по приказу воеводы он намеревался солгать своему князю. Будет справедливо, коли Перун поразит его за обман в тот же миг, али земля разойдется прямо у него под ногами.

— Воевода чаял поглядеть на место, где хазары на нас налетели, — полуправда не совсем ложь, порешил Горазд.

Ярослав нахмурился. Впервые на его памяти мальчишка не смел поднять взгляда.

— Вот как? — князь насмешливо приподнял бровь, и Горазд вздрогнул.

«Он ведает, — уразумел отрок. — Ведает, что я лгу».

— Добро. Ступай, — Ярослав Мстиславич отвернулся от него и махнул рукой. Мальчишка заметил на ней свежую повязку; по утру князь ходил на капище окропить идолы своей кровью.

Вздохнув, Горазд склонил голову. Воевода велел ему молчать, и он молчал, не рассказал князю об их находке. Солгал ему. Диво, что язык тотчас не отнялся. Он едва заставил себя не броситься следом за Ярославом Мстиславичем, не признаться во всем. Но дядька Крут не напрасно остерег его болтать, и потому мальчишке не оставалось иного, как закусить щеку и проводить князя тоскливым взглядом. Вновь вздохнув, он нашел оставленное занятие — наконечники для стрел — и принялся их острить. Начатое следовало закончить.

Воевода сидел на лавке в клети, где разместили раненых, и держал в руках найденный оберег. Он пришел сюда подальше от чужих глаз, чтобы обдумать все в тишине. Много зим назад, когда он служил старому князю Мстиславу десятником в дружине, тот привел ему сопливого мальчишку. Своего бастрюка от теремной девки. Велел обучить владеть мечом и копьем, стрелять из лука. Обучить всему, что положено знать княжичу.

Крут сперва оскорбился: воспитывать бастрюка, пусть даже и княжьего?! Но старому Мстиславу уже тогда было много зим, и он не имел сыновей, окромя Ярослава, Ярко, как стали звать его в тереме. Не имел наследника, чтобы продолжить род. Потому и признал сына от какой-то девки. И все же когда спустя зиму родился Святополк — законный сын от водимой жены, князь своего приказа обучать бастрюка не отменил. Так и повелось.

Довольно скоро Крут привязался к молчаливому ребятенку, хотя и тяготился тем, что стал пестуном бастрюка. Нынче же воевода главенствовал над его дружиной — и старшей, и молодшей, и не раз становился между вражеским мечом и князем. Он помнил, как старый Мстислав вручал сыновьям перуновы обереги. Как подросший Святополк велел выковать цепь для своего молота…

Крут как раз держал в руках ту цепь с молотом-оберегом. Он говорил Ярославу, что его младший брат замышляет недоброе. Что зреет заговор в княжьем тереме… давно уж предали огню умершего князя Мстислава, а тяжесть его решений все еще звенит в воздухе.

Из глубокой задумчивости воеводу вывел шум во дворе. Он вышел из клети, чтобы поглядеть, как теремные девки да холопы бегают между людской частью терема да княжескими горницами. Верно, вновь затевался большой пир. Крут нахмурился. Стало быть, сговорился князь.

Мимо него, тяня за поводья жеребца, пронесся десятник Ладимир. Он спешил убраться прочь со двора, да побыстрее, и нетерпеливо покрикивал на нерасторопных отроков, пока те отпирали тяжелые ворота. Да, мало охоты ему было торчать у людей на глазах, после того, как утром князь пару раз искупал его в бочке.

— Легок на помине, — пробормотал воевода, когда Мстиславич показался во дворе. Точно сговорился с Некрасом Володимировичем, коли рубаху сменил на праздничную, богато расшитую. Ну, коли так, не видать терему на Ладоге мира; привезет в него князь гордую, строптивую княжну.

Может, оно и к лучшему. Ярославу нужны союзники, нужна поддержка степного княжества. Ведь коли Святополк спутался с хазарами… После пира назавтра расскажу, порешил Крут. Все же любил Мстиславич беспутного младшего брата. Нужно обождать с худыми вестями малость.

— Невесел ты что-то, дядька Крут, — князь подошел к нему, прислонился лопатками к деревянному срубу клети.

Воевода искоса посмотрел на Ярослава. Вроде бы тот и улыбался насмешливо, но глаза смотрели цепко, строго.

— Сговорился обо всем с Некрасом Володимировичем?

Услыхав вопрос, князь рассмеялся. Искренно, от души.

— Сговорился. Через седмицу, как поправятся кмети, увезу Рогнеду Некрасовну в терем на Ладоге. Любаву будущей весной сюда отправлю, Доброгневе Желановне на воспитание. Как войдет в лета — станет женой старшего княжича.

— Вот как, — отозвался воевода.

Скор, ох, скор был князь. Коли удумал что, коли засела в голове какая задумка — мало кому было под силу его остановить.

— Вече недовольно будет. Что княжну сам просватал, — воевода покачал головой, разглядывая Ярослава.

Тот все прислонялся спиной к срубу и смотрел прямо перед собой, запрокинув голову. Нахмурился в ответ на слова воеводы и скривился в усмешке.

— Моя дочка — мне и сватать. А вече… что вече?.. Недовольные всегда найдутся.

— Спешишь ты, Мстиславич, — попенял ему Крут, не сдержавшись. — Больно лихо со всем управляешься, как бы не оплошать.

— Хочешь сказать, дядька Крут, так скажи прямо, — Ярослав повернулся к нему и посмотрел в глаза. — А коли нет — то и нет.

Воевода тихо, недовольно закряхтел. А после звонко хлопнул по раскрытой ладони кулаком.

— А и хочу, Мстиславич! Никак все не уразумею, нашто тебе девку отсюда брать, со степью родниться. Где Ладога, а где — князь Некрас!

— А где пути торговые, булгары да хазары, — князь коротко вздохнул и откинул со лба волосы. — Мне нужно это маленькое, неприметное княжество, воевода.

Сказал — как отрезал. По голосу ясно было, что Ярослав устал, и впредь со своим воеводой обсуждать ничего не намерен. Крут, досадуя, покачал головой.

— Укреплял бы ты лучше, княже, свой стол на Ладоге. Почаще б в тереме бывал…

«… может, вовремя заметил бы, когда младший брат к хазарам утек, тебя предать вознамерился».

— Еще посоветуешь, что, воевода? Правда, запамятовал я, когда ты князем сделался, чтоб решать, как мне поступить следовало.

Такого Крут не стерпел. Вскинулся, стиснул тяжелые кулаки, смотря на Мстиславича и видя в нем мальчишку, что вечно заглядывал ему в рот. Тяжело покачал головой и зашагал прочь, так ничего и не сказав. Ярослав разозлился, то было видно. Потемнели светлые глаза, заходили под скулами желваки. Сорвутся еще, наговорят друг другу злых, обидных слов — ищи после примирения!

«Уж нет, — яростно думал воевода, широкими шагами пересекая двор. — Уйду. Пущай устыдится! Я ж добра ему, сопляку, желаю».

Была б его воля, ни за что не пошел бы Крут на праздничный пир, не стал бы поднимать кубки за союз двух княжеств. Но перечить князю в открытую никто не смел, и потому воевода весь пир просидел за столом со столь смурным и мрачным видом, что никто не решался с ним заговорить, вовлечь в беседу.

После смеялись, что мрачнее дядьки Крута на пиру была лишь невестушка, княжна Рогнеда Некрасовна. Никто не ведал, что сказал ей грозный батюшка, какими словами заставил усмирить гордыню, но ныне стояла она и покорно подавала руки, чтобы захлопнул князь Ярослав ей на запястьях тяжелые обручья, скрепляя сватовство.

Она не улыбалась и кусала изнутри щеки: того и гляди, расплачется! В тереме шептались почти открыто: да что это, али разума княжна лишилась, может, приключилось с ней что? Где прежний гордый вид, задранный нос? Тем паче, идет ведь не за косого, не за хромого, не за старика! Сам князь ладожский сватает, землями и военной добычей богат! Лицом не обижен!

Княгиня Доброгнева сидела с застывшим взглядом и на дочь не смотрела. Равно как и на мужа. Избаловал девку, все его вина. Напрасно воспрещал ругать да за косы таскать. Холил, лелеял! Теперь вот что творит, вот какова ее благодарность батюшке и матушке! Будь воля княгини, отстегала бы дочку при всем честном народе, чтоб неповадно было лицо кривить. Глядишь, тотчас и улыбаться бы начала жениху, и глядела бы ласковее. Да уж что нынче говорить…

Воевода на том пиру не пил. Сидел одесную Мстиславича, но меж собой они не говорили. Ошуюю замерла княжна Рогнеда. Как вцепилась ладонями в лавку, как вытянулась тугой тетивой, так и пробыла весь пир. Ни к еде, ни к питью не притронулась. Ни на кого не глядела, на жениха — и вовсе, даже головы в его сторону не повернула. Сидела, словно палку проглотила.

Ярослав мрачнел на глазах. Не всякий смог бы увидеть, но воевода, знавший князя всю жизнь, видел. Его кубок с хмельным медом не пустел весь пир, потому что Мстиславич постоянно приказывал его наполнять. Он слушал рассказы кметей, говорил что-то сам, смеялся в ответ на чьи-то слова, но было ему ох как невесело нынче. Пир в честь сватовства не шел ни в какое сравнении с теми, что закатывали они обычно на Ладоге.

Уже под самый конец, когда начали пустеть лавки, Крут увидел, как Ярослав склонился к невесте, что-то негромко ей сказал. Рогнеда услышала — не могла не услышать. Нахмурилась мимолетно, сжала губы в узкую полоску, но промолчала в ответ. Мол, и не слышала вовсе. Ярослав повторил и больно стиснул ей локоть, когда княжна промолчала и во второй раз. Девка ойкнула, дернула к себе руку, вырывая из хватки жениха, и тот ее отпустил.

— Все же не глухая ты и не немая, — усмехнулся Мстиславич, наблюдая, как княжна вспыхивает ярким румянцем.

Крут едва заметно покачал головой. Дурное дело затеял Ярослав, дурное.

Она спала в палатке под толстой шкурой, когда снаружи раздался шум. Заржали лошади, и громко заговорили мужчины. Она приподнялась на локте, сонно оглядываясь и моргая, откинула с лица длинные черные волосы, растрепанные после сна. На запястьях, вторя движению рук, негромко зазвенели браслеты, которые она никогда не снимала. Снаружи послышался смех и приветственные выкрики, и женщина довольно улыбнулась. Обнаженная, она вылезла из-под шкуры и легла сверху, лениво потянулась всем телом.

В тот момент зашуршала плотная ткань, прикрывавшая вход в палатку, и внутрь завалился ее каган-бек — в заляпанной кровью кольчуге, держа в одной руке меч, а в другой — шлем. Он принес с собой запах пота, битвы и кислого лошадиного молока. Он окинул ее обнаженное тело голодным взглядом и разжал руки, позволив шлему и мечу упасть на покрытый шкурами пол.

— Ох, и славно мы повеселились, — бормотал каган-бек, стаскивая кольчугу и рубаху.

Он смотрел на лежавшую перед ним женщину, на ее черные волосы, разметавшиеся по обнаженной спине и бедрам цвета расплавленной бронзы. Мужчина, пошатываясь, упал перед ней на колени и лег сверху, придавив к шкуре. Огромными руками он обнял ее, подмяв под себя.

— Ох, Иштар… — пробормотал князь в затылок и жадно вдохнул ее запах.

Иштар почувствовала, как его напряженное естество уперлось ей в спину, и вильнула бедрами. Каган-бек овладел ею парой грубых, резких движений, еще сильнее вдавив в шкуру. Его руки грубо мяли ее грудь и плечи, жестко держали за волосы, пока князь, опьянённый битвой и кислым молоком, толкался внутри. Стиснув зубы, Иштар зажмурилась. Наконец, он шумно излился в нее и слез, перекатившись на спину и хрипло дыша. Одной рукой он все еще крепко держал ее за волосы.

— Видела бы ты лицо моего братца, — заговорил мужчина чуть погодя. — Я уж и не припомню, когда эта снулая рыба так удивлялась.

— Братца?.. — Иштар вскинула голову, выбираясь из-под его руки.

— Братца, братца, — довольно кивнул мужчина. — Попугал его слегка с моими витязями, — он улыбнулся.

— Попугал?.. — она облизала враз пересохшие губы. Она не помнила, чтобы каган-бек и ее отец говорили об этом.

— Да что ты заладила переспрашивать?! — воскликнул он и недовольно ударил рукой по шкуре. — Взбодрил братца и его сопляков, чтоб зевали меньше, дороги в степи нынче опасные. Невелика беда! Потрепал слегка перед сватовством.

Иштар закусила изнутри щеки, чтобы больше ничего не спрашивать. Она перекатились к нему поближе, легла на плечо и положила руку на грудь, принялась перебирать жесткие волосы на ней. Каган-бек перехватил ее тонкие длинные пальцы, унизанные кольцами, и переплел со своими.

— Это лишь начало, — сказал он умиротворенно.

— Так и есть, Саркел, — Иштар произносила имя Святополка на хазарский манер.

Брат князя Ярослава Мстиславича повернулся к ней лицом.

— Твой отец не зря поверил мне, — жарко произнес он, вглядываясь в скуластое, худое лицо Иштар, в ее раскосые, темные глаза. — Когда я займу место брата, я заключу с каганатом такой мир, которого никто прежде не видывал.

«Мой отец не зря подложил под тебя меня, Саркел», — подумала Иштар.

Каковы мужчины, Иштар поняла еще в свою двенадцатую весну. Дай им то, что они хотят больше всего на свете — твое тело, и взамен они отдадут свою душу. В ту весну отец подарил ее невинность своему врагу и сразил его к исходу года. Каган-бек русов не был их врагом… пока.

— Так и будет, Саркел, — сказала Иштар, потому что мужчинам не нужно ничего, кроме того, чтобы с ними соглашались. — Так и будет.

О, она многое могла бы ему сказать! Что он напрасно нарушил договоренности с ее отцом, напрасно напал нынче на отряд старшего брата! Напрасно и глупо, таковы уж мужчины, таков уж каган-бек русов Саркел. Зря он раззадорил своего брата, теперь тот будет настороже и не позволит больше застать себя врасплох…

Иштар прикусила губу. О, как же глуп был Саркел!.. Она должна поскорее отправить весть отцу. Ведь покинув накануне хазарский лагерь, тот ни о чем не ведал.

— … сделаю тебя свой княгиней. Каково, а? Княгиня Иштар, — Святополк лежал на мягкой шкуре, разглядывая палатку над головой и позволяя своим мыслям лениво течь.

Она его опьянила, и, ох, Иштар очень, очень хорошо это знала. Совсем не такая, как жены русов — смуглая, поджарая, жилистая. С жесткими сухими волосами и обветренными степью губами; она не так одевалась, не так говорила, не так двигалась. Не мягкая, с плоским твердым животом, без больших грудей; но она позволяла Саркелу владеть ею так, как он хочет. Она была и покорной ему рабой, и яркой вспышкой пламени, и неуловимым степным ветром. Она играла с мужчиной, а он и не ведал.

— … родишь мне сына…

Задумавшись, Иштар отвлеклась от грез своего князя. Он говорил нынче о сыне, и она закусила сухие обветренные губы. Ничто в мире не дается просто так, и у всякой власти есть своя цена. Она дорого заплатила за то, чтобы опьянять мужчин, подчинять их своей воле.

«Я подарю тебе лишь ветер в степи», — подумала Иштар. Мать матери, которая звала ее в детстве птичкой — такой маленькой и хрупкой она была, сделала ее пустоцветом. Иштар никогда и никому не родит ни сына, ни дочь. Она не роптала. Ни один муж не сможет превратить ее в племенную кобылу, поселить в доме за тысячей замков и закутать в покрывало. У всего есть своя цена, и Иштар платит свою.

— Я должен вернуться в Ладогу, — Саркел стиснул ее в объятиях и недовольно выдохнул. — Должен быть там, чтобы очиститься от наветов.

Браслеты на запястьях Иштар тихонько зазвенели, когда она выбралась из его рук и гибко поднялась со шкуры. Черные волосы окутали ее плотным покрывалом, закрывая бедра. Она двигалась нарочито медленно и плавно, зная, что мужчина неотрывно смотрит на нее и тяжелым взглядом провожает каждое движение.

— Тогда тебе стоит поспешить, Саркел. Весть о нападении на Яр-Тархана разойдется очень быстро, — ровным голосом произнесла Иштар, натягивая темно-багровое платье и завязывая на нем бесчисленные ремешки.

Когда она принялась заплетать косы, Святополк нехотя поднялся. Со звучным выдохом он потянулся, раскинув в стороны руки, и оглядел палатку.

— Ты будто бы недовольна, — сказал он, пристально вглядываясь в ее лицо.

— Вовсе нет, — она тряхнула головой.

— Где твой отец? — спросил Святополк.

Он нагнулся и, подняв с пола кувшин, принялся с жадностью пить вино.

— Не знаю, — Иштар пожала плечами, продолжая монотонно плести косы.

Она знала. Ее отец уехал потому, что не желал пока ни о чем договариваться с Саркелом. А тот все торопил его. Он вообще был слишком горяч, этот каган-бек русов. Горяч и скор на расправу, и не обуздан. Отцу Иштар было с ним тяжело, он не желал слушать никого, кроме себя. И совета испрашивать также ни у кого не желал.

— Ой ли? — словно уловив ее ложь, Саркел вдруг нахмурился и подошел к ней. Он стиснул пальцами ее подбородок и заставил смотреть на себя снизу вверх.

Иштар была маленькой и худой; она едва-едва доставала мужчине до груди. И все же она не дрогнула под его взглядом и еще сильнее запрокинула голову.

— Я не лгу тебе, Саркел, — сказала Иштар.

— Гляди мне. Ложь я не терплю, — Святополк чуть сильнее напоследок сжал ее подбородок и отпустил.

Он натянул штаны, рубаху, взял в руки широкий воинский пояс с ножнами и вышел из палатки.

«Ты ее не видишь», — подумала Иштар ему вслед, смотря на колеблющийся полог. Не торопясь, она доплела свои косы, надела ожерелья с мелкими монетками, что звенели при каждом ее движении, поправила браслеты на тонких запястьях и закрепила на голове золотистое обручье.

Когда она вышла из палатки на воздух, то увидела, что Саркел приказал своим людям готовиться к отъезду, и нынче они собирали седельные сумки, поили и кормили лошадей. В лагере каждое третье лицо было лицом руса, и они, светлокожие, перемешались с соплеменниками Иштар — с такой же бронзовой кожей, как и у нее.

Непривычно было всем, и ссоры вспыхивали, словно пожар в степи: хватало лишь самой малой искры, чтобы сухая трава принималась гореть. Отец Иштар обычно умело гасил все склоки в самом зародыше, до того, как воины хватались за мечи или сжимали кулаки. Но нынче он уехал, и Иштар было неспокойно. Она радовалась, что Саркел и его люди покидают небольшой хазарский лагерь. Она не будет скучать ни по нему, ни по его воинам, которые косились и шептались за его спиной.

Не все они понимали своего господина — что он нашел в темной худосочной девке с лицом хищной куницы? Что он видит в ее раскосых черных глазах? Иштар знала: они страшились, что она околдовала, приворожила их каган-бека. То немудрено. Кто-то из русов подглядел однажды, как она молилась великому Тенгри — Богу Неба и Солнца. Обнаженная, разрисованная кровью, опьяненная кислым молоком, растрепанная… Иштар исполняла ритуальный танец, но русы помыслили, что она ворожит.

Уж даже Саркел, замысливший братоубийство, изменился в лице, выслушав рассказ своего витязя. Иштар хрипловато смеялась, ведь несколько дней после князь остерегался с ней возлежать. И с того дня он ни разу не ударил ее, лишь привычно замахивался да сжимал до синяков руки. Но бить — страшился. Коли б Иштар знала, она показала бы русам, как молится великому Тенгри ее народ, задолго до того дня.

Она шла за Саркелом по лагерю и ловила неприязненные, насупленные взгляды русов.

«Нужно поговорить с отцом, — думала Иштар. — Саркелу нужны не только русы. С ним должны быть верные хазары, пока его не прирезали свои же люди».

Каган-бек был глуп и потому не понимал, что не всем в его дружине пришелся по нраву набег на небольшой отряд Яр-Тархана. Они не любили его за то, что он был прижит от рабыни, но и уподобляться нечестивым разбойникам они также не желали. Иштар знала это, ее отец знал. Но ненависть порой застилала Саркелу глаза, не позволяла разумно, складно мыслить, и, опьяненный, он ошибался.

Иштар подошла к мужчине, уже вскочившему в седло, и он, склонившись, потрепал ее по голове.

— Смотри тут мне, — велел князь, прижав ее щеку к голенищу своего сапога. — Узнаю что— убью!

Он отпустил ее, оттолкнув в сторону, и потянул поводья, и лишь тогда Иштар подняла на него тяжелый, непокорный взгляд.

«Ничего-то ты не узнаешь, каган-бек».

— Уходим! — велел Саркел-Святополк.

Он махнул рукой, созывая своих людей, и пятками ударил коня. Им предстоял долгий, обходной путь в Белоозеро, и нужно было спешить. Он и так задержался здесь… но как было не задержаться, когда в палатке его ждала покорная, молчаливая, тихая Иштар. Не чета водимой жене!

Святополк хмурился, оставляя позади хазарский лагерь. Навязанную братом жену он едва терпел. Хуже того, глупая баба никак не могла родить ему сына, одни лишь девки! Что у него, что у Ярко. Но так лучше.

Святополк хищно улыбнулся. Не придется душить мелких сопливцев; он убьет старшего брата, на том и закончит. Станет после него князем… с настоящей землей и властью, а не как нынче!

Ненависть начинала душить его всякий раз, когда он думал о Ярославе. Ненависть и злоба. Ярко — отцовский бастрюк, сын рабыни! Он не должен был наследовать отцовский стол, княжий удел. Но отец признал его, когда разочаровался в нем, Святополке, законном сыне от старшей жены, княжеской дочки. Признал немытого мальчишку, робичича!..

Святополк плевался этим словом даже в мыслях. Отец поставил выше него робичича, уму непостижимо! Он помнил, как голосила мать, узнав. Старому князю Мстиславу возразили даже его собственные воеводы — те, кто еще не лишился рассудка. Но князю никто не указ, и потому отец принял робичича в род, смешал кровь с кровью, скрепил ручником и велел Святополку звать робичича братом. Старшим братом.

Сколько же раз он был порот после старым князем за непослушание! Сколько же между ними с робичичем было драк! Пока мать не вразумила его, не заставила покориться — с виду. Чтоб перестал гневаться отец, чтоб не выгнал их из терема прочь на окраину княжества. Видят Боги, ему было нелегко!

Мать долго билась с ним, и Святополк все же смирился. Послушался отца. Назвал бастрюка братом. Перестал задирать его и колотить. Он смирился и затаился, зная, что однажды отец помрет, и тогда он поквитается с Ярославом за все.

Но отец умер, а он все еще не поквитался.

— Скоро, брат. Скоро. Дай токмо срок, — шептал Святополк сквозь плотно сжатые зубы.

Сперва он расправится с братниным воеводой, с ворчливым стариком. Порой ему чудилось, что Крут видит его насквозь — до того пристальный, пронизывающий был у него взгляд! Старый пестун робичича, он возился с ним с детских сопливых лет. Его первый защитник и помощник.

Голос Крута много весил в княжьем тереме на Ладоге. Воеводам старого князя Мстислава было столько же зим, сколько ему самому. Они умирали, и им на смену приходили новые. Забывался день, когда сопливый бастрюк появился в тереме. Среди отроков и кметей появлялось все больше тех, кто знавал Ярослава как воспитанника старого князя, а после — как принятого в род княжича, привечаемого отцом.

И потому немногие поддержали притязания Святополка, когда пришел срок. Немногие застали то время, когда был Ярослав нагулянным бастрюком. За его плечом стоял Крут: при старом князе служил он лишь десятником; нынче же возвысился, первый воевода в дружине у брата… Недолго ему осталось.

Как же они с робичичем дрались! Он, Святополк, хоть и был младше, да пошел в мать статью. Быстро догнал Ярослава по росту и бил его на равных. Тот же вечно уклонялся, на удары отвечал через раз. Мать говорила, мол, мелкий сопливец знает себя виноватым, потому и не бьет его в полную силу.

Вот уж кто не видел за собой никакой вины, так это их отец. Старый князь порол его за драки нещадно, и Святополк возненавидел его еще пуще, еще хлеще. Ярославу тоже доставалось, но все больше от его пестуна, Крута. Князь Мстислав хоть и признавал бастрюка, а все же не шибко приближал его к себе, держал поодаль, в конце длинного княжеского стола. И токмо после, спустя зимы, почти перед самой своей смертью посадил одесную, выделил перед воеводами и дружиной…

Пока Святополк тонул в мрачных воспоминаниях, захлебываясь ненавистью, его небольшой отряд верных людей гнал по степи под палящим солнцем, оставляя за собой долгий след из поднятой в воздух пыли.

Их могли заметить, но Святополк надеялся, что плотная завеса мелкого песка и пыли надежно их укроет. Он спешил вернуться в Белоозеро до того, как дойдут до Ладоги вести о засаде и нападении на робичича. Лучше ему в тот момент сидеть в княжеском тереме да пересчитывать дань, которую он нынче собирал — его советники, бояре да нелюбимая жена мыслили, что уехал он в соседние общины, силой забрать то, что данники не отдали доброй волей.

Вот кем его сделал старший брат. Сборщиком податей. Своим посыльным, словно он мальчишка. Поезжай в ту общину, поезжай в эту. Забери меха, забери зерно. Накажи нерадивых.

— Сопливых отроков своих пущай посылает, — Святополк почти рычал.

С той поры, как он повстречал Иштар да сошелся с хазарами, он зверел всякий раз, вспоминая брата. Ништо, ништо. День, когда власть его брата закончится, все ближе.

Весной он по приказу бастрюка отправился к хазарам договариваться о торговом пути, пролегавшем сквозь их земли. С хазарами тогда был мир, нынче же у Ярослава с ними немирье.

В честь Святополка устроили пир — много конины и кислого молока с тонкими, сухими лепешками. А вечером между пламенем и искрами многочисленных костров вышли танцевать девушки. И среди них — Иштар. Тогда-то он и потерял голову.

Он до сих пор помнит ее багряное платье — таких не носят девки у него дома. Багряное платье с длинными рукавами и подолом с разрезом, а под ним — широкие красные портки (шаровары, как Святополк узнает после).

Блестящие, звенящие браслеты и цепочки с монетками в ее волосах; кольца с алыми камнями, что вспыхивали в пламени костров; две длинных косищи, обвивавшие ее тонкий стан, и черные, бездонные, раскосые глаза.

Музыка и танец опьянили его, и Святополк помнит, как вскоре он принялся покачиваться из стороны в стороны, следуя звукам домбры, и похлопывать раскрытыми ладонями себя по бедрам.

Иштар танцевала прямо напротив него, танцевала для него и не отводила взгляда. Она его не боялась, она бросала ему вызов. Вспыхивало пламя, и она крутилась, и летели следом ее косы, и звенели браслеты на руках и монетки на груди. Одурманивающая свобода, вот что почувствовал в тот вечер Святополк.

Тогда он понял, что должен немедля действовать, а иначе проведет остаток жизни в услужении у робичича. Иштар танцевала, и он смотрел на нее, а после она увлекла его в палатку, и Святополк пропал. Все у хазаров было ино, не так, как дома…

Он прогонит прочь постылую жену, когда убьет бастрюка. Возьмет себе в наложницы его новую девку, за которой он поехал на поклон к мелкому князьку… Святополк даже не помнил его имени! Он привезет в терем Иштар. Так и быть, отдаст кусок земли, о которой просят хазары, ее отцу. Он станет торговать с хазарами — так куда выгоднее, чем с норманнами, и он давно уже твердит об этом своему братцу, но тот слишком глуп, чтобы его послушать.

— … Святополк! — его окликнул кто-то из дружины. — Дозорные видели людей Ярослава. Рыщут по степи…

— Сколько их? — недовольно заскрежетал зубами мужчина. Они и без того делали порядочный крюк, чтобы незамеченными пройти по хазарской степи.

— Двое, — отозвался кметь и жадно отпил из бурдюка воду. Закончив, он вылил остатки себе за шиворот — солнце палило неумолимо. Капли воды на лице превратились в грязные потеки и разводы, смешавшись с пылью и песком.

Святополк выругался себе под нос.

— Уходим восточнее, — приказал он и потянул за поводья.

Пропажу он обнаружил уже поздним вечером, когда снимал кольчугу да рубаху, чтобы обмыться в мелком, диво что не пересохшем ручье. Привычно развязал кожаные ремешки, сбросил одежу и почесал запотевшую шею. Сперва Святополк не уразумел, что его зацепило, отчего так и замер с задранной рукой. Мудрое тело помнит все лучше разума, потому он и застыл, когда пальцы не нащупали на шее цепочку с перуновым оберегом.

Он перетряхнул рубаху и кольчугу, седельные сумки, заглянул в сапоги и портки. Витязи из отряда провожали его ошеломленными взглядами, но никто не решался спросить, что приключилось. Святополк ходил багровый от гнева.

Оберег нигде не нашелся. Была дюжина дюжин мест, где он мог бы его потерять. Да взять хоть нынче утром, когда также снимал кольчугу да рубаху в шатре Иштар. Запросто мог утянуть вслед за одежей оберег. Да мало ли где!..

«Во время сечи, — билась в голосе единственная шальная мысль. — Во время сечи».

Святополк подозвал к себе младшего из кметей — тот подошел не без опаски. Князю под злую руку попадаться не хотелось. Отрок молча выслушал его сбивчивый шепот, все шибче и шибче удивляясь. Он так таращил глаза, что Святополк с трудом сдерживался, чтобы не ударить его прямо промеж них.

— Ты все уразумел? — прорычал он, схватив кметя за рубаху и притянув вплотную к себе.

— Д-д-да, княже, — с трудом выговорил тот. — Еду нынче же.

— И чтоб ни звука, ни полслова! Ни с кем! — пригрозил ему напоследок Святополк и оттолкнул мальчишку в сторону.

Тот отскочил от него и поспешил убраться с глаз, пока князь на прощание не отвесил еще пару тумаков. Глядя ему в спину, Святополк заскрипел зубами. Коли не найдется перунов молот у Иштар в палатке — быть беде. Он приказал отроку ничего не объяснять хазарской девке и сказать, что князь, мол, велел, поискать внутри шатра одну дорогую ему вещицу. Не бывать тому, что хазары узнают об его потере. Отправить бы кого поискать на месте, где они налетели на дружинников Ярослава, но уж больно то будет приметно.

«Утонул в пыли, вот и все», — порешил Святополк.

Небольшой оберег мог запросто затеряться в земле, затоптанный людьми и лошадьми. Это коли он взаправду потерял его там, а не в ином месте.

«Невелика беда».

Но беда была столь велика, что полночи Святополк не сомкнул глаз. Он мало ел и все больше пил кислое молоко, и едва говорил с кем-то из кметей, сквозь зубы отзываясь на их редкие вопросы. Он обдумывал, во что ему выйдет, коли найдут оберег там, где он больше всего страшился. Обдумывал, как скрыть пропажу в своем тереме. Где найти кузнеца, который выкует ему новый заместо утерянного и никому при том не разболтает. Хоть сразу язык вырывай, али после руби кузнецу голову.

Ни долгожданная ночная прохлада, ни свежий ветер не радовали князя. Никакая мысль не приносила утешения. Он лежал на земле на плаще и смотрел на бесконечное небо прямо над собой, на дюжины ярких звезд. Такая оплошность… Коли пришел бы да признался ему в таком кметь, Святополк, самое малое, убил бы его. Но с самим собой что уж тут поделать. Нужно как-то исправлять.

— Потерял, когда на обоз напали разбойники, — прошептал он, устраивая под головой поудобнее седельную сумку.

Вымышленным нападением разбойников он уже чаял объяснить смерть двух своих витязей: их убили люди Ярослава, и когда его отряд уходил, Святополк велел забрать мертвых с собой и похоронить недалеко от хазарского становища. Нельзя было оставлять следов, говорил он. И вот сам же оставил.

— Стало быть, два кметя и один оберег. Цена моего набега.

Святополк вздохнул и закрыл уставшие, налившиеся кровью глаза. Как вернется в Белоозеро, испросит у Перуна прощения. Принесет ему великую, богатую жертву. Окропит своей кровью священных идолов. Князь не боялся, что грозный бог отвернется от него, что осердится за нерадивость — потерять перунов оберег, знак своей воинской принадлежности и силы! Отчего-то был уверен, что все обойдется, сможет откупиться от божьего гнева жертвенной кровью. Куда сильнее мысли Святополка занимал старший брат. Коли тот прознает раньше срока…

Еще тянет со сговором отец Иштар. Святополк предложил ему убить Ярослава в степи — куда уж проще, чем в тереме на Ладоге. Но хитрый хазарин не хотел наносить первый удар в надвигавшейся войне, и потому Святополк решил ему подсобить. Не токмо проучить брата, напав на его людей почти у самых ворот терема мелкого князька, но и ударить первым от лица степняков. Станет ли кто-то разбираться, кто налетел на княжескую дружину посреди степени? Кому в голову придет кто-то, окромя хазар?

Святополк был собой очень доволен. Все вышло, как он и задумывал. Коли клюнет брат, то непременно проучит в ответ хазар, а такого уж они ни за что не стерпят. Все шло гладко, пока нынче он не обнаружил, что пропал его перунов молот.

Но Святополк велел себе не тужить. Все равно случится так, как он задумал. Нужно токмо подождать самую малость, пока робичич заглотит наживку и развяжет с каганатом войну.

Рогнеда угодила в опалу к матери да отцу, и на памяти Звениславки то был первый раз. Заканчивалась вторая седмица, как в тереме гостил князь Ярослав Мстиславич, и все минувшие дни Рогнеда провела взаперти в своей горнице. Доброгнева Желановна приставила к дверям пару холопов и велела ни за что не выпускать строптивую княжну. Звениславка допрежь не слышала, чтоб княгиня так говорила о дочери.

Разбитый кувшин, застывшее лицо, поджатые губы, кривая усмешка на пиру, когда просватали княжну, истощили терпение отца, который многое прощал единственной дочке. Уязвленный, рассерженный, Некрас Володимирович махнул рукой, и княгиня Доброгнева взялась за Рогнеду по-своему.

Раньше муж воспрещал ей строжить дочь, и вот куда его потакания привели! Нынче все будет ино. Доброгнева Желановна намеревалась добиться от дочки смирения и послушания в те последние седмицы, что Рогнеда проводила в родимом доме.

Знамо, Звениславку никто не спрашивал, она и помалкивала. Но думала, что плохо отец с матерью знают дочку свою, коли мыслят, что смирится она за пару седмиц, что глядеть на князя станет ласковее. У Рогнеды порою так сверкали глаза, что Звениславке делалось страшно. Гордая, своенравная у нее двухродная сестра. Не привыкла взгляд в пол опускать, прощения просить.

Меж тем, в тереме болтали всякое. Мол, после такого-то сватовства запрет князь Ярослав княжу Рогнеду в горницах в тереме на Ладоге и не выпустит до конца жизни. Ползли слухи про его крутой, лютый норов, да что строжил он своих домочадцев. А еще болтали, что видели в степи его молодшего брата…

Шептались еще люди, что страшные вещи творились в тереме князя Некраса, как приехал к ним на сватовство чужой князь. На второй день после пира, где Ярослав Мстиславич защелкнул на запястьях княжны Рогнеды тяжелые обручья, отравили его воеводу.

Кто, как, нашто — досель неведомо. Много ночей провела знахарка госпожа Зима подле скамьи, где в беспамятстве лежал воевода Крут. Все говорили, что ходил тот за Кромку, бродил вдоль Смородины-реки да ступал одной ногой на Калинов мост.

Лицо у чужого князя было жутким, черным, пока не сказала госпожа Зима, что будет жить его воевода. Еще бы князю не потемнеть лицом, ведь так и не сыскали отравителя. Приехал он в терем к Некрасу Володимировичу заключить союз да договориться о браке, а выходило все совсем не так, как задумывалось.

Седмицу спустя, утром прошлого дня воевода Крут открыл глаза да попросил испить молочка. Похудел он шибко, осунулся лицом — ввалились щеки, прибавилось седины в волосах. Но Звениславка все равно радовалась, словно поборол немоготу ее родной батюшка. Ведь немало ночей просидела подле его лавки и она сама, подсобляя госпоже Зиме. По правде сказать, помощи от нее было мало: что она могла сделать для многомудрой знахарки, окромя как травы потолочь да воды согреть? Ворожила госпожа Зима сама да всякий раз Звениславку из горницы выгоняла, чтоб та не видела и не слышала.

Пожалела ее знахарка и дозволила остаться подле себя. Пожалела перепуганную девку, которая сперва и слова вымолвить не могла. Ведь это Звениславка нашла тогда воеводу на пороге клети…

Как стало ясно, что выживет воевода Крут, Доброгнева Желановна воспретила Звениславке крутиться подле знахарки да платье на лавке просиживать. Нынче в тереме прибавилось едоков и работы. Приставила ее княгиня следить за снедью, чтоб вдоволь было хлеба и мяса на вечерних трапезах, когда за столами в горнице собиралась дружина чужого князя, чтоб хватало всем питья, но и чтоб дядькины запасы не оскудели, не опустели кладовые и подполы. Звениславка сбивалась с ног, чая все успеть. Доброгнева Желановна цеплялась к ней нещадно и пару раз оттаскала за косы, когда на столах не оказалось кваса, али не поспели напечь караваев.

Вот и нынче Звениславка спешила. Слетела с крыльца и, придерживая подол платья, торопливо шла через задний двор к хлеву. Едва-едва рассвело, и мягкий золотистый свет окутал терем. Солнце еще не припекало, и свежий воздух приятно холодил лицо. Звениславка почти добежала до хлева, когда услышала сдавленные, глухие голоса, ругань и какую-то возню. Остановившись, она обернулась в сторону клетей — пристроек к терему, где нынче жили дружинники князя Ярослава. Напротив одной из них княжий отрок, Горазд, катался по земле, сцепившись с кем-то из дружины ее дядьки. Мальчишки колотили друг друга отчаянно. У обоих уже были разбиты носы и шла кровь, разорваны и испачканы в пыли рубахи. Они свирепо рычали, но в основном молча орудовали кулаками.

Звениславка тихо вскрикнула и тут же крепко зажала рот руками, попятилась назад и заозиралась по сторонам.

— Вы что творите… — шепотом закричала она. — Увидит кто! — она подбежала к ним, пытаясь разнять, и наконец узнала второго отрока — Бажен, сын дядькиного воеводы.

Кто-то из мальчишек неудачно взмахнул кулаком и ударил Звениславку в плечо, и та, пошатнувшись, упала в пыль рядом с ними. А тем временем во дворе стало людно, слуги кликнули дружинников, кто-то помог ей подняться и отряхнуть испачканное платье, и вскоре на заднем дворе показался сам князь Ярослав — он шел в конюшню проведать лошадей.

Мужики как раз растащили отроков порознь, крепко держа за плечи и руки. У обоих по лицу сочилась кровь, в кровь же были разбиты кулаки и носы. У Бажена заплыл синевой глаз, а Горазд морщился всякий раз, когда кто-то касался левого плеча.

— Так, — только и сказал князь, поглядев сперва на одного да на другого отрока. Он завел пальцы за воинский пояс на спине и недовольно нахмурился.

Люди обступили их тесным кругом, внутри которого оказался князь, двое провинившихся мальчишек и почему-то Звениславка. Верно, вид у нее был такой, что мыслили, будто она в драке замешана али причастна как-то. Она поспешно провела ладонями по подолу, отряхивая пыль, и тыльной стороной запястья стерла кровь, сочившуюся из уголка губ. Когда токмо успела?..

Горазд разглядывал пыль у себя под ногами и на князя не смотрел. Мало кто решился бы обвинить его в трусости, и уж точно не Звениславка. Каким был князь, когда отравили его воеводу — вспоминать страшно. Она, девка чужая, над которой он не имел власти, и то не отваживалась поднять на Ярослава Мстиславича взгляд. Горячее сочувствие к отроку зародилось в ней.

— Что, стыд лицо жжет? — князь хмыкнул, но в голосе веселье не звучало.

— Отчего столпились здесь? — к ним шагал дядькин воевода, отец Бажена. Увидев сына, отрока из чужой дружины и, наконец, чужого князя, мужчина застыл на пару мгновений.

— А ну пошли отсюда, делом займитесь! — гаркнул он на слуг и холопов, когда прошла первая оторопь.

Праздных зевак как водой смыло.

— Ты-то подожди, — велел воевода Храбр, придержав Звениславку за локоть.

Вскоре они остались впятером: князь, воевода, два глупых отрока и девка. Холопы и дворовые слуги поглядывали на них издалека.

«Княгиню позовут», — с тоской вздохнула Звениславка. Она жалела, что оказалась посреди двора в столь неурочный час.

— Что не поделили-то? — спросил Храбр. — Неужто девку? — фыркнул он и покосился в сторону Звениславки.

Насупленный Горазд смотрел в землю, Бажен — наискосок на терем, старательно избегая отца.

— Она мимо шла, — буркнул кто-то из них сквозь зубы.

— А что тогда? — продолжал допытываться воевода.

Звениславка покосилась на князя: скрестив руки на груди, тот молчал и неотрывно, пристально смотрел на своего отрока.

— Говори, Горазд, — велел он наконец. — Да не смей лгать в этот раз.

Мальчишка мотнул головой, и Ярослав Мстиславич свел на переносице брови.

— Тебе приказывает твой князь.

— Нет, господине, — отрок выпрямился и поднял голову, отбросив с лица слипшиеся от пота русые волосы. — Лгать не стану. Но и сказать — не скажу.

— Вот как, — ледяным голосом произнес князь. — Ступай за мной.

Он развернулся и пошел в сторону конюшни, и Горазд послушно зашагал следом. Воевода с сыном и Звениславка смотрели им в спины, пока оба не скрылись внутри. Когда из конюшни послышался свист рассеченного воздуха и звуки ударов, Звениславка вздрогнула и зажмурилась. Втянув голову в плечи, она поспешно ушла со двора, слыша, как позади сердитый воевода бранил Бажена. Мимо конюшни она даже пробежала, старательно отворачивая в сторону лицо.

К полудню о драке двух дурных отроков позабыли все, кроме Звениславки да них самих. У нее хоть и было дел не счесть, но нет-нет да и лезли в голову дурные мысли: что, да почему, да отчего драку затеяли, коли князю не смог признаться. Уж точно не из-за девки какой сцепились. Тут-то нет стыда ответить.

Из-за охватившего ее смятения да дурных, спутанных мыслей Звениславка отговорилась замешивать тесто на караваи. Не получится вкусный хлеб, коли душа тревожится. Заместо она подрядилась таскать из погреба кувшины для вечери. Она как раз шла с одним из них в руках, когда ее остановила Забава. Доброгнева Желановна приставила ее стеречь Рогнеду в горнице.

— Княжна тебя кличет, — сказала ей девка.

Звениславка подула на лоб, чтобы смахнуть выбившуюся из косы прядь, и недоверчиво посмотрела на нее в ответ.

— Меня?

Она удивилась. Прежде Рогнеда нечасто звала ее к себе в горницу.

— Скучно ей там, — Забава нетерпеливо пожала плечами в ответ.

Растерянно кивнув, Звениславка отнесла кувшин и покорно поднялась по всходу в горницу княжны. У дверей и впрямь стояли холопы, знать, правду говорили девки. Забава же неотступно следовала за ней по пятам.

— Шибко уж ты стараешься, — не сдержалась Звениславка. — Здесь княгини нет.

Острая на язык девка дернулась, но смолчала. Любимая али нет, да все же принадлежала Звенислава роду князя Некраса; была княжной, хоть никто ее так в тереме отродясь не величал. Увезут Рогнедку в чужие земли, и неизвестно, что будет…

Княжна Рогнеда встретила их растрепанная и простоволосая, в одной исподней рубахе, и Звениславка закусила изнутри щеку, чтобы ничего не сказать. Она уж и не помнила, когда видела двухродную сестру такой — может, в далеком-далеком детстве.

Окромя, Рогнеда сняла обручья. Они небрежно валялись на самом краю лавки, того и гляди — упадут на дощатый пол. Так не полагалось. Не ты обручья надевала, не тебе и снимать. Разомкнуть их должен муж уже после свадьбы, в первую ночь, когда жена его разует.

Звениславка решила, что ни на лавку, ни на голые запястья Рогнеды она смотреть не будет.

— Ты звала меня, — вместо этого она посмотрела княжне в глаза и поняла, что та проплакала не одну ночь.

Дрогнуло жалостливое девичье сердечко, и Звениславка едва не бросилась к двухродной сестре, раскрыв руки для объятий. Остановил лишь взгляд княжны да Забава, присевшая на лавку у двери.

— Повышиваешь со мной, сестрица? Скучно, нет мочи уже! — звонко ответила Рогнеда, подводя Звениславку к лавке подле окна, где лежала незаконченная вышивка княжны.

Под тяжелой рукой Рогнеды Звениславка опустилась на лавку, и та сама поднесла ей и другую вышивку, и нужные нитки. Она вскинула на княжну изумленный взгляд, когда нащупала в полотне сложенный комок с чем-то острым внутри.

«Молчи, — одними глазами велела ей Рогнеда, нахмурив брови. — Спрячь и молчи».

Под вышивание затянули песню, прося богиню Макошь о милости:

— Уж ты гой еси, Макошь-матушка! Макошь-матушка, всему люду отрадушка! Освяти ты мою долюшку! Убери со стези горюшко, всяку беду да маяту! Нить моя ровным-ровна, а доля счастьем полна! И в поле и в доме!

Звениславка искоса поглядывала на княжну: та не вышивала, как подобало, рубаху жениху. Пускала по ткани красивый узор, да и все. Она закусила губу: коли прознает, выругает княгиня, что попусту на лавке они юбки просиживают, нитки да полотно переводят.

Темные распущенные волосы лезли Рогнеде в глаза и мешались, и она смахивала их. В косы не заплетала. Так поступали, когда случалось великое горе.

Вздохнув, Звениславка тихонько покачала головой. Ох, княжна, княжна. Доведешь мать — мало не покажется. Рука у княгини была тяжелой. Рогнеда про то не ведала, росла под защитой батюшки, который не дозволял жене строжить единственную дочку. Звениславка же знала.

Когда они допели длинную-длинную песню о Макоши да о нитях судьбы, которые прядет богиня, Звениславка подхватилась уходить. Не могла она дольше засиживаться, следовало возвращаться да к вечере поспешать.

Рогнеда не противилась и не уговаривала ее. Словно и сама ждала, когда уйдет сестрица.

— Спасибо тебе, что пришла ко мне нынче. Скоротала я с тобой денечек, — приговаривала княжна, обнимая Звениславку. — Отдай Усте, — быстро успела шепнуть она ей на ухо и шагнула назад под бдительным взором Забавы.

Оказавшись за дверью горницы, Звениславка прислонилась спиной к деревянному срубу и зажмурилась. В кулаке она крепко сжимала то, что подсунула ей вместе с полотнищем Рогнеда. Вздохнув, она спустилась по всходу, вышла из терема в сени, а после во двор и токмо там решилась поглядеть. Держала она в руке маленькую куколку Макоши. Они мастерили такие, когда были еще совсем девчонками в детских рубашонках.

Звениславка запрятала ее поглубже в свои юбки и огляделась. Неспроста Рогнеда попросила ее отдать куколку Усте. Был между ними какой-то уговор, а куколка — тайным знаком. Она вспомнила, как сильно княжна сжала ей напоследок запястье; почти до боли, до красных пятен от хватки ее пальцев.

От Рогнеды она никогда не видела зла. Княжна не задирала ее и не дразнила. Детьми они играли вместе, а как повзрослели — едва ли говорили друг с другом. У одной свои заботы, у другой — свои.

Так уж повелось. Так было правильно, Звениславка понимала и потому не мыслила обиду какую держать али иное что. Есть единственная любимая дочка князя, а есть — братоучадо, сирота, которую взяли в княжеский терем.

Тряхнув косами, она быстро зашагала в людскую часть терема. Отыскала у очага Устю, поманила за собой в темный уголок клети и, посмотрев по сторонам, одним движением сунула той в руки куклу. Девчонка не подала и виду, молча взяла куколку и поскорее вернулась к своему занятию. Так Звениславка уразумела, что была права. Княжна и теремная девка загодя о чем-то сговорились.

Если б ведала она тогда, о чем, то сожгла б куклу и обходила б горницу Рогнеды десятой дорогой.

Стащить сладкого пирожка токмо-токмо с печи в горницу ввалились близнецы Ждан да Желан. Стряпухи замахали на них ручниками: в женском углу на княжичей и прикрикнуть могли, и подзатыльник дать, коли под ногами крутились да мешались. Их мать, княгиня, дозволяла. Все чаяла на сыновей управу сыскать.

От печи да от ухватов, полных румяных, блестящих пирожков, мальчишек отвадили, и те понуро поплелись к двухродной сестрице. Звениславка раскладывала по горшкам кашу, чтоб сподручнее было выносить на столы на вечере.

— Даже не помышляйте, — загодя крикнула она им, чтобы близнецы услышали ее сквозь шум и гул, который обычно стоял в клети, когда стряпали. — Мне и самой через вас достанется.

— Ну, Славка, ну, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста.

Мальчишки облепили ее с двух сторон, лазя под руки, и Звениславка была сама не прочь отвесить каждому по подзатыльнику. Не хватало еще из-за непослушных негодников кашу рассыпать!

— Сказано вам — нет. Некогда мне, ступайте! На пиру налопаетесь всласть, недолго уж ждать, — сердито отозвалась она, с трудом удерживая тяжелый горшок.

Прозорливые близнецы мигом подставили руки, подсобляя ей.

— Так украдкой вкуснее, — тоскливо вздохнул Ждан.

— А мы тебе расскажем, про что не ведает никто! — предложил Желан и белозубо улыбнулся.

— Это ж про что такое ты мне поведаешь, братец? Что за тайна сия великая? — Звениславка отмахнулась от них: ну вас, мол.

— Через что нынче наш Бажен с тем отроком подрались, — прошептал Желан.

— Больно надо мне, — сказала Звениславка, впрочем, безо всякой убежденности в голосе.

Близнецы терпеливо подождали, пока она разложит кашу по всем горшкам и отнесет пустой котелок к печке. Вернувшись, сестра сунула каждому из них в руки по паре горячих, липких пирожков, и Желан едва не завопил от радости. Закрыл рот рукой под строгим взглядом старшего брата. Не столько хотелось им вкусных пирожков, как Звениславку уломать да поделиться хоть с кем-то тайной, которая так и жгла изнутри. Едва-едва дотерпели до часа, когда сестрицу в укромном месте смогли поймать.

— Ну, сказывайте, — велела она, когда мальчишки уплели по первому пирожку. Токмо за щеками трещало!

— Бажен рогнедкиного жениха робичичем назвал, — выпалил поспешно Желан. — Мы слыхали, как он дядьке Храбру признался.

— Ох, — вздохнула Звениславка, поднеся ладони к щекам.

Стало быть, вот как все обернулось. Не диво, что отрок пред князем смолчал. Такое-то вслух произнести… уж лучше порку перетерпеть. И как токмо язык у негодника, у Бажена, повернулся сказать!

— А дядька Храбр что? — спросила она, через силу улыбнувшись довольным близнецам.

— А еще пирожок?

— Ну ты и наглец! — она щелкнула по лбу Желана и в притворном возмущении скрестила руки на груди. — Совсем сестрицу заездили!

— Отругал Бажена-то, — Ждан пожал плечами. — И велел помалкивать.

— Знамо дело. Батюшка ваш за такое-то осерчает люто. Союз ведь заключили они нынче, — Звениславка кивнула. Потрепала близнецов по темным, отцовским, волосам и подтолкнула к двери в сени. — Все, ступайте, ступайте. Совсем заболтали меня!

На пиру во всеуслышание молвили, что не далее как через три дня отправится князь Ярослав с невестой своей да дружиной домой. Заждались его в тереме на Ладоге, да и порядочно он загостился уже у славного князя Некраса Володимировича. Пора и честь знать. Увозить княжну Рогнеду в ее новый дом, устраивать там великий свадебный пир. Молодцы его под неустанной заботой госпожи Зимы совсем оправились, и рвется в родную избу едва вставший на ноги воевода Крут.

Так сказал Ярослав Мстиславич, поднимая кубок за здравие Некраса Володимировича и всей его семьи.

«Кто же объявит о таком Рогнеде», — тотчас помыслила Звениславка, услышав его слова.

По обыкновению, она прислуживала за столом: подносила напитки дядьке и его гостю. Раньше еще сидели подле них воеводы, но один лежал нынче на лавке, борясь с недугом, и перед самой вечерей сказался больным воевода Храбр. Чает не встречаться с князем после утренней драки, решила Звениславка. Тем паче, ведает, из-за чего все случилось промеж его сыном да княжьим отроком.

Против воли Звениславка заулыбалась накануне, когда вошел в горницу и сел за стол Горазд. Про Ярослава Мстиславича многое болтали в тереме, и Звениславка отчего-то волновалась за чужого, незнакомого ей мальчишку… как бы до смерти не прибил свирепый князь.

Но отрок сидел за столом и ел, и улыбался в ответ на рассказы кметей, и у Звениславки теплело на душе. Слишком близко она приняла к сердцу ту драку, которую и увидела-то случайно. Она так пристально всматривалась в отрока, что все же углядела у него на шее у самого ворота рубахи красные полосы от плети.

Меж тем Некрас Володимирович поднял кубок за здравие князя Ярослава, чествуя его и союз двух княжеств.

Пир, на котором не сидела натянутой тетивой княжна Рогнеда, проходил куда веселее. А может, радовался Ярослав Мстиславич тому, что окреп его воевода, говорил уж почти связно, сам ногами по горнице ступал. Потому и звучно смеялся, потому и беседовал охотно. Потому и сбилась Звениславка с ног, поднося им с дядькой хмельной мед.

Намаявшись за день, она рухнула на лавку словно подкошенная, когда добрела после окончания пира до своей маленькой, тесной горницы. Добрый час убирали теремные девки со столов, а княгиня Доброгнева осматривала оставшуюся снедь и припасы. Она будто бы даже кивнула Звениславке с одобрением и расправила примявшийся ворот рубахи. Считай, приласкала. Видно, успокоилось материнское сердце. Увезет вскоре жених строптивую дочку. Крепко княжеское слово, и никакие рогнедины вычуры его не поколеблют.

Засыпала Звениславка счастливая, хоть и уставшая донельзя. И спала столь крепко, что не разбудили ее ни крики, ни шум за стенами горницы. Не слыхала она ничего, пока с оглушительным грохотом не распахнулась дверь, и на пороге не появился молодец, которого в темноте сразу было и не признать.

Звениславка проснулась, закричала испуганно, разом уползая на лавке в самый дальний угол, поближе к стене. Была она простоволосая со сна и потому попыталась закутаться в покрывало, пока не услышала, что в тереме пожар.

— Живо, живо, княжна, — выломавший дверь кметь торопил ее, озираясь по сторонам. Позади него и впрямь Звениславка разглядела густой, сизый дым.

Она хотела вновь закричать, но окаменело вдруг горло.

— Поднимайся, ну, чего же ты! — прикрикнул он, и Звениславка затряслась, словно лист на ветру.

Но все же послушно вскочила, схватила покрывало — ничего другого кметь ей не позволил взять, подгоняя — и выбежала из горницы. Парень крепко держал ее за руку и заставил низко пригнуться, оберегая от дыма. Он прижал ее лицо к своему поясу и потащил за собой. Звениславка спотыкалась через раз, хоть и бежали они по терему, в котором она выросла и ни разу не оступалась прежде. Раздававшиеся повсюду крики оглушили ее, еще пуще испугав, хоть и казалось, что пуще уже некуда.

По всходу кметь стащил ее на руках и на руках же донес до сеней.

— Не бойся, княжна, — успел шепнуть ей кметь, прежде чем воротился в терем.

Чувствуя себя слепой от едкого дыма, Звениславка, кое-как шаря ладонями по бревенчатым стенам, набрела на дверь и выбежала из сеней прочь. Свежий ночной воздух опьянил ее, и она закашлялась, согнувшись пополам. Все же успела наглотаться дыму…

Сквозь шум она услышала, что кто-то зовет ее по имени, почувствовала успокаивающее поглаживание детской ладони по плечу.

Открыв слезящиеся, покрасневшие глаза, Звениславка увидала подле себя встрепанных близнецов. У младшего, Желана, в черной саже была испачкана щека и ночная рубашонка. Старший, Ждан, все еще легонько поглаживал ее по плечу. Она кивнула мальчишкам и выпрямилась, принялась озираться по сторонам: вот из терема вывели под руки княгиню Доброгневу, а холопы и кмети носились по двору с ведрами и лоханями воды. Большого пламени она не увидела, токмо дюже дымило где-то с людской стороны терема.

— Обошлось, — выдохнула она белыми от страха губами. — Боги светлые, обошлось!

— Матушка, матушка! — наперебой бросились близнецы к матери, и она обняла их, прижала к себе с двух сторон.

Звениславка клацнула зубами и посильнее запахнула на груди покрывало. Она постаралась спрятать под ним и растрепанную косу свою, но вышло плохо. По земле тянуло ночной прохладой; Звениславка переступала босыми ногами, пытаясь согреться. Следом за княгиней из терема на руках вынесли воеводу Крута. Тот костерил кметей почем свет стоит, чтобы те опустили его на ноги да дозволили идти самому, но мОлодцы пропускали его брань мимо ушей. Они снесли воеводу с крыльца, подальше от терема, и лишь тогда поставили на землю.

— Рогнеда, где Рогнеда?! — заволновалась княгиня. — Запор же у нее на двери!

Из терема валил густой, черный дым.

— Угорит же!

Доброгнева Желановна бросилась сама в сени, оставив во дворе близнецов. Толком не подумав, Звениславка побежала следом. Она уже поднималась по крыльцу, когда услышала голос дядьки:

— Куда лезешь ты, вертайся назад!

Некрас Володимирович выволок жену под руки из терема.

— Совсем ополоумела, глупая баба! Ярослав уж пошел за ней! Нет там огня, не станется с ней ничего! — ругал он жену.

У княгини задрожали губы. Она отвернулась от него, сгорбившись. Звениславка тихонько попятилась назад, спустилась по ступенькам с крыльца и, отойдя, поманила к себе поближе близнецов.

— Эй вы, — дядька подозвал кого-то из слуг. Он провел ладонью по лицу, стирая сажу. На правой руке у него — от запястья и до локтя — расцветал огромный ожог, но он словно и не замечал.

Он не успел спросить, что хотел — удалось ли прибить к земле огонь и не дать ему поползти по терему вверх, потому что раздались позади него девичьи вскрики, шум борьбы, чья-то ругань. А после на крыльце показался Ярослав Мстиславич. Сжимал он в одной руке запястье Рогнеды без обручья, а другой держал за шею княжеского десятника Ладимира, на котором не было и нитки одежи. Позади них в сенях виднелись сваленные как попало тюки с добром да наставленные сундуки с приданым — вытаскивали из горниц, чтоб спасти от огня.

Чужой князь толкнул к ногам Некраса Володимировича нагую, ревущую дочку, и та, будто подкошенная, упала на бревенчатый пол. Ярослав поднял тяжелый, немигающий взгляд, и стало вокруг очень-очень тихо.

Токмо дым продолжал валить, но уже не такой густой.

На второй после сватовства день Горазд чистил лошадей в стойлах, когда услышал громкий крик. Когда в тереме так вопит девка — быть беде. На голос Звениславы в людскую часть терема тогда сбежались и челядь, и кмети; и отрок тоже подошел поглазеть. Подошел, да обмер.

Девка сидела на полу и держала на коленях голову дядьки Крута, а у того по губам и подбородку стекала белая жижа. Воевода хрипел, царапая ладонями доски.

Тотчас кликнули лекаря, отправили кого-то в городище за знахаркой. В шесть рук подняли воеводу с бревенчатого пола и перенесли в ближайшую клеть на лавку. Звенислава Вышатовна все поддерживала тому голову, словно боялась отпустить. Какой-то парнишка из местных накрыл ее плечи ладонями, увлек за собой, заставил отвернуться от воеводы. Взял ее за руки, принялся растирать их, согревая, и Звенислава, отойдя от испуга, заревела.

Горазд замечал все вокруг лишь самым краешком разума. Не отрываясь, он смотрел на воеводу. Бледного до синевы, с жижей на подбородке, с запавшими, налившимися кровью глазами, со вздувшимися на висках жилами. Кто-то принес и подставил под лавку ведро, перевернул дядьку Крута на бок, принялся расстёгивать пояс и рубаху. Прибежал встрепанный лекарь, следом за ним в клеть вошла княгиня Доброгнева.

«Князя нет, — отрешенно подумал Горазд. — Уехал поутру с Некрасом Володимировичем».

Лекарь велел снять с воеводы всю одежу, окромя порток, согреть воды, притащить тряпок да ведро поглубже. Пока он заваривал свои травы и вливал снадобья дядьке Круту в рот, из городища привели знахарку.

Она уже врачевала воинов, вспомнил Горазд. Строгая, гордая госпожа Зима. Она выгнала из клети всех зевак, чтоб не путались под ногами, оставила лекаря, притаившегося в самом углу, Горазда да пару крепких кметей. Ей хватило одного взгляда на воеводу, чтобы уразуметь, что приключилось.

— Держите его. Крепко! За руки и за ноги, — велела она и достала из своей корзины бутылек с чем-то омерзительно пахучим.

Дурнота подкрадывалась к горлу от одного лишь запаха.

— Давайте, — велела она, скручивая крышку бутылька.

Горазд вдавил в лавку плечи воеводы, один парень навалился на грудь, другой — стиснул ноги. Знахарка, подсунув ладонь дядьке Круту под шею, приподняла голову и поднесла бутылёк к губам. Тот закашлялся, подавился, задергался всем телом — лавка заходила ходуном.

— Держите! — прикрикнула на них знахарка. Она настойчиво вливала мерзкую жижу воеводе в рот до тех пор, пока в бутыльке не осталось ни капли.

— Переверните его и подставьте ведро, — велела госпожа Зима, отступив от лавки. Она утирала ладонью со лба пот.

Горазд едва поспел исполнить, как воеводу вывернуло. Он хрипел и стонал, и отроку уже помстилось, что не выдержит, умрет не от одной отравы, так от другой. Но дядька Крут сдюжил, хоть и обессилел совсем.

— Напоите его, — распорядилась знахарка и достала из корзинки второй пузырек. Еще три раза они держали воеводу, и госпожа Зима вливала в него снадобье. Еще три раза дядьку Крута выворачивало наизнанку, того и гляди — вылезут наружу кишки.

«Помрет, — всякий раз думал Горазд, кусая губы. — Как есть, помрет».

Когда воевода впал в забытье, знахарка остановилась и спрятала очередной пузырек в корзинку.

— Довольно, — велела она, подойдя к лавке. По-матерински нежно провела ладонью по лицу воеводы, убрала спутанные, мокрые волосы. — Теперь уж ты сам.

Кликнули челядь прибрать, унести грязные ведра да тряпки. Госпожа Зима опустилась на лавку напротив воеводы и подперла ладонью щеку. Дядька Крут едва дышал: тихо, неприметно вздымалась испещренная шрамами грудь. Горазд замер в дверях, глядя на него, будто завороженный.

— Кто нашел его? — спросила негромко знахарка.

— Княжна… — отрок запнулся и прочистил горло, кашлянув. — Звенислава Вышатовна.

— Приведи ее сюда, — велела госпожа Зима, и он послушно кивнул.

Слово знахарки обладало неведомой властью, заставляя беспрекословно подчиняться. Никто в тереме и не помыслил ей перечить: ни он сам, ни кмети, ни здешний лекарь! Даже княгиня Доброгнева вышла из горницы, когда ей велели.

Горазд бежал по двору, разыскивая Звениславу Вышатовну, когда дозорные со стен крикнули, чтобы открыли ворота: мол, возвращаются князья! Где в тот момент стоял, там и замер отрок, поежившись. Не ведает ведь еще ничего Ярослав Мстиславич про ближайшего воеводу своего.

Мальчишка вздохнул и потоптался на месте. Негоже прятаться от трудной участи. Он пошел к ним навстречу, принял у князя поводья и придержал коня, пока тот спешивался. Ярослав Мстиславич сразу почуял неладное. Шибко уж понурый у отрока был вид. Он развязал ремешки дорожного плаща и снял его, дождался, пока конюх уведет лошадей и посмотрел на мявшегося в нерешительности Горазда.

— Что? Говори же!

— Приключилось что? — к ним подошел Некрас Володимирович.

— С воеводой Крутом беда, княже, — выпалил Горазд. — Он жив! — поспешно добавил он, заметив, как переменился в лице Ярослав Мстиславич.

— Какая беда? — недоверчиво спросил Некрас Володимирович. Он словно не хотел верить, что кто-то мог учинить зло в стенах его терема. Под покровом его дома.

— Отведи к нему, — сквозь зубы велел Горазду Ярослав Мстиславич, и тот кивнул.

Втроем они пересекли теремной двор и вошли в небольшую клеть, где разместили воеводу, как раз когда здешний мальчишка-конюшонок привел к знахарке Звениславу Вышатовну. Горазд чуть не хлопнул себя по лбу от разочарования. Как увидел князя, совсем запамятовал, по какой нужде посылала его госпожа Зима. Но та молча на них поглядела и ничего не сказала.

Стоя в углу клети, она тихонько беседовала с княжной, расспрашивая ее, как нашла она воеводу, да что делала, а может воевода что-то успел ей шепнуть?.. Не видала ли подле него снеди какой?

Звенислава Вышатовна отвечала ей коротко и неохотно. А завидев вошедших князей, смутилась еще пуще прежнего и обхватила себя ладонями за плечи.

— Ступай-ка, дитятко. После договорим, — знахарка ласково ей улыбнулась, погладила по щеке и отпустила восвояси. Та и рада была выскользнуть из горницы прочь.

— Мой воевода в себе? — Ярослав Мстиславич опустился на одно колено подле лавки, где лежал дядька Крут. Он все пытался уловить его тихое-тихое дыхание. — Что с ним?

— Твой воевода ходит нынче по Кромке, князь, — отозвалась знахарка. — Счастье, что нашли его быстро.

Ярослав Мстиславич поднялся на ноги, потянул за ворот рубаху, словно ему не хватало воздуха.

— Отравили его, — госпожа Зима поглядела на воеводу. — Чем — не ведаю. Но травили крепко, насмерть.

— Его с умыслом отравили? Не сам? — переспросил Ярослав, также поглядывая на лежавшего в беспамятстве воеводу. — Не мог ненароком?

— С умыслом, — знахарка кивнула. — Нечем ему было в тереме самому отравиться, пусть даже и ненароком. Коли б княжна его сразу не увидала, был бы твой воевода уже мертв, князь, — добавила она, посмотрев ему в глаза.

— Я хочу знать, кто, — Ярослав Мстиславич повернулся сперва к Некрасу Володимировичу, а после — к Горазду.

Глаза у него были совершенно жуткие: мертвые, черные; словно разом ушла из них вся жизнь. Еще пуще побелел старый шрам на правой щеке — так бывало всякий раз, когда он гневался.

— Ты с воеводой нынче был? — чужим голосом спросил князь.

— Токмо утром, господине, — Горазд облизал пересохшие губы. — А после дядька Крут сызнова к кузнецу пошел. Они с кольчугами там возятся, уж какой день. Не видел его больше.

— А после что делал?

— Лошадей чистил. А до — из дерева куклы сестрам мастерил.

Князь медленно кивнул и вновь поглядел на Некраса Володимировича.

— Подсобишь мне, родич? Дознаться?

— Непременно дознаемся, кто на воеводу твоего посягнул, — кивнул тот. — Велю собрать кметей и челядь, всех спросим. Может, кто что видал.

— Добро. Благодарю, — Ярослав Мстиславич поднес к груди сложенный кулак и склонил слегка голову. — Не навредим мы воеводе, госпожа, коли перенесем его в мою горницу? Сподручнее так будет, — спросил уже у знахарки.

— И впрямь сподручнее будет, — немного обдумав, отозвалась она и кивнула. — Собери молодцев, князь.

Повинуясь его кивку, Горазд позвал нескольких крепких дружинников, и вместе они с великой осторожностью переложили воеводу на носилки из плаща да копий и отнесли по всходу в горницу, где жил князь.

Отрок торопливо убрал с прохода кучу примятого сена, на которой он спал подле двери, да свой плащ и седельные сумки. Воеводу опустили на лавку, подложили под голову сложенную холстину и укрыли княжеским плащом.

Когда кмети вышли из горницы, князь посмотрел на знахарку. Та доставала из корзинки и деловито раскладывала на длинном дубовом столе свои снадобья: горшочки, мешочки, бутыли. Порой госпожа Зима гладила свое обручье, торквес, подносила к губам пальцы и что-то шептала, будто заговаривала.

— Поставь моего воеводу на ноги, госпожа, — не приказал — попросил — Ярослав Мстиславич. — Отблагодарю тебя, как скажешь. Что хочешь — токмо скажи. Исполню.

— Не бросался бы ты такими клятвами, князь. Опасно, — знахарка посмотрела на него, прищурившись, и покачала головой. — Там видно будет. Не в силах я пообещать тебе что-то. Не ведаю, сдюжу ли я…

Госпожа Зима выглядела растерянной. Она будто удивлялась своим же словам. Будто никогда допрежь не сталкивалась с тем, что не сдюжит кого-то исцелить.

— Коли понадобится тебе что — скажи! Мне али отроку моему, — князь указал рукой на стоявшего в сторонке Горазда. — Все исполним.

— Отпроси у княгини девочку, Звениславу, мне в подмогу. Пусть сидит здесь при воеводе. Да не вели входить сюда никому без моего дозволения, — знахарка накрыла торквес на груди ладонью. — Больше мне ничего не потребно.

Горазд перенес из горницы свои пожитки и вещи князя в клеть внизу, где ночевали кмети из молодшей дружины, и потянулись долгие дни ожидания добрых вестей от знахарки.

Госпожа Зима редко выходила из горницы и оставляла воеводу Крута без своего присмотра. Днем ей подсобляла Звенислава Вышатовна. Княгиня Доброгнева крайне нехотя исполнила просьбу Ярослава Мстиславича и дозволила княжне отвлечься от своих дел в тереме. Тем паче, прибавилось их нынче, когда Рогнеду Некрасовну, княжескую невесту, в горнице заперли за непослушание да вздорный нрав.

На ночь же знахарка всегда оставалась в горнице одна и строго настрого воспретила отворять дверь после захода солнца и до его первого утреннего луча.

Все в тереме шептались, что она ворожила.

Ярослав Мстиславич ходил черен лицом. Расспросы челяди да воинов ничего не дали; дознаться кто, да когда, да как, да почему отравил воеводу они не смогли. Знамо, князя это не обрадовало.

В тереме на него стали поглядывать с опаской. Горазд слышал шепот слуг, видел, как смотрели ему в спину теремные девки. Не диво, что вскоре кой-какие стали жалеть княжну Рогнеду, запертую строгой матушкой в горнице. Может, не напрасно княжна будто каменная на пиру, где ее просватали, сидела. С таким-то лютым женихом!.. Станешь тут не токмо каменной.

Жалели княжну и среди челяди, и среди дружины Некраса Володимировича. Всё ж любили люди гордую, своенравную княжну. Знавали еще с самого детства!..

В один из дней князь сидел на пороге клети, примыкавшей к задней стороне терема. Он держал перед собой меч, воткнутый остриём в землю, и чистил его сложенной в несколько слоев тканью. Увидав, Горазд аж подпрыгнул и позабыл, зачем искал Ярослава Мстиславича.

— Я не доглядел, княже?.. — с опаской выпалил на выдохе — так спешил к нему!

Где это видано, чтобы господин меч сам чистил!

Князь поднял голову и посмотрел на него, прищурившись. Хоть и сидел он под высокой стеной терема, а жгучее степное солнце слепило глаза даже в тени.

— Нет. Захотелось мне.

Ярослав Мстиславич покачал головой, повыше закатал рукава простой холщовой рубахи и вернулся к прерванному занятию. Горазд остался подле него, неловко переминаясь с ноги на ногу. Чувствовал он себя глупо донельзя. Совсем по иной надобности шел он к князю и не так чаял заговорить с ним!

— Говори уже. Что мнешься, — велел князь недовольно.

— Мне дядька Крут молчать велел… но я помыслил, а вдруг сгодится… — спутанно, сбивчиво заговорил отрок и оборвал сам себя.

Что лопочешь, будто дитя! Он замолчал и набрал в рот воздуха; мыслил, успокоиться так. Князь терпеливо ждал. Правда, меч в сторону отложил. Не посидеть ему нынче в одиночестве, не обдумать все в тишине.

— Господине, — сызнова заговорил Горазд, — когда седмицу назад ты спросил, где мы с воеводой Крутом были, а я ответил, что ездили поглядеть на место…

— Солгал, — перебил отрока князь. — Ты солгал мне. Чаешь в том повиниться? — хлестко, с уловимым раздражением спросил Ярослав Мстиславич.

— Нет, княже… то есть, да, но… — Горазд окончательно запутался и растерялся.

— Ведаешь, что за ложь князю бывает? — дождавшись кивка отрока, он продолжил. — Ну, об этом мы еще потолкуем. Говори, что хотел.

Горазд подавил вздох. Тяжесть княжеской руки он знавал не понаслышке.

— Мы не просто тогда ездили поглядеть на место, где хазары напали, — заговорил отрок. Прав князь. Нужно сперва сказать, что намеревался, а уж после себя жалеть.

— Воевода Крут искал что-то и мне велел. И я нашел втоптанный в землю перунов оберег…

Когда князь вскочил на ноги, Горазду потребовалось немало мужества, чтобы не отшатнуться в сторону. Он замолчал и перевел дух.

— Что нашел? — выдавил Ярослав Мстиславич сквозь зубы.

— Перунов оберег. Дядька Крут забрал себе и тебе велел не сказывать.

Не зря эта мысль точила Горазда уж второй день! Нашел он нечто шибко важное и для воеводы, и для князя. По скудомыслию своему он не разумел, отчего да почему. Но не стал бы князь просто так тревожиться.

— Как этот? — Ярослав Мстиславич вытащил из-под рубахи длинный шнурок с Громовым колесом.

— Токмо там молот был. И на цепочке, — отроку приходилось задирать голову, чтобы смотреть князю в глаза.

Чтобы найти оберег, князь приказал вывернуть наизнанку седельные сумки и иную поклажу воеводы. Горазд поискал даже на конюшне в стойле у лошади дядьки Крута, но все попусту. Мальчишка уж стал терзаться, а вправду ли он видел тот оберег да держал в руках? Уж не помстилось ли ему?

— Ты кому-то говорил об обереге? — спросил его князь, когда перунова молота не оказалось и в последней сумке воеводы.

— Нет, княже.

— И впредь молчи. А как воевода очнется — я с ним потолкую. Коли б он сказал мне сразу, да ты не солгал… все было бы ино.

Когда услышали крики про пожар, Горазд с Вышатой да другими кметями повскакивали с лавок в чем мать родила. Токмо успели портки натянуть да ножны с мечами похватать, прежде чем вывалились из клети на холодный ночной воздух.

По коже тотчас рассыпались гусиные лапки да красные пятна; правда, мОлодцы их не замечали. Бросились, кто куда — расталкивать слуг, коли кто спал еще, выводить из конюшни лошадей, таскать воду из колодца, будить князей да их домочадцев на другой стороне терема. Горазд побежал туда. Ярослав Мстиславич нынче в клети с дружиной не ночевал; верно, в горнице с дядькой Крутом остался.

На княжеской стороне терема хватало подмоги. Два кметя стащили по всходу и вынесли в сени сынишек Некраса Володимировича; кто-то звал княгиню Доброгневу. Нужно было подсобить и вытащить, покуда можно, из горниц сундуки с добром, и Горазд взялся за один из них. Склонился и почувствовал, как вздулись на спине следы от плети.

Терем заволокло едким дымом; от него слезились глаза, а из груди рвался надсадный кашель. Уж который пожар на памяти Горазда, но досель не видал он такого. Чтоб дым глаза резал так, что нет мочи смотреть!

Непрестанно кашляя, он вытащил кое-как в сени сундук и тяжеленный мешок. Порадовался, заслышав брань дядьки Крута — сразу несколько молодцев снесли его по всходу. Стало быть, все с ним ладно, коли браниться начал. Потом отрок впопыхах и темноте налетел на Ярослава Мстиславича.

— Я за Рогнедой, — сказал он кому-то в сенях и в два широких шага оказался подле всхода.

Едва дыша, Горазд выскочил из терема и отбежал подальше. Согнувшись, он долго и надсадно кашлял, пока в ушах не зашумело, да перед глазами не заплясали белые пятна. Дым едва ли не выжигал ему нутро.

Малость охолонув, он выпрямился и увидел подле себя запыхавшегося, взмыленного Вышату со стесанными в кровь ладонями. Ведер они нынче от колодца перетаскали изрядно. Отрок достал из-за пояса порток рубаху и протянул ее Горазду.

— Кровит у тебя спина, — сказал. — Прикройся.

Тот с благодарностью принял. Он и сам чувствовал, что кровит… За минувшую седмицу был он порот чаще, чем за все время с зимы, когда приняли его в княжий терем на Ладоге отроком.

— Побороли там огонь. Неясно, с чего занялось, — говорил меж тем Вышата.

«Хоть бы князь из дружины не погнал», — едва слыша его, переживал Горазд. Сперва солгал ему, после подрался и смолчал… Пожар мало донимал его нынче.

— Ты погляди-ка! — Вышата стиснул его плечо и потряс. — Погляди, что творится.

Горазд тер глаза, из которых и впрямь пошли слезы. С трудом разлепив их, он посмотрел, куда указывал взбудораженный Вышата. В предрассветных серых сумерках он заметил на крыльце терема яркое светлое пятно и не уразумел сперва, что там. Вышата потянул его за собой поближе, и через пару шагов Горазд узнал в белом пятне княжну Рогнеду Некрасовну без клочка ткани на теле.

Их князь стоял подле нее, держал за шею десятника Некраса Володимировича Ладимира — того самого, которого купал пару седмиц назад в бочонке с водой. Его еще после ласковым прикосновением утешала княжна Рогнеда, и Горазд подглядел ненароком. Подле крыльца собиралась толпа зевак из челяди и кметей. Черный дым медленно рассеивался вокруг терема. Еще немного, и запоют первые рассветные птицы. В звенящей тишине был отчетливо слышал горестный девичий плач.

Горазду отчего-то захотелось отвернуться, когда княжна Рогнеда проползла прямо по крыльцу и ухватилась за штанину отца, Некраса Володимировича, и тот брезгливо отдернул ногу. Взмахом руки он остановил кинувшуюся к дочери княгиню. Доброгнева Желановна схватилась за грудь и зашлась в горестных причитаниях.

Сжавшись на крыльце между отцом, матерью, женихом и любым, княжна Рогнеда тряслась то ли от холода, то ли от страха, и все пыталась прикрыться от чужих взглядов длинными растрепанными волосами. Из-за пожара да спешки ни у кого не было даже плаща, чтоб накинуть ей на плечи. Да кто бы ей его еще дал, кто бы дозволил!

«Так ей и надо, так и надо! — сжав кулаки, кипел злобой Горазд. — Такое сотворить! Себя, отца, род… князя Ярослава Мстиславича обесчестить!»

— Заприте… заприте этого вымеска! — дрожащим от злости голосом велел Некрас Володимирович, указав на своего десятника.

Тот все висел тяжелым мешком в руке Ярослава Мстиславича и особо не противился. Когда его уводили, он вскинул в кровь разбитое лицо и скривился.

Люди в толпе отвлеклись на десятника, перешептываясь, и никем не замеченной на крыльцо проскользнула вторая княжна. Звенислава Вышатовна сняла с себя покрывало и, опустившись перед Рогнедой на корточки, накинула его ей на вздрагивающие, трясущиеся плечи. А сама осталась в одной исподней рубахе. Диво, что следом за ней на крыльцо запрыгнули сыновья Некраса Володимировича. Мальчишки стали по обе стороны от сестры и склонили насупленные головы.

Их отец словно отмер.

— А ну-ка в терем все! Живо! — закричал он на домочадцев, схватил дочь за руку и вволок ее в сени. Княгиня Доброгнева поспешила за ним, едва ли не за уши уводя близнецов с крыльца.

Сгорбившись под тяжелым взглядом Ярослава Мстиславича, Звенислава Вышатовна забежала в дверь следом за тетушкой. Князь среди толпы выхватил глазами воеводу Крута, кивнул ему, указывая на терем, развернулся и вошел в сени.

Толпа вокруг Горазда и Вышаты разом заговорила, загомонила. При князьях люди не шибко решались, а как скрылись те в тереме — тотчас принялись чесать языками.

— Безсоромна девка, — не выдержал и Вышата.

Он примолк, когда мимо проковылял воевода Крут. Оба дернулись к нему подсобить, и обоих дядька вытянул бранным словом.

— Видать, окреп, — хмыкнул ему вслед Вышата и, глядя на терем, покачал головой. — Что-то будет нынче. Наш князь и забить ее вправе.

— Вправе… — отозвался Горазд. — Эдакую шлёнду я б не токмо забил! — прошипел он, стиснув кулаки так, что побелели костяшки.

— Тише ты, — шикнул на него Вышата. — А ну услышит кто чужой!

— Уж скоро все княжество прознает, и побежит слава о княжне далеко за его пределы, — с ожесточением возразил Горазд.

Все для него было уже решено и все ясно. Такой срам! Такой позор!

Смотря на него, Вышата поежился. Перед рассветом в степи воздух был самый студеный. Люди неспешно уходили от крыльца, судача. Про пожар уж успели все позабыть: какой там, тут княжна опростоволосилась, опозорила род да отца.

— Идем, — Вышата тронул за руку Горазда. — Что тут попусту глазеть.

Чаял он увести его подальше от терема. Как бы не натворил чего, вон как смотрит, сверкает лютыми глазищами!

— Видал, что она и обручья разомкнула? — Горазд хоть и пошел за ним, но все никак не унимался.

Не укладывалась в голове мысль, что можно эдак с князем поступить! С князем, которого почитают и в Ладоге, и в соседних землях! Который снискал великую славу в военных походах!

— Коли прибьет ее Ярослав Мстиславич, никто и слова супротив не скажет, — бормотал Горазд, пока брел следом за Вышатой к клети.

Слуги убирали валявшиеся всюду на земле ведра и лохани, в которых носили от колодца воду. Ближе к тому месту, где занялось пламя, сухая прежде земля напоминала болотце, а стена терема была черна от огня да вылитой воды. Подле той стены стоял знакомый Горазду воевода Храбр с парой мОлодцев. Благо, что сынка его, Бажена, поблизости не было.

Мужчины разглядывали бревна и дочерна выгоревшее пятно на стене. Они негромко переговаривались и чему-то дивились — даже издалека было видно.

— Чего это они, — Вышата замедлил шаг, когда они проходили мимо воеводы и кметей, и едва не свернул голову, разглядывая их. — Смотрят на что-то.

— На обгоревшую стену, — пожал плечами Горазд.

Поступок Рогнеды занимал его куда больше, чем пожар.

— Может, мыслят, поджег кто-то? — Вышата рассеянно запустил пятерню в волосы на затылке. — Эх, недолго нам и спать-то до зари осталось, — вздохнул грустно, разглядывая посветлевшее небо. — Всю ночь напрасно токмо промаялись.

— Дурное здесь место, — невпопад отозвался Горазд. — Столько зла приключилось.

Домой хотелось нестерпимо. К матушке да младшим сестренкам. Как они там без него, хоть обустроились в новой-то избе?..

Если кто спросит его, что видел он там за Кромкой — ни в жизнь никому не расскажет.

Богиня Морена держала его за руку. Юная и бесконечно красивая, точь-в-точь такая, как рассказывают древние старухи на Севере. С черными, как небо зимней ночью, волосами, развевающимися даже без ветра. С белой, как снег, кожей. С алыми, как кровь, губами. В длинном светлом платье, какие носят токмо юные девки.

Морена улыбалась воеводе и вела за собой вдоль берега реки Смородины, к Калинову мосту. Где-то над ними кружил и каркал ее черный ворон. Вдалеке выл ее волк. На ее поясе воевода заметил маленький, под женскую руку серп — подрезать нити жизни, которые пряла Макошь. Черные распущенные волосы окутывали богиню подобно савану. Бесконечно красивая и бесконечно пугающая. Ему, старому вояке, стало не по себе! Никогда и ничего не боялся воевода Крут: ни боли, ни ранений, ни смерти. А тут вот — и взглянуть на Мару-Морену толком не сдюжил.

Шли они вдоль берега реки Смородины во владения богини: в темную-темную Навь, царство ее лютого мужа. Воздух здесь показался Круту мертвым. Ни запахов, ни ветерка. Ничего не нарушало покоя места, где заканчивался мир живых и начинался мир мертвых.

Морена цепко держала воеводу за запястье: не получалось у него вырваться, уж как он ни старался. Все впустую. Он и пошевелить рукой-то не сумел. Тело было мягким-мягким, словно кисель, словно тесто для каравая.

— Тише, воевода, — Морена обернулась к нему, и на ее бледном лице появилась улыбка. — Уж скоро дойдем.

Текла мимо них огненная раскаленная река. Поднимался над ее берегом пар да разлетались в сторону искры, как из-под кузнечного молота.

«Я знавал когда-то кузнеца», — подумал вдруг воевода. Когда-то очень давно. Он не помнил ни его имени, ни лица. Он не помнил ничего. Ведал лишь, что служил он воеводой, да зовут его Крут.

— Куда ты ведешь меня? — спросил воевода, хотя знал ответ.

— Домой, — с довольной улыбкой отозвалась Морена. — Теперь ты принадлежишь мне.

Несмотря на кипящую реку по левую руку, Круту сделалось зябко. В воздухе повеяло лютой зимней стужей, когда мороз пробирает аж до самых костей, и замерзает пар изо рта, и лютый ветер выдувает из тела всю жизнь.

На другом берегу за Калиновым мостом Крут увидел черную луну. По лезвию серпа Морены пробежала искра от Смородины-реки, ослепив воеводу.

Крут мыслил, что после смерти его встретит Громовержец Перун — покровитель воинов и князей. Ведь он был добрым, умелым витязем. Служил в княжеской дружине — не помнил нынче, как звали того князя…

— Ты умер дурной смертью, воевода. Нечистой, — для Морены его мысли были как на ладони. Она заговорила с ним, даже не обернувшись. — Потому тебя и встречаю я.

В голосе богини ему послышалось недовольство.

Дальнейший путь до Калинова моста они проделали в молчании, и, лишь ступив на него одной ногой, воевода засомневался. Ему вдруг почудилось, что он не должен туда идти. Не должен переходить реку Смородину.

Но Морена держала цепко. Она потянула его за собой, словно он ничего не весил. Словно был легче перышка. Нехотя Крут пошел за ней, потому что не было мочи сопротивляться. Он сделал еще один шаг, когда полы длинного белого платья богини подхватил налетевший ветер. Плотная ткань затрепетала, обвилась вокруг ног Морены, и та впервые споткнулась. Оступилась на Калиновом мосту.

Ветер усиливался, и богине пришлось остановиться, вскинуть к лицу руки. Длинные черные волосы развивались у нее за спиной подобно плащу. Громко каркал круживший над мостом черный ворон богини. Тоскливо выл на противоположном берегу одинокий волк.

Воевода никак не мог взять в толк, что приключилось. Он разумел лишь одно: что-то заставило Морену остановиться и разжать ладонь, отпустить его. Могущественная, неведомая сила.

Он медленно пятился к поручням Калинова моста, не смея отвести от богини взгляда. Он вздрогнул, когда Морена тонко вскрикнула и прижала к груди обе руки. Два небольших шага отделяли Крута от берега, когда богиня обернулась к нему, и он увидел ее черные-черные глаза. Алые губы были прокушены, и по подбородку медленно стекала капля такой же алой крови. А после воевода увидел ожог на ее тонких, хрупких запястьях. Такой, словно кто-то схватил их раскаленными ладонями и долго сжимал, опаляя нежную кожу. Лицо Морены искажала мука, и воевода едва не шагнул к ней, чая утешить. Видя ее терзания, Крут разом позабыл, что мыслил сбежать.

— Нет! — Морена вскинула обожженные руки в оберегающем жесте, ладонями к нему. — Уходи, воевода. Уходи прочь! Ты мне не нужен.

Богиня будто бы толкнула Крута в грудь: он почувствовал удар, пошатнулся и провалился в темную пропасть, в нескончаемый вихрь из образов, мелькавших перед глазами. Он не запомнил ни один из них, сколько ни силился. Он все падал и падал, беззвучно крича, пока не открыл глаза, жадно втягивая воздух.

Воевода Крут увидел лицо знахарки, склонившейся над ним. Уставшее, изнеможенное лицо в тусклом свете лучин. Плясали по нему черные тени — такие же темные, как волосы Морены. Двумя яркими искрами выделялись глаза: льдистые, светлые. На груди женщины привычно поблескивал тяжелый торквес. Воеводе помстилось, что украшение отливает красным, словно сильно накалено. Он моргнул, и видение рассеялось.

Знахарка утерла со лба испарину и тяжело опустилась на лавку напротив. Крут, хоть и видел Зиму Ингваровну лишь пару раз, все же приметил, что у нее в волосах заметно прибавилось седины.

— Ну, здравствуй, воевода, — знахарка, прислонившись затылком к деревянному срубу, улыбнулась ему.

— Как… — Крут хотел заговорить, но из горла вырвался лишь сухой хрип. — Как…я…

— Да обожди ты, — госпожа Зима поднялась с лавки и поднесла ему ковш с теплой водой. — Экой нетерпеливый. Попей сперва!

Воевода послушно сделал несколько глотков, отозвавшихся болью в горле. Словно что-то разодрало его изнутри.

— Заживет через седмицу, — сказала проницательная знахарка. — Пришлось тебя помучить, уж не взыщи.

— Как я тут… — со второй попытки получилось лучше, и воевода почти сумел задать вопрос.

Почувствовав усталость, он откинулся обратно на лавку и заскользил взглядом по сторонам. Выходило, что лежал он в горнице князя, а вот его самого было нигде не видать.

— Где князь? — Крут приподнял голову, чтобы посмотреть на знахарку.

— В клети с кметями. Отдал тебе горницу, чтоб никто не мешал ворожбе.

Госпожа Зима говорила столь обыденно, столь спокойно, и воевода сперва опешил. Ворожеи хоть и почитались всяко, но в народе их побаивались, относились с опаской. Потому и селились они, подобно кузнецам, на отшибе, подальше от прочих изб. Потому и редко когда признавались открыто в своем даре.

— Что смотришь так? — весело спросила знахарка. — Мыслишь, богиню Смерти можно одолеть травами да мазями?

Она покачала головой, словно мать, которая удивляется несмышлености малого ребенка, и подошла к двери.

— Нужно князя твоего разбудить. Велел сказать ему, как только ты очнешься, — сказала она и вышла из горницы прежде, чем воевода нашелся с ответом.

По правде, он и не нашелся бы. В голове стоял густой туман, бревенчатый высокий потолок время от времени плыл перед глазами. Крут чувствовал слабость, которой допрежь не помнил. Приходилось прикладывать усилия, чтобы просто пошевелить рукой, чтобы повернуть в сторону голову! Не зря знахарка глядела на него как на дитя. Он им и был нынче! Слабый и ни на что не годный.

Когда в горницу следом за Зимой Ингваровной вошел его князь, воевода сжал края лавки ладонями и попытался приподняться, хотя бы сесть, чтоб не лежать пред князем размазанной квашней!

Куда там! Все пустое! Разом на него зашикала знахарка, да подвели ослабшие руки, и он без сил опустился обратно. Сумел он приподняться, самое большое, на полпальца. Ярослав Мстиславич махнул рукой. Знахарка и впрямь подняла его прямо с лавки в клети, разбудив среди ночи. Токмо и успел, что рубаху поверх порток набросить.

— Лежи, воевода! — велел князь.

Он стремительно пересек горницу и подошел к нему, опустился на край лавки, с беспокойством заглянул в глаза.

— Мстиславич… — начал Крут, но голос вновь подвел его, и он закашлялся.

Ковш с водой на сей раз подал ему сам князь.

— Он окрепнет? — спросил Ярослав у госпожи Зимы, пока воевода медленно пил.

— А то куда ему деться, — фыркнула знахарка. — Коли открыл глаза, стало быть, окрепнет.

— Мстиславич, сказать хочу… — хоть и туманились его мысли, а все же помнил воевода о самом главном. Что не поспел сказать тогда, а нынче может быть уж поздно. — Сколько я здесь? — спросил он, похолодев.

Коли провалялся он нынче больше пары дней…

— С седмицу уже, — отозвалась Зима Ингваровна. — Отравили тебя.

— Что сказать хочешь? — спросил князь, наблюдая, как от и без того белого лица воеводы еще пуще отлила кровь. — Про оберег ништо? — проницательно усмехнулся он.

— Ведаешь уже? Отрок разболтал…

Ярослав свел на переносице брови, нахмурившись. Закатал повыше рукава рубахи, как делал всегда, когда размышлял о чем-то. Потер старый, витой шрам на предплечье.

— Отрок оказался мудрее тебя, воевода, — князь заговорил тихо, тщательно подбирая слова. — Но и он сказал, уж когда было поздно. А коли б ты сразу ко мне пошел…

Он разочарованно покачал головой. Воевода слушал князя, поджав губы. Сил спорить не было; он мог лишь жестами показывать, что не согласен.

— Тебя отравили, а перунов оберег пропал. Мыслю, что один человек сделал и то, и другое. Не промедлил бы ты — может, и не было бы ничего!

Лишь под конец князь не сдержался. Зазвенел его рассерженный, недовольный голос.

— Как — пропал? Он в сумке у меня запрятан. — Да вот так, — Ярослав дернул плечом. — Что я теперь вечу покажу, воевода? — спросил он, медленно разжимая стиснутые кулаки.

— Нашто тебе вече, князь? — кое-как выговорил Крут. — И без него…

— А без него я родную кровь проливать не намерен. Первым — не намерен, — сквозь зубы процедил Ярослав. — Смолчавшего, солгавшего своему князю отрока я выдрал. А с тобой что мне делать велишь, дядька Крут?..

Воевода поправлялся хоть и медленно, но верно. Сперва сумел сесть на лавку, после — спустить на деревянный пол ноги. Нынче же сызнова привыкал стоять на них, не шатаясь. Ведя ладонью по стене, с превеликой осторожностью ступал по горнице. Тело слушалось плохо, неохотно. По-прежнему временами было, как чужое.

Знахарка говорила ему, что так и надо. Мол, а как ты хотел, воевода? Запросто так от Морены вернуться, сразу же на коня взлететь да взять в руку меч?

Крут бурчал, что да, так и хотел. Женщина лишь тихо смеялась в ответ. Смех у нее был, как у молодой девчонки, и порой воевода забывал о водимой жене, с которой прожил полжизни, которая терпеливо дожидалась его из каждого похода. Ругал себя потом нещадно!

— Ты не из этих мест, госпожа, — сказал как-то воевода.

— Не из этих, — кивнула знахарка, усмехнувшись. И больше не сказала ничего.

Князь с ним особо не говорил, хоть и справлялся о здоровье каждый день. Ему уже рассказали и Зима Ингваровна, и несдержанный на язык отрок Горазд, что Ярослав Мстиславич крепко переживал о нем, пока валялся он в беспамятстве на лавке. «Верно, злится нынче куда крепче», — хмыкал Крут всякий раз.

Может, и впрямь он был виноват, старый дурак. Пошто тянул, пошто выжидал. Вон оно как все обернулось! И прав был Мстиславич, нужно ему вече, чтоб против брата пойти, нужно спросить людей. Теперь же, когда украли перунов оберег, слово князя будет против слова Святополка. Слово против слова.

Мстиславич мудрее его, старого вояки, заключил воевода после долгих раздумий. Он токмо и умел, что мечом махать. А Ярослав заглядывает далеко вперед. Не все в Ладоге приняли выбор старого князя Мстислава, не все признали робичича истинным князем. Многие желали ему зла и тайно замышляли против. Не избежать недовольства, коли пойдет Мстиславич первым проливать родную кровь против воли веча али вовсе без веча. А где недовольство, там и бунт. Всем неугодным рот не закрыть.

Думая об этом, Крут всякий раз недовольно кряхтел. Признавать правоту Ярослава было трудно.

А еще получалось, что в тереме предатель. Ладно в тереме — а коли у них в дружине? Ведь отравил кто-то его, оберег украл. Как увидал его токмо? Когда?

Крут мыслил на Горазда. В дружине без зимы седмица. Князь его пригрел, к себе напрасно допустил. Да и про перунов оберег тот ведал! Сам нашел. А может и не взаправду нашел, притворился токмо, чтобы украсть потом.

Знахарка сказывала, его, Крута, травили так, чтобы убить. Спасло лишь то, что княжна, Звенислава Вышатовна, наткнулась на него случайно почти тотчас, да еще ворожба госпожи Зимы. Иначе быть ему нынче в царстве Мары-Морены, в черном-черном царстве.

Кто еще про оберег-то мог узнать? Ведь никому Крут его не показывал, спрятал поглубже в седельную сумку. А мальчишка — тот ведал! Другое дело, что из его рук воевода ни питья, ни снеди в тот день не брал. Он так и не сдюжил вспомнить, ел ли али пил ли после утренней трапезы.

В ночь, когда случился пожар, Крут не спал. Все лежал на лавке с открытыми глазами, пялился на деревянный сруб и размышлял. И так, и эдак вертел, а приходил всегда к одному: ничего-то им не ведомо. Нет у них с князем ответов.

Когда во время пожара два здоровенных лба запоздало вломились к нему в горницу, Крут уж сам почти добрел до двери. С эдакими-то помощниками недолго и угореть. Тем паче, едкий дым уж вовсю заполнял горницу, проникая сквозь щели.

Пока кмети несли его на руках, словно девку, словно малое дитя, воевода костерил их, на чем свет стоит. Припомнил и отца, и деда, и всю родню до седьмого колена, в кого они могли такими остолпами уродиться! Крут еще пуще разъярился, когда увидел на лицах кметей усмешки. Смешно им было, ты погляди!

А после, когда его, наконец, опустили на землю на ноги недалеко от терема, стало уж никому не до веселья. Позабыли про пожар, когда Ярослав выволок на крыльцо княжну с полюбовничком. Князь велел ему идти за ними в терем, и Крут медленно, с трудом добрел до крыльца, кое-как поднялся по ступенькам. К моменту, как он толкнул дверь сеней, воевода весь взмок от испарины, а дышал так, словно долго-долго бежал изо всех сил, рвя легкие.

Через длинные сени он прошел на соседнюю половину терема, в людскую. На княжеской стороне горницы заволок едкий дым. Не было мочи ни дышать, ни смотреть — так резало глаза. Часть терема, где жили слуги, оказалась почти не тронутой ни дымом, ни, тем паче, огнём. Пожар до нее не добрался — горело токмо с княжеской стороны.

Княжеская семья собралась в клети, где обычно стряпали бабы. Некрас Володимирович сидел во главе длинного стола. Перед ним стояла опозоренная княжна — кто-то додумался принести ей плащ взамен покрывала. Лицо Рогнеды закрывали от чужих взглядов длинные распущенные волосы. Она сжалась вся, подняла плечи, склонив пониже голову, и обхватила себя за локти ладонями.

Крут не поверил ей ни на грош. Безсоромна девка! Строит не пойми что, потаскуха! Говорил он, говорил Ярославу — не будет тут добра! Не бери отсюда девку, найди в Ладоге — кроткую, послушную, тихую!

Он поискал взглядом князя: тот стоял чуть поодаль от стола, заложив руки за спину. На Рогнеду он не глядел, а в ногах у него валялась какая-то ткань. Воевода не понял сперва, а после — уразумел. И тихо выругался сквозь зубы, увидав на той ткани красное пятно.

— Б-батюшка, — заикаясь, заговорила княжна, но была перебита — матерью.

— Закрой свой рот! — княгиня Доброгнева шагнула к дочери, стиснув кулаки. — Молчи, пока тебе не велят говорить!

В самом углу горницы воевода увидел вторую княжну. Кутаясь в покрывало, она едва дышала и не отводила взгляда от дядьки и двухродной сестрицы.

— Порченый товар я не возьму, — повисшую тишину нарушил Ярослав Мстиславич.

Он говорил со всеми и ни с кем: ни на кого не смотрел, тем паче — на княжну. Скользил взглядом по стенам горницы, по лавкам, по длинному столу.

Рогнеда вздрогнула и сжалась еще пуще.

«Дрожать надо было, когда ноги раздвигала», — с отвращением подумал воевода.

— Чужие бастрюки мне не нужны, — князь дернул уголком губ.

— Ярослав Мстиславич, ты погоди, не горячись. Сядем с тобой, потолкуем, как быть, — поспешно заговорил Некрас Володимирович, повернувшись к нему. — Союз наш выгоден и нам, и тебе.

— Выгоден, — тот кивнул и пнул в сторону ткань с пятном крови порченой княжны. — Но толковать нам с тобой не о чем, князь. Ты уж не взыщи, — он вновь криво усмехнулся, и Крут нахмурился.

Он лучше прочих знал своего князя. Ведал, что за такой усмешкой следует. Осекшись, Некрас Володимирович согласно кивнул. Он и сам так мыслил. Он запустил пятерню в волосы на затылке и сжал там кулак.

«Лучше бы косы дочери так сжимал», — Крут сделал небольшой шаг и прислонился к стене. Он порядком устал и едва уж стоял на ногах. Пора было кончать этот бессмысленный разговор. А по утру можно сразу и в Ладогу отправиться. Довольно они тут задержались, довольно! А невесту для князя они еще подыщут другую, самую лучшую девку найдут!

— Какую виру хочешь, Ярослав Мстиславич? — спросил князь Некрас чуть погодя.

— Виру, говоришь, — его глаза нехорошо блеснули. — Нашто мне вира… она позора не смоет.

В горнице стало очень, очень тихо.

Всхлипнув, княжна Рогнеда упала подле отца на колени и вцепилась в него руками.

— Батюшка, нет! Прошу, не надо… — она тихо зарыдала.

Отец сперва хотел оттолкнуть ее, но не смог. Уронил поднятую руку и тяжело взглянул на Ярослава из-под насупленных бровей.

— Не нужно… Возьми виру, князь. Какую хочешь. Вдвое больше дам, чем приданое обещал. Союз все едино заключим, слово мое — крепко, — быстро, будто бы лихорадочно заговорил Некрас Володимирович.

Он поднялся, не в силах больше сидеть, принялся ходить по горнице. В какой-то момент наткнулся взглядом на притихшую в углу Звениславу и замер, а после хлопнул ладонью об ладонь и повернулся к молчавшему Ярославу.

— Заместо Рогнеды… братоучадо мое, Звениславка. Возьми ее! Княжна, как и дочка моя. Втрое дам приданого за нее.

Взгляды всех в горнице обратились к застывшей, ошеломленной девке. Приоткрыв рот, она во все глаза смотрела на дядьку и силилась что-то вымолвить. Она почти заговорила, но княгиня Доброгнева не позволила: отвесила ей звонкую оплеуху — такую, что поворотилась в сторону голова, да метнулись следом волосы.

— А ну молчи, дура! Ни звука, пока дядька не велит!

Прижав ладонь к покрасневшей щеке, Звениславка кивнула сквозь слезы.

Глядя на все это, воевода покачал головой и посмотрел на своего князя.

Некрас Володимирович чаял оберечь единственную дочку, потому и предлагал и приданого втрое больше, и вторую княжну как княжескую невесту. Ведь коли не возьмет Ярослав виру, вправе будет он убить Рогнеду Некрасовну за причиненное ему бесчестье. Княжна быстро уразумела, потому и поползла на коленках к доброму батюшке…

Крут все ждал, пока Ярослав усмехнется, откажет Некрасу Володимировичу, да и покончат они на этом. Нашто ему княжну убивать, право слово. Девка дурная! Ни стыда, ни совести, ни чести. Возблагодарить Богов нужно, что отвели от такой-то невестушки, что не случилось промеж ними свадьбы.

Так мыслил воевода: следует взять с князя Некраса богатую виру да вертаться поскорее в Ладогу, оставить позади уже все.

— Добро, — сказал князь, и воевода окаменел. — Добро, Некрас Володимирович. Возьму вирой втрое больше приданого и вторую княжну. Не станем рушить наш союз из-за твоей беспутной дочки, — припечатал Ярослав Мстиславич.

Княжна Рогнеда, сидевшая на полу подле лавки, не подняла и головы.

Крут глядел на князя, словно тот лишился рассудка. А вот Некрас Володимирович, напротив, даже сдюжил улыбнуться. Хлопнул себя ладонями по бокам и подошел к Ярославу Мстиславичу, протягивая руку.

— Не держи на меня зла, князь. Не мыслил я, что так все обернуться может… никогда я не хотел, чтоб была промеж нами обида какая, али иное что.

— Я разумею, — отозвался Ярослав Мстиславич.

Они скрепили новую договоренность рукопожатием, и князь вновь заговорил.

— Скрепить сватовство мне нечем. Обручи, которые дочка твоя сняла, я назад не возьму. Пусть их переплавят, сослужат кому-то добрую службу.

— Что-нибудь да придумаем! — Некрас Володимирович махнул рукой.

От облегчения, что удалось сохранить союз да дочкину жизнь, ему все нынче казалось по плечу.

Поймав наконец взгляд своего князя, воевода медленно покачал головой. Ярослав не повел и бровью. Лишь дернул резко плечом: злился. Крут подавил вздох и переступил с ноги на ногу.

— Завтра поутру уедем в Ладогу, — сказал Ярослав, дождался кивка Некраса Володимировича и вышел из горницы прочь.

Сидевшую на полу княжну Рогнеду он обошел далекой стороной, словно чурался не то, что ее коснуться — рядом оказаться. На вторую княжну, свою невесту, даже не взглянул. Крут медленно заковылял следом за князем. Он едва переступил порог горницы, как у него за спиной разом заговорили. Казалось, княгиня спорит о чем-то с мужем. Воевода мотнул головой, чтобы не слышать. Довольно с него княжеской семьи.

Крут вышел во двор и увидел, что уже рассвело. Занимавшаяся заря окрасила небо светло-розовыми мазками. Он пошел к клети, намереваясь крепко потолковать с князем, но не поспел: тот как раз выводил из конюшни неоседланную Вьюгу. Воевода и моргнуть глазом не успел, как Мстиславич пересек двор, выехал сквозь ворота, спешно распахнутые слугами, и был таков.

Проводив его взглядом, Крут выругался сквозь зубы. Ведет себя словно мальчишка! Хотя бы отрока своего сопливого взял, всяко надежнее. В клети дружинники встретили его радостным, сдержанным гулом. Кто-то принялся хлопать его по плечу, но был остановлен подзатыльником старшего кметя.

— Уморишь воеводу, остолоп!

В глазах парней помимо радости проглядывались невысказанные вопросы. Про Рогнеду ведали уже все. А кто не ведал — так ему рассказали.

— Князь сказал, что завтра поутру едем в Ладогу, — помедлив, заговорил воевода.

Довольный ропот облетел тесную клеть, куда набилась дюжина парней. По дому тосковали все. Никто не спросил, да и Крут не стал бы говорить, что порешили со сватовством да с союзом между княжествами. То не их дело. Надо будет — князь сам все расскажет.

— Вымеска этого связали да бросили в клеть, — рассказал ему кто-то из кметей, на том и покончили.

Крут не вернулся в княжеский терем, в горницу, в которой провел минувшие седмицы. Остался в клети с дружинниками. Ноги его больше не будет в том тереме, так порешил. Любо князю — пущай. А он здесь будет.

Ярослава ему пришлось дожидаться долго. Уж прошла утренняя трапеза, когда вернулся князь на взмыленной Вьюге.

«Где только был», — воевода глядел на него, стоя в дверях клети в тени. Он посмотрел, как Ярослав увел кобылу в стойло, не отдав поводья конюшонку, и на неверных ногах медленно побрел к конюшне.

Князь поил уставшую Вьюгу и, услышав чужие шаги, обернулся.

— Гляжу ты в добром здравии, воевода.

Крут не успел ответить. Не только он поджидал нынче возвращения Ярослава, потому как в конюшню вошла новая княжья невеста. Звенислава не чаяла увидеть воеводу и не смогла сдержать удивления. Переводя взгляд с одного на другого, она медленно пятилась назад, так ничего и не сказав.

— Постой, — окликнул ее Ярослав. Он отложил в сторону щетку, которой вычесывал Вьюгу, и поправил ворот рубахи. — Чего тебе?

— Поговорить, — разом выпалила та.

Услышав, Крут хмыкнул и огладил седую бороду. Круто девка берет.

— Так говори, — безжалостно сказал князь, хотя даже тугодумный слепой олух уразумел бы, что та чает поговорить с ним без видаков.

Воевода видел, как княжна все косилась на него и сминала в ладонях подол серого платья. Приметил он также, что не баловал Некрас Володимирович братоучадо украшениями: не носила та ни венца красивого, ни височных колец из серебра. Да и в косу вплетены были самые простенькие ленты.

— Я обожду во дворе, — Крут решил подсобить смущенной девке.

Не она позор такой роду своему учинила! И достало ведь храбрости прийти сюда нынче, от князя разговора требовать.

— Погоди, воевода, — князь остановил его. — Не дело мне с невестой один на один оставаться. Да и от тебя у меня секретов нет.

«Ой ли?! — Крут с укором посмотрел на князя, встретившись с ним взглядом. — Нашто девку смущаешь, дурень?».

Звенислава Вышатовна вздохнула и еще крепче вцепилась в подол платья.

— Не наказывай Рогнеду, князь, — попросила она, рассматривая землю у себя под ногами.

Крут подавился воздухом. Ну, девка!..

Ее слова изумили и Ярослава. Он вскинул брови и молча скрестил на груди руки, пристальнее вглядываясь в стоявшую напротив невесту. Та заметно нервничала: кусала губы, комкала в руках подол платья. Верно, смотреть ему в глаза она попросту не смела.

— В тереме болтают, ты волен убить ее, — заговорила княжна, не выдержав его молчания.

Она мало смыслила в том, как откупаются вирой, понял Крут. Потому и не знала, что Ярослав не мог убить Рогнеду, коли согласился на новое сватовство да на приданое, что втрое больше прошлого. Не смыслила, потому и пришла нынче просить за двухродную сестру.

— Она опозорила меня, — жестко сказал князь.

Он не спешил разуверить княжну в ее заблуждении.

— Обесчестила себя и отца. Ваш род.

Смущенная донельзя, испуганная его ледяным голосом, девка еще ниже опустила голову.

— И нынче ты приходишь и просишь не наказывать ее. Оставить как есть, княжна? Пусть знают люди, что князь Ярослав из Ладоги и не такое оскорбление спустить может?

Звенислава Вышатовна вздрагивала, чувствуя его недовольство и раздражение. Ярослав Мстиславич не говорил с ней, он стегал словами.

— И что потом будет? Каждый помыслит, что всяко может меня оскорблять, что слаб я, что земли свои не обороню?

Пока говорил, князь подошел к ней вплотную. Девка была готова сквозь землю провалиться — Крут видел, как та маялась, сдерживала слезы. Норова Ярослава и взрослые мужи, многомудрые бояре из ладожского терема остерегались. Не всякий с ним спорить решался, пока бывал тот раздражен. Слухи о нем неспроста взялись.

— Стало быть, должен я Рогнеду простить и всякого, кто бесчестит меня? Что молчишь, княжна? Поговорить же хотела.

Против воли Круту стало жаль глупую девку, повинную лишь в том, что попалась под руку князю в неурочный час. Откуда б у нее таким мыслям взяться, коих требует князь? Девка, она девка и есть!

Звенислава медленно подняла голову. Ярослав стоял в шаге от нее; руку протяни — и коснешься. Смотрел пристально, не отводя тяжелого, строгого взгляда, под которым хотелось сжаться и исчезнуть.

— Я… — она замялась, не находя слов.

Злость в голосе князя начисто сбила ее с толку, и она растерялась. Столько всего надумала перед тем, как заговорить с ним, а нынче все позабыла. Трудно было не позабыть тут. Ярослав Мстиславич ее не щадил.

— Ты будешь княгиней в тереме на Ладоге, — сказал князь уже спокойнее, но в голосе явственно угадывалось разочарование. — А глупая княгиня мне не нужна.

Не диво, что девка всхлипнула и сбежала. Крут поглядел ей вдогонку и повернулся к князю.

— Молчи, дядька Крут, — велел Ярослав.

Он тоже смотрел вслед убежавшей девке.

Святополк скрипел зубами. Пришли от робичича вести: встречайте, мол, с невестой еду. Готовьте великий пир, заключил я для Ладоги добрый, крепкий союз!

У Святополка сводило зубы всякий раз, когда слышал он такие беседы. Выходило, нужно ехать в Ладогу, к братцу на поклон. Крепче чем по приказу робичича ездить собирать дань, Святополк ненавидел покидать свои крохотные владения, терем на Белоозере. Была б его воля — никуда бы отсюда не уезжал. Коли б еще ненавистную жену Предиславу можно было в дальнюю деревню отправить, он был бы почти счастлив.

Но заместо предстоит Святополку вскоре сидеть за длинными дубовыми столами, слушать чествования робичича, поднимать за его здравие кубки с боярами да дружинниками, которые предали его и приняли Ярко князем. Не пошли против воли лишившегося разума старика Мстислава, его отца.

— Сынок?

Мать всегда чувствовала, когда ему было худо. Так и нынче. Разыскала его сидящего в одиночестве в просторной гриднице и только поглядела на лицо — сразу же все поняла.

Святополк залпом допил из кубка вино и откинулся на спинку престола. Велел он его вырезать из дуба так, чтоб был богаче, больше, чем у робичича на Ладоге. Слыхал потом, что осердился братец, да токмо в глаза ему сказать ничего не сподобился.

Он погладил деревянные подлокотники и вздохнул.

— Что, матушка?

Княгиня Мальфрида медленно шла к нему по гриднице мимо расставленных вдоль стен лавок. Подол тяжелого, богато расшитого платья, украшенного драгоценными каменьями, степенно влачился позади нее. Голову украшала рогатая жемчужная кика, с золотыми кисточками, а руки — тяжелые широкие обручья. На груди лежал несменный торквес. Каждый шаг княгини гулким эхом отражался в безлюдной, пустой гриднице.

Она остановилась напротив престола, на котором сидел ее сын, скрестила на груди руки и приподняла голову. Нахмурилась, увидев в его руках пустой кубок да опрокинутый пустой же кувшин, что валялся возле его ног.

— Невесел ты, как вернулся со сбора дани. Предислава тревожится, мол, на женской стороне терема и вовсе не показываешься. Так она тебе сына не родит.

Святополк вскинул недовольный, захмелевший взгляд. Мать смотрела на него с укором и осуждением, поджав губы. Он не рассказывал княгине про Иштар. Коли та прознает — отравит хазарскую девку непременно.

— Предислава ни на что не годна, — раздраженный, он дернул плечом. — Пустую жену вы мне с дядькой Брячиславом подсунули.

— Не пустую, коли родила мне внучек, — княгиня едва заметно вскинула брови. Не впервой они вели этот разговор. — И принесла тебе приданым земли к северу.

— Я устал, — Святополк махнул рукой и вновь откинулся на престол, развалившись на нем. — И не желаю спорить. Говори, что хотела.

— Ярослав привезет в терем молодую жену, — прежде чем заговорить, княгиня Мальфрида молчала до тех пор, пока не выпрямился, не соскреб с деревянного сиденья себя ее сын.

Дождавшись, она удовлетворенно кивнула и продолжила.

— Девка молодая, княжеский терем на Ладоге уж давно не видал женской руки. Предложу Ярославу, чтоб я осталась там, пожила, подсобила новой княгинюшке. Мне он не откажет.

Это было правдой. Своей мачехе Ярослав не сможет отказать.

— Но нашто? — спросил Святополк, размышляя. — Да и кто здесь будет со всем управляться?

— Жена твоя водимая, — без тени улыбки отозвалась мать. — Давно ей пора перестать за моими юбками прятаться.

Святополк закатил глаза. Он избавится от ненавистной Предиславы как токмо сможет и возьмет заместо нее Иштар.

— Нам не повредят глаза и уши в тереме на Ладоге, сын. А тут добрый повод.

Мать говорила верно, и Святополк даже чуть рассердился. Ему следовало самому додуматься прежде нее. Он князь же! Впрочем, он быстро остыл. Никто не способен тягаться с княгиней Мальфридой в замыслах и хитросплетениях.

Она сжила со свету всех отцовых жен, которых он брал, чтоб родили сына. Не допустила, чтоб ее отослали, избавились от нее, когда в тереме уразумели, что она пустоцвет. Не говоря уже о том, на что пошла его мать, чтобы старый Мстислав взял ее в жены. И хоть с опозданием, но княгиня Мальфрида своего добилась. Стала матерью княжеского сына, единственной водимой женой князя.

Правда, какой нынче с того толк?..

— Верно говоришь, матушка, — пересилив себя, Святополк кивнул. — Слыхал я, правда, что невесту робичич себе сыскал — палец в рот не клади. Гордячка и строптивица. Рогнедой зовут.

Княгиня Мальфрида снисходительно ему улыбнулась.

— Уж сколько задиравших нос гордячек я повидала за свои зимы, сынок. Где они ныне?..

Она поглядела на него, поправила нитку из драгоценных каменьев и торквес на груди и медленно пошла прочь из гридницы. Уже подле двери обернулась к нему и приказала.

— А к Предиславе чтоб нынче же заглянул. Мне внук нужен.

Ей перечить духа у Святополка не хватало никогда.

Он заскрипел зубами, разъяренный и уязвленный, потому что ведал: ослушаться мать он не посмеет и нынче. Тотчас вспомнилась маленькая и горячая Иштар. Уезжая, он пригрозил, что убьет, коли она ляжет с кем-то, пока его нет. Она пыталась скрыть, как сверкнули непокорством бесстыжие глаза, но слишком поздно опустила голову. Святополк увидал.

Ништо, в другой раз сперва он выбьет из нее всю дурь.

Надо бы договориться с ее отцом да забрать Иштар себе, побудет покамест наложницей. Поселит ее недалеко от терема, но чтоб мать не прознала. Иначе не проживет Иштар и пары седмиц. Княгиня Мальфрида не потерпит, чтоб он княжью кровь разбавлял да ее племянницу бесчестил. И внука от хазарской девки не потерпит. Да и дядька Брячислав рот свой откроет так, что никакой управы не получится сыскать.

Пока не получится.

Коли сложится все, как Святополк задумал, управу и на мать, и на дядьку он найдет. Нынче же… Он откинул в сторону деревянный кубок, поднялся на ноги и нетвердой походкой направился к двери. Пол расплывался перед глазами: все же порядком захмелел, осушив в одного целый кувшин хмельного питья.

Святополк вышел из гридницы и пересек длинные-длинные сени. Он шел на женскую половину терема: там жила его глупая, нелюбимая жена, их сопливые дочки да мамки-няньки. Как-то он решил, что там же стоит поселить девок, что грели ему постель, но княгиня Мальфрида весьма скоро показала ему, что затея была глупой. Больше он на женскую половину девок своих не водил.

Толкнув дверь в горницу жены, он увидел, что Предислава вышивает в окружении мамушек-нянюшек. На полу подле ног жены играли с куделями их дочери. Святополк мазнул по ним равнодушным взглядом, посмотрел на вскочившую на ноги жену и махнул рукой, указывая на дверь.

— Все вон пошли, живо! И соплюх этих заберите!

Как и всякий раз, глупые бабы подняли шум: пока собирали свои тряпки, пока поднимались с лавок, пока уносили разом занывших дочерей. Святополк так и стоял на проходе, провожая каждую раздраженным взглядом. Когда последняя, наконец, убралась из горницы прочь, закрыл дверь и опустил тяжелый засов. Повернулся к жене — Предислава прижималась спиной к деревянному срубу и следила за ним испуганным взглядом, теребила светлые косы. Она не надевала кику на женской стороне терема.

Святополк шагнул к ней, и она прижалась к стене еще пуще. Предислава часто дышала, и ее полная грудь высоко вздымалась, туго натягивая ткань рубахи.

«Затетёха», — брезгливо подумал Святополк и едва не сплюнул прямо в горнице.

— Стало быть, матери моей нажалилась, что муж к тебе не заходит? — он недобро улыбнулся и принялся расстегивать воинский пояс.

— Я не жалилась, — слабым, дрогнувшим голосом возразила Предислава. — Твоя матушка и без моих слов обо всем ведает.

— Нашто мне сюда приходить, коли ты ни к чему не годна, — Святополк медленно покачал головой и окинул жену злым взглядом. — Что стоишь, ложись на постель.

Подперев ладонью щеку, княгиня Мальфрида совсем не по-княжески вздохнула. Сидевший напротив мужчина поднял на нее взгляд. Женщина постукивала пальцами по деревянной столешнице, и ее кольца тускло поблескивали в свете лучин.

— Зачем ему убивать кузнеца? — Мальфрида вновь вздохнула и, взявшись за два рожка, сняла с головы тяжелую кику.

Ее волосы были убраны в высокую прическу на затылке, и она вытащила из нее заколки. Две тяжелых, побитых сединой косы скатились по ее плечам аж до лавки.

Ее брат, которого когда-то звали Бёдваром, а ныне величали Брячиславом, поглядел на нее со сдержанным удивлением. Совсем худо дело.

— Не ведаю. Но мне об том шепнул надежный человек. Я ему верю.

— Боги светлые, хоть бы из удела своего уехал, прежде чем такое творить, — Мальфрида покачала головой и прикрыла ладонью глаза. — Ведаешь ли, прошел он обряд очищения перед Перуном-то?

Брячислав сдержанно помотал головой.

— Ох ну и туес, — простонала Мальфрида.

По всему выходило, вернулся Святополк из той деревни и тотчас сел за общий стол в гриднице, преломил со всеми хлеб; лег ночью с какой-то девкой.

Брячислав скривился. Денно и нощно бесчестит Предиславу, его дочку, ее муж. Его, Брячислава, племянник. Курощуп клятый! И слово матери давно для него уж не указ. Разбаловала его она страшно, и вот что вышло. Да что уж нынче об том говорить да жалеть. Пороть следовало, пока поперек лавки лежал.

Нынче уж поздно.

И он ничем не лучше, старый дурень! Повелся на сладкие речи, отдал за него дочь, хотя и ведал уже тогда все про гнилое святополковское нутро…

— Что делать станем? Община кузнеца лишилась. Один он там был на много изб. Коли до Ярослава слух дойдет, коли пойдут княжьей Правды искать…

— Поезжай сам, — попросила брата княгиня. — Возьми из шкатулки моей перстень. Привези им мехов и меда.

— А коли не выйдет откупиться? — Брячислав поглядел на сестру из-под густых, насупленных бровей, и та рассерженно стукнула ладонью по столу.

— Ты поезжай сперва, а уж потом рассудим!

— Общине кузнец потребен, а не цацки твои, — огрызнулся он.

Прошли времена, когда сестра была во власти помыкать им, как ее душеньке угодно. Нынче она без него никуда. Правда, и он без нее тоже. Крепко-накрепко связаны они, посильнее родственных уз.

— Знаю, — Мальфрида вздохнула, и Брячислав устыдился своей злости.

Что уж тут. Не токмо она повинна в том, как все вышло. Девок травить небось он ей подсоблял.

— Поискать нужно. Может, найдем хоть того, кто в кузне подсоблял да ведает, с какой стороны молот держать, — размышляя, княгиня встала и принялась мерить шагами просторную горницу. Лучшую горницу во всем тереме; даже у сына ее, удельного князя, поменьше была.

— Погоди-ка! — Мальфрида резко остановилась и повернулась к брату, отчего подол ее темного вдовьего платья обмотался вокруг ног. — А родня у того кузнеца есть?

— Нету, — Брячислав пожал плечами. — Бирюк он.

— Поезжай нынче же по утру, — сестра приложила руку к груди. — Неспокойно мне что-то. Скоро уж и Ярослав возвратится на Ладогу. Как бы дурное что не приключилось.

Одернув рубаху под воинским поясом, Брячислав с прищуром поглядел на сестру. Правду говорят, слепо материнское сердце. Мыслит, что приключится с ее сыном дурное, когда уж давно оно приключилось! А княгиня и рада на все глаза закрывать. Спросила бы Святополка, где тот шлялся седмицы напролет. Уж последнему полудурку ясно, что не потребно столько времени, чтоб по ближайшим общинам проехаться да обоз дани собрать. Где шлялся, с кем — неведомо никому!

А возвратился хоть и злющий, но рожа так и светилась довольством. Брячислав аж сплюнул на землю, когда увидал, как Святополк спрыгивает с коня да к матери идет кланяться. А та пожурила малость, что припозднился так сильно, да и токмо! Хоть бы спросила, отчего припозднился, где был!

Брячислав нутром чуял: сотворил недоброе али намеревается сотворить, клятый змееныш! Не зря ведь сказывают люди: не жди от ворожбы добра… Так и они. Не дождались.

— Брат?

Видать, крепко он задумался. Не заметил, как подошла к нему сестра да положила на плечо руку, легонько сжав.

— Поеду, — буркнул Брячислав. — Куда я денусь. Ты уж тут без меня гляди в оба.

Мальфрида притворилась, что не разумеет, о чем он. Ничего не спросила, кивнула нетерпеливо: мол, знаю-знаю, не гунди, не бабка!

— Припугни общину, коли нужда будет, — помедлив, добавила сестра.

Дойдут до Ярослава слухи, придут люди просить княжеского суда — несладко придется Святополку. Подозревала княгиня, что в дурном деле замешан ее сын. Неспроста он убил кузнеца, не из-за дурной головы. Коли решился на такое, стало быть, что-то его заставило. Что-то, что поставил он выше жизни кузнеца — а ведь их даже в битвах страшились убивать. Все же говорили они с богами.

— Сына б твоего кто припугнул, — тихо сказал Брячислав. — Святополк нас погубит.

— Нет, — Мальфрида поджала губы. — Я все сделаю по уму.

— Как? — брат недоверчиво на нее поглядел. — Поздно уж по уму делать. Коли рожоного ума у него нет…

— У меня зато с избытком, — она скривилась и отошла от брата, вернувшись на лавку через стол от него.

— Никак ты за старое взялась? Фрида, ты ей кровью тогда клялась!

— И что она сотворила в ответ? Нет у той клятвы силы, нет! — княгиня изо всех сил ударила по столу двумя ладонями.

Раскрасневшаяся, она тяжело и сердито дышала, смотря на Брячислава взглядом раненого, но смертельно опасного зверя.

— Довольно об этом! Все быльем поросло… Я устала, брат, ступай. Выезжай с рассветом.

— Фрида, — снова начал Брячислав, но княгиня поднялась с лавки и подошла к двери.

Отодвинув засов, Мальфрида широко распахнула дверь. В горницу тотчас заглянул ее верный охранитель: все ли ладно, не случилось ли чего?

— Мой брат уже уходит, — сказала ему княгиня и повернулась к Брячиславу: руки скрещены на груди, губы сжаты в тонкую полоску, глаза недовольно сощурены.

«Пес с ней!» — в сердцах подумал Брячислав и вылетел из горницы, не взглянув на сестру.

Когда за ним закрылась дверь, Мальфрида прислонилась к ней лопатками и устало вздохнула. Брат уж который десяток зим был самым верным и самым преданным ее союзником.

Она не выжила бы без него в тереме у мужа, у Мстислава. Пришлая девка из чужой страны, говорящая на незнакомом языке. Коли б не Брячислав, не жить ей нынче княгиней в светлой горнице, не быть матерью единственного не прижитого на стороне княжьего сына… не больно это подсобило, как видно нынче. Но кто же ведал тогда!..

Мальфрида прошла вглубь горницы, где ждала ее мягкая постель, где лежали на деревянном полу звериные шкуры. К чему она так и не смогла привыкнуть, так это спать на высокой лавке. Там, где она родилась, постелью служили толстые шкуры да накинутые поверх покрывала.

Княгиня сняла кольца, браслеты и подвески с драгоценными каменьями, расплела толстые косы. Расчесывая волосы гребнем, она то и дело вздыхала: заметно прибавилось у нее седины. Накидку, платье да исподнюю рубаху бросила прямо на полу возле лавки: девка поутру все уберет. Мальфрида скользнула на постель и укрылась теплой шкурой, закрыла глаза.

Но сон к ней не шел. Вместо него в голову лезли воспоминания о давно минувших днях. Поросли они быльем, но не для нее.

Все глупый младший брат! Разбередил неосторожным словом незажившую рану, всколыхнул в душе у княгини целую бурю! Сколько уж зим она не вспоминала, что когда-то их было трое. Когда-то у них была сестра. Которую она, Мальфрида, предала. Украла у нее то, что самой Мальфриде никогда не принадлежало…

От злости княгиня заскрипела зубами. Она не желала вспоминать о том, как едва не убила свою младшую сестру. Ей не оставалось ничего иного. У мужа не заканчивались девки, и она никак не могла родить ему сына.

В какой-то момент она заснула, но ненадолго. Проснулась посреди ночи в кромешной темноте, будто от толчка. Сердце у нее болело, как и тогда; в груди не хватало воздуха, чтобы дышать. Откинув шкуру, которая ее душила, Мальфрида резко села на лавке, царапая себя слева под грудью.

— Тихо, тихо, — зашептала она сама себе.

Она раскраснелась, и к покрывшемуся испариной лицу неприятно липли волосы, лезли прямо в глаза. Впервые за много-много зим ей приснилась сестра с ее холодным взглядом льдисто-голубых глаз, что выворачивал наизнанку все нутро.

— Ты давно умерла, — прошептала княгиня. — Все быльем поросло.

До рассвета она так и не сомкнула глаз. Боялась заснуть и вновь увидеть во сне светлый, строгий взгляд ее доверчивой, глупой и мертвой младшей сестры.

На другое утро Святополк выветривал хмель, сражаясь со своим воеводой на мечах на заднем дворе. Воеводу звали Драганом и был он предан лишь Святополку, а потому — всячески последним обласкан и любим. Удельный княжич подобрал его как-то на торге на Ладоге. Тот подрался сгоряча с кем-то да не мог выплатить виру, вот и грозило ему быть проданным в рабство на ладью к варягам. Святополку же пришелся по нраву дерзкий, непокорный воин и он выкупил его долг. Драган стал сперва служить ему в дружине кметем, после — десятником, а нынче вот — воеводой.

Святополк верил ему как себе. Тот не был ни ставленником матушки, ни соглядатаем дядьки Брячислава. Токмо Драгану он поведал о замысле своем да об Иштар, да о потерянном перуновом обереге. Драган же подсобил ему и с тем на редкость болтливым кузнецом, что надумал с князя своего золота стрясти за молчание! Нынче он уже никому ничего не поведает.

— Воевода Брячислав нынче по утру в спешке уехал куда-то, — сквозь зубы шепнул Святополку Драган, когда они сблизились во время очередного обмена ударами. — Сказывают, в общину, где жил кузнец.

Говорить во время схватки было несподручно, но зато никто чужой не мог нагреть уши! Взмыленный, встрепанный Святополк недовольно скривился. Убийство кузнеца, да еще единственного на несколько общин скрыть было им не под силу. Он лишь чаял, что слухи расползутся не столь шустро. Но не сбылось. Верно, и матушка, и дядька уж обо всем прознали.

— Довольно, — велел Святополк, опустив меч.

Может статься, не так уж и худо, что дядька Брячислав уехал из терема. Матушка занемогла и не выходила из горниц, и без их присмотра удельный княжич, наконец, ощущал себя подлинным владетелем.

Он велел принести в гридницу вина и увлек за собой Драгана: хотел потолковать без видаков да чужих ушей, но и не таясь особо, раз уж подвернулся такой случай. Едва войдя в гридницу, Святополк рухнул на престол и тотчас протянул руку к кубку с вином, заботливо принесенному расторопной теремной девкой.

— Худо мне, — пожаловался недовольно.

Выпил он накануне лишка. Как вышел от Предиславы, так и направился к себе в горницу, топить скуку и злость в вине. А нынче страдал головой и животом: тошнило до пятен перед глазами, едва сдюжил не проблеваться во время схватки с воеводой.

Хмыкнув, Драган посмотрел на своего княжича. Лицом тот походил больше на мертвого — бледный, синюшный. Воевода плеснул себе вина и, поморщившись, отпил. Его аж передернуло от вкуса. Никакого удовольствия он не находил в этой кислятине, иное дело — старый добрый мед!

— Я весточку получил от друга, — уняв дурноту вином, Святополк заговорил о насущных делах.

Драган вскинул на княжича взгляд голубых глаз и нахмурился.

— По сердцу ему пришлась моя задумка, — Святополк довольно оскалился, поигрывая кубком. — Сделает, как уговорено меж нами было.

Поискать недовольных среди племен и мелких княжеств, граничащих с каганатом, придумал Святополк. Того войска, что мог собрать отец Иштар, хазарский полководец Багатур, не хватало, чтобы одолеть Ярослава. У самого же Святополка верных людей было еще меньше… Впрочем, это он мыслил поправить, как окажется в тереме на Ладоге на свадьбе у робичича.

Багатур-тархан обещал, что приведет еще людей, вдвое приумножит численность своего войска.

— Зачем он помогает тебе? — спросил Драган.

Он не разумел, нашто их княжичу сдался союз с узкоглазыми, желтокожими хазарами. Да еще и та девка!.. Святополк всего раз брал его с собой, когда встречался с ихним полководцем Багатуром, и Драган с трудом не кривил лица, пока сидел вокруг одного костра с хазарами.

Коли уж начистоту говорить, многие в дружине не разумели, отчего Святополк сошелся с хазарами. Узкоглазых степняков крепко не любили, так уж повелось. И хоть и лежали между Ладожским княжеством и хазарской степью долгие дороги да чужие земли, а все одно — не любили их здесь!

— Он просит встречи, — уклонившись от ответа, Святополк задумчиво потер подбородок и посмотрел на Драгана, который под его взглядом расправил плечи, чуть вздернув голову. — Тебя отправлю, — удельный княжич усмехнулся.

Сам он поехать, знамо дело, не мог. Не нынче, когда токмо со сбора дани вернулся да скоро уж ехать на Ладогу. Хотя поехать хотелось — страсть! Повидать Иштар…

Воевода скривился. Хуже нет для него наказания, чем со степняками встречаться.

— Отправь не меня, княжич, — сварливо попросил Драган. — Хотя б вон Гостомысла! Все лепше.

Поглядев на воеводу, Святополк покачал головой.

— Никому у меня веры нет, окромя тебя. Поедешь сам.

Драган выругался себе под нос, но спорить больше не посмел. То правда, что он Святополку обязан жизнью. Коли захочет, не сможет ни предать, ни ослушаться. Правда, мыслил порой, что может и рабом на ладье к варягам не худо было бы… Сказывали, варяги свободу дают тому рабу, что в бою отличился. Уж он бы сдюжил, проявил бы ратную доблесть.

— Что кривишься? — как и всякий хитрец, Святополк видел в людях то, что они старались скрыть. Вот и презрение на лице своего воеводы он не мог не разглядеть.

— Не по сердцу мне хазары, княжич. Сам ведаешь, — огрызнулся Драган.

Сердито скрестив руки на груди, он принялся измерять шагами просторную, пустую гридницу. Святополк поглядывал на воеводу с престола, изредка прикладываясь к чарке с вином.

— И без них управились бы, — Драган остановился напротив княжича, резким жестом откинул с лица русые волосы, выбившиеся из-под тонкого ремешка.

— Не управились бы, — Святополк покачал головой.

Крепко сидел на Ладоге Ярослав.

— Ты князь в своем праве. А он… За тобой бы пошли, — воевода со злостью мотнул головой.

— Чем тебе так хазары не любы? Девку увели когда-то? — Святополк хохотнул и снова глотнул вина. — Шибко уж ты, воевода, ерепенишься.

— Так коли б я один, княжич! — вскинулся уязвленный, рассерженный Драган. — Ты на кметей погляди! Мало кому любы степняки!

Святополк раздраженно заскрипел зубами. Ему перечил его же воевода! В дружине робичича он ведал, что никто и пикнуть не смел против княжьего слова.

— Довольно! — он стукнул чаркой о деревянный подлокотник престола, и на пол выплеснулись остатки вина. — Устал я от твоего квохтанья!

Драган осекся и нахмурился. Побагровевший лицом Святополк поднялся на ноги и подошел к нему, оказавшись лицом к лицу.

— Чтоб впредь я таких речей от тебя не слышал! Да в дружине всем передай. Князь у вас — я! Как порешил, так и будет.

Он откинул в сторону чарку, словно та жгла ему руку, и стремительно вышел из гридницы прочь. Злость пожаром разгоралась внутри Святополка, застилая глаза.

Хазары нужны ему, как не нужна собственная дружина! Без их поддержки не сдюжит против робичича, хоть и переманит на свою сторону десяток ладожских бояр. Дружина крепко стояла за Ярослава, ведь набрал он их из такого же отрепья, каким был сам! Слыхал Святополк, что робичич даже девку пришлую приветил, в тереме остаться дозволил!

Впрочем, тут ему негоже роптать. Чем больше недовольных бояр среди ближников Ярослава, тем лучше. Так что пусть творит робичич, что токмо пожелает. Хоть девок в дружину берет, хоть невесту себе в степном княжестве ищет. Долетали до Святополка слухи, что многих добрых мужей оскорбил Ярослав, отказавшись от их дочерей и сестер.

Что первую водимую жену незнамо откуда вытащил, что вторую…

Все же глуп робичич несказанно! Шибче всякого меча прокладывает ему, Святополку, путь к княжьему престолу на Ладоге.

Недолго осталось ждать. Вскоре привезет Ярослав молодую жену в княжий терем. Тогда-то Святополк с Багатур-тарханом и сговорится.

Еще Святополк мыслил, что надо бы проучить степного князька. Неча девок своих ладожскому князю подсовывать да союзы заключать…

Слухи, что заместо Рогнеды их князь возьмет в жены Звениславу Вышатовну, расползлись по терему быстро. Горазд услыхал, как шептались о том девки, прислуживающие за столом. Разделить с кметями трапезу не пришел никто из семьи князя Некраса Володимировича. То не мудрено, размышлял Горазд. После такого-то позора. Говорили, что строгая княгиня заперла дочку в тесной, темной клети, а князь Некрас заперся в горнице с кувшинами хмельного меда.

Ярослав Мстиславич сидел с кметями бок о бок на лавке, и нельзя было сказать по его лицу, что накануне что-то приключилось.

— Уйдем подальше от степи, возьмем западнее, — заговорил князь, когда отложил ложку. — Гружеными ведь будем возвращаться, не хочу с хазарами дороги делить.

Вспомнив, как таскал накануне утренней трапезы тяжелые сундуки с добром, Горазд поежился. Пообещал Некрас Володимирович втрое больше приданого дать за Звениславу Вышатовну и слово свое держал. Немало богатых обозов увезут они с собой на Ладогу. Вот только маловато у них людей, да воевода Крут не оправился до конца.

Тот, к слову, сидел напротив Горазда и прожигал его пристальным взглядом, и отрок с трудом сдерживался, чтобы не начать ерзать на лавке. Что он, мальчишка какой!

— Княже, — позвал кто-то из кметей, — а не сыскали еще вымеска, который дядьку Крута отравить удумал?

— Не сыскали, — Ярослав Мстиславич покачал головой.

— Они и татя, что терем поджег, не сыщут, — насупившись, пробубнил воевода. — Дурное семя!

Кмети засмеялись, но Горазд приметил, что князь нахмурился.

Когда закончили трапезничать и потянулись из горницы в сени, к отроку подошел воевода и крепко схватил того за плечо.

— Ступай-ка со мной, — велел дядька Крут, и против воли Горазд поежился. Выходит, не просто так воевода его взглядом за столом буравил.

Дядька Крут дотащил его до заднего двора терема, куда ушел князь, чтобы поупражняться с мечами. Заслышав их шаги, Ярослав Мстиславич обернулся, и Горазд был готов поклясться Перуном, что увидел усталость во взгляде князя. Воевода шел на шаг впереди и тянул за собой отрока, который, знамо, не противился. Дядька Крут и так едва на ногах стоял.

Прежде чем князь заговорил с ними, воевода остановился и пихнул вперед себя Горазда.

— Он меня отравил, некому больше!

Отрока словно ударили обухом по голове. Тот аж пошатнулся, вскинул руки, чтобы не упасть, и принялся хватать ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Он вскинул взгляд на князя, который в молчаливом удивлении смотрел на воеводу, и попытался обернуться, когда получил тычок в спину.

— Ты на князя, князя гляди, сосунок! Все сходится, Мстиславич. Окромя него про оберег никто не ведал. Да и не видал, куда я его спрятал. А раз его украли, стало быть, и меня травили с тем же. Чтоб ты никогда уже про находку мою не прознал. Кто-то из дружины отравил меня, свой, не пришлый, не чужой!

Дядька Крут говорил настойчиво и складно, и Горазд похолодел. Князь шагнул назад, скрестив на груди руки, и окинул отрока задумчивым взглядом.

— Я давно уж о том мыслю. Еще накануне сказать тебе чаял, да все пожар сбил!

Воевода, наконец, отпустил отрока, поразмыслив, что тот не сбежит, и обошел его, чтобы стать поближе к князю.

Горазд облизал враз пересохшие губы и отрешенно отметил, что на них издалека начали поглядывать уже слуги да кмети.

— Он, точно он! Еще и прибился на Ладогу незнамо откуда, неведомо, какого рода-племени. Не наш он, не наш!

Отрок зажмурился. Ему словно снился дурной, ужасно дурной сон, и вот-вот он должен проснуться. Ну не могло такое с ним и взаправду приключиться! Что стоит он перед князем, который пригрел его в дружине, дозволил остаться, дал приют его семье… что стоит он перед князем, и лучший княжий воевода обвиняет Горазда, что покушался он на его жизнь. Что предал своего князя.

— А ты что же молчишь? — хмурый пуще обычного Ярослав поглядел на отрока. Меж бровями у него залегла глубокая складка, и черная тень опустилась на лицо.

У Горазда задрожали губы, и потому он не сразу сдюжил отозваться. В глазах стояли злые, беспомощные слезы, и он страшился моргать. Токмо вот расплакаться не хватало ему ко всему прочему. Но обвинение — такое страшное, такое жуткое, и он не ведал, как оправдаться! Какие найти слова, чтобы князь ему поверил? Ведь и впрямь складно сказывал дядька Крут. По всему выходило, что отравил он…

— Не я это, княже… — кое-как выдавил из себя Горазд, уняв дрожь.

Он мыслил, что все вокруг слышат испуганный стук его сердца, но силился не отводить взгляда и смотреть князю прямо в глаза. Он стоял перед ним, вытянувшись тугой струной, и сжимал и разжимал кулаки.

— Еще б он сознался! — проворчал дядька Крут. — Сам поразмысли, Мстиславич. Никому я про оберег не говорил — даже тебе! Никто прознать не мог, токмо вымесок этот.

— Погоди обзываться, воевода, — велел князь. — Не решил я еще ничего. Как бы прощения просить не пришлось потом.

Выругавшись сквозь зубы, воевода сплюнул себе под ноги. На мальчишку подле себя он не глядел.

— Что хочешь вели мне, господине, все исполню! Хоть железо возьму, хоть режь меня, — забормотал Горазд и судорожно принялся нашаривать завязки рубахи у шеи, чтобы ослабить их, отодвинуть в сторону душивший его ворот.

— Не трогал я воеводу, и помыслить о таком не мог! Не я это!

Он замолчал, оборвав себя на полуслове, понимая, как жалко звучит его лепет. Заладил одно, не я да не я! Этим он князя не убедит. А что еще сказать — Горазд не ведал. Как тут оправдаться-то?

— Железо, говоришь, возьмешь? — сощурившись, спросил Ярослав Мстиславич, который слушал отрока не перебивая.

— Возьму, господине, — кивнул Горазд, опустив голову.

— А кровью и Перуном поклянешься?

— Поклянусь, господине.

Над его головой князь обменялся взглядами с воеводой.

— Скажи-ка мне, дядька Крут, когда ты оберег спрятал?

— Да сразу, как в крепость мы возвратились! — горячась, воскликнул тот. — Потому и толкую, что некому было о нем проведать, окромя щенка твоего!

— Хватит, — оборвал его князь. — Прям сразу, как с коня спустился, посреди двора?

— Знамо, нет! В сумку я его убрал еще в поле, когда нашел! А после уж сумку в клеть отнес.

Ярослав Мстиславич огладил короткую светлую бороду. Он хмурился, размышляя. История у дядьки Крута и впрямь выходила славной. Токмо и оставалось, что схватить отрока да убить за то, что посягнул на жизнь воеводы.

Но потому и хмурился князь, что чуял нутром: не был мальчишка отравителем. Не был. Припомнил, как зимой Горазд пришел на княжеский двор проситься в дружину. Старшие кмети да и он сам токмо рассмеялись тогда. Щуплый, худющий мальчишка в обносках с чужого плеча с огромными глазищами на скуластом лице. Кому там отроком становиться? Силенок хоть хватит ножичек для ребятишек удержать?

Но Горазд вытащил из поношенных старых ножен добрый меч, а после вытерпел, пока валяли его по снегу и грязи княжьи гридни. У кого-то из десятников дрогнуло сердце, и он вступился за мальчишку, сказал, мол, добрый отрок из него выйдет, коли взять в дружину. Того десятника убили весной, когда ходили они за данью, а Горазд потихоньку обжился на княжьем дворе.

И вот нынче Ярослав смотрел отроку в глаза — когда у того хватало сил поднять голову, и не верил, что мог он замыслить лихое. Уж сколько вымесков повидал за свои зимы Ярослав! Мыслил, может он судить, кто повинен, а кто — нет.

— И больше ты из сумки оберег не доставал?

Дядька Крут насупился, припоминая.

По правде сказать, хоть и оправился он чутка после отравления, а вот былая память к нему не до конца возвратилась. Порой мысли туманились, когда он силился что-то вспомнить, и крепко начинала болеть голова. Вот и нынче. Не мог он поклясться, что не доставал из седельной сумки оберег. И князю солгать тоже не мог.

— Может, и доставал, — буркнул дядька Крут.

Ярослав подавил вздох, пристегнул к воинскому поясу ножны с мечом и кинжалом, которые он снял, намереваясь поупражняться, и велел стоявшим в стороне воеводе и отроку:

— Ступайте за мной.

Они шли на капище Перуна, на котором пару седмиц назад Ярослав проливал свою кровь, благодаря за удачу в битве. Было оно здесь совсем скромным — не чета ладожскому — да небольшим. Они прошли через теремной двор да все городище, провожаемые взглядами многочисленных зевак, прошли стоявшую в отдалении избу знахарки и вышли за частокол. Вдалеке на небольшом холме возвышался деревянный идол, и Ярослав повернул к нему. Позади него тяжело дышал дядька Крут. Столь долгий путь дался ему нелегко. В какой-то момент, когда они поднимались на холм, воевода оступился, запутавшись в ногах, и едва не упал. Горазд кинулся его подхватить, и то не укрылось от взгляда князя.

В ногах у идола с грозным ликом Бога-Громовержца лежал огромный камень с темно-бурыми потеками. Степные ветра и дожди не смогли вымыть с него яркие потеки крови, часто и обильно проливаемой войнами. Пока воевода, согнувшись и упираясь ладонями в колени, пытался отдышаться, Ярослав вытащил из ножен кинжал и протянул его замершему в нерешительности Горазду.

— Клянешься, что не ты воеводу отравил?

— Клянусь, княже, — отозвался отрок и взял из рук князя кинжал.

Он закатал рукав рубахи и прочертил лезвием длинную глубокую полосу на левой руке: от запястья и до локтя. Из раны тотчас хлынула кровь, и Горазд шагнул поближе к идолу Перуна, покрепче сжал кулак и склонился так, чтобы погуще окропить камень. Князь и воевода молча наблюдали за ним. Коли и хотел дядька Крут сказать что против, но, поразмыслив, промолчал.

— Довольно, — в какой-то момент велел Ярослав, и Горазд послушно шагнул назад, зажал рану свободной рукой.

Коли б соврал он князю, то Бог-Громовержец непременно поразил бы его молнией в тот же миг.

— Больше я про вину Горазда в твоем отравлении слышать не желаю, — Ярослав Мстиславич повернулся к дядьке Круту и посмотрел тому в глаза.

Дернув подбородком, воевода встретил его взгляд и не опустил головы.

— Добро, — выдавил он сквозь зубы и повернулся к мальчишке. — Был я не прав… что творишь, дурень, рану-то зажимай как следует!

В два шага преодолев разделявшее их с отроком расстояние, воевода стиснул того за руку и потянул наверх. Кровь все лилась и лилась из раны, не останавливаясь, и уже окрасилась в темный цвет пыль под ногами Горазда. Дядька Крут надкусил подол собственной рубахи и с громким треском оторвал большой кусок. Привычным, умелым движением скрутил жгут и крепко-накрепко перемотал отроку руку.

— Куда токмо глядел, когда резал, кто ж так делает, — костерил его в то же время воевода. — Жилы все себе вспорол, бестолочь! — воскликнул он, обернувшись к князю.

Горазд облизал пересохшие губы и с трудом заставил себя вслушаться в ругань дядьки Крута. Она доносилась до него словно через плотную, плотную ткань — будто бы издалека, будто стоял воевода на соседнем холме.

— Я допрежь кровью никогда не клялся, — пробормотал он и пошатнулся.

— Бестолочь! — повторил воевода и оторвал от рубахи второй кусок, чтобы перевязать поверх первого. — Как токмо руку себе не оттяпал, ума не приложу!

Ярослав усмехнулся едва заметно. По всему выходило, что Горазд ныне в надежных руках. Но в одном был прав его воевода: отравил его кто-то из своих. А стало быть, завелся в его дружине предатель. Может, и не один. Знать бы еще, кому тот служит…

На обратной дороге к терему они повстречали знахарку. Как раз проходили мимо ее избы, когда госпожа Зима вышла во двор с топориком. Поднеся к глазам раскрытую ладонь и щурясь против солнца, женщина поглядела на них и чему-то довольно улыбнулась. Они остановились ей поклониться, и от цепкого взгляда знахарки не утаились пропитавшиеся кровью повязки на руке Горазда.

— Где руку-то попортил? — отложив в сторону топор, спросила она, подходя к остановившимся на дороге мужчинам.

Ее изба не была обнесена забором, хоть и стояла на самом дальнем краю городища и казалась покосившейся, изрядно обедневшей.

— Да так, — Горазд махнул здоровой рукой: неважно, мол, не о чем и говорить.

— Гляжу, совсем ты оправился, воевода. Почти уж бегаешь с холма да на холм, — с насмешливой улыбкой протянула госпожа Зима и кивнула в сторону капища, где возвышался идол Перуна.

Она перекинула на грудь темные, посеребренные сединой косы и привычно погладила торквес. Выглядела она получше, чем запомнил Горазд в тот день, когда очнулся дядька Крут, и госпожа Зима объявила, что тот не умрет. Лицо уже не казалось смертельно уставшим, постаревшим на дюжину зим, но седины в волосах и впрямь изрядно прибавилось. Не зря сказывали, что знахарка ворожила. И дураку известно, чем платят за ворожбу, когда возвращают кого-то к жизни.

— Твоими чаяниями, госпожа, — князь Ярослав улыбнулся.

Знахарка ему нравилась. Угадывалось в ее лице и выговоре что-то смутно знакомое. То, как она растягивала некоторые слова, как хмурилась, как гладила свой торквес, как склоняла в сторону голову. Жаль, забот у князя было не счесть, потому и не мог никак понять, кого же напоминает ему знахарка.

— Слыхала, с новой невестой уезжаешь ты завтра, князь, — госпожа Зима уже не улыбалась, когда повернулась к задумавшемуся Ярославу. — Не позабыл еще, что обещал, когда за воеводу своего просил?

— Не позабыл, — тот медленно покачал головой и окинул ее вопросительным взглядом. — Говори, чего хочешь.

— С тобой в Ладогу поехать, — просто сказала знахарка. — Возьми меня в свой обоз, князь. Небось, сгожусь и в пути.

Коли и удивила Ярослава ее странная просьба, он никак этого не показал. Помедлив лишь самую малость, кивнул.

— Добро, госпожа. Мы поутру уезжаем, с восходом, — он договорил и замолчал ненадолго. А после указал на Горазда. — Посмотри отрока моего. Руку он поранил неудачно.

— Не токмо руку, как я погляжу, — она сварливо покачала головой.

Ярослав Мстиславич перекинулся парой тихих слов с воеводой и, развернувшись, быстро зашагал в сторону терема; только и развевался за его спиной длинный подол княжеского плаща. Дядька Крут остался же с Гораздом, и вместе они следом за знахаркой прошли в избу. Оказавшись внутри, отрок токмо и поспевал вертеть головой.

Впервые за все время, что они покинули Ладогу, он почувствовал себя дома. Жилище знахарки так сильно отличалось от терема князя Некраса и до боли напоминало ему избу, в которой поселились его мать и сестренки.

Знахарка достала с полки горшочек с медом, положила две полных ложки в чарку и плеснула туда же молока. Подвинула к Горазду чарку и убрала рушник с блюда, на котором лежали куски сладкого пирога.

— Попей и поешь, — велела слегка опешившему отроку.

— Благодарю, госпожа.

— Ты бывала на Севере? — тем временем спросил воевода, оглядываясь. Он хмурился, оглаживая седую бороду. — В Бирке?

— Не бывала, — хмуро отрезала знахарка, достала из сундука чистые повязки и велела Горазду. — Ну, показывай, руку-то.

От избы знахарки до терема шли в задумчивом молчании. Горазд оберегал нещадно разнывшуюся руку, прижимая ее поближе к телу, и чувствовал, как на спине рубаха липнет к свеженанесенной мази. Дядька Крут шел на шаг впереди, и отрок старался лишний раз не попадаться ему на глаза. Не оправился еще до конца от ложного навета, от того, что с ним стало бы, поверь князь своему воеводе…

Впрочем, не больно-то стремился воевода Крут с Гораздом заговорить. Задумчиво нахмурившись, он спешил в терем. Он вообще сделался до изумления молчалив, как токмо вошли они в жилище знахарки. Видать, крепко удивился, как и сам Горазд.

На дворе перед теремом первым делом Горазд увидал несколько здоровенных, груженых приданым обозов. Слуги затягивали на сундуках и бочках потуже веревки, укрывали сверху толстой холстиной — защита от ветра, солнца и дождя. Подле них вертелись близнецы, сыновья Некраса Володимировича. Горазд услышал, как кто-то ответил дядьке Круту, что оба князя пошли потолковать с Ладимиром. Того держали подальше от терема, заперев в какой-то клети.

Отрок поморщился и сплюнул в пыль. Вымеска казнят нынче вечером с заходом солнца. Мальчишка ждал того всей душой.

— Что с рукой у тебя? — Вышата подошел к нему со спины, слегка толкнув в плечо, и Горазд устыдился. Он совсем не слышал его шагов.

— Да так, на крюк напоролся, — лгать у него всегда выходило плохо, но к чести приятеля, тот смолчал и больше ничего не спрашивал, хоть и вскинул недоверчиво брови.

— Подсобить-то мне сдюжишь? Воевода Крут велел в терем пару сундуков отнести.

— Знамо, сдюжу, — Горазд помахал здоровой рукой, на том они и порешили.

Остаток дня он и Вышата сновали между теремом, кузней, конюшнями, двором да клетями. Все шептались, что уезжает князь в спешке — оно и понятно! Но рук не хватало, и потому отроков подсобляли с мелкими поручениями. Когда они тащили в терем сундуки, то повстречали княгиню Доброгневу и княжну. Звениславу Вышатовну, не Рогнеду. Горазд слыхал, как слуги, привыкшие не смотреть на братоучадо как на княжну, ныне частенько оговаривались.

Княгиня и княжна осматривали в горнице отрезы ткани, разложив их на широком столе и скамьях. Запыхавшиеся, взмокшие отроки не чаяли встретить кого-то в тереме и потому, слегка растерявшись, застыли в дверях словно два столпа, держа вдвоем один тяжеленный сундук. Они простояли так, пока Доброгнева Желановна не шикнула на них строго и недовольно, и Горазд с Вышатой, наконец, отмерли, оттащили сундук вглубь горницы, как им было велено. За все время княжна не подняла на них взгляда, склонив голову над отрезом. Полотно дрожало в ее руках.

Едва они успели перетаскать в терем все сундуки, как Горазда посреди двора остановил князь. Он сунул ему в руку кошель с серебряными монетами и велел поскорее отнести их кузнецу.

— Жив ли хоть тот десятник? — задумчиво потерев вспотевший затылок, спросил Вышата. Он смотрел в спину ушедшему князю. — Видал, рубаха у него в крови запачкана?

— Да хоть бы и помер, — равнодушно скривился Горазд. — Коли приберет его Чернобог, никто печалиться не станет!

— Окромя Рогнеды Некрасовны, — елейно ухмыльнулся Вышата.

Горазд фыркнул в ответ и поспешил в кузню. Там стоял невиданный жар, и, едва заглянув, отрок принялся надсадно, истошно кашлять. Ему помстилось, что горло обожгло изнутри. Кузнец замахал на него рукой, и Горазд послушно отступил, решив обождать поодаль. Ему страсть как было любопытно спросить, пошто князь Ярослав велел отдать увесистый кошель с серебром. Но хмурый кузнец молча забрал у него монеты и вновь скрылся в кузне, спеша продолжить работу, и отрок не решился его окликнуть, хоть и грызло его изнутри любопытство. Но уж больно грозно глядел на него дядька Могута.

На княжеский двор он воротился, уж когда солнце низко-низко опустилось над землею. Едва не пропустил казнь Ладимира! К тому моменту приволокли к задней стороне двора тяжеленную деревянную колоду, и сгрудились вокруг нее праздные зеваки. Вышата помахал ему из густой толпы, и Горазд принялся протискиваться к нему через людей, то и дело охая, когда кто-то задевал его раненую руку.

— Где ты был? — попенял ему приятель, возбужденно сверкая взглядом. — Уже отправили за ним кметей!

Горазд не стал ничего отвечать, да Вышата и не ждал. Он высмотрел в толпе знахарку и подивился. Вот уж не мыслил ее увидеть! Оба князя стояли в самом центре толпы рядом с колодой. Ярослав Мстиславич держал в руках меч, и нынче Горазд и сам разглядел на его рубахе пятна крови. Хмурый пуще некуда Некрас Володимирович смотрел прямо перед собой, заведя руки за спину. В двух шагах позади князей стояли их ближайшие, верные воеводы — Крут и Храбр, отец парнишки, с которым сцепился тогда Горазд.

Никого из домочадцев Некраса Володимировича во дворе не было. Видать, запретил.

— … что ж дочку не приволок, — будто прочитав мысли Горазда, буркнул кто-то рядом с ним в толпе.

— И то правда, — отозвался женский голос. — Ей самое то было бы, потаскухе.

— А ну цыц, глупая баба. Она чай не ровня тебе, княжья дочь!

— По заслугам ей и честь!

— Да пожалел ее никак…

Люди приглушенно гомонили, не решаясь хулить княжну Рогнеду в полный голос при ее отце. По всему было видно, что хоть и зол Некрас Володимирович, хоть и заплатил втрое больше приданого, хоть и запер нечестивую дочь в подполе, а все же в полной мере наказать ее не может.

Пока ждали, Горазд принялся озираться. Как бы не все городище стянулось хоть издалека поглазеть на казнь. Ему даже помстилось, что где-то скрипела деревянная створка, словно кто-то поглядывал из-за окна или двери. Но со стороны терем выглядел запертым наглухо, и Горазд так и не понял: показалось ему али нет.

Толпа разом замолчала и расступилась, когда двое кметей под руки выволокли в самый центр бывшего княжеского десятника Ладимира. Он шел, то и дело спотыкаясь, в испачканных пылью и землей портках, в разорванной рубахе с темными пятнами и потеками. Когда он вскинул голову, то стали видны ссадины на щеках, в кровь разбитые губы, сломанный на бок нос.

Вокруг прошел сдержанный ропот, кто-то всхлипнул. Горазд посмотрел на своего князя. Тот выглядел спокойным и нарочито отстраненным. На кулаках у него не было свежих ссадин. Стало быть, избил Ладимира не он. А вот Некрас Володимирович, завидев десятника, как раз принялся тереть запястья и хрустеть пальцами.

— Ох Макошь-матушка, — запричитала та же женщина, которая уже жалела Рогнеду. — Бедняжечка…

Горазд скривился. Что взять с глупых баб!

Ладимира толкнули прямо под ноги двум князьям, подставив подножку, и бывший десятник упал лицом в пыль. Его руки были туго связаны за спиной.

— Развяжите его, — велел Ярослав, когда Ладимир кое-как поднялся на одно колено, покрытый пылью пуще прежнего.

Повинуясь приказу, кметь из дружины Некраса Володимировича неохотно подошел к десятнику и перерезал веревку у него на запястьях. А еще седмицу назад они сидели за одним столом, делили хлеб, осушали кубки за здравие князей.

Ладимир медленно поднялся, растирая онемевшие запястья. Зачем, коли он лишится вскоре головы?

— Ладимир сын Будая, ты повинен в измене своему князю и искупишь вину кровью. Скажи, коли есть что тебе сказать этим добрым людям, которые станут свидетелями того, как свершится над тобой суд, — звучным, громким голосом провозгласил воевода Храбр, выступив вперед, чтобы его было хорошо слышно на всем княжеском дворе.

Бывший десятник сплюнул себе под ноги кровь и вскинул злой, гордый взгляд.

— Терем твой, князь, я поджег. Не тронь Рогнедку.

Сказал и мотнул головой. Мол, давайте.

Ропот вновь пронесся по толпе. Даже Горазд с Вышатой поглядели друг на друга изумленно. Уж в чем, а в поджоге терема никто десятника не винил. Когда ему успеть, пока с княжной в постели тешился.

Некрас Володимирович кивнул, и двое кметей подхватили Ладимира под руки, оттащили к деревянной колоде, бросили перед ней на колени и заставили склониться, свесить голову. Воевода Храбр обнажил меч, в два шага подошел к десятнику, и спустя один замах все было кончено. Отрубленная голова Ладимира упала в пыль, откатившись в сторону. Хлынувшая кровь залила землю, окрасив ее в темно-бурый цвет.

В толпе тихонько запричитали сердобольные женщины, где-то испуганно заплакал ребенок.

— Добрый удар, — одобрительно хмыкнул Вышата. — Хватило одного.

Горазд нехотя кивнул. Порой бывало, рубили с двух и даже с трех. Он видел такое раньше и в тереме на Ладоге тоже. Но его князь всегда казнил одним ударом.

— Занятно, ему так князь велел али сам не всхотел? — размышлял Вышата, пока они с Гораздом пробирались поближе к месту казни, чтобы поглазеть на отрубленную голову.

— Сам. Ты князя-то ихнего видел? Его воля — придушил бы вымеска.

За вечерней трапезой сдержанно говорили о казни, словах Ладимира и скором отъезде. Это был последний пир, и кмети Ярослава во главе с князем собрались за длинным дубовым столом в тереме Некраса Володимировича. Напитки и кушанья подавали слуги да девки. За столом не сидела ни княгиня, ни вторая княжна, ни их ближние девушки.

Коли и дивился кто такому, то молча, про себя. Вслух никого не поминали. Особой радости за столом ни у кого не было, и даже слова за здравие звучали как-то тускло, скупо. Оба князя обещали, что расстаются они добрыми друзьями, что скреплен между ними союз удачным сватовством и богатым приданым. Ярослав Мстиславич обещался приехать после зимы, будущей весной. Некрас Володимирович шутил в ответ, мол, погоди, приезжай уж разом с сынком, как народится.

Но Горазду все одно мстилось, что веселились безрадостно. Вышата попенял, что бурчит он как старый, больной дед. Кусок в горло подле него не лезет! Насупившись, Горазд прикусил язык и порешил, что мысли впредь будет держать при себе.

Трапезу закончили рано: вставать им еще до первого луча солнца. Да и дальняя, сложная дорога предстоит. Тут нужна ясная голова, зоркий взгляд. Когда кмети повставали с лавок и потянулись в клеть, вывалившись из душной горницы на прохладный ночной воздух, во дворе им повстречался кузнец. Дядька Могута шагал им наперерез из кузни, держа в руках какой-то сверток. Он направлялся прямиком к князю, и снедаемый любопытством Горазд нарочно замешкался, опустился на одно колено, будто обронил что-то на землю и пытается найти.

Поглядывая снизу наискосок, отрок увидел, как кузнец отдал Ярославу Мстиславичу сверток, и тот, поблагодарив, развернул его. В ярком свете луны блеснули в руках князя два широких серебряных обручья.

Поздним вечером Звениславка пришла в клеть к Рогнеде. Той ночью опальную княжну охранял отрок Бажен, и Звениславке не составило труда уговорить его дозволить ей проститься с сестрицей. Прикрыв ладонью лучину, она толкнула дверь. Рогнеда не спала. Сидела на лавке, закутавшись в плащ, и подняла голову, услышав, как заскрипела старая дверь. В ее глазах мелькнуло облегчение, когда княжна поняла, что в клеть вошла двухродная сестрица, а не мать.

Звениславка, прижавшись спиной к двери, принялась осматриваться. Огонек лучины тускло дрожал в ее руке. Клеть была крошечной: два шага в сторону — и упрешься в стену. Стояла в ней одна лишь лавка, на которой и сидела Рогнеда, прижав колени к подбородку и натянув на ноги подол исподней рубахи. Подле лавки — кувшин с водой, а под ней — горшок. Под самым потолком прорублено небольшое оконце, через которое в клеть почти не проникал ни лунный свет, ни свежий воздух.

Накануне вечером казнили десятника Ладимира. Княгиня воспретила ей выходить во двор и смотреть, но Звениславка все же подглядела за казнью из терема, сквозь тонкую щелочку между узорчатыми створками. Она долго собиралась с духом, прежде чем прийти к Рогнеде в клеть. Мыслила, что должна рассказать княжне о том, что стало с Ладимиром. Но едва оказавшись здесь, она растеряла всю свою решимость.

Рогнеда же явственно хмыкнула. Она по-своему восприняла то, как замешкалась Звениславка подле двери.

— Не моя прежняя горница, — желчно сказала старшая княжна.

— Я ее не занимала, — отозвалась Звениславка и вздохнула.

Один шаг ей потребовался, чтобы подойти к лавке и усесться подле Рогнеды. Сперва она вытащила из-под плаща сверток, а после также согнула колени и положила на них подбородок, пониже натянув длинную рубаху. Сверток она протянула Рогнеде.

— Пирог после пира остался. С ревенем, как ты любишь.

Не кривясь ни мгновения, Рогнеда едва не вырвала еду из ее рук и с жадностью набросилась на пирог. Последний раз она ела рано-рано утром, когда мать принесла ей кусок хлеба.

Звениславка еще раз вздохнула и перебросила на плечо длинные распущенные волосы. Как заговорить о Ладимире?..

— Я уезжаю поутру, — вырвалось у нее вместо этого.

— Стало быть, теперь ты у нас княжья невеста, — хмыкнула Рогнеда, облизнув сладкие после пирога губы и пальцы. — Славить тебя не буду, уж не взыщи.

— Довольно. Ведаешь же, что я того не хотела! — огрызнулась Звениславка.

— Как и я.

Какое-то время обе молчали, думая каждая о своем. После утренней трапезы Доброгнева Желановна учинила им дознание, хотя муж ей и воспретил. Она хотела знать, как ее дочь и бывший десятник сговорились о встрече, и расспросила добрую половину теремных девок, выяснив, что девчонка Устинья заходила к Рогнеде в горницу, а перед тем там же побывала и Звениславка, и кто-то видел, как они с Устей шептались о чем-то в уголке.

И когда Доброгнева Желановна набросилась на Рогнеду и Звениславу с вопросами, притащив за волосы в клеть и Устю, им не оставалось ничего, кроме как сознаться, потому что гневить княгиню еще пуще не хотелось никому. Обеим княжнам уже и так изрядно от нее перепало.

— Я ведь так и не поблагодарила тебя, — Рогнеда первой нарушила повисшее между ними молчание. Вопреки предыдущим словам, сейчас ее голос звучал смущенно и виновато. — За то, что укрыла меня тогда. Спасибо.

— Не нужно, — тихим голосом возразила Звениславка. — Не за что благодарить.

— Мне виднее, — княжна поджала в кровь разбитые губы. — Ты пожалела меня.

Звениславка кожей ощущала, что Рогнеде так же тяжело об этом говорить, как и ей, и потому промолчала. Лучше им не вспоминать больше о той ночи, иначе княжна непременно спросит у нее про Ладимира, а у Звениславки все же не хватит духу рассказать ей правду.

— Прознал ли князь Ярослав, что ты мне помогала? — чувствуя то же самое смущение, Рогнеда поспешила увести разговор в другое русло.

— Не ведаю. По приказу княгини я в горнице просидела весь день, — Звениславка, едва сдержав вздох облегчения, покачала головой и обхватила себя за плечи ладонями. — Вечеряла там же и на пиру не была.

— Худо тебе будет, коли мать ему расскажет, — обычно гордая Рогнеда прикусила губу. — Скажешь, что я обманом тебя заставила. Или что побить грозилась!

Вопреки своей тревоге, Звениславка посмотрела на старшую княжну и против воли тихонько рассмеялась.

Побить! Хороша задумка.

— Я упросила стрыя забрать Устю с собой на Ладогу. Иначе ей тут не жить.

Рогнеда, хоть и расстроилась изрядно, что лишается верной своей служанки, нехотя кивнула. Все едино, не позволят больше Усте ей прислуживать. А мать может и непосильной работой завалить, и сослать куда подальше, и замуж за глубокого старика выдать. Чем дальше от их терема, тем будет Усте лучше.

Наблюдавшая за ней Звениславка прикусила губу. Уезжать оказалось невыносимо тяжело! Она и помыслить о таком не могла. Со стороны всегда легче судить. Но весь день она едва-едва сдерживала злые слезы, чтобы не расплакаться на глазах у теремных девок или, того хуже, перед княгиней. Она оставляла терем, который был ей домом больше 10 весен — ровно столько минуло со смерти ее матушки. Она покидала место, которое называла родным, в котором знала каждый уголок, каждую скрипящую доску. Больше не будет у нее ни летних посиделок, ни веселых хороводов подле костра, ни дурашливой беготни, ни разноцветных ленточек в длинных косах.

И кос у нее скоро тоже не будет. Незнакомый мужчина отрежет их, и она наденет на голову кику и скроется в горницах на женской стороне княжьего терема на Ладоге…

Все случилось столь быстро, столь скоро, что Звениславке совсем не дали времени примириться с мыслью о своем сватовстве. О том, что нынче она невеста ладожского князя Ярослава Мстиславича. У Рогнеды были целые седмицы, ей же не дали и пары дней!

Звениславка молчаливо злилась, кипела изнутри. Конечно, она не смела возражать и не смела жаловаться вслух. Все едино, сделанного назад не воротишь, и коли она примется плакать, то лишь еще пуще всех разозлит. А ладожский князь и без того зол на нее неведомо за что. У Звениславки горели щеки и уши всякий раз, как она вспоминала их недолгую беседу в конюшне. Да еще и при его воеводе!

И княгиня Доброгнева злится на нее за то, что помогла Рогнеде свидеться с Ладимиром, пусть и нечаянно, не нарочно.

— Не хочу ехать, — по-детски выпалила Звениславка, все же не сдержавшись.

Рогнеда пожала плечами.

— Не такой уж он и старый, — сказала она и улыбнулась уголком разбитых губ.

— Все равно не хочу, — Звениславка и сама разумела, что канючит словно малое дитя. Но ничего не могла с собой поделать.

Старшая княжна промолчала, вздернув брови. Но не ей нынче учить Звениславку, рассказывать о долге и чести. Свою честь она уже потеряла. Она хотела бы задать множество вопросов, но сжавшая горло гордость не позволяла. Слышно ли, что порешил с ней сделать батюшка? И где нынче Ладимир?..

Рогнеда вздохнула, и Звениславка с опаской на нее покосилась. Она пришла в клеть к сестрице рассказать о казни ее полюбовника, но поняла, что не может. Не находит в себе ни сил, ни смелости. Все оставшиеся у нее силенки нужны, чтобы примириться с мыслью об утреннем отъезде. О сватовстве, случившемся по вине Рогнеды. Коли б не ее стыд и срам, ничего не было бы!

Зажмурившись, Звениславка крепко сцепила зубы. Непрошенные, злые слова рвались из груди, из самого сердца, крутились на кончике языка.

— Стоило оно того? — спросила, не совладав с собой.

— Стоило, — Рогнеда дерзко тряхнула распущенными волосами. — Каждое мгновение стоило! Потому что я любила и была любима, так жадно и так жарко, — заговорила она прерывисто и замолчала, поддавшись собственным воспоминаниям.

Они долго просидели в тишине после этого, пока Звениславка не сказала:

— Мне пора. Скоро уж рассветет.

Рогнеда неуверенно кивнула, будто бы с сожалением. Нашла на лавке в темноте ладонь двухродной сестры и крепко сжала.

— Скатертью дорога, — сдавленным, надтреснутым голосом пожелала она и поспешно отвернулась в сторону, скрывая лицо.

Звениславка в ответ стиснула ее руку. Что ей пожелать княжне, у которой не осталось ничего?

— Береги себя, — шепнула Звениславка и поспешила уйти, пока не расхныкалась прямо в клети. Позади нее Рогнеда судорожно втянула носом воздух, чтобы не всхлипнуть.

Звениславка вспоминала последнюю встречу с двухродной сестрой, пока крытая повозка по неровной, бугристой дороге все дальше и дальше увозила ее от терема. Вокруг них простиралась бесконечная, бескрайняя степь. Прежде она и помыслить не могла, каким необъятным простором окружено небольшое княжество Некраса Володимировича. Они провели в пути несколько дней, а степь все не заканчивалась, уходя далеко-далеко за горизонт, туда, куда не достать и взглядом.

Под неодобрительным взглядом Драгомиры Желановны, немужатой сестры княгини Доброгневы, отправленной присматривать за княжной в дороге, как бы чего лихого не приключилось, Звениславка постоянно отодвигала в сторону плотную холстину и выглядывала из повозки, чтобы посмотреть по сторонам. Драгомира Желановна лишь пуще поджимала строгие губы. По ее уму, девке следовало носа наружу не казать.

С неповоротливыми, гружеными телегами со скарбом и приданым они ехали крайне медленно, из-за чего их небольшой отряд растянулся намного дальше, чем хотел бы князь Ярослав. Звениславка слышала множество раз, как он отправлял кого-то из своих кметей подогнать отстающих.

Как-то сложилось, что вровень с ее повозкой конные или пешие шли отроки — Горазд, Вышата и Бажен. Проводить братоучадо до Ладоги Некрас Володимирович отправил и лучшего своего воеводу Храбра вместе с сыном, а с ними — еще пятерых крепких мОлодцев. Небывалое удивление вызывала у всех госпожа Зима, появившаяся ранним утром на княжеском подворье вместе с небольшим заплечным мешком. Некрас Володимирович едва не дернулся к ней, чтобы попросить остаться — не забыл, как вытащила его знахарка из-за Кромки, но поглядел на нее и отчего-то передумал.

Ярослав Мстиславич отдал ей сменную и смирную кобылку, и госпожа Зима часть пути проводила верхом, а часть — в крытой повозке вместе со Звениславкой, тетушкой Драгомирой и притихшей в самом углу Устей.

Звениславке нравилось, когда знахарка забиралась к ним в повозку. Она знала немало занятных историй и рассказывала их, развлекая слушательниц. Так и коротали длинные дни в пути. Больше всего Звениславку влекли истории о далекой, незнакомой Ладоге, где она вскоре станет княгиней. Ей больше не у кого было спросить, кроме как у госпожи Зимы. Князю Ярославу она зареклась задавать вопросы после того памятного разговора в конюшне, а подойти к воеводе Круту она пока побаивалась. Оба отрока, что вились подле повозки, прожили в Ладоге совсем недолго, да не особо владели словом, чтобы увлечь своим рассказом. А вот знахарку Звениславка слушала, затаив дыхание.

— Раньше Ладогу называли Старой Ладогой, а на языке варягов — Альдейгьюборг. «Альд» — значит «старый». Старый город, — неторопливо говорила госпожа Зима, пока их повозка покачивалась и подпрыгивала на неровной дороге.

— Еще говорят, что озеро недалеко от Ладоги варяги называли Альдейгья. Вот и получается название — город, построенный вблизи Ладожского озера. Это большой, торговый город. Туда приплывает множество кораблей и купцов с самыми разными товарами.

— Откуда ты все это знаешь? — случилось так, что вровень с повозкой на сей раз ехал воевода Крут.

Услышав их разговор будучи верхом, он слегка пригнулся, чтобы заглянуть в повозку через окошко, которое получилось, когда они сдвинули в сторону холстину, чтобы внутрь попадал ветерок.

— Я много чего знаю, воевода, — сварливо отозвалась знахарка.

Она явно жалела, что дядька Крут их подслушал, и не собиралась отвечать на его вопрос. Тот аж цыкнул от досады и слегка поддал пятками жеребца, чтобы обогнать повозку. Госпожа Зима лишь улыбнулась и посмотрела лукаво на Звениславку.

— Ну, про торг я тебе сказывать не стану, своими глазами поглядишь!

Спустя несколько дней бескрайняя степь все же закончилась, и по пути им начали попадаться первые деревья и пышные кустарники. Их путь пролегал теперь между холмами, петляя из одной стороны в другую. Ехать по такой дороге стало тяжелее, но кмети да и сам князь, казалось, разом выдохнули и помолодели лицами. Разговоры зазвучали громче, веселее стал смех.

Звениславка понимала. Ведь люди князя возвращались домой, и каждое деревцо, каждая травинка, встречавшаяся на их пути, напоминала об этом. Она же тосковала. Закрывала глаза и видела свою крохотную, но родную, уютную горницу в дядькином тереме. Слышала голоса близнецов, Ждана и Желана, выпрашивающих у нее горячие пирожки прямо из печки али со смехом рассказывающих об очередной своей шалости. В груди вырастал тяжеленный комок всякий раз, как Звениславка вспоминала дом, и она старалась вспоминать пореже.

Негоже княжеской невесте плакать. Звениславка неосознанно потерла ладонью запястье. Она не обвыклась еще с обручьями, с их тяжестью на руках.

Она тревожилась за Рогнеду и знала себя виноватой. Что не нашла сил, не сдюжила рассказать той о казни Ладимира. Последний разговор с двухродной сестрой не принес ей облегчения; напротив, на шее тяжестью повис камень лжи и вины.

Княгиня Доброгнева вышла провожать ее со здоровущим синяком на щеке, который не мог спрятать самый праздничный и богатый убор. По всему выходило, что обернулся черным тот вечер, когда войско князя Ярослава въехало на княжеский двор ее дядьки.

На пятый день пути, под вечер незадолго до захода солнца они набрели на ручей, и Ярослав Мстиславич приказал остановиться подле него на ночлег.

Размять ноги после целого дня пути — самое милое дело! Звениславка с неподдельной радостью выпрыгнула из повозки и принялась осматриваться. Позади по дороге еще тянулись отставшие повозки с поклажей, а кмети уже принялись устанавливать навесы и палатки. Услышав, что князь велел развести нынче костер, она обрадовалась еще пуще: все предыдущие дни они вечеряли лепешками и сухим мясом без горячей, наваристой похлебки.

Драгомира Желановна осталась в повозке, и Звениславка бродила по лагерю в одиночестве. За прошедшие дни она свыклась, что люди князя провожают ее взглядами, но редко заговаривают напрямую. Она до сих пор мало кого знала из дружины по имени, добро еще, что два отрока подрядились порой развлекать ее беседой. Она мыслила, не приказал ли им князь?..

Будто неприкаянная, Звениславка шла мимо занятых работой кметей: прямо к повозкам они прилаживали навесы, вбивали в землю брусочки для палаток, собирали палки и ветки для большого костра, тащили в огромном котле из ручья воду. Она не привыкла бездельничать, но занятия в отряде князя ей не находилось.

— … напрасно ты тревожишься, — Звениславка обходила одну из токмо-токмо доехавших повозок со своим приданым, когда услышала голос воеводы Крута. — Еще один дневной переход, и уж никакие степняки нас не достанут.

Она замерла испуганно, затаив дыхание. Еще шаг, и она бы вышла прямо на них.

— Я приказал следить, чтобы повозки не отставали. Если ты не справляешься, завтра в конце отряда поеду я.

Мужчиной, с которым говорил воевода, оказался пребывавший не в духе князь. Звениславка медленно попятилась назад, жалея, что набрела на них ненароком. Услышав позади громкое ржание, она подпрыгнула на месте и резко обернулась. Один из коней встал на дыбы, скинув на землю седельные сумки и иную поклажу. Подле него суетился взъерошенный, светловолосый кметь. Он все пытался натянуть поводья и успокоить испуганное животное, но лишь делал хуже, мельтеша у того перед мордой высоко поднятыми руками.

— Уйди, — на шум из-за повозки, где беседовал с воеводой, вышел князь. — С конем справиться не умеешь, Гостомысл?

Он недовольно отчитал кметя, отодвинул того плечом в сторону и тихим, ласковым голосом заговорил с разгоряченным жеребцом. Смущенный, покрасневший до лопоухих ушей отрок принялся собирать с земли разбросанные сумки и прочий скарб.

Понемногу князю удалось успокоить коня. Сперва тот перестал скалиться, вот-вот готовясь укусить, и испуганно пятиться назад. Затем затихло ржание, и вот уже Ярослав Мстиславич поглаживает его по морде, прижав к своему плечу.

— Чего он вообще взъерепенился? — спросил подошедший дядька Крут.

— Да змею увидал, молоденькой ищо он, — отозвался раздосадованный Гостомысл.

Видно, тут уж пришел черед Звениславки пугаться и вопить. Она едва сдержалась, заслышав про змею, и на всякий случай зажала рот ладонью, пятясь прочь, словно гадюка притаилась напротив нее. Она ненавидела змей.

— Эй, девонька, ты не пужайся, — позвал ее воевода неожиданно ласково. — Они тут токмо укусить могут. Пустые они, без яда.

Звениславка, у которой вся кровь отлила от лица и зуб не попадал на зуб от страха, неуверенно кивнула. Что с ядом, что без — ей все едино. Змей она боялась до потери сознания.

— Напои его хорошенько, — князь подвел под узды коня к Гостомыслу. — И чтоб я больше не видел, как ты с ним справиться не можешь. А коли не можешь — в дружине моей ты мне не надобен.

— Да, княже, — тот склонил голову, принимая поводья. — Я…

Но Ярослав Мстиславич резко взмахнул рукой, не желая слушать его оправдания. Поглядев на притихшую Звениславку и, как и всякий раз, ничего ей не сказав, он зашагал прочь от них троих.

— Ну ты и дубина стоеросовая, — выругал кметя в свой черед воевода. — Позоришь княгиню, которая за тебя, дурака, просила!

Звениславка отошла от них, не желая подслушивать чужой разговор. Вскоре к своему облечению она наткнулась на знахарку. Госпожа Зима позвала ее подсобить с горячей снедью, раз уж нынче они развели костер, и Звениславка радостно закивала. Руки у нее так и просили работы! А вместе со знахаркой ей не будет так страшно оказаться подле незнакомых княжьих кметей.

В четыре руки они состряпали наваристую, густую похлебку. Запах горячей снеди приманивал в костру кметей со всех сторон их небольшого стана, и под конец даже госпожа Зима устала переругиваться с языкастыми кметями. Каждый норовил раньше прочих залезть ложкой в общий котел, стащить кусок пресной лепешки.

Звениславка повеселела. От жара открытого огня раскраснелись щеки, и выбившиеся из тугой косы непослушные волосы так и лезли в глаза, пока она, запыхавшись, мешала и мешала густое варево. Она улыбалась, слушая ругань знахарки.

— Уж брюхо к спине прилипло, — жаловался кто-то из кметей, кружа подле костра.

— А тебе не повредит поголодать маленечко, не то вскоре кобылу свою зашибешь! — отзывался другой.

Вечерять сели, токмо дождавшись князя. Он обходил лагерь, расставлял дозорных, спускался зачем-то к ручью. И хмурился, отчего сперва, рассевшись вокруг котелка с похлебкой, все вечеряли в тишине. По старшинству запускали в котел ложки, закусывая тонкими лепешками, выпеченными еще у Звениславки дома. Знахарка и она сидели поближе к князю, вперед многих кметей и отроков. Драгомира Желановна вместе с Устей вечеряли под пологом палатки. Тетушка с трудом переносила тяготы походной жизни.

— Давненько я такой вкусноты не едал, — когда уже заскребли ложками по самому дну, разговор все же завязался. — Благо, что не Гостомысл кашеварил!

По всему выходило, день у кметя Гостомысла выдался нынче дурным.

— Обожду до другого похода. Тогда и погляжу, как ты запоешь, — недовольно, сварливо отозвался тот.

— Побубни мне тут еще, — воевода Крут строго поглядел на кметя, хаявшего стряпню Гостомысла. — Ты бы за повозками так приглядывал, как ложкой скребешь. Отчего две оси треснуло, тебя спрашиваю, разиня?!

— Да какой там треснуло, дядька Крут, ты чего! Вроде травили тебя, а не ослепили! — тот принялся оправдываться. — Налетели на глыбу какую-то, вот и накренилась маленько.

— Ах ты толоконный лоб, я тебя покажу, маленько! Я тебя покажу, ослепили! — воевода замахнулся на него ложкой, и радостные кмети загоготали. — Не дружина, а ротозеи, один другого дурнее!

— Видать, ты прям совсем оправился, воевода!

Прыснув в ладонь, Звениславка покосилась на князя. Тот слушал перепалку воеводы и кметей, нахмурившись. За все время, проведенное в пути, ее будущий муж не сказал ей и пары слов. Даже ранним утром перед самым их отъездом, когда защелкивал на ее запястьях новенькие серебреные обручья — Звениславка узнала работу дядькиного кузнеца Могуты.

— Расскажи какую-нибудь историю, дядька Крут!

Задумавшись, Звениславка пропустила, как кмети принялись просить воеводу развлечь их любопытной басней о былых походах и свершениях. Тот упирался, будучи не в настроении, и под конец махнул рукой в сторону знахарки:

— Потешь нас ты, госпожа. По всему ясно, многое ты повидала, много, где побывала.

Дюжина лиц повернулась в сторону Зимы Ингваровны. Она хмыкнула, проницательно поглядев на воеводу.

— Басней потешить, говоришь? Знаю одну такую, да. На севере, в далекой стране норманнов, жил удачливый конунг. Из каждого похода он возвращался живым и с богатой добычей. Он выстроил на земле крепкий Длинный дом, а по фьордам мимо ледников его мчал огромный драккар. Многие завидовали его удаче и его дому: жена родила ему красавиц-дочерей и сына, которого конунг с пеленок брал с собой на драккар, и на шаткой палубе мальчишка держался увереннее, чем на твердой земле. В один из дней те, кто завидовали ему, вероломно напали на него дома, нарушив и поправ все законы гостеприимства. Клятвопреступники вырезали всех до единого в Длинном доме и подожгли его, и дети конунга, которых отец отпустил на зимнюю рыбалку, вернувшись домой на другой день, нашли лишь черное пепелище на белоснежном берегу подле залива.

Все, кто слушал знахарку, затаили дыхание. Тишину нарушал лишь ее голос и тихий треск костра. Даже князь смотрел на нее, не отводя взгляда.

— Осиротевшие, лишившееся дома брат и сестры подались, куда глядели глаза, — медленно продолжала госпожа Зима. — Много всего пришлось им испытать и пережить, пока не приютили их в небольшом городище. Они забыли свои прежние имена и взяли новые. Выучились говорить на чужом языке. Ничего не напоминало в них тех детей, что стояли на пепелище собственного дома, взявшись за руки и глотая горячие слезы, и смотрели на обгоревшие бревна и кости. А потом старшая сестра предала младшую, уподобившись тем клятвопреступникам, что убили ее отца, мать и всю родню. Отныне с того дня она не знала ни покоя, ни отдыха, потому что еще никогда боги не прощали убийц. Говорят, ее дух в белых одеяниях так и бродит где-то на Севере, пугая путников на лесных дорогах.

— Да… — протянул воевода Храбр, разрубив воцарившуюся тишину. — Вот так баснь ты рассказала нам, знахарка.

— Позабавила вас?

— Никогда ее не слыхал прежде, хоть вырос там неподалеку, — сказал кто-то из кметей.

— Страна норманнов — суровый край, — госпожа Зима пожала плечами. — И не такое случалось.

— Довольно на сегодня, — князь оборвал ее на полуслове. — Довольно басен, изрядно засиделись мы нынче. Выдвигаемся с восходом солнца, — он встал, одернув полы плаща, и кмети поднялись ему вслед.

Но они не спешили расходиться и, дождавшись, пока князь отойдет от костра, расселись вновь, разом заговорили. Токмо отрок Горазд пошел за своим господином.

— Нам тоже пора уже, — Звениславка осторожно тронула знахарку за плечо. Ей казалось неправильным засиживаться у костра, если князь уже ушел.

— Идем, дитятко, — кивнула та.

Палатку для женщин поставили в самом центре лагеря, окружив ее менее пышными и громоздкими палатками кметей. Даже у князя была меньше, а ведь он делил ее со своим воеводой да отроком, спавшим у входа.

Драгомира Желановна уже спала, укрывшись плащом с головой, а вот чуткая Устя проснулась, заслышав их шаги. Она развязала Звениславке шнуровку на платье и помогла умыться принесенной из ручья водой.

— Князю твоя баснь пришлась не по нраву, госпожа, — сказала Звениславка, когда они улеглись.

— Он князь, — судя по голосу, знахарка улыбалась. — Ему нет дела до басен чужой женщины.

— И все же он осерчал.

Звениславка натянула повыше плащ и закрыла глаза. Чем дальше они уезжали на север, тем прохладнее становились ночи. Вот-вот они покинут степь и выедут на широкий трактат, название которого она не запомнила. Их путь будет пролегать сквозь густой лес, а после они обойдут дальней дорогой гиблые болота. Каждый новый день будет холоднее минувшего, и через пару седмиц в Ладоге они встретят осень, и деревья окрасятся в золотисто-багряные цвета.

Сквозь неплотные стены палатки до Звениславки доносились звуки ночного лагеря. Она слышала, как где-то поблизости переговаривались кмети, ржали в отдалении лошади, ветер шуршал высокой травой, и стрекотали сверчки. Никогда прежде она не испытывала подобного, не уезжала так далеко от дома, не покидала терем. Она и за частокол-то выходила редко, а теперь перед ней раскинулся, лежал под ногами огромный неведомый мир. У Звениславки перехватывало дыхание всякий раз, как она об этом думала. Знахарка рассказывала ей про Ладогу, про торг и княжий терем, и она уже воображала себя среди купцов и просторных гридниц, и в собственных горницах, заставленных сундуками с приданым, которым нагрузили нынче множество повозок.

Ночью она проснулась будто от толчка. Открыла глаза и поняла, что место по левую руку от нее, место знахарки, пустует. Она провела ладонью по ткани: холодная. Значит, госпожа Зима ушла давно. Мало ли по какой нужде.

Звениславка закрыла глаза и приказала себе спать. Лагерь просыпался рано поутру, еще до восхода солнца, и времени на сон оставалось немного. Так что лучше ей заснуть прямо сейчас.

Легко сказать! Как назло, спать ей совершенно перехотелось. Знахарка все не возвращалась, и Звениславка долго лежала с ясными, широко открытыми глазами, пока, наконец, не села с тяжелым вздохом на покрывале. Пригладив волосы, она потихоньку подняла плащ, которым укрывалась, и вылезла из палатки, слегка откинув полог. Глубокая ночь встретила ее прохладой, и она поежилась, плотнее запахнула полы плаща.

Яркая, полная луна освещала лагерь, и было почти также светло, как и днем. Ее свет отражался в расставленных вокруг палатках, отливая расплавленным серебром. В полнейшем одиночестве Звениславка медленно пошла вперед, ступая тихо и осторожно. Она чувствовала на себе чужой взгляд: верно, дозорные несли свою стражу. Искала ли она знахарку потому, что и впрямь волновалась за нее, или же ее снедало жгучее, постыдное любопытство? Себе врать не приходилось, и потому Звениславка, хоть и прикусила смущенно губу, все же продолжила свой путь.

Костер давным-давно догорел, и на его месте лишь слабо тлели почти черные угли. Она прошла мимо него и вдоль повозок, когда под ногами что-то блеснуло, отразив яркий лунный свет. Не особо размышляя, Звениславка склонилась посмотреть. В пыль была втоптана какая-то цепочка, и, потянув за нее, она подняла с земли чужой оберег. Покачиваясь, висел на цепочке увесистый молот. Она стиснула ладонь и зачем-то положила оберег в поясной мешочек, спрятанный в пышном подоле платья. Наверное, потерял кто-то из кметей, рассудила Звениславка. Больше некому. Она знала, что молот был символом Перуна, знаком воинов.

Она искала знахарку, а нашла оберег. Улыбнувшись, Звениславка свернула на тропинку, ведущую к ручью, и через пару шагов застыла, вмерзла ногами в землю, будто вкопанная. Вода в ручье из-за лунного света казалось темно-серой, почти черной. Посреди ручья, по колено в воде спиной к берегу стояла знахарка. Распущенные черные с сединой волосы укрывали ее едва ли не до пят, словно длинный плащ. Она что-то держала в руках — что-то, ярким серебряным отблеском вспыхнувшее под лучом лунного света.

Когда в ручье вскипела вода, Звениславка, по спине которой побежали мурашки, испуганно попятилась. Зацепившись пяткой за корягу, она едва не упала, но смогла устоять. Нутром она чуяла, что госпожа Зима знала об ее присутствии. Что она ее видела. Ей сделалось очень и очень страшно, и Звениславка уже с дюжину раз успела пожалеть, что проснулась этой ночью, что покинула уютные стены теплой палатки. Она пятилась и пятилась, пока не поднялась по тропинке обратно наверх, а потом во весь дух побежала к палатке, где с головой укрылась плащом и отвернулась от задернутого полога. Звениславка боялась, что не сможет заснуть от страха, но властный голос в голове приказал ей спать, и она закрыла глаза.

Рано утром, когда дозорные будили лагерь, Звениславка проснулась и увидела, что знахарка спит на своем месте. Если бы она не нащупала в поясном мешочке найденный ночью оберег, она бы подумала, что ей все привиделось.

Иштар медленно жевала тонкую сухую лепешку, прислушиваясь к спору, что разгорался между отцом и одним из лучших его полководцев. Она и четверо мужчин делили вечернюю трапезу в роскошном отцовском шатре. Накануне тот получил весточку от Саркела и потому после захода солнца собрал своих военачальников и советников, намереваясь обсудить с ними дальнейшие планы. И не всем они пришлись по нраву.

Мужчины сидели на расшитых подушках вокруг низкого столика, щедро уставленного яствами и сосудами чеканной работы. На серебряных подносах в глубоких чашах остывало мясо, но почти никто из них так и не притронулся к еде; они все больше пили вино из серебряных чаш и хмелели.

Иштар старательно прятала улыбку в уголках губ. Как и всякий гордец, ее отец ненавидел, когда с ним пререкаются. Как и всякие полководцы, двое мужчин ненавидели бросать в безнадежную схватку своих лучших воинов, чтобы те напрасно погибали. Как и всякий советник, последний из собравшихся думал о золоте и богатой добыче. Как и любой хазарин, все четверо отчаянно ненавидели русов, и если ее отец еще мог обуздать чувства, думая о цели, которую он преследовал, то вот его полководцы не стеснялись в выражениях и отчаянно не хотели, чтобы даже один хазарин встретил смерть из-за чаяний руса.

Саркела в хазарском стане не терпели.

Склонив голову, Иштар рассматривала свои ладони, чтобы никто не заметил смешинки в ее взгляде. Она и впрямь забавлялась, слушая, как лучшие из мужей понапрасну сотрясают воздух громкими голосами и взмахами рук. Ее отец уже все решил.

Отец Иштар, хазарский полководец Багатур-тархан недовольно хлопнул в ладоши, пытаясь обуздать разгоревшийся спор.

— Так. Дело решено, — сказал он раздраженно, — мы сговорились с Саркелом.

Они уже говорили дольше, чем он намеревался. Он позвал их в шатер, чтобы объявить о своем решении, и не ожидал услышать в ответ несогласные, непокорные речи.

— Хазар-Каган скоро умрет, — но его первый полководец — Барсбек — не собирался сдаваться. — Все говорят. Мы должны быть в столице, когда это произойдет.

— Все пророчат ему смерть уж какую весну, — проворчал Багатур-тархан. — Звезды ошиблись и на этот раз.

— У него нет наследника, — угрюмый Барсбек гнул свое. — Нет сына. Начнется резня. Если мы опоздаем, то подохнем будто псы.

— Так. Ты причитаешь, словно старуха, — недовольно попенял ему Багатур-тархан. — И кличешь беду, когда ничего еще не случилось!

— Мы можем взять богатую добычу у тархана русов.

Иштар, чье мнение никто не спрашивал, едва терпела толстого советника отца. Тот, может, и понимал в торговле да купеческом ремесле, но она не могла смотреть на него без отвращения. Вот и сейчас тяжело сглотнула, унимая дурноту, когда мужчина принялся развязывать узелки на кафтане своими толстыми пальцами, унизанными плотно сидящими перстнями. Чтобы их снять, потребовалось бы отрубить пальцы под корень.

— Золото купит нам много славных воинов, — советник отца продолжал размышлять. — Золото купит нам все.

— Оно не купит нам победу, — Барсбек свирепо мотнул головой, и длинные черные волосы стегнули его по лицу.

Его кожа была намного белее, чем у Иштар, ее отца и остальных мужчин. Его мать была светловолосой рабыней, украденной во время одного из успешных набегов на русов. Ее сын унаследовал от нее светлую кожу и серый цвет глаз, какой не встречался у чистокровных хазар. Его нежная, безмолвная мать, которую замучил его же отец. Все шептались, что Барсбек вырос и убил его из мести.

— Может, Парсбит дело говорит.

В ярости Барсбек обернулся ко второму полководцу, вздумавшему встать на сторону тучного советника.

— Золото и меха, и торговый путь, — добавил тот. — Мы купим войско.

— Так и будет, — Багатур-тархан благосклонно кивнул ему.

— Ну же, поразмысли сам! — второй полководец, Чорпан, обернулся к Барсбеку. Он слишком уважал его, чтобы не попытаться объясниться. — Мы раздавим Нищу-хана и его шатер как муху! Он ослаблен теперь.

Барсбек покачал головой. Багатур-тархан же довольно улыбался.

Когда мужчины затеяли с ним спор, все трое были против него. Сейчас же сопротивлялся лишь Барсбек. Но он всегда сопротивлялся, за что Багатур-тархан его и ценил. Хороший каган всегда выслушает всех своих полководцев, особенно тех, кто ему возражает. Не стоит слепо полагаться лишь на свой взгляд, он может быть затуманен и притуплен. Багатур-тархан следовал этим правилам всю свою жизнь, и пока что они ни разу его не подводили и позволили забраться очень и очень высоко. Хотя, видит великий Тенгри, ему множество раз хотелось укоротить Барсбеку язык!

— Нам нужно вернуться в столицу, — Барсбек продолжал стоял на своем. — Когда умирал предыдущий Хазар-Каган, да будет благосклонен к нему Тенгри, шады устроили резню.

Скривившись, Багатур-тархан посмотрел на него, но ничего не сказал. Они все помнили, что случилось тогда — прошло не так много времени. Но этот спор Барсбек все же проиграл. И он это понимал.

— Так. Мой младший сын направит к нам конницу и осадные орудия из Беленджера. Мы должны встретиться с ними на половине пути.

Отец Иштар довольно хлопнул раскрытыми ладонями себя по бедрам и потянулся к кубку со сладким вином. Барсбек резким жестом откинул назад полы расшитого золотой нитью кафтана и постучал пальцами по столу. Он поймал взгляд своего кагана и едва заметно покачал головой.

Иштар подавила вздох, благодаря всех богов, что мужчины, наконец, закончили бессмысленный спор. Он порядком ей наскучил, и она устала слушать их бесконечные препирательства. Зачем, если ее отец сказал, что уже обо всем сговорился с Саркелом? Он не отступится от своих договорённостей, что бы ни случилось, чтобы ни сказали его полководцы и советники.

Отец сам велел ей остаться и послушать, хоть она и приходилась ему дочерью, а не сыном. Но Иштар — важная часть плана и сговора с Саркелом, и чтобы управлять тарханом русов, она должна знать все, что замыслил ее отец. Потому она и сидела в отцовском шатре этим вечером, и скучала, и вполуха прислушивалась к беседе мужей.

Барсбек окинул ее тяжелым взглядом, и у Иштар по коже побежали муравьи. Уязвленный, рассерженный мужчина — опасный мужчина. Она запахнула на груди поплотнее кафтан, и браслеты на ее тонких запястьях мелодично зазвенели.

Трое мужчин будто впервые вспомнили, что она здесь, и разом обернулись к ней. Отец выглядел чрезвычайно довольным. Он даже улыбнулся ей.

— А, Иштар. Ты еще здесь. Ступай спать, мы закончили нынче.

— Да, отец, доброй ночи.

Она склонила голову, словно послушная дочь, гибким, изящным движением плавно поднялась на ноги, расправила широкие шаровары из гладкого шелка и покинула шатер.

Выходя на воздух, она накинула на плечи отороченный пушистым мехом плащ. Скоро-скоро осень вступит в свои права. Ночи уже становились все длиннее и холоднее, а дни — короче. По Степи гуляли сильные, выбивавшие из седла ветра. Они поднимали в воздух мелкий песок и пыль и уносили далеко-далеко.

Повсюду в хазарском лагере горели костры и факелы, но даже их свет не перебивал свет раскинувшихся по всему небосклону ярких звезд. Духи предков улыбались ей с небес, и, запрокинув голову, Иштар любовалась ими, словно завороженная. Она любила степь всем своим сердцем, она не знала иной жизни, но была уверена, что не сможет так сильно полюбить ни один роскошный дворец, ни один богатый терем. Разве можно будет во дворце увидеть сияние дюжины дюжин звезд на черном-черном небе? Разве можно там будет задохнуться от нахлынувших чувств?

Крадучись, она пробралась в шатер. Но не в тот, который был поставлен для нее. Этот чужой шатер, в который зашла Иштар, был не столь богато украшен, как у ее отца, и отличался по внутреннему убранству. Повсюду валялись свернутые и раскрытые свитки с картами и непонятными надписями. Иштар они не сильно интересовали, и она лишь скользнула по ним равнодушным взглядом.

Прямо в кафтане она улеглась на звериные шкуры, служившие воину постелью, и закрыла глаза. Она почти уже жалела, что отец втянул ее во всю эту возню с Саркелом. Его затея оказалась изрядно утомительной, и у Иштар все внутри холодело, когда она думала, что вскоре ей вновь придется делить ложе с тарханом русов.

— Хорошо, что отец обещал его убить, — прошептала она в полумрак, царивший в шатре. Его рассеивал лишь тусклый свет единственной лампы, стоявшей на низком столике у самого входа.

Колыхнулся полог, закрывавший вход, и в шатер вступил мужчина. Он понял мгновенно, что Иштар внутри. Еще прежде, чем зазвенели ее браслеты и монетки в волосах, и она успела что-то сказать.

— Это ты, — сказал Барсбек и втянул носом пряный аромат специй, который принесла с собой Иштар.

Она села на меховую шкуру, которой укрывалась, и подтянула к подбородку колени, отбросив в сторону нарядные башмачки. По резким, рваным движениям Барсбека она поняла, что тот еще не остыл после перепалки с отцом, и потому молча следила, как он расстегивает и снимает богато украшенный воинский пояс, распутывает завязки кафтана, отбрасывает в сторону кинжалы в ножнах, а следом за ними швыряет сапоги.

Барсбек ненавидел русов чистой, бурлящей ненавистью, и план Багатур-тархана был противен ему, как никому другому. И именно ему придется воплотить его в жизнь.

— Отец же хочет разорить крепость и земли русов, — Иштар не понимала природу его злости. — И этого же хочешь ты.

Возвышавшийся над ней, взвинченный Барсбек резко обернулся. Он хмыкнул, словно она сказала величайшую глупость.

— Но не в угоду этому псу Саркелу! Мои люди, хазары, погибнут, чтобы какой-то рус мог ударить по своему брату!

Но было кое-что еще. Иштар знала, хотя Барсбек ни разу не говорил об этом. Он злился на ее отца за то, что тот подложил под руса Иштар. И злился за это на нее. И — самую малость — на себя. Но сильнее всех полководец злился на тархана русов.

— И твой отец ошибается, — сказал он уже тише. — Когда каганат одолевают внутренние дрязги, не время воевать с русами.

— Одолев их, он возвысится. У него будут новые земли и золото, — Иштар пожала плечами.

Она проводила часы в шатре отца и поневоле слышала каждый его разговор. Через какое-то время она начала не только слышать их, но и понимать сказанное, хоть и не обучалась никогда воинскому искусству, и не участвовала в сражениях.

Барсбек раздражённо цокнул. Он опустился подле Иштар на меха, служившие ему постелью, и лег на спину.

— Звезды изначально говорили, что не стоит путаться с русами. Все знаки об этом говорили. Твой отец промахнулся, когда приносил раба в жертву. После такого не ведут за собой людей.

— Я не знала об этом.

— Еще бы, — Барсбек хмурился. — Он убил потом всех оказавшихся поблизости рабов, чтобы они ничего не разболтали. Я был с ним там.

Иштар редко видела его таким серьезным, хоть и знала очень, очень давно, а любила еще с того времени, как начались ее лунные крови. Она потянулась погладить его по обнаженной груди, лаская прохладной ладонью горячую кожу, но Барсбек отодвинул ее руку.

— Нет. Я проливал сегодня кровь.

Иштар беззвучно вздохнула и уперлась ладонями в пушистый мех, намереваясь подняться и уйти, когда Барсбек обхватил ее запястье.

— Останься, — попросил он.

Утром начали собирать лагерь. Проводя многие недели в степи и в седле, ведя кочевую жизнь, хазары всякий раз ставили лагерь крепко и основательно, из-за чего зачастую на сборы уходил не один день. Но в этот раз Багатур-тархан торопил своих людей, приказывая взять лишь самое необходимое, а остальным займутся рабы.

Иштар проснулась в палатке Барсбека в одиночестве, хотя к тому моменту солнце едва-едва начало свой дневной путь. Наскоро одевшись, она вышла на воздух, чтобы увидеть своего возлюбленного в окружении подчинявшихся ему хазар. Он что-то чертил палкой прямо в пыли посреди лагеря: верно, планировал будущее сражение.

Вокруг палаток, шатров и навесов воины помладше, не отличившиеся еще доблестью в битвах, занимались оружием. Проверяли тетиву на луках, складывали в колчаны смертоносные стрелы, осматривали наконечники копий.

— … мы дождемся ночи, — до Иштар долетали обрывки фраз полководца. — … займется огонь…

Не сдержавшись, она зевнула. Монетки в волосах Иштар тихо звенели, когда сухой степной ветер принялся трепать ее косы. Она проводит отца и его людей, прежде чем свернет на свою дорогу. Она всегда провожала их. Они уходят теперь, ее отец и ее возлюбленный. Куда-то придется отправиться и ей. Негде больше оставаться, через пару дней о хазарском лагере будет напоминать лишь вытоптанная, изборожденная земля.

Она простояла снаружи у полога палатки Барсбека достаточно долго, чтобы ее там нашел довольный отец. Он оказался вчера победителем.

— Так. Я надеюсь, Барсбек не слишком долго печалился этой ночью, — сказал дочери Багатур-тархан.

Та лишь повела плечами в ответ. Отец, конечно, может заставить ее соблазнить нужного ему человека. Но вот откровенничать с ним она не обязана.

— Я хочу, чтобы ты отправилась в Беленджер, — не выказав малейшего недовольства ее молчанием, сказал Багатур-тархан. — Это недалеко, и твой брат сможет за тобой присмотреть. Вернешься, как только мы покончим с тарханом русов.

— Да, отец, — Иштар кивнула и замолчала.

Ей было все равно, куда ехать. Хорошо, что отец не отправил ее к Саркелу, хоть тот и просил. Пока не отправил. Просто не пришло еще ее время.

Барсбек мог бы ее спасти. Много весен назад он хотел взять ее в жены, предлагал отцу большой калым. Тот почти согласился, решив узами родства привязать к себе талантливого полководца. Отказалась Иштар. Мужчине не нужна пустая жена. Ему нужны сыновья, нужно продолжать род. Даже дочери ему нужны, чтобы удачно выдавать их замуж. А пустоцвет не нужен никому.

Иштар никогда не будет ничьей женой, ни невестой. Мать матери о том позаботилась. Теперь, спустя долгие годы, Иштар почти примирилась с судьбой. Она была даже благодарна старухе. Проклятье оказалось даром.

— Когда мы расправимся с Саркелом, я отпущу тебя, — как-то в один из долгих вечеров пообещал ей Багатур-тархан.

— Правда? — Иштар посмотрела на него, склонив голову набок, и отец ничего не сказал в ответ.

Она ему не верила. Он обманул и предал столько людей, что не хватит всего песка в степи, чтобы сосчитать. Он обманывает ее, Барсбека, Саркела, своих полководцев и советников, хазар-кагана, родную мать…

Потому он и пережил уже дюжину каганов, ее отец. Потому и не боится резни, которой опасается его лучший воин. Багатур-тархан сам же ее и начнет.

Пока Иштар шла по лагерю к своей палатке, встречавшиеся ей на пути рабы и слуги кланялись, а хазары опускали головы, называя ее хатун, ведь она была дочерью тархана. Она улыбалась, прекрасно зная, как они называют ее за спиной, когда думают, что она не слышит.

Иштар заглянула в свою палатку, чтобы забрать из нее единственную вещь, которой дорожила. Небольшой кожаный мешочек, помещавшийся в ее раскрытую ладонь, наполненный золотом и драгоценностями. Мужчины, которые любили ее, бывали щедры. Иштар старательно скрывала свое сокровище от отца. Она верила, что однажды этот мешочек подарит ей свободу.

Примотав свои драгоценности и золото прямо к телу бинтами и скрыв их под широким, просторным кафтаном, Иштар вышла наружу и остановилась, чтобы понаблюдать, как слуги разбирают ее палатку, в которой она сама не провела ни одной ночи с того дня, как в хазарский стан приехал Барсбек.

Мимо нее прошли несколько облаченных в боевой доспех хазар. Они приглушили голоса, перейдя на шепот, когда оказались рядом с ней. Иштар подавила грустную ухмылку. О да, она и впрямь знала, что порой говорят о ней в лагере. За ее спиной раздался громкий смех, заставивший ее вздрогнуть. Может, она надумала. Может, смеялись и не над ней.

Над ней, поняла она, когда смех оборвался столь быстро и резко, как и начался. Хазары столкнулись со своим военачальником, Барсбеком. Тот направлялся к Иштар.

— Я принес жертву этим утром, — заговорил он, остановившись сбоку от нее. — И порезался о кинжал.

Дурной знак. Очень, очень дурной знак. Иштар прикусила губу. Когда в последний раз воин мог порезаться о свой же клинок? Верно, еще когда был мальчишкой и только учился тому, как держать в руке меч. Как можно порезаться о продолжение собственной же руки?

Тронутые ветром, грустно и печально зазвенели монетки в волосах Иштар, пока она спешно раздумывала, что можно сказать. Она перебирала браслеты на тонких запястьях, крутила между пальцами их блестящие ободки и молчала.

— Я не вернусь из этого похода, — спокойно заключил Барсбек, пока Иштар все пыталась найти подходящие слова. — Надеюсь, Великий Тенгри позволит умереть мне достойно, как подобает воину.

— Он позволит тебе жить! — пылко выпалила она, схватив мужчину за запястье, чем заслужила его хоть и не злую, но снисходительную улыбку.

— Чичек, тебе стоит молиться, чтобы Тенгри позволил жить твоему отцу. Иначе для тебя все будет кончено.

Мужчины глупы. Даже те, которые любят ее, и которых любит она. Ничего не будет кончено, подумала Иштар, прикоснувшись к повязкам на животе, под которыми были сокрыты ее сокровища.

Хазарское войско покинуло лагерь на рассвете следующего дня. Поднятый ими след из пыли и песка еще долго висел в воздухе, не спеша опускаться на землю. По Степи невозможно было передвигаться скрытно, но хазары никогда и не пытались. Они по праву считали себя хозяевами, а какой хозяин станет прятаться в своем же доме? Не было равного им по силе противника ни в Степи, ни за ее южными пределами уже много-много весен, и не скоро он сыщется. Так размышляли они.

Иштар скакала в самом начале войска вместе с отцом и его военачальниками. От стремительной скачки с ее головы упала повязка, и длинные косы летели позади будто плащ, и громко звенели вплетенные в них мелкие монетки. Как и каждый из ее народа, Иштар ездила верхом едва ли не с рождения. Порой бывало, что дитя еще путалось в шагах и шаталось при ходьбе, но уже с легкостью держалось в седле.

Позади остались рабы и свободные слуги, укрепленный лагерь с богатыми шатрами и палатками, вкуснейшие яства на серебряных подносах, изящные кубки и тонкие шелка. Впереди их вновь ждала походная, кочевая жизнь с сушеным мясом и сухими лепешками, бурдюками с водой, навесами, развернутыми под открытым небом, и общей трапезой вокруг костра.

У каждого из воинов вокруг Иштар висел за спиной тугой лук и колчан со стрелами, пробивавшими броню за сотню шагов. Мало кто мог сравниться с хазарами в стрельбе верхом; они всегда били точно в цель, неважно, конные ли, пешие ли…

Тархану русов не поздоровится, думала Иштар. Отец собрал большое войско, и вскоре к ним присоединятся хазары из отряда ее младшего брата. Он никогда бы не решился на такое без сговора с Саркелом. Они принесут на земли русов разорение, кровь и смерть.

Если только не окажется прав Барсбек, и смерть Хазар-Кагана не заставит ее отца повернуть в сторону дома. Иштар не была там уже пару весен и почти забыла, как выглядит их дворец в далеком-далеком Хамлидже, в котором живут жены отца и младшие дети. Она тоже могла бы жить в нем или в соседних дворцах богатых, прославенных военачальников, сложись все по-другому. Но сложилось так, как сложилось, и потому сейчас Иштар скачет вместе с войском отца, провожая его в поход на тархана русов.

За несколько дней почти непрерывной скачки, с короткими привалами на ночлег, войско Багатур-тархана достигло перекрестка, где он условился встретиться с одним из младших сыновей. Они торопились и потому прибыли загодя, когда до захода солнца оставалось еще много времени. Иштар спрыгнула на землю и с наслаждением потянулась, разминая затекшее тело. Она отвыкла от столь долгих и утомительных путешествий.

На скорую руку разбили небольшой лагерь. Хазары проведут тут пару дней, чтобы набраться сил перед решающим рывком. По задумке Багатур-тархана им предстоит еще один такой же длительный переход почти без отдыха, прежде чем они достигнут дворца тархана русов.

Но вечером войско младшего брата Иштар к ним не присоединилось. Отец, заложив руки за спину, мерил шагами степь, изредка посматривая в сторону горизонта, где уже отгорел закат. Намеченное для встречи время наступило и минуло, а вдалеке не виднелось даже пылинки.

В тот вечер Барсбек сидел у костра с улыбкой, которой никто у него не видал со дня, как покинули укрепленный хазарский стан. Он даже шутил о чем-то с Чорпаном, вторым полководцем Багатур-тархана. Тем, кто пошел против него во время совета в шатре. Иштар удивлялась. Она думала, Барсбек не простил тому предательства.

По войску пополз тихий, тихий шепот. Что могло помешать сыну тархана вовремя прибыть на место встречи с отцом? Многое, очень многое.

— Так. Мы будем ждать, — сказал Багатур-тархан, когда окончили вечернюю трапезу. — Будем ждать два дня. А потом пойдем на русов.

Его слова встретили сдержанным, но довольным ропотом. У них хватит сил и людей и без той подмоги, которую они ждали. Брать дворец без осадных орудий будет сложнее, падет больше воинов. Но они по-прежнему превосходят русов и числом, и мощью, в этом Багатур-тархан был убеждён. И потому он рискнет. А после того, как захватит вражеский дворец, разыщет своего сына и строго накажет за неподчинение приказам отца.

В глазах Барсбека, когда он смотрел на Багатур-тархана тем вечером, отчетливо читались все его мысли. Он думал про сорванный удар во время ритуала жертвоприношения и свой порез. Сами боги отринули их жертву. Боги не поддерживают их в этом походе. А теперь не появился на месте встречи и младший сын тархана. Сколько еще нужно ему знаков, чтобы повернуть назад?

Но было уже поздно. Может, если разверзлось бы небо, и грозный Тенгри ниспослал бы на их головы небесный огонь, тогда бы Багатур-тархан остановился.

На следующее утро в хазарский стан на взмыленной, почти загнанной лошади прискакал гонец. Багатур-тархан лично вышел его встречать и, прочитав послание, тотчас его сжег, а гонца на свежем коне отправил обратно, не позволив отдохнуть. Правду о том, что было нацарапано на том кусочке свитка, он не рассказал никому, даже ближайшим своим военачальникам.

— Оно от твоего брата, — настаивал Барсбек. — Дурные вести.

Он и Иштар наблюдали за тем, как Багатур-тархан отправлял в обратную дорогу посланника.

— Оно может быть и от Саркела, — она дернула плечом.

— И его привез хазарин? У него кафтан украшен на столичный манер, — он покачал головой и, сощурившись, поднес раскрытую ладонь ко лбу, провожая гонца взглядом. — Нет, гонец не от, — Барсбек от души сплюнул в пыль, — не от руса.

Иштар равнодушно промолчала. Ей было плевать, от кого прискакал хазарин и с какими вестями. Может, скажи он, что Саркел подох, она бы и заинтересовалась. А так… для нее все едино. Если до завтрашнего вечера тут не появится ее младший брат, она отправится дальше вместе с отцовским войском.

— … а тебе бы хотелось этого, да?

Голос Барсбека прорезался сквозь плотную завесу захвативших ее мыслей.

— Чтобы весточку прислал Саркел? — он сжал и дернул ее за запястье, разозлившись так быстро, что она и моргнуть не успела. — Глядишь, и о тебе бы справился!

— Отпусти меня, — злобно прошипела Иштар и шагнула назад. Браслеты на ее запястье жалобно зазвенели. — Видят боги, ты совсем лишился рассудка!

Он все еще удерживал ее за руку жесткой хваткой и смотрел, набычившись. Уязвленный и рассерженный гордец.

— Я тебе не жена, — выплюнула задетая за живое Иштар. — Не смей меня ни в чем обвинять.

Барсбек стиснул ее запястье сильнее, а после резко разжал кулак и прошел мимо Иштар, задев плечом, отчего она пошатнулась и едва устояла на ногах. Кровь прилила ей к лицу, заставив щеки пылать. Она прижала к ним ладони и покачала головой, и отвернулась, чтобы не смотреть вслед ушедшему мужчине.

Он был великий гордец, и она разбередила рану, которая никак не заживала.

Как и приказал Багатур-тархан, они прождали на том месте два дня и три ночи, но никто так и не появился. Их атака рисковала захлебнуться без осадных орудий, которые был должен привезти его младший сын, и основной удар окажется не таким мощным, как задумывалось, без дополнительной конницы.

Багатур-тархан осознавал все это, быть может, даже лучше Барсбека, ослепленного в последние дни обидной и злобой. Но путь назад для них был отрезан, и потому на рассвете третьего дня он повел своих людей вперед.

Круту приходилось худо, но, знамо, он и словом никому не обмолвился. Видать, стал совсем уж стар. Он и в тереме-то князя Некраса неважно себя чувствовал, а в дороге еще пуще захворал. Может, и вернула его знахарка из-за Кромки, но вот былая силушка к нему пока еще не вернулась. Верно, уже и не вернется. Тяжко было и на коня взбираться, и трястись в седле день за днем, и на привалах вечерами ходить. Что руки, что ноги делались деревянными, ни согнуться, ни разогнуться воевода толком не мог.

Да и намётанный глаз с прожитыми зимами затуманился, уже не так хорош его совет, как прежде. Вон, выходит, на отрока напраслину взвел, обвинил в дурном, злом деле, а тот не повинен.

Пора ему на покой, нянчить с водимой женой внуков, размышлял дядька Крут, трясясь верхом на лошади позади князя. Есть кому подхватить его место, взошла в Ладоге молодая поросль, уж отыщутся для Ярослава и добрые воеводы, и советники. Полна гридница людей всякий раз, как князь вершит суд али обсуждает грядущие походы. В тереме ждут его возвращения верные, достойные мужи.

— Чего кручинишься, дядька Крут?

Обернувшись и увидев черную тень размышлений на лице воеводы, Ярослав придержал Вьюгу, пока не поравнялся с ним. Как покинули степь, сам он стал чаще улыбаться да глядеть веселее. Еще пара дневных переходов, и окажутся они в знакомых местах, где живут мещёра, мурома да меря. С муромским князем у Ярослава мир. Тот даже звал его в свой терем погостить.

— Стар я стал, князь, — сердито отозвался воевода.

— Ты-то? — Ярослав коротко рассмеялся, недоверчиво покосившись на дядьку Крута. — Погоди, воевода, доберемся до Ладоги, отдохнешь в избе под присмотром Любавы Судиславны, окрепнешь, внучат понянчишь. Тогда и поглядим, стар ты али нет.

— Твоими бы устами, Мстиславич… — дядька Крут махнул рукой.

Княжья речи его не переубедили. Он нутром чуял, что лежаньем в избе на лавке его немоготу не поправить. Сломался у него после отравы хребет.

— Ты лучше вот что мне скажи, дядька Крут. Ты прослужил отцу моему много, много зим, верно?

— Верно, княже, — воевода степенно кивнул. — Начинал еще отроком безусым, что твой мальчишка этот, Горазд.

Он не разумел пока, чего от него хочет Ярослав.

— И на свадьбе у него пировал, верно? Когда он княгиню Мальфриду в жены взял.

— Верно, княже.

Нечасто, ох, нечасто Ярослав принимался расспрашивать о прошлом да своем отце.

— У княгини же из родни тогда был брат и все?

— Откуда же родне взяться, коли их поселение дотла сожгли? Так они вдвоем на Ладоге и появились. Фрида, тогда еще никто княгиней ее не звал, да и Мальфридой она опосля стала зваться, и брат ее, погоди, запамятовал, — воевода хмыкнул и погладил бороду, припоминая.

— Это нынче он Брячиславом сделался, а тогда был Бёдваром.

Воевода вздохнул. Да-а-а, когда князь Мстислав по осени велел собирать свадебный пир да объявил, что берет безродную, чужую, северную девку в жены, все как один подумали, что князя приворожили. Девку едва не убили, чудом ее спас брат. Мстислав осерчал, казнил неудачливого убийцу и пригрозил вырвать языки всем, кто скажет худое, злое слово против молодой княгини.

Долго-долго не успокаивались люди, провожали Мальфриду злыми взглядами, куда бы она ни пошла. Но минула весна, другая, третья — а дитя все не было.

Тогда малость остыли. Как бы она сдюжила князя околдовать, коли сына понести не может? Обычная она, глупая девка, хоть и красы неведомой. А все одно — пустая. Так думали много-много весен, а после — родился Святополк.

— Да-а-а, — дядька Крут мотнул головой, стряхивая тяжелые думы. — Втроем они на Ладогу пришли. Княгиня с братом да девка-служанка еще с ними. Все, кто выжил после налета.

— Вот как, — дернулся Ярослав. — Втроем, значит.

— Ты пошто любопытствуешь, княже?

Но тот не успел ответить, потому что вдалеке показалось облако пыли. Сощурившись, Ярослав вскинул к глазам раскрытую ладонь.

— Никак, дозорные обернулись? — проследив за его взглядом, спросил дядька Крут.

Состоявшийся нынче разговор был забыт.

Князь пожал плечами и тронул пятками Вьюгу, уводя ее немного вбок. Поглядев со стороны на отряд на дороге, он одобрительно кивнул. Нынче никто в конце не отставал, растянувшись на версту, и он мог видеть и тяжелые груженые повозки с приданым, и крытую повозку, где полагалось ехать его невесте. Только вот она почему-то шла пешком рядом со знахаркой и дядькиным воеводой Храбром. Тот ради такого дела спешился и вел под узды своего коня.

— Княже! — бывший в дозоре кметь отвлек Ярослава.

После стремительной скачки он жадно пил из бурдюка воду, размазывая по лицу пыль и пот.

— Там гости впереди. На торг вроде как едут! — выпалил единым духом кметь.

Совсем молодой, он был рад, что хоть кого-то заметил за все то время, как они покинули терем Некраса Володимировича.

— Добро, — кивнул Ярослав. — Поздороваемся с честным людом.

Слова кметя быстро разнеслись по всему отряду, породив множество разговоров.

— Невиданное дело, гости на торг едут, — не выдержав, пробубнил дядька Крут.

— Так хоть на них поглядеть, все не на пыль, — осторожно заметил оказавшийся поблизости Горазд.

На воеводу он поглядывал с опаской и по-прежнему берег левую руку. Он токмо потому решился с ним заговорить, что должен был рассказать кое-что очень важное. В другой раз, может, он бы и вовсе смолчал, мол, пустяк, не о чем и беседу вести. Но пару седмиц назад Горазд уже промолчал про оберег, и к чему то молчание привело… Да и после того, что Рогнеда сотворила, княжью честь следовало пуще зеницы ока беречь. Вот он и порешил, скрепя сердце.

Отрок обернулся по сторонам, выискивая взглядом князя, но того не было поблизости. Оно и к лучшему.

— Дядька Крут, я что сказать хочу… — он подвел послушную кобылку вплотную к воеводе. — Нынче видал поутру, как Звенислава Вышатовна шепталась о чем-то с княжьим кметем, с Гостомыслом. Долго шепталась.

Воевода покосился на него через плечо. Глядел так, словно не разумел, к чему Горазд с ним заговорил.

— Она ему передала что-то. Сверток какой. Не разглядел я. Мало ли что, — пробормотал растерявшийся отрок. — А говорю потому, что в другой раз с оберегом я уже смолчал.

Цокнув, дядька Крут резко мотнул головой. Ну, девка! Коли и она туда же вслед за сестрицей удумала князя бесчестить… несдобровать ей!

— Добро, — воевода посмотрел на Горазда. — Князю пока не говори. Да и ни с кем об том не болтай! — он повысил голос. — Я сам разберусь, что да как, а после с ним потолкую, коли нужда будет.

С облегчением вздохнув, Горазд кивнул несколько раз и постепенно отстал от дядьки Крута. Воевода же заозирался по сторонам, ища взглядом кметя Гостомысла. Прежде тот никак в княжеской дружине не выделялся. Кметь как кметь. Сражался исправно, приказы не нарушал. Особого воинского умения у него никогда не водилось, ну так оно и не каждому дано. Как ни силился дядька Крут, не мог вспомнить хотя бы единого промаха кметя Гостомысла али худых слов, сказанных про него.

Его отец служил в дружине еще у старого князя Мстислава и, как повелось, его сын стал служить княжескому сыну. Воевода нахмурился. О чем могла говорить с кметем молоденькая княжна? Откуда она того кметя знает-то?

А все потому, что следовало весь путь в повозке провести да на белый свет лица особо не казать. Еще во времена его, Крута, отца невесту закутали бы в покрывало, скрепив его на запястьях обручьями, и так бы и везли всю дороженьку, пряча от всякого чужого да дурного взгляда, мало ли что!

А нынче же… Ослабели нынче обычаи, позабылись старые, отцовские обряды. Много стало вольнодумства, вот и княжьи невесты уже с кметями беседы ведут, трапезу разделяют, вокруг костра по вечерам сидят! И распоследнему дураку ясно, никакого добра так не выйдет. Обычаи не для того дадены и придуманы были, чтобы их нарушать. Распоследнему дураку-то оно, может, и ясно, но токмо не князю!

А ведь дядька Крут говорил Ярославу: закутай княжну! Тот же махнул рукой, сказал: «пусть вольной ходит». Еще и поглядел на воеводу, словно на рассудка лишенного. Мол, никто так нынче не делает, невесту и уморить недолго, коли седмицы напролет везти наглухо закутанную, в закрытой повозке.

Ничего, как-нибудь уж выжила бы. Зато не пришлось бы воеводе теперь голову ломать, мысли неприятные гнать от себя подальше.

И трапезы эти совместные! Виданое ли дело, чтобы девка с дружиной вокруг костра сидела! Разговоры не для ее ушей предназначенные слушала. Еще и стряпала что-то. Будущая княгиня! Воевода весь изошелся прошлым вечером, наблюдая за знахаркой и ходившей за ней хвостом княжной. А князю — хоть бы хны! Делом занята — и ладно. По оставленному дому не рыдает — и все веселее!

«Напрасно лютуешь, дядька Крут», — сказал ему Ярослав.

Порой он совсем не понимал князя. Тот творил немыслимые вещи, и волей-неволей воевода задумывался: не потому ли, что растили его поодаль от княжьего терема? Вроде бы и рядом, пред очами старого князя Мстислава, но все же усылали подальше всякий раз, как вспыхивала между ним и младшим братом ссора, и княгиня Мальфрида поднимала крик. А случалось такое частенько. Может, возьми князь Мстислав своего бастрюка в терем, как полагалось, было бы у него меньше вольнодумства нынче?

Воевода покачал головой и слегка ударил пятками коня, спеша вперед. Пока он кручинился, они уж почти поравнялись с торговцами, которых приметил дозорный. Вон, Ярослав как раз приветствовал повстречавшихся случайных путников.

— … идем мы из самой Бирки, княже.

Остановившись ошуюю князя, воевода окинул гостей пристальным взглядом.

Говорил нынче самый старший из них, уж половину его длинной густой бороды покрывала седина. Ехали они налегке, но полдюжины повозок охранял кратно превосходивший их числом отряд наемников с Севера.

Воевода недобро сощурился, рассматривая их бритые налысо головы и лица и руки, покрытые причудливыми, вырезанными прямо по коже узорами. Клыки диких зверей служили им оберегами. Носили их кто на шнуре на груди, а кто и вставленными в ухо али и вовсе в ноздрю!

Дядька Крут обернулся, проследив за взглядом одного из наемников: да, добра в их повозках было и впрямь навалом. Втридорога взял Ярослав приданого за княжну, и нынче повозки скрипели и прогибались под тяжелым грузом. Тут и отрезы шелковой ткани, и украшения из янтаря, и серебро весом.

Сколько ни вглядывался воевода, не мог угадать родовых знаков наемников. Стало быть, выродки, изгнанные своими семьями, лишенные права носить указания на принадлежность к роду. Токмо и оставалось им, что головы да лица уродовать росписью этой дикой!

Дурно, очень дурно.

— Ужель так неспокойно нынче на дорогах? — видно, Ярослав также подивился и числу наемников, и их лицам.

Он откинул в сторону плащ, показывая меч в ножнах, и положил раскрытую ладонь на бедро. Второй рукой он чуть потянул на себя поводья Вьюги и обернулся. Кмети из его дружины медленно, не торопясь подъезжали на лошадях все ближе и ближе к нему.

— Всякое бывает, княже, — добродушно улыбнулся торговец и развел руками.

Повинуясь взмаху его ладони, наемники, сопровождавшие их отряд, отошли назад. Все, как один, усмехнулись.

Торговец поправил на груди серебряную гривну, висевшую на толстом шнурке. Знак отличия, разрешение торговать в разных княжествах да с заморскими купцами.

Пока говорил с князем, мужчина все косился на нагруженные повозки и дружину. Что-то явно высчитывал в уме, дядька Крут был готов отдать руку на отсечение.

— Брат мой по Волге нынче идет с товаром нашим, а я уж больно кости размять захотел, — наконец, он примирительно показал руки раскрытыми ладонями вверх. Мол, не замышляю дурного.

— Коли идете из самой Бирки, стало быть, и на Ладоге у нас побывали? — вкрадчиво спросил Ярослав.

Он не отводил взгляда от торговца, с которым говорил. Уж больно тот ему пришелся не по нраву. Он и его северные наемники. Разбойники, если судить по виду. Все, как один, головорезы.

Торговец, однако, пребывал в благодушном настроении.

— Побывали, — спокойно отозвался он и одернул запыленный плащ. Еще раз нарочито-медленно погладил серебряную гривну на груди.

— Знатный был торг и привечали нас знатно! И на Ладогу заезжали, и в Белоозере были! Жаль, брату твоему, княже, так и не удалось нам поклониться. Не дождались его с полюдья, раньше уехали.

Ярослав нахмурился еще пуще, сверкнул недобро глазами.

— Вот как. Уж не взыщите, гости дорогие, — сказал он и склонил слегка голову. — Приезжайте по весне, я сам вас привечу.

Они поговорили еще немного, и князь уже приказал дружине посторониться, чтобы пропустить купцов с охранителями, когда спросил будто бы невзначай.

— А что, давно ли вы из Ладоги вышли?

— Уж несколько седмиц как. Может, три. Мы медленно идем, не торопясь. Брат мой в каждом городище ждет, пока мы доплетемся.

Кивнув на прощание, князь придержал Вьюгу и остался на месте, пока мимо него не проехал ведь торговый караван. Он провожал пристальным взглядом каждого из торговцев и наемников и заметил, как последний из них, недобро сощурился, обернувшись, чтобы поглядеть на княжий отряд.

Как разошлись с торговцами, Ярослав до самого вечернего привала не сказал ни слова. Воевода поглядывал на него через плечо и сам отчего-то молчал. Не решался заговорить. Несложно было догадаться, что за мысли терзали князя. Где был его младший брат все это время, коли за данью он отправился, еще когда сам Ярослав из Ладоги не уехал? Много, много седмиц минуло с того дня.

Но князь печалился не только о том.

На ночлег устроились в тот день поздно. Князь шел и шел вперед, не приказывая останавливаться, хоть и чувствовал затылком вопросительные взгляды своих людей. Он хотел как можно дальше уйти от места, где они повстречали торговцев. Наконец, уже под самый вечер, когда ярко-красное солнце почти скрылось из вида, он махнул рукой и первым спрыгнул с Вьюги.

Дядька Крут мыслил, что костра нынче не будет, но князь его удивил.

— Разводите костер, да побыстрее, — велел Ярослав. — Собери мне кметей, — приказал Горазду и принялся осматриваться, положив ладонь на рукоять меча.

Оказавшись на земле, воевода некоторое время постоял, привыкая. Теперь у него кружилась голова да подкатывала к горлу тошнота после каждого проведенного верхом дня. Он чувствовал себя уставшим, словно вот-вот развалится, коли кто тронет посильнее.

— Мыслишь, нападут? — дядька Крут, переждав, пока земля перестала плясать у него перед глазами, подошел к князю и стал рядом, поправил туго затянутый воинский пояс.

— Да пес их, выродков, разберет.

Ярослав скривился. Числом его отряд, может, и не уступал наемникам с Севера, но вот по воинскому умению те их превосходили. Князь оставил старшую дружину в тереме на Ладоге, взял с собой лишь молодшую — потешиться, проехаться по соседним княжествам. Не раз он уже пожалел о своем решении, хоть и не должно князю жалеть и сомневаться. Нужно было послушать, что советовали ему воеводы и — диво — бояре.

Были они едины в том, что следует князю поехать вместе со старшей гридью. Путь предстоит ему неблизкий да по чужим княжествам, да мимо Степи. Был со всеми у Ярослава нынче мир, то правда, но сколь хрупок тот мир, сколь мало нужно, чтобы нарушить его…

Да что нынче говорить! Сделал, как сделал. Может, будет в другой раз мудрее, коли случай выдастся.

Когда подле князя и воеводы собрались кмети, Ярослав велел сложить костер поближе к ручью, а навесы и палатки выставить перед костром полукругом, чтобы ручей помешал обойти их со спины. Дружина поглядывала на князя удивленно, но все молчали. Глупых и праздных вопросов никто не задавал.

— Двух дозорных подальше от лагеря поставим. Тут и тут, — Ярослав махнул рукой поочередно в две разных стороны. — Кричите ночной птицей, коли что услышите.

Когда Горазд вместе со всеми принялся тянуть палочки, чтобы решить, кому отправляться в дозор, князь остановил его:

— Ты останешься при мне.

Вспыхнув, мальчишка посмотрел на него ошеломленно и самую малость обиженно. Но князю не перечили, потому он смолчал, проглотив обиду. Тем временем, в дозоре выпало стоять отроку Вышате и кметю Гостомыслу. Горазд проводил их больным взглядом.

— Что, княже, ждешь нынче незваных гостей? — к ним в мокрой рубахе подошел воевода Некраса Володимировича Храбр. Его сын, Бажен, держался чуть позади отца.

По лицу и шее воеводы стекали крупные капли воды. Успел ополоснуться в ручье после долгого дня верхом по дорожной пыли.

— Жду, Храбр Турворович, — Ярослав кивнул и расстегнул застежку плаща, закатал повыше рукава рубахи.

Окунуться в ручей при виде посвежевшего воеводы хотелось нестерпимо.

— Принеси водицы, — тихо попросил крутившегося подле Горазда.

Хотя бы смоет пыль и пот с лица.

— Мне тоже их рожи по нраву не пришлись! Но мы превосходим их числом, — воевода Храбр небрежно пожал плечами. — Мы им не по зубам. А они не глупцы, не станут нападать.

— Ба-а-а, — протянул со смехом дядька Крут. — По всему понятно, не видал ты, каковы наемники в бою, воевода. Иначе б так не бахвалился.

— Мы, в Степи, такое видали, что ваши вмерзшие в снег вояки…

Воевода Храбр не успел договорить: князь вскинул руку вверх и недовольно поглядел на обоих.

— Рассудка вы оба лишились что ли, не пойму. После собачиться будете. Нынче же расставьте по лагерю людей. Женщины пусть ночуют подле костра. Их пустую повозку отгоните подальше к самому краю навесов.

Недовольно поглядев друг на друга, оба воеводы отправились исполнять приказы князя. Уже сделав пару шагов, Храбр Турворович остановился и обернулся к Ярославу.

— Что с княжной делать станем?

— А что с ней? Со всеми будет пусть, у костра, — тот недоуменно поглядел на него.

Крут ушел вперед, не став дожидаться чужого воеводу. Мимо него сновали, торопясь, кмети и отроки. Споро расставлялись палатки и раскрывались навесы, звучал вокруг негромкий перезвон железных колец: гридь вздевала кольчуги.

— С кем не поделил дорогу твой князь, воевода? Неужто с гостями не разошелся?

Дядька Крут был готов поклясться перуновым колесом, что знахарка возникла на его пути из ниоткуда. Вот токмо-токмо ее не было, моргнул — и уже стоит, скрестив на груди руки, смотрит на него, как смотрит мать на провинившееся дитя. Того и гляди, обвинять начнет!

— Наш князь дорогу ни с кем и не делит, — пробурчал в ответ воевода.

Зима Ингваровна улыбнулась, приподняв брови: стало быть, так значит?.. Ей на лоб упали две пряди, выбившиеся из-под платка, которым она подвязала на голове свои длинные косы.

— Говорила я, что пригожусь князю, но и помыслить не могла, что столь скоро, — знахарка покачала головой и остановила случайно подвернувшегося под руку кметя. Тот держал в руках свёрнутый навес.

— Не подсобишь мне, сынок? Горшочки и мешочки из повозки принести.

Выслушав госпожу Зиму, кметь повернулся к воеводе. Дядька Крут кивнул: делай, мол, как велено.

Хоть и подле костра, а вечеряли в тот день наскоро. Сготовили жидкую похлебку, так еще и не доварили. Отроки, что с них взять. Пока все в молчании скребли ложками по котелку, воевода нет-нет да и поглядывал на притихших, сбившихся в кучу женщин. То ли тетка, то ли сестра жены Некраса Володимировича выглядела так, словно вот-вот намеревалась рухнуть на землю без сознания. Серое от страха лицо, поджатые в тонкую нитку губы, насупленный взгляд из-под бровей. Верно, она уже прокляла день, когда согласилась на просьбу тетки-сестры приглядеть за княжной в пути.

Ей напрочь, знахарка степенно доедала похлебку, не выказывая ни малейшего волнения. Иные отроки и те ерзали нынче от нетерпения, протирая штаны. Зима Ингваровна же спокойно смотрела по сторонам, словно не она буквально накануне принесла к костру все свои знахарские пожитки: травки, снадобья, повязки, пустые горшочки. Князь тогда пожал плечами: ну, коли ей так спокойнее…

Княжна Звенислава Вышатовна сидела подле знахарки и едва притрагивалась к еде. Сжимала в ладошках подол рубахи с двух сторон, натянув его столь сильно, что того и гляди — порвется. Молчала и беспорядочно смотрела по сторонам широко распахнутыми, испуганными глазами. К ее ноге жалась еще более испуганная служанка.

«Может, и напрасно князь все затеял. Разбередил всех», — помыслил вдруг дядька Крут раздраженно. Ему отчего-то стало неловко, что женщины столь сильно боялись. Словно это они нарочно их напугали.

«Подумаешь, глядели на нас да на повозки недобро. Коли от каждого, кто криво глядит, ожидать беды, всю жизнь будешь ходить, озираясь по сторонам. Али дома сидеть, там-то точно избежишь недобрых взглядов».

Впрочем, чутье Мстиславича еще никогда его не подводило. Он чувствовал опасность, как дикий зверь чует в глухом лесу свою добычу. Может, окажется прав и в этот раз. Воевода тяжело вздохнул.

После вечери кмети и отроки разбрелись по лагерю, заняли свои места. Женщины расположились на земле недалеко от костра на холщовых мешках и укрылись плащами. На прежнем месте сидеть остался лишь князь да воевода, да мальчишка-отрок стоял позади Ярослава. Он никогда не уходил спать без него.

— Ты нужен мне живым, дядька Крут, — глухо сказал князь, не глядя на воеводу и не отрываясь от своего занятия: он чертил что-то на земле прутом.

Крут почувствовал, как внутри все разом оборвалось. Набрав побольше воздуха в легкие, он открыл рот, чтобы возразить, но Ярослав едва заметно мотнул головой. Он по-прежнему смотрел на землю у себя под сапогами.

— Тебе приказывает твой князь, воевода. Ты не смеешь ослушиваться, — угрюмо предостерег он.

— Ты мальчишка мне, а не князь! — позабыв про головокружение, дядька Крут подскочил на ноги и едва не упал, пошатнувшись. — Под стол пешком ходил, когда я стал твоим пестуном! Еще смеешь мне… — он задохнулся от обиды и злости и не сумел договорить.

Так и замер напротив сидящего Ярослава, возвышаясь над ним, разъяренный и взбешенный.

— Смею, воевода, — князь поднял голову, чтобы ненадолго посмотреть ему в глаза.

На половине его лица плясали отблески костра, подсвечивая старый шрам на щеке, а другая половина была сокрыта в тени.

— В бой я тебе влезать воспрещаю. Ты на ногах едва стоишь.

Такого оскорбления дядька Крут стерпеть уж не мог. Яростно взмахнул рукой, сжал кулак, потряс им в воздухе и впился гневным взглядом в Ярослава.

— Ну, князь-батюшка, удружил ты мне, своему верному вояке. Удружил так удружил!

Еще раз разрезал воздух взмахом руки и решительно зашагал прочь. Краем глаза он заметил, как следом за ним дернулся Горазд, и услышал, как князь велел:

— Нет. Пусть остынет малость.

Внутри у воеводы все клокотало, кипело от возмущения и стыда. Он князя еще безусым мальцом помнил! Дитем, оторванным от мамкиной юбки. Мальчишкой тот жаловался ему на брата и отцовских дружинников — тех, кто не принимал робичича. Искал у него утешения, а после, как подрос немного, испрашивал совета всякий, всякий раз. Да Крут с родными сыновьями столько времени не возился, как с маленьким Ярко! И вот что получил взамен, чем князь ему отплатил!

Стал не нужен, когда допустил слабину. Самую малость допустил, и князь поспешил от него избавиться. Старый дряхлый вояка…

Крут шел, не разбирая дороги, пока кто-то из кметей не остановил его у самого края лагеря, где заканчивались палатки и навесы — ныне пустые. Князь велел дружинникам ночевать на воздухе под усыпанным звездами небом.

— Воевода, нельзя дальше, — он узнал в говорившем сынка Храбра, Бажена, и едва не вытянул его грубым словом.

Станет еще какой-то чужой, нездешний сопляк его, княжеского воеводу с Ладоги, учить!

Но не успел. Вдали глухо прокричала ночная птица. Раз, другой. Кмети тотчас подобрались, перестали даже шептаться и обратились вслух. Воевода и сам замер, где стоял, мучительно вслушиваясь в темноту ночи вокруг их небольшого лагеря.

Крик ночной птицы повторился, на сей раз — трижды. Отправленные в дозор кмети подали условный знак! Ночной воздух вдруг словно похолодел. Быстрее забежала по жилам горячая кровь, острее стало зрение и слух.

Быть сече!

Тонкий, тихий свист разрезал воцарившуюся тишину, и дядька Крут махнул рукой.

— Уходим, уходим! — закричал он шепотом.

Спустя мгновение в темноте сверкнули яркие вспышки, и на лагерь обрушился град горящих стрел. Часть из них потухла, воткнувшись в землю, а часть попала в палатки и навесы, и те мгновенно занялись, вспыхнули ярким пламенем. Коли спали бы внутри люди, несдобровать бы им.

Еще не успела попасть в цель последняя стрела, когда на месте появились воевода Храбр со своими людьми и князь с обнаженным мечом. Ярослав приказал стрелять из луков в ответ — в темноту за пределами лагеря, и, заметив воеводу, повернул к нему ожесточенное лицо.

— Прошу тебя — ступай к костру, — сказал поспешно, сжав тому руку повыше локтя, и отступил, когда вдалеке послышалась брань и зазвучала речь на чужом языке.

Дядька Крут переступил через себя и повернулся спиной к месту, где предстояло быть сече. За князем неслышной тенью всюду следовал Горазд.

— Не отходи от него, — сказал ему воевода, хоть и знал, что мальчишка и без его приказов умрет за князя.

Он почти дохромал до костра, где сбились в кучу перепуганные женщины, когда услышал позади себя, как заскрежетала, зазвенела сталь, встретившись со сталью.

Легко сказать — не отходи от князя!

Нет, знамо дело, Горазд не жалился. Как бы он посмел!

Но поспевать за князем — дело непростое. Того-то мало заботили трудности отрока. Не думать же князю в пылу битвы, как бы так поудобнее спиной повернуться, чтоб позади непременно оказался Горазд. Вот мальчишка и вертел головой по сторонам изо всех сил и взгляда с князя не сводил. Не прозевать бы еще, когда на него самого нападут!

Вокруг горели палатки, разрезая светом ночную темень. Свистели со всех сторон стрелы. Горазд заслонялся от них небольшим щитом, надетым на левую руку, и пытался закрыть собой князя. Куда там… Добро, успели кольчуги вздеть да кожаные наручи повязать. Застань их врасплох — и совсем худо было бы. Но князь не дал наемникам с Севера застать дружину врасплох, и нынче их встретил слаженный отпор.

Наемники налетели на лагерь с глухим, гортанным кличем. Как-то князь рассказывал, что он значит, да Горазд не запомнил. Все случилось очень быстро. Токмо-токмо летели еще огненные стрелы, и вот уже зазвенели мечи, и послышались глухие удары стали о крепкие щиты. Мимо плеча отрока просвистело копье, и он отшатнулся в сторону, припав к земле. Рубаха Ярослава Мстиславича мелькнула где-то впереди, пламя горящей палатки ослепило на секунду Горазда, он моргнул и упустил князя из вида.

— Не зевай! — кто-то походя сграбастал его за шиворот и поднял с земли на ноги.

Отрок узнал воеводу Храбра, но не успел ничего ответить, как тот куда-то подевался в пылу битвы. В ночном воздухе зазвучали первые, протяжные стоны. Горазд покрепче перехватил рукоять меча и ринулся вперед, туда, где видал последний раз князя. Пару раз он чуть не напоролся на чужой меч, едва-едва успевая отскочить в сторону.

«Где же князь?» — он бежал вперед и оглядывался по сторонам, но видел, казалось, кого угодно, кроме Ярослава Мстиславича.

Вокруг медленно расползался густой дым от догорающих палаток, и вверх поднимались серые хлопья пепла. Краем взгляда Горазд зацепился за наемника, возвышавшегося над валявшимся на земле человеком. Понимая, что не успеет добежать, отрок достал из сапога нож и, не целясь, метнул его вперед. Он почти попал: острое лезвие полоснуло по руке, и наемник дернулся, смазал удар. Лежавший на земле человек оказался Баженом. Улучив момент, он стремительно отполз назад и вскочил на ноги, подобрав меч, который уронил, когда падал.

Наемник оказался здоровенным великаном, чуть ли не на три головы выше Горазда и куда шире в плечах. Одной рукой он сжимал меч, другой — поигрывал топором, разглядывая двух замерших напротив отроков. Его спину покрывала старая, истрепанная медвежья шкура, вся в прорехах и дырах от ударов.

По шее Горазда катился пот, и сердце стучало глухо и быстро, пока он всматривался в лицо врага. У того из ноздри торчал волчий клык, а под глазами на щеках аж до самого подбородка были прочерчены глубокие полосы. Отрок помыслил сперва, что тот так перед битвой себя раскрасил. Он слыхал, так делают многие на Севере. Но вблизи оказалось, что полосы — старые-старые, глубокие шрамы.

— Сосунки, — зарычав, наемник широко улыбнулся, показав наполовину беззубый рот, и метнул в Бажена топор.

Горазд не успел поглядеть, что с ним стало. В мгновение ока великан в медвежьей шкуре налетел на него, непрестанно орудуя мечом, и Горазд позабыл не токмо про Бажена, но и как себя звать. Он едва поспевал отражать мощнейшие удары и медленно пятился назад, не имея сил выстоять под таким напором. Он мыслил лишь, как бы ему не упасть да не оступиться ненароком, тогда-то с ним точно будет покончено.

Сверкая полубезумными, чернющими глазами, наемник улыбался ему в лицо и что-то бормотал на своем языке. Горазд чувствовал зловонный запах всякий раз, как тот открывал рот. Вблизи белые полосы на его лице походили на следы от удара медвежьей лапы. Звериная, дикая ярость плескалась в глазах у наемника, заставляя того глухо рычать.

Пот катился у отрока по всему лицу, застилая глаза. Их нещадно щипало, но мальчишка боялся моргать. Стоит ему отвлечься — и он умрет.

«Я и так умру», — думал Горазд, чувствуя, как слабеют руки.

Он и помыслить не мог, чтобы атаковать в ответ, мог лишь защищаться и отражать чужие удары. Его спас пришедший в себя Бажен. Схватив тяжеленный топор наемника и вложив все оставшиеся силы в удар, он подкрался к нему со спины и замахнулся, целясь ровно в хребет.

У наемника же на спине слово были вторые глаза. Али помогло звериное, безумное чутье, тут уж Горазд не ведал. Но тот успел увернуться от удара в самый последний миг, и Бажен всадил топор ему в плечо, укрытое медвежьей шкурой. Тот громко, нечеловечьи взвыл, пошатнулся, размахивая мечом направо и налево, отчего отроки были вынуждены броситься в разные стороны. Кровь хлынула из раны, когда наемник вытащил из нее топор, и распрямился, заставив Горазда замереть от ужаса. Кого угодно такая рана бросила бы на колени, хоть и промахнулся Бажен, но пробил плечо аж до кости! Горазд, кажется, и хруст в момент удара слышал. Но этому же… все нипочем.

Наемник сжимал в раненой, окровавленной руке топор, в другой — меч. Он оскалился, глядя на отроков, и бросился вперед, вновь издав гортанный, низкий клич. Первый сокрушительный удар обрушился на Горазда. Он успел подставить меч, и топор не пробил ему голову, но отбросил на несколько шагов назад. Удар о землю был такой силы, что вышиб из мальчишки весь дух, он судорожно хватал ртом воздух, но не мог сделать ни вдоха. На его глазах наемник насквозь проткнул Бажену плечо и провернул вдобавок меч, вызвав громкий, отчаянный крик.

Все еще валяясь на спине, Горазд попытался нашарить свой меч и встать, но ноги не слушались. По лицу вместе с потом текла кровь из пробитого виска.

«Мало я успел послужить князю», — подумал он, беспомощно наблюдая, как наемник неспешно подходит к Бажену с занесенным мечом. Мальчишка даже крикнуть ничего не мог, чтобы его внимание на себя отвлечь.

На их удачу рядом оказался воевода Храбр. Завидев их еще издалека, тот метнул копье, вспоровшее наемнику брюхо. Он покачнулся, но не остановился, лишь глянул в изумлении вниз, на древко, крепко сидевшее в нем изнутри. Он поднял голову, высматривая воеводу Храбра, и сплюнул на землю кровь, все текущую и текущую у него изо рта. Воевода метнул второе копье — прямиком в брюхо к первому, и лишь тогда наемник, наконец, пошатнулся и тяжело, грузно осел на колени.

Горазд изо всех сил рванул вперед, но все еще не особо мог шевелиться, и потому воевода Храбр подоспел первым. Одним коротким, хлестким ударом он отрубил наемнику голову и взглянул на лежавшего чуть поодаль на земле сына. Бажен дышал, хоть и был без сознания.

Битва закончилась, понял Горазд. Куда-то исчез и скрежет стали о сталь, и громкие боевые кличи, и свист от копий. Остались лишь стоны раненых да умирающих, и голоса кметей, окликавших своих.

Когда Горазд подполз к Бажену и воеводе, отрок уже открыл глаза. Отец крепко стягивал ему плечо снятой с себя и порванной на повязки рубахой. Его руки слегка подрагивали. На щеках Бажена пролегли две влажных дорожки, а ресницы были мокрыми от слез. Горазд сделал вид, что не заметил, и отвернулся.

Воевода Храбр был таким же потным и грязным, как и оба отрока, но видимых ран на нем не было. Он окинул мальчишку беглым взглядом и протянул тому кусок рубахи.

— Зажми висок.

Тот сделал, как было велено, и поглядел на тело наемника, валявшегося рядом. Даже после смерти он нагонял жути. В голове не укладывалось, как можно стерпеть столько ударов и не подохнуть…

— Горазд!

К ним, прихрамывая на правую ногу, шел князь. Он уже давно высматривал своего отрока, которого упустил из вида, еще когда занялись огнем палатки, в самом начале налета. Услышав голос князя, мальчишка встрепенулся и принялся вставать, опираясь на меч. Как распрямился, то понял, что как-то умудрился не заметить раньше царапину на ребрах, а нынче она кровила, уж заляпала весь левый бок. Не заметил он, и что разошелся на руке уже начавший затягиваться порез, что появился у него после клятвы на крови перед идолом Перуна.

Окинув отроков и воеводу цепким взглядом, князь склонился над мертвым наемником. Тронул носком сапога голову, всмотрелся в борозды на лице, в обереги и раны. Горазд с затаенной тревогой наблюдал за князем. Больше всего он страшился, что не поспел за ним, а его б ранили.

Воевода Храбр встал сам и помог подняться сыну, придерживая того под локоть здоровой руки. Бажен бледен был, что сметана, и на ногах стоял нетвердо, опираясь на отца. Князь поглядел на них и снова повернулся к обезглавленному телу.

— Их называют на Севере берсерками. Голая рубаха, воин без кольчуги. Не думал, что повстречаю кого-то из их племени так далеко от Северного моря.

Ярослав опустился на корточки перед телом наемника и нашарил у того в потаенном кармане на поясе истрепанный полупустой мешочек размером с ладонь. Открыв его, он принюхался и тотчас поморщился, убрал подальше от лица.

— Великая удача, что ты подоспел, воевода, — сказал князь.

Помедлив, воевода Храбр кивнул. Он и сам уже дюжину раз представил, что осталось бы от его сына да второго мальчишки, коли не попалось бы ему под руку копье, али не заметил бы он их…

Горазд тоже представил. Как обезумевший великан в медвежьей шкуре раскроил бы ему череп напополам одним ударом. Али не токмо череп, а всего его самого раскроил бы ровнехонько на две половинки.

— Кто они такие, берсеркиеры эти, князь?

Они медленно шли вглубь лагеря мимо сожженных, снесенных в пылу сражения палаток. Занималась заря, и серые предрассветные сумерки окутали все вокруг. Серым же был и пепел, смешавшийся с землей и кровью у них под ногами. Князь хромал, хоть и старался этого не показывать. Бажен плелся подле отца из последних сил и, помедлив, Горазд догнал их и пошел вровень с другого бока. Мало ли что, вдруг упасть вздумает. Выходило ведь, что нынче в битве они с чужим отроком спасли друг другу жизни.

— Берсеркам неведом страх и боль в бою. Они носят медвежьи шкуры, и старики говорят, что в схватке в них вселяется дух медведя, оттого они и рычат, и кусают свои щиты, и ярятся как бешеные собаки али волки. Они бросаются в бой без кольчуги, оттого и зовутся берсерками.

Слушая одним ухом, Горазд вертел по сторонам головой, выискивая знакомые лица. Еще издалека он приметил дядьку Крута и нежданно для себя выдохнул с облегчением. Увидав Вышату, так и вовсе разулыбался. Но поспешно одернул себя, выругал последними словами. Добро, что приятеля не убили, но видел же он, когда мимо проходили, и укрытых плащами мертвых, и тяжело раненных. Мало времени он пробыл в дружине, ни к кому, кроме князя, не успел крепко привязаться после смерти десятника Избора, который за него вступился зимой. Вот и не жалко ему, скудоумному, никого.

— Вот такого зверя ты завалил, Храбр Турворович, — обернувшись к ним, вновь заговорил тем временем князь. — Ты вернись к нему, погляди. Может, что ценное найдешь.

Костер, у которого они токмо-токмо вечеряли, давно догорел и превратился в черные головешки. Лежало подле него бездыханное женское тело, кусочек расшитого подола выглядывал из-под ткани, которая была накинута поверх. На мгновение у Горазда сжалось сердце, но он увидел княжну Звениславу Вышатовну живой, и отлегло. Помыслил сперва отчего-то, что тканью укрыта мертвая княжна.

Она сидела в сторонке на поваленном бревне и смотрела в одну точку прямо перед собой. В паре шагов от нее, склонившись над кметем, стояла на коленях Зима Ингваровна. Горазд увидел, как она вздохнула, покачала головой и медленно провела ладонью по лицу кметя, навечно закрывая тому глаза.

Мальчишка тяжело сглотнул. Сюда к потухшему костру стекалась сейчас дружина. Кто мог, шел сам. Некоторых на носилках из щитов и копий приносили более удачливые кмети. Мертвые же пока оставались лежать на земле. Своих мертвых они похоронят, как полагается.

Воевода Храбр усадил Бажена прямо на землю и обернулся по сторонам, ища хотя бы плащ. Скрепя сердце, Горазд отошел от них, спеша за своим князем. Больше уж он его не оставит, не упустит в разгар битвы. Все помыслить не мог, как к нему подступиться, про ногу заговорить. Вроде крови на портках не было, но дюже уж Ярослав Мстиславич на одну сторону припадал.

Князь склонился над мертвой женщиной и откинул ткань с ее лица. Удар топора превратил лицо в месиво, и в нем с трудом узнавалась госпожа Драгомира Желановна, тетка их княжны, которую отправили сопроводить ее до Ладоги… Рана у женщины была страшной, но и умерла она после нее мгновенно. Может, и почувствовать ничего не успела.

Они подошли поближе к Звениславе Вышатовне и госпоже Зиме, и Горазд нынче углядел, что коса у княжны висела клоками, страшно растрепавшись. Платье местами было порвано, испачкано в земле и крови, как и ее руки, и лицо. Губы у княжны были разбиты, а на щеке наливался цветом синяк.

Его князь сбился с шага, и Горазд помыслил, что тот тоже разглядел княжну. Она не подняла головы и даже не посмотрела на них, когда они остановились в паре шагов от них. На земле у них под ногами лежал мертвый кметь Гостомысл. Это ему госпожа Зима закрывала глаза.

Знахарка распрямилась, откинув за спину свои косы, и встретилась с князем уставшим взглядом глубоко запавших глаз. Горазд разглядел у нее на щеке небольшой порез, да и токмо. Неведомо почему, но битва не особо коснулась ее.

— Истек кровью. Стрела жилу разрезала, я не сдюжила остановить, — печально сказала она, показав рукой на Гостомысла.

Горазд поглядел следом за ней вниз: рубашка на кмете была разорвана, обнажая место, куда угодила стрела. Вокруг валялись окровавленные тряпки и кожаные шнурки. Сперва мальчишка помыслил, что ему помстилось. Не спал еще угар после сражения, вот и мерещится теперь всякое. Но он моргнул, а знакомый оберег на тонкой цепочке никуда с груди Гостомысла не исчез.

Отрок вскинул взгляд на князя. Тот медленно склонился над мертвым кметем, снял с его шеи перунов оберег и спрятал в кошель на воинском поясе. Посмотрел на Горазда и одним взглядом велел не болтать.

— Что случилось? — Ярослав Мстиславич указал себе за спину, где в неподвижном оцепенении сидела его невеста.

— Поймал ее кто-то из этих, хотел уволочь, — знахарка нахмурилась, свела на переносице темные брови. — Твой воевода Крут помешал.

— Вот как.

Князь развернулся, а дернувшегося следом Горазда остановила Зима Ингваровна.

— Ты лучше мне подсоби. Никуда твой князь не денется, а то не видишь, как хромает, — сказала она и велела помочь подняться ей с земли.

Нужно было осмотреть других раненых, и первым знахарка направилась к Бажену, которого приметила, еще когда они вчетвером пришли к догоревшему костру.

Боковым зрением Горазд углядел, что князь сидел на бревне рядом с княжной, а та, кажется, плакала, уткнувшись ему в плечо. Мелко-мелко тряслись и подрагивали ее плечи. Смутившись, он поспешил отвернуться. Права, ох, права была матушка, непрестанно ругая его за длинный любопытный нос.

— У тебя-то у самого чего рубаха вся в крови?

— Да так, пустое, — он отмахнулся, мол, мелочь какая.

Взаправду, Горазд и не чувствовал ничего. Так обычно и бывало, говорили старшие кмети и гридни. Боль сразу после битвы никогда не приходит, сперва ты и не понимаешь, что ранен, что кровь хлещет. Это уж много позднее осознание доходит. Потому и важно в самом начале не упустить ничего, понадеявшись, что коли не больно, то можно и не врачевать. Немало добрых воинов такие беспечные мысли сгубили.

— Пара порезов, вот и все.

Вспомнив, как его наставляли, он все же решил сказать. Мало ли что.

— Погляжу, как с дружкой твоим управлюсь, — знахарка одарила его в ответ проницательным взглядом.

Весь оставшийся день прошел для Горазда в заботах и суматохе. Следовало с честью похоронить мертвых. Князь сказал, что они не станут собирать костер и предадут тела земле, и нужно было выкопать для них могилы. Во время налета наемники повредили колеса одной из повозок с приданым, а еще одну и вовсе сожгли. Та сгорела не до конца, и теперь часть кметей перетаскивала с нее уцелевший скарб, пока другие латали сломанные межколесные балки и днище.

Пятеро кметей из молодшей дружины князя Ярослава не увидели тем утром рассвет. Среди них и Гостомысл, к которому против воли Горазд возвращался в мыслях почти весь день, пока копал тупым заступом ямы. Раненых было куда больше, и потому мало кто из кметей мог ему подсобить. Вышата, вон, ходил с перевязанной рукой. Словил ею ночью две стрелы. Горазд сам прогнал его, устав от болтовни.

Видел еще, что воеводе Круту разбили-таки голову. Знахарка накладывала ему повязку и ругала, что поздно пришел, уж когда минул полдень. Мол, ходил как бестолочь с засохшей кровью и оторванным лоскутом кожи. А больше Горазд не расслышал, потому как опомнился и прибавил шаг. Уж кого-кого, а дядьку Крута ему гневить не хотелось.

Уже ближе к вечеру, как управились с повозками, подсобить Горазду пришел воевода Храбр. Мальчишка смутился сперва, мол, негоже воеводе заниматься работой отрока, хорошо, хоть не сам князь! Но воевода в ответ на его увещевания лишь махнул рукой. Они оба были одними из немногих, кто оказался достаточно удачлив минувшей ночью, чтобы не быть всерьез раненым.

Дружина похоронила своих мертвых перед самым закатом. Полагалось, конечно, сложить для них большой костер и справить по ним тризну. Но князь велел иначе. Ништо, как вернутся в Ладогу, принесут Перуну богатую жертву, пройдут обряд очищения, и души мертвых найдут свой путь по Калинову мосту через Смородину-реку.

Кмети стояли подле могил хмурые и молчаливые. Дюже уж поредела дружина с того дня, как покинули они Ладогу, чтобы заключить с Некрасом Володимировичем союз да скрепить его счастливым сватовством. На дядьке Круте и вовсе лица не было. Его-то из царства Морены вытащили, а вот молодых нынче — не смогли.

Украдкой Горазд все косился на княжну. Та стояла чуть поодаль, в стороне и смотрела перед собой немигающим взором. Она куталась в подбитый пушистым мехом плащ, в котором отрок узнал плащ Ярослава Мстиславича, а к ее поясу жалась все еще до смерти перепуганная девчонка, которую отрядили прислуживать княжне. Горазд слыхал, что ее насилу отыскали где-то неподалеку от лагеря. Она убежала туда еще ночью, как началось нападение, и пряталась в траве.

Разбитые, опухшие губы Звениславы Вышатовны покрылись коркой из запекшейся крови, на щеке и скуле виднелся огромный, уродливый синяк. Меньше всего она напоминала нынче княжью невесту. Горазд подумал и тотчас устыдился своих мыслей. Права его матушка, ох, права…

Мертвых наемников они оттащили подальше от своего ночлега, забрали добрые мечи, кинжалы да сняли кошели с воинских поясов, сбросили тела в одну кучу и оставили гнить под солнцем. Ибо иначе не поступают с теми, кто ночью нападает на спящих, мирных людей.

Когда Горазд возвращался к навесу, который они смастерили из уцелевших палаток, его поймал за руку Бажен. Вроде как того трепал жар, но прийти поглядеть, как хоронят мертвых, он все же сдюжил. Лучше б отлежался, больно уж худо выглядел. Глаза запавшие, что две ямы, волосы спутанные, потемневшие от пота и пыли.

Горазд поглядел на него озабоченно и покрутил головой по сторонам, вздохнув. Жаль, батьку его, воеводу, было не видать нигде.

— Ты мне жизнь спас, — без обиняков заговорил Бажен. — Когда остановился, а я на земле валялся под этим… как его… берсеркиером.

Он дышал хрипло и тяжело, каждое слово давалось ему с трудом, и он порой замолкал, чтобы набраться сил. Но воспаленные, покрасневшие глаза Бажена смотрели на Горазда неожиданно ясно.

— Ты меня тоже спас, — смутившись, буркнул отрок. — А батька твой — и вовсе нас обоих. Чего мы, считаться, что ли, станем?

— Да хоть бы и считаться, — Бажен хотел махнуть рукой, но вовремя опамятовался и заместо сжал Горазду плечо. — А я тогда ведь не со зла на князя твоего наговорил, напраслину взвел. А по дурости все. Ты прости меня. Не держи зла, когда помру.

— Вот еще, — фыркнул Горазд и взял его под здоровую руку.

Он потихоньку повел Бажена за собой, поближе к навесу и людям. Там и знахарка где-то быть должна. А то мало ли что, вдруг и впрямь рухнет без сознания.

— Чего ты помирать собрался-то? Подумаешь, плечо продырявили, велика рана!

Бажен хотел было ответить, но резко и шумно втянул воздух носом, пережидая боль. Он почти повис на Горазде, и тот едва сумел его подхватить.

— Напрасно я слушал нашего десятника. Он всякое болтал и про князя вашего, и про нашу княжну… брехал много, но и правды много сказывал… — бормотал Бажен с закатившимися глазами, пока Горазд, кряхтя от напряжения и усилий, тащил его, тяжеленного, к навесу.

— Про терем-то правдой все обернулось… подожгли…

Речь Бажена стала совсем уж рассеянной и спутанной, и Горазд перестал вслушиваться в его лепет.

— Побратимом станешь ли мне, Горазд? Раз уж мы оба с тобой друг дружку от Кромки спасли? — Бажен сделал над собой усилие, разлепил глаза и проговорил все связанно.

А после его голова поникла, и он лишился сознания. Благо, Горазд его дотащил почти, их увидели, сразу несколько кметей подхватили у него Бажена, уложили на чей-то плащ. Тотчас кликнули знахарку, и когда прибежала Зима Ингваровна, Горазд потихоньку отошел от них подальше, чтобы разыскать князя. Нужно позаботиться о его ночлеге!

Пока высматривал князя, все не переставал качать головой. Чего только не придет в дурную голову в лихорадке! Бажен побратимом стать с ним восхотел, кровь смешать. С ним-то, безродным, пришлым чужаком! Да у батюшки его удар случится, коли сынок ему такое расскажет когда. Добро, позабудет, как в себя придет. Нынче-то в нем лихорадка говорила.

Горазд давно закончил прилаживать для Ярослава Мстиславича навес — чуть в стороне ото всех, как он делал обычно, и уже вовсю клевал носом, пытаясь не уснуть, когда, наконец, пришел князь. Кажется, хромал он шибче, чем утром. Он опустился на землю поверх своего дорожного, потрепанного плаща, и от внимательного взгляда мальчишки не укрылось, как князь поморщился, пока усаживался, и как старался не опираться на правую ногу.

— Принеси водицы, умыться хочу, — велел Ярослав Мстиславич. — Да не гляди так на меня! — прикрикнул он раздраженно.

Разом обернувшись, Горазд принес полный бурдюк воды и полил князю на шею и плечи, стараясь поменьше на него смотреть. Верно, совсем он ему надоел. Может, и не возьмет больше с собой в поход.

— Ох, добро, — сказал князь, утирая рубахой лицо и тряся мокрой головой. — Ты хорошо знал Гостомысла?

— Нет, княже, — Горазд мотнул головой. — И вовсе его не знал.

— Разузнай, с кем он дружен был. Но не шибко о нем болтай, потихоньку, — Ярослав потер ладонью глаза. — И про оберег никому ни слова, никому. И дядьке Круту — тоже.

Дюжина вопросов вертелась в голове у Горазда, но он смолчал и кивнул. Не хотел еще пуще гневить князя.

— Сменить повязки, господине? — сказал он вместо этого, кивнув на перемотанные ребра и плечо Ярослава Мстиславича.

— Завтра, — тот махнул ладонью и натянул рубаху, стараясь не шибко задирать руки. — Забрал себе что на память у берсерка? — будто бы смягчившимся голосом спросил князь.

Благо, что было уже темно, иначе не вышло бы скрыть от него покрасневшие щеки.

— Нет.

Но он добрую половину дня размышлял, не взять ли оберег в виде медвежьего клыка али пару украшений, которые нашлись в кошеле.

— Отчего? — укрывшись плащом, Ярослав лег на спину и нынче с интересом смотрел на своего отрока.

— Не я же его одолел, — изрядно помявшись, выдохнул Горазд.

Им в избе украшения, конечно, пригодились бы. Матушка сходила бы на торг да обменяла бы их на что-нибудь ценное. А медвежий клык он и сам бы стал носить под рубахой.

— Вот, значит, как, — задумчиво сказал князь, и больше они не говорили.

Видно, боги все же сжалились над ними, потому что остаток пути до Ладоги прошел спокойно. На первом же постоялом дворе, попавшемся им после налета наемников, они подлатали повозки, и дорога пошла куда быстрее. Когда до родных земель остался один дневной переход, Ярослав отправил в ладожский терем гонца, и добрые вести о грядущем возвращении князь быстро облетели все княжество.

Они вернулись много позже, чем изначально намеревался Ярослав, в самый последний день серпня. Солнце все еще ярко светило и грело, но вечерами делалось холодно, и хотелось посильнее закутаться в плащ али надеть рубаху потеплее. Чем ближе подъезжали они к дому, тем сильнее задували северные, кусачие ветра. По ночам Горазд с тоской вспоминал безрукавки, сшитые заботливыми руками матери и оставленные им за ненадобностью в избе. А ведь матушка ему, дурню, говорила.

К тому дню, как они вернулись на Ладогу, с лица Звениславы Вышатовны как раз почти сошли синяки. Коли не приглядываться, и не увидишь ничего. Ярослав Мстиславич велел запрячь для нее смирную кобылку, и нынче они вместе въезжали в гостеприимно распахнутые ворота ладожского терема. На плечах княжны уже привычно лежал подбитый мехом княжеский плащ. Позади них тоже рядом, стремя в стремя ехали оба воеводы — дядька Крут и Храбр Турворович.

— Князь, князь вернулся! Князь-батюшка невесту везет! — вдоль дороги встретить своего князя да поглазеть на будущую княгиню собралось множество людей.

То и дело раздавались веселые крики, кто-то махал рукой, звучали имена родных и знакомых. Но для некоторых очень скоро радость от возращения князя и дружины сменилась горем, когда они не увидели среди кметей тех, кого ждали.

В этой разношерстной, пестрой толпе Горазд даже как-то умудрился разглядеть мать и сестер. Они стояли в самых последних рядах и заулыбались, когда мальчишка кивнул им и быстро помахал рукой. Уже очень скоро он окажется в родной избе.

Какой же богатой и большущей была Ладога по сравнению со скромным городищем Некраса Володимировича! Всюду, куда только доставал взгляд Горазда, виднелись избы и мастерские, торговые ряды и площадь, где порой творил суд князь. Бежали далеко-далеко за горизонт ровные рядки деревянных крыш, спускались к самой реке и пристани, куда частенько захаживали торговые корабли и лодки с диковинными, заморскими товарами, остроносые драккары норманнов и купеческие суда.

Издалека посреди огромного капища виднелся на холме высоченный идол Перуна, Бога-Громовержца. Горазд знал, что князь отправится туда почти тотчас после возвращения в терем. А назавтра там соберутся все те, кто участвовал в походе.

На высоком крыльце княжьего терема Ярослава Мстиславича встречала приехавшая из Белоозера княгиня Мальфрида. Она держала перед собой большой каравай, завернутый в богато расшитый ручник. На княжеском подворье собрались воеводы и десятники, ближайшие советники Ярослава, и всякий люд: от отроков до детских, от теремных девок до смердов. Все разом загомонили, когда, наконец, Ярослав Мстиславич показался на подворье.

Князь соскочил с Вьюги на левую сторону, чтобы не потревожить правую ногу, и снял с лошади свою невесту. Звенислава Вышатовна смутилась множества любопытных взглядов, направленных на нее, и склонила голову.

Княгиня Мальфрида медленно сошла с крыльца и направилась им навстречу, когда раздался громкий, радостный лай, и на князя, едва не сшибив с ног, налетели два огромных серых волкодава. Откуда-то из-за угла следом за ними выбежали два несчастных отрока. В руках они сжимали разорванные кожаные поводки.

— Тише, тише, — Ярослав засмеялся, пытаясь утихомирить истосковавшихся по хозяину псов.

Те отчаянно ластились к нему, подставляя под руки морды и виляя хвостами, того и гляди — улетят!

— Княже, прости, не доглядели! — запыхавшиеся отроки остановились в паре шагов от них, беспомощно разводя руками.

Горазд приметил, как один из десятников — Стемид — погрозил им кулаком, постучав перед тем себя им по лбу.

— Айна, Серый, тише!

Князь прикрикнул, и собаки успокоились, хоть и продолжали тихонько поскуливать от радости.

— Два ротозея, — не выдержав, десятник Стемид выругал зазевавшихся отроков вслух.

Ярослав повернулся к княжне, отскочившей в сторону при виде огромных собак, взял ее за запястье поверх обручья и повел за собой к терему, где их уже поджидала княгиня Мальфрида.

— Здрав буди, Ярослав Мстиславич, князь Ладожский! — громко, во всеуслышание произнесла княгиня и с поклоном протянула пасынку каравай.

На рожу робичича смотреть не было сил, вот Святополк и старался поменьше на него глядеть.

Приехать его заставила мать. Негоже пропускать свадебный пир брата!

Робичича.

Святополк ненавидел ладожский терем всей душой. Приезжать и смотреть, как бастрюк его отца ходит князем по гридницам, по которым должен был ходить он, Святополк! Как владеет всем тем, что не должно было ему принадлежать, от самой мелкой ложки до княжеской казны!.. Нынче на празднество соберется дружина и ближайшие бояре Ярослава, пригласили даже кого-то из уличных торговцев! Глядеть на них Святополку тоже мало радости, ведь несколько зим назад они приняли робичича своим князем, ни слова поперек не сказали…

Но княгиня Мальфрида была права, и потому нехотя, но все же Святополк явился в терем на Ладоге.

В терем, в котором он вырос и в котором собирался править, пока его старый, лишившийся ума отец не порешил по-иному. Каждая гридница и горница, каждая лавка, каждая клеть — все было Святополку знакомо с малых зим. Он помнил, как бегал по деревянному полу босоногим мальчишкой, как пробирался в горницы матери в женском конце, как затаскивал в клеть пригожую теремную девку.

А нынче в тереме его отца сидит робичич, и его жена станет жить в горницах, которые принадлежат по праву княгине Мальфриде. Ну, ничего. Жены у робичича долго не живут. Может, и нынешняя не увидит следующее лето. Али разродится очередной сопливой дочерью да помрет.

По пути Святополк намеренно припозднился. Уж смотреть, как его мать выносит робичичу каравай да кланяется земно, он не станет! Он приехал, уже когда все ротозеи разошлись с княжеского подворья, а Ярослав ушел париться в баню после долгой дороги. Так что входил Святополк в терем лишь под пристальными взглядами прихвостней робичича.

— Княжна-то не та, — сказала ему мать, когда закончила выговаривать за то, что вовремя быть не поспел.

— Как — не та? — Святополк глотнул из чарки холодного кваса и шумно, с чувством выдохнул, вытирая ладонью пену с темно-русых усов и бороды.

— Звениславой Вышатовной величают. А уезжал-то он за Рогнедой Некрасовной.

Вдвоем с матерью они сидели за столом в одной из просторных, светлых горниц ладожского терема. Отец Святополка богато одарил резчиков по дереву и прочих умельцев, и каждая горница в тереме, который он возвел, была богато украшена. Тут и тончайшего мастерства резьба по дереву, и огромные сундуки с расписными крышками и расшитыми покрывалами, и расстеленные всюду ручники, и узорчатые деревянные балки, и чаши и заздравные кубки из серебра.

И все это досталось робичичу.

— Эвона что, — Святополк потянулся за куском пирога. — И что это за девка? Где он ее подобрал? Может, тот князек ему в сватовстве отказал, вот и нашел в канаве другую, — хохотнул он.

— Помолчи, — сердито шикнула на него мать, оглядываясь.

Она прогнала всю прислугу, но лучше прочих знала, что в тереме от чужих ушей не скрыться.

— Думай, о чем болтаешь. Чай, не дома.

— Я как раз дома, мать, — огрызнулся Святополк, оттолкнув в сторону чашу. Та перевернулась, и квас разлился по всему столу, закапал на пол. — Я-то дома. Это робичич не на своем месте.

Княгиня Мальфрида подняла на сына строгий, недовольный взгляд. Поджав губы, она брезгливо подобрала подол богато расшитого платья и слегка отклонилась назад. Святополк, глядя на все это, хмыкнул и доел кусок пирога всухомятку. Мать волновалась и злилась, но не только из-за него. Что-то приключилось еще до того, как он приехал.

— Так что с девкой? — примирительно спросил он.

— Не ведаю. Пока, — княгиня скрестила перед собой на столе унизанные перстнями пальцы.

Она покачала головой, и жемчуг на ее высокой рогатой кике вспыхнул, когда по нему мазнул солнечный луч. В бабских нарядах Святополк не шибко смыслил, но даже он видел, что его мать привезла в ладожский терем все наилучшие свои убранства. Те, которые носила, еще будучи здесь княгиней.

— А я мыслил, ты все про его дружину ведаешь.

— Ведала. Но не теперь, — с раздражением отозвалась она. — Он тоже хорош. По имени-отчеству назвал, и будет. Ни кто такова, ни какого рода-племени. Ни слова не прибавил больше. И дружина молчит, как воды в рот понабрали.

— Я слыхал, потрепало их по пути знатно. Особливо пестуна его, старик едва на ногах стоит, шатается, — Святополк хищно улыбнулся и облизал крошки с губ.

Если поразмыслить, найдется что-то приятное и на этом свадебном празднестве. Одна радость глядеть, как старый хрыч на ровном месте спотыкается. Еще от подмоги отмахивается.

О случившемся в пути нападении на княжеский отряд шептались уже везде, даже дружинники у ладожских ворот не могли утерпеть да не почесать языками, как Ярослав в городище въехал без доброй части дружины, а среди оставшихся половина в повязках да с ранениями.

— А где же нынче наша княгинюшка новая?

Мать одарила его пристальным взглядом. Больно уж нехорошо улыбался ее шебутной сынок. Ни один бог не ведает, что ему в голову может взбрести.

— Он ее заботам Чеславы поручил да и был таков.

Святополк громко, со вкусом расхохотался. Он порадовался, что пролил квас, иначе непременно выплюнул бы его нынче: так сильно развеселился.

Одноглазая баба-валькирия стала нянькой для новой княжеской соплюхи! Нет, видит Перун, не зря он нынче приехал! Тут есть, чему согреть его душу. Есть, над чем позлорадствовать всласть!

Глядя на веселье сына, Мальфрида не улыбалась. Смурные мысли преследовали ее все утро с того мига, как въехала на подворье княжеская дружина, да не увидала она среди них кметя Гостомысла. Говорят, убили, когда на княжеский отряд напали ночью наемники с Севера. Лучше бы кого другого убили, сердито думала Мальфрида. Но хоть стало ясно, откуда у пришлой девки отметины на лице. Она уж было подумала, что жених стал уму-разуму учить еще до замужества.

Без Гостомысла будет ей, всяко, тяжко. Вот и нынче не у кого ей подробностей дознаться: ни что за девка не узнать, ни про нападение особо. Мальфрида глядела на сына и мысленно качала головой. Может, зря она ничего ему не сказывала.

— Веришь, матушка, жалею нынче, что припозднился так! Вот бы самому на такое поглядеть, — Святополк тем временем утер выступившие на глазах слезы и, положив ладони на дубовый стол, поднялся. — Пора и честь знать. Скоро к робичичу на поклон идти.

Княгиня скривилась, словно от зубной боли.

— Зря ты так говоришь.

— Может, и зря, — весело согласился Святополк.

Разговор с матерью потешил его необычайно. Давно он не припоминал за собой такой радости. Разве что когда сговорился с Багатур-тарханом, да и после, когда получил от него весточку пару седмиц назад. Скоро, уже очень скоро.

Оставив мать в горнице, Святополк в свое удовольствие пошел слоняться по терему да княжьему подворью. Ведал, что для многих он как бельмо на глазу, вот и чаял позлить да поддразнить заступничков своего братца. Жалел токмо, что не смог взять с собой на Ладогу верного воеводу Драгана. Было бы им вдвоем все веселее. Но воеводу пришлось оставить в Белоозере, приглядывать за всем. Не на дядьку же Брячислава ему полагаться! Тот ест с матушкиной ладони и мало уважения выказывает своему князю. Что он, что дочка его ни на что не годная, пустая дура.

Распахнув полы мехового плаща и положив ладонь на рукоять меча, Святополк ходил по терему, словно хозяин. Заглядывал во все горницы, постоял в пустой гриднице, полюбовался на отцовский престол, на котором сидел нынче Ярослав. Прошелся по клетям, даже в стряпущую к глупым бабам добрался! Жалел лишь, что маловато подхалимников робичича повстречал. Ну, ништо, времени у него еще сполна. Пир свадебный и после седмицу праздновать станут; по возвращении из похода Ярослав непременно соберет в гриднице лучших своих мужей и воинов.

Удача улыбнулась Святополку, когда, изрядно заскучав, он уже намеревался уйти в свою горницу. Прямо возле всхода встретилась ему братнина приблуда. Безумная девка, которую тот пригрел зимой да после остаться дозволил. Видно, вдоволь нанянчившись с княжьей невестой, Чеслава спешно спускалась по всходу, когда столкнулась в узком проеме со Святополком.

Была она, конечно, уродлива. А какова еще может быть баба, вздумавшая воинский меч тягать? На мужское занятие посягнувшая! Высоченная, едва ли не вровень Святополку. Вечно хмурая, вечно недовольная, вечно с пристальным прищуром, да еще и одноглазая. Дырку на месте второго глаза Чеслава скрывала под круглой кожаной повязкой.

Ходила она в мужицких портках да рубахе, еще и подпоясанная воинским поясом. Девку в ней выдавала лишь коса, да и та — короткая, жидкая. Немудрено, что девка без волос осталась. Так позорить себя, от естества отрекаться! Кого токмо робичич на своем подворье не привечал, кого токмо не одаривал вниманием — всякую чернь! Лучше бы о седоусых боярах своих так пекся.

— Здравствуй, княжич, — сказала Чеслава и посторонилась.

Была у нее надвое рассечена старым шрамом нижняя губа, и когда она улыбалась, то становилась еще уродливее.

— Обиходила княжну? — с издевкой спросил Святополк, наслаждаясь гневной вспышкой на лице глупой бабы.

— Как князь велел, — отозвалась она, потупив бесстыжий взгляд, и тут уж Святополку потребовалась вся выдержка, чтобы не поддаться на издевку.

Князь.

— Вот и славно. И тебе заодно нашлось занятие. А то негоже просто так есть княжий хлеб.

Он запахнул полы плаща и собрался уйти, не дожидаясь ответа девки. Вот еще. Он княжич, не ровня ей.

— Брат.

Святополк не успел и пары шагов сделать, когда услышал голос робичича.

Ярослав стоял в сенях, а подле него крутился тот щенок-отрок, которого он подобрал по зиме. По виду — токмо вышел из бани: рубаха навыпуск, ворот не завязан, портки кое-как заправлены в стоптанные сапоги. Святополк невольно провел ладонью по своей рубахе из шелка и поглядел на сапоги с острыми, подбитыми железом носами.

— Здравствуй, брат, — он отозвался не сразу.

— Княже, — настырная девка и тут влезла в их разговор, хотя давно ей следовало уйти. Но нет же, осталась и поклонилась своему князю.

Как и его брат, Ярослав тоже медлил: так и стоял в дверях сеней и смотрел на Святополка тяжелым, немигающим взглядом. Но все же шагнул вперед, подошел к нему и коротко обнял, похлопав по спине.

— Давно не виделись мы, — отстранившись, Ярослав сжал плечи молодшего брата и легонько, с укором потряс. — Добро, хоть на свадебный пир мой приехал.

Отрок робичича все топтался позади него возле стены и поглядывал исподлобья на Святополка. Наглый, зарвавшийся щенок.

— Ступай, Горазд. Повидай мать, — Ярослав словно почувствовал что-то. Повернулся к отроку и кивнул ему.

Тот поклонился — один раз! — и был таков.

— Княжну устроили? — Ярослав поглядел на замершую в паре шагов от них Чеславу.

Некрасивая девка поспешно кивнула. Она отчего-то не сводила со Святополка пристального взгляда, и тот чувствовал, как внутри вскипает бешенство.

— Ступай и ты, — велел ей князь.

Коли и заметил он, как непочтительно безродная девка глядит на его брата, на княжича, то ничего не сказал, чем еще пуще разозлил Святополка.

Помедлив, Чеслава все же повиновалась, склонила голову и ушла. Когда она скрылась в сенях, Ярослав сказал:

— Идем, потолкуем с глазу на глаз.

Он железной хваткой сжал плечо Святополка и увлек за собой вверх по всходу. На ходу приказал теремной девке принести кваса, меда и хлеба в княжескую горницу. Святополк молча шел следом за Ярославом, буравя его спину тяжелым взглядом. Раскрытой ладонью он ласкал рукоять меча, вдетого в ножны. Один удар, всего лишь один удар… И будто насмехаясь над ним, робичич ничуть не опасался поворачиваться к нему спиной! А еще тот хромал, приметил Святополк. И жалко пытался это скрыть, поменьше припадать на правую ногу. С чего бы? Неужто его непобедимого братца ранили какие-то наемники, повстречавшиеся на пути?..

Ярослав жил в горнице, в которой когда-то жил их отец, князь по праву. Немало неприятных минут провел тут Святополк в детстве, когда отец наказывал его за очередную проказу. Впрочем, робичичу доставалось куда как сильнее. И Святополка потом утешала мать, а этого просто выкидывали из терема, как выкидывают зарвавшихся щенков.

— Мать сказала, ты привез не ту княжну? — заговорил он, садясь за широкий дубовый стол подле стены.

— Княжну же, — Ярослав пожал плечами и потянулся отпить холодной воды из ковша.

Мало что изменилось в отцовской горнице. Тот же стол да те же лавки, те же покрытые шкурами сундуки служат Ярославу постелью. Разве что на стенах висели нынче его, а не отцовские луки да кинжалы, да на полу валялись две шкуры, которых Святополк прежде не видал.

Ярослав сел за стол напротив него, и два холопа как раз втащили в горницу кувшины, кубки и поднос с еще теплым караваем.

— Из какого хоть она княжества?

— Да все из того же.

От злости Святополк едва не заскрипел зубами. Коли робичич не хотел о чем-то говорить, вытянуть лишнего слова из него было никому не под силу. Ярослав разломал пышущий жаром хлеб на две части и плеснул себе холодного кваса.

— Такой токмо на Ладоге делают, — опустошив одним махом весь кубок, сказал он вполне миролюбиво. — Как полюдье?

— Скудновато, — Святополк встретился с братом взглядом.

— Вот как, — Ярослав склонил голову набок.

Тот смотрел вроде бы обычно, даже как-то спокойно. Сидел расслабленно, пил неторопливо квас, отламывал от каравая небольшие куски. Рубаха нараспашку, рукава закатаны по локоть, а в глазах — усталость. Того и гляди, уснет прямо за столом. Но что-то царапалось внутри Святополка, не давало успокоиться самому. Его чутье никогда прежде не подводило. Коли свербит, стало быть, что-то не так.

— Отчего скудновато? Тот год урожайным выдался, не должны были оскудеть запасы в хранилищах.

— То пожар у них, то потоп. Отнекивались, мол, много зерна погибло.

Святополк отвечал беспечно и лениво, не выказывая ни малейшего интереса. Но внутри него бушевали беспокойство и страх. Отчего робичич стал так любопытен, какое ему дела до братниного полюдья?.. Неужто ведает?

Нет, он не может. Святополк гнал от себя тревожные мысли. Никак не может робичич про то ведать. Иначе не сидел бы он нынче вот так спокойно с ним за одним столом.

— Останься на боярское вече. Поговорим. Не дело это, чтобы земли наши беднели, али люди нам неуважение выказывали.

— Не могу я, братец. Негоже терем свой надолго оставлять.

— Так я и не прошу, — с прежним спокойствием Ярослав пожал плечами. — Я твой князь.

— Круто берешь, брат, — не выдержав, оскалился Святополк. — Надел-то мне отец выделил.

— Как и мне.

Коли и был миг, когда он ненавидел бы робичича сильнее, то нынче Святополк не мог его припомнить. Вся воинская выдержка потребовалась ему, чтобы сдержать себя, не сказать наперед лишнего. Его время еще придет.

— Я слыхал, в твоем наделе пропал кузнец. Нехорошо. С кузнецами сам Сварог говорит, они запросто не пропадают.

Святополк дернулся поправить новый перунов оберег на шее, но вовремя опомнился и заместо смахнул со лба темно-русые волосы. Откуда робичич прознал?! Он вновь посмотрел брату в глаза, силясь понять, ведает ли тот о чем-либо. Но он словно заглянул в безмятежную пустоту. Взгляд Ярослава не выражал ничего.

— Он пьющий вроде был, — Святополк брякнул первое, что пришло в голову. — Может, утоп.

— Может. Хорошо бы дознаться. Станется еще, кто-то чужой с ним расправился.

— Шибко ты распереживался, брат, — Святополк хохотнул. — У тебя свадебный пир нынче, совсем о другом думать полагается.

Ярослав не улыбнулся в ответ. Он перевел взгляд на свои ладони, между которых катал пустой кубок, и ничего не сказал.

— Ты на одну ногу припадаешь, — поспешил заговорить Святополк, пока они не вернулись к разговору о кузнеце.

Робичич кривовато усмехнулся.

— И впрямь, — отозвался он.

И снова замолчал.

Святополку сделалось не по себе, и он поспешно отмахнулся от этого чувства. Еще не хватало! Коли хочет его брат в тишине хлеб жевать — на здоровье.

— Помнишь, как-то отец нас в погребе запер? — спустя время спросил Ярослав, и его взгляд потеплел впервые за весь разговор.

— Как тут не помнить, — хмыкнул Святополк.

В тот день они сцепились с робичичем, их не поспели вовремя разнять, и все зашло гораздо дальше, чем обычно. Закончилась их драка в кровь разбитыми носами и губами, порванными рубахами и многочисленными синяками. Князь Мстислав, не разбираясь, кто прав, кто виноват, и невзирая на слезы жены, велел бросить обоих в погреб, малость охолонуть.

Святополк до жути, до дрожи боялся мальцом темноты. В погребе же было темно и холодно, и ужасно тихо. Весь мир тогда сжался до крошечной ямы под дощатым полом. Он боялся, что отец никогда не вызволит их оттуда, и они проведут там всю оставшуюся жизнь, и умрут. Он глотал беззвучные слезы все время, пока Ярослав, наконец, не дознался, что младший брат ревет от страха. Робичич его даже утешал тогда, научил, как не бояться темноты. На одну ночь Святополк позабыл, что Ярослав был отцовским бастрюком. Он заснул головой на коленях у робичича, а тот все утешал его и гладил по волосам.

Затем наступило утро, и вся святополковская привязанность и благодарность развеялись, как туман над водой.

— Ты-то пошто вспомнил? — прищурившись, спросил Святополк.

— Само вспомнилось, — уклончиво отозвался Ярослав и вылез из-за стола.

Он сменил рубаху на нарядную, выбеленную и украшенную вышивкой по подолу, рукавам и вороту. Затянул потрепанный воинский пояс, приладил к нему ножны с мечом и кинжалом. На правом плече он застегнул плащ-корзно, отороченный золотой нитью, с яркой красной подкладкой и меховой опушкой.

— Идем, брат. Хочу с воеводами моими потолковать до пира, — заговорил, наконец, Ярослав, подойдя к Святополку, так и сидящему за столом.

Одним глотком он осушил кубок и поднялся. Притихшее было беспокойство засвербело вновь. С робичичем всякий раз так бывало! Вроде не говорил ничего особенного, не делал, но взгляд его этот пустой, мертвый цеплял Святополка аж за самое нутро.

Святополку тоже было, с кем потолковать в Ладоге. Когда робичич вошел в гридницу, где его уже поджидали верные воеводы, Святополк сбежал с высокого крыльца и пересек княжеское подворье. Велев оседлать коня, он лихо промчался через ворота, которые едва поспели распахнуть. Знавал он несколько родов, где ему всегда будут рады.

Терем боярина Гостивита располагался совсем неподалеку от княжеского, в чем виделась теперь злая насмешка Макоши. Ведь не было у нынешнего князя большего супротивника, чем боярин Гостивит. По зимам он приходился Ярославу отцом и был одним из вернейших соратников старого князя Мстислава. Потому и терем возвел подле княжеского — особая часть и уважение.

Нынче же из своего терема глядел Гостивит Гориславич на робичича, которого с трудом выносил. Не простил он князю Мстиславу подмену наследника, что бастрюка своего выше всех поставил, с боярами да дружиной верной не посчитался. На каждом вече боярин князю дерзил, говорил поперек, а у Ярослава не доставало духа и силы того из терема прогнать, по миру обездоленным пустить.

— Княжич!

Дородный боярин сам вышел встречать Святополка на крыльцо. Прошли времена, когда Гостивит заскакивал на лошадь с прыжка да княжье знамя в битву носил. Нынче он раздобрел, округлился будто репка. Складывал сцепленные в замок руки на животе и носил длинный, расшитый золотой и красной нитью кафтан. Борода боярина лежала у него аж на самой груди, скрывая толстый подбородок. Но ни заморские яства, ни обильные кушания не повлияли на его острый ум и проницательный взгляд.

Гостивит поднял руку, приветствуя Святополка, и тот соскочил с коня на землю, отдав поводья подоспевшему отроку.

— Гостивит Гориславич! — Святополк пошел к нему, широко раскинув руки, и стиснул боярина медвежьей хваткой, поднявшись на крыльцо.

— Давненько тебя не видали на Ладоге, — сказал боярин, открывая дверь и провожая гостя в терем.

— Не шибко мне здесь любо, — Святополк хмыкнул, пожав плечами.

В горнице, сидя по лавкам вдоль стен, занимались рукоделием боярские дочки. Строгий батюшка шикнул, и всех троих как ветром сдуло. Лишь самая старшая напоследок одарила княжича лукавым взглядом.

— На кой мне столько девок, — недовольно пробурчал боярин им в след. — Достало бы и старших сыновей.

Святополк поморщился. Он бы с радостью обменял своих соплюх на мальчишку.

— Садись, княжич. Выпей со мной, — Гостивит тяжело опустился на ближайшую лавку и постучал раскрытой ладонью по столу. — Как матушка твоя? Здорова ли княгиня?

Прежде чем тот смог ответить, в горницу вошла старшая дочь боярина. Она держала в руках кувшин с питейным медом и, подойдя к столу, разлила мед по двум серебряным чаркам, придвинув первую Святополку — тот был гостем. Девка вся извертелась, норовя заглянуть княжичу в глаза, пока отец не выгнал ее из горницы.

— Матушка здравствует, — медленно отозвался Святополк, провожая взглядом девицу.

Ох, коли не была б она дочкой Гостивита Гориславича…

— Поживет на Ладоге немного, присмотрит за княжьим теремом, — тряхнув головой и отмахнувшись от навязчивых мыслей, договорил он.

Не скрываясь, боярин недовольно закряхтел.

— Там уж ничем не поможешь. Даже княгиня не сдюжит. Видал ли, княжич, как он девку безродную приволок?

— Токмо слыхал. Припозднился я нынче, не застал невестку свою.

— Кое-как с Рогнедой Некрасовной примирились мы, а тут новая напасть. Дочка неведомого Вышаты, задери его Чернобог! Еще и с пятнами на лице, как бы не лишайная.

Святополк громко, от души расхохотался.

— Ох, Гостивит Гориславич, твои слова — что мед мне на сердце, — отсмеявшись, сказал он и перегнулся через стол, чтобы сжать боярину плечо.

— Да-а-а, ропота-то нынче все больше становится, — Гостивит похлопал его по руке. — Давеча в торговые ряды ходил, купцы недовольны. Князь сызнова плату за ввоз товара в Ладогу поднял.

— Ого, — Святополк присвистнул. — Что еще люди говорят?

— Много всякого, — уклончиво ответил боярин. — Не все его хулят, тут уж правду следует сказать. Но недовольства я слыхал достаточно.

— Да и удача воинская отвернулась от него. Знамо ли дело, дважды дружина налет на себя прозевала!

— На подворье токмо про один судачат.

— Ну, — Святополк небрежно пожал плечами. — Так им Ярослав воспретил болтать. Что еще на том пути напали на него, аккурат на землях степного князя. Да и нынче, проспали они. Застали их врасплох спящими в палатках.

Теперь уж настала пора боярину удивляться. Он покачал головой, осмысливая услышанное, и постучал пальцами по столешнице. На круглом, лощеном лице застыло изумленное выражение.

— Д-а-а, — произнес он наконец. — Худо дело, коли так. Не будут князя да дружины бояться — разорение придет на наши земли.

— Мало назваться князем, — сказал Святополк. — Надо еще сдюжить им быть.

— Твоя правда, княжич.

Вроде бы обычно говорил Гостивит Гориславич, а вроде бы и с потаенным смыслом. Али издевкой, подковыркой какой. Али намекнуть на что-то княжичу силился. Поди его пойми! Святополк заскрипел зубами. Следовало взять с собой нынче мать, вот уж она как орешки щелкала хитромудрых ладожских бояр.

— Может, жилось бы нам полегче, был бы на его месте другой князь.

Вновь заговорил боярин и на сей раз посмотрел Святополку прямо в глаза. Тот замер, словно перед ударом, не решаясь вдохнуть. Ужели не ослышался он? Ужели и взаправду все?

— Всенепременно жилось бы, — осторожно, боясь ненароком спугнуть, отозвался Святополк.

Прикрыв глаза, Гостивит медленно кивнул.

— Коли матушка твоя здорова, княжич, назавтра жду тебя с княгиней Мальфридой в гости. Попотчую, чем сумею.

— От такой чести не откажусь.

Боярин довольно, сыто улыбнулся, словно лис, отчего его щеки едва не налезли на глаза. Глядел он теперь на Святополка еще благосклоннее, чем прежде. На том и порешили, и попрощались.

Когда Святополк воротился в княжий терем, как раз успел поглядеть вослед веселой, громогласной толпе, уходившей вниз по холму, к берегу Альдейгьи. Повели, стало быть, робичича с девкой обручать на заходе солнца, обходить трижды посолонь священную березу у реки. Ушли туда и дружина, и дворовый люд, и холопы, и теремные девки, и бояре — те, кто явился на свадебные празднества. Станут глядеть, как седоусый, старый волхв ручником свяжет руки робичича и его девки, скрепит их союз.

Знамо дело, Святополк за толпой не пошел. Повернул сразу в княжий терем, по которому сновали туда-сюда оставшиеся слуги: самое время было накрывать длинные дубовые столы в гриднице и горницах. Многих позвал Ярослав на свою свадьбу, может, половину всей Ладоги. У самых ворот крутились босоногие сопливые дети, держали в руках мешки с рожью и хмелем — осыпать молодых, когда явятся в терем.

Святополк сплюнул себе под ноги. Еще и мать, как оказалось, ушла вместе со всеми на берег Альдейгьи. Она-то нашто тщится…

На заднем дворе терема уродливая баба-кметь подпирала плечами дверь в одну из теремных клетей. Охраняла, чтобы не сглазил никто, не подсунул робичичу под ржаные снопы да меховые одеяла сломанную стрелу али чужой кинжал.

Святополк усмехнулся. Не сбережет это Ярослава, не сбережет. Охраняй не охраняй, от хазаров робичичу не уйти. Багатур-тархан, верно, уже добрался до терема того степного князька. Будет всем соседям наставление: вот что бывает, коли якшаешься с ладожским князем.

Эти мысли развеселили Святополка, отогнали мрачные думы. Назавтра еще с боярином Гостивитом потолкует. Верно, не все ладно нынче на Ладоге, нет у робичича мира даже с собственными боярами, коли те такие речи вести стали.

Святополк размышлял об этом все время, пока дожидался возвращения Ярослава в терем. И когда совсем близко вновь зазвучали громкие крики и смех, и песни, и все остававшиеся в тереме люди высыпали на подворье встречать молодых, он вдруг ни с того ни с сего вспомнил то, о чем говорили они с робичичем нынче у него в горнице. Как наказал их отец и отправил в подпол, и Святополк ревел, но пытался скрыть свои сопли от ненавистного братца.

«Я всегда ведаю, когда ты лжешь», — так сказал ему Ярослав той ночью, когда все его отговорки не смогли обмануть робичича, и тот прознал про его слезы.

«Я всегда ведаю, когда ты лжешь».

И стало Святополку уже не шибко весело на свадебном княжеском пиру.

Звениславка открыла глаза. Не шелохнувшись и едва ли дыша, она скосила взгляд вправо. Подле нее на постели из меховых шкур спал мужчина.

Ее муж.

Его тяжелая рука лежала у нее на животе, сковывая движения. Звениславка отвела взгляд от его лица и уставилась на низкий потолок клети прямо над головой. Снаружи доносились какие-то звуки, и скудное убранство клети все четче виднелось в предрассветных сумерках. Княжье подворье медленно просыпалось.

Звениславка моргнула и почувствовала, что по щекам катятся слезы. Она бы смахнула их, но боялась пошевелиться и разбудить князя.

Ее мужа.

Почти затянувшиеся порезы на скуле защипало, когда на них попали слезы. Она подавила вздох и прикусила губу. Что страшнее: разбудить князя своим неловким движением али он проснется да увидит, что она ревет?.. Она стала мужатой женой накануне, нынче вечером в тереме сызнова будет большой пир — ей полагается ласково улыбаться да весело глядеть. Так говорила ей и Доброгнева Желановна, и Драгомира Желановна, которую убили…

Звениславка судорожно втянула носом воздух, чтобы не разрыдаться, и с ужасом почувствовала, как рядом дернулся князь. Ей-то казалось, что она уже выплакала все слезы за последние седмицы, но, видно, нет.

Накануне она сдерживалась изо всех силенок. Какому мужу придется по сердцу зареванная девка с опухшими, покрасневшими глазами и носом? Вот Звениславка и крепилась, хоть и было ей страшно — жуть. Ни одной знакомой женщины не оказалось подле нее в день свадьбы. Некому дать совет, некому помочь расплести косы, некому попарить в бане, некому погладить по голове перепуганное дитя.

Тетку убили северные разбойники в пути. Сколько же страха Звениславка тогда натерпелась! Она и боли-то сперва не чувствовала оттого, что испужалась сильно. Как помыслила, что сволокут ее подальше от их лагеря да снасильничают. Уж лучше пущай бы сразу прибили! Спас ее дядька Крут, и не иначе подсобил ему в том сам Перун. Неведомо как выстоял толком не окрепший воевода супротив молодого, голодного до крови да злого наемника. Но он сдюжил и отбил Звениславку, и отделалась она токмо синяками, ссадинами да порезами. Хоть и жуткими на вид!

Она тихонько-тихонько вздохнула. Тетка мертва, и словно испарилась куда-то знахарка Зима, как токмо въехали они в ворота ладожского терема. По правде, Звениславка не видала ее в тот день с самого утра, еще когда они только снялись с разбитого на ночь лагеря. Но все, глупенькая, чаяла, что госпожа Зима объявится, скажет ей доброе слово, поможет и советом, и делом.

Стала Звениславка женой вдалеке от родного терема, вдалеке от тех, кого называла своей семьей. Из знакомых лиц токмо девчонка Устинья да воевода Храбр с сыном и кметями. Но Устя совсем еще несмышленыш, а дружинники — мужчины. Вот и подсобляли Звениславке приставленная князем одноглазая девка, пугающая и угрюмая, да прежняя княгиня, сосланная после смерти старого князя в далекий надел.

Но когда вечером Звениславка следом за мужем вошла в клеть, оказалось, что все в ней уже устроено. Лежали у основания высокого дощатого настила снопы пшеницы, воткнуты были по углам стрелы, а на них — по сороку<footnote>Со́рок — древнерусская единица счёта звериных шкур. В меховой торговле века счёт соболей вели, как правило, сороками, реже парами</footnote> соболей. Ложе укрыто куньими одеялами, на лавке вдоль стены — калачи, печеная птица и питейный мед. Остатки их вечерней трапезы и нынче манили оголодавшую Звениславку запахами. От страха вчера она и не ела толком ничего, лишь ночью с князем отломила кусочек утки да краюху калача.

Даже ее новая, красная рубаха, каких не носят девки, лежала сложенная на другой лавке прямо у двери в клеть. Там же у двери князь положил на землю свой меч, острием ровнехонько напротив входа — оберегать от всего дурного и злого.

Звениславка прикрыла глаза и, не сдержавшись, вновь вздохнула. Вчера она стала княгиней чужого княжества в незнакомом тереме. Дома все было просто и понятно. Здесь же… она ничего и никого не знала. Вчера ее водили по терему едва ли не под руки, быстро-быстро попариться в бане — и тотчас обратно. Она уже ведала, что у князя есть две дочери, но не видела их и краем глаза. Не особо-то ее выпускали одну из горниц накануне. И пугающая, одноглазая дева-воительница неотлучно следовала за ней, дыша в спину, а то и вовсе придерживая за локоть, коли Звениславке хотелось свернуть с намеченного пути.

К князю подступиться с вопросами она не решалась. Да и времени особо не было. Она видела его на пиру, сидела с ним рука об руку, но они едва ли говорили. А после, когда князь встал из-за стола и повел ее за собой в клеть, стало и вовсе не до того!

Открыв глаза, Звениславка вздрогнула и неосознанно натянула меховое одеяло до подбородка. Князь уже не спал. Он проснулся и смотрел на нее, и мысленно Звениславка горячо поблагодарила Макошь, что хоть слезы на заалевших румянцем щеках успели обсохнуть.

В молчании она уставилась на князя. Нынче, как проснулась, да и вот сейчас у нее хоть появилось время, чтобы рассмотреть его хорошенько вблизи, а то все украдкой да украдкой.

Когда-то Рогнеда в сердцах назвала его старым. Звениславке же мстилось — уставший. Князь протянул руку, и Звениславка от испуга забыла, как дышать. Он отвел с ее лица спутанные, растрепанные волосы и погладил по щеке.

— Почти уж зажило, — сказал он, смотря на едва заметные следы от ударов на ее лице.

Все еще испуганная, Звениславка быстро кивнула два раза. Князь усмехнулся. Будто смекнув, что разумного слова он от нее не дождется, Ярослав откинул в сторону меховое покрывало и поднялся с их свадебного ложа на деревянном помосте.

Звениславка поспешно отвела от него взгляд. Ее щеки пылали, стоило токмо посмотреть на князя в чем мать родила да припомнить, что случилось промеж ними ночью. Осторожно приподнявшись, она села на постели, все еще прижимая к груди одеяло. Даже не глядя в ее сторону, князь ходил по клети, выискивая разбросанные ночью вещи. Где-то там на деревянном полу лежали ее раскрытые наручи. Как и полагалось, их разомкнул ее жених, когда стал мужем.

Натянув портки и подвязав их гашником, Ярослав остановился, нашел на лавке большой, увесистый сверток и положил его рядом со Звениславкой.

— Погляди.

Придерживать одной рукой на груди так и норовившее сползти вниз меховое одеяло, а другой — разворачивать сверток, было дюже неудобно, но Звениславка справилась под насмешливым взглядом князя.

Откинув в сторону последний кусок ткани, она увидела у себя на коленях ладненькую, блестящую даже в полумраке клети кику. Переливался перламутром украшавший ее жемчуг, тускло посверкивали гладенькие речные камушки. Очелье было расшито серебряными и золотыми нитями из шелка. Звениславка провела несколько раз по гладкой вышивке пальцем, едва-едва касаясь, и потрогала нарядные рясны<footnote>"ряски" или "рясны" — привески по бокам кики в виде бахромы или виноградных гроздьев из перламутровых бусин.</footnote> — подвески по бокам кики из маленьких жемчужин, нанизанных на длинные нити.

— Это наш, ладожский жемчуг, — сказал Ярослав, заметив, что Звениславка перебирает рясны.

Он все еще стоял рядом и смотрел, как она вертит в руках кику.

— Любо тебе?

— Любо, княже, — Звениславка подняла на него взгляд, улыбнулась и прижала к себе кику вместе с меховым одеялом.

Плести две косы с непривычки было несподручно, и она провозилась гораздо дольше, чем хотела бы. Князь дожидался ее на лавке, уже успев давно натянуть рубаху, застегнуть воинский пояс да приладить к нему меч и нож. Он должен вынести Звениславку из клети на руках и на руках же внести ее в княжий терем, переступив через порог. Так полагалось.

С двумя косами, с покрытой кикой головой, в красной женской рубахе Звениславка казалась себе чужой. Накинув на плечи подаренный накануне плащ, она остановилась посреди клети, растерянная и взволнованная, и так бы и простояла, верно, до захода солнца, коли б Ярослав не подхватил ее на руки да не вынес за порог, толкнув ногой дверь.

Снаружи первым, кого Звениславка увидела, была Чеслава. Та охраняла клеть ночь напролет, отпугивая все чужое и злое. Поклонившись, воительница одарила ее тяжелым, злым взглядом, и Звениславка поспешно отвернулась, спрятала лицо на плече князя.

Под одобрительные возгласы людей Ярослав пронес молодую княгиню через все подворье, поднялся на крыльцо княжьего терема и поставил Звениславку на ноги, токмо перешагнув через порог. Позади него тенью следовала воительница Чеслава. А потом князь ушел, и Звениславка осталась в тереме одна.

Ее сердце отчаянно стучало, вот-вот грозясь вырваться из груди, но Звениславка заставила себя не спешить. Она медленно огляделась. Оказавшиеся поблизости теремные девки и холопы смотрели на нее во все глаза, не больно-то смущаясь.

Она ведь толком и не ведала, куда идти. Накануне ее всюду за руку водила Чеслава, да и из-за страха и усталости Звениславка ходила, будто во сне. Нынче же она не знала, где в тереме стряпущая<footnote>прост. устар. помещение либо изба, где стряпают </footnote> да княжеские горницы, где женский конец да кто хранит все ключи от горниц, амбаров, клетей.

— Госпожа! — в нее едва не влетела прямо с разбегу Устя.

Остановившись, девчонка задрала голову и, разинув рот, принялась рассматривать ее кику да новую рубаху.

— Ого-о-о, — восторженно протянула девчонка, и Звениславка ее понимала.

Терем на Ладоге был много, много богаче того, в котором она выросла. Расшитых жемчугом кик у них не носила даже Доброгнева Желановна, а скупым на украшения дядьку Некраса никак уж не назвать!

— Ты тут освоилась маленько? — с надеждой спросила Звениславка и облегченно улыбнулась, когда Устя закивала.

— Да-да, княгинюшка, я давеча у тетки Млады все выспросила, и где горницы твои, и куда приданое поклали, все-все теперича я ведаю. Знатная храмина<footnote>раньше слова «хоромъ», «хоромина» и «храмина» (с уменьшительным «храминка»), означали «дом», «комната», «вместилище»</footnote> тут!

— А не слыхала ты про знахарку нашу, Зиму Ингваровну?

Она и сама не разумела, отчего спросила это прежде всего прочего. Верно, слишком уж огорчилась, когда та исчезла, не сказав ни словечка. Напрасно, стало быть, она думала, что сошлись они в пути, сблизились как-то.

— Не-а, княгинюшка, ничегошеньки про нее не слыхала и не видала.

— Ох, — Звениславка вздохнула.

Кого бы ей еще про знахарку расспросить? Не князя же… ему-то точно нет дела до женщины, напросившейся в его обоз, хоть и спасла она от смерти его воеводу. Спросить дядьку Крута? Тот жил своим двором, и Звениславка не ведала даже, где его искать. Да и откуда бы ему знать что-то про знахарку? Он вернулся из долгого похода домой, к своей семье. Кто ему та знахарка?..

Может, и не свидятся они больше, коли ушла госпожа Зима из Ладоги. Говорила она ведь, что с Севера, из далеких мест. Может, и она отправилась, наконец, домой?

Кивнув сама себе, Звениславка твердо приказала.

— Покажи тогда сперва горницы мои, а после — стряпущую. Да, и кто такая тетка Млада?..

Тетка Млада оказалась суровой женщиной, повидавшей уже достаточно зим. Она носила на голове вдовий повойник из темно-багряного полотна и больше молчала, чем говорила. Она приглядывала за княжьими горницами и накануне обустраивала их с князем свадебное ложе, проследила, чтоб привезённое приданое отнесли в терем да разложили в горнице. Она же нынче и провела Звениславку по княжьему терему, когда Устя отыскала ее где-то на подворье. Говоря коротко и токмо по делу, тетка Млада рассказала молоденькой княгине, как что в тереме обустроено, кто заведует всем подворьем, кто заправляет в стряпущей, кто ухаживает за княжьими лошадьми, кто прислуживает дружине да где живут ближайшие люди князя.

Велик оказался ладожский терем, без счета в нем было всего! Пока из одного конца в другой дойдешь — уж солнце сядет! Множество горниц, гридниц и клетей, долгие переходы между ними, словно построили изначально несколько теремов, да после соединили их длинными сенями. Крыльцо — одно другого выше да затейливей!

Какой тут токмо не было резьбы, какие токмо вырезанные птицы не украшали деревянные балки и стены. Звениславка то и дело задирала голову, чтобы полюбоваться очередным узором, идущим от пола до потолка, и даже выше! Длинные были лавки устланы меховыми шкурами али расписными покрывалами из крашеного полотна. Вдоль стен стояло множество сундуков со всякой утварью и скарбом; там и кубки с драгоценными каменьями, и чарки из золота али серебра, и блестящие, гладко натертые подносы, и расшитые шелковой нитью ручники, и кувшины, и меха, и все, что токмо могла Звениславка вообразить.

В одной из горниц в женском конце терема Звениславка наткнулась на невиданный доселе ткацкий стан: высоченный, в несколько локтей шириной. Это ж сколько можно поспеть на такой громадине соткать за долгую-то зиму да осень! У нее дома ткали обычно на вполовину меньших станах, и приходилось постоянно сгибаться, опускаться на коленки, чтобы наматывать нить в самом низу. А то и вовсе пряли на простеньких пряслицах<footnote>Пряслицем называли прялку</footnote> с веретенами. За ними приходилось просиживать дни напролет, чтобы наткать вдоволь полотна на большую княжескую семью да себе на приданое. На этом же стане получится соткать широкое и длинное полотнище, которого хватит на многое.

Со вчерашней ночи у Звениславки во рту не было ни крошки, и к моменту, как они закончили обходить княжьи горницы в тереме, она отчаянно проголодалась. Дома она уже знала, как все заведено, когда трапезничали утром и вечером, на сколько человек собирали на стол. Здесь же… Еще и тяжелая кика с непривычки нещадно давила на голову, хотелось сгорбиться и снять ее, чтобы шея хоть малость отдохнула. Она все боялась, что не крепко сплела косы, пропустила какой-нибудь волосок, и он вот-вот выбьется из-под ободка кики. Лучше уж на месте сразу умереть.

Князь сказал накануне, что нынче вечером будет большой пир — вдвое больше вчерашнего. Может, это и хорошо. Звениславка хоть посмотрит да послушает, потому что на пиру перед свадьбой сидела, как не в себе, испуганная и смущенная. Ничегошеньки особо не запомнила.

Они спустились по всходу вниз, чтобы осмотреть клети, а после — хозяйственные постройки на подворье, когда Звениславка, приложив руку к урчавшему животу, все же не выдержала и обернулась к Усте.

— Принеси мне киселя с караваем.

Та понятливо кивнула и убежала, а Звениславка вошла в ближайшую горницу. В ней на лавках за столом в окружении нескольких женщин почтенных зим сидели две девчушки, еще в детских рубашонках до пят. Каждая носила на лбу простенькую матерчатую тесемку, перетягивавшую светлые русые волосы, собранную в косу. Было славницам на вид не больше семи-шести зим.

Когда Звениславка вошла, женщины поклонились ей, а девчушки повскакивали с лавок. Их длинные рубашки перехватывали тонкие пояски, увешанные маленькими фигурками оберегов — можно было разглядеть солнце Даждьбога и птиц, и даже крошечные стрелы. К пояскам же были прилажены маленькие подвески-бубенчики, сделанные из серебра.

— Ты батюшкина новая княгиня? — первой заговорила девочка чуть повыше и постарше. — Я — Любава, а она — Яромира.

Глаза девчушкам достались от отца. Такие же серые. Впрочем, как и русые, светлые волосы.

— Любава, негоже вперед княгини заговаривать, — тотчас одернула ее самая старшая из женщин — мамок да нянек княжеских дочерей. — Княгиня Звенислава Вышатовна тебе и Яромире нынче матушка.

Девочка в ответ тряхнула головой и повыше задрала гордый нос. Обе они не переставали разглядывать стоявшую напротив них Звениславку. Смотря на них в ответ, она вспоминала младших братьев, мальчишек-близнецов, Ждана да Желана, оставшихся в далеком-далеком тереме дядьки Некраса.

— Быть княгиней — тоскливо, — решительно выпалила Любава, возвращаясь за стол к прерванному занятию: сестры мастерили себе куклы. — Я лучше упрошу батюшку и буду как Чеслава!

— Макошь-матушка, помогай, — вздохнула одна из женщин. — Ты еще дите неразумное, не вздумай такое князю сказывать!

— А вот и скажу, — Любава высунула язык и принялась вертеть в руках тряпичную куклу. — Мне Чеслава сказывала, что ей тоже сперва не дозволяли меч тягать, но ведь дозволили все же!

— Чтоб больше к ней на полет стрелы не смела приближаться! Ты уразумела, Любава? Девка эта безумная нам вконец дитя спортит…

— А я давно князю говорила, что негоже девке подле дочерей его болтаться. Вон к чему рассказы ее дурные приводят!

Внимательно ко всему прислушиваясь, Звениславка присела на лавку напротив девчушек. Младшая, Яромира, старательно и сосредоточенно возилась со своей куклой, не сказав еще ни слова. Она лишь изредка вздрагивала, слыша громкий голос сестры, али сердитый — мамок да нянек.

— А ты из какого княжества? — устав препираться, Любава повернулась к Звениславке.

Спокойно ей на лавке не сиделось. Девочка успела вся извертеться, взять и вновь положить на стол куклу, поворошить обрезки ткани, подержать в руках тесемки да уронить на дощатый пол не пришитую голову куколки. Женщины шикали на нее, но Любаве все было как с гуся вода.

— Из очень далекого, — ответила Звениславка.

Она отчего-то не могла не улыбаться, смотря на непослушную, непоседливую девчушку.

— Хорошо, что батюшка вновь женился, — вновь поделилась своими мыслями Любава. — А то на него давно уже и дядька Крут сердился, и другие его бояры, что он соболем живет без водимой!

После таких слов одна из нянек подскочила к девчушке и пребольно дернула ее за косу.

— Любава, замолчи немедля! А то отстегаю хворостиной, будешь знать, как глупости всякие болтать да разговоры разумных мужей подслушивать!

Маленькая княжна надулась, выпятив губу, но послушалась и болтать перестала. И потому, когда Устя принесла в горницу целый каравай на подносе и кувшины с молоком и киселем, Звениславка с уже двумя молчаливыми девчушками разделили трапезу, а после она помогла им пришить тряпичным куклам головы и ушла, оставив сестренок на попечении мамок-нянек.

Велев Усте поискать тетку Младу, Звениславка вышла на высокое крыльцо, чтобы пройтись по подворью да заглянуть в закрома, и отчего-то удивилась, когда увидела во дворе князя.

Мужа.

Вместе со своими дружинниками, среди которых Звениславка разглядела несколько знакомых лиц, Ярослав забавлялся на мечах, а подле стояла толпа детских и молоденьких отроков, разинувших от восторга рты. Там же неподалеку грелись на солнышке два огромных, княжьих волкодава. Серый и Айна лениво приглядывали за своим хозяином и благосклонно позволяли мальчикам из детских себя гладить. Вместе с кметями, на равных забавлялась на мечах и Чеслава. Коли не коса, не отличить бы было девку от мужей: носила она одинаковые с ними рубаху да портки, да и билась ничуть не хуже.

Невозможно было вообразить, что дядька Некрас дозволил бы девке войти в дружину, и оттого Звениславке еще пуще хотелось все разузнать про Чеславу. Откуда она да кто ж ее сражаться научил, как на Ладоге оказалась, или она всю жизнь тут прожила? Какой же тогда род так с девкой своей опростоволосился?.. Да отчего глядит иногда на нее волчонком?..

Звениславка вздохнула и, поежившись, поплотнее запахнула на груди тонкую суконную свиту. В это время у нее дома еще жарко светило солнце, одаривая всех своим щедрым теплом. Здесь же на Ладоге уже ощущался осенний холод. От озера да реки дули студеные, сильные ветра. Солнце светило по-прежнему ярко, но уже не грело, и даже листва на деревьях отчего-то начинала желтеть. Звениславка подивилась еще пару седмиц назад, когда они оказались на землях северного ладожского княжества. Много здесь было чудного, незнакомого, чужого…

Задумавшись, Звениславка не сразу увидала, что по крыльцу поднимаются княгиня Мальфрида с княжичем, который приходился Ярославу единокровным братом. Он-то и был законным сыном старого князя Мстислава. Она знала лишь, что звать его Святополком, да накануне на пиру тот выпил лишнего и побуянил слегка, пока кто-то из дружинников его не увел. А еще она знала, что лицо княгини Мальфриды кажется ей смутно знакомым, только вот Звениславка никак не могла взять в толк, где могла видеть ее раньше?..

— Княгинюшка! — Святополк улыбнулся ей, словно наевшийся сметаны кот.

Он придержал мать за локоть, чтобы остановиться на крыльце напрочь Звениславки. Она склонила голову перед княгиней Мальфридой и с опаской поглядела на ее шебутного сынка. Выделялся он среди прочих мужей, тут уж ничего не скажешь! И захочешь пройти мимо — не пройдешь, обернешься вослед, чтобы поглядеть! Носил он богатые ткани: шелк да парчу да червленые сапоги, богато украшенные и расшитые золотой нитью! На плечах меховой плащ скрепляли фибулы с драгоценными каменьями, и даже тесемка, которой мужчины перехватывали волосы на лбу, была у него соткана из шелка!

Смутившись, Звениславка опустила взгляд, прекратив бесстыже разглядывать своего деверя.

— Как тебе терем-то наш, по душе пришелся? — насмешливо спросил Святополк.

Он взгляда от нее, напрочь, не отводил. Все смотрел на кику да на румянец на щеках, на ладони, привыкшие к тяжелой работе, на тоненькую, простенькую свиту. Смотрел и нехорошо, опасно щурился.

— По душе, княжич, — хриплым из-за волнения голосом отозвалась Звениславка.

Она шагнула назад, врезавшись спиной в высокие поручни. Дальше отступать ей было уже некуда.

— Не дюже богатый, нет? Верно, в южных землях вы тоже в теремах живете? Не в землянках же?

Он уже в открытую над нею потешался. Улыбался колко и зло, смотрел недобро. Даже мать одернула его.

— Макошь светлая, сын! Что говоришь-то ты.

— Права ты, матушка, — он склонил голову в лживом смирении. — Слыхал я ведь, что много приданого с собой княгинюшка наша привезла! Стало быть, все у них в южных княжествах ладно.

Звениславка вскинула голову, выпрямляясь, и разжала пальцы, что судорожно стискивали свиту на груди. Чувствовала она себя зверьком, глупым зайчонком, угодившим в ловушку. Уразуметь не могла, с чего злоба такая исходила от Святополка, отчего тот говорил с ней так! Ничего ведь она ему не сделала, пары слов накануне не сказала!

— Брат, государыня.

Ярослав в два шага взлетел на крыльцо, и Звениславка испытала прилив острой благодарности.

— Братец! — Святополк улыбнулся ему еще шире, чем улыбался до того Звениславке. — Уже трудишь себя, я гляжу, не жалея?

Простая холщовая рубаха на князе промокла на вороте от пота да выбились из-под кожаного ремешка наспех перевязанные волосы.

— Ты тоже, говорят, не скучаешь. К боярам моим в гости захаживаешь, — Ярослав дернул уголком губ.

— Правду тебе говорят. Не мог не зайти да не поклониться старому, доброму другу нашего отца, — тот притворно развел руками и вновь поглядел на Звениславку.

— Поздравляю тебя со свадьбой, брат! Вчера я выпил лишку, уж не серчай. А нынче вот с княгиней твоей, наконец, встретился, хоть парой слов обмолвился.

Что-то было не так, подумала Звениславка. Она толком и не знала ничего ни про князя, ни про семью его, но даже она почувствовала, как накалился вокруг них воздух, как запахло тревогой.

— Худо мне, — сказала княгиня Мальфрида и железной хваткой сомкнула на запястье Святополка пальцы в перстнях. — Отведи меня в горницу, сынок.

— Как скажешь, матушка, — елейным голосом отозвался княжич, обнял мать за плечи и медленно повел за собой в сени.

Князь и Звениславка остались на крыльце вдвоем. Ощущалось, словно погрозилась да минула буря, не меньше. Ярослав хмурился, смотря вслед брату, и по привычке искал ладонью рукоять меча, чтобы стиснуть. Но в спешке, завидев издалека Святополка подле жены, он оставил меч там, где упражнялся с кметями.

— Я пришлась не по нраву твоему брату, — не выдержав повисшего молчания, Звениславка сказала первое, что пришло в голову.

Может, ей стоило подумать еще немного. Но князь неожиданно усмехнулся.

— Мало сыщется людей, кто пришелся бы, — Ярослав посмотрел на нее, и его взгляд малость потеплел. — Лучше тебе не говорить с ним без особой нужды.

Звениславка подавила неуместную улыбку. Будто она намеревалась! Мало приятного было слушать обидные, злые слова. Ей казалось, за недолгую беседу Святополк Мстиславич вылил на нее ушат помоев и вылил бы еще, не вмешайся князь.

Ярослав огладил короткую, русую бороду и окинул жену задумчивым взглядом. Размышляя, он закатал повыше рукава рубахи, и Звениславке бросился в глаза его старый, витой шрам на правом предплечье. На левую руку была наложена свежая, чистая повязка. Еще поутру ее не было.

— Чеслава! — что-то решив, Ярослав поглядел в сторону кметей и поманил к себе воительницу рукой.

Она даже ходила по-мужски, отметила Звениславка, пока Чеслава шла к ним через двор. Широко, вразвалочку, уперев руки в бока.

— Звал, княже? — спросила она, остановившись подле крыльца.

Смотрела она только на него, а Звениславку будто намеренно в упор не замечала.

— Хочу, чтобы ты за княгиней Звениславой Вышатовной приглядывала да всюду следовала, куда бы она ни направилась.

Обе женщины удивленно уставились на князя. И если Звениславка просто подивилась странному приказу: что может угрожать ей в княжьем тереме, тереме ее мужа, то Чеслава казалась недовольной и даже задетой.

Но с князем не спорят и не пререкаются, и потому она сжала зубы, склонила голову и тихо сказала.

— Я пригляжу, княже.

— Мстиславич, ты никак наших кметей молодых испужался? Ушел и не возвращаешься!

Над Ярославом подтрунивал десятник Стемид. Звениславка приметила и запомнила его еще накануне, поскольку тот ходил с полностью обритой головой, кроме одной длинной пряди на самом затылке. Да и ее десятник зачем-то синил. Стемид держал в руках два деревянных меча и одним махал в сторону князя. Как водится, рубахи на нем не было, и Звениславка старалась пореже на него смотреть. Ей делалось холодно от одного токмо вида! Зато вдоволь можно было разглядеть темно-синие, странные узоры у него на груди.

— Ты добрешешься, — Ярослав лениво махнул рукой.

Взглянув еще раз на Звениславку, он сбежал с крыльца и направился к заждавшимся его отрокам и кметем. С той стороны раздался смех, зазвучали шутки, и Чеслава проводила уходящего князя голодным, тоскливым взглядом. Поправив закрывавшую глаз повязку, она отвернулась и молча поднялась к Звениславке и встала позади нее. Под надзором воительницы той сделалось гораздо неуютнее. Так уж ли нужно, чтобы ее всюду сопровождала угрюмая девка?..

Чеслава следовала за княгиней тихой, невидимой тенью. Оставалась стоять снаружи, коли Звениславка входила в клеть али амбар, но в остальном же не выпускала ее из вида. Когда пришло время собираться на пир, воительница нехотя уступила молодой княгине и дозволила той войти в свои горницы одной. Молчаливая, недовольная Чеслава заставляла Звениславку нервничать и, по правде, та отчаянно хотела от нее избавиться. Пусть даже и ненадолго, но за полдня она устала от нее безумно.

И потому, оказавшись в горнице, Звениславка счастливо зажмурилась, прижавшись спиной к двери, за которой снаружи осталась Чеслава. Не заладилось промеж ними с самого начала… как бы сказать о таком князю? Осерчает ведь. Отчего-то же он приставил к ней воительницу, хочет, чтобы та ее охраняла.

Открыв глаза, Звениславка вскрикнула от испуга и неожиданности. В углу горницы на лавке, кутаясь в потертый плащ с прорехами, сидела госпожа Зима. Она поднялась ей навстречу и приложила палец к губам.

— Т-ш-ш-ш, дитятко, не пугайся, — сказала знахарка громким шепотом.

С видимым облегчением Зима Ингваровна сняла с головы грязный платок, под которым скрывала волосы. Раньше она его не носила.

Отмерев, Звениславка уже вот-вот была готова наброситься на знахарку с расспросами, но та вновь ее опередила.

— Дитятко, — позвала госпожа Зима, пристально глядя на Звениславку своими холодными, светлыми глазами, — окажи милость, исполни мою просьбу.

Иштар бродила по пепелищу. Под ее ногами — черная, выгоревшая дотла земля.

Местами она еще дымилась, и в воздухе висела серая хмарь, которую не могли разогнать даже сильные степные ветра. Глаза и нос щипало, в горле першило из-за удушающего запаха и летящего во все стороны пепла. Из-за него на щеках оставались грязные, бледно-серые разводы. Колокольчики в волосах Иштар звенели тихо и отчаянно, и этот перезвон напоминал прощальные песни, которые звучали, когда хоронили умерших в бою.

Терем князя, имя которого больше ничего не значило, догорел еще вчера. От него осталась груда черных, обуглившихся бревен да пара выстоявших в пожаре опор — они не сломились и не упали даже в пламени. Посреди остатков терема почти нетронутой стояла огромная, обгоревшая по бокам печь. Словно скала посреди бескрайнего, выжженного моря. Протяжно и громко кричали кружившие над пепелищем черные птицы, заслонявшие собой солнце.

Иштар шла, подхватив полы широких шаровар, и россыпь тонких черных кос змеилась у нее за спиной. Ее тошнило от запаха гари и обожжённой плоти, и она закусила губу. Почему-то вокруг не было никого, кроме нее и громких, назойливых птиц. Она ускорилась. Она должна дойти как можно быстрее, она должна успеть. Испарина выступила у нее на лбу, и Иштар смахнула ее, нетерпеливо дернув рукой. Ее быстрые шаги утопали в сером пепле, оставляли за собой висящее в воздухе облако, которое еще долго не опускалось на землю. Иштар беспокойно перебирала свои браслеты на тонких запястьях: клац, клац, клац.

Огромное, нескончаемое пепелище. Уже остался позади и терем чужого князя, и его не рухнувшие опоры, и старая, крепенькая печка, а выжженная земля все никак не заканчивалась и простиралась далеко-далеко вперед.

Куда бы ни оборачивалась Иштар, видела лишь серую дымку и черное месиво под подошвами своих нарядных башмачков. Даже птицы замолчали в какой-то миг, и их надсадное карканье не разрубало больше висящую вокруг тишину. Теперь Иштар слышала лишь свое прерывистое, испуганное дыхание.

Всхлипнув, она побежала. Косы трепались за спиной, будто нарочно замедляя ее. Нарядные башмачки вот-вот норовили соскочить с изнеженных ступней. Широкие шаровары путались под ногами, и, не выдержав, Иштар запнулась о них, споткнулась и упала лицом прямо на черную землю, громко вскрикнув. Она испачкала ладони и одежду, кажется, даже порвала что-то. И растеряла где-то свои башмачки, так что дальше пошла босиком. Всхлипывая, Иштар брела вперед. Она не знала, куда и зачем. Знала, что должна идти, должна двигаться. Испачканная, в грязной потрепанной одежде, с разбитыми коленями и кровившими босыми ступнями.

Когда посреди бесконечного пепелища показалась палатка, Иштар завопила от радости и бросилась бежать, невзирая ни на что. Она не чувствовала ни боли, ни усталости, лишь ликование. Она ведь уже почти отчаялась и думала, что сгинет, умрет прямо здесь, потому и была готова кричать изо всех оставшихся сил. Иштар не успела и глазом моргнуть, как подбежала к палатке. Она могла бы поклясться, что шла по пепелищу долгие, долгие часы, а тут словно кто-то перенес ее прямо ко входу.

Предвкушая ночлег в надежном укрытии, Иштар откинула тяжелый полог и вошла внутрь, склонив голову. И тотчас же надсадно, глухо завыла, прижимая ладони к щекам. Будто подкошенная, она рухнула на колени и поползла вперед, вытягивая одну руку, а другой зажимая себе рот. Посреди палатки с перерезанным горлом в луже засохшей крови лежал мертвый Барсбек. Еще более красивый и мужественный, чем при жизни, с широко раскрытыми, не верящими глазами. Рыдая, Иштар подползла к нему, протянула руку, чтобы коснуться холодной щеки. Она кричала и кричала, потому что не могла уместить внутри себя боль. Та так и просилась наружу, разрывая, выжигая сердце.

Глубоко, шумно вздохнув, Иштар проснулась.

Сердце отчаянно, громко стучало, заглушая все вокруг. По вискам и шее катился мерзкий, холодный пот, мокрой от пота была и сорочка, в которой она спала. Проведя раскрытой ладонью по лицу, она поняла, что плакала во сне. Снаружи занимался рассвет, бросая розоватую тень на светлые стены палатки.

Сегодня Иштар проснулась в одиночестве: после той ссоры в утро, когда в хазарский стан прискакал гонец от младшего сына Багатур-тархана, Барсбек больше не приходил к ней по ночам. Да и днем старался особо не смотреть в ее сторону и не попадаться ей на пути. Он и одного слова ей не сказал за все это время.

А теперь приснился Иштар мертвым, заставив ее разрыдаться и обнимать себя за плечи, чтобы унять охватившую все тело дрожь. У нее зуб на зуб не попадал — так она тряслась. И сердце все еще глухо и быстро стучало, и живот закручивался в тугой, нервный узел: ни вздохнуть толком, ни рот открыть.

Кое-как Иштар пришла в себя. Растерла по щекам соленые слезы и поднялась, несмотря на тошноту. Она скинула под ноги сорочку, в которой спала, и некстати вспомнила, как всего лишь половину луны назад Барсбек обнимал ее по ночам, и не было ей ни холодно, ни страшно.

Она по нему тосковала.

Иштар надела широкие шаровары и яркую, шелковую рубаху, а поверх — нарядно расшитый кафтан. Достала из шкатулки все свои самые звонкие и веселые браслеты: может, они прогонят ее тоску. Вплела в косы маленькие бубенчики и вздохнула в последний раз перед тем, как откинуть полог палатки и выйти наружу.

Внутренности все еще сдавливал тяжелый кулак тревоги и страха. Такие сны не снятся просто так. Они предвещают беду. Тут не нужно спрашивать и бабку, которая умеет угадывать будущее: понятно, что могут сулить пепелище, сожженные терема, отчаянный бег и содранные в кровь ноги, и мертвый мужчина в палатке Иштар.

Они сулят только смерть.

На воздухе Иштар стало чуть получше. Свежий утренний ветер вернул на ее побледневшие до серости щеки румянец, он же осушил заплаканные глаза. Браслеты и колокольчики в ее волосах привычно, ровно бренчали, и она медленно успокаивалась под их перезвон.

Любила ли она Барсбека? А что значит любить?.. Он был добр к ней, а мужчины редко бывают добры. Хотел взять ее в жены, хоть и знал уже тогда, что отец подкладывает ее под своих союзников или врагов — кому выгоднее. И смирил свою гордость после ее отказа, и продолжил приходить к ней по ночам.

Но кажется, Саркела его любовь пережить не смогла. А ее?.. А что значит любить?..

— Иштар-хатун, — ее окликнул кто-то из свободных слуг, низко склонившись. — Тебя зовет к себе Багатур-тархан.

Она медленно кивнула. Что могло понадобиться от нее отцу столь ранним утром? Утихшая недавно тревога вернулась втрое сильнее, и Иштар поспешила через хазарский стан к шатру отца. Уже не такому роскошному, как тот, что был оставлен позади в день, когда хазарское войско покинуло лагерь и направилось в ханство тархана русов. Багатур-тархан и Иштар единственные ночевали в палатках, остальные воины устраивались на ночлег под открытым небом или навесами без стен.

Отец встретил ее, сидя на раскиданных по земле шкурах перед низким столиком, уставленном подносами и кувшинами. Здесь же лежали раскрытыми свитки с какими-то картами и отцовскими пометками.

— А, Иштар, — Багатур-тархан посмотрел на нее и махнул рукой. — Садись, поешь со мной.

Она не была голодна, но послушно опустилась на шкуру напротив отца и протянула руку к подносу, отломив кусочек пресной сухой лепешки. По сторонам Иштар смотрела настороженным, внимательным взглядом, выискивая подвох. Зачем она здесь? Едва ли потому, что отец заскучал в одиночестве и решил позвать дочь разделить с ним утреннюю трапезу.

— Мои планы изменились, Иштар, — шумно отпив из кубка, заговорил Багатур-тархан.

Он неопределенно махнул рукой в сторону полураскрытых свитков, словно это что-то объясняло. Затем встал, велев дочери сидеть, и принялся вышагивать напротив полога из одного конца шатра в другой.

— Я должен вернуться в столицу.

— Почему? — беспечно спросила Иштар, не показав своего удивления.

Она помнила, как всего лишь половину луны назад отец в этом же шатре переспорил всех своих советников (кроме Барсбека) и убедил их, что нет необходимости возвращаться в столицу и беспокоиться из-за смерти Хазар-Кагана. Что же изменилось с того вечера?..

— До меня дошли тревожные вести, — не объяснив ничего, ответил отец.

Он заложил ладони за пояс у себя на спине и остановился, посмотрев дочери в глаза.

— Ты останешься здесь.

— Но…

— Тихо. Мое войско возглавит Барсбек, и ты останешься при нем. А после, когда он расправится с тарханом русов, то отвезет тебя к Саркелу.

— Отец!

Иштар вскочила на ноги, едва не опрокинув поднос с кушаниями. Она стиснула кулаки, вытянув руки вдоль тела, и впилась в стоящего напротив отца злым и в то же время испуганным взглядом. Спутанные мысли вихрем проносились у нее в голове одна за одной, и Иштар не знала, за какую хвататься первой.

Она знала лишь, что не может допустить встречу Барсбека с Саркелом. Не может любой ценой. Холодный пот прошиб ее, стоило подумать о своем сне. Все складывалось одно к одному.

— Ты не можешь так поступить, — дрожащим, звенящим голосом сказала она.

— Ты моя дочь, — Багатур-тархан фыркнул. — Я могу все.

— Нет, я не это имела в виду… — сбивчиво пояснила Иштар. — Ты не можешь стравливать Барсбека с тарханом русов, ты же знаешь!

— Глупая девчонка, ты совсем растеряла последний разум! — он засмеялся.

— Барсбек — мой лучший полководец, а не твой послушный раб. Если ему прикажет его тархан, он подчинится. Если я прикажу Барсбеку отвезти тебя Саркелу и собственноручно передать — он исполнит.

Иштар чувствовала, что к глазам подкатили слезы. Она совершенно запуталась. Глупый сон лишил ее равновесия, она уже и не понимала толком, где вымысел и ее надуманные страхи, а где — правда. Знала лишь, что отец ошибается, и Барсбек не обуздает ни свой нрав, ни свою ревность.

Он может быть великим отцовским полководцем, но в груди у него бьется горячее, гордое сердце. Он потому и лучший, что в каждое сражение идет как в последнее, потому что ничего и никого не боится, и полон кипящей, чистой ярости. Она выплескивается из него всякий раз, как он берет в руки саблю.

Барсбек вспыхивает как пожар в степи: так же стремительно и смертоносно, от малейшей искорки, а иногда и вовсе без нее. Достаточно и луча солнца. И разгорается в одно мгновение, и сметает, уничтожает все на своем пути, не щадя ничего и никого. Он не стерпит ни отцовской, ни саркеловской насмешки, и все непременно закончится кровью и смертью.

Все это вихрем пронеслось у Иштар в голове, и она всхлипнула, закусила губу, пытаясь сдержать слезы. Уж их отец точно не потерпит. Щеки пылали, она чувствовала это. Щеки и лоб, и изнутри она словно тоже горела, и поднималась волна удушающего, липкого страха.

Страха за его жизнь.

— Отец, пожалуйста, я клянусь, что сама поеду к Саркелу. Не нужно… не нужно посылать к русам Барсбека.

Багатур-тархан посмотрел на дочь так, словно видел впервые в жизни.

— О чем ты говоришь, Иштар? Кто тебя спрашивал?

— Отец, — уже прорыдала она, некрасиво закрыв ладонью рот.

Перед ее глазами стояли образы мертвого Барсбека из ее сна и выжженной дочерна земли, по которой она бежала, но не успела его спасти. Вспомнились слова, которые он шептал ей по ночам, прикосновения пальцев, когда он гладил ее по лицу или убирал упавшие на лоб волосы. Как ласково называл ее цветком. Мгновения щемящей, пронзительной нежности, которых не было у Иштар ни с одним из мужчин: ни до него, ни после. Сердце болело так, что хотелось кричать.

И потому Иштар рухнула перед отцом на колени, рыдая, и подползла к нему по земле, и вцепилась ладонями в полы кафтана, и склонилась, повисла на нем.

— Пожалуйста, отец, Саркел же его убьет, — кое-как выдавила она из себя, пытаясь обуздать истерику и рыдания, что рвались прямо из груди. Из сердца.

Багатур-тархан брезгливо отдернул кафтан, пытаясь стряхнуть дочь, словно назойливую муху. Он шагнул назад, но Иштар держала его крепко, и потому ему пришлось склониться, стиснуть ее плечи и хорошенько встряхнуть. Своей железной хваткой он зацепил несколько подвесок в ее волосах, и они порвались с тихим треском, и по земле, жалобно звеня, рассыпались звонкие колокольчики.

— Дочь рабыни, ты совсем забыла свое место! — сказал ей отец и с размаха влепил пощечину, которая оглушила ее на несколько мгновений и отбросила обратно к столу.

Растрепанная, ошеломленная Иштар поднесла ладони к щекам. Отец носил тяжелые перстни, и два из них оставили на ее лице глубокие царапины. Во рту сделалось солоно. Кажется, она поцарапала себе язык и десну кусочком отколовшегося зуба.

— Я высеку тебя при всем войске, если еще раз услышу такое. Если ты еще раз откроешь свой рот, — прорычал взбешенный отец, стряхнув с руки кровь.

В один шаг он подошел к ней и пнул до блеска начищенным сапогом в живот, отчего Иштар свернулась в комок и застонала. Следующий удар пришелся в бок, третий — по ребрам.

— Ты поняла меня? — уже совершенно спокойно спросил Багатур-тархан, занеся ногу для нового удара.

— Д-да, — прохрипела Иштар, и больше ее не били.

— Ты звал меня, Багатур-тархан?

Откинув полог, в шатер вошел Барсбек.

Иштар инстинктивно дернулась назад, попыталась отползти подальше и от него, и от по-прежнему нависавшего над нею отца, но уперлась лопатками в стол. Не глядя в сторону полководца, но всей кожей чувствуя на себе его взгляд, Иштар взвилась на ноги и выбежала прочь, низко склонив голову. Место удара пульсировало. Давненько уже отец не поднимал на нее руки…

Она выбежала и не видела, как дернулся ей вслед Барсбек, поймав лишь трепыхание откинутого полога. Как молча перевел взгляд на Багатур-тархана и поглядел себе под ноги, замечая рассыпанные колокольчики. Он ничего не спросил и не сказал.

В полдень того же дня Иштар вместе с войском провожала отца.

В знак великого уважения Барсбек сам подвел Багатур-тархану жеребца и подал ему поводья. Иштар сидела верхом на своей смирной кобылке и смотрела на отца мертвыми, сухими глазами, поджав губы так сильно, что они превратились в тонкую нить. Она сняла свои звонкие браслеты и вытащила вплетенные в косы колокольчики. Впервые за очень долгое время ее приближение не предвещал мелодичный, нежный перезвон. На щеке Иштар под несколькими глубокими царапинами от перстней медленно расцветал синяк. На ее ребрах и животе отпечатались следы сапог тархана. В этот раз отец не пожалел для нее ни силы, ни удара.

Он не сказал ей больше ни слова после того, как она выбежала утром из его шатра. К чему? Все уже решено. Багатур-тархан уезжает, Барсбек остается. Они уничтожают шатер тархана русов, и Иштар привезут к Саркелу словно бесправную рабыню, захваченный военный трофей. Впрочем, она и была рабыней. А после этого — Барсбек умрет, потому не в его силах будет обуздать свой гнев. Его убьют свои же хазары, бесконечно верные и преданные лишь Багатур-тархану.

Отец с небольшим отрядом людей скакал на юг, в столицу, а Иштар, нахмурившись, все смотрела и смотрела ему вслед. Ничего еще не решено, думала она упрямо. Я сбегу. Или утоплюсь. Даже у бесправной рабыни собственного отца осталось еще немного гордости. Саркел не получит меня живой, и Барсбеку будет некого везти русам.

Хазары давно уже разошлись, а Иштар все стояла на том же самом месте и, не переставая, поглаживала кобылу поверх густой гривы. Уже осело облако пыли из-под копыт лошадей, увезших ее отца, а Иштар по-прежнему не двигалась. Она щурилась против солнца и смотрела вдаль.

По человеку всегда можно сказать, что он был наказан. Меняется походка, меняется выражение лица. Он ходит, сгорбившись и втянув голову в плечи, и даже слегка боком, словно сторонится каждого встречного. Оберегает тело в россыпи синяков. Это все Иштар уяснила еще в далеком детстве, наблюдая за собой и за другими. Она очень сильно постаралась не показывать ничего из этого, когда спешилась, наконец, с кобылы и передала поводья рабу. Постаралась выпрямить голову, расправить плечи, гордо вздернуть подбородок. Но едва ли у нее получилось.

Тем вечером Иштар не пошла к общему костру, чтобы разделить ужин с воинами. Она осталась в палатке и запалила фитиль маленькой масляной плошки. Она бросала в огонь сухие травы и жгла тонкие веточки, пристально всматриваясь в тяжелый, горьковатый дым. Мать ее матери умела угадывать будущее, заглядывая в дым. Иштар же не умела ничего, но она все равно подкидывала в пламя все новые и новые травы, пока глаза не покраснели и не начали слезиться. Наверное, и в ее будущее заглянула однажды старуха, потому и дала ей то снадобье. Потому и стала Иштар пустоцветом.

Все лучше, чем рожать таких же безмолвных рабынь, как она, судьбами которых станет распоряжаться их отец, как ему только заблагорассудится. Скажет лечь с незнакомым стариком — и ты ляжешь. Захочет продать — и ты покорно пойдешь за своим новым хозяином.

Лицо Иштар болезненно скривилось. Какое счастье, что она никогда не возьмет на руки свою маленькую дочку, и никто не сможет отобрать у нее дитя.

Когда потревоженный распахнутым пологом воздух резко погасил маленький огонек и рассеял дым, Иштар подняла голову. Скрестив на груди руки, у полога стоял Барсбек. Неодобрительным взглядом он окинул разложенные вокруг Иштар ветки и травы, втянул носом дым и резко скривился.

Смотреть на него было больно, и потому Иштар отвернулась. Хватит ей на сегодня боли, пусть он уйдет.

— Почему твой отец зол на тебя? Что ты натворила? — спросил он так, словно и не было тысячи лун, когда они делили постель, и он обнимал ее ночами.

Он не дождался от Иштар ответа и потому заговорил сам.

— Багатур-тархан приказал связать тебя, чтобы ты не убежала.

Не выдержав, она вскинула на него яростный взгляд и вытянула перед собой руки.

— Так давай.

Едва ли ему понравилась ее дерзость, но Барсбек не подал вида. Он шагнул вперед, тотчас заняв собой все свободное пространство маленькой палатки, и, подобрав полы широкого кафтана, опустился перед Иштар на корточки. Против воли его взгляд то и дело возвращался к ее опухшей щеке с синяком и царапинами. Утром, стоя у полога в шатер тархана, он слышал глухие звуки ударов. Думал, наказывают ленивого раба, но, войдя, увидел валявшуюся на земле Иштар.

Он ненавидел ее за то, что она сказала тогда. Что она ему не жена, и у него нет права ей приказывать. Ненавидел, но отчаянно тосковал.

— Я хочу мира в своем войске, Иштар. Мне хватит немирья с русами.

Она упрямо мотнула головой, но вытянутые руки все же спрятала. На Барсбека она по-прежнему старалась не смотреть, потому что всякий раз перед глазами возникал образ мертвого мужчины из ее сна. Он сидел к ней вплотную, и его лицо было так близко — она могла увидеть и тонкие светлые шрамы на щеках, и глубокие морщины на лбу и меж бровями, и серые холодные глаза.

Иштар прикрыла глаза. Если не видеть его лица, должно быть легче.

— Уходи, — сказала она глухо и почувствовала, как рядом с ней дернулся, услышав, Барсбек. — Я не хочу с тобой говорить.

Она, как никто, знала, каким гордым был ее полководец. Знала, что, если она прогонит его, тот не станет упрашивать. Так и случилось. Все еще сидя с закрытыми глазами, Иштар почувствовала колыхание воздуха у лица, а после на нее легонько подул свежий ветер, и она услышала, как зашуршал поднятый полог палатки.

Если Барсбек разлюбит ее, то не разозлится, когда придет время отдавать ее тархану русов. А чтобы разлюбить, он будет меньше на нее смотреть. И больше не будет приходить к ней по ночам в палатку, чтобы согреть. Может, тогда у Иштар получится улизнуть. Она сбежит, и отец не сможет продать ее Саркелу.

Когда Барсбек ушел, она свернулась на мягкой шкуре в клубок и укрылась сверху плащом, чтобы заглушить свои всхлипы. Внутри болело так, как не болело еще никогда. Ни один удар отца не причинял ей такую боль, как когда она прогнала Барсбека, и тот молча ушел. Но Иштар знала: так будет лучше. Так она его сбережет от участи, которую увидела во сне.

Если бы маленькая Иштар прилежнее наблюдала за старухой, матерью ее матери, когда та смотрела в дым, чтобы разглядеть будущее, если бы маленькая Иштар прилежнее училась у нее, то сейчас бы она понимала, что тщетно надеется на то, что у Барсбека получится обхитрить судьбу.

Но Иштар так и не научилась заглядывать в дым и потому, выплакав все слезы, заснула в ту ночь с надеждой в сердце.

Солдаты шептались за его спиной, и не просто так. Обозлившись на Иштар, он высек семерых за незначительнейшие провинности. И велел готовить войско к наступлению, невзирая на последний приказ Багатур-тархана. Жалкую крепость русов они возьмут и без осадных орудий, ни к чему их ждать.

Два юных хазарина помогали Барсбеку облачаться в доспех и возились с ремешками кирасы, и он чувствовал исходивший от них страх. Наверное, боялись быть запоротыми в кровь. Но сейчас он уже остыл, и ярость не застилала глаза тяжелой, багряной пеленой.

Он сам закрепил на воинском поясе ножны с саблей, взял в левую руку кистень и вышел из палатки. Юноши побежали за ним, держа в руках лук, полный стрел колчан и копье. Снаружи Барсбека ждал оседланный жеребец и несколько сотен хазар, которых он поведет сегодня в бой. Багатур-тархан хочет, чтобы они взяли шатер Нишу-хана, и Барсбек исполнит его волю.

Русы уже знали, что они идут. Невозможно спрятать в степи столь огромное войско. Так даже лучше, зло усмехался Барсбек. Пусть знают, что я иду. Тархан русов даже попытался направить гонцов, попросить у соседей подмоги. От хазарской стрелы ускользнул лишь один из пяти, но едва ли он поспеет передать весть от своего тархана до того, как все будет кончено.

Войско снималось с места еще до рассвета, в мрачных утренних сумерках, оставляя позади себя совсем немногое: Иштар и хазар, которые будут ее охранять. Сторожить, чтобы не сбежала. Барсбек хотел бы позабыть ее имя и лицо и никогда больше не вспоминать.

Не смотря по сторонам, он натянул поводья и слегка ударил пятками по бокам жеребца. Страшным, разрушительным оружием была хазарская конница. Она сметала все на своем пути — людей, укрепления, любые преграды. Точные, свистящие стрелы пробивали любую кольчугу и за пару сотен шагов. С запаленным огнем, они играючи поджигали деревянные шатры русов. Острые, тяжелые копья сбивали на землю всадников или же убивали под ними лошадей. Изогнутые сабли рубили головы, кистени в щепки разносили щиты, сминали и дробили кости.

Русам не на что надеяться. Никто не переживет следующую ночь.

Нишу-хан не станет выводить свое войско на открытое место, не пойдет встречать хазар в степи. Нет, он скорее схоронится внутри городища, укроется за крепким и высоким деревянным частоколом и земляной насыпью перед ним. Хазары брали и не такие укрепления. С осадными орудиями они захватывали каменные крепости. Что им жалкий шатер из дерева?..

Они пустят огненные стрелы и подожгут шатер изнутри. Еще издалека убьют русов, охраняющих частокол наверху. Выкурят их всех дымом и огнем. А после вместе со стрелами пустят наверх петли и веревки, по которым самые отважные среди хазар с легкостью вскарабкаются на частокол. Кто-то из них выживет и распахнет ворота изнутри, и тогда жалкое городище русов падет.

Барсбек скакал впереди всего войска, и горячий степной ветер лишь сильнее будоражил его кровь, пока он представлял, как победит в сегодняшней схватке. Вдалеке смутно показались очертания шатра Нишу-хана. Барсбек уже почти чувствовал запах крови и горящего дерева, слышал крики умирающих русов. Он ненавидел их всем своим естеством, но сегодня, вспоминая Саркела, ненавидел в сотню сотен крат сильнее. Если бы Саркел не повстречал тогда Багатур-тархана, если бы Иштар не принялась вечером плясать подле костра со своими летящими косами, звонкими колокольчиками да монетками, ничего бы этого не было. Если бы только Саркел не появился однажды в шатре Багатур-тархана…

Слегка замедлившись, Барсбек велел готовить стрелы. Он не будет останавливаться, его войску не нужна передышка — не так уж много времени они провели в пути. Отдохнут, когда спалят дотла очередное городище русов. Барсбек не даст русам и одной лишней минуты, он не станет вести ненужные разговоры — ни с хазарами, ни с противником. Как и всегда, они налетят быстро и слаженно, начнут стрелять еще издалека — никто не сравнится с хазарином во владении луком.

Когда до городища русов оставалось чуть больше одного полета стрелы, Барсбек отпустил поводья и потянулся за луком. Ветер уже доносил отголоски громких слов на чужом языке. Русы готовились.

Повинуясь движению бедер своего хозяина, жеребец под Барсбеком перешел на рысь, и, туго натянув тетиву, полководец выстрелил. Раздался привычный, ласкающий ухо свист, оперение чиркнуло возле самой щеки — у каждого уважающего себя хазарина на лице была характерная отметка от частой стрельбы. Стрела полетела, и следом за ней полетели десятки других — хазары вокруг Барсбека, все как один, взялись за луки.

Во время великих битв порой бывало, что град хазарских стрел заслонял собой солнце, на мгновение превращая ясный день в ночь. Сегодня битва была поменьше, но Барсбек все равно проводил обрушившиеся на русов стрелы довольным взглядом. Он махнул рукой, приказывая стрелять еще и еще, и его войско отправило в полет сотню стрел, прежде чем до них долетели первые стрелы русов.

Хазары вскинули круглые, небольшие щиты. Барсбека заслонил один из воинов — он сам почти никогда не утруждал себя подобной защитой. Верил, что стреле руса не суждено его достать. Кого-то из его людей ранило: он услышал позади себя стоны. Кто-то с глухим стуком рухнул с лошади на землю.

Барсбек, закрепив на стремени лук, ударил жеребца пятками в бока, заставляя того вновь ускориться.

— Поджигайте стрелы! — крикнул он, обернувшись, и увидел за своей спиной сотни сотен хазар.

Он улыбнулся и посмотрел вперед, на городище русов. Если прищуриться, он мог разглядеть лица воинов за деревянным частоколом. Он уже чувствовал их страх. К вечеру от их дома не останется ничего, кроме черных угольков.

Когда отгремели, наконец, свадебные пиры, две седмицы спустя после возвращения из похода князь собрал в гридницах дружину и бояр на вече. Испросить совета, послушать седоусых, умудренных мужей, рассказать о своих деяниях. Ярослав затянул нарочно — уж дядька Крут ведал. Обычно созывал всех на другой день, как на Ладогу возвращался, а тут же седмица минула и другая еще. И свадебными пирами негоже было оговариваться, уж на третий вечер ни князь, ни его молодая княгиня за накрытыми столами не сидели. Другие за них праздновали.

Бояре разозлили князя еще до того, как тот отправился в далекое южное княжество, а, вернувшись, мальчишка принялся злить уже их. Дядька Крут токмо и мог, что сердито кряхтеть в седые усы да глядеть на Ярослава неодобрительно. Не выучил его, видать, пока поперек лавки лежал, а нынче уж поздно.

Людей в гриднице набилось — яблоку упасть негде. Притащили лавок едва ли не со всего терема, а все едино — сидели тесно, бок о бок, елозили да локтями друг друга тыкали. Кто постарше да славой ратной отмечен — поближе к княжьему столу, посреди гридницы. Кто помладше — подальше, вдоль бревенчатых стен да по бокам. Святополк, устроился отдельно — у него на лавке простора-то было вдоволь. Будь воля дядьки Крута — сидел бы нынче князев брат совсем в ином месте. Коли б сидел…

Пестуна своего да наставника князь неизменно сажал в самый первый ряд. Верно, для того, чтоб дядька Крут мог глядеть в наглые боярские рожи да плеваться про себя, сдерживать ругательства все вече напролет.

Баб в гридницу, знамо дело, не приглашали.

Раньше…

Нынче же мозолила Чеслава дядьке Круту глаза, хоть и сидела вдалеке от него, на лавке подле двери. Вместе с молодшей дружиной, отроками да кметями — мальчишка этот, Горазд, рядом с девкой как раз и вертелся.

Да-а, не было дядьке Круту покоя ни в избе у себя, ни в княжьем тереме. Всякий норовил то слово поперек сказать, то сделать шиворот-навыворот. Нигде не сыскать нынче ни порядка, ни послушания. А как про то, что травили его — прознали, спасибо уж князю на добром слове, так совсем лихо стало. Жена да дочки причитаниями своими дядьку Крута со свету сживут скорее, чем злополучный отравитель. Мочи не было слушать, вот воевода и сбегал из родной избы частенько.

Полная людей гридница гудела, но, когда в дверях показался князь, вокруг тотчас стало тихо. Сжимая ладонью рукоять убранного в ножны меча, Ярослав прошел к деревянному престолу на невысоких подмостках прямо посреди гридницы. Пристальным взглядом он окинул и свою старшую гридь, и безусых отроков, и настороженных бояр. Все помнили, как сцепились они с князем тогда, на исходе весны.

Мстиславич уж почти не хромал да не подволакивал правую ногу. Увидеть можно было, токмо коли очень внимательно к нему приглядеться. С какой-то отеческой заботой дядька Крут отметил еще, что рубаха-то на князе — новая. Иначе положен узор, по-другому расшит ворот и подол. Воевода скрыл усмешку в седых усах. Ну, может, и не худо все у него будет с молодой женой.

— Здравы буди, дружина моя славная да бояре многомудрые, — остановившись спиной к престолу, Ярослав по очереди посмотрел на бояр, оказавшихся ошуюю, и на дружину — одесную.

— Здрав будь, князь! — прогремела гридница в ответ.

Ярослав не успел сесть, когда заговорил, не стерпев, боярин Гостивит. Воевода знавал его еще при старом князе Мстиславе.

— Долго же ты ждал, пока собрать нас, князь!

Дородный и тучный, он поднялся с лавки, заняв собой, казалось, половину гридницы разом.

— Что же ты, Гостивит Гориславич, и нынче самую малость обождать не можешь? — Ярослав повернулся к боярину, не скрывая усталости. — Уж дал бы мне слово молвить, коли так чаял побыстрее вече созвать.

Дядька Крут довольно усмехнулся. Заматерел Мстиславич. В гриднице послышались тихие, сдержанные смешки. Но боярин Гостивит таких весельчаков сожрал бы с костями и не подавился. Они и взгляда его искоса не стоили.

— А мы о твоих подвигах ратных наслышаны, княже. Еще земля не осела на тех курганах, в которых отцы похоронили невернувшихся сыновей. Воинов нашей славной Ладоги! Которых ты, князь, увел, а взад — не вернул!

Коли прежние смешки прозвучали тихо, то нынче по гриднице прокатился сдержанный, но громкий ропот. Боярин же не дрогнул, на голоса оборачиваться не стал. Дядька Крут заметил, как взвился на ноги вернейший княжеский сотник Стемид — да был усажен на место своими побратимами.

Князь же выпрямился резко на престоле, впился взглядом в лицо Гостивита Гориславича. На побледневшем от гнева лице, как и всякий раз, еще резче проступил старый шрам.

— Вот как ты заговорил, боярин, — сказал он обманчиво ласково и спокойно.

— Не забудь про отцов да сыновей вспомнить, когда товары свои станешь по новому торговому пути на юг возить — рабов да меха, воск, мед, когда норманнам втридорога продашь итильское золото. Вспомни про них, боярин, когда привезешь к нам на Ладогу шелка, пряности заморские да вина, да стекляшки янтарные.

Гридница встретила слова Ярослава одобрительными кивками. Часть бояр и до того поглядывала на Гостивита с легкой опаской. А нынче и вовсе косилась неодобрительно. Кто-то даже полы богатого плаща запахнул, мол, чтоб подальше быть.

— Ты меня торговлей не попрекай, князь, — Гостивит, насупившись, угрюмо, исподлобья глядел на Ярослава. — Сколько с нее мы отдаем в ладожскую казну — так ты об том больше всего ведаешь. Сам и дерешь с нас по дюжине пошлин да сборов.

— Так и ты с поклепа начал, боярин, — тот покачал головой и окинул гридницу требовательным взглядом. — Коли торгуется кому на Ладоге славно да прибыльно — следует делиться. Торговля эта кровью нам достается.

Ярослав поднялся с престола да шагнул вперед, стал широко, завел ладони за воинский пояс, чтобы хорошо был виден и меч, и нож, и заговорил снова:

— Мы заключили добрый союз со славным князем Некрасом Володимировичем, скрепили его на днях свадьбой! Проложили ладожскому княжеству торговый путь на юг, теперь для каждого нашего купца найдется у Некраса Володимировича и приют, и подмога!

Князь говорил громко и властно, так, чтобы голос его, отражаясь от стен, был слышен в каждом уголке гридницы и даже за ее пределами, коли вздумает кто подслушивать. Он принялся расхаживать вдоль престола, всматриваясь то в лица верной гриди, то — в боярские. Потрепанный, запылившийся по краям плащ с тихим свистом разрезал воздух всякий раз, как Ярослав стремительно разворачивался и направлялся в другой угол гридницы.

— Любо, гридь? — остановившись напротив дружины, спросил он.

— Любо, княже! — как один, отозвался почти каждый, и дядька Крут среди них.

— Добро, — Ярослав улыбнулся. — Коли дружине моей любо — добро.

Воевода поглядел на боярина — тот грузно опустился на лавку, впрочем, не склонив головы и не спрятав взгляда. Он сцепил толстые пальцы в замок на дородном животе, и длинная борода лежала у него на широкой груди, спускаясь аж до самого пуза. Нынче на вече всяко Гостивит Гориславич принарядился: кафтан у него был будто из самого золота соткан, да в пояс подлинные драгоценные каменья вкручены как-то мудрено.

— Ты про нас-то уж не забывай, князь, — хоть и сел на лавку, но не успокоился боярин. Вот, и сызнова заговорил. — Ответ тебе перед всем вечем держать, не токмо перед молодцами твоими.

— Хорошо ли я держу, Гостивит Гориславич? — Ярослав повернулся к нему, слегка склонил голову на бок.

— Трудно пока судить, — тот пожал плечами — приподнял их, насколько позволяли толстая мощная шея да подбородок. — Ты вот ответь, отчего обещался нам одну княгиню привезти, а приехал — с совсем другой?

— Гостивит Гориславич, ты уж лишку не бери, — заговорил седой старик, сидевший через две скамьи позади боярина. — Довольно с нас нынче.

Что же ты творишь, боярин Гостивит, сукин ты пес, выругался про себя дядька Крут. Добился всего при князевом отце, а нынче сыну его дерзишь, обвинить в чем-то чаешь?! На глаза попался Святополк — вот уж мерзкая рожа! Княжич довольно улыбался чему-то, особо не скрываясь. Забавлялся.

Никак правду ведает?!

Вся гридница смотрела на князя, и наберется в ней лишь дюжина тех, кто знал ответ на вопрос боярина. Коли они не проговорятся, другие однажды расскажут. Такое точно от чужих ушей не утаишь — княжеская дочка сором какой сотворила, батюшку да себя опозорила!

— А тебе от того какая печаль, Гостивит Гориславич? — спросил Ярослав. — Что вечу обещался — так я исполнил. Привез из далекого южного княжества богатое приданое и добрый торговый союз.

Дружина одобрительно загудела, и дядька Крут против воли вновь поглядел на Святополка. Тот так и скалился, довольный. Тотчас в памяти всплыло, как, бывало, по матушкиному научению да при ее всяческом одобрении, маленький Святополк жалился, возводил напраслину на старшего брата пестунам, те, стало быть, передавали все отцу, старому князю Мстиславу. И уж он три шкуры с Ярослава спускал ремнем — на радость младшенькому. Да и княгине, которая мужниного бастрюка терпеть не могла, как не отравила в детстве — загадка великая. Девок ведь всех при князе она потравила, хоть и не доказать ничего. А все же дядька Крут в это крепко верил.

— … послы от Рёгнвальда хёдвинга…

Задумавшись, воевода пропустил добрую часть обсуждения. Очнулся, лишь услыхав знакомое имя — Рёгнвальда хёдвинга он помнил хорошо.

Вроде как угомонился наконец Гостивит Гориславич, и потому принялись обсуждать обычные для веча дела: хороша ли была добыча в походах, как полюдье на новых землях встретили, с тем торговать станет ладожское княжество, с кем у нас мир, а с кем — немирье. Поговорили и про соседей ближайших: ждут, вот, вскорости в гости послов от норманнского хёдвинга. Да-а, близится уже холодная осень, а там рукой подать — и зима. Пойдет ли их князь, как о прошлом годе, по Великому Нево, сам к норманнам — как друг?..

Так и поговорили. Добрую половину утра пробыли они в гриднице, когда Ярослав распустил созванное вече. О чем могли — сговорились. Иные же противоречия не примирить разговором. Гостивит Гориславич вышел одним из первых — вначале шел его обтянутый кафтаном живот, а после — уж сам он. А за ним — и остальные бояре. Некоторые — отступив на несколько шагов, иные же так и липли к нему со всех сторон.

Одернувший Гостивита Гориславича старик остановился подле Ярослава и заговорил с ним, и тот кивнул, приложив к груди раскрытую ладонь, а напоследок и вовсе склонил перед старцем голову.

Не задержавшись подле брата, ушел и Святополк.

— Когда мальцом был, все никак в толк взять не мог, отчего отец вече бранит всякий раз, — Ярослав откинул с лица выбившиеся из-под кожаного шнурка волосы и с невеселой усмешкой посмотрел на воеводу. — Что скажешь, дядька Крут?

В гриднице остались они вдвоем да сотник Стемид — князь велел ему подойти кивком головы. Воевода же замахал руками на сунувшихся было вовнутрь холопов: рано, мол, еще, снаружи обождите.

— Коли уж батюшку твоего вспоминать, то и вполовину так худо у него не бывало, — забрюзжал дядька Крут, все поглаживая густые седые усы.

— Да что тут думать, батька, коли б ты дозволил, мы б давно толстосума этого угомонили! — не выдержав, в сердцах бросил Стемид.

Был он еще молод для сотника по зимам, так размышлял воевода. Молод да горяч, но за князя был готов и в костер, и в ледяную воду — куда велят. Потому его Ярослав и приблизил, хоть и стоило, может, обождать. Ему нужны были такие люди.

Вот и нынче у сотника Стемида пламенным гневом горели голубые глаза, а медные волосы были всколочены оттого, что все вече напролет тот зарывался в них ладонями, ярясь.

— Каждого не угомонишь, — Ярослав поглядел на сотника. — Чую, что худое замышляет супротив меня Гостивит Гориславич. Чую. Но токмо на поклепе судить его не могу. Отец его привечал…

— Знамо, мутит воду боярин, — дядька Крут покачал головой, разочарованный.

Упрямства князя он не понимал, да и не хотел. — Княгиня Мальфрида уж все пороги его терема стесала, в гости денно захаживая.

— Воевода! — Ярослав вскинул руку, предостерегая. — Довольно. Не будем о княгине.

Вспылив, он вздохнул и посмотрел по очереди на обоих. И сотник его, и воевода нынче были едины. Их несогласие князь легко мог прочесть в яростном взгляде Стемида, в нахмуренности дядьки Крута.

— Засиделись мы нынче, — уже спокойнее заговорил князь и первым зашагал к дверям.

Нагнав его уже в сенях, воевода придержал за локоть и все же сказал:

— Ты хоть княгиню свою от старой ведьмы отвадь! Чему еще старуха девку… Звениславу Вышатовну научит!

Был ясный, солнечный день. Последние теплые седмицы остались, считай, а после уж окончательно придет на Ладогу осень. Возвращаться в избу да слушать причитания жены воеводе не хотелось. Да и было у него одно дельце на княжьем подворье, коли уж он оказался на нем нынче. Поймав мальчишку из детских, он вызнал у того, где поселились сопровождавшие новую княгиню люди и направился туда. Мыслил, повидаться перед отъездом с воеводой Храбром да узнать у него кой-чего.

Гостей князь приветил, как должно. Выделил им избы неподалеку от терема, приставил всякую прислугу — и девок, и холопов. На все трапезы звал к себе в терем за стол. Не каждого заморского гостя так на Ладоге привечали.

На крыльце избы воевода повстречал Чеславу и едва не крякнул вслух! Эта-то зачем тут взялась? По мужам принялась шастать, эдакая дрянь?! Девка в мужицких портах! Да он до последнего своего вздоха с таким не смирится и не привыкнет!

Заметив его, Чеслава принялась расправлять рубаху, выбившуюся из-под воинского пояса. Неосознанно она потянулась к повязке, закрывавшей глаз, и поправила и ее тоже.

— Что избу без дела подпираешь? Али в тереме заняться нечем? — недружелюбно пробурчал воевода, поднявшись на крыльцо.

Ему дерзить Чеслава не смела. Перевела взгляд на свои руки и раздраженно пожала плечами, отчего жиденькая косица соскользнула за спину.

— Княгиня восхотела с ними свидеться. А меня к ней князь приставил.

Вот, стало быть, как. Не медля ни мгновения, дядька Крут толкнул дверь сперва в сени, а после — в горницу. Он и сам не ведал, что хотел застать да чего добиться такой спешкой. Но, оказавшись внутри, увидал, что молодая княгиня сидела на лавке, а напротив нее через стол — воевода Храбр с сыном Баженом. В воздухе еще слышался ее смех, когда дядька Крут вломился в избу.

По уму следовало, конечно, постучать. Раздосадованный на самого себя, он засунул пятерню в волосы на затылке и разворошил их.

— Здрав будь, воевода, — Храбр Турворович поднялся ему на встречу, а следом за отцом — Бажен. Оба приложили к груди раскрытые ладони и слегка наклонили головы.

— Мир твоему дому, воевода, — отозвался в ответ дядька Крут.

Молоденькая княгиня в новенькой кике смотрела на него со сдержанным любопытством.

Старый дурак, выругал себя он. Нашто вломился, заслышав, что и она тоже тут? При ней-то как спросить о том, что волнует?! Ушел бы да вернулся опосля. Вот уж велика беда — княгиня пришла с дядькиным воеводой попрощаться перед отъездом. Но после Рогнеды, конечно, все самое дурное в голову и лезло…

— Раздели с нами трапезу, — пригласил Храбр Турворович, указав рукой на стол с кувшинами, кубками да подносом с пирогом, и тут уж дядьке Круту было некуда деваться.

Отказаться от такого приглашения — значило обидеть.

Нехотя он уселся за стол со стороны княгини, поодаль от нее да покосился в другую сторону. На самом краю лавки лежал огромный, небрежно сложенный сверток. Внутри воевода разглядел пару шерстяных безрукавок да иную одежу.

— Это нам с батькой Звенислава Вышатовна передала, — беспечно рассказал Бажен, заметив косой взгляд воеводы, и потянулся здоровой рукой к чарке.

На раненном плече он все еще носил тугую повязку: трудно заживал удар меча берсерка.

Отрок болтал, не думая. Вот и отец его нахмурился.

— И пирог еще!

Воевода Храбр как раз поднялся на ноги и взял в руки нож, чтобы его разрезать.

Дядька Крут поглядел на княгиню: та смущенно улыбалась, опустив взгляд на сложенные на коленях руки. На запястьях у нее были защелкнуты новенькие наручи: втрое краше тех, что носила, будучи княжьей невестой.

— Недолго вы у нас погостили. Остались бы хоть до торга, когда норманны приедут! Знатный будет торг! — дядька Крут вновь повернулся к Храбру Турворовичу.

Тот откинул с лица темные, как и у сына, волосы и покачал головой.

— Благодарю за гостеприимство, воевода, но пора и честь знать. Домой хочется — к семье, — его глаза улыбались.

И вовсе не зазорно было ему признаться, что соскучился по водимой жене да по детишкам. А коли кто в храбрости да доблести его сомневаться станет — так воеводе Храбру найдется, что ответить.

— Когда собираетесь?

— Да через пару дней. Лекарь велел обождать еще немного, чтоб плечо у сына подзажило, — Храбр Турворович потрепал Бажена по голове.

Было видно, он им гордился. Выстоять в схватке с берсерком! О таком и внукам рассказывать будут.

Немного помолчали. Дядька Крут досадовал на невовремя пришедшую княгиню и размышлял, как бы половчее спросить о том, что его тревожило.

— Давненько я знахарку вашу не встречал. Жена велела в избу ее позвать, мол, поблагодарить хочет, что меня из-за Кромки вытащила. А я не ведаю даже, где ее искать-то?

Может, половчее и не вышло.

Храбр Турворович медленно покачал головой.

— Ничем тебе тут не помогу, воевода. Сам ее не видал, как на Ладоге мы очутились. Молодая княгиня торопливо поднесла к губам чарку и сделала несколько глотков.

Расправив на коленях поневу, она встала:

— Засиделась я что-то, — Звенислава Вышатовна улыбнулась. — Приду еще вас проводить!

Слегка поклонившись, она ушла.

Поднявшиеся ей вслед на ноги мужчины проводили ее задумчивыми взглядами.

— Я тоже пойду, — лишь самую малость не сгорев со стыда, буркнул дядька Крут. — Коли не свидимся боле — скатертью дорога!

Он вылетел из избы, костеря себя на чем свет стоит. Старый дурак, нашто ты вообще сюда пришел, чего дома на лавке при жене не сидится! Еще с вопросами своими полез… Станут теперь думать, что воевода славного ладожского князя совсем ума лишился!

Нахмурившись, дядька Крут брел по ладожским улочкам, не разбирая дороги. Вокруг носились дети, женщины с плетеными деревянными коробами шли к главной площади, где начинался торг. Вдалеке ржали лошади, доносился шум от пристани: там встречали какой-то кораблик.

Когда взгляд в толпе зацепился за знакомую одежу, воевода резко остановился. Через дорогу от него, подле дверей в избу кузнеца, скрестив руки на груди, стояла хмурая Чеслава. Княгини было не видать. Дядька Крут ступил в сторону, схоронившись за груженой повозкой. Неужто девка от веленого отлынивает? Неспроста же ее Ярослав приставил к Звениславе Вышатовне.

Воевода еще не успел толком ополчиться против строптивой, непокорной девки, когда открылась дверь, и на улицу, крепко прижимая к груди какой-то сверток, вышла молодая княгиня. Она поглядела несколько раз по сторонам, словно что-то искала, и лишь потом быстрым шагом направилась в сторону терема. Чеслава, поджав губы, молча последовала за ней. Неодобрение так и читалось у нее на лице.

Дядька Крут негромко присвистнул, выходя из-за повозки. Это что вообще такое? Какое дело у княгини, которая на Ладоге без зимы седмица, может быть к местному кузнецу?

Воевода решительно пересек заполненную народом дорогу и толкнул дверь в избу, из которой вышла княгиня. Он сразу же попал в горницу, где кузнец обычно встречался с людьми и принимал заказы. Повсюду — на стенах и на лавках — висели и лежали его работы, доказательства мастерства. Дядька Крут разглядел мечи и ножи, наконечники для стрел, топоры, задвижки да застежки, оковки для сундуков, подставки под лучины, подковы, витые гривны, женские украшения и еще много всего!

На шум из соседней горницы вышел кузнец — умудренный зимами муж, с опаленным лицом и светлыми, почти невидимыми бровями. Он вытирал руки об изнанку толстого, кожаного фартука, который оберегал его от огня и искр.

— Помогай Сварог, — воевода обернулся к нему, понимая, что не помнит и не узнает его лица.

Немало люда поселилось на Ладоге за последние зимы, когда князь пообещал всячески привечать умельцев да мастеров. Видно, и кузнец этот из таких, приезжий.

— Здрав будь, воевода.

А вот кузнец его откуда-то знал. Может, видал на княжьем подворье? Али еще где. Тем лучше для дядьки Крута, не придется вокруг да около ходить.

— Ты по делу ко мне али?.. — видать, он крепко задумался, коль кузнец решил поторопить его вопросом.

— По делу, добрый человек, — дядька Крут упер руки в бока. — Нынче вот княгиня от тебя выходила, чего хотела она?

— Ба-а-а, так это, стало быть, наша молодая княгиня? — кузнец задумчиво почесал коротко стриженную бороду.

Из-за близости огня им единственным не было срама носить короткую бороду да и волосы стричь. Не навлекали они тем самым на себя бед, не лишались силы в руках.

— А я и не ведал, — он развел руками, глядя на воеводу. — Да и она, скромница эдакая, не сказала ничего!

Это коли скромница, мрачно подумал дядька Крут. А не коли нарочно смолчала, задумав дурное.

— Так торквес она у меня забирала, вот как раз за две седмицы управился, едва к сроку намеченному поспел. Одна беда с этими торквесами норманнскими, — кузнец поправил нагрудник кожаного фартука. Из-под него выглядывала порядком заношенная, старая рубаха, пожелтевшая от времени, пота да сажи.

— Я уж пяток зим с ними не возился, а то и больше! — видно, он и впрямь долго размышлял над мудреным заказом, коли нынче так разговорился. — А приключилось то-что? Никак я ошибся в чем-то? — спохватился он.

— Ничего не случилось, — дядька Крут помотал головой. — Я так, приглядываю уж за княгиней нашей, покуда обживается тут, с Ладогой знакомится.

— А-а-а, — понятливо протянул кузнец и закивал. — Ну, добро-добро.

Поговорив с приветливым и словоохотливым мастером еще немного, воевода поспешил покинуть кузню. Иначе б кузнец его заговорил так, что и до вечера просидел бы! А ведь редко когда бывает, что у них языки так умело подвешены. Больше они все молчуны, говорят токмо с молотом да наковальней обычно. Да железо в их умелых руках поет.

Торквес, стало быть. Ну-ну. Расскажу Мстиславичу — и пес с ним! Пусть сам с женой беседы ведет, нашто ей понадобился торквес, да нашто тайно к кузнецу незнакомому ходила, по сторонам головой вертела, чтоб еще и не заприметил никто!

В княжий терем сердитый, нахмуренный воевода возвратился вдвое быстрее, чем когда из него уходил. Внутри за воротами жизнь текла своим чередом: кмети постарше учили воинской премудрости детских да сопливых отроков, гридь забавлялась на деревянных мечах. Напротив терема две маленьких княжны со смехом и громкими криками упрашивали двух огромных волкодавов, Серого и Айну, покатать их. Подле Любавы и Яромиры с недовольно поджатыми губами стояли их мамки да няньки, явно не одобряя такую забаву. С высокого крыльца за девочками наблюдала молодая княгиня. Она улыбалась.

Завидев ее, воевода замедлил шаг. Он и вовсе остановился на половине пути, когда с другой стороны терема показался Мстиславич. Тот прошел мимо дочерей, поглядев на них неодобрительно, и поднялся на крыльцо. Он что-то сказал княгине, а та покачала головой, вновь улыбнулась и заговорила в ответ — горячо, быстро. Выслушав ее, князь махнул рукой и улыбнулся сам.

Воевода вдруг помыслил, что про торквес и в другой день можно рассказать. Он уже развернулся, намереваясь уйти, когда его окликнул князь.

— Дядька Крут, ты здесь! Какая удача, я уж мыслил мальчишек к тебе в избу отправить!

Когда он подошел к терему, Ярослав спустился к нему с крыльца. А вот вниз по ступенькам шагать князю было тяжко: хромота стала шибче заметнее. Ужели та пустяковая рана не прошла для него даром?..

— Чего хотел ты, Мстиславич?

— Повечеряй нынче со мной да Стемидом. Давно не толковали с вами.

Как же давно, коли токмо утром вот беседы вели? Темнит, ох темнит князь!

— Добро, — вслух же воевода сказал совсем другое.

Тем временем маленькие княжны оставили свои попытки растормошить улегшихся прямо на теплую землю сонных волкодавов и наперегонки вприпрыжку поскакали в сторону отца.

— Дяденька Крут, а дай на колесо перуново поглядеть! — Любава подлезла ему под правую руку, ластясь.

Нехотя, с ворчанием он отстегнул от воинского пояса свой оберег — железный круг с шестью внутренними полосками, сходящимися воедино в центре, и положил его в протянутые детские ладошки. Уж он не ведал, отчего старшая княжна так к оберегу его прикипела, что всякий раз просила, завидев.

— Любава, не потеряй! — шикнула на девочку нянька, когда та, подобрав у колен длинную детскую рубашонку до пят, вместе с Яромирой принялась катать колесо по земле.

— Я тоже себе такое хочу, — сказала она, шмыгнув носом.

— Тебе такой оберег не полагается, перунов знак носят на себе воины-мужчины! — немедленно отозвалась нянька. — Подрастешь и станешь носить знак Макоши, покровительницы женского ремесла!

— Скучно, — Любава сморщила хорошенький носик, откинула за спину растрепавшуюся косу и поглядела на отца. — Чеслава же носит перуновы знаки, а она не мужчина.

Вот о чем дядька Крут и говорил, все талдычил князю с самого начала! Испортит эта пришлая чужая девка в портках ему дочерей! Научит всяческим непотребствам, будет перед глазами постоянно мелькать! Воевода покосился на князя, всем видом показывая свое недовольство.

— Чеслава — воительница, тут совсем другой сказ, — Ярослав поглядел на обеих дочерей.

Яромира грустно вздохнула и опустила взгляд, принявшись теребить кончик косы; Любава же фыркнула.

— Любава, Яромира, идите-ка со мной! — молодая княгиня позвала их с крыльца. — Сундуки с приданым будем разбирать.

— О-о-о, — девочки тотчас оживились, глаза у обеих загорелись ярче звезд на ночном небе. — А ты покажешь нам украшения?

— Непременно, коли нынче пойдете, — со смехом кивнула Звенислава Вышатовна.

Любава на бегу сунула в руки воеводы его оберег и птичкой взлетела на крыльцо. Яромира же остановилась подле дядьки Крута, чтобы поцеловать его в щеку, и токмо после заспешила вслед сестре.

За вечерней трапезой князь и впрямь собрал воеводу и сотника не в теремных гридницах, где частенько делил стол и хлеб со своей дружиной, а в горнице вверх по всходу, в мужском конце терема, куда обычно не заходил никто, окромя самого князя да его семьи. Верно, и впрямь намеревался Мстиславич обсудить что-то, для чужих ушей не предназначенное.

Когда отдали должное каше с потрохами, мясному пирогу да блинам, Ярослав плеснул себе полную чарку медовухи и достал из висевшего на воинском поясе кошеля перунов молот на тонкой цепочке. Он положил его на стол перед воеводой и сотником, и дядька Крут едва не подпрыгнул на лавке, увидев его. Он присвистнул.

Стемид, досель ни о чем не слыхавший, поглядел по очереди на князя да воеводу.

— Снял с груди мертвого кметя Гостомысла, — тяжело сказал Ярослав и глотнул из чарки.

— Стало быть, я тогда на твоего мальчишку напраслину возвел, — воевода покаянно вздохнул.

— Батька, ты уж объясни мне, неразумному, о чем вы толкуете? — Стемид все глядел на перунов молот да не мог постичь.

— Двум князьям служил кметь Гостомысл — мне да брату.

— Али княгине, — не удержался воевода. — Она ведь его тогда присоветовала. Вот сучье семя, задери его Чернобог!

— Такой оберег носит Святополк. Отец велел выковать для меня колесо, а для него — молот, — пояснил Ярослав Стемиду.

Откуда бы сотнику знать ту давнюю историю.

— Дядька Крут нашел перунов молот затоптанным в песок в том самом месте, где на нас налетели хазары, когда мы ехали к Некрасу Володимировичу. Потом оберег пропал у него из седельной сумки, а его самого отравил кто-то в тереме. Кто-то из моих кметей.

— Я на отрока Горазда мыслил, — вновь вздохнул воевода, запустив пятерню в волосы на затылке.

— А-а-а, так вот откуда у мальчишки шрам через всю руку. Он что же себя до кости вспорол? — недоумевая, Стемид свел на переносице брови.

— Ну, так уж прямо сразу до кости, — ворчливо отозвался воевода, пожав плечами.

— Ты что же, батька, мыслишь, княжич был вместе с хазарами, когда на вас напали? — медленно произнес сотник.

Хмурясь, он щурился, отчего его голубые глаза казались почти черными в пламени лучин да масляных ламп.

— Выходит, был. А Гостомысл признал его оберег и украл. И дядьку Крута для надежности отравил.

Ярослав потянул за ворот рубаху, развязывая тонкие веревочки у самой горловины, и закатал повыше рукава. Воевода покосился на него обеспокоенно. Все же одно дело мыслить, что брат — изменник, а другое — ведать.

Стемид едва не взвился на ноги. Он схватился обеими ладонями за столешницу и сжал до побелевших костяшек.

— Раздери его Перун! — выругался сотник. — Он изменник и предатель, одно твое слово, батька, и…

— Нет, — жестко отрезал Ярослав.

Он казался спокойным. Верно, внутри все уже давно у него отболело по беспутному, подлому брату.

— Батька, да ты…

— Святополк уедет в Белоозеро, а княгиню Мальфриду я приглашу побыть у нас подольше. Не хочу отпускать далеко от себя.

— Мутишь ты воду, Мстиславич, — дядька Крут неодобрительно покачал головой. — Ядовитой змее рубят голову, вот и вся недолга.

— Святополк змееныш, а не змея, — Ярослав усмехнулся и положил на стол сцепленные в замок руки. Старые шрамы светлыми пятнами выделялись на загоревшей под жгучим степным солнцем коже.

— И я хочу знать, с кем он сговорился.

— Да с хазарами, с кем же еще! Что тут знать, — в сердцах выпалил дядька Крут.

Сотник кивнул, соглашаясь с ним.

— Батька, и впрямь, дело ведь воевода говорит.

— У хазар полководцев немерено. Уж не целому каганату брат меня продал, — князь скривил губы в невеселой улыбке. — И потому я его отпущу. Я хочу знать, с кем сговорился Святополк, — повторил он.

Горазд стоял в дозоре вместе с кметями да отроками, пока князь творил на площади суд. Чаще тот выслушивал людей в гриднице, окруженный лишь несколькими боярами да дружинниками. Кроме княжеских людей да самих просителей больше в гриднице никого и не бывало. Но по нужде, не реже раза в несколько седмиц Ярослав Мстиславич вершил суд на большой торговой площади, куда ручейками стекался люд со всего городища, а может, и ближайших поселений — поглядеть на князя да ближников его, послушать, что скажет, как рассудит.

Для таких случаев сколотили на площади деревянные подмостки, куда поднимался князь, воеводы его да лучшая гридь. Мастера изготовили для князя престол: поменьше того, что стоял в гриднице в тереме, но с искусной витиеватой резьбой и с высокой спинкой. Для сегодняшнего дня им в спешке пришлось вырезать престол поменьше — для Звениславы Вышатовны. Князь решил, что выдался подходящий случай показать людям их новую княгиню. Вот и приладили к его престолу ошуюю престол поменьше.

Горазд стоял на подмостках чуть боком, чтобы поглядывать на скопившихся на площади людей — не протолкнуться как тесно! Он даже мамку с младшей сестрой приметил там. Тоже пришла послушать да на сына в княжьей дружине поглядеть.

Изредка Горазд косился на князя и княгиню. Суды на площади бояре не жаловали, и потому стоял позади Ярослава Мстиславича токмо его сотник Стемид. А позади княгини — Чеслава! И чего жаловалась она на докуку, мол, в няньки ее Ярослав Мстиславич определил. Раньше-то, поди, ее и в дозор на площадь не брали, а нынче же едва ли не на самом почетном месте стоит! С противоположного конца подмостков Горазду подмигивал Вышата. Быть в дозоре на площади он любил: девки пригожие улыбаются, рассматривают, краснеют да шушукаются. Красота!

Горазд же все больше хмурился. Стояла ненастная, мрачная погода. Еще с ночи небо заволокли тучи, и ветер принес холодную, промозглую серость с реки. Ветер же трепал полы плащей да длинные волосы мужчин, что выбивались из-под надетых на лоб тонких кожаных шнурков. Мальчишка мерз в одной рубахе да плаще, но виду, конечно, не подавал. Не может княжеский отрок на глазах у всего честного люда ежиться али голову в плечи втягивать.

Сегодня искать княжьей Правды пришел крепкий, кряжистый мужчина, повидавший уже немало зим. Поверх рубахи да портков носил он истрепавшуюся от времени шерстяную свиту по колено, даже не подбитую мехом, и подпоясанную широким и таким же истрепанным поясом. Длинная густая борода, некогда черная, как и его волосы, а нынче с проседью спускалась лопатой аж до груди.

— Говори, — велел ему князь, когда мужчина положил два земных поклона — ему и княгине.

— Меня кличут Даром, сыном Дружко, господине, — заговорил тот негромко, и его низкий, густой голос пришелся Горазду по душе. — Родом я из Велеши. А брат мой двухродный жил в Заполье. Недалече от Белоозера.

Отрок поскучнел. Коли вышел у них с братом спор о земле али наследстве, затянется скучная дележка надолго.

— Звали его Малом. Он был хорошим кузнецом.

Краем глаза Горазд углядел, что князь будто бы чуть подался вперед, прислушался к просителю внимательнее.

— Он пропал, господине. Уж много седмиц как. А я навестить его поехал, в кузню-то, так о том и проведал. Кузня-то стоит пустая, без хозяйского присмотра, — мужчина по имени Дар говорил короткими, рубленными фразами, словно было ему тяжело сплетать слова в предложения. Да еще и при всем честном народе, пред князем и его ближниками.

— Неладно тут что-то, господине, — хмурясь, договорил он.

— Отчего же неладно? — спросил князь. — Может, на торг твой брат подался. На ярмарку.

— Так уж шибко заброшенной кузня-то выглядит, — медленно отозвался мужчина по имени Дар. — Там уж сколько седмиц огонь не зажигался.

— Со старостой толковал? Что он говорит?

— Не ведает ничего, — он развел руками. — Мол, запропастился неведомо куда и когда. Не видали, говорит, аж с весны.

— И что же, община без кузнеца осталась? — Ярослав Мстиславич огладил короткую светлую бороду; задумавшись, постучал пальцами по деревянным подлокотникам престола.

Горазд, не выдержав, слегка поежился. Холодало. От промозглого ветра дубели ладони. Он видел, что княгиня прятала руки в складках длинного плаща, а на щеках у нее держался алый румянец от холода. Поскорее бы уже разобрался князь с этим мужиком. Был он нынче последним из просителей, всех остальных уже выслушали и рассудили. Несмотря на промозглую сырость, толпа на площади не редела. Слова о пропаже кузнеца передавали из уст в уста, чтобы услышали даже те, кто стоял далече.

И то верно. Не каждый год из общин люди пропадают в мирное время. Еще и кузнецы! Кто же теперь говорит со Сварогом, кто зажигает в кузне священный огонь?..

— Уж про то не ведаю, господине, — седовласый мужчина развел руками. — Уж не серчай. Староста не шибко ласково принял меня.

— Сказал ли ты ему, что пойдешь моей правды искать?

— Знамо дело! А он, мол, сказал, что от дел общины его своими наговорами отвлекаю. Что ты, господине, с него спросишь по весне дань, а отплатить ему будет нечем. Коли он таскаться будет между общиной своей да Ладогой.

По толпе прокатились смешки, люди принялись перешептываться. Сотник Стемид позади князя прятал улыбку в густые, медные усы.

— Вот, стало быть, как, — Ярослав нахмурился и обернулся к сотнику. — Я хочу видеть этого старосту, отправь в Заполье кметей.

— Сделаем, батька, — отозвался тот.

— Обождем с твоей просьбой, Дар сын Дружко. Прежде мне со старостой потолковать надобно, — князь вновь посмотрел на мужчину перед ним.

Тот закивал поспешно и поклонился — на всякий случай.

— Твоя воля, господине. Благодарствую!

Когда мужчина соскочил с подмостков на землю и затерялся в толпе, Ярослав поднялся с престола и сделал несколько шагов вперед. Стоило ему оказаться на ногах, как свирепый ветер тут же подхватил полы его нарядного, подбитого мехом плаща-корзно. Следом за мужем встала и княгиня: никто не смел сидеть, коли стоял князь.

— Хорошо ли я рассудил вас нынче? — громко, перекрикивая шум ветра и гул голосов спросил он у толпы, и люди грянули вразнобой в ответ.

— Любо, княже! Хорошо! Да!

Ярослав улыбнулся. Зеваки да слушатели принялись потихоньку расходиться, и Горазд потоптался на одном месте. Слава всем богам! Уже представлял, как вернутся они в терем да согреются горячим, ароматным питьем.

К князю подошёл потолковать сотник Стемид, и Звенислава Вышатовна тоже шагнула к мужу, намереваясь что-то сказать, но была остановлена Чеславой. Горазду с его места привиделось, что та грубо и больно стиснула княгине руку повыше локтя, даже будто бы одернула и что-то шепнула сквозь зубы. Вздрогнув, Звенислава Вышатовна резко шагнула от Чеславы прочь, вырывая руку из ее хватки, и недовольно высказала ей.

Подвели княжеских лошадей. Ярослав Мстиславич с легкостью вскочил в седло, а поводья для смирной кобылки княгини передали Чеславе. Два отрока подсобили Звениславе Вышатовне, подсадив ее в седло. Горазд успел разглядеть, как княгиня как раз потянулась за поводьями, и Чеслава в тот момент в сердцах уж больно резко ими дернула, отчего кобылу повело в сторону. Спокойное животное запнулось обо что-то копытом, испужалось, заржало тонко и пронзительно и взбрыкнуло впервые за всю свою коротенькую жизнь, сбросив на землю княгиню Звениславу, которая толком и понять ничего не успела — так быстро все случилось.

Да никто не успел.

Горазд колол дрова на опушке леса, примыкавшего к заднему двору их старенькой избы, когда прибежала запыхавшаяся, взбудораженная сестренка. Он отложил в сторону топор, и Лада остановилась перед ним, переводя дыхание.

— Случилось что? Да не томи ты, заноза эдакая! — вспылил он потому, что уж больно вид был у сестры взволнованный.

— Там князь твой приехал. Матушка велела тебя позвать, — обиженно закусив губу, выпалила Лада.

А вот коли б не нагрубил ей старший брат, она бы непременно рассказала, как перед их покосившимся забором остановилась красивущая черногривая кобыла, и как ладожский князь Ярослав Мстиславич в плаще, да с мечом на поясе соскочил на землю, постучался к ним в избу, да как пооткрывали рты мамка да сестры, а она, Лада, ничуть и не удивилась, потому что загодя углядела князя на пустой дороге. Вот так! Но ничего из этого не услышит ее глупый старший брат!

А тем временем, позабыв про дрова, Горазд быстрым шагом несся к избе, и только гордость княжьего отрока не позволяла ему побежать. Ни разу за все время, минувшее с зимы, князь в его избе не появлялся. Да Горазд и помыслить не мог, что Ярослав Мстиславич ведает, где та изба стоит да на какой окраине. Нашто ему? Уж всяко не князю к отроку в гости захаживать.

Нынче утром на княжьем подворье старшие гридни смотрели, чему научились с весны детские, потому Горазд и остался у себя в избе. Следовало хоть немного разгрести хозяйство. Его черед нести стражу был токмо вечером, вот он и собирался к тому времени.

Без счета мыслей успел передумать Горазд, пока шел вдоль опушки леса к избе. Привязанная к забору Вьюга узнала его и потянулась мордой, и он остановился ее погладить, оглядываясь по сторонам. Князь приехал один.

Перепрыгнув через прогнившую ступеньку на крыльце — все никак не соберется ее починить, Горазд толкнул скрипящую дверь в сени, а после — в горницу. Мамка усадила Ярослава Мстиславича за почерневший от времени стол, поставила перед ним самое богатое, что было в избе — кувшин ягодного взвара да глиняную чарку.

— Княже, — позвал Горазд от двери, пытаясь одновременно поклониться, пригладить растрепанные волосы да оправить истончившуюся от времени рубаху.

Стало стыдно и за убранство скудное, и за гнилую ступеньку на крыльце, и за покосившийся забор. Выпрямившись, отрок прикусил изнутри щеку. Что же нынче краснеть, чай, не девица. Как есть — так есть. Что нажил своим трудом, то и показывает нынче.

Мать, прижимаясь спиной к печи, смотрела на сына с нескрываемой тревогой. Никак, приключилось что? Ее молодое лицо изрезали глубокие морщины. Коли и из Ладоги придется им в спешке сбегать… Любопытные лица сестер выглядывали с полатей над печкой. Видно, туда их загнала мамка, чтобы не крутились под ногами в небольшой единственной горнице.

— А, Горазд, — князь кивнул ему и отпил из чарки взвар.

Чуждо он смотрелся в маленькой, скошенной избе, что дышала бедностью да нуждой.

— Не взыщи уж, что явился без спроса. Потолковать с тобой хочу.

Мальчишка смутился. Он до сих пор не выучился, что говорить, когда князь вот так вот посмеивался. Он промолчал, чувствуя себя до крайности глупо.

— Благодарю за гостеприимство, хозяйка! — Ярослав отставил в сторону чарку и встал с лавки, поглядев на взволнованную мать Горазда.

На ее щеках вспыхнул румянец, и она поспешно замахала руками.

— Нам в радость, господине! Не серчай, что нечем больше угостить, уж коли б я ведала…

Ярослав Мстиславич покачал головой, окинул горницу взглядом, чуть помедлил и прошел в сени мимо замершего на месте отрока. Тот тотчас скользнул за ним следом.

Оказавшись снаружи, князь запахнул поплотнее плащ, а Горазд против воли поежился, распустил закатанные рукава рубахи. Пока колол дрова, весь взмок, вот и не мерз. А нынче под ледяным ветром сразу же продрог в одной-то рубахе. Чай, не лето. Он все порывался спросить, что потребовалось князю у него в избе, но всякий раз останавливался. Не ему, отроку, рот первым открывать.

И про здоровье княгини тоже не смел спрашивать.

Три дня минуло, как сбросила ее кобыла. В тереме поговаривали, что Звенислава Вышатовна очнулась, и ран серьезных у нее нет. Но никто ее с того дня не видал: ни девки, ни холопы. Еще поговаривали, Чеслава ночует прямо на полу подле ее горницы, и на девке из-за переживаний нет лица. Выходило, что никто кроме Горазда и не ведал, что кобыла из-за Чеславы взбрыкнула, когда та дернула слишком сильно поводья. А он о том смолчал.

— Завтра поутру мой брат возвращается в свой удел, — заговорил, наконец, Ярослав Мстиславич.

Мальчишка вздрогнул и поглядел на него, ничего не понимая. Шибко уж задумался.

Они тем временем прошли чуть по двору и остановились подле дырявого, покосившегося забора. Услышав голос хозяина, Вьюга пошевелила ушами и подняла морду, но вскоре вновь вернулась к пощипыванию жиденькой травы подле дороги.

— Я хочу, чтобы ты сопровождал его, куда бы Святополк ни направился. Издалека и никем незамеченный.

Горазд вскинул на Ярослава удивленный взгляд, медленно осознавая услышанное.

— Проследить за ним, княже?

— Да. И чтобы никто про тебя не прознал, — тот кивнул. — Ты на Ладоге недавно, мало успел примелькаться перед чужими. А мой брат и подавно тебя не запомнил.

Никогда прежде приказы князя не казались Горазду такими чудными.

— В тереме больше не появляйся, жеребца твоего холопы приведут, — князь достал из-за пояса кошель со звенящими монетами и протянул его отроку.

— Неведомо куда ведь может поехать мой брат. Оставайся на ночлег в постоялых дворах, коли нужда заставит. Останавливайся в тавернах.

Горазд взял тяжелый кошель. Пожалуй, еще ни разу он такого богатства в руках не держал!

Ярослав огляделся по сторонам. Изба стояла на таком дальнем отшибе, что просто так сюда редкий человек мог забрести. Коли не знать, куда идти, вовек не найдешь. Потому в обе стороны нынче и пустовала дорога, разбитая копытами лошадей да колесами тяжелых повозок. Он отвлекся, услышав перезвон монет: Горазд старательно пересчитывал их прямо в кошеле.

— Тут дюжина, — сказал он, закончив.

Князь пожал плечами в ответ. У него и мысли не возникло узнать, сколько в кошеле было монет. Велел лишь набить потуже, чтобы с излишком хватило. И впрямь никто не ведает же, куда отправится его младший брат. С кем повидается, замышляя предательство.

— Святополка завтра встречай у Верхнего Брода. Мимо этого поселения он никак не проедет, — сказал Ярослав.

Он шагнул к Вьюге, и Горазд, упреждая, дернулся, чтобы отвязать уздечку от забора. Он придержал кобылу, пока князь залезал в седло, и передал тому поводья.

— Докуда мне следовать за ним, княже? — напоследок спросил мальчишка, когда Вьюга уже принялась нетерпеливо переступать копытами.

— Пока он не возвратится в Белоозеро.

— Господине! — не выдержав, Горазд позвал его, когда Вьюга отошла от забора на несколько шагов.

Князь придержал кобылу и, обернувшись, поглядел на отрока.

— К-как здоровье княгини? — он даже запнулся, когда спрашивал.

Но решил, что два раза не умирать. Ну, осерчает князь, выругает.

— Ничего. Обошлось все, — но Ярослав Мстиславич не осерчал.

Пока Горазд пытался побороть улыбку, князь тронул пятками Вьюгу и поскакал по пустынной дороге в сторону Ладоги. Мальчишка проводил его долгим взглядом и, вздохнув, вернулся в избу. Взволнованная мать встретила его едва ли не на пороге сеней. Она покрывала голову повойником и повязывала его на вдовий манер, хотя и не была вдовой. Ее не старое еще лицо изрезали тонкие ниточки морщин, а пережитое прежде срока состарило ее взгляд, потому и смотрела по сторонам настороженно, с вечной опаской.

— Я уеду завтра поутру, — сказал ей Горазд. — Князь велит.

— Куда же, сыночек? — спросила она, пытаясь поймать его руку.

Горазд вырвался грубее, чем хотел, и устыдился. Она его мать.

— Князь велел не трепать попусту языком.

— А надолго хоть? — матушка вытерла руки о ручник, привязанный к поясу поверх поневы, и подошла к печи.

Когда в их избу вошел незваный гость, она как раз ставила тесто на каравай для вечери.

— Коли б я знал, — Горазд безразлично пожал плечами.

Вопросы матери его тяготили. Князь втайне ото всех доверился ему, поручил нечто очень значимое, и он, Горазд, конечно же исполнит веленное, несмотря ни на что. А куда ехать, долго ли придется ехать, когда вернется — ну какая ему печаль! Как исполнит, так и вернется.

— Ну уж! — не выдержав, матушка вспылила, всплеснула руками, едва не перевернув кадку. — Хоть бы что матери сказал, я же изведусь тут! Как ты, где ты! Никогда еще так не уезжал ты!

Она раскраснелась, разгневавшись, и грозно глядела на сына от печки, скрестив на груди руки. Притихшие сестры сидели на полатях и не пищали. Никому не хотелось отведать вкус хворостины.

— Мать, не береди, — Горазд устало махнул рукой. — Коли князь велит что-то, следует молча делать. Отроки речей не ведут.

И прежде, чем матушка нашлась, что ответить, он выскользнул из горницы в сени, а там — обратно на опушку леса. Дров стоило нарубить с достатком. И впрямь ведь может он нескоро обернуться. Так и провозился с топором до самого полудня. А после руки, наконец, дошли сгнившую ступеньку на крыльце починить. Пока работал, кошель с тяжелыми монетами клал подле себя да взгляд с него боялся спускать. За дюжину монет можно было сторговать новую избу! Еще и корову б дали сверху в придачу. А князь вручил ему запросто кошель и даже не ведал, сколько там монет лежало, пока Горазд не пересчитал.

Он жалел нынче, что не снял ничего с мертвого берсерка. Напрасно послушал свою гордыню. Теперь вот уходит из избы и даже нечего матери да сестрам оставить, чтобы прокормились, пока его не будет. Должен был он привезти с собой добычу из последнего похода с князем, а привез лишь пустые карманы да новые заплатки на портках.

Его-то поди, княжьего отрока, одевали и кормили в тереме, тут уж нельзя роптать. Но у матери да сестренок он был старшим, и он не справлялся.

— Ну, может еще враз обернусь, — себе под нос пробормотал Горазд, возясь с крыльцом.

Может, и ненадолго отлучится.

Ближе к вечеру, как и обещал князь, теремной холоп привел к гораздовой избе Ветра с двумя набитыми седельными сумками. Мальчишка подивился и, привязав жеребца на опушке на заднем дворе, полез их разбирать. В одной нашелся мясной пирог, завернутый в рушники, и целая изжаренная утка, а в другой — безрукавка из пушистого меха.

Горазд смутился, разглядывая свертки в своих руках. Он ведал, конечно, что изба их так и дышит бедностью… вот и князь заметил. Потом тряхнул головой, подул на упавшие на лоб светлые волосы и крикнул прямо со двора:

— Матушка, ты погляди, что к вечерне нам прислали!..

*****

Утром он встал задолго до первого солнечного луча. Умылся холодной водицей из бочонка, наскоро съел кусок серого, кислого хлеба и бесшумно вышел из избы, не разбудив ни мамку, ни сестре. Оседлав Ветра и уложив свои нехитрые пожитки в переметные сумы, он под узды вывел жеребца за забор и, запрыгнув в седло, неторопливо потрусил на север. Времени у него было с изрядным запасом, а до Верхнего Брода, где князь велел ему встречать младшего брата, — рукой подать. Скоро доберется.

Свой меч да нож он замотал в плащ и спрятал под седло и оделся простым отроком, чтоб поменьше взглядов людских привлекать. А так, едет верхом неприметный мальчишка да едет, кому какая печаль? Уж в чем, а в умении схорониться да спрятаться, слиться с толпой, равных Горазду не нашлось бы во всей княжеской дружине. Ну, разве что Чеслава смогла бы его одолеть… она-то хоть и девка, но из отчего дома все равно сбежала. И никто ее не нашел.

Ладогу он обогнул стороной и полюбовался издалека на княжеский терем, выстроенный на холме, чтобы возвышаться над городищем. Ранним утром он не встретил ни одного путника за все время, что понадобилось ему, чтобы достичь Верхнего Брода. Оставив позади себя крошечное поселение, Горазд обустроился в ближайшей к стезе рощице. Напоил из ручья Ветра, привязал его к дереву и сам уселся рядом, приготовившись ждать. Обзор из его рощицы на дорогу, как раз делавшую поворот на том самом месте, открывался чудесный. Его-то в запале быстрой скачки заметить будет трудно, а вот сам он запросто разглядит любого всадника, когда станет тот поворачивать. Еще и лицо увидит!

Немало времени прошло, прежде чем впервые он заслышал скрип колес и топот лошадей. Но оказалось, что это купцы держали путь на Ладогу на большой торг. Скоро ведь приплывут норманны на своих огромных кораблях-драконах… Князь Ярослав Мстиславич ждет гостей!

Медленно тянулось время, и к моменту, когда солнце перевалило за полдень, Горазд успел порядок изнервничаться. Княжич-то все никак не показывался! А вдруг, ошибся князь, указав направление в сторону Верхнего Брода? Вдруг Святополк Мстиславич другой стезей ушел? Но какой? Вела из Ладоги до поры до времени одна единственная дорога, и лишь после целого дня пути распадалась она на узкие тропы, ниточками тянувшиеся в соседние городища и княжества.

А коли передумал ехать нынче? Сколько же Горазду здесь время коротать, пока еще дождешься! Сидит без дела, пень пнем! Отчаяние захлестывало его с каждым новым мгновением томительного ожидания, и, казалось, того и гляди, выскочит отрок прямо посреди дороги да повернет взад, на Ладогу.

И когда вдали, наконец, послышался стремительный топот копыт, Горазд едва не завопил от радости. Поостерегся потому, что вроде бы, лошадей было две, а он-то ждал одного всадника. Но на всякий случай отвязал Ветра от дерева и взял под узды, приготовившись в случае чего вскочить на него и понестись следом. Неизвестные всадники принесли с собой облако пыли, которое показалось гораздо раньше, чем они сами. Горазд сощурился, пытаясь хоть что-то разглядеть. Мелькнул подол расшитого красивым узором плаща, и подбитые золотом сапоги. Многие кмети на Ладоге седмицы напролет дивились на те сапоги княжича Святополка Мстиславича… А следом в связке с первой промчалась вторая, неоседланная лошадь. Стало быть, взял княжич запасную перед дальней-то дорогой. Хотя вотчина его, Белоозеро, была лишь в паре дней пути.

Горазд, конечно, подивился. А как же поклажа княжича? Как он один-то в такой путь отправился? Без всего и безо всех, некому будет даже навес натянуть, коли нужда по дороге застанет.

Он пропустил Святополка Мстиславича вперед и медленно вывел Ветра на дорогу. Он не потеряет княжича из вида — все благодаря пыли, что медленно оседала вокруг. Издалека виднелся поднятый в воздух серо-песочный столп. Уж шибко быстро скакал Святополк Мстиславич, шибко торопился покинуть ладожское городище. Горазд неспеша затрусил вперед, все поглядывая вдаль. Уже ближе к вечеру покажется впереди лес, и стезя перестанет лежать перед ним как на ладони. Придется подъехать к княжичу поближе, а то в густых деревьях еще потеряет его, неровен час! Но нынче было ему ехать вольготно: стелилась под копытами Ветра вытоптанная, объезженная купцами дорожка. По обе руки простирались бесконечные равнины, лишь изредка прерываемые возвышениями да деревеньками на холмах.

Горазду бы радоваться, но он, напрочь, становился все мрачнее и мрачнее. Он был отроком и не смел обсуждать то, что говорил ему князь. Ярослав Мстиславич приказывал, и Горазд исполнял. Но нынче, хоть и крепился он изо всех сил, хоть и одергивал себя непрестанно, а не мог мысли дурные, что в голову лезли, унять. Его отправили следить за Святополком Мстиславичем словно татя! Отчего князь помыслил, что он для дела такого пригоден? Ужели видит в нем не отрока княжеского, а лихого человека, который вот так запросто может укрываться и исподтишка за другим приглядывать?

Дурные, дурные мысли. Горазд гнал их от себя прочь, а они нет, да и накатывали вдруг скопом. Так и минула половина дня. Он держался на отдалении от княжича, но внимательно глядел вперед, чтобы ненароком его не упустить. Заканчивался короткий осенний день, солнце стремительно клонилось к закату, окрашивая все вокруг в мягкие, золотистые цвета.

Горазду пришлось подъехать к княжичу чутка поближе, потому как заканчивался вольный простор полей да лугов. Вдалеке темной стеной уже виднелся лес, и Горазд начинал беспокоиться. А ну как потеряет Святополка Мстиславича во тьме? Тот все гнал да гнал вперед, словно и на ночь не намеревался останавливаться. Лишь пару раз за день тот спешивался с лошади, да и то совсем на недолго. Того и гляди, придется Горазду за ним по лесу в темноте следовать…

Горазд сперва не подивился даже, когда княжич на развилке свернул не на ту стезю. Он не сразу смекнул, что Святополк Мстиславич ровнехонько в противоположную от Белоозера сторону направился. Лежала его вотчина дальше на севере, а он поехал сильно южнее. По той дороге, по которой не далее, как несколько седмиц назад Горазд вместе с князем возвращался на Ладогу из далеких южных землей Некраса Володимировича. В часе неспешной езды от развилки лежало вдоль пути небольшое поселение, которое за близкое соседство с Ладогой называли Ладожкой.

Горазд помнил, как месяц назад они проезжали через него. Они не остановились тогда, ведь князь спешил вернуться домой, но кмети говорили, что есть там и постоялый двор, и таверна, где могли бы они найти кров и хлеб. Может, княжич туда держал путь? Натянув поводья, он слегка хлопнул Ветра пятками по бокам. Боялся упустить Святополка Мстиславича. Скоро ведь уже стемнеет, да и проезжали они уже не мимо бескрайнего поля, где можно было разглядеть княжича на расстоянии пары полетов стрелы.

Отрок тревожился. Был он далеко не столь хорош в слежке, как, быть может, помыслил князь Ярослав Мстиславич. Все страшился выдать себя ненароком, подъехать слишком близко. Но и далеко держаться — тоже страшился. А ну как упустит! Ближе к вечеру совсем не попадались ему навстречу путники, давно уж все добрались кто до домов своих, кто до мест, где можно остановиться на ночлег. Маячил он позади княжича словно бельмо на глазу. Ну, день он так продержится, ну, два. Но уж больно приметно вот так следовать за кем-то долго… Не дурак ведь Святополк Мстиславич. Непременно его однажды разглядит!

За этими смурными мыслями незаметно они добрались до Ладожки. Увидев, как княжич свернул в сторону таверны, Горазд еще раз стукнул Ветра пятками, ускоряясь. Он отвернулся в сторону, когда оставлял позади себя соскочившего на землю княжича. Даст Перун, тот его не приметил.

Мальчишка решил заночевать чуть выше по дороге, надеясь, что так он не пропустит, коли Святополк Мстиславич соберется дальше в путь. Расседлав и напоив Ветра из тоненького, бегущего в низине ручейка, Горазд наскоро перекусил припасенным еще из дома хлебом и устроился на ночлег прямо под звездами. Надел подаренную князем безрукавку. Подушкой ему служили переметные сумы, а покрывалом — плащ, в который он завернулся. Под правую руку на всякий случай положил меч без ножен. Так ему все же поспокойнее. Ночи уже, конечно, делались холодными. Еще немного, и вовсе первые морозы ударят.

Закрыв глаза, Горазд подумал о костре. Но разводить его он опасался, уж больно место приметное и близко совсем к Ладожке… Он смутно помнил, что дальше по стезе лежали поселения побольше, а то и целые городища. Уж в таком-то ему удастся незаметно за княжичем проследовать да на постоялом дворе вместе с ним заночевать. Пока же потерпит, не маленький!

Он спал чутко и некрепко, но Святополк и впрямь не был дураком. И воинскому мастерству его учили пестуны не чета наставникам сопливого отрока. Он умел ходить бесшумно даже по скошенной сухой траве, по скрипящим половицам в избе. Вот и к задремавшему, сморенному усталостью мальчишке он подкрался незаметно. Лишь жеребец пошевелил ушами, заслышав его шаги, и поднял морду с умными глазами.

— Тихо, тихо, — ласково зашептал ему княжич, прищурившись.

Ночь стояла безоблачная, и в ярком свете полной луны мелькнула на сбруе жеребца знакомая пряжка ладожского князя.

Тогда-то и сложилось все в голове у Святополка. Приметил он сопляка за собой незадолго до того, как добрался до развилки. А там проверить решил — все же три дороги в разных направлениях расходились. Но сопляк выбрал ту, по которой поехал он, и княжич насторожился. Нехорошие подозрения зародились у него еще в ладожском тереме, уж больно странно смотрел на него братец. Вернее — и вовсе не смотрел. В какой-то день перестал, ну, как отрезало! Тем себя и выдал. Не припоминал Святополк доселе такого, потому и насторожился. Как видно, не зря.

Верно, в день, когда на площади суд вершил. Добрые люди передали Святополку, что из ниоткуда появился у убитого кузнеца родственник. И ищет он нынче княжьей Правды, мол, родич куда-то запропастился.

Из деревеньки в вотчине, которой заправлял Святополк.

Робичич насторожился отчего-то, старосту велел позвать! А лучше бы за женой своей приглядывал, тогда бы она, может, с лошадей не падала бы.

Пока суд да дело, порешил Святополк, что изрядно загостился в старом батюшкином тереме. Мол, пора и честь знать. И мудрый, справедливый робичич послал за ним обыкновенного татя, еще и весьма неумелого. Да и приметил его Святополк довольно скоро. Не то узнал бы, чего не следует, ведь прав был робичич, коли подозревал дурное. В Белоозеро возвращаться он нынче не собирался.

Мальчишка завозился, и княжич поглядел на него, раздумывая. Убить нынче али на ложный след навести, нарочно запутать? Пусть потом расскажет робичичу, как ездил его младший брат две седмицы напролет по всему княжеству из одного уголка в другой? Решить он так и не успел. Ветер все же заржал — тревожно и громко, и сон с отрока слетел в одно мгновение. Встрепанный и всколоченный, тот схватился за меч и мгновенно взвился на ноги. Когда увидал перед собой княжича, то глаза выпятил так, что казалось, они вот-вот вывалятся на землю. Даже придуриваться не стал, что не знает, кто перед ним стоит. А может, просто ума на такое не хватило.

Святополк возиться с ним не стал, речей долгих вести — тоже. К бою-то он был получше готов, чем сопливый, едва проснувшийся отрок. Наскочил на него и вскоре повалил на землю, хоть и бился мальчишка отчаянно. Но куда ему с княжичем тягаться… он бы и против робичича вышел бы, и одолел бы того — уж тут Святополк был уверен.

Сопливый отрок полз по траве назад, пытаясь подняться, а княжич подошел к нему и наступил на руку, сжимавшую меч, и провернул каблук подбитого золотом сапога, чтобы хрустнуло запястье.

Мальчишка подавился криком, а Святополк достал из сапога длинный кинжал, присел перед отроком на корточки и вонзил ему лезвие в бок. Намеренно куда-то не метил, решил положиться на волю Перуна. Ему-то что за печаль, жив мальчишка али нет. Даже если прямо завтра с утра на Ладогу отправится робичичу все сказывать, то Святополку это уже не помешает.

Багатур-тархан исполнил все, как они и сговорились. Да и Ярослав поди уже и сам обо всем догадался, раз послал за братом татя.

— Коли не сдохнешь, передавай привет робичичу. А коли сдохнешь, то знай, что вскоре и братец мой там окажется, — сказал мальчишке Святополк, ласково улыбаясь, пока тот корчился от боли подле него.

Вытащил лезвие, вытер об портки отрока, чтобы своего ничего не запачкать и тихо ушел. Коли б не заржал дурной жеребец, еще лучше получилось бы, но и так тоже неплохо.

Интерлюдия

Мальфрида оттаскала за косы трех теремных девок, повстречавшихся ей на пути, и едва не отхлестала по щекам четвертую — благо, дошла до своих горниц в женском конце терема. Она была в ярости: раздувались от гнева крылья тонкого, благородного носа; некрасивым, ломанным изгибом сошлись на переносице соболиные брови. На бледных щеках с мягкой, нежной кожей алели яркие пятна румянца.

Когда княгиня ворвалась в светлую горницу, ее младшая сестра подняла от веретена настороженный взор. Одним движением Мальфрида сорвала с себя богато расшитую кику и платок и отбросила их в сторону: жалобно зазвенели, приземлившись на деревянный пол, бусинки и жемчуг. На плечи и спину Мальфриды упали две тяжелых, черных косы. Она тряхнула головой и резко повернулась, и подол длинной рубахи хлестнул ее по ногам.

— Бастрюка! — прошипела она, и крылья носа вновь гневно затрепетали. — Он притащил в терем своего бастрюка!

Младшая сестра — отражение Фриды, лишь глаза льдистые, светлые — вскинула темные брови. Она редко покидала княжеские горницы: все же не пристало служанке княгини шастать по терему, куда вздумается. Да-а, может, напрасно они так придумали тогда, много зим назад? Может, коли назовись она сестрою, сложилось бы все по-иному? Кто теперь разберет!

— Выйди во двор да погляди! — огрызнулась Мальфрида, заметив ее взгляд, и аж притопнула подбитым каблучком. — Погляди, погляди на княжьего выблядка. Ярославом величают! Княжеское, родовое имя у жалкого робичича!

Ее глаза пылали праведным гневом. Щеки еще пуще раскраснелись, пара черных прядок выбилась из туго сплетенных кос и прилипла к влажному лбу. От злости у княгини даже выступила испарина.

— Мстислейв конунг признал своего бастрюка? — младшая сестра Фриды отложила веретено на лавку.

Она звала ладожского князя на северный, родной манер. Она покачала головой и провела ладонями по темной поневе у себя на коленях. Платье она носила совсем простое, не чета княгининому! Волосы заплетала в длинную косу и не покрывала платком. Не знавала она никогда мужа, не была просватана. Такой была незавидная участь девки-чернавки.

— Коли б признал! Пес с ним! Он в терем его привел. Сыном назвал! Жить он тут теперь будет.

Она хлопнула двумя ладонями по столу и согнулась над ним, упираясь в ни в чем неповинное дерево изо всех сил. Спина ее надломилась, и Мальфрида низко опустила голову. Ах, если бы не покинул княжий терем их брат! Если бы не отправил его Мстислав на полюдье… Было бы кому заступиться за нее, кому успокоить.

Младшая сестра молчала, и это злило Фриду во стократ сильнее. Оттолкнувшись от стола, она резко крутанулась к сестре. Сопливый ребенок, норовивший спрятаться за первую попавшуюся юбку, так и стоял перед глазами.

— Что же ты молчишь?! — спросила она с горечью.

— Мне нечего тебе сказать, — сестра против воли поднесла руку к груди и прикоснулась к вышивке на рубахе в том самом месте, где, прилегая к голому телу, прятался за плотной тканью их родовой торквес.

— Коли б у меня был сын, и духа этого бастрюка на княжьем подворье не было, — тихо и твердо произнесла Мальфрида, разом успокоившись.

Ее младшая сестра сделала вид, что не слышит. Отвела в сторону взгляд, посмотрела на медвежью шкуру, что лежала у соседней стены перед лавками.

— Он прогонит меня, — отчаянно прошептала Фрида. — Прогонит всех нас.

— Доселе не прогнал же, — равнодушно отозвалась ее сестра.

Она промолчала, не добавив, что князь не прогнал водимую жену, когда одна за одной стали помирать в тереме пригожие девки. Когда скинула ребенка та, что долгими зимними ночами грела ему постель. И та, с которой он как-то миловался на конюшне. Не прогнал, когда Мальфрида так и не понесла за десять прошедших зим. Слово младшей сестры — крепко, и человеку не под силу разрубить заговоренное на торквесе.

— Ты и носа не кажешь на улицу! — фыркнула княгиня, поднося к лицу унизанные перстнями да браслетами руки. — Откуда тебе знать, что творится у моего мужа в гридницах!

Ее младшая сестра сощурилась, отчего ее светлые глаза стали взаправду похожи на льдинки. Она вновь промолчала, потому что они обе ведали, что Мстислейв конунг не сможет отказаться от своей княгини. Пусть даже дюжина дюжин его бояр да дружинников будет нашептывать ему о таком в светлых, просторных гридницах. Он от нее никуда не уйдет вовеки веков.

— Я должна родить ему сына, — сухими, искусанными губами шепнула княгиня и закрыла ладонями лицо.

Она сгорбилась, сидя на лавке, принялась тихонько покачиваться из стороны в сторону. Уж сколько раз она пыталась… По всему выходило, что княгиня — пустоцвет. И хоть и был к ней князь крепко-накрепко привязан торквесом, это не помешало ему признать и привести в терем своего бастрюка.

— Я убью его, — сказала Мальфрида, отведя от лица руки.

«Как и всех прочих» — непроизнесенным повисло между ними в воздухе.

На переносице меж густых, соболиных бровей Мальфриды залегли глубокие складки. Под серыми глазами такие же серые, глубокие круги. Ее младшая сестра и раньше замечала, но нынче особенно ярко стало видно, как заострилось лицо княгини. Каким иссушенным оно стало, как резко выделились скулы, как исчезла приятная мягкость да округлость.

Темное, северное колдовство стоило немало. Младшая сестра знала, что никогда не станет матерью, не прижмет к груди своего ребенка. Фрида же вытравила свое естество сама. Когда впервые задумала избавиться от чужой жизни.

— Нет, — младшая сестра вскинула холодный взгляд. — Довольно. Больше нет.

— О чем ты? — Мальфрида посмотрела на нее, словно не поняла услышанное. — Что ты говоришь?

— Что я больше не буду тебе помогать.

Младшая сестра выдержала тяжелый взгляд княгини, вскинув голову. Она сжала губы в тонкую полоску и скрестила на груди руки в защитном жесте. Где-то под верхней рубахой у самого сердца приятно касался кожи нагретый теплом тела торквес. Она чувствовала его, словно он был ее частью.

— Ума не приложу, уж не лишилась ли ты рассудка? — Мальфрида медленно поднялась на ноги и уперла руки в бока, нависая над сестрой, сидевшей на лавке. — Одно мое слово — и тебя отдадут псам. Кому перечишь ты, дрянь?

— Так скажи его, свое слово, — сестра глядела на нее снизу вверх и ничуть не боялась. — А я скажу свое, и твой князь снесет твою голову прежде, чем меня коснется собачья пасть.

— Шлёнда, — прошипела Мальфрида, сощурившись. — Не зря бабка хотела придушить тебя в младенчестве. Вот погоди, вернется с полюдья Бёдвар…

— И ничего-то он мне не сделает, — младшая сестра мягко улыбнулась. — Рассудка лишилась здесь только ты, Фрида. Девки, младенцы в утробе! Ты превратилась в чудовище, отвратительнее чем Змей Ёрмурганд!

— Уж не тебе говорить мне о чудовищах! — огрызнулась в ответ княгиня, сжав кулаки до побелевших костяшек. — Ты помогала мне! На твой торквес мы завязали твое колдовство!

— И за это после смерти я окажусь заточена в Хельхейме… — покладисто кивнула младшая сестра. — Но больше я тебе помогать не стану, — сказала она твердо и поднялась с лавки.

Мальфрида шагнула к ней, и она резко выпростала вперед правую руку с поднятой ладонью в защитном, оградительном жесте.

— Не заставляй меня, Фрида, — тихо, с угрозой произнесла она. — Я не хочу проливать еще и родную кровь. Но я не дрогну.

— Шлёнда, — выплюнула княгиня с ненавистью и взмахнула рукой. — Убирайся прочь из моих горниц, видеть тебя не желаю! Ты не моя сестра, не моя кровь!

Ее младшая сестра вздернула голову и плотно сжала губы. Медленно она направилась к двери и, поравнявшись с Мальфридой, сказала вполголоса.

— Кровь у нас с тобой на двоих одна, грязная.

Закрыв за собой дверь, она прислонилась на миг к теплому дереву и зажмурилась. Дрожь сотрясала все ее тело. Стучали даже зубы. Сказанного уже не вернуть. Значит, так тому и быть. Разойдутся в разные стороны их с сестрой и братом дорожки. Может, следовало ей уйти гораздо раньше. Ровнехонько в тот день, как увидали они с холма далекое ладожское городище да направились туда втроем. Бёдвар намеревался наняться на службу в княжью дружину, а они с Фридой уговорились, что младшая сестра выдаст себя за служанку старшей. Молвы тогда поменьше будет да вопросов досужих. И жить всегда сможет подле нее.

Вот и жила. Творила страшные, темные вещи, а началось-то все с малого… прилюбить князя, чтоб взял Фриду водимой женой. Тогда бы жизни брата и двух сестер были бы устроены, и не пришлось бы им думать, как себя прокормить да как осесть на Ладоге, прирасти корнями.

Легко ворожилось тогда младшей сестре. Приятной теплотой нагревался в девичьих руках тяжёлый торквес. Да и не шибко трудно было прилюбить Мстислейв конунга. Фрида девкой была — глаз не оторвать. Бёдвар ходил за ней везде по пятам, грозно сверкая нахмуренными бровями да мечом. Глядел, чтоб не украли да не снасильничали. Мстислейв конунг и без ворожбы на Фриду глядел непрестанно. Взял бы ее и так, может, не водимой, но женой!

Гордость взыграла тогда в красивой девке, и младшая сестра впервые в угоду ей прикоснулась к своему торквесу. А дальше… Поглядела бы на себя нынче княгиня Мальфрида со стороны. Ведь правду говорили люди, иссушила неведомая хвороба нежное лицо, выбелила румянец со щек и цвет из глаз. Стала она лишь тенью прежней себя. Худая, сухая, с воспаленным взглядом, сухими, искусанными губами…

Еще никому не удавалось безнаказанно забирать чужие жизни.

Младшая сестра с видимым усилием заставила себя оттолкнуться от двери. Она сошла вниз по сходу, пригнув голову, и через сени для черни выскочила на задний двор. Там кипела привычная, размеренная жизнь. Не покладая рук, трудились холопы. Молодцы из дружины провожали голодными взглядами пригожих девок. Отроки заводили в конюшни вычесанных, напоенных лошадей.

Лишь одно нарушало устоявшийся порядок вещей. Посреди двора, в рубашонке до самых пят стоял испуганный мальчишка и вертел по сторонам светловолосой головой. Она никогда не видела ребятёнка прежде, но внутреннее чутье безошибочно подсказывало, что он — Ярослав, бастрюк Мстислейв конунга.

Люди, на которых он смотрел, поглядывали на него в ответ. Иные с неприязнью али настороженностью, кто-то лишь с любопытством. Когда с княжьей стороны терема показался Мстислейв конунг, все пересуды разом умолкли. За конунгом семенила горбатая ключница Добрава с низко повязанным платком.

— Вот, — он подвел ее к мальчишке и кивнул, — позаботишься о нем.

Мальчишка задрал голову, чтобы поглядеть на говорившего мужчину в богатых, нарядных одеждах. Мамка велела ему следовать за ним, когда он и два незнакомых дядьки явились к ним в избу и кликнули мать, управлявшуюся по хозяйству в хлеву. Ярко выгнали из горницы, и он не слыхал, о чем говорили хмурые, страшные дядьки и его мамка. Но потом она расцеловала его в щеки и лоб, обильно смочив слезами, и подтолкнула к тому, кого величали князем. Испуганный Ярко цеплялся за материнские юбки, и высокий дядька, устав дожидаться, подхватил его под пояс словно малого кутенка и потащил к лошади. Ярко ревел в три ручья, но мамка застыла на одном месте и токмо глядела ему вслед, когда дядька увез его прочь с родного двора.

— Все исполню, князь-батюшка, — прошепелявила меж тем немолодая, сгорбленная ключница.

— Крут Милонегович! Поди сюда! — гаркнул конунг.

Младшая сестра увидала, как из столпившихся в стороне дружинников вперед шагнул высокий, здоровый в плечах парень. Был он к тому же пригож лицом, и она засмотрелась на него, ну точь-в-точь взаправду теремная девка. Он шел на зов конунга вроде бы и почтительно, но неторопливо, играя плечами и широкой спиной. Видел, стервец, как глазеют на него девки да бабы.

— Звал, батька? — спросил он, остановившись в шаге от Мстислейв конунга и мальчишки, на которого Крут поглядывал со сдержанным любопытством.

— Сопливца этого станешь воинской науке обучать. Так велю, — приказал ему конунг.

Тот скривился.

— Батька… — начал, но был остановлен повелительным взмахом руки.

— И слышать ничего не хочу, Крут Милонегович, — одернул его Мстислейв конунг. — А коли не любо — ступай прочь из моей дружины, десятник, насильно я никого не держу.

Договорив, круто развернулся на каблуках и зашагал прочь. Ни на дружинника своего, ни на бастрюка он больше не посмотрел. Он был грозен, этот конунг русов. Грозен и силен, но этого оказалось мало, чтобы воспротивиться их с сестрой ворожбе. Он казнил и убивал без сожалений, и его сердце не трогали ни бабская мольба, ни детские крики.

А пред Мальфридой он устоять не смог. Крепко привязала его нездешняя, темная красота ее старшей сестры. Пленили темные брови и белая, нежная кожа; припухшие губы и взгляд с поволокой из-под длинных ресниц, что бросали на тронутые румянцем щеки длинные тени. Ее руки, не знавшие тяжелой работы, ее северные песни о дальних берегах и героях на кораблях-драконах. Ее шепот, суливший им долгую, счастливую жизнь.

Все обратилось пеплом. Сгорело в огне, разожженным Мальфридой, чтобы вытравить любушку, к которой захаживал иногда конунг в те ночи, когда не приходил в горницы своей княгини.

— … не зевай!

Младшая сестра услышала раздраженный, злой окрик десятника Крута. Мужчина втолковывал что-то мальчишке, а тот, верно, отвлекся, за что и получил крепкий подзатыльник, едва не сваливший его с ног.

Бастрюка и без ее сестры здесь со свету сживут.

Княгиня выгнала ее из своих горниц, и потому она ночевала нынче в клети. Благо, что весна в тот год пришла необычайно теплая да ранняя. Не ударяли по ночам суровые морозы, как порой бывало аж до Березозола, не задували от реки холодные северные ветра. Свежо и вольготно было спать, забравшись повыше на сеновал в клети.

Минул месяц, и вернулись с полюдья княжеские воеводы. Вернулся ее старший брат Бёдвар, уже давно откликавшийся на Брячислава.

Ее тоже когда-то звали иначе. Она родилась в холодную, страшную ночь. В то время, пока за стенами теплого длинного дома завывал ветер, и снег валил сплошной стеной, пока бушевала свирепая метель, ее мать давала ей жизнь. Отец и нарек ее именем в память о той ночи. Ведь они все пережили ее: и она, и мать, и старшие брат с сестрой.

— Дворня сказала, ты теперь ночуешь здесь, — Брячислав заслонял собой солнце, подпирая дверной проем в клети.

Она подняла на него взгляд, отложив в сторону костяную иглу. Штопала прохудившуюся рубаху. Она отметила, что брат после дороги даже не снял пыльной рубахи, не развязал завязки походного плаща. Стало быть, ее старшая сестра накинулась на него с жалобами, едва он соскочил с коня на землю. Вот бы поглядеть. Вот была потеха, верно.

Но младшая сестра старалась пореже выходить из клети и поменьше попадаться всем на глаза и особенно — княгине.

— Ночую, — просто ответила она.

Брячислав огляделся по сторонам через плечо. Неладно будет, коли кто заметит, что он беседует с дворовой девкой, да еще пришел к ней аж в клеть! Они ведь лгали всем, выдавая ее за служанку Фриды, а не за младшую сестру. И Брячислав, должно быть, считал, что нынче не время раскрывать эту тайну.

— Она рассказала мне про сопливца, — понизив голос почти до шепота, сказал брат.

Младшая сестра хмыкнула. За несколько седмиц бастрюк конунга кое-как обжился на княжеском подворье. За все это время она ни разу не видела, чтобы княгиня хотя бы мимо него прошла, рядом стала! Что уж говорить о том, чтобы хоть слово мальчишке сказать!.. С ним вообще мало кто говорил. Окромя пестуна его, десятника Крута Милонеговича, который своей участью откровенно тяготился, да горбатой ключницы Добравы, да еще пары человек — никто на бастрюка особо не глядел.

— Ты знаешь, чего она хочет, — не дождавшись от нее ответа, вновь заговорил Брячислав.

— Нет, — младшая сестра горько улыбнулась и покачала головой. — Это ты не знаешь, чего она хочет.

Мимо Брячислава пробежала стайка теремных девок, поглядывая на видного гридня, и им пришлось ненадолго замолчать, пережидая. Младшая сестра отряхнула сено с подола поневы и поднялась с низенького бревна. Она перекинула длинную черную косу через плечо, и та зазмеилась по спине.

— Уступи ей, — попросил Брячислав.

На его лице залегли глубокие морщины. Он хмурился, но взглядом напоминал ребенка. Младшая сестра вновь ухмыльнулась с горечью. Брячислав привык опекать Фриду с самого детства, задолго до того, как родилась она сама. Так велел ему отец, и он свято исполнял его заветы. Только вот Мальфрида давно выросла и требовала теперь от брата не токмо поймать вкусную рыбку в ледяной проруби али побить ее обидчика. Ее просьбы отнимали чужие жизни, а их глупый брат до сих пор этого не понимал.

Младшая сестра посмотрела на Брячислава с сожалением и поднесла к его заросшему щетиной лицу раскрытую ладонь. Она погладила его по щеке, словно ребенка, и медленно покачала головой.

— Нет, — сказала она тихо. — Я уже столько всего сотворила… больше подсоблять Фриде я не стану.

Брячислав вздохнул. Он смотрел на нее строго и отчужденно, будто и не делили они общую кровь, словно она не была его сестрой, а всегда одна лишь Фрида.

— Напрасно ты противишься, — сказал он напоследок и ушел прочь, не обернувшись.

Младшая сестра проводила его долгим взглядом. Ей вдруг разом сделалось холодно, и она обхватила себя руками за плечи. На душе было тяжело и тоскливо.

Тем вечером разразилась страшная гроза. Никак сам Бог-Громовержец осерчал на них за что-то и решил напустить на Ладогу такое ненастье. Старики говорили, что следует по утру принести жертву, коли ночью обойдется без пожара. Гремело и сверкало по всему небосводу, куда только хватало взгляда. Громовые раскаты сотрясали землю; казалось, она дрожит под ногами. Говорили, что это Перун стучит своим молотом всякий раз, когда звучит гром.

Долгое, долгое время не начинался дождь. В воздухе пахло бедой. В ту ночь легли спать разве что малые дети да совсем старики. Остальные же слушали, как ревет ветер, как скрипят на причале лодки да кораблики, как громко стучат о бревенчатые стены ставни, как нервно ржут запертые в конюшне лошади, как заходятся в лае псы на привязи.

Младшая сестра вышла на порог клети поглядеть на зарождавшуюся грозу. На крыльце терема конунга она заметила в темноте пару сверкающих любопытством глаз. Молния подсветила мальчишку-бастрюка. Просунув светлую головенку меж двумя поручнями крыльца, он глядел на небо, раскрыв рот. Помимо любопытства его глаза светились неподдельным восторгом. Иного гнев Бога-Громовержца испугал бы, но бастрюк был совсем еще дитем. Его не пугало ничего.

— Кто тебя выпустил? — она заговорила с ним против воли.

Тот испужался сперва, подпрыгнул, ударившись затылком о деревянную балку, а после перевел на нее взгляд серых глазенок.

— А я ни у кого не спрашивался, — поразмыслив, ответил тот. — Тетка Добрава уже спит, а дядька Крут ушел.

Он переступил с ноги на ногу и шмыгнул носом. Вцепившись руками в крыльцо, принялся раскачиваться из стороны в сторону. На заговорившую с ним незнакомую женщину он поглядывал со сдержанным любопытством.

Когда пошел дождь, мальчишка ойкнул и нырнул обратно в терем, и младшая сестра осталась на княжьем подворье одна. Мерный стук капель по деревянной крыше успокаивал. Хотелось вернуться в клеть, забраться повыше на сеновал, укутаться в старенький зимний тулуп и уснуть под запах сухой травы да мокрого дерева.

Она не заметила, когда из-за угла терема выступила тень и направилась в ее сторону. В конце концов, ее брат был добрым воином, одним из лучших. Он умел ступать бесшумно даже по скрипящим половицам, что уж говорить о твердой земле. Брячислав подкрался к своей младшей сестре со стороны и ударил ее по затылку камнем, который он сжимал в руке. Женщина, не вскрикнув, тихо осела на землю, и он подхватил ее у самого порога, воровато озираясь по сторонам.

Гроза и ливень прогнали со двора всех зевак, и потому их никто не заметил. Затащив сестру в клеть, Брячислав достал из-за пояса заранее припасенный мешок, веревку и комок старых тряпок. Он связал младшую сестру по рукам и ногам, засунул в рот кляп и надел на голову мешок. Кровь сочилась из раны на виске, оставленной ударом камня. В беспамятстве младшая сестра тихонько стонала и послушной, сломанной куклой лежала в руках старшего брата.

Поморщившись, он закинул ее к себе на плечо и быстрым шагом пересек княжье подворье, направляясь к конюшням. Они скакали так долго, что младшая сестра успела очнуться. Она беспокойно завозилась, беспомощно перекинутая через лошадь перед Брячиславом, и тот зачем-то погладил ее по спине.

— Тише, — сказал он, и она узнала его голос.

Старое северное капище находилось далеко от Ладоги. Сперва вниз по реке до озера, а после вдоль него в сторону, где восходит солнце. Не прекращая, сплошной стеной лил дождь, и Брячислав и его младшая сестра оба вымокли до нитки. Грязь разлеталась из-под копыт коня в разные стороны, оседала на сапогах и плаще Брячислава, но тот лишь гнал сильнее. Ночь была коротка, а им еще предстояло успеть вернуться в терем, до того как хватятся княгини.

Мальфрида дожидалась их на месте, где конунги древности приносили Одину свои кровавые жертвы. В одиночестве, с длинными распущенными волосами она ходила меж старых поваленных камней, в которых бурым цветом въелась обильно проливавшаяся здесь когда-то кровь. Мальфрида сняла с головы кику и распустила подобающие княгине косы, и ее черные волосы спутанными, мокрыми прядями облепили ее со спины и лезли в лицо. Брячиславу, повидавшему за свой век всякое, сделалось на одно мгновение жутко, когда в очередной вспышке молнии он увидел Мальфриду. Сглотнув, он все же потянул за поводья, останавливая жеребца, спрыгнул на землю сам и стащил туда младшую сестру. Он стянул с ее головы мешок, и она сперва часто-часто заморгала, а после принялась оглядываться по сторонам. Увидав Мальфриду, сжимавшую в руке длинный кинжал, нависшего над ней Брячислава и узнав старое капище конунгов, младшая сестра громко, испуганно замычала и поползла назад, подальше от них.

Со связанными руками, извиваясь, она ползла прочь от них прямо по грязи и дождевым лужам, пачкая свою старенькую одежу, убранные в косу волосы и светлое, нежное лицо.

— Ты сама во всем виновата, Винтердоуттир, — прошипела Мальфрида, брезгливо поморщившись. — Сними с нее торквес.

Услыхав, младшая сестра завизжала сквозь кляп, но Брячислав хорошо знал свое дело, и потому ей не удалось ни развязать веревки, ни вытолкнуть изо рта старые тряпки. Ее визг вскоре перешел в утробное, тихое мычание. Младшая сестра по имени Винтердоуттир забилась в руках Брячислава, когда тот разорвал на ее груди рубаху и коснулся железного торквеса — теплого, нагретого ее телом.

Брячислав стащил его через голову и быстро, почти не глядя сунул в руки Мальфриды, которая вцепилась в него как в самое драгоценное во всем мире сокровище.

— Он должен был достаться мне, — сказала она, смотря на сестру сверху вниз.

Винтердоуттир глядела на нее расширенными от ужаса глазами и, не имея сил уже даже мычать, лишь качала из стороны в сторону головой. Она вся испачкалась в грязи, а длинные тяжелые юбки поневы намокли под дождем и своей тяжестью придавливали ее ноги к земле. Винтердоуттир посмотрела на брата, но тот отвернулся от нее в сторону, не в силах встретить ее взгляд.

Мальфрида любовно поглаживала торквес в своих руках, и младшая сестра смотрела на него так, словно сняв его, Брячислав оторвал у нее руку или ногу. Смотрела как на часть своего тела, смотрела с тоскливым, горьким трепетом, как глядят посреди дикой степи на воду уставшие, полумертвые путники.

— Тащи ее, — велела Мальфрида, махнула рукой и пошла к дальнему, плоскому валуну, по размеру как раз подходящему, чтобы на нем уместилось человеческое тело.

Брячислав подхватил Винтердоуттир на руки и повиновался приказу сестры. Винтердоуттир, собрав все оставшиеся силы, попыталась выскользнуть из его рук по-змеиному, но брат держал крепко. Он положил ее на камень и навалился сверху, поперек тела, придавив к холодной, скользкой поверхности.

Мальфрида приблизилась к ней с безумной, дикой улыбкой. В левой руке она сжимала торквес, а в правой — длинный нож. Кончиком лезвия она развела в стороны обрывки разорванной Брячиславом рубахи на груди Винтердоуттир и дрогнувшей рукой сделала первый, неглубокий надрез. Дождь к тому моменту резко закончился, и потому горячая, темная руда медленно потекла по телу младшей сестры.

Зажав торквес подмышкой, Мальфрида в клочья изорвала рубаху младшей сестры и сделала второй надрез, и руда потекла по ребрам, орошая вековой камень.

Брячислав отвернулся от лица сестры и принялся глядеть в сторону, на ноги Винтердоуттир, которыми она пыталась взбрыкивать, сопротивляясь до последнего. Но с каждым новым разрезом она теряла все больше крови, и ее силы постепенно угасали. В какой-то миг она перестала сопротивляться, безвольно осела на камень и полностью отстранилась от происходящего.

Когда Брячислав набрался храбрости посмотреть ей в лицо, то увидел, что ее глаза закатились, а голова была повернута в сторону так, словно Винтердоуттир была без сознания. Кровь залила ей всю грудь, стекала по ребрам на камень и дальше вниз, в мокрую землю. Руки Мальфриды были испачканы в крови, кровь же попала ей даже на лицо, запачкав щеки и лоб.

Поглядев на содеянное, она отбросила куда-то в сторону нож и положила торквес прямо на исполосованную ножом грудь Винтердоуттир, обильно смачивая его в темной крови. Закрыв глаза, Мальфрида принялась бормотать на древнем северном языке, позабытом даже среди конунгов. Торквес она по-прежнему вдавливала в окровавленную грудь младшей сестры.

Брячислав зажмурился, сцепив зубы так, что заходили желваки. Винтердоуттир была, конечно же, права, а Мальфрида была безумна. Но он сделал свой выбор между ними уже очень, очень давно, и поздно было что-то менять.

Закончив бормотать, княгиня начала петь, растягивая звуки. Она пела низким, рычащим голосом, так не похожим на ее обычно звонкий, что ручей, голосок. Заклинание на мертвом, позабытом языке все длилось и длилось, и Брячиславу казалось, что эта ночь никогда не закончится, но Мальфрида, наконец, замолчала.

Не чураясь брата, она развязала завязки на горловине своей рубахи, обнажила грудь и надела через голову на себя окровавленный торквес, плотно-плотно прижав его к телу. Мальфрида бросила на младшую сестру один единственный взгляд и небрежно велела Брячиславу.

— Покончи с ней.

Пошатываясь, она пошла к своей кобыле, привязанной подальше от старого капища, и вскоре Брячислав услышал в отдалении стук лошадиных копыт. Наконец, он слез с бессознательного тела Винтердоуттир и поглядел на ее изрезанную во все стороны грудь и сочившуюся из ран кровь. Он склонился над лицом младшей сестры и уловил ее тихое, прерывистое дыхание. Она была жива, но она умирала. Не только из-за ран, нанесенных Мальфридой, но из-за того, что у нее отняли торквес, с которым она не разлучалась с одиннадцати зим, когда у нее начались ее первые женские крови.

Брячислав поднял с земли отброшенный Мальфридой нож и посмотрел на бледную до синевы, испачканную в собственной крови и земле Винтердоуттир. Небо над ними медленно светлело; совсем скоро встанет солнце. Ему пора возвращаться в терем, чтобы никто не заметил его отсутствия.

Все прожитые зимы пронеслись перед глазами Брячислава. Ведь когда-то их отец вложил в его руку не только ладошку Мальфриды, но и второй его сестры. Винтердоуттир училась шагать, держась за его штанину… Он тащил ее на своей спине, когда они бежали прочь от пепелища, на месте которого стоял их длинный дом; бежали от сгоревших дотла родичей.

Брячислав отбросил в сторону нож и, сгорбившись, пошел к привязанной неподалеку лошади, оставляя позади себя младшую сестру, в которой едва-едва теплилась жизнь. Холод, сырость, грязь и потеря крови убьют ее в любом случае. Он может не пачкать руки хотя бы здесь.

Ровно через девять месяцев, в разгар суровой метели, на последней седмице зимы Мальфрида родила князю сына. Мальчика нарекли Святополком.

Часть I.

Как водится, к Осенинам у славян прощание с летом и приветствие осени удостоились отдельных торжеств. В сентябре справляли серию праздников, которые получили общее название — Осенины. Гуляния устраивали в честь наступления осени, окончания полевых работ и собранного урожая. переделали всю полевую работу: мужики да бабы закончили жатву, девки дорвали лен. В овины вывезли пшеницу, и последние снопы досушивались на солнце перед молотьбой. Вскоре покончат и с ними, и бабы засядут заготавливать овощи для долгой зимы. Высушат лук с чесноком, переберут репу с тыквой да сложат в плотные холщовые мешки, перемешав с сухой травой, чтобы лучше хранилась.

Рано-рано поутру, едва взошло солнце, княгиня повела девок да мужатых женщин за собой к реке. Они все надели свои лучшие рубахи с мудреной вышивкой на рукавах и вороте, богатые, праздничные платья и украшения — нарядные кики, височные кольца, бусы в несколько нитей, чтобы на берегу реки угостить богиню Макошь киселем да свежеиспеченным овсяным хлебушком.

Тот кисель и хлеб стряпали накануне. Княгиня собрала в тереме девок да женщин, и под тягучую песню они поставили закваску, замесили теплое, пористое тесто и отправили караваи расстаиваться, прося матушку-печку, чтобы получились они пышными да ладными.

Кисель же делали так: сушили и мололи овес, заливали теплой колодезной водицей и убирали в темное место на день и ночь. А после процеживали через сложенное вдвое тонкое полотнище и отжимали. Получившуюся сыворотку заквашивали коркой ржаного хлебушка и ставили вариться в печь. К сладкому киселю непременно добавляли мед и ягоды, какие токмо удавалось найти: чернику, коли лето выдалось дождливым, и она уже поспела, али клюкву, дикие сушеные яблочки.

Стряпней и хлебушка, и киселя верховодила княгиня, как и полагалось. Коли не присматриваться, то и незаметно было, что она хромает и бережет себя от резких движений. Хлеб в печь она не ставила, побоялась, что не удержит от слабости тяжелый, полный караваев поддон.

А утром как покормили матушку-реку овсяным хлебом да киселем, так завели девки на берегу хоровод да затянули печальную песню. Они прощались с теплым, щедрым на урожай летом и готовились встретить затяжную, дождливую осень.

Вечером на княжьем подворье накроют длинные столы, щедро заставленные яствами. Во главе каждого поставят выпеченный княгиней пирог — непременно из свежемолотой муки нового урожая. Хозяйки наварят ягодных морсов да медового пива, поднимут из погребов кувшины с холодным, свежесваренным квасом, поставят на столы горячий взвар с пряными травами. Напекут высокие стопки толстых блинцов, изжарят в печи выловленную накануне рыбку.

Тем же утром, пока княгиня с женщинами провожали на реке лето и угощали богиню Макошь овсяным хлебушком да киселем, князь погасил в тереме старый огонь и зажег новый. Искру ему следовало высечь непременно от удара камнем о камень, и никак иначе. С новым огнем Ярослав обошёл весь терем, каждую горницу, клеть и гридницу. Зашел также в хлев и на конюшни.

Начиналась осень, обновлялся уходящий год.

Вечером на празднике за длинными дубовыми столами все сидели вразнобой. Не как обычно в гриднице, когда князь трапезничал лишь со своей дружиной, али как в иные дни, когда он принимал гостей да купцов, посланников из соседних княжеств и земель. Тогда столы накрывали в горницах, и кмети за них не садились.

Нынче же нашлось место всем: и молодым воям, и отрокам, и гостям, и боярам, и семьям, и пригожим девкам, и даже свободным слугам. Нынче был большой праздник, окончание полевых работ, окончание года. Потому князь и объединял под крышей своего терема всех людей без разбору.

По кругу подняли кубки сперва за князя да за дружину его; за княжий терем, чтоб всегда до краев были полны сундуки, клети да амбары. После поблагодарили светлых богов, и мужи выплеснули напитки на землю, славя Перуна. Не забыли и про Ладогу-матушку, про реку-кормилицу, про щедрую, плодородную землю.

Дядька Крут сидел за столом подле князя да княгини и одним глазом поглядывал за дочками-невестами, а другим — косился на Ярослава. Жена что-то говорила воеводе, и тот кивал, но слушал мало. Тягостные думы занимали его голову в столь праздничный, веселый день.

— Крут Милонегович, — он услышал, как его зовет княгиня, — совсем смурной ты и не ешь ничего. Не по нраву пришлась стряпня?

Закряхтев, воевода не успел ничего ответить, как его осыпали насмешками молодчики из дружины.

— Да когда уж нынче дядьке Круту трапезничать, он все глаза стер, за лебедушками своими приглядывая!

— Да подле них и сидеть уж боязно, грозный батюшка очами пожирает!

— Тут и кусок в горло не полезет!

Обе воеводиных дочки, эдакие негодницы, прыснули в ладошки, скрывая смех. Но им достало совести хоть немного покраснеть. Даже жена, Любава Судиславна, добродушно посмеивалась, сидя подле дядьки Крута.

— Суров ты, воевода, без меры. Дай хоть дочкам повеселиться, когда, как не нынче?

Князь, и тот не утерпел! Поддел беззлобным словом своего пестуна! Его-то оба постреленыша, небось, при мамках да няньках на лавках в горницах лежали. Строгий батюшка на праздник не пустил, малы, мол, а ведь упрашивали его и дочки, и княгиня!

Ярослав же улыбался, сидя по главе стола в новенькой рубахе. Кмети, порой, смеялись, что князь их, как жену в дом привел, стал наряды менять чаще девок. Что ни праздник, так у него рубаха пошита! Али на старой узор по-другому переложен, красивше, ярче. Слыхал такие пересуды князь али нет, то неведомо. Но водимую напрасно не печалил, подарки ее носил исправно, не таясь.

И своей щедростью княгиню не обижал! Нынче на праздник Звенислава Вышатовна надела новую свиту из белого аксамитаАксамит (оксамит или самит) — с греческого языка переводится как шестиниточный, где hex — значит шесть и mitos — нить. Древнерусский термин, известен с XII в. (см., например, "оксамит" в "Слове о полку Игореве"). Драгоценная тяжелая шелковая ткань, напоминающая бархат и парчу, изготавливаемая вручную, нередко с красивым серебряным или золотистым орнаментом. с серебряным шитьем и соболиной опушкой. Приладила к кике новые височные кольца-усерязи, запястья украсила обручьями с драгоценными каменьями.

Трудно в ней было нынче угадать девчонку из далекого степного княжества, в простенькой поневе да рубахе из грубого полотнища, с одинокой лентой в толстой косе. Как приветствовала она их тогда, в последний черед; стояла позади стрый-батюшки, позади всей его семьи. А подле Рогнеды и вовсе казалась совсем невзрачным птенцом, толком не оперившимся.

Нынче же, при муже, вон как расцвела! А что бы и не расцвести, коли князь лелеет, понапрасну не обижает.

— Погляжу на тебя, когда твои в зимы войдут да в поневу вскочат, — пробурчал меж тем дядька Крут, глядя на князя.

— С Любавой Ярославной и ждать не надо, она и нынче батюшке во всем перечет, — молодцы из дружины продолжали насмешничать.

Дядька Крут посмотрел на князя: так, мол, тебе и надо. Слушай нынче про своих дочерей! Пуще всех над шутками потешался Стемид, обнимавший сразу двух пригожих любушек здоровенными ручищами. Девки млели да глядели удалому сотнику в рот, льнули с двух сторон, норовили потрогать медную бороду да перетянутые ремешком волосы. Тонкими пальчиками гладили червленую рубаху у него на груди.

Развеселившись ненадолго, воевода вскоре помрачнел. Неладное творилось в тереме, как бы ни хорохорился князь. Княжич Святополк — утек. Отрок Горазд — пропал. Три седмицы уж не видал его никто. Как и княжича. До своего удела в Белоозере он так и не добрался. Княгиня Мальфрида сидела в своих горницах и к трапезам не спускалась. Все пленницу из себя строила, старая ведьма! А вот коли б взаправду ее князь в холодную клеть бросил, тогда бы и поглядели, как запоет княгиня! Уж шибко хорошо она устроилась, матушка изменника. Что бы там ни говорил Мстиславич, иначе дядька Крута княжича называть отказывался.

Накануне воевода, разузнав, где живет отрок, навестил его мать. Но изнуренная тревогой женщина ничего толкового рассказать ему не смогла. Ей самой бы кто рассказал, куда запропастился ее единственный сын. Дядька Крут спросил, не нужна ли какая подмога. Изба снаружи выглядела совсем бедной, да и мать с тремя девчонками-подлеткамиПодлетки — ребёнок подросткового возраста осталась совсем одна, без мужских рук. Ее ответу воевода подивился: благодарю, мол, господин, но князь-батюшка нам уже всяко подсобляет. Забор вон молодчики его сызнова поставили, крепкий да ровный. Полотнище передали, будет из чего рубах дочкам наткать. Караваи с княжьего стола холопы приносят.

Цепкий взор дядьки Крута и нынче приметил мать Горазда да трех ее дочерей. Сидели они в конце одного из длинных столов, среди прочих, кого приветил нынче Ярослав на своем подворье. Ну, добро. Хоть так не обижены. Еще бы дознаться, куда подевался мальчишка… Да все некогда воеводе было с князем о том поговорить. Как Мстиславич на Ладогу вернулся, занят был шибко. То послов принимал, то с боярами беседы вел, то с дружиной трапезничал, то суд на площади творил, то жалобы выслушивал, то земли ближайшие объезжал.

Как уж тут время сыскать да своего старого пестуна выслушать?..

— Княже, пора, стало быть, и на ловЛов/ловита — охота выходить? — Ярослава окликнул кто-то из удалых молодцев за столом.

Помедлив, князь кивнул.

— А вот через пару дней и выйдем.

Кмети оживленно загомонили, передавая слова князя из уст в уста. Заждались они, засиделись за долгое лето. Рука так и тянулась к тугому луку да сулице, тяжелому топору да засапожному ножу. После Осенин самое то было выходить на ловиту. Давненько терем не видал медвежьих шкур, да и украсить стены доброй парой лосиных рогов не помешало бы!

— Вот бы как о прошлом годе, когда тура завалили, — раздались мечтательные возгласы.

— Ты что ли завалил? — лениво отозвался Стемид, по-прежнему сидя в окружении млеющих девок. — Батька завалил, так и говори!

Ярослав улыбнулся.

— Ну, начнем, пожалуй, с кабана. Для тура пока рановато, — сказал он, посмеиваясь.

— А что за зверь такой — тур? — спросила княгиня тихо.

Верно, она хотела, чтобы услышал ее только муж, но гомон как-то стих, и потому ее вопрос прозвучал нежданно громко в воцарившейся тишине.

— О-о-о, госпожа, — Стемид оживился. — Давай я тебе расскажу!

Он выпрямился на лавке, его взгляд зажегся предвкушением.

— Здоровенный, мощный, дикий бык! В холке взрослого мужика превосходит, размах рогов — во, — и сотник развел в стороны обе руки, показывая длину рогов тура. — Каждый с дубину толщиной!

— Потому-то князю и не след на него охотиться. Чтоб прежде срока к праотцам не отправиться, — наставительно произнес дядька Крут, вмешавшись в бахвальство глупого мальчишки.

Кажется, вняла его словам лишь княгиня. Она до сих пор сидела под впечатлением от услышанного про тура от Стемида. Воевода заметил, как ее испуганный взгляд метнулся к мужу, стоило только заговорить о том, что князю хорошо бы поберечься да на тура в одиночку, как о прошлом годе, не выходить.

Вот и славно. Пусть теперь Мстиславич с бабьими причитаниями разбирается. Авось остудит маленько горячую голову; в другой раз трижды подумает, прежде чем княгине признается, что собирается на лов тура.

Медовое пиво да крепкий квас в тот вечер текли рекой. Вскоре уж многие молодцы захмелели, разговоры сделались громче. Кмети рассадили подле себя пригожих девок, а те и не противились. Воевода загодя вместе с женой отправил в избу своих дочерей. Мол, нечего, на хмельных парней глазеть. Вскоре со своего места поднялась и княгиня. Она что-то сказала мужу, поклонилась слегка всем, кто остался за столами, и неторопливо ушла в терем.

Воевода проводил ее взглядом. Где-то посредине подворья ей навстречу выросла из темноты хмурая Чеслава. Она не сидела нынче за столами, не делила ни с кем трапезу и держалась особняком. Загодя сама отпросилась у князя и вызвалась нести дозор на высокой стене, окружавшей Ладогу.

Девка-в-портках заговорила о чем-то с княгиней, попыталась убедить, но та непреклонно покачала головой и, обойдя Чеславу, продолжила свой путь. Воительница убито, покорно поплелась ей вслед. И куда токмо подевалась вся девкина спесь? Как отрезало, почитай, со дня, когда князь на площади суд творил, а Звениславу Вышатовну смирная допрежь кобылка скинула…

Даже воевода подивился тогда. Чеслава словно чернавка ночевала на полу подле двери в горницу княгини всю седмицу, пока Звенислава Вышатовна не поправилась да не поднялась с лавки.

Чудно как-то. Раньше-то девка-в-портках все нос воротила, приказ князя приглядывать за княгиней исполняла с неохотой. Всем видом показывала, что встал он ей поперек горла. А нынче же… смотрит на княгиню побитой собакой и следует безропотно всюду, куда бы та ни пошла.

Оставив молодчиков допивать квас да пиво, воевода вылез из-за стола. Староват он стал для таких попоек, пора и честь знать. А под вечер так и вовсе мерзнуть начал, ну прям как нежная девица! И ведь меховую безрукавку надел, поддавшись уговорам да причитанием жены. А все одно — холодно было старым костям.

Да уж, считай, свое-то он пожил. Выросли дети, нарожали им с Любавой Судиславной внучат. Двух девок осталось ему пристроить в хорошие семьи, и можно помирать. Князя ведь тоже он вырастил. Из сопливца трех зим отроду превратился в достойного мужа…

Задумавшись, воевода медленно брел от накрытых столов в сторону ворот. По-осеннему ярко светила полная луна на безоблачном небе. На стене горели факелы, освещая силуэты зорких дозорных, не сводящих глаз с темного горизонта. И даже княжеский пир не отвлекал их от дела.

Дядька Крут засмотрелся на звездное небо и потому слегка оторопел, когда перевел взгляд прямо перед собой и увидел со спины женщину, что стояла у входа в одну из клетей в тереме. Совсем уже утратил былой нюх, старый растяпа. Так зазеваться, что проглядеть у себя под носом бабу!

Что-то зацепило его взор, и потому воевода резким движением поправил воинский пояс и шагнул в сторону клети. Он не таился особо — вот еще, станет он в тереме у Мстиславича красться словно тять какой, и женщина вскоре услышала его шаги. Она тотчас обернулась, не скрывая лица, и дядька Крут опешил. Перед ним стояла знахарка, которой никто не видал с того дня, как добрались они до Ладоги! Много седмиц утекло с той поры.

— Здрав будь, воевода, — госпожа Зима улыбнулась ему, словно они расстались вчера.

Судя по лукавству в ее взгляде, изумленный вид дядьки Крута ее позабавил.

— И ты, госпожа, — медленно отозвался он.

Знахарка носила темный, длинный плащ с глубоким капюшоном, который полностью скрывал ее лицо. Заслышав шаги воеводы, она скинула капюшон на спину, позволив двум длинным косам упасть ей на плечи.

В темноте да под серебряным лунным светом всякое могло привидеться, но воеводе показалось, что в косах знахарки за прошедшее время изрядно прибавилось седины. И лицо у нее стало совсем другое. Чужое.

Ему почудилось, али знахарка и впрямь почти любовно поглаживала да смотрела на дверь в клеть?..

— Давненько не встречал тебя, госпожа, — воевода подбоченился, пристально вглядываясь в женщину.

Нюх старого, бывалого вояки говорил ему, что что-то не так. Понять бы еще, что.

— А что мне делать на княжьем подворье, коли нужды нет? — со спокойной улыбкой отозвалась госпожа Зима. — Нынче пришла вот на пиршество. На князя поглядеть да на терем.

Она смотрела на воеводу, чуть склонив голову на бок. Смотрела ему прямо в глаза и не отводила открытого, ясного взгляда. Дядька Крут же, напрочь, хмурился. Внутреннее чутье вопило об опасности, а он никак не мог разобрать! Поди, совсем уж стал стар. Утратил прежний нюх.

— Захаживала бы почаще. Княгиня бы тебя приветила, — вдруг предложил он, не успев даже подумать.

Знахарка рассмеялась тихим колокольчиком. Потом, посерьезнев, с чувством поблагодарила.

— Спасибо за честь, Крут Милонегович. Но я недолго еще пробуду в вашем гостеприимном городище. Меня ждет дальняя дорога.

— Куда же ты отправишься? — вновь против воли спросил воевода.

Он злился на самого себя! Щебечет подле знахарки слово безусый мальчишка! Но отойти почему-то не мог. Ноги будто налились свинцом и отказывались ему подчиняться. И светлые, сияющие глаза женщины так и манили его, заставляли топтаться на одном месте.

— Домой, — совсем уж что-то странное ответила госпожа Зима.

Дядька Крут думал, ее дом был в далеком степном княжестве. Раньше он мыслил, что увязалась она с ними, ища лучшей доли. В богатом да большом городище всяко посытнее жить! А тут вот оно что…

Насилу он совладал с собой, смирил дурной язык и не спросил, где же находится дом знахарки. Довольно уже с него любопытства. Как дитя!

— Мира тебе по дороге, госпожа, — вместо этого сказал воевода и слегка склонил голову.

Знахарка ответила ему тем же. И улыбнулась вслед, когда дядька Крут уже развернулся и отошел от нее на несколько шагов.

— Быть может, мы еще встретимся с тобой, Крут Милонегович.

Он услышал, но уже не обернулся, спеша уйти. Почему-то хотелось поскорее очутиться за воротами княжьего подворья, оставить позади знахарку, чья лукавая улыбка и таинственный взгляд сбивали с толку.

Спеша, воевода дошел до родного дома. Просторная изба встретила его сонной тишиной. Жена и дочки давно спали в горницах. Для него на столе заботливые руки оставили краюху каравая, прикрытую ручником, да чарку киселя. Коли вернется с пира голодным.

Дядька Крут улыбнулся, разглядывая снедь в неярком свете лучины. Бесшумно, чтобы никого не разбудить да не потревожить, он прошел в горницу. С устланной мехами постели доносилось тихое дыхание его спящей жены. Воевода снял плащ и воинский пояс, шерстяную безрукавку да рубаху с портками и лег подле жены, укрывшись меховым одеялом.

Он уже закрыл глаза и почти задремал, когда мысль — острая, яркая — пронзила его, заставив резко вынырнуть из сладкой полудрёмы.

Знахарка дважды назвала его по имени отца. Его уже давно величали воеводой али дядькой Крутом. Он и сам не помнил, когда в последний раз его звали Милонеговичем.

Как и обещал, через несколько дней Мстиславич собрал свою дружину на ловиту. Разогнать руду по жилам, вновь ощутить в ладони тяжесть сулицы. Будто кмети ее забывали: их нещадно гоняли по княжьему подворью денно и нощно. Начать череду охот порешили с кабанчика.

Выдался ясный, солнечный день. Ранним утром со всех концов Ладоги к терему стекали удалые молодцы. Внутри подворья за высоким забором беспокойно, неугомонно виляли хвостами лайки Серый и Айна, которым и предстояло загнать кабана. Не первый раз псы участвовали в ловите, потому и крутились нынче под ногами, томясь в ожидании. Знали, что в самом конце перепадет им по доброму куску мяса.

Мальчишки из детских деловито осматривали запряженных лошадей, поправляли поводья да потуже затягивали ремешки на седлах. Они же волочили за собой по земле огромные пустые колчаны и суетливо таскали туда-сюда тяжеленные копья. Их особо не ругали. В детские попадали сыновья, братья, племянники тех, кто сложил однажды за своего князя головы. Их ни к чему было строжить, как отроков.

Среди мальчишечьих порток ярко выделялись два длинных подола девчоночьих рубашек, в которых по двору бегали Любава да Яромира. Все им было интересно, всюду хотелось засунуть свои любопытные носы. Пока старшая унеслась куда-то к клети поглядеть, как будут точить топоры, Яромира доверчиво подошла поближе к воеводе.

Смурной, он стоял ото всех в стороне и изредка поглядывал за приготовлениями. Он растерял весь свой покой после вечера, когда нечаянно встретил на княжьем подворье знахарку. Промаявшись дурными мыслями всю ту ночь и так и не уснув, едва рассвело он отправился на поиски госпожи Зимы. Но никто не знал, где нынче жила знахарка, а еще больше про такую даже не слыхали.

Вот дядька Крут все никак не находил себе места, и чем дольше, тем пуще.

— Дяденька Крут, а ты отчего тут стоишь? — Яромира задрала голову, чтобы видеть его лицо, и подергала за рукав, привлекая внимание.

Поёжившись, она поплотнее запахнула на груди теплый шерстяной платок. Из-под края рубашонки выглядывали ладно скроенные кожаные башмачки, а под платком угадывалась теплая свита.

— А я в тереме останусь, — буркнул он не слишком дружелюбно.

— Тебя батюшка наказал? — сочувственно спросила маленькая княжна, и воевода едва не крякнул.

Потешно устроен детский мирок.

— Напрочь! За тобой с сестрой приглядывать оставил.

По правде, ничего такого Ярослав ему не приказывал. Да и не было нужды оставлять кого-то приглядывать за теремом. С князем на ловиту уходила совсем малая часть дружины, обернутся они за пару дней, и уж к концу седмицы женщины зажарят к пиру свежее кабанье мясо.

Воевода сам сказал, что останется. Оговорился, мол, что старые раны еще не затянулись до конца, напоминают о себе. Мстиславич был токмо рад. С таким облегчением сжал плечо своего старого пестуна, что тому помстилось, что и впрямь князь собирался его в тереме оставить. Вот и обрадовался, что обошлось, и дядька Крут сам все порешил.

— А чего за нами приглядывать? — Яромира захлопала длинными ресницами.

— Да что ж ты под руку лезешь, зазноба эдакая!

Не успев ответить девочке, воевода обернулся на громкий голос. У дальней клети, прижимая запястье ко рту, стояла перепуганная Любава. Подле нее суетился не менее встрепанный отрок, отбросив в сторону точило для топора и свою незаконченную работу. Прищурившись, дядька Крут разглядел, что по запястью маленькой княжны стекает тонкая струйка крови.

— Да ты сам куда глядел, ротозей, совсем ополоумел! — нежданно-негаданно Чеслава коршуном подлетела к княжне и отроку, двумя руками схватила Любаву и развернула к себе лицом, принялась разглядывать ее запястья.

Девочка тихонько захныкала.

— Да вот чего, — воевода вздохнул и, подхватив охнувшую Яромиру на руки, зашагал в сторону ее старшей сестры.

На причитания да громкие голоса из терема повыскакивали мамки да няньки, упустившие из виду двух своих воспитанниц. На высоком, резном крыльце показалась и взволнованная княгиня.

Степенно шагая с девочкой на руках, дядька Крут только хмыкнул. Ну, еще князю пора явиться, да старой бабке Мальфриде вылезти из своих горниц, и соберет маленькая проказница вокруг себя всю семью.

— Ой, а что у нее случилось? — Яромира испуганно прижалась к воеводе, обхватив его за шею двумя тонкими ручонками. — Любаве больно?

— Не больно, — тот покачал головой.

Вокруг зареванной княжны столпилась едва ли не половина подворья. Когда дошли и они с Яромирой, то княгиня Звенислава Вышатовна уже наводила порядок твердым, недрогнувшим голосом. Она отправила обратно в терем мамок да нянек, куском полотнища наскоро перевязала Любаве руку, которую та порезала, неосторожно сунувшись под точило, и велела отроку не подпускать больше ни одну из девочек к таким занятиям.

Когда воевода поставил Яромиру на землю подле сестры, рядом с ним и княгиней оставалась лишь Чеслава. Завидев его, она безотчетно подобралась и вскинула выше подбородок, принявшись глядеть прямо перед собой. Единственный, не скрытый повязкой глаз так и зыркал во все стороны.

— … не смей больше и приближаться к Вышате, покуда он точилом орудует, — сидя перед Любавой на корточках, княгиня одновременно отчитывала ее и вытирала с зареванных щек горячие слезы. — А коли б тебе руку отрезало! Что тогда?!

— Кому бы тут руку отрезало?

С крыльца медленно сошел Ярослав, поправляя кожаные наручи. Он внимательным взглядом окинул всхлипывающую дочь, жену и притихшую вторую дочь, затем его взгляд метнулся на воеводу, а после — на Чеславу. И дядька Крут, и девка одновременно пожали плечами. Мол, мы здесь ни при чем.

— Никому, — княгиня выпрямилась и встала подле Любавы, положив той ладонь на макушку в попытке пригладить растрепанные волосы.

Завидев отца, Любава тотчас перестала плакать. Выдержав взгляд мужа, Звенислава Вышатовна подтолкнула обеих девочек в спину.

— Ну же, пожелайте батюшке доброй ловиты!

Обычно робеющая Яромира нынче шагнула первой, а Любава потянулась вслед за ней, когда со стороны ворот донеслись взволнованные голоса, а после прямо на подворье через них влетел всадник. На мгновение воевода напрягся, и рука сама потянулась к мечу, но после он узнал в запыленном, замыленном лице одного из старших гридней, Лутобора. Тот соскочил на землю прямо на ходу, и отроки едва подоспели поймать поводья и остановить жеребца.

Тяжело, прерывисто дыша, он склонился перед Ярославом и прохрипел.

— Батька… беда…

На них глядели со всего двора, а две перепугавшихся княжны вжимались с обеих сторон в княгиню, которая нынче казалась такой же взволнованной.

— Ступай за мной, — немедля велел Ярослав гридню, кивком головы показал воеводе следовать за ним и поспешил в терем.

Внутри просторных длинных сеней он поймал холопа и приказал тотчас найти и привести к нему сотника Стемида. Втроем они вошли в гридницу, и воевода шел из них последним, сверля тяжелым взглядом потемневший от пота затылок гридня Лутобора, принесшего дурные вести. От того разве что пар нынче не шел — таким он был запыхавшимся и растрепанным.

— Принеси-ка нам холодненького кваса! — велел воевода другому отроку, прежде чем закрыть за собой тяжелые двери гридницы.

Переступив с ноги на ногу и оправив на себе теплую, шерстяную рубаху, Лутобор покаянно посмотрел на князя. Были они оба ровесниками, и много зим назад бывало, что воевода ставил их в пару поупражняться с мечом. Гридень смахнул со лба слипшиеся, некогда светлые волосы и заговорил. Его голос звучал твердо и уверенно.

— Не доглядели мы за Белоозером, князь. Твоя воли — казни.

— Как — не доглядели?

Тихонько пискнув, в горницу вошла девка с кувшином кваса и тремя чарками. Пока она не вышла, никто их мужчин больше не говорил. Лутобор облизал сухие губы — пить хотелось нестерпимо — и усилием воли заставил себя отвернуться от кувшина и поглядеть на своего князя.

— Воевода его… Драганом кличут… увел дружину за собой. Сказал, мол, на охоту. Еще до Осенин. Токмо не вернулся никто из них и по сю пору.

Раздался негромкий стук. Это Ярослав расколошматил одну из глиняных чарок о дощатый пол.

— Целую дружину прозевал! — дядька Крут постучал кулаком по лбу. — Да как ты гриднем заделался!

— Не береди, воевода, — огрызнулся Лутобор, метнув злой взгляд темными глазищами. — Коли нужда будет, я за все головой отвечу.

— Да что с твоей головы-то взять, разума там отродясь не бывало! — дядька Крут махнул рукой и поглядел на рассерженного князя.

Ярослав в ярости измерял гридницу широкими шагами, и его дорожный, припыленный плащ хлестал его по кожаным сапогам всякий раз при развороте. На побледневшем от гнева лице еще резче проступил старый шрам.

— Где Стемида носит, снова девку какую охаживает, — пробормотал князь в полголоса. — Много дружины ушло? — он посмотрел на Лутобора.

— Две трети, может.

— А остальных почему оставили?

— Может, те татями не захотели делаться? — предположил дядька Крут.

— Али для отвода глаз, — здраво отозвался Ярослав.

Немного помолчали.

— Да пей уже, — в раздражении велел князь, заметив очередной жадный взгляд Лутобора в сторону кувшина.

Тот, здоровенный лоб, вдруг отчего-то смутился и склонил голову. Не смущался ведь, когда в оплошности своей князю признавался.

Да и как тут виноватить его, коли судить по Правде? Что бы он, княжий гридень с двумя отроками, сделал против воеводы Драгана да дружины княжича Святополка? Приказывать он им был не вправе, да и Ярослав велел вести себя потише, без нужды никак себя не проявлять. По всему выходило, что его, Лутобора, вины ни в чем и не было. Но тот все одно знал себя виноватым.

Подвел батьку, не смог исполнить его приказ приглядеть за княжичем да за дружиной.

Ярослав потер широкие, густые брови. За стеной терема его поджидали две дюжины добрых молодцев, чтобы отправиться загонять кабана. Но после таких известий ловита станет поперек горла.

В гридницу со всей дури влетел сотник Стемид. Выглядел тот встрепанным не хуже Лутобора: ну как и впрямь со смазливой девки его подняли, едва успел портки да рубаху натянуть, и ту криво. Приглаживая рыжие вихры, сотник поглядел на воеводу, князя да смурного гридня, и все веселье тотчас стекло с его лица.

— Святополк увел из терема дружину, — коротко пояснил ему Ярослав в ответ на вопросительный взгляд. — Во дворе кмети на ловиту сбираются. Вели им расходиться. Не будет нынче никакой ловиты.

Стемид кивнул, как и следовало делать всякий раз, когда приказывал князь. Но смысл услышанного еще не дошел до него в полной мере, и заспавшийся сотник нынче никак не мог уразуметь, куда увел дружину княжич Святополк, да причем тут ловита?.. Но князь велит, и дружина слушается, и потому Стемид, кивнув во второй раз, вышел из гридницы столь же стремительно, как и вошел.

— А что же воевода Брячислав? — Ярослав поглядел на Лутобора.

Он злился, но уже совладал с собой. Взгляд потемневших глаз прояснился, посветлел. И старый шрам перестал столь ярко выделяться на его правой щеке.

— В тереме остался. Мы уж не посмели к нему сунуться, — и Лутобор покаянно развел руками.

— Ну, стало быть, тогда я сам к нему наведаюсь, — криво усмехнулся князь, поглядев на гридня и воеводу.

Дядька Крут медленно покачал головой. Чувство неведомой, нависшей над ними всеми опасности обострилось вдруг во стократ. Оно будто давно преследовало его неотступно, а нынче вдруг разом себя проявило. Затея Мстиславича ему не нравилась со всех сторон, о чем он прямо и сказал.

— А коли это ловушка? Заманивает тебя на свои земли.

— Ну так позаботься, чтобы моя гридь смогла отбить меня из ловушки, — жестко отозвался Ярослав, и его старый пестун нахмурился. Совсем заматерел тот, кого он помнил сопливым мальчишкой.

Поджав губы, воевода скрестил руки на груди. Он смолчал. Князь тоже ничего не говорил какое-то время, лишь продолжал в напряженной задумчивости измерять шагами гридницу.

— Может, ты и прав, — нехотя сказал Ярослав, наконец, и посмотрел на воеводу. — Может, нарочно все так устроил Святополк.

Он вздохнул так, как совсем не пристало князю, и провел рукой по волосам на затылке. На лбу они были перетянуты тонким кожаным шнурком, чтобы не лезли в глаза.

— Вели воеводе Брячиславу явиться к тебе в терем, — подсказал дядька Крут. — Пусть даст ответ за княжича.

— Он не явится, — Ярослав с сомнением покачал головой.

— Ну, все лучше, чем сгоряча в Белоозеро бросаться, — старый пестун пожал плечами. А потом вдруг ухмыльнулся с несвойственной себе хитрецой. — Может, и явится. Княгиня Мальфрида ведь до сих пор у тебя гостит.

Ярослав провел ладонью по короткой светлой бороде. Лутобор стоял молча, не влезая в их разговор. Служил он простым гриднем и пока не дорос советы князю раздавать.

— Передохни малость и отправляйся обратно, — Ярослав повернулся к нему. — Передай воеводе Брячиславу, что видеть его желаю у себя в тереме. Да пусть не медлит.

— Все исполню, князь, — Лутобор поклонился и вышел прочь.

— Поискать бы этого Драгана с дружиной… не мог же он под землю провалиться с войском, — немного помолчав, вновь заговорил дядька Крут.

Ярослав уселся на лавку и залпом опрокинул в себя полную чарку кваса.

— Всюду-то я запаздываю, — пробормотал он вполголоса, и его слова не предназначались для чужих ушей.

— Напрасно ты пригорюнился, Ярко, — помедлив, все же отозвался воевода.

Он назвал князя его детским прозвищем, которым его не звал почти никто с момента, как выдержал Мстиславич Посвящение.

По лицу Ярослава пробежала тень, и он усмехнулся, и поглядел снизу вверх на стоявшего подле лавки пестуна с поджатыми губами, сердито сведенными бровями и сложенными на груди руками.

— Отправь во все стороны гонцов, дядька Крут, — сказал Ярослав. — Нужно разыскать дружину моего брата.

— Не ходила бы ты туда, госпожа, — Чеслава положила руку на стремя и слегка придержала смирную кобылу под Звениславой. Та обернулась на воительницу, но пожала плечами, не став спорить, и вместо очередной лесной тропинки они повернули из к ладожскому терему. И впрямь задержались они маленько. Давно уж следовало воротиться. Свалившись в день суда с лошади, Звениславка мыслила, что ни в жизнь не сядет больше верхом! Боги хранили ее, и отделалась она лишь ушибами, синяками да испугом. Но все же пролежала седмицу напролет на лавке, повинуясь приказанию местного лекаря. Голова у нее всяко кружилась, да перед глазами горница расплывалась, так что она особо не противилась. Чеслава же ту седмицу также пролежала, но на пороге подле двери в ее горницу, о чем княгине потом рассказали смешливые теремные девки. Когда падала, Звенислава и не поняла, почему так случилось. А очнулась уже, и Ярослав сказал, что скинула ее неведомо отчего смирная допрежь кобылка. Звениславка ныне ехала на ней верхом. Воительница сама ей во всем призналась, едва Звенислава поднялась с лавки. Призналась, что озлобилась и потянула поводья, что через нее лошадь княгиню и скинула… Что вспоминать. Все быльем поросло. Зла она на Чеславу не держала и мужу ее — их — тайну не раскрыла. Но порешила, что нужно в седле потверже, поувереннее держаться. Ярослав дозволил, когда она попросилась ездить верхом в лес, что широким кольцом окружал ладожское городище. И вот уже какую седмицу подряд Звенислава исправно забиралась на свою Лакомку и, стиснув поводья, медленно правила в сторону тропинок, затерявшихся в густых деревьях. По приказу князя и по собственной клятве Чеслава всюду ее сопровождала, учила хитростям да премудростям: как с лошадью правильно говорить, каким голосом приказывать, как свистеть, как коленями править… Каждая такая поездка была для воительницы и мукой, и благодатью. Никогда до самой смерти не забудет она, как едва не погубила по собственному скудоумию княгиню. И как та отплатила ей добром за все причиненные обиды. Как смиловалась и позволила жить. Плавно покачиваясь в седлах, они медленно бок о бок ехали по стезе, ведущей в ладожский терем. Звенислава поправила на плечах пушистый мех, что согревал ее свежим, прохладным утром. За Осенинами совсем незаметно наступил Листопад. Еще совсем немного, и начнет похрустывать под ногами поверх листвы тонкая заледеневшая долгой ночью корочка. Для Звениславы это были первые столь суровые осень и зима, разительно отличавшиеся от тех, которых она знавала в прошлой жизни. По правде, она мерзла отчаянно, хоть и куталась в теплые меха и плотную шерсть. У Ярослава она ни в чем не знала нужды и ходила раз в две седмицы на торг, держа в руках туго набитый мужнин кошель. Он велел ей не скупиться, и она училась слушаться мужа. — Кто это? — Чеслава вдруг прищурила единственный глаз и поднесла ладонь к бровям, вглядываясь в стезю перед ними. Где-то впереди вдалеке в сторону терема по дороге брел одинокий путник. А может, и вовсе не в терем он шел, бежала ведь стезя дальше и дальше, к соседним небольшим поселениям да деревенькам. — Да чего ты всполошилась, — Звенислава беспечно махнула рукой. — Мало ли кто идет. Воительница покосилась на нее, поджала рассеченные шрамом губы, но ничего не сказала. Лишь свела посильнее колени в кожаных портках, прибавляя ходу. Лакомка послушно побежала шибче, следуя за серым жеребцом Чеславы. На княжьем подворье царила обычная суета. Чеслава спешилась первой и взяла у Звениславы поводья, а после придержала ее, пока княгиня слезала с Лакомки. Никому из отроков и, тем паче, холопов не доверяла воительница снимать с лошади свою госпожу. Одернув тяжелые юбки и меховую накидку на плечах, Звениславка направилась в терем. С тайной завистью покосилась на Чеславу: той-то вольготно было шагать в кожаных штанах да плаще, что не сковывал движения. Княгине же пришлось пойти на хитрость и прятать холщовые портки под юбкой, чтобы никто не увидал. Вот срам бы был! Еще и добрую ткань пришлось распороть, чтобы на лошадь было сподручнее взбираться. В стороне от терема, ближе к клетям, воевода Крут держал за плечи стоявшего перед ним отрока и потряхивал его, и костерил почем свет стоит. Из-за расстояния княгиня не слышала его слов, но уж больно выразительным было у дядьки Крута лицо. Судя по всему, провинившемуся отроку изрядно попало от строгого, требовательного воеводы. Она и Чеслава уже поднялись на крыльцо, когда у ворот зашевелились кмети, и вскоре показался князь. Он и сотник Стемид нынче делили утреннюю трапезу с кем-то из старых бояр; к своему стыду, Звенислава не запомнила его имя. Ярослав легко соскочил на землю и привычным движением поправил широкий воинский пояс. Как тот отрок, которого костерил дядька Крут, двинулся к князю, Звениславка не углядела. Зато узнала его лицо, когда юноша, наконец, повернулся. Давненько она не видала отрока Горазда, хорошо запомнившегося ей по далекому степному терему дядьки Некрасов и долгому пути в дом ее нового мужа. Двигался тот как-то неумело, будто остерегался чего-то. К князю отрок Горазд подошел со спины, и Ярослав его не видел. А когда обернулся, то на миг застыл в оцепенении, что совсем не подобало князю. Но порой побороть свое удивление был не в силах даже он. Не чураясь того, что на подворье полным-полно людей, отрок Горазд вдруг после пары приветственных слов упал — рухнул — перед Ярославом на колени. Князь отшатнулся и что-то приказал ему, едва разжав зубы. Своенравный отрок упрямо покачал головой. Его губы шевелились, он говорил, но Звенислава не слышала. В изумлении она повернулась к Чеславе, застывшей подле нее на крыльце. ⁃ Что он натворил, этот отрок? Почему стоит перед князем на коленях? ⁃ Коли б я ведала, госпожа, — воительница развела руками. — Давненько я его не видала, к слову. Уж несколько седмиц, чай. Схватив отрока за плечо, Ярослав вздернул его с земли на ноги. На них уже косились, к ним же спешил воевода Крут. Звенислава вдруг поймала взгляд сотника Стемида, и тот подмигнул ей с улыбкой. Мол, ничего страшного. Вечером они трапезничали вчетвером, а случалось такое крайне редко. Обычно за длинным дубовым столом в горнице собирались и ближайшие княжьи дружинники, и бояре, и простые кмети, и князь и княгиня разделяли с ними вечернюю трапезу. Нынче же заместо гридней за столом с ними сидели Любава да Яромира. Обе девочки орудовали ложками, за две щеки уплетая наваристую похлебку, когда Звенислава решилась задать вопрос, мучавший ее еще с утра. — В чем провинился отрок сегодня утром? Ярослав оторвался от похлебки и посмотрел на нее. По его лицу трудно было понять, пришлось ли ему по нраву любопытство жены. — Ни в чем, — он мотнул головой и потянулся за куском хлеба. — Тогда почему Горазд упал перед тобой на колени? Притихшая Любава отложила в сторону ложку и локтем пихнула в бок не прислушавшуюся к разговору взрослых Яромиру, сделав знак глазами: мол, навостри уши! Коли не любы были ему ее вопросы, князь никак этого не показал. Хотя и казалось Звениславке, что как вернулся по утру в терем, словно посмурнел Ярослав. Стал задумчив да мрачен. — Он мыслил, что подвел меня. За то и повинился. Но его вины ни в чем не было, — договорив, он резко повернулся в сторону дочерей, которые почти перестали стучать ложками. — Вы тут уши никак греете? Ему хватило лишь строже нахмурить густые брови, чтобы даже тень любопытства исчезла с лиц девочек, и обе поспешно уткнулись в свои миски. — Батюшка, а дозволишь нам в неделю на вечерки пойти? — не утерпев, Любава поглядела на отца. — У Радмилы в избе все собираются. В начале седмицы отпраздновали Таусень, ознаменовавший полное окончание всех полевых работ. Мужики начали по утрам молотить хлеб и зажгли первый огонь в овинах. Молодые девки да парни порадовалась последним тёплым денькам: пожгли осенние костры да поводили хороводы, провожая лето. В спячку уложился в избах домовой, и хозяйки запекли углы. Прося домового хранить тепло дома зимой, они напекли особых «блинцов» — блинов небольшого размера, а первый блин разделили на четыре части и разнесли по углам избы как подношение, чтобы дух дома был сыт и спокоен. После Таусеня начиналась долгая пора посиделок да вечерок — вплоть до самой весны. Собираясь в избах у подружек, девицы рукодельничали, ткали и вышивали, а заодно гадали на женихов — те, кто постарше. Ровесницы Любавы и Яромиры исполняли родительские наказы — уроки — и рукодельничали под присмотром кого-то из мужатых женщин. — Малы вы еще, — Ярослав все же с сомнением покачал головой. — Ничего и не малы! — громко воспротивилась старшая княжна. — Я вышиваю совсем как взрослая, мне и матушка-княгиня так говорит! — А ведешь себя как дитя. Несмотря на сказанное, когда князь посмотрел на Звениславу, его глаза улыбались. Он вновь собрался заговорить с дочерью, но из глубины терема раздался пронзительный, испуганный крик. От него кровь тотчас стыла в жилах, и на ум приходили самые смурные мысли. — Макошь-матушка, княгинюшка моя! Что делается-я-я-я-я! Подсобите, кто-нибудь, подсобите! Ярослав вскочил с лавки и бросился прочь из горницы, Звениславка — следом за ним. Женщина продолжала кричать и, выбежав за дверь, княгиня поняла, что кричали где-то на женской стороне терема. Мужчинам на нее ступать запрещалось — всем, окромя князя. Но нынче был особый случай — уж слишком жутко звучали громкие, тоскливые завывания, и потому, когда Звениславка добежала до той половины, кроме Ярослава там собрались уже и холопы, и теремные девки, и пара кметей. Оказалось, что кричала служанка княгини Мальфриды. Она сползла по бревенчатой стене на дощатый пол и, обхватив себя ладонями за лицо, продолжала тихонько завывать. Разумных слов от нее сложно было добиться, и Ярослав первым толкнул приоткрытую дверь в горницы княгини Мальфриды. Она едва покидала их в последние седмицы. Сперва из высокомерия и гордыни, а после уже и князь ей воспретил свободно гулять по терему, рассказав, что княжич, ее сын, замыслил предательство да измену. Внутри Звениславки все оборвалось, когда она смотрела мужу в спину. Стало вдруг холодно, и она обхватила ладонями свои плечи. А вдруг руки наложила на себя гордая княгиня? Выходит, это они ее погубили? — А вы что тут забыли! Ну-ка живо отсюда, живо! После ругани раздались тонкие детские всхлипы, и Звенислава стремительно обернулась. Конечно же, Любава и Яромира не утерпели и побежали за ними, а она совсем про них позабыла в суматохе! А нынче прибежавший на шум сотник Стемид держал обеих княжон за уши, пока выговаривал им за неуемное любопытство. Звенислава подскочила к ним словно орлица и сперва отвела руки сотника подальше от детских ушей, а уже после принялась их ругать. — Никаких тебе вечерок у Радмилы, Любава! — горячо говорила она. — Будешь в горнице сидеть и вышивать под присмотром тетушки Бережаны! Сколько я тебя выгораживала перед князем-батюшкой за подслушивание, а тебе все как с гуся вода! Конечно же, Любава тотчас разревелась от обиды и несправедливости. Пока Звенислава говорила с девочками и отправляла их спать, передав с рук на руки подоспевшим нянькам, оказалось, что княгиня Мальфрида жива. Токмо заледенела вся, стала холоднее снега, да дышала едва-едва. Почти не вздымалась ее укрытая покрывалом грудь. Верная ее служанка пришла в горницы госпожи, чтобы принести ей ко сну теплого киселя да сладкого пирожка, и увидала, что лежит та подобно мертвой на постели поверх шкур да покрывала. Косы разобраны к ночи, волосы гладко зачесаны, все несчетные украшения сняты и сложены на столе ровным рядком. Токмо вот лицо белее молока, а губы — что у мертвой. И не просыпается княгиня, как бы сильно ее ни трясли, ни звали да ни хлопали по щекам. Еще говорили, что подле постели на полу валялся обгоревший, почерневший предмет. Не то кость, не то шкатулка деревянная, не то жезл — было не разобрать. Звениславка сама в горницу к княгине входить не стала. Хватило услышанного от холопов да теремных девок. На учиненный служанкой переполох и без нее слетелась добрая половина терема. И еще больше придут, коли кто учинил над княгиней Мальфридой зло под крышей князя Ярослава. Придут и воеводы, и бояре, и гридни — охранять. Той ночью Звенислава засыпала в постели одна, зарывшись едва ли не с головой в меховое покрывало. Отчего-то она зябла. Ее муж остался в горницах княгини Мальфриды, а к дверям жены помимо Чеславы приставил еще и второго кметя. По всему выходило, кто-то чужой проник в княжий терем и сотворил со старой княгиней такое. Благо, что не убил! Хотя благо ли?.. Как мертвая ведь она там лежала, одной ногой ступила уже за Калинов Мост, в Яви-то лишь клочок живота остался. Посреди ночи в дверь тихонько поскреблись, и Звениславка вздрогнула, тотчас проснувшись. Оказалось, плачет и не может заснуть Яромира. Наслушалась дуреха разговоров слуг — оторвать бы те языки, которыми они мололи без дела при несмышленых девчонках. На остаток ночи Звенислава ушла в горницу к княжнам, но сама больше уже так и не заснула. — Спой нам, — попросила сонная Любава, плотнее придвигаясь к Яромире, с которой нынче ночью они делили одну лавку. Запахнув на груди накинутый поверх длинной рубахи платок, Звениславка присела на краешек лавки и погладила одеяло, которым укрывались девочке. Обе смотрели на нее широко распахнутыми, темными в тусклом свете лучины глазенками. — Но вы пообещайте, что тотчас заснете! — она шутливо погрозила им пальцем и завела негромким, чистым голосом: — Баю, баюшки, баю, Баю милую дитю: Ты спи-почивай, Глаз своих не раскрывай. Баю, баюшки, баю, Бай хорошую мою: Ты спи-усни, Угомон тебя возьми. Баю, баюшки, баю, Бай красавицу мою: Сон да дремá Моей милой в головá.

Утром любопытство все же взяло верх. Сразу после трапезы, оставив княжон на попечение мамок да нянек, Звенислава поднялась по всходу в горницы княгини Мальфриды. Она едва дышала, словно вот-вот должна была войти в клетку к опасному, хищному зверю. Все внутри скручивалось в предчувствии неведомой беды. Она ощущала, как по позвонкам на спине ползет дорожка невидимого холода. — Не ходи туда, госпожа, — в последний раз попыталась отговорить ее Чеслава, следовавшая за ней по пятам, но Звенислава решительно мотнула головой. Она должна. Не ведала, почему — но должна. Коли и подивился стоявший на страже в дверях кметь, завидев княгиню да воительницу, то ничего не сказал. И пропустил их молча и безропотно. Видать, князь иного не приказывал. Чудно. Сглотнув тяжелый комок в горле, Звенислава твердо перешагнула порог горницы. Все внутри оказалось и впрямь так, как рассказывали другие. Лежала заледеневшая княгиня на неразобранной постели точно мертвая. Лишь едва заметно, редко-редко вздымалась ее грудь, вороша накинутое поверх нее покрывало. С трудом Звенислава отвела взгляд от ее белого лица и неподвижных, сомкнутых губ. — Идем, госпожа, — Чеслава потянула ее за руку. — Поглядела, и будет! И лучше бы ей было послушать воительницу, лучше бы ей было отвернуться и выйти из горницы прочь! Но неведомая сила толкнула Звениславу вперед, заставила вплотную подойти к постели и протянуть руку, коснуться обжигающе ледяной кожи на запястье Мальфриды. Тогда-то молодая княгиня его и увидела. Разглядела так и валявшийся на покрытом шкурами полу, никем не тронутый, обожжённый предмет. Тонкий, пронзительный всхлип вырвался у нее из груди, и Звенислава рухнула бы словно подкошенная на колени, не подхвати ее под руки Чеслава. Лежал прямо перед ее глазами сгоревший на половину торквес. А уцелевшая его сторона была покрыта засохшей, бурой кровью. Ровно такой торквес видела сейчас Звенислава, как попросила у нее тогда в горницах госпожа Зима. Ровно такой, какой она сама заказала кузнецу исполнить и передала потом знахарке, вновь встретившись с ней в тайном условном месте. Никому не сказав ни слова — мужу своему не сказав! Пронеслась у нее перед глазами вся знахаркина ворожба. Вспомнила, как тогда, во время долгого пути на Ладогу глубокой ночью увидала она госпожу Зиму стоящей посреди ручья. А вода в нем тогда текла темно-серая, почти черная. Держала в руках знахарка что-то серебряное, ярким отблеском вспыхнувшее под лучом лунного света Звенислава вновь поглядела на обугленный, обгоревший, покрытый кровью торквес. Да на княгиню Мальфриду — застывшую, едва ли живую. Все было неправильно, все было не так! Не так, как в обычной жизни. А чуждо, иначе, зло! Догадавшись обо всем, Звенислава бросилась прочь из горницы. Она оттолкнула руки Чеславы, желавшей ее удержать, и поспешила вперед. Она бежала, подобрав подол пышных юбок, что совсем не пристало княгине. Ей было все равно. Оказавшись на другой половине терема, Звениславка взметалась, не ведая, куда идти. Она схватила за локоть повстречавшегося мальчишку-холопа, и тот, рассеянно хлопая глазами, сказал ей, что князя в горницах давно уж нет. Едва ли не в беспамятстве, княгиня сбежала по всходу вниз, и теремные девки стали поглядывать на нее с испугом. Уж как бы умом ни помутилась… Чеслава спешила за ней, но не смела удерживать против воли. Кто-то сказал Звениславе, что князь в гриднице, беседует с мужами, и она поспешила туда. Она не помыслила даже, что Ярослав там, верно, не один; что негоже ей тревожить его; негоже при посторонних заговаривать. Ужас затмевал ее разум, и потому Звенислава торопливо вошла в гридницу, и отроки едва поспели отворить перед ней дверь. Ярослав с сотником Стемидом и двумя своими воеводами корпел над картами, развернутыми на длинном дубовом столе, когда от дела их отвлек быстрый стук башмачков княгини по дощатому полу. Он вскинул, было, недовольный, нахмуренный взгляд, ставший тотчас тревожным — стоило ему посмотреть на Звениславу. Бескровное, бледное как молоко лицо и широко распахнутые, испуганные глаза. И она шла, спешила к нему через всю гридницу, ничего и никого пред собой не видя и не замечая. Досель такого еще не случалось! Ярослав встал из-за стола, и следом за ним поднялась на ноги сотник Стемид и воеводы. ⁃ Княже! — звонко позвала Звенислава, и он безотчетно шагнул ей навстречу. Что-то случилось, понял князь. Что-то, заставившее княгиню прибежать к нему в испуге, презрев все должное. Кивком головы он велел своим воеводам покинуть гридницу, вскинутой ладонью остановил вошедшую вслед за своей госпожой Чеславу и вовремя. Потому как, подойдя, наконец, к мужу, Звенислава рухнула перед ним на колени и разрыдалась, обнимая его сапоги. ⁃ Я виновата, господин, я виновата… казни меня. Князь, видавший всякое, опешил. С краткое мгновение он глядел сверху вниз на Звениславу, распростершуюся подле его сапог, а после склонился к ней и сжал плечи, заставляя посмотреть себе в глаза. ⁃ Тихо, тихо, — зашептал как дитю. Он не умел утешать. Он уже не помнил, утешала ли его в детстве мать. Помнил лишь, что, оказавшись ребятенком на княжьем дворе, ласки али утешения он больше не знал. Она подняла на него заплаканное, бледное лицо. Ярослав видел кровь и смерть с детских лет, пока еще бегал по двору в одной рубашонке. Своего первого врага он убил, когда ему едва минула одиннадцатая зима. Без счету раз он слышал рыдания, мольбы о помощи, просьбы пощадить. Слышал горький вдовий плач, крики детей, стоны раненых и умирающих. Он сам перемалывал деревянные палки зубами, чтобы не кричать, когда его врачевали лекари. Но слезы Звениславы… Ее тоскливый, забитый, обреченный взгляд… спроси кто, и вовек не ответил бы князь, что в тот миг делалось с его сердцем. ⁃ Касаточка моя, — позвал он ее, не ведая, что знал это слово раньше. — Обидел тебя кто?.. * Листопад — октябрь

* Неделя — последний день недели у славян назывался неделя, то есть "нет дел". В него обычно отдыхали, устраивали посиделки и тд.

* Вечерки, посиделки, беседы — это собрания молодежи и подростков в долгие зимние вечера.

От автора: Это сложная часть. Но все не так плохо, как может показаться в какой-то момент.

…

⁃ Касаточка моя, — позвал он ее, не ведая, что знал это слово раньше. — Обидел тебя кто?.. Сгорбившись, Звениславка склонила голову. От его нечаянной, редкой ласки сделалось лишь горше. Ни за что бы он не назвал ее так, коли ведал бы, что она натворила. Сейчас она расскажет, и князь отпустит ее плечи, оттолкнет в сторону и резко выпрямится, повелительным жестом откинет за спину свой плащ. Чтобы ничем ненароком не коснуться своей грязной жены. Непрошенное воспоминание пришло на ум. Не так давно Звенислава уже стояла подле мужа на коленях, когда разувала его после свадебного пира. Он сидел тогда на лавке и точно также смотрел на нее сверху вниз… Недвижимый как скала, положив ладони на бедра, он сидел и лишь молча наблюдал, как она снимает сперва его правый сапог, а затем — левый. Ни единым жестом он не подсобил ей, не потянулся в ее сторону, ибо так было заведено. А после, когда, отложив в сторону сапог, Звенислава отважилась поднять лицо и взглянуть на мужа, он подхватил ее на руки будто перышко и усадил себе на колени… Она моргнула, и воспоминание минуло. ⁃ Что приключилось, милая? — спросил Ярослав, заметив, что жена перестала горестно рыдать. Придерживая ее за плечи, он встал сам и помог подняться ей. Звениславе бы оттолкнуть его руки, ведь у нее не было права на его жалость. Она предала его — своего князя, мужа, господина. Она не смеет купаться в его ласковом взгляде, не смеет слышать ласковый голос, чувствовать бережное касание его пальцев. Она сотворила такое, что заслуживает, чтобы эти пальцы, от которых она не знала прежде боли, вытащили из-под кики ее косы да хорошенько за них оттаскали. ⁃ Княгиня Мальфрида… — вздохнув, сказала Звенислава. — То моя вина… ⁃ Что говоришь ты? — князь переменился в лице, когда она заговорила об его мачехе. Он как раз усадил жену на лавку подле стола и сам сел напротив. Сгорбившись, Звениславка склонила голову, опустив взгляд на сложенные на коленях руки, и стиснула в кулаках подол дорогого, расшитого платья до побелевших костяшек. На мужа смотреть сил у нее не было. Она и так ведала, как потемнеют от гнева его светлые глаза, как побледнеет старый шрам на щеке, как заходят по лицу желваки — до того крепко князь стискивал зубы всякий раз, когда гневался. Вздохнув, Звенислава рассказала мужу все. Как пришла однажды в терем ее дядьки незнакомая женщина-знахарка, назвавшаяся Зимой. Как она вылечила дядьку от недуга, когда прочие лекари лишь разводили руками да велели готовиться подносить Богам поминальные жертвы, ибо долго дядька Некрас не проживет. Как приветил ее тогда князь, оправившись от тяжелой лихоманки. Как она сама, Звенислава, подсобляла госпоже Зиме с врачеванием, собирала для нее травы, заваривала целебные настойки и толкла мази… Как в четыре руки они накладывали повязки кметям Ярослава, посеченным хазарами перед самыми воротами дядькиного терема. Как шептались за спиной у знахарки, что та ведьма и ворожит на железе. Ярослав слушал, не перебивая, но все больше темнел лицом. Звенислава старалась пореже на него глядеть. И без того недоставало храбрости в ее зайчишечьем сердечке. Коли посмотрит на хмурого, грозного князя, так и вовсе последнюю смелость растеряет. Уйдет в пятки робкая душонка, и слова вымолвить не сможет. Звенислава рассказала мужу, как однажды ночью во время пути на Ладогу воочию убедилась, что слухи про знахарку оказались правдивы: она ворожила, стоя в реке, и вода бурлила черным. Как она забеспокоилась, когда госпожа Зима пропала, едва впереди по стезе показался ладожский терем. Как однажды увидала ее, никем не замеченную, замотанную в тряпье, в своих горницах. Как попросила знахарка ее втайне заказать у кузнеца в городище торквес и даже показала рисунок угольком на бересте. Как послушно она исполнила ее просьбу, дважды встречалась с кузнецом, ускользая из терема прочь, никому ничего не говоря. И как узнала тот торквес в обуглившемся, покрытым кровью княгини Мальфриды куске железа, что нашли подле ее холодного тела. ⁃ Прости меня, господин. Выходит, моими руками пришла в твой дом беда. Договорив, она замолчала. Ссутулилась и еще пуще склонила голову, хотя казалось, что ниже уж некуда. Она ждала, что скажет князь. Ждала его приговора. Ярослав устало потер переносицу. Глупая, глупая девка сидела перед ним. ⁃ А попроси она нож, ты бы тоже дала? — спросил он строго. ⁃ Нет, — она быстро-быстро замотала головой. — Я не ведала, для чего ей торквес! Она сказала, что в дар для ее давней подруги… Князь так на нее посмотрел, что Звениславка разом замолчала и подавилась словами, позабыв, что еще хотела сказать. ⁃ Как ты могла ей поверить? Нынче Ярослав говорил с ней холодно и враждебно, словно и не он совсем недавно назвал ее касаточкой и силился припомнить все ласковые слова, которые только знал. Она заслужила, Звениславка это знала. Заслужила и ярость мужа, и его злость, и недоверие. И строгий взгляд из-под нахмуренный бровей, и суровый прищур его потемневших глаз. Она чувствовала себя голой, когда он вот так глядел на нее, пронзая насквозь. Голой и беззащитной, да так в общем-то и было. Он ее господин, и он один нынче вправе распоряжаться ее жизнью. Вправе ее наказать. Хотелось плакать, но Звенислава крепилась. Простит ли он ее? Сможет ли когда-нибудь вновь доверять? После всего, что случилось; после всего, что она скрывала от него? Пусть по глупости да наивности, без злого умысла, не замышляя дурное, но все же скрывала. ⁃ Она была ко мне добра, — Звенислава ответила на вопрос мужа единственную правду. *** Тем вечером в горнице при тусклом свете жировика она дожидалась князя до поздней ночи. Сидела на их покрытой мехами постели и сперва пыталась вышивать мужу рубаху, но вскоре бросила, исколов все пальцы и трижды спутав нитки. Тяжелая, богато украшенная кика лежала подле нее на лавке. Сегодня она сдавливала голову Звениславы неподъёмным обручем, отчего ломило виски. Отложив в сторону шитье, княгиня уже не стала браться ни за что иное, а лишь глядела на закрытую дверь в томительном, мучительном ожидании да чутко прислушивалась к каждому шороху за стенами. Хоть и знала, что прислушиваться все впусте. Ярослав хозяином бесшумно ступал в своем тереме всюду, куда бы ни направился. Даже скрипящие, громкие половицы молчали под его сапогами. Звенислава отпустила теремную девку и насилу прогнала воительницу Чеславу. Никого не хотелось видеть, ни с кем не хотелось говорить. Все нутро сжималось в страхе, скручивалось в тугой комок наполненного ужасом ожидания. Князь был в своем праве всяко наказать ее. Мог бы и убить, и никто слова бы ему не сказал. Ну, разве что Чеслава вступилась бы за нее теперь… Она вздрогнула, когда открылась дверь, и в горницу вошел Ярослав. Увидев ее, он нахмурился, и Звениславке захотелось сжаться до крошки от каравая на дубовом столе, исчезнуть тотчас из горницы, из терема, лишь бы не испытывать на себе этот взгляд, которым князь ломал мужей куда как сильнее, смелее ее. ⁃ Не спишь, — сказал он, и в ночной тишине его слова прозвучали особенно колко, почти враждебно. Ярослав расстегнул фибулу на левом плече и позволил княжьему плащу стечь с себя на дощатый пол. Он все делал будто бы через силу, словно каждое движение отзывалось в теле болью. Под плащом у него была теплая рубаха из шерсти. Звениславка сама ткала ее, сама вышивала красивый узор на вороте и рукавах. Она не знала, что сказать князю, да и стоит ли. Резким, рваным движением Ярослав дернул на вороте рубахи завязки и, стянув ее через голову, также уронил на пол. Звенислава с трудом сглотнула, наблюдая, как муж подходит к ней с ожесточенным, суровым лицом. Князь сжал ее плечи и поднял с постели, поставив пред собой. Молча, не говоря ни слова, он снял с княгини верхнюю свиту, развязал пояс поневы, отбросил ее в сторону вместе с рубахой. Он дернул ленты на ее косах, и она почувствовала, как прядь за прядью расплетаются ее длинные волосы. Оставшись лишь в исподнем, Звенислава клацнула зубами, задрожала от холода и страха и безотчетно попыталась прикрыть руками грудь. Но Ярослав резко одернул ее, отвел в стороны руки, сжав ей запястья. Хуже всего было его молчание. Звенислава пережила бы все, скажи он хоть слово! Но князь лишь выжигал ее нутро своим взглядом и ничего не говорил. Его прикосновения приносили с собой лишь холод; он был нарочито груб с ней — впервые на ее памяти. Доселе Звенислава не видела от него жестокости. Стало быть, нынче настал тот час. Она разумела, что он решил наказать ее так. Слышала немало таких рассказов еще в далеком-далеком степном тереме дядьки Некраса, когда бегала с Рогнедой на посиделки. Звенислава приказала себе стерпеть. Она не станет противиться. Она сожмет зубы и примет должное. Она заслужила. Заслужила все. Княгиня едва заметно повела подбородком, поднимая голову. Пока Ярослав стаскивал с нее исподнюю рубаху, она приказала себе смотреть ему на переносицу и ни в коем случае не глядеть в глаза! Князь был хмур и сосредоточен, словно говорил на вече с боярами, а не раздевал свою водимую. Следом за ее исподней рубахой на пол полетел его кожаный воинский пояс и портки. Ярослав мертвой хваткой сжал ей запястье, подвел к постели и подтолкнул, заставив спиной опуститься на меховые шкуры. Звенислава издала звук, похожий на писк, стиснула в ладонях мягкий мех и уставилась в потолок, плотно сжав ноги. Когда князь навис над нею, выпрямленными руками упираясь в постель по обе стороны от ее лица, по щеке Звениславы скользнули две быстрых слезинки. Она уже не девица, чтобы плакать под мужем… Моргнув, она сделала то, чего боялась больше всего — случайно заглянула Ярославу в глаза. Она поспешно отвернула в сторону лицо и, стиснув зубы, принялась разглядывать его правую руку, всю в шрамах и ожогах по локоть. Левая рука князя требовательно легла ей на бедро, заставляя раздвинуть ноги, и Звенислава подчинилась. Согнув руки и навалившись на нее сверху, тяжестью своего тела он вдавил ее в меховые шкуры, и она зажмурилась, затаив дыхание. Прошел миг, другой, третий. Ничего не происходило. Решившись, Звенислава приоткрыла один глаз. Лицо Ярослава было близко-близко: она могла почувствовать его дыхание, разглядеть все ниточки морщин и шрамов. Она видела, как бьется жилка у него на шее, чувствовала его запах: горечь разнотравья, сладость хмельного меда, терпкость мужского тела. Видела стиснутые до судороги челюсти. Видела, как что-то ломается у него во взгляде, разлетается на сотни маленьких щепок. А потом Ярослав тихо, утробно зарычал и с видимым усилием подался назад, отрывая себя от жены. Он отодвинулся от нее и встал, рваными движениями натянул отброшенные в стороны портки и сел на постель — к ней спиной. Ничего не разумея, Звенислава захлопала глазами. Она протянула к нему руку, желая коснуться, но одернула сама себя. Напряженные жилы бугрились над его лопатками, заставляя плечи каменеть. — Ярослав, — она позвала его тихим голосом, охрипшим от долгого молчания и страха, и подползла к нему поближе, прижалась щекой к плечу и закрыла глаза. На ресницах вновь дрожали слезы, на сей раз другого толка. Князь повернул в ее сторону голову. — Господин, пожалуйста, — она всхлипнула, изо всех сил борясь со слезами. — Прошу тебя… Звенислава боялась, когда муж вошел в горницу с холодным, отстраненным лицом. Боялась, когда он грубо стащил с нее одежу и повел к постели, железной хваткой сжав запястья. Боялась, когда навис над нею и положил руку на бедро, заставив развести ноги. Но тогда ее страх и вполовину не был так велик, как стал нынче. Она не ведала чего ждать. Коли муж передумал, коли не станет ее наказывать — значит, никогда и не простит? Али замыслил иное и отошлет ее с глаз долой, в маленький удел на границе княжества?.. Как была нагая, Звенислава медленно подползла к краю постели и стекла на пол, укрытый медвежьей шкурой. Она обняла неподвижного мужа за ногу, щекой вдавилась ему в бедро, крепко зажмурившись, и спутанные, распущенные волосы укрыли ее спину густым плащом. Она не знала, как еще убедить князя в том, что не замышляла ничего дурного ни против него, ни против его семьи. Какие еще подобрать слова?.. Раздался тяжелый вздох, и спустя бесконечную, невероятно долгую минуту рука Ярослава легла ей на макушку и погладила, как дитя. Верно, даже суровый князь не мог нынче гневаться на нагую, перепуганную девку, жавшуюся к его ногам так, словно был он последним устойчивым камешком на сотрясавшейся земле. Звениславка закусила изнутри щеки, удерживаясь от всхлипа. — Посидишь в горницах пару седмиц, Чеслава тебя постережет, — сказал он ей, и в его голосе больше не слышались ни злость, ни холодность. — Нос наружу казать не смей. И неясно, чего больше в его приказе: наказания али заботы, чтобы вновь не пришла к ней знахарка с чудной просьбой, обернувшейся бедой. Она закивала и подняла на него блестящий от непролитых слез взгляд. Ярослав тоже смотрел на нее: бесконечно устало и все еще хмуро. Но лицо его все же смягчилось. Разгладилась глубокая складка меж густых бровей, ушел из взгляда недоверчивый, испытующий прищур. — Спасибо, спасибо, — шептала Звенислава сухими, искусанными губами. Горячая как пламя благодарность разливалась внутри нее. Казалось, минуло все худое, что она успела себе вообразить за этот бесконечный день. Ярослав гневался, но уже иначе. Она по-прежнему была виновата, по-прежнему натворила много всего, но внутри тлела робкая надежда, что ничего не потеряно. Что муж ее простит. Что однажды вновь посмотрит на нее с той нежностью и ласково позовет… Будто прочитав ее мысли, Ярослав склонился и поднял ее со шкуры, усадив себе на колени. Не стерпев, Звениславка расплакалась, спрятав лицо у него на плече. — Я не ведала, не ведала про торквес, — вновь и вновь повторяла она, чувствуя тепло его тела. — Я даже не помыслила тебе рассказать… Я никогда бы не стала ей помогать, коли б знала, для чего… Он слушал ее и гладил по растрепавшимся волосам — монотонно и размеренно, размышляя о чем-то своем. Когда рыдания, наконец, затихли, и Звенислава пригрелась в его тепле, замерла, стараясь не шевелиться, чтобы никак ненароком не нарушить тот воцарившийся, хрупкий покой, Ярослав разрушил его сам. — Ты никогда больше не посмеешь ничего от меня утаить, — сказал он, поймав встревоженный взгляд жены. — Никогда. — Я обещаю, господин, я обещаю, — горячо зашептала она.

Колокольчики в волосах IV

Иштар бродила по пепелищу. На сей раз — взаправду. На почтительном расстоянии от нее следовали трое приставленных Барсбеком хазар. Ее сторожа. Во время битвы русы стояли крепко. Это признавал даже питавший к ним жгучую ненависть Барсбек. Русы стояли крепко и стояли насмерть. Ни один кусок чужой земли не дался хазарам легко. Ни один из русов не струсил, не побежал. Не открыл ворота, чтобы пропустить в крошечный дворец вражеское войско. Они бились отважно и храбро, два долгих дня и ночи. Кто-то даже сумел сбежать тайком, под покровом темноты, пока воины были заняты тем, что убивали друг друга. Иштар слышала, как лютовал Барсбек. Он-то желал уничтожить всех и каждого. Но тархан русов пал в бою не от его руки. И жена тархана русов погубила себя сама, выпив яд. После того, как в деревянном дворце нашли бездыханное тело немолодой женщины в богатых одеждах, Барсбек и велел спалить дотла все, что уцелело в битве. Запылал деревянный дворец, занялись огнем постройки поменьше во внутреннем дворе, и вскоре пожар охватил все вокруг, даже деревянный частокол, с которого русы осыпали хазар стрелами и щедро поливали горячей смолой, а позже, когда она закончилась, — кипящей водой. Во дворце они нашли немного золота и украшений — верно, принадлежали раньше семье мертвого тархана русов. Но сокровищница выглядела опустевшей. Словно кто-то запустил в нее уже руку и увез с собой ее часть. Добычи оказалось мало, а вот мертвых хазар — много. Иштар слышала, как об этом шептались солдаты. В тот раз в отличие от многих битв хазарам никого не удалось взять в полон. Все воины и защитники деревянного дворца пали. Выживших добили уже сами они. Кому-то из простого люда удалось сбежать, и поговаривали, то ли дочь, то ли сын местного тархана также смогли исчезнуть из родной разорённой земли. Русам повезло, ведь хазары привыкли брать в поверженном дворце богатую добычу и захватывать новых рабов. Барсбек отправил вслед сбежавшим погоню, и кто-то из войска даже роптал вполголоса, но полководец вскорости пресек любые недовольства, велев казнить самых громких и возмущавшихся. Обычно хазары редко преследовали тех, кому удалось уйти, если после битвы уже прошло какое-то время. Они считали, что пусть проигравшие бегут, пусть разнесут по ближайшим княжествам весть, что хазары пришли. Что спалили дотла их безобразные деревянные шатры. Потому и роптали некоторые солдаты. Они считали, что Барсбек нарушил многовековые традиции, отправив своих людей по следу. Но полководец думал иначе. Он думал, что им пригодится сын или дочь местного тархана, если слухи окажутся правдой. Когда Иштар, наконец, привезли к месту битвы, все уже выгорело дотла. Она застала лишь висящий в воздухе серый пепел. И черные угли под своими башмачками из мягкой кожи. Говорили, вся кровь отлила от ее острого, скуластого лица. Говорили, стала она белее молока. Она и сама помнила, как споткнулась и пошатнулась, едва спустившись с лошади. До того сильно увиденное напомнило о чудовищном сне, который она гнала из головы изо всех сил! И пепелище, и запах гари, и черный вкус воздуха, и серое марево вокруг… Лишь одно отличалось. Барсбек был жив. Ранен, но жив. Он не звал ее к себе под навес, и она сама не ходила. Лекари говорили, что молодой полководец быстро оправится от ран, и Иштар велела себе не волноваться о нем. Она должна наглухо запечатать свое глупое сердечко под семью тяжелыми замками, иначе быть беде. Иначе у нее никогда не получится осуществить задуманное. Несмотря на битву, ее по-прежнему стерегли зорко и чутко. Барсбек своего приказа не отменил, и пока она могла лишь кусать в беспомощности костяшки кулаков и злиться на глупого мужчину. Она все еще намеревалась сбежать, ведь уже подходил срок для исполнения второй части приказа ее отца: отвезти Иштар к Саркелу после того, как будет захвачен деревянный дворец Нишу-хана. Порой Иштар малодушно и наивно думала, что Барсбек лукавит, когда говорит о своих ранах. Он с трудом передвигался по становищу, разбитому войском неподалеку от сгоревшего дворца русов, и как-то уж слишком нарочито держался за левый бок, где под кафтаном скрывался толстый слой повязок. Как-то слишком напоказ прикладывал ладонь к виску, по которому чиркнула стрела, да который все еще кровил. Она думала, что полководец всячески оттягивает срок, чтобы везти ее к Саркелу. «Тогда бы и надсмотрщиков еще от меня убрал бы! — злилась на него Иштар. — Я бы сбежала, и не пришлось бы никого везти!» Она покосилась себе за спину. Позади нее, как и прежде, возвышались фигуры трех ее сторожей. На ночь двое из них каждый в свой черед несли дозор у полога в ее палатку, и у нее никак не получалось ускользнуть от их зоркого, пристального взора. А время подобно песку все утекало сквозь пальцы. Скоро уже Барсбек окончательно оправится от ран — выдуманных ли, настоящих ли, и настанет тот час. Ни одной весточки они не получили еще от Багатур-тархана, и это одновременно тревожило и грело душу Иштар. Отец уехал в столицу, а там всякое может произойти, когда жадные тарханы начнут грызться за власть, деньги и влияние словно дикие, хищные кошки. И смерть отца будет означать конец всем его договоренностям. И некому будет уже отправить ее русам как жертвенного барана на заклание. Мешочек, наполненный золотом и драгоценностями, все еще был крепко примотан к плоскому, поджарому животу Иштар. Он согревал ее в холодные степные ночи лучше любых шкур. Чем дольше они оставались на одном месте, тем лучше. Уже совсем скоро день по продолжительности сравняется с ночью, и с той поры пойдет отчет времени к зиме. А зимой хазары не воевали. Они возвращались в свои огромные каменные дворцы и пировали, празднуя победы. Зимой хазары делили награбленное в затяжных военных походах, в которые отправлялись по весне. Зимой по нескольку дней праздновали свадьбы и заключали союзы. Зимой они предпочитали грызться друг с другом в столице и травить своих соперников медленными ядами. Если Иштар повезет, у нее будет время еще хотя бы до весны. Если только Багатур-тархан задержится в далеком-далеком Хамлидже, столице хазарского каганата. Она молилась об этом каждую ночь. В один из вечеров во время скудной трапезы сухими лепешками и жесткой, сушеной кониной, которую нужно было вымачивать часами, чтобы прожевать, с дальнего конца хазарского лагеря послышались оживленные, громкие голоса. Иштар покосилась на Барсбека, сидевшего на расстоянии от нее в окружении своих воинов. Полководец вскинул голову, прислушиваясь. Он как раз встал, когда с донесением прибежал хазарин. — Вернулся Тармач! — выпалил тот быстро. — Они ведут руса! Войско заметно оживилось, по всему становищу послышались громкие, возбужденные голоса. В минувшие после битвы дни ничего не происходило. Последним зрелищем оказался пожар, охвативший шатры русов, но он давно потух, а все деревянные постройки выгорели дотла. В том же огне хазары сожгли павших воинов, а ранеными занимались несколько лекарей. Те, кому посчастливилось не получить в битве серьезных повреждений, маялись от скуки. Нечего было грабить, некого было искать по уцелевшим домам — ни осталось ни людей, ни тех домов. Потому то и вести даже об одном пойманном русе внесли такое сильное оживление в ряды хазарского войска. Люди веселели на глазах. Иштар же ко всему оставалась безучастной. Какое ей, женщине, дело до руса, которому не посчастливилось оказаться в плену у хазар? Она знала, что с ним будет. Сперва его ждут жестокие, беспощадные пытки, а затем — медленная, мучительная смерть. Она слышала и видела дюжины дюжин таких смертей. Слышала о том, что делают русы с хазарами. Видела обезображенные тела русов после того, как хазарские палачи заканчивали свою работу. Мужчины на войне не могли придумать ничего нового, что удивило бы Иштар, и потому она едва смотрела в сторону, откуда сквозь весь хазарский лагерь должны были привести пленника. Связанного руса тащили на веревке. Тот спотыкался и падал на колени, или же встречался с землей сразу лицом, а его дергали и мешали опереться на ноги, чтобы встать. Так его и волокли. Мужчину толкнули к Барсбеку, предварительно ударив по щиколоткам, отчего тот растянулся по весь рост на пыли прямо перед сапогами полководца. Раздались первые смешки, и Иштар отвернулась. На пытки она смотреть не любила, даже на пытки врагов хазарского каганата. Пленник оказался молодым парнишкой, у которого лишь недавно начали расти усы. Судя по его одежде, хотя уже изрядно порванной и испачканной в пыли, а также по ошметкам кожаного пояса, тот состоял в войске тархана русов. В его светло-голубых глазах горела лютая ненависть. Хазары уничтожили его дом. Его добрые друзья пали в той битве от хазарских стрел или копий. Кто-то сгорел заживо. Его родные мертвы. Его невеста мертва. Мертв князь, которому он служил, как умел. Недостаточно хорошо, коли не сумели они отбить нападение на их небольшой, затерявшейся в Степи терем. — Перед тобой великий полководец Барсбек, он говорит с тобой от имени величайшего полководца Багатур-тархана. Руса усадили на колени и, сжав на затылке волосы, заставили поднять голову, чтобы Барсбек мог его рассмотреть. Иштар заметила грязные разводы у него на щеках и потеки, словно тот плакал. Может, так оно и было. — Желтый вымесок, — оскалился пленник, заговорив на ломанном хазарском, и Иштар поняла, что ночь будет длинной. Таких непочтительных гордецов никогда не убивали быстро. Его ударили кулаком по лицу, и он сплюнул в пыль кровь и два сломанных зуба. Злоба лишь сильнее разгорелась у него во взгляде. — Посмотрим, как ты заговоришь к утру, — посулил ему нанесший удар хазарин. Барсбек сощурился, обуздывая свой гнев. Он редко мог смотреть на русов со спокойствием; ненависть рождалась в нем всякий раз, когда он видел кого-то из проклятого племени. Слегка склонив голову на бок, он рассматривал пленника, что стоял перед ним на коленях в пыли. Светлые, слипшиеся от пота и пыли вихры уродливыми паклями висели вдоль его лица. Разорванная, пыльная рубаха в пятнах засохшей крови свисала на нем клоками, и под ней виднелись грязные повязки, скрывавшие раны. Правый глаз заплыл огромным, багровым синяком — получил ли в битве или приложили хазары, когда поймали? Из разбитого носа и губ шла кровь. Рус выглядел крепким, хоть и был молод. Что же, тем лучше. — Назови свое имя, — велел Барсбек, и толмач из войска перевел для руса его приказ. — Вымесок, — вновь выругался пленник по-хазарски. Иштар тоже знала несколько оскорбительных ругательств на языке руса, как знали их и почти все хазары в войске. Гораздо приятнее бросать врагу оскорбления в лицо, чем полагаться на перевод толмачей, которые обычно старались опускать ругательства и прочие непотребства. После очередного удара пленник неловко свалился на бок. Сам он подняться не мог: мешали связанные за спиной руки, и одному из воинов пришлось схватить его за плечи и вздернуть на колени. — Назови свое имя, — повторил приказ Барсбек. Вырвавшееся из уст руса имя звучало чудно и непривычно — как и все их имена. Иштар решила, что даже не станет запоминать. Все равно он будет мертв к утру. Она видела, что пленник заговорил потому, что захотел, а не потому, что испугался пары ударов кулаком. Это же видел и Барсбек. Он, как никто, мог узнать в толпе достойного противника. Возможно, этот рус был одним из таких. — Кто еще сбежал из шатра? Кого ты охранял? — перевел толмач. Пленник сплюнул в пыль густую кровь, так и сочившуюся у него из носа, и медленно покачал головой. — Они уже далеко, — заговорил он на чужом языке. Иштар язык русов всегда казался грубым. Они рокотали как гром во время грозы, а слова звучали отрывисто и жестко, совсем не мелодично. Как на таком языке можно было петь песни? Как объясняться в любви?.. — Тебе до них не дотянуться, — добавил пленник, не сводя с Барсбека дерзкого взгляда. — О том, что вы сотворили, узнают все княжества до самого Варяжского моря. Сыновья князя Некраса расскажут! — Так это же хорошо, — развеселился вдруг полководец, обнажив в полуоскале-полуулыбке зубы. — Пусть знают. Пусть боятся. — Никто вас, желтолицых, грязных вымесков, не боится, — последние слова толмача потонули в недовольном, возмущенном гуле хазарского войска. Мужчины повскакивали со шкур и брёвен, на которых они сидели, и заслонили от Иштар пленника. Она поморщилась. Раздались глухие звуки ударов, и единожды прозвучал задушенный в зародыше всхлип. Ей захотелось уйти, и она поднялась, смотря себе под ноги. Впрочем, толпа по-прежнему скрывала от нее руса, и Иштар не было нужды отводить взгляд. Она отвернулась и начала поспешно пробираться сквозь строй разгоряченных мужчин к своей небольшой палатке, поставленной в отдалении от навесов, под которыми ночевали воины. В воздухе пахло опасностью, и Иштар чувствовала себя неуютно, потому и спешила убраться от них подальше. Иногда лучшей раз не злить судьбу, даже если ты дочь прославленного тархана, и слуги зовут тебя хатун. До самого утра до нее будут долетать отдаленные звуки: смех воинов, глухие стоны пленника, шипение добела раскаленного железа… Но с русом не станут возиться слишком долго. Его убьют еще до рассвета, до первого луча солнца, в серых плотных сумерках. Барсбеку надоест эта забава, и он отдаст приказ. Пленник так и не назовет ничего, кроме своего имени, а почти все слова, доносящиеся из его рта, будут оскорблениями или проклятьями на головы убийц его князя и семьи. Не расскажет он также и о тех, кому удалось сбежать вместе с ним. Только и будет твердить, что выжившие дети степного князя Некраса передадут весть о вероломном хазарском нападении в самые дальние земли, в самые потаенные уголки. О нем узнают все. После того вечера, когда в лагерь привели плененного руса, хазары простояли на одном месте еще неделю. Ровно до дня осеннего равноденствия, когда день по длине сравнялся с ночью и пошел на убыль. Все остальные отряды, отправленные в погоню за русами, вернулись ни с чем, а раны Барсбека окончательно поджили. Вестей от Багатур-тархана все еще не было, но полководец тем не менее отдал приказ собирать лагерь и уходить. Времени после битвы прошло достаточно и, кто знает, быть может, русы соберут войско и захотят отомстить тем, кто спалил целое городище? В любом ином случае Барсбек был бы только рад и даже не помыслил бы бежать от битвы. Но Багатур-тархан дал ему ясный и четкий приказ, которому он должен был подчиниться. И потому, скрепя сердце, полководец уводил войско обратно. Они углубятся в степь и покинут границы земель русов. Барсбек еще не знал, что будет дальше. Для начала нужно отыскать в столице Багатур-тархана. Он хмурился, когда думал об этом. Он был прав тогда, во время совета в шатре тархана. В Хамлидже началась резня. Ничто иное не смогло бы задержать Багатур-тархана так надолго, не смогло бы помешать ему отправлять вести своему полководцу. Они не должны были разделяться, не должны были нападать на крепость русов. Не сейчас. Убивать русов Барсбек был готов каждый день, но время было неподходящим. Иштар же тихой, неприкаянной тенью бродила днем по лагерю, наблюдая, как хазары убирают палатки и нагружают лошадей. Утром они уйдут. Сердце по Барсбеку уже почти не болело, и с каждым днем открывать по утрам глаза было все легче и легче. Если не смотреть на полководца, то и вовсе можно подумать, что она никогда его не любила. Что после него не осталась выжженная дыра у нее в груди. У Иштар была одна лишь эта ночь, и она замыслила недоброе. Она думала, что сможет победить судьбу — и не только свою. В старый платок она завернула свои многочисленные браслеты и звонкие украшения для волос: нанизанные на нитку монетки и колокольчики. Сверток с ними она загодя припрятала в местечке недалеко от лагеря. Сторожа, сопровождавшие каждый ее шаг, никак ей в этом не препятствовали. Иштар думала, что Барсбек приказал им следить за ней, но не мешать, если только она не задумает от них скрыться. Но она вовсе не была такой глупой женщиной, как о ней думал отец и многие мужчины. Иштар не станет пытаться сбежать от трех крепких, умелых воинов. Вместо спрятанных монеток и колокольчиков она украсила волосы несколькими золотыми цепочками, завязанными в узел у основания. Этот узел полагалось закреплять в середине прически, и тогда длинные цепочки красиво ниспадали со всех сторон на волосы, змеясь и переливаясь. Украшение ей подарил Барсбек. Тем последним вечером она надела его, а еще любимый кафтан полководца — багряного цвета, с золотым шитьем и узором — и села прямо напротив него и не сводила пристального, настойчивого взора все время, пока длилась трапеза. Под конец даже суровый, грозный воин, каким был Барсбек, заерзал под ее взглядом словно юнец. Иштар знала за собой эту силу. Силу, которая ее и погубила. Силу, которая заставляла мужчин тянуться к ней в желании обладать, в желании сломить. И теперь она приманивала ею полководца как на охоте, когда ловят зверя на живца. Ее черные раскосые глаза обжигали. Во взгляде, которым она награждала Барсбека, растекалось тягучее, пронзающее вожделение. Она облизывала языком пересохшие губы и продолжала неотрывно на него смотреть. Перекидывала скрещенные ножки, и задиралась штанина широких шаровар, оголяя тонкую щиколотку. Иштар отламывала кусочки лепешки и медленно отправляла их в рот, слизывая с пальцев мельчайшие крошки. А потом запрокидывала голову, любуясь безоблачным, ясным небом, и косы скользили по ее худым плечам, обнажая длинную, нежную шею. Она встряхивала волосами, поворачивалась к Барсбеку боком, и на подаренных им цепочках плясало золотое пламя от зажженных факелов. Внутри Иштар все обливалось кровью, когда она замечала алчущий взгляд Барсбека. Она собиралась его предать. Когда со скудной трапезой было покончено, храбрый полководец смотрел на нее уже почти умоляюще, и она ломалась, ломалась от одной только мысли о задуманном. Еще не поздно было отступить. Достаточно лишь встать и поскорее уйти в свою палатку, чтобы не сомневаться. Но когда хазары потянулись к своим навесам, и оживленные беседы начали медленно умолкать, Иштар встала со своего места и села рядом с Барсбеком, нарочито неспешно пройдя мимо него и будто случайно задев по плечу самыми кончиками пальцев. От этого простого прикосновения он вздрогнул, словно его пронзило насквозь. Она подвинулась к нему вплотную, прижалась бедром к бедру, ощущая его тепло даже сквозь несколько слоев одежды. Окаменевший, напряженный Барсбек покосился на нее спустя продолжительное молчание, так и не дождавшись, пока она заговорит сама. — Что тебе нужно, Иштар? — спросил он почти устало. — Мне надоело притворяться, — шепнула она, и это было правдой. — Сколько бы мне ни осталось времени… я хочу провести его с тобой. И это тоже было правдой. Крылья его носа затрепетали так, словно он с трудом себя сдерживал. Иштар исподтишка погладила его по руке, и Барсбек вздрогнул еще раз. — Я хочу станцевать для тебя, — закусив губу, сказала Иштар. — Только для тебя. Все внутренние стены, все преграды, которые полководец старательно взращивал в своем сердце последние недели, рухнули в одночасье. Дюжины дюжин раз он видел, как Чичек* танцевала для других и почти никогда — для него. Он закрывал глаза и видел, как взлетают ее звенящие косы, как браслеты скользят по тонким запястьям, как вспыхивают в пламени костра ее монетки и яркие шаровары. Он представлял, как все внутри воспламеняется от одного ее взгляда… Ох, Иштар, Иштар, что же ты делаешь… Стиснув зубы, он крепко взял ее за руку и заставил подняться следом за собой. Резким жестом велел остаться на месте хазарам, которым раньше приказывал не спускать с Иштар взгляда. Барсбек провел ее через весь лагерь, сжимая сильными пальцами ее тонкое запястье, и она знала, что завтра там появятся синяки. Если завтра для нее наступит. Захватив по пути горящий факел, они дошли до места в стороне от хазарского лагеря, где держали лошадей, и Барсбек отыскал своего жеребца, подсадил сверху Иштар и запрыгнул сам. Тронув коленями бока, шепнул ей в ухо: — Показывай. Она чувствовала жар его тела позади себя. Иштар вздохнула. Великий Тенгри, как же непросто ей будет осуществить задуманное. Облизав пересохшие от волнения губы, она указала место, где спрятала свой старый платок, в который завернула браслеты и нанизанные на нитки колокольчики и монеты. Она уже забыла, когда волновалась в последний раз так же сильно, как в тот вечер. Когда надевала свои браслеты под пристальным, обжигающим взглядом Барсбека, когда вплетала украшения в косы. Она даже танцевала для него поначалу робко и неуверенно, будто и не будоражила раньше кровь множества мужчин своей пляской. Будто и не плясала тогда для Саркела в пламени костра. Будто и не погубила сама себя. Но с каждым жестом она становилась все увереннее, вспоминая музыку, что звучала лишь у нее в голове. В ночной темноте, лишь при неярком свете одного факела она напоминала тлеющий костер, то и дело вспыхивавший яркими искорками — когда Иштар вскидывала к лицу руки, когда вертелась вокруг себя, позволяя косам разлетаться во все стороны, когда обжигала своим взглядом, проникавшим в самое сердце. Она плясала и плясала, позабыв на время даже о Барсбеке, и глядела лишь в бескрайнее, бездонное небо над своей головой. Иштар не помнила, как остановилась, прерывисто, жадно дыша. Как громко стучало ее глупое сердечко. Встрепанная, взбудораженная, она взглянула на Барсбека сквозь упавшие на лицо косы, и он подорвался с плаща, на котором сидел, стиснул ее в руках и оторвал от земли. В ту короткую ночь она принадлежала лишь Барсбеку. Верно, впервые в жизни. Не маячил у нее за спиной силуэт отца, который использовал ее красоту в своих целях. Не стояли в ушах его приказы соблазнить нового мужа. Ничего этого не было. Лишь она и мужчина, которого она любила, и бездонное звёздное небо над ними. А потом Барсбек прижал ее к себе и укрыл их обоих плащом, и Иштар затылком чувствовала его прерывистое, хриплое дыхание, а лопатками — ощущала стук его сердца. — Чичек, — только и сказал Барсбек, проваливаясь в дрему. Изо всех сил она старалась не уснуть сама и молилась всем богам, чтобы дыхание у нее на затылке поскорее выровнялось, став спокойным. Слишком короткой была ночь. Слишком многое ей нужно было еще сделать. Когда Барсбек, наконец, уснул, Иштар едва не расплакалась от облегчения. Она осторожно выскользнула из его объятий и застыла на месте, когда он, потревоженный, что-то пробормотал. Она заранее позаботилась снять все украшения и браслеты, и потому могла ступать сейчас бесшумно. Дрожа от холода и страха, она начала быстро одеваться. В том старом платке помимо украшений ей удалось припрятать и несколько лепешек на ближайшие дни, и одну теплую рубаху — ночи в степи могли быть обжигающе холодными зимой. Иштар ходила на цыпочках и вздрагивала от малейшего шороха, от легчайшего дуновения ветерка. Ее жизнь висела сейчас на волоске. Она помедлила, покончив с одеждой, и для храбрости притронулась к кинжалу, который всегда носила на поясе вместе с собой. Барсбек все еще спал. Он дышал ровно и спокойно, и это разбивало Иштар сердце сильнее всего. Он ей доверял. Не справившись с собой, она осторожно подошла к нему и склонилась, вглядываясь в умиротворенное лицо. Как редко она видела его таким!.. Кончиками пальцев она невесомо погладила его по щеке, не решившись поцеловать, и поспешила уйти прочь, пока не дрогнула окончательно ее решимость. Пока она не осталась подле него. Прижимая к себе старый платок, Иштар подошла к жеребцу, на котором они сюда прискакали, и погладила его по морде, заглянула во внимательные, умные глаза. Барсбек даже не оседлал его в спешке, но она умела держаться верхом и без седла. Такому их учили с детства. Придерживая жеребца за шею и мысленно умоляя его не издавать никаких звуков, она отвела его подальше от спящего полководца. Слава Великому Тенгри, жеребец не заржал. Иштар почувствовала слезы у себя на щеках и поняла, что беззвучно плачет уже какое-то время. С некоторым усилием, но она все же залезла верхом и осторожно сомкнула колени, направляя лошадь. Она всем телом чувствовала Барсбека, мирно спящего позади нее, но приказала себе не оборачиваться. Иначе она не выдержит и повернет обратно или все же завоет вслух, как ей и хотелось. Все внутри вновь разрывалось на части, и Иштар уже казалось, что она родилась с этой болью. Настолько она с ней свыклась за прошедшие недели. Она уже не помнила, каково жить, когда ничего не болит. Когда душа не разрывается на части. Она скакала на север и плакала, не в силах себя сдержать, и ловила прохладный встречный ветер, который остужал ее щеки и нежно касался лица, словно гладил. Она скакала и видела перед собой медленно просыпавшееся солнце. Уже очень скоро в лагере обнаружат, что она пропала. Очень скоро проснется Барсбек и поймет, что она его предала. — У меня не было иного пути, — шептала Иштар обескровленными губами, пониже припадая к шее жеребца. — Не было. Где-то далеко позади нее Барсбек открыл плотно сомкнутые глаза, когда, наконец, вокруг затихли все звуки, и топот лошадиных копыт больше не доносился до него толчками по земле. Его щека, казалось, еще хранила прикосновения пальцев Иштар. Ее прощание. — Чичек, — вздохнул он, рассматривая разбросанные по пыли браслеты и нитки с монетами. Среди оставленных украшений он, впрочем, не нашел золотых цепочек, которые он ей когда-то подарил. Значит, забрала. Накинув на плечи плащ, он посмотрел куда-то вдаль. Он принял свое решение. Он ее отпустил. И очень скоро ему придется столкнуться с последствиями.

Кметь с косой I

Так-то, конечно, было не до смеха. Но грозный воевода такие недовольные взгляды бросал в ее сторону, что Чеславу нет, да и тянуло улыбнуться. Претило Круту Милонеговичу тайну делить с никчемной девкой в портках, но тут уж как князь велел! Правду о том, что случилось со старой княгиней да кто в том повинен, знали лишь они четверо: князь с княгиней, воевода Крут да она. Девка, затесавшаяся обманом в дружину — и это самая малая часть обидных слов, которые она о себе слышала. Тут ведь как было. Всему терему рассказать, что старую княгиню погубили злой ворожбой, князь не мог. Он-то чаял знахарку Зиму поймать и потому следовало остерегаться чужих ушей и болтовни. Ловить ведунью надлежало воеводе Круту, а ее, Чеславы, дело — еще пуще прежнего приглядывать за княгиней. Коли уж совсем начистоту, то ее вина в том, как все вышло, тоже была. Упустила она тогда княгиню. Позволяла к кузнецу ходить и не спрашивала ничего, а еще прозевала Звениславу Вышатовну, когда та ускользнула на встречу с ведуньей, чтобы передать ей злополучный торквес. Князю Чеслава повинилась, да тот даже никак ее не наказал за недосмотр. Пороть, как выпорол бы отрока, верно, не решился: все ж она девка, хоть и в портках. А иного наказания не придумал. Али и не пытался, мысли другим заняты были… Чеслава поправила тяжелый воинский пояс, накрыла его ладонью. Единственный ее друг. Единственный и самый верный. Прикосновение к знаку воинского отличия и доблести всегда придавало ей сил и смелости. Стоило только коснуться теплой, обтрепанной кожи, и Чеслава словно вспоминала, что она не токмо уродливая здоровенная девка, которой пугали детишек, но еще и кметь. И оружие носит по праву. Она стояла позади сидевшей на лавке княгини — как раз ровнехонько напротив воеводы Крута. Ох и жгучие взгляды доставались ей от него. Его бы воля — и не то, что в горнице, во всем ладожском княжестве духу бы ее не было! Воевода и князь также сидели за столом, а вот Чеславе по молодости зим, да и по тому, что девкой простой была, на лавках подле них сидеть не полагалось. Вот и стояла, мозолила дядьке Круту глаза. … — доподлинно тот самый торквес у княгини Мальфриды ты увидала, госпожа? Не в первый раз воевода задавал княгине Звениславе этот вопрос, и ответ ее неизменно был одинаковым. Даже Чеслава уже приморилась слушать! Одно и то же, одно и то же. Поверить он что ли не мог, что знахарка так сильна была? Говорили, конечно, что ведунья его из-за Кромки* вытянула, когда он уж на Калиновом Мосту* одной ногой стоял… Немудрено, что грозный воевода сердцем не принял, что его спасительница такое сотворила. Что тоже диво. Уж коли у самой Мары-Морены его отняла, стало быть, сильна была! Как иначе бы она грозную богиню одолела бы? Чеслава нахмурилась. Надо бы за Крутом Милонеговичем внимательнее приглядеть. Коли он и впрямь ведунье жизнью своей обязан… такие долги просто так не забываются, не прощаются. — Тот самый, — покорно отозвалась княгиня. Была она нынче необычайно тихой. Немудрено. Знала себя виноватой. На второй вечер, как нашли омертвевшей старую княгиню, князь позвал воеводу в свои горницы и Чеславе велел привести Звениславу Вышатовну. Та не покидала женской стороны терема с самого утра, хотя обычно уходила с рассветом и принималась за хозяйственные дела. Чеслава ведь всюду ее сопровождала, потому и знала многое. Многое, да не все, как выяснилось. Дождавшись жену, князь и рассказал воеводе да девке, кто учинил такую жестокую расправу над старой княгиней. Было, от чего в сумятицу впасть! Тогда-то Чеслава и уразумела, почему накануне взметалась Звенислава Вышатовна, когда вошли они в горницу княгини Мальфриды. Отчего бросилась из нее прочь и оббегала добрую половину терема, пока не отыскала в гридницах мужа. И отчего отослала ее, Чеславу, задолго до вечери. — И ты, госпожа, больше ее не видала с того дня, как торквес отдала? Уверена ли ты в том? — воевода все продолжал допытываться незнамо чего от Звениславы Вышатовны, и Чеслава ощетинилась. По правде, не ей на Крута Милонеговича за такое роптать. Сама была хороша! — Довольно, — Ярослав Мстиславич строго поглядел на своего воеводу, и тот осекся, поджав губы. — Довольно спрашивать то, что княгиня уже рассказала. Выходит, князь жене верил. На душе у Чеславы стало поспокойнее. Коли бы он осерчал, вот тогда точно жди беды! Она услышала, как Звенислава Вышатовна тихо-тихо вздохнула, и нахмурилась. Жестокое предательство совершила ведунья с девочкой, которая доверяла ей слепо и безоговорочно. Ну, ничего. Все перемелется, и мука будет. Уж Чеслава это знала как никто. Будет княгине нынче урок на всю дальнейшую жизнь. — Чем ей старая ведьма насолила-то? — воевода все не унимался. — Не случайно же под руку подвернулась. — Может, и случайно, — сказал князь. — Северная, норманнская ворожба. Искала жертву и нашла. — Нет, — воевода Крут покачал головой. — Ну, не просто так она ее выбрала! Нужна жертва — так поди убей козу! Да коли человека, так возьми кого попроще. Не ладожскую княгиню, хоть и вдовую! Коли так посмотреть, то прав был Крут Милонегович. Путника одинокого на дороге подстеречь, бабенку сиротливую — мало ли людей на свете, о пропаже которых никто печься не будет. — Порой нельзя попроще, — Ярослав Мстиславич сжал на столе тяжелые кулаки. Рукава его теплой рубахи были закатаны по локоть, и Чеслава увидала, как вздулись жилы у него на руках. — Если требует грозный бог. — Грозный бог… — воевода огладил седую бороду. — Вот откуда баба, ведающая про норманнскую ворожбу, взялась в степном южном княжестве? — он выразительно постучал себя по лбу: мол, подумай сам, князь. Чеслава подавила неуместную ухмылку. Стучи не стучи, а и тебя ведунья провела! Княгиня подле нее вскинула голову, словно хотела что-то сказать, но передумала и вновь уперла взгляд в широкий деревянный стол. Не токмо воительница это заметила, но и Ярослав Мстиславич. Повернулся к жене и кивнул, прикрыв глаза. — У нее отца Ингваром звали. Так она всегда говорила. Мы еще думали, что имя какое чудное. Не из наших мест, — тихо произнесла Звенислава. По лицам князя и воеводы Чеслава поняла, что они про то не ведали. Ведунью все величали али госпожой Зимой, али знахаркой. По батюшке не обращались к ней. — Это норманнское имя, — сказал Ярослав Мстиславич. — И торквес норманнский. Он хмурился и крепко о чем-то размышлял, сведя на переносице густые брови. — Могла ли она затаить зло на мой род? — спросил князь немного погодя. — С чего бы?! — воевода воинственно вскинулся. — Разве худо ты с ней обращался? Разве не отблагодарил всячески, не дозволил в нашем обозе на Ладогу поехать? Князь пожал плечами, не будучи до конца убежденным. Мол, всякое может быть. Крут Милонегович же в сердцах хлопнул раскрытой ладонью по столу, заставив княгиню вздрогнуть. Задрожали также полупустые чарки с ягодным взваром, что стояли рядком возле кувшина. Благо, хоть его не перевернул. — Да что без толку языками трепать! Найти ее надо и выспросить все. Легко сказать! Ищи-свищи теперь. Ее-то и раньше никто не видал, а теперь уж наверняка затаится где-нибудь. Али и вовсе уедет! Уже меньше по осени, но еще уходят из Ладоги торговые корабли. На любой к купцам можно напроситься. — Стемида по утру отправлю в Белоозеро с дружиной. Не идет добром ко мне воевода Брячислав, так возьму полоном. На сестру свою поглядит да может сговорчивее станет. — Так… — воевода Крут понизил слегка голос и откашлялся, словно что-то помешало ему заговорить, — прямо так ее в горницах оставим? — Прямо так. Ей от этого уже ничего не сделается, — жестко усмехнулся князь. — А ты, дядька Крут, достань мне эту знахарку хоть из Нави*. Я хочу ее видеть. Помедлив, тот кивнул. Верно, легче самому было вновь к Калиновому Мосту отправиться, чем такой приказ князя исполнить. — У меня долг перед ней. Она меня к жизни вернула, — помолчав, все же добавил воевода. — Ну, тебя убивать я ее и не прошу, — еще ожесточеннее отозвался князь. Да-а. Давненько его таким Чеслава не видала. Почитай, ни разочка за целую зиму, которую она прожила на Ладоге. — Довольно нынче. Благодарю за совет, дядька Крут, — князь Ярослав поднялся с лавки, оттолкнувшись ладонями от столешницы. Залпом он осушил чарку с остатками ягодного взвара и поглядел на воительницу. — И ты ступай, Чеслава. Буркнув что-то на прощание, воевода вылетел из горницы вперед девки, словно боялся, что та пролезет первой. Но она сперва поклонилась князю да княгине и лишь потом вышла за дверь, оставив госпожу под присмотром мужа. Госпожу. Несколько седмиц назад Чеслава ее иначе называла в мыслях. Стыд и срам вспоминать! Неслышно ступая, она прошла по спящему, тихому терему. Наступил уже глубокий вечер, и даже холопы с теремными девками давно разошлись по своим закуткам да клетям. Пахло теплым, сухим деревом и хлебом. Добротно протопили в первый раз терем, вскоре после Таусеня. Кто бы сказал Чеславе, что привяжется она так к одному месту. Не восхочет никуда уходить. Попросившись к Ярославу в дружину и выдержав все насмешки да испытания, она дала себе зарок. Потерплю одну зиму, а там поглядим. Не полюбится — уйду. Раньше она так всегда и поступала. И когда князь назначил ее в няньки за сопливой женой приглядывать, взыграло гордое, молодое сердце. Уйду, порешила Чеслава. Зиму пересижу и по весне уйду. Осенью негоже удачи на дороге искать. Нынче же… Не такой уж соплячкой оказалась новая княгиня. А когда чуть не зашибла ее из-за гордыни своей да злости, затмившей глаза, Чеслава перепугалась так, как не боялась уже очень, очень давно. Да она князя Ярослава не испужалась, когда тот велел ей против него выйти, силушку свою испытать. А тут. Никого не любила Чеслава уже много, много зим. Привязалась, прикипела к князю, который был к ней добр. Он один из всей дружины ни разу не посмеялся над ее уродством. Она служила многим князьям, и Ярослав оказался первым, кому совсем не было дела до ее лица. Токмо до того, крепка ли ее рука, да как далеко может пустить стрелу из лука. Со временем к шуткам остыли и гридни с кметями. Князь их не смеялся, стало быть, и им не пристало. Воевода Крут — и тот не насмешничал! Терпеть ее не мог за то, что девка, что все обычаи для него священные одним лишь своим видом порушила. Кривился вечно, едва завидев, но не потому, что была она уродлива. Над этим воевода не потешался. А потом сопливая княгиня, едва поднявшись с лавки после того, как свалилась с лошади, сказала тихим, но твердым голосом, глядя Чеславе прямо в глаза. — Ты не нарочно. Я не верю, что нарочно, и зла на тебя не держу. Звенислава сидела тогда на лавке в длинной рубашке до пола, с распущенными, нечёсаными волосами, а Чеслава стояла напротив, возвышаясь над молодой княгиней и ростом, и размахом плеч. И вот тогда в груди Чеславы что-то дернулось впервые с того дня, как покинула она отчий дом, как выбили ей глаз. А зим с той поры минуло столько, что и не счесть. Дернулось и засвербело, обожгло позабытым теплом. Сопливая княгиня простила ее, хотя о прощении она даже не смела просить. И смотрела прямым, светлым взором — без испуга, без укора. И ни о чем не рассказала мужу, который, самое малое, Чеславу бы убил, а самое худшее — из дружины бы прогнал. И ходить Звенислава не боялась, зная воительницу позади. Поворачивалась спиной и безмятежно позволяла подсаживать себя на лошадь и придерживать поводья, и подсоблять слезать на землю. Никого не любила Чеслава уже много, много зим. Но теперь, поглядывая на молодую княгиню, воительница чувствовала, как по груди медленно растекается тепло. Пройдя сквозь сени и выйдя на крыльцо, она уловила едва слышное кряхтение и возню из дальней клети. Поплотнее запахнув тёплый овчинный кожух, воительница обернулась: тусклый свет пробивался наружу сквозь неплотно прикрытую дверь. Чеслава решительно зашагала в ту сторону, намереваясь выяснить, кто шумит. Она удивилась, хоть и не подала виду, когда столкнулась в клети с отроком Гораздом. В тусклом свете жировика, задрав рубаху и безрукавку, он безуспешно пытался сменить себе повязку, насквозь пропитавшуюся кровью на левом боку. Подле него на земляном полу валялся снятый воинский пояс да такой же овчинный кожух. А поверх них — ворох скомканных, испачканных в грязи повязок. Завидев Чеславу, взъерошенный, изругавшийся отрок попятился и порывисто одернул вниз одежу, что задрал к груди. Несколько мгновений они смотрели друг на друга: он — исподлобья, она — с едва уловимой насмешкой, пока воительница, наконец, не спросила, указав рукой на его бок. — Откуда? Горазд, разумеется, промолчал. Не мудрено. — Давай подсоблю, сам до утра провозишься. — Благодарствую, — выдохнул он и облизал сухие губы, словно решался. Он вновь задрал теплую рубаху с безрукавкой и повернулся лицом к тусклому свету жировика, чтобы Чеславе было сподручнее с ним возиться. Она присела на корточки и принялась бережными, но уверенными движениями распарывать повязку узким, небольшим ножом, который всегда носила с собой в голенище сапога. Горазд только вздохнул, судорожно втянув носом воздух. Когда воительница подняла взгляд, то заметила легкий румянец у него на щеках. Грубо зашитая, рана выглядела нездоровой. Стежки неровной длины шли в раскос и кое-где стягивали кожу сильнее и грубее, чем нужно. Немудрено, что кровит. А коли заживет, то шрам на половину бока останется. Еще и уродливый. — Ее перешивали, — Горазд понял и верно истолковал ее молчание. — Первый раз совсем криво зашили. Он вновь вздохнул. Было с чего! — Ну, третий раз уже негоже. Так и порвать все можно, — негромко проворчала Чеслава и потянулась за чистыми тряпицами. Где же оказался отрок Горазд, что никто не смог его толком залатать? И кто ту рану ему нанес?.. Привычными движениями она наложила повязку, хорошенько затянув. Отряхнув руки о штаны на бедрах, резко встала, и оказалось, что они с отроком ровнехонько одного роста, а ведь была Чеслава высокой девкой. — Князь ведает? Поспешно мотнул головой. Ну, еще бы. — Ну и зря. Случись что, понадобишься ему, а в полную силу биться не сдюжишь. Она-то отрока не выдаст. Коли рожоного ума нет… — Сдюжу, — поправив рубаху и безрукавку, он поднял с земли воинский пояс. — Дозором же стою. Чеслава не стала ничего говорить, потому что при всей своей браваде и показном упрямстве отрок Горазд не мог не понимать, что врет самому себе. — Благодарю, что подсобила, — опомнившись, он поклонился ей. — Одному уж больно несподручно с повязкой возиться. Воительнице понравился его открытый, честный взгляд. Он смотрел ей прямо в глаза и не бегал по лицу, перескакивая с глаза — повязки — на шрам, разделявший ее нижнюю губу пополам. — Ты бы попросил кого, — сказала она, хотя обычно не лезла в чужие дела. — Ты же дружен был с отроком… как его звать, запамятовала… Вышата! Пущай он с повязкой подсобит! А вот нынче Горазд замялся. Дрогнул, опустил взгляд, принявшись рассматривать землю под своими сапогами. Но сказал только: — Права ты. Попрошу. Одарив напоследок его долгим, изучающим взглядом, Чеслава молча развернулась и вышла из теплой клети на студеный ночной воздух. * Кромка — это мир сновидений, где обитали духи-кромешники. Что то среднее между миром нынешним, и миром потусторонним. Уйти за кромку к Богам — значит умереть * Кали́нов мост — мост через реку Смородину в русских сказках и былинах, соединяющий мир живых и мир мёртвых. * Сморо́дина (от др. — рус. смо́род «смрад, сильный, неприятный, удушливый запах») — река в восточнославянских волшебных сказках, былинах и заговорах. Отделяет мир живых от мира мёртвых, аналог древнегреческого Стикса; преграда, которую предстоит преодолеть человеку или его душе по пути на «тот свет». * Явь, правь и навь — трёхчастное деление мира в славянском язычестве. «Правь» — мир светлых богов, божественный закон. «Навь» — обитель тёмных божеств, подземный мир, не только загробный мир, но и альтернативная вселенная, существующая по другим законам. «Явь» — явный, земной мир, мир людей.

Всю следующую седмицу ничего не происходило. Послушная воле мужа, княгиня не выходила из своих горниц, занималась привычными женскими делами: выпрядала нити, ткала на кросне* тканину*, вышивала на рубахах обережные узоры. Две маленьких княжны от нее не отходили. Как решил, князь отправил за воеводой Брячиславом в Белоозеро сотника Стемида с малой дружиной, наказав привезти того живым. Пока вестей от них не было. Гридни и бояре выходили несколько раз на ловиту, правда, все без князя. Ярослав с ними не ездил и потому почестей от поимки кабанчика да оленя не получал, хотя и поднимали непременно на каждом пиру за князя первый тост. Воевода Крут на подворье считай и вовсе не показывался. Верно, решил, что не явится, пока ведунью не сыщет. Коли так, то напрасно. Эдак можно и до следующей весны не поймать. Но такому гордецу даже князь не указ. Чеслава же маялась и тосковала. Княгиня — в горницах, от безделья и взвыть недолго. От скуки взялась отроку Горазду рану врачевать. Тот ведь заупрямился, показывать лекарю в тереме отказался. Страшился, что лекарь князю расскажет, и отправят отрока в избу к мамке, на полатях отлеживаться. И было бы это правильно, с какой стороны ни посмотри! Но уж за спиной Горазда Чеслава про него говорить не станет, вот и решила сама подсобить. Она, конечно, знахаркой не было — отвел Перун! Но кой-чего все же в травках смыслила. Хватит и ее скудных умений, чтобы целебный отвар запарить да повязку как следует наложить. А то на рану глядеть поначалу страшно было. Как будто холщовый мешок зашивали, а не живого человека! В ту седмицу приехали на Ладогу на торг норманны. Великие мастера по серебру да железу они были, и княжье подворье заметно оживилось. В свой черед сбегали поглядеть на оружие все детские — да как только разрешения испросили. Наведались на торг подле пристани и отроки, и старшая гридь. Приносили с собой рассказы о диковинках: резные шкатулки из кости морских чудовищ; россыпи желто-красных камней, с темной серединой и золотистыми прожилками; кольчуги тончайшей работы. Одним утром князь подозвал к себе Чеславу, пока та метала ножи в цель. Он как раз закончил гонять детских деревянным мечом и пил студеную воду в окружении мальчишек. — А ну брысь, — сказал им, когда воительница подошла, и замахнулся пустым ковшом, словно намеревался окатить водой. Со смехом и писком сопляки рассыпались в разные стороны, ничуть, впрочем, не напуганные. — Княже, — Чеслава поклонилась ему, и с лица Ярослава стерлась улыбка, с которой он провожал мальчишек взглядом. — Княгиня нынче на торг пойдет. Проводи ее да поспрашивай у купцов невзначай, может, слыхал кто про торквесы, — велел он ей негромко, все поглядывая в сторону крыльца. Воительница подняла на него недоуменный взгляд. Она заходила к Звениславе Вышатовне по утру и та никуда не собиралась. Еще и ее отпустила от себя, мол, совсем Чеслава зачахла в горницах, пусть кровь малость по жилам разгонит. Но князь истолковал ее взгляд по-своему. — Я мыслю, не много сыщется ведуний, что торквесом владеют. Не каждая же первая! — в сердцах добавил он. Это, конечно, для ушей Чеславы не предназначалось. Но выходило, что не шибко преуспел в поисках знахарки воевода Крут. — Добро, — она склонила голову. — Разузнаю. — Невзначай, — повторил Ярослав с нажимом. — Лишние слухи мне не нужны. Это было понятно. Чеслава как раз поспела переплести свои жиденькие волосы, сменить рубаху да надеть тулуп, когда княгиня показалась на крыльце. Воительница прищурила единственный глаз. Подле Звениславы вились обе непоседы-княжны, их мамки да княгинина чернавка, Устя. Целая толпа. Чеслава вздохнула, погладила рукоять меча в ножках и решительно направилась к крыльцу. — Боярин Гостивит уж четыре раза в терем захаживал. Все про княгиню Мальфриду спрашивал, — сказала Чеславе княгиня, когда вышли они за ворота терема да степенно пошли по широкой стезе в сторону пристани. Там на берегу реки, на возвышении и развернулся нынче торг. Любава и Яромира, закутанные в теплые одежды, умчались вперед, и мамки, подхватив юбки, поспешили следом, приглядывать за непослушными дитятями. Звенислава же придержала ледяной рукой Чеславу за запястье и нарочито замедлила шаг. Она волновалась и потому говорила быстро, сбивчиво. Недолго осталось, пока правда выйдет наружу, просочится окольными путями за пределы терема. Диво, что еще не начали болтать. Ну, так князь холопов да девок теремных, кто первыми сбежался на зов чернавки старой княгини, запер по клетям да приставил к ним дружинников. Всем прочим воспретил с кем бы то ни было заговаривать об увиденном под страхом быть изгнанным из дружины. Но останавливать людскую молву — все равно, что пытаться поймать ветер. Слова просачиваются через самые прочные двери да крепкие запоры, через малейшие прорехи. — Он же боярин, он может и вече созвать, да? — княгиня поправила жемчужные рясны по бокам кики. — Я в таких делах не смыслю ничего! Нынче на торг она принарядилась: сплетенные одно с другим кольца-усерязи спускались с висков аж до пушистой меховой оторочки теплой свиты. На запястьях сверкали серебряные обручья с разноцветными каменьями, названий которых Чеслава не ведала. Из-под длинной свиты выглядывал расшитый мудреным узором подол поневы, и ткань та была тонко, искусно выпрядена. Но глядела Звенислава так, словно нынче все ее наряды и украшения шли поперек души. Может, так оно и было. Может, так велел князь. Чтоб никто не пошел языком трепать, мол, княгиня на торг пришла смурная, поди случилось что. — Боярин Гостивит может вече созвать, — Чеслава подтвердила ее слова. — Но повод ему нужен весомый. — Ох Макошь-матушка, — Звенислава закусила губу. — Пропажа княгини Мальфриды — чем не весомый. Чеслава не успела ей ответить, потому как догнали они маленьких княжон да их мамок. Торг и впрямь оказался богатым. Глаза разбегались, и было от чего: несчитанными рядами стояли товары. Даже Чеслава загляделась на пузатые мисочки да горшки с румяными боками; на чаши и кубки из ломкого, зеленоватого стекла; на белые ложки, искусно вырезанные из кости, с мудреными кружевными узорами на рукоятях; на разноцветные бусины любого размера; на обереги да височные кольца, что тяжелыми нитями свисали с воткнутых в землю перекладин. Отовсюду смотрели на них длинные бусы из каких-угодно каменьев, сверкали на тусклом солнышке нарядные кики, переливался холодным перламутром крупный, ровный жемчуг. А дальше прямо на расстеленных на земле холстинах лежали нитки невиданных цветов, отрезы крашеных тканей, пушистый мех да шкурки. Немудрено, что поглядеть на торг пришло множество самых разных людей. Затаив дыхание, перебирали украшения молоденькие славницы с подружками. Вдоль рядов с кожей и оружием важно выхаживали молодцы, примеряясь к сапогам да ножам. Матери гоняли детей подальше от сладостей и присматривались к плетеным берестяным лубкам да отрезам тканины. Отцы со вздохом раскрывали кошели. — Пойдем, госпожа, поглядим на железо, — Чеслава тронула княгиню за локоть и повернула в сторону соседних рядов. Там выставлена была отрада для мужей. Ножи с костяными и бронзовыми рукоятями, наконечники для стрел, мечи из узорчатой стали, сапоги, плащи, крепкие наручи да поножи, добротные сапоги из кожи. Серебрились в лучах солнца тонкие, но крепкие кольчуги. — Походи, повыбирай, — воительница слегка подтолкнула к рядам остановившуюся княгиню. Та подивилась, но спрашивать ничего не стала — не время. Медленно пошла вперед, скользя заинтересованным взглядом по богатому выбору. Чеслава же заприметила в самом конце ряда купца, что торговал мужскими украшениями. Лежали на холстине у его ног серебряные фибулы, чтобы скреплять на плече плащ, железные обереги с символами, что токмо мужи носят, да подвески и ожерелья из клыков и зубов диких зверей. — Приглянулось что тебе? — окликнул купец Чеславу, когда та остановилась напротив него и принялась разглядывать товар. Мужчина смотрел на нее против солнца с легким прищуром. Не раз и не два скользнул взглядом по мужицким портам да сапогам, нашарил воинский пояс с мечом, увидал тонкую, но девичью косицу. Чеслава подавила усмешку. На нее постоянно глядели как на уродливую диковинку. Она давно свыклась. — Скажи, почтенный, — единственным глазом она посмотрела на дородного, коренастого купца, — а есть ли у тебя вещица такая, торквесом зовется? Приглядела я его у одной знахарки, все никак позабыть не могу. — Торквес? — мужчина пожевал губы, явно теряясь с ответом. — Отродясь мы их не возили. — Отчего так? — Не берут их, — купец развел руками и стал похож на кругленькую репку. — У вас свои умельцы есть, коли выковать потребно. А норманны торквесы передают от бабы к бабе внутри рода. На торг редко выставляют. — Занятно, — похвалила Чеслава. Она бы улыбнулась, да токмо улыбка делала ее еще страшнее. — А что за знахарка-то? Нашто ей торквес? — полюбопытствовал вдруг купец. — Да прибилась тут одна к городищу. Говорит, силушку он ей целительную дает. Чеслава лгала и не узнавала сама себя. Откуда только взялись эти слова, что так ладно сплетались в выдуманную историю? Она не ведала. — Брешет, мерзавка! — мужчина коротко рассмеялся, махнув рукой. — Как есть, брешет, да покарает ее хозяйка мертвых Хель! Давно мертв род, в котором бабы врачевали торквесом. Самозванка твоя знахарка! С поклоном Чеслава отошла от купца и поймала встревоженный взгляд княгини. — Что он сказал тебе? — требовательно спросила Звенислава, едва они поравнялись. — Ты как сметана бела! — Толком ничего, — отозвалась та. — Говорит, что не осталось никого из рода, где женщины умели врачевать торквесом. — Да неужто он все норманнские роды знает, — княгиня нахмурила светлые брови. Ее глаза цвета болотной зелени смотрели на Чеславу с недоверчивым прищуром. — Да и чему угодно можно научиться, коли захотеть. Мало ли откуда ей торквес достался. Может, украла! Они ушли подальше от рядов с оружием да кожей, и на Звениславу тотчас налетели две маленьких княжны. Кажется, они выпрашивали сласти — орехи да яблоки в меду. Чеслава пропустила их вперед и пошла на шаг позади, оглядываясь по сторонам. Пару раз до нее доносились встревоженные шепотки. Бабы причитали, что под осень хазары потрепали кого-то на юге. Мол, у брата жена, а у той сватья, а у той сын что-то видел. Да не видел, а слышал! И от людей, которые через третьи руки прознали… Наводили тень на плетень, как и всякий раз. Чеслава отмахнулась от царапнувшего ее изнутри беспокойства и прибавила шаг. Две княжны увели Звениславу Вышатовну далеко вперед, держась за широкий подол ее свиты. Ну, стало быть, выпросили не токмо сласти, а и иное что. На обратном пути в княжий терем за Чеславой увязалась Любава. Пока младшая сестра степенно шагала впереди подле княгини и по одному складывала в рот орешки в меду, старшая вприпрыжку едва поспевала за воительницей, и рот у нее весь был вымазан сладкой патокой. Обычно зоркие мамки не дозволяли девочкам ошиваться подле Чеславы, справедливо опасаясь, что те не наберутся от нее ничего хорошего. Но сегодня, когда они попытались сделать замечание Любаве, вмешалась княгиня, велев им замолчать, и потому довольная донельзя княжна вертелась нынче вокруг Чеславы. По правде, ее-то саму устраивало все, как было раньше. То, что детей к ней не допускали, ее не сильно печалило… — А копье тяжелое? — Да. — А меч? — Да. — А вот мой батюшка двумя руками володеет! Стало быть, так в два раза тяжелее? — Да. Короткие ответы ничуть Любаву не смущали и не отталкивали. Жизнелюбия у этой девочки хватило бы и на дюжину таких молчунов, как Чеслава. Которая, к слову, тщательно подавляла усмешку. Любопытство маленькой княжны ее даже забавляло. — А вот тетка Бережана говорит, что коли девка в портках ходит, то от нее Макошь светлая отвернется, — сказала и поглядела на Чеславу искоса, медленно догрызая медовое яблоко. — Ей виднее, верно, — она не намеревалась шутить, но Любава захихикала. Светлые, вьющиеся волосы выбились у нее из-под небрежно сброшенного с головы платка и прилипли к испачканным в меду щекам. Умаявшись скакать, она раскраснелась и высвободила верхние петельки своей свиты из завязок, распахнув пошире воротник. — Любава, застегнись немедля, застудишься! — раздался окрик позади, но девочка отмахнулась, словно и не слышала. — Вот достанется кому-нибудь невеста, отведи Макошь от такого добра! — до Чеславы донеслись рассерженные причитания. — Батюшка мне непременного самого сильного и богатого жениха найдет! — рассердившись, Любава обернулась, чтобы показать нянькам язык, и убежала вперед к княгине, пока те не опомнились. — Совсем девку разбаловали, некому и хворостиной отлупить теперь! Ну, княгинюшка наша молодая еще нахлебается с ней! Пожалеет о своей доброте! Когда под это бормотание Чеслава, наконец, добралась до княжьего подворья, она уже мыслей своих не слышала. В голове только и зудел неприятный, причитающий голос тетки Бережаны. Немудрено, что Любава всячески противилась такому воспитанию. Чеслава и сама давно взвыла, коли бы ей днями напролет за что-то выговаривали. Воительница поискала взглядом князя: надо бы рассказать о том, что услышала от купца, хотя толку от этого будет немного. Не найдя на подворье Ярослава Мстиславича, Чеслава отправилась в конюшню, но на половине пути услышала доносящиеся от ворот крики и решила вернуться. Стоявшие в дозоре гридни о чем-то громко переговаривались, размахивая руками, и кто-то велел: князя, сыщите князя! Тотчас по подворью врассыпную бросились быстроногие мальчишки из детских. Против воли Чеслава нахмурилась, огладила рукоять меча. Не стали бы по пустякам за князем посылать. Когда она подошла, молодцы уже отворяли ворота. — Что там? — спросила она у кметя, подле которого остановилась. Тот стащил с головы шапку да взъерошил на затылке мокрые от пота волосы. Выглядел он растерянно. — Сам до конца не ведаю! «А что же вы ворота тогда отворяете!», — хотела уже выругаться Чеслава, но осеклась, потому как на подворье показался первый всадник. Мальчишка в бедной, но добротной одеже, со сломанной рукой, которую он держал в лубке, сидел верхом на худой, измотанной кобыле. В тот же миг с крыльца донесся пронзительный крик Звениславы. — Желан! Братик! И она птицей слетела вниз по порожкам, и вдруг медленно осела на землю, держась за живот. Чеслава обернулась: подле первой лошади остановилась вторая, верхом на которой сидела красивущая девка в замызганном, сером платке вместо теплой свиты. За ними въехали на подворье еще несколько всадников. Боле не раздумывая, воительница побежала к княгине, без чувств распростершейся на земле.

В просторной горнице за длинным дубовым столом собралась почти дюжина человек. По бревенчатым высоким стенам плясали их причудливые тени; жировики да лучины давали тусклый, неровный свет. Растрепанный мальчишка с грязными, давно нечёсаными волосами хлебал из миски горячие щи, с отчаянной решимостью пытаясь не выдать того, как сильно он оголодал. Есть одной рукой ему было несподручно: то и дело забывался да тянулся взять хлеб второй, сломанной рукой. Пару раз чуть не опрокинул на стол кубок, задев.

Горазд глядел на него и не узнавал младшего княжича из далекого степного терема, хоть и немного времени минуло с их последней встречи. Обрушившееся горе изменило Желана Некрасовича, стерев с его лица всю детскую беззаботность и уверенность в грядущем дне. Не осталось у него ни отца, ни матери. Ни старшего брата. Никого, на кого бы он мог опереться.

Подле Желана, утирая редкие слезы уголком накинутого на плечи платка, сидела княгиня Звенислава. Она обнимала брата за плечи и пододвигала к нему то горшок с наваристой похлебкой, то полную пирожков миску.

Горазд сам не застал, но слыхал, что княгине при виде сводных брата да сестры сделалось худо, и она будто бы упала на землю без чувств. Какими путями она убедила князя дозволить ей присоединиться к этой тягостной трапезе, то неведомо. Но все же она сидела на лавке рядом с братом, бледная что снег зимой.

Напротив Желана Некрасовича, с другой стороны стола, княжна Рогнеда Некрасовна прикорнула подле воеводы Храбра. Девка изо всех сил старалась не спать да все терла покрасневшие, слезящиеся глаза. Головы она не покрывала да и косу заплетала одну.

Кто старое помянет, тому глаз вон. Так говорят мудрые, седоусые мужи. Горазд таким мужем не был и потому на Рогнеду глядел пореже. Хоть и пережила она многое, хоть и познала великое горе, а он ее не простил. За князя своего не простил.

Рядом с князем во главе сидел воевода Крут — смурной, что темная ночь. Ни разу прежде Горазд не видал, чтобы дядька Крут так хмурился, а ведь всякое случалось! Воевода порой косился на Рогнеду Некрасовну с недобрым прищуром. Стало быть, как и Горазд, не забыл и не простил.

За спиной княгини стояла молчаливая Чеслава. На нее отрок старался тоже пореже поглядывать. А то вспыхивало что-то горячее внутри, начинало колоть. Как вспоминал, как повязку она ему меняла, так все, считай, ничего не разумел, перед собой ничего не видел.

Его, Горазда, побратим, с которым он не чаял снова свидеться, сидел подле отца, с другой стороны от Рогнеды, поближе к концу длинного стола. К еде да питью Бажен Храбрович не притрагивался. Немудрено. Не так он оголодал, как брат с сестрой, которые долго скитались сперва по своему княжеству, чтобы сбежать от проклятых хазар, а после и по чужим землям, страшась выдать себя да открыться первому встречному.

Горазда же в горницу кликнул сам князь. Девок да холопов прогнали, вот и подливал иногда отрок мужам теплый хмельной мед. Токмо нечасто нынче пустели у них кубки.

Ярослав Мстиславич всячески его привечал, как вернулся он в княжий терем. Ни словом, ни делом не показывал, что недоволен им, что подвел его Горазд, не сдюжив исполнить то, что было велено. Да еще так глупо княжичу Святополка на глаза попался! Словно не отрок он, а дитя неумелое.

Князь на него не осерчал, никак не наказал. А Горазду все одно — было тошно. Лучше бы выпорол. Он-то знал себя виноватым, и было этого довольно.

— … вот так, — сказал тем временем Желан Некрасович и замолчал.

Уже о многом было переговорено и многое рассказано. Как напали хазары на далекий степной терем. Как его с братом и сестрой увели прочь с подворья верные отцовские люди. Как посадили на лошадей, дали в охрану нескольких кметей и велели скакать на север. Как настигли их спустя время хазары и как взяли в полон одного из дружинников, а трех других смертельно ранили. Как от лихоманки умер его старший брат и отцовский наследник. Как они с сестрой скитались сперва по своему княжеству и сторонились широких дорог, чтобы никак себя не выдать и не попасться на глаза хазарам, коли те пустили по их следу еще одну погоню. Как они натерпелись за все то время, пока, милостью Перуна, не встретили случайно отряд воеводы Храбра, который возвращался в родное княжество и ни о чем еще не ведал.

На осиротевшего мальчишку, сделавшегося разом князем без княжества да терема, было больно смотреть. И он, и сестра его осунулись за время своих мытарств, похудели до выпирающих костей. У Желана, казалось, на лице токмо и остались горящие жгучей ненавистью глаза, а больше и ничего. Да и ненависть та… тлела без особых сил. Он даже не плакал уже; давно выплакал все слезы. Когда брел под дождем да под палящим солнцем, ночевал под открытым небом, воровал еду. Когда забрасывал сухой землей тело старшего брата, потому как иначе не мог его похоронить.

— Я… — Желан запнулся и прочистил горло, чтобы говорить увереннее. Он с усилием отодвинул в сторону пустую миску и посмотрел князю Ярославу в глаза. — Я прошу у тебя крова и защиты, родич.

Звенислава Вышатовна подле него подавила очередной всхлип и впилась блестящими, покрасневшими глазами в мужа. Тот молчал, рассматривая мальчика-князя перед собой, и под его внимательным взглядом Желан еще пуще распрямлял спину.

В этой тяжелой, давящей тишине воевода Храбр медленно, с трудом поднялся с лавки, хоть и не был ранен, и, обойдя стол, остановился за спиной Желана и положил ладонь ему на плечо. Следом за отцом на ноги подорвался и Бажен. Выглядел Храбр Турворович постаревшим на много, много зим. Волосы и бороду побила седина. Горазд припомнил, как воевода рассказывал о детишках да жене, что ждали его дома, в далеком степном тереме. Он-то все чаял поскорее покинуть Ладогу да вернуться в свое княжество. Стало быть, не успел. Не свиделись. В плотно сомкнутых его губах, в новых морщинах в уголках глаз навсегда поселилось горе.

— Нас немного осталось, князь Ярослав Мстиславич, — сказал Храбр Турворович, тяжело роняя слова. Они давались ему нелегко. — Но все, которые есть — мы твои.

Воевода развязал ремешки на ножнах, снял их с воинского пояса и положил на пол перед князем — острием меча в сторону. Сам он при этом опустился на одно колено, склонив голову. Не промедлив ни мгновения, Бажен в точности повторил его действия и замер рядом с отцом.

Желан же, видя все это, вскочил на ноги, растерянный и взволнованный. По его мечущемуся взгляду Горазд понял, что тот не ведает, что делать да что говорить. Также опустить на колени? Поклясться в верности? Мальчишка посмотрел на склонившегося воеводу, которого не мог называть своим, ведь тот служил его отцу, а Желан не до конца осознавал, что отец умер, как и старший брат, и князь нынче он. После он взглянул на настоящего, взаправдашнего князя. Его зятя, мужа его сестры.

Ярослав встал с лавки, оттолкнувшись широкими ладонями от стола, и поднял с пола ножны воеводы.

— Встань, Храбр Турворович, — сказал он тихо, протягивая ему ножны, — не передо мной тебе склоняться, — и он едва заметно повел головой в сторону, где замер Желан.

Повисшую тишину нарушил короткий, задушенный всхлип. Княгиня Звенислава порывисто прижала ладони ко рту, пытаясь подавить рвущиеся изнутри рыдания.

— А хазары заплатят за то, что они сотворили, — добавил Ярослав и посмотрел Желану в глаза. — Родич.

Мальчишка поступил совсем не по-княжески. Но едва ли кто-то смог бы его укорить, когда он стремительно шагнул вперед и щекой впечатался Ярославу Мстиславичу в грудь, обняв его здоровой рукой изо всех сил. Сломанную он берег. Не ожидавший этого князь самую малость опешил, но вскоре одной рукой сжал Желану плечо, а другой пару раз провел по спутанным волосам у него на затылке. Он склонился и что-то шепнул мальчишке на ухо, и тот согласно закивал и первым отстранился, отступив назад. Он провел рукавом грязной рубахи по щеке, словно что-то стирал, и Горазд поспешно отвел взгляд. Кто будет винить мальчишку за слезы?..

— Добро, — произнес князь, окинув всех взглядом. — Давно уже истопили для вас баню и приготовили горницы. Передохните, а по утру снова поговорим.

Горазд заметил, как княгиня Звенислава подошла к сестре и ласково обняла ее за плечи.

— Рогнеда, голубка, идем со мной, — услышал он.

За все время княжна не произнесла ни слова. Да и сидела, смотря в одну точку перед собой, как неживая. Лишь крепче сжимала сцепленные в замок ладони. Помедлив, она все же поднялась и пошла следом за княгиней, по-прежнему ни на кого не глядя.

— Гнеда почти не говорит, как мы сбежали. Испужалась тогда сильно, — Желан посмотрел сестре в спину и вдруг осекся, бросил на князя виноватый взгляд. Решил, верно, что негоже при нем про тягости вероломной княжны рассказывать.

— Отогреется малость и оправится, — ровным голосом отозвался Ярослав.

Он князь, и не должно ему на сопливую девку обиду какую копить. Когда горницу покинули все, и даже дядька Крут ушел, не задержавшись, чтобы переговорить с князем с глазу на глаз, Горазд последним повернулся к двери. Не нужен он больше сегодня.

— Плесни мне, — но Ярослав Мстиславич подвинул на край стола опустевший кубок, и отрок поспешил наполнить его хмельным питейным медом. Князь осушил его одним глотком, и Горазд вновь взял в руки кувшин.

Неловко потоптавшись подле стола, он вернулся на место, где стоял: полубоком к двери, чтобы видеть всякого, кто захочет войти в горницу. Князь его вроде как не отпускал от себя, и потому он остался. Смотрел на Ярослава Мстиславича со спины и отчего-то тревожился. Может, потому что впервые видел того сгорбившимся? Словно лежала у него на плечах великая ноша, так и тянувшая вниз, к земле?.. Сгорбившимся да со склоненной, опущенной головой? Так, что даже рубаха натянулась на спине некрасивыми морщинами. Дурное что-то творилось в тереме.

Горазду сделалось не по себе. Ему бы уйти тихо да незаметно, коли по уму. Хоть и не велел князь… может, и вовсе уже забыл про него; забыл, что стоит за его спиной не в меру любопытный отрок да взгляда в сторону отвести не может?.. Но Горазд словно прирос к полу и не мог сдвинуться ни на шаг.

Он не знал, сколько времени прошло, когда послышались поблизости быстрые, легкие шаги, и вскоре в горницу вошла княгиня. Она встретилась с отроком удивленным взглядом, вскинув бровь, и замерла прямо в дверях, смотря на мужа. Ей то же было не по себе, понял Горазд.

Но Звенислава Вышатовна решительно вздернула подбородок, отчего качнулись жемчужные рясны у нее на кике, и подошла к князю, остановившись подле стола. Она положила ладонь ему на плечо, а потом опустилась на корточки и потянула за рубаху, заставляя князя посмотреть себе в глаза.

— Ярослав, — дрогнувшим голосом позвала она.

Устыдившись, Горазд в два шага покинул горницу, оставляя князя с княгиней наедине. Он и так увидел больше, чем следовало.

Домой он шел медленнее, чем хотел бы. Давала о себе знать с трудом заживающая рана. Его подобрал тогда и выходил у себя в избе одинокий дед, живший бобылем на окраине маленького городища. Старческими пальцами залатал, как смог, дырку у отрока в боку. Но вышло криво, и вскоре темная лихоманка поползла по телу Горазда, сжигая его изнутри дотла. Слава Перуну, хранителю воинов, что дед смекнул позвать местную травницу! Та-то и вытащила отрока, уже бродящего вдоль Кромки. Промыла да утешила рану чистыми повязками, отпоила его самого целебным отваром. А как ушла лихоманка, да смог Горазд ясно мыслить, тотчас отправился в княжий терем, хоть и говорила ему травница обождать маленько, сил набраться. Какой там. Нынче же он думал, что следовало послушать мудрую женщину и полежать хотя бы пару дней. Может, тогда бы не пришлось самому с раной возиться да воительницу Чеславу обременять.

Несмотря на поздний час, в маленькой избе его встречала не спавшая мать. Как он вернулся, она дожидалась его прихода домой каждый вечер, а раньше так не делала. Сестры уже спали на полатях, а он сам едва успел скинуть в сенях теплый тулуп да глотнуть из ковша водицы, когда мать спросила:

— Приключилось что, сыночек? Лица на тебе нет.

— Ты уж слыхала, наверно, — сказал Горазд, присаживаясь подле матери на лавку. — Хазары южное княжество разорили.

— Слыхала, слыхала, — покивала мать. — Нынче у ручья все разговоры о том и были. Это ведь оттуда княгиню молодую привезли? — она пытливо заглянула ему в лицо, коснулась локтя ладонью, загрубевшей от тяжелой работы. — Что же теперь, сыночек?

Горазд по-детски взъерошил себе волосы на затылке.

— Мстить пойдем им.

Мать рядом с ним тяжело вздохнула и сгорбилась под тяжестью его слов. Уведет князь из терема дружину свою, уведет ее единственного сына — надежу и опору. И не ведает никто, сколько их вернется из того похода. Кто выживет, а кто так и останется лежать в чужой земле. И родным некого будет оплакать.

— Ну, что ты, — неловко сказал ей Горазд, услышав тихий, сдавленный всхлип. — Будет тебе, будет. Князь еще не решил ничего! Может, до весны и не пойдем никуда, зима ведь скоро! Может, обождем.

Мать согласно, послушно закивала, утирая навернувшиеся на глаза слезы кончиком старого, выцветшего убруса*.

— А коли пойдем, — Горазд поймал руками ее ладони и слегка сжал, — уж я в этот раз не оплошаю, — зашептал быстро и горячо, уговаривая то ли себя, то ли мать. — Привезу богатую добычу! Справим Ладке приданое, а то растет девка как грибы после дождя. Еще зима, и пора зазнобе такой мужа искать.

Слушая сына, мать улыбнулась против воли, хоть и в глазах до сих пор стояли слезы.

— Не думай об этом, сынок, — она ласково погладила Горазда по худой щеке. — Главное, чтобы ты живым вернулся.

Слегка успокоившись, она искоса поглядела на него с привычной, домовитой озабоченностью.

— Тебя бы самого оженить вперед Ладушки-то. Привел бы мне в избу помощницу!

И токмо всплеснула руками, заметив, как на бледной щеке сына появилось пятнышко румянца. Он отвел в сторону взгляд и сердито покачал головой, и мать уняла свое любопытство, не став больше ничего спрашивать. И так вон дитятко смутилось неведомо отчего.

— Неспокойно мне, матушка, — Горазд вздохнул, рассматривая свои ладони. — В тереме словно что-то неладно. А что — не ведаю. Но руку отдам на отсечение, что не чудится мне!

— Ох, ну мало ли у князя забот! Всякое могло произойти, — рассудительно отозвалась мать.

Коли начистоту говорить, пару раз у колодца она слыхала шепотки женщин. Мол, и впрямь дурные дела творятся вокруг княжьего терема. Злые.

— Господин не доверяет мне больше, — понуро сказал Горазд. — Я его подвел. Раньше бы рассказал… но не нынче.

— Сынок, — мать позвала его и осеклась, не ведая, как утешить. — Он князь. Ему виднее.

В ответ Горазд лишь дернул плечом. Разумом-то он все понимал, а вот сердцем — нет.

Они долго еще просидели той ночью рядышком, мать и сын. Ни о чем не говорили и думали каждый о своем. А как рассвело, как почти и всякий день, Горазд отправился в княжий терем.

Тем же утром в терем пришел и боярин Гостивит в сопровождении нескольких старейших мужей.

Тем же утром в терем пришел и боярин Гостивит в сопровождении нескольких старейших мужей. **** Горазд как раз занял свое место на деревянном частоколе вдругорядь терема: нынче он здесь стоял в дозоре. Едва-едва рассеялись хмурые рассветные сумерки, и по небу поползли темные, густые облака. Настолько плотными они были, что ни один солнечный луч не мог пробиться сквозь них к холодной земле. Сильный промозглый ветер выдувал из тела все тепло, забираясь под одежу, проникая сквозь малейшие прорези. Горазд стиснул зубы и повел плечами, прогоняя недостойную дрожь. Совсем он расклеился, как девица стал! Вот уже и от ветра ежится… Перед теремом суетились и громко галдели детские, собравшиеся на утренний урок. По подворью сновали лишь холопы да теремные девки, кутавшиеся в толстые платки. До Горазда доносились их смешки да разговоры: пора, мол, уже и на стол собирать, да токмо князь с княгиней все почивать изволят. Пройдя через поспешно распахнутые ворота и наделав своим нежданным появлением шуму, полнотелый боярин Гостивит в сопровождении нескольких мужей и кметей, которых Горазд доселе не встречал, остановился прямо посреди подворья и громко потребовал позвать князя. Отрок аж позабыл, что глядеть вдаль от терема должен и всем телом повернулся, чтобы посмотреть на боярина. За все время с прошлой зимы ни разу отрок не видал, чтоб кто-то вот так запросто заявлялся в терем да звал князя, словно мальчишку какого! Словно Ярослав в услужении у боярина был. Ох и дерзок Гостивит Гориславич! Горазд улыбнулся, но тотчас веселье сменилось тревогой: не просто же так боярин пришел. Стало быть, и впрямь случилось что-то. Стало быть, не обманывало Горазда чутье. Не напрасно он тревожился. Дурные, дурные вещи творились в княжьем тереме. Среди мужей, стоявших за спиной Гостивита Гориславича, Горазд с удивлением узнал седого старика, который обычно занимал на вече сторону Ярослава Мстиславича и нередко первым одергивал зарвавшихся бояр. Нынче же старик хмуро оглядывался по сторонам, опираясь на длинную деревянную клюку, и порывистый ветер трепал его длинную, седую бороду. Четыре кметя, кормившиеся с руки Гостивита Гориславича, стояли позади бояр на почтительном расстоянии. Нахохлившись, они встречали тяжелые взгляды гридней из княжьей дружины, нерадостно поглядывавших на незваных гостей. У каждого на воинском поясе висели ножны с завязанными ремешками. — Сбегай-ка за дядькой Крутом, — Горазд услыхал, как кто-то из дружинников дал наказ мальчишке из детских, и тот помчался с подворья прочь. — Не хочет выходить к нам князь? Не хочет ответ перед боярами ладожскими держать? — громко, во всеуслышание спросил Гостивит Гориславич. Он прохаживался перед красным крыльцом терема из одной стороны в другую, и полы его богатого, подбитого мехом и украшенного парчой плаща развивалась на промозглом ветру, который принесла нынче по утру река. Хмурые, молчаливые дружинники провожали его недобрыми взглядами. Еще злее они глядели на кметей, которых привел с собой боярин. Едва отойти успели от вестей про разоренные земли князя Некраса да от появления в ладожском тереме его бежавших от хазар детей, как принесла нелегкая Гостивита Гориславича с новой напастью! Не зазря же он пыжится от важности так, что уж и щеки раздуло, и руки повелительно на пузе сложил. — Не гневайся, Гостивит Гориславич. Не в портках же одних мне к тебе выходить, — с громким стуком распахнув дверь, на крыльце показался Ярослав. Князь улыбался, а вот глаза его нет. Он постоял немного на крыльце, положив ладонь на деревянный поручень, и окинул подворье внимательным взглядом. Горазд всматривался в его суровое лицо с затаенной тревогой. Помрачнел князь, завидев бояр, тут и спорить не о чем. Помрачнел и нахмурился, бросил недовольный взгляд в сторону ворот. И еще пуще осерчал, поглядев на их охранителей. Ярослав спустился к боярам, на ходу поправляя воинский пояс, надетый поверх шерстяной рубахи. Чудно. Обычно князь вставал вместе с солнцем, а нынче вот заспался. Заложив руки за спину, князь остановился напротив пришедших к нему на подворье мужчин и посмотрел боярину Гостивиту в глаза. — С чем пожаловал, Гостивит Гориславич? Может, в терем зайдешь, трапезу разделим? — Сыт я, — буркнул тот в ответ. — Мне и здесь вольготно с тобой говорить. Ярослав сверкнул взглядом, задержавшись ненадолго на седобородом старике, Любше Путятовиче, прищурился недобро, но вслух ничего не сказал. Скрестил на груди руки и кивнул. — Что ж, говори тогда, боярин. Мало-помалу вокруг них образовалась толпа; стеклись к подворью люди. С высоты частокола Горазду хорошо все было видно. ⁃ Куда княгиню Мальфриду дел, князь? Видно, решил боярин напрасно слова не растрачивать. Спросил сразу и прямо, надеясь застать князя врасплох. Обескуражить с порога, заставить вздрогнуть. Но коли и могло что заставить пошатнуться князя Ярослава, то не вопросы боярина Гостивита. ⁃ Никак меня в чем обвиняешь, боярин? — очень тихо и очень спокойно спросил князь, прищурившись. А Горазду даже вдали от него повеяло лютым холодом — Не пугай нас, княже Ярослав, — опираясь на длинную клюку, вперед ступил Любша Путятович. — Никто здесь Перунова суда не ищет. Перед седобородым старцем Ярослав смирил и свой гнев, и раздражение на Гостивита Гориславича. Он отпустил рукоять меча, которую схватил, ощерившись на дерзкого боярина, и скрестил на груди руки. — Ты перед нами ответ держать должен, — продолжил говорить старик, смотря на князя ясным взглядом. — Вопросов у нас накопилось изрядно. — И то не наша вина, — наперед огрызнулся боярин Гостивит. — А твоя, князь! Ты правду от бояр своих утаиваешь, от дружины своей! От людей своих! Горазду вдруг подумалось, что добром этот разговор не закончится. Гостивит Гориславич словно нарочно распалял и себя, и князя, и кметей вокруг. Хотел бы мирно поговорить — так и пришел бы в терем с миром. Пришел бы в урочный час, разделил бы с князем трапезу. Нынче же стоял он посреди подворья и нарочито громко говорил, чтобы услыхали его и холопы, и девки теремные, и дружинники. Все. Еще Горазду подумалось, что как на зло нет подле князя верных людей. Всех он отправил из терема с поручениями. И что-то не спешит из своей избы воевода Крут… Да и он стал на подворье реже показываться. Говорили про него, что частенько объезжает соседние с Ладогой поселения. Ищет кого-то. Мало нынче о делах князя ведал отрок Горазд. — Ответ мне не перед вами держать, а перед людом ладожским, — процедил Ярослав, скользя взглядом поверх боярских голов. Ну, тут и к бабке-ведунье не ходи, не будет из беседы толка. Князь огрызался, Гостивит Гориславич так и норовил ужалить словом, седобородый Любша Путятович тщетно пытался образумить обоих. — Коли так, созовем вече! — боярин Гостивит вскинул голову так резво, словно и не был толст как несколько тяжелых бочек. — Да не тут, в тереме твоем, а посреди городища! Чтобы поглядели люди, какого князя на престол посадили! Будешь перед ними ответ держать, коли тебе так любо! Дружина недовольно загомонила, а Ярослав словно окаменел. Горазд сжал в отчаянии кулаки и зажмурился, сдерживая злость. Как смеет этот негодный, толстый боярин лаять их князя? Как только повернулся его поганый язык? Ужели он намекает, что другой князь правил бы Ладогой лучше?! — Так созывай, боярин! — Ярослав рассвирепел, хоть и не должен был. Он резко махнул рукой, осаживая недовольных дружинников, и шагнул вперед, поближе к боярину Гостивиту. Завидев такое, его охранители подобрались невольно и также подошли к своему хозяину. Невольно, Горазд посильнее сжал рукоять копья, которое держал, стоя в дозоре. Нехороший, недовольный шепот пронесся по рядом рассерженных кметей. Оскорбления своего батьки они никому не спустят: будь хоть боярин знатный, хоть князь из соседних земель. — Созову, князь, — Гостивит Гориславич же не дрогнул, не испужался. Он не попятился даже. Так и стоял на одном месте, дородный и круглый, держа руки на животе. Боярин Любша Путятович положил было старую, морщинистую ладонь ему на плечо, но тот дернулся, отталкивая старика. — Чтоб народ ладожский услышал, куда князь подевал княгиню их, да что за дела в княжьем тереме и на землях творятся. По какому праву мы оборванцам приют даем, хотя нет нам дела до далеких южных земель! Договорив, боярин Гостивит был вынужден замолчать, чтобы отдышаться. С трудом далась ему его пылкая речь, подвела дородная фигура. И раскраснелся он, пока говорил, лицо покрылось уродливыми багровыми пятнами. Горазд скривился. И он смеет князю указывать! Смеет князя оскорблять! — Куда княгиню, говоришь, подевал? — Ярослав усмехнулся, глядя на боярина. Шальное, опасное веселье блеснуло в его взгляде. В два широких шага взлетел он на крыльцо, с силой распахнул дверь в сени, едва не сорвав с петель, и позвал куда-то в глубь терема. — Звениславушка! Выдь к нам! Слышавшие все кмети белозубо разулыбались. Боярин Гостивит еще пуще покраснел и надулся, на сей раз от злости, а Любша Путятович с укором покачал головой, глядя на князя как на безусого мальчишку. Горазду тоже сделалось весело. Получай, боярин! Коли уж рассердил князя, получай теперь сполна! Когда на крыльце показалась запыхавшаяся, встревоженная княгиня, Ярослав без объяснений сжал ей запястье и увлек за собой. Подведя к Гостивиту Гориславичу ничего не понимающую жену, он отпустил ее руку и указал на нее пальцем. — Вот ладожская княгиня, боярин. Никуда я ее не девал. Звенислава Вышатовна переводила рассеянный взгляд с мужа на стоящих перед ним людей. Она еще мало кого знала из ладожских бояр в лицо и потому совсем не разумела, что приключилось, да отчего так зол ее муж. Она чувствовала его ярость, даже просто находясь подле него. Неистовую, буйную ярость, так не похожую на его привычную сдержанность и спокойствие. Боярин Гостивит, меж тем, хоть и выглядел посрамленным, но отступать не собирался. Смерив князя злым взглядом, он растянул губы в подобии улыбки. — Добро, княже Ярослав Мстиславич. Добро. Голос боярина не пришелся Горазду по душе, и быть может, впервые отрок задумался о том, что не всегда верно поступал его князь. Негодные, недостойные мысли, но он никак не мог их прогнать. Он приметил, как неодобрительно покачал головой Любша Путятович, и проглотил тяжелый комок, застрявший в горле. Все было не к добру. Все. — Поди прочь из моего терема, боярин. Ярослав повел головой, и дюжина кметей выступила вперед, повинуясь его приказу. Боярин Гостивит медленно окинул их взглядом и вновь посмотрел на князя. У того даже крылья носа трепетали от с трудом сдерживаемой ярости. Что уж говорить про узкий прищур потемневших глаз, отлившую от лица кровь, ладонь, сжимавшую рукоять меча?.. Гостивит Гориславич с достоинством кивнул и отступил назад. Ветер трепал полы его нарядного, расшитого плаща; того и гляди сорвет меховую опушку и унесет далеко-далеко. — Скоро свидимся, князь, — бросил напоследок боярин и, развернувшись, зашагал прочь. Любша Путятович задержался слегка. Казался седобородый старик огорченным. — Напрасно ты это затеял, Ярослав Мстиславич, — сказал он, без страха взглянув на взбешенного князя. Тот упрямо дернул подбородком и стиснул зубы, отчего на шее вздулись жилы, и ничего не ответил. Впрочем, старый боярин ответа и не ждал. Махнул рукой да отправился вслед за Гостивитом Гориславичем, и, дождавшись его, ушли с подворья и наемные охранители. Князь не двигался с места, пока не закрыли за ними молодцы тяжелые ворота, а после сорвался да в несколько шагов достиг дозорных у тех ворот. — Кто их впустил?! Я разве дозволял боярина в мой терем впускать?! Горазд видел, как обомлели дружинники перед разгневанным князем. Не нашлось у них слов, хоть и не были они трусами. — Так как же, батька, — сказал один, неловко сминая на голове шапку, — боярин он ведь ладожский. Как не пустить-то… — Тебе что, княжий терем — проходной двор?! Всякого теперь впускать будешь?! Лучше бы кметь промолчал, ибо после сказанного еще пуще разбушевался Ярослав Мстиславич. Приложив ладони к побледневшим щекам, за князем со спины молча наблюдала Звенислава Вышатовна, не сходившая со своего места. Горазд поглядел на нее, дивясь про себя, куда же подевалась Чеслава, следовавшая за ней неслышной тенью. — Прости, батька. Виноваты мы, — второй дозорный покаянно ступил вперед, оттолкнув себе за спину молодца, заговорившего первым. Достаточно тот уже сказал. Ярослав все еще злился: трепетали крылья носа, тяжело вздымалась обтянутая шерстяной рубахой грудь. Видать, злость согревала еще лучше всякого теплого плаща: даже не ежился, стоя на ветру! — Больше без моего дозволения никого на подворье не пущать. Хоть девку одинокую, хоть бабку сгорбленную. Отвечать будете головой! — рявкнул он во весь голос, оглядываясь по сторонам. — Да, княже, — нестройно, вразброд отозвались кмети, и, помедлив, Ярослав кивнул. — А вы — в поруб на пару деньков. Охолоньте, поразмыслите, — князь поглядел на двух дружинников, что открыли ворота боярину. Те стояли, покаянно втянув головы в плечи. «Я бы тоже открыл», — вздохнул Горазд. Не приказывал ведь Ярослав Мстиславич держать ворота на запоре. Когда кмети увели двух дозорных с подворья, и толпа маленько расступилась, к неподвижно стоявшему князю подошла Звенислава Вышатовна. Горазд видел, как она положила ладонь на плечо мужа, но Ярослав дернулся, скинул ее руку и свирепо зашагал прочь. Княгине токмо и осталось, что проводить его долгим, встревоженным взглядом. Она зябко повела плечами и поправила на меховую опушку вокруг шеи, пряча в ней лицо. Из терема, опасливо приоткрыв дверь, высунулся княжич Желан. Он князь уже, поправил себя Горазд. Князь. Оглядев подворье, тот подошел к сестре, о чем-то заговорил, и княгиня улыбнулась ему, скрыв за улыбкой грусть и смятение. Хорошо стоять в дозоре на частоколе. Все было Горазду видно да слышно. Что делали на подворье, о чем говорили. За всем мог уследить зоркий, внимательный отрок. Токмо хотелось порой ему не видеть ничего да и не слышать. Ближе к полудню, когда солнечные лучи смогли пробиться к земле сквозь тяжелые, низкие облака, на подворье показалась Рогнеда Некрасовна. Ее Горазд провожал особо цепким взглядом. Безсоромна девка, так и не покрыла она свою косу платком, хоть и потеряла свое девичество. Одно это заставляло отрока кривиться. Княжна без княжества бродила по подворью в одиночестве — ни брата с собой не взяла, ни княгиню не позвала — и исподлобья ко всему приглядывалась. Горазд видел, как та стреляла глазищами по сторонам, все вынюхивала, высматривала! Покрепче перехватив древко копья, он неотрывно следил за княжной, готовый коршуном слететь со стены, коли та вздумает что-нибудь учудить! Отроку пришлось оторваться от своего занятия, когда с дороги, ведущей к терему, послышался шум лошадиных копыт. Он спешно развернулся и прищурился, вскинув ладонь к глазам, а, разглядев знакомое знамя, радостно крикнул. — Сотник Стемид возвращается! Едет сотник Стемид! В такой-то суматохе про княжну Рогнеду Горазд начисто позабыл. Сразу кликнули из терема князя, тот немедля велел распахнуть ворота. Лишь бы с добрыми вестями, отчаянно понадеялся Горазд. Лишь бы возвращался из Белоозера сотник Стемид с добрыми вестями. Когда приблизился их небольшой отряд к воротам, отрок разглядел на жеребце подле сотника незнакомого мужчину со связанными руками. Был он черноволос и чернобров, и порядком побит сединой. Лицом строг и суров, насуплен, а глаза у него — ну диво! Холодные, как льдинки, и голубые, как небо в летний солнечный день. Горазд никогда не встречал воеводу Брячислава, брата ладожской княгини Мальфриды да стрыя княжича Святополка, но тотчас признал его в этом нахмуренном, ссутуленном мужчине. По глазам да признал, уж больно приметными были. Горазд-то княгиню Мальфриду всего разочек в лицо видал, но взгляд ее, насквозь пронзающий, запомнил. Потому и брата ее нынче признал. У кого-то еще такие глаза были, да токмо не мог Горазд вспомнить. Где-то он уже встречал кого-то с ледяным, холодным взглядом голубых глаз. А меж тем сотник Стемид спешился, отдав поводья подскочившему мальчишке, и едва ли не стащил на землю воеводу Брячислава, под самые очи Ярослава Мстиславича. — Ну, здрав будь, воевода белоозерский, — сказал князь. — Давненько я с тобой чаял потолковать. Горазд столь пристально вглядывался в лицо воеводы Брячислава, что совсем не заметил, как сотник Стемид сперва разглядел Рогнеду среди прочих, собравшихся на шум, а после прикипел к той взглядом и никуда больше не смотрел. _____________________________________________________________________

Выход этой главы задержался, прошу понять и простить) но я рада, что, наконец, смогла ее дописать.

Когда отец, ополоумев к старости, сослал его княжить в далекое Белоозеро, посулив жалкий удел на выселках, Святополк был вне себя от ярости. Он помнил, как мать всеми правдами да неправдами увещевала его и пыталась удержать у себя в горницах, пока он рвался в гридницу к отцу. Конечно, мать верно тогда сделала, не пустив его к князю Мстиславу. Ведь Святополк бы его убил. А его самого — убил бы новый князь. Робичич. Коли все повернулось бы так, не смог бы княжич ныне лелеять да бережно взращивать в сердце сладкую месть, которая вот-вот свершится. Но шли зимы, и оказалось, что не так уж плохо Белоозеро. Что на выселках — так добро! Подальше от робичича да его татей. Никто и не ведал, что Святополк делал в своем тереме. Ни о чем его глупый брат не знал. А еще вдругорядь удела раскинулись густые, дремучие леса — самое то, коли хочешь уйти никем незамеченным. Так и увел из терема дружину воевода Драган — темными лесами да нехожеными тропами, и когда еще робичич о том узнает! Святополку пришлось в спешке покинуть Ладогу, и княжич все еще злился на позабытого богами родича кузнеца, удумавшего искать правды у Ярослава. Драган намного раньше намеченного срока увел дружину из белоозерского терема, хоть и сговаривались они прежде об ином. Но Святополк не просто так опасался робичича: тот вполне мог отправить в Белоозеро своих кметей, и тогда бы все чаяния княжича обернулись прахом. Ништо, Святополк отвел душу, когда повстречал глупого отрока, что вечно заглядывал Ярославу в рот. Он не стал его даже добивать. Пущай окрепнет да вернется на Ладогу, да расскажет робичичу, что происходит у него под носом. В его уделе, в одном лишь поприще* от его терема. Святополк жалел лишь о том, что осталась совсем одна на Ладоге мать. С ней никак не выходило скрытно да поспешно уехать, да и не согласилась княгиня Мальфрида, когда сын кинулся к ней, едва дождавшись окончания суда на площади. Что же. Медлить Святополк не мог, потому и вверил матушку заботам робичича. Уж тот не станет срывать зло на старой княгине, не станет наказывать ее за поступки княжича. Его старший брат всегда был глуп да слишком мягок, жаль, что помутившийся рассудком отец этого не замечал. В слабости видел силу! Святополк всегда, еще с младенчества действовал жестко и решительно, и злые языки прозвали его за это безумцем. Но лучше так, чем мямлить как робичич! Тот даже в тереме своем порядок навести не сдюжил! Не укоротил боярам длинные языки, не порубил головы всем тем, кто напоминал ему, что он — вымесок, бастрюк. Старый князь Мстислав почему-то называл это мудростью. Святополк же презрительно кривился и выплевывал: слабость. Слабость и трусость, недостойные подлинного князя! Однажды, еще когда на Ладоге правил их отец, какая-то теремная девка, грязная сермяжница*, посмела ляпнуть что-то гадкое про младшего княжича да его матушку! Святополк был тогда по зимам еще отроком, едва познал женщину и недавно вернулся из своего первого воинского похода. Он велел отрезать той девке язык, которым она смела хаять его имя и имя княгини Мальфриды, и непременно отрезал бы что-нибудь еще, не вмешайся тогда робичич. В тот день во второй раз на его памяти мать не смогла отговорить отца от наказания. Таким князем и стал робичич: мягким, беззлобным, слабым. Размазня! Святополк потому и не шибко печалился о матери, что знал: Ярослав ее не тронет. Не выставит живым щитом на частоколе ладожского терема, не посадит в поруб и, тем паче, не станет пытать. О том же, что в Белоозере осталась ненавистная жена с соплюхами-дочерями, Святополк не сожалел ни одного мгновения! Наконец-то смог избавиться от ненавистной обузы, так и не разродившейся сыном. И нашто мать с дядькой Брячиславом пихали ему эту мужлатку? Глядишь, оженили бы на другой, и иначе все вышло! Но когда старый отец сосватал робичичу его первую девку, в княгине Мальфриде взыграла гордость, и она споро подыскала невесту и для своего сына. Да токмо ошиблась она, но кто ж тогда ведал. Уловив позади себя тихие шаги, Святополк обернулся. Его воевода, верный Драган, остановился недалеко от него, под сенью пожелтевших веток березы, что низко-низко клонились к земле. Княжич отвел взгляд от реки, на берегу которой сидел, греясь в лучах вечернего солнца, и посмотрел на своего воеводу. Тот хмуро покачал головой. Вестей от Багатур-тархана по-прежнему не было, и Святополк начинал злиться. Уж не вздумал ли предать его узкоглазый, желтолицый хазарский выродок? Они сговорились, что полководец обрушит всю мощь своего войска на мелкое степное княжество, из которого Ярослав притащил свою безродную мужлатку. И с той поры Святополк ничего не слышал о Багатур-тархане. — В каганате уже давно неспокойно. Все ждут смерти своего главного князя и грызутся меж собой, — мрачно сказал Драган, отведя от лица тонкие ветки с желтой листвой. — Может, он молчит потому. По усмешке, искривившей его губы, Святополк понял, что сам воевода не верит в это объяснение. — Мыслишь, утек? — осклабился княжич. Драган резко пожал плечами и откинул со лба русые волосы. Хазар он недолюбливал и не доверял никому из них. И справедливо не доверял, ведь каждый ведал, что среди узкоглазых полным-полно предателей. Оттолкнувшись от земли, Святополк резво поднялся на ноги и стряхнул с порток сухие травинки. Это заброшенное поселение на самой-самой окраине своего удела он приглядел еще по весне. Стояла тут пара дюжин изб, сложенных может еще в то время, когда и князей-то никаких не было ни на Ладоге, ни в Белоозере. Безлюдно и пустынно было на целые поприща вокруг, что еще нужно, чтобы схорониться на время да переждать? Верно, люди ушли отсюда, когда под ладожским стягом начали собирать земли первые князья. А может, и вырезали тех, кто когда-то жил в этих избах, коли воспротивились да воле княжьей подчиниться отказали. Кто теперь разберет. Святополк справедливо полагал, что робичич отправит за ним дружинников, особенно коли отрок вернется в терем живым да расскажет, чем закончилась их встреча. И в белоозерском тереме наверняка есть пара братниных тятей, приставленных за ним, Святополком, приглядывать. А коли их нет, то его братец воистину глупец из глупцов. Возвращаться туда княжичу было не с руки, не зря же он с тем сопливым мальчишкой связался да слежку за собой прекратил. Уж всяко не за тем, чтобы горяченьким робичичу попасться в своем же тереме! И он порешил увести вернейших своих людей подальше. Подальше от глаз и ушей робичича, подальше от хмурого дядьки Брячислава, который в последние седмицы только и делал, что бубнил да жаловался. Подальше от всего, что могло помешать Святополку осуществить задуманное. — Нам нужен тать поближе к степному княжеству, — Святополк поглядел на спокойную, гладкую поверхность воды и почесал подбородок. — В этой глуши до нас вести дойдут, уже когда три зимы сменится. — Да как отправить-то, — Драган развел руками. — Коли был бы купец какой, а так… Ну, станет гридень с мечом по княжествам разъезжать, разговоры чужие подслушивать! Святополк фыркнул. Он собирался пролить родную кровь, хоть и был робичич ему братом лишь по отцу, а воевода говорит, что его кмети слишком хороши, чтобы становиться татями! — Найди кого-нибудь, — велел он, пожав плечами. — Пока у нас нет вестей от Багатур-тархана, мы должны знать, что делается в Степи. Налетевший ветер зашуршал высокими камышами. От реки донесся всплеск: вынырнула и вновь ушла под воду рыба. Драган проводил ее задумчивым взглядом и посмотрел на своего княжича. — Сколько мы еще здесь простоим? Гридь ропщет. — Вымески неблагодарные! — ощерился Святополк, в одно мгновение разозлившись. — Сколько князь их велит, столько и будут стоять! Воевода встретил его ярость хмурым, упрямым лицом. Он давно пообвыкся со вспышками своего господина. — Не лютуй, княжич, — сказал Драган, покачав головой. — Они пошли за тобой сюда. Негоже их хаять зазря. Не токмо пошли, но и союз с копчеными приняли, хотя далось это им ой как не просто. Верно, не сыскалось бы во всем княжестве такого рода, в котором не был убит хазарами отец, брат, муж, сын. Каждому было, за что спросить с копченых виру, каждому было, что припомнить. Русы и хазары резали друг друга столько, сколько себя помнили, а княжич замыслил собрать их под одним стягом, чтобы убить ладожского князя. Знамо дело, гридь роптала. В Белоозере остались у многих семьи, родня, любушки-невесты. Одно — когда в поход ратный с князем идешь. Это и слава, и почет, и добыча богатая. Достаток семьи. Но нынче же — совсем другое. Не в поход они ратный ушли, а, коли уж начистоту говорить, сбежали из родной земли. И неведомо, когда вернутся. И что принесут с собой. Святополк цыкнул недовольно, пнул подвернувшийся под ногу камень, но смолчал, усмирив свой гнев. Хлестнув полами плаща, он зашагал вперед по узкой тропинке, ведущей сквозь березовую рощицу к небольшому холму, где и затерялось старое поселение. Стояли врассыпную древние, покосившиеся избы, дышали необжитым холодом и пустотой. И даже расселившаяся по ним дружина не могла вдохнуть жизнь в старые срубы. На другой стороне холма паслись привязанные лошади, щипля остатки пожухшей травы. Долго они здесь не пробудут, это разумели все. Не смогут прокормить ни лошадей, ни себя. Но — как долго? Казалось, этого не ведал даже сам Святополк, уведший войско в такую глушь. — Нужно переждать, — сквозь зубы процедил княжич последовавшему за ним воеводе. — И разузнать, отчего молчит Багатур-тархан. Тогда и решим, как дальше быть. Гридь же… Не обижу их, как со всем управимся! Путь-то у него все равно один — на Ладогу. Но сколь много нужно сделать, прежде чем он доберется до отцовского терема! — Под зиму можем и в Белоозеро вернуться, — Святополк искоса поглядел на шагавшего вровень с ним Драгана. — А по весне выступим. Воевода вскинул на княжича взгляд голубых глаз и нахмурился. Молча поджал бледные губы. — Что кривишься? — сощурившись, спросил Святополк. От него не укрылось недовольство воеводы. Выйдя из березовой рощицы, они пересекли небольшую поляну и нынче поднимались по холму. — Мыслишь, не пойдет против тебя брат по зиме, княжич? — совсем невпопад отозвался Драган. — Да кто ж по зиме ходит! — с неподдельной уверенностью воскликнул Святополк, поглядев на воеводу как на неразумное дитя. Он даже улыбнулся словно услыхал занятную историю, изрядно его повеселившую. В словах Святополка была правда. По зиме в ратные походы дружина не ходила: дороги запорашивал снег, лютые морозы стискивали кости в ледяные тиски, и никак нельзя было продержаться на колючем верху целый день верхом. Зимой и треть летнего поприща не получалось одолеть! Слишком рано опускалась на землю темнота, и заходило тусклое солнце. Зимой замедлялась, почти останавливалась сама жизнь, и укрытая тяжелым снежным покровом мать-сыра-земля засыпала до весны. Для ратных походов всегда дожидались весны: пока растает снег да закончится распутица, в которой увязали лошади, повозки да люди. Пока теплый ветер обдует землю, и грязь под ногами превратится в твердую дорогу. Но шибко уж уверен был Святополк в том, что не решится ладожский князь выступить зимой. А коли решится? Драган совсем не знал Ярослава Мстиславича. Но слишком хорошо знал своего княжича. Знал его лютую, сжирающую ненависть к старшему брату. Ненависть, что застилала ему глаза и мешала разумно мыслить. Коли ошибается Святополк, им всем придется туго. Зимой в Белоозере они окажутся в западне, загнанными в угол словно дикий зверь на ловите. Потому и хмурился воевода Драган, потому и глядел вокруг недовольно и сердито. Он ничего не сказал Святополку. Чего впустую гадать? Сколько еще воды утечет, пока наступит зима! Там будет видно. Нынче же воеводе доставало иных забот, кроме как впусте сокрушаться о том, что еще даже не случилось! Оставив княжича, он направился в одну из дальних изб, потолковать с поселившимися там кметями. Самые младые по зимам из всей дружины, меньше всего они станут упрямиться, коли попросить их отправиться в далекую Степь. Святополк же, поглядев в спину своему воеводе, поднялся на самую верхушку холма, в избу, в которой жил один. Нашарив в сенях полупустой ковш с водой, княжич скривился. Как тут не пожалеть, что не взяли с собой никого из теремных девок да отроков безусых. Но, коли так судить, добрую часть терема стоило с собой увезти. Потому приходилось справляться самому. Выйдя на покосившееся от времени да старости крыльцо, княжич огляделся по сторонам. Отсюда как на ладони раскинулся перед ним весь холм, все избы, занятые его кметями. Верна ли ему его дружина? Пойдут ли они с ним до конца? Тяжелые мысли не шли у него из головы; вновь и вновь Святополк принимался пристально всматриваться в лица кметей. Не закрался ли среди них братнин тать? Не умышляет ли кто-то против своего князя, не задумал ли дурное? Часть дружины служила ему лишь за злато, чтобы потуже набить мошну. Им-то он больше верил больше прочих: они не предадут, пока он исправно им платит. Пойдут за ним, куда велит, примут в свои ряды хоть хазар, хоть кого! Они с ним, пока не оскудеет его казна, пока не опустеет дающая рука. Другая же часть… С кем-то он ходил в ратные походы еще при отце. Некоторые стали на его сторону, когда старый князь Мстислав завещал княжеский престол робичичу. Другие прибились к нему за прошедшие зимы. Кто-то ушел от робичича, не стерпев такого князя; кто-то лишь искал лучшей доли. Но много воды утекло с тех пор. Давно все переменилось, и, может статься, те кмети, что занимали его сторону раньше, уже не так ему верны. И не посмеют поднять меч против ладожского князя. Все могло пойти иначе. Коли отец не лишился бы рассудка. Святополк невольно потер тонкий, старый шрам на шее. Та сермяжница, которой он велел отрезать грязный язык… Мать говорила, что отец переменился к нему в тот день. А княжичу мстилось иное. Всегда отец сравнивал его с робичичем, всегда смотрел с недобрым прищуром, искоса, настороженно. Словно не сын он ему, а диковинная зверушка, которая вот-вот да взбрыкнет, сотворит что-то плохое. Спроси Святополка, что он крепче всего помнит о князе Мстиславе, и, не колеблясь, тот ответит: отцовский прищур. Недоверие в его взгляде. И будто бы даже брезгливость! Когда глядишь на что-то мерзкое, неприятное, но никак не может отвернуться и перестать смотреть. А ведь он тщился! Сколько себя помнил — тщился заслужить отцовскую похвалу и любовь. Льнул к нему как брошенный, ненужный щенок, а отец отталкивал, уходил прочь. Мать говорила: он князь, у него много забот. Но нет. Святополк знал, что дело — в нем. Много чужих разговоров он слыхал, будучи мальцом. Про мать да отца, про заморенных теремных девок. Что десять зим княгиня не могла понести, и князь привел в дом своего бастрюка. Но вскоре бесследно исчезла из терема материна чернавка, и через положенный срок родился он. Княгиню Мальфриду винили в темной ворожбе и в пропаже девок, и отец не мог об этом не ведать. Не мог не слышать перешептывания слуг, коли даже маленький Святополк их слышал, хотя в ту пору еще не до конца разумел. Князь Мстислав никогда не любил своего сына от водимой жены. Он даже не смотрел на княжича прямо! Всегда сквозь него, поверх головы, искоса! Редко-редко отец заглядывал Святополку в глаза. Верно, страшился увидеть в них ту темноту, в сотворении которой обвиняли его мать. Потому-то и свой престол старый князь Мстислав завещал робичичу, а не ему. Потому-то и спешно услал Святополка подальше, с глаз долой в Белоозеро, где заправлял всем дядька Брячислав. И плетью отходил прямо на подворье, на глазах у всех! Так и достался ему извилистый, тонкий шрам на шее. И ни материны крики, ни ее слезы не помогли сыну. А не обозлись княжич в тот день на сермяжницу, отец припомнил бы ему иное и все равно бы услал в Белоозеро. Жаль, не случилось ничего с робичичем, пока были они оба мальцами. Верно, мать не могла извести его так же, как сжила со свету отцовских девок. Но жизни ему княгиня Мальфрида не давала! Сколько робичичу было тогда зим? Может, десять, может, чуть меньше? Когда за него вступился вечно брюзжащий пестун, и нехотя ему дозволили жить в горнице в тереме. До того, по приказу княгиня, где он ночевал? В клети словно грязный холоп! В господских горницах в одиночестве, без отца показываться не смел! Благо, пропадал тогда князь Мстислав в ратных походах месяцами напролет, и всем в тереме заправляла княгиня Мальфрида. А уж против ее слова идти не смел никто из слуг. Жил робичич в клети, как подобает бастрюку; ел вместе с холопами; носил рубахи из сермяги. Лишь одно было неподвластно княгине: ратному делу и наукам, для князя пригодным, робичича учили наравне со Святополком. Гридь княгине не подчинялась и исполняла приказы лишь старого князя. Да и заступник у Ярослава имелся, воевода Крут, бывший тогда отцовским десятником. А как возвращался по осени князь в терем, уж тогда мать отводила душу. Припоминала робичичу и что было, и чего не было. Все проступки, все проказы, любой косой взгляд да сказанное в сердцах слово! И отец брался за ремень. Неспроста вырос Ярослав молчуном; лишнего словечка от него нынче не услышишь. Святополк в бессильном бешенстве сжал кулаки и с размаху ударил сапогом по поручню на крыльце. Старое, прогнившее дерево надломилось с жалобным треском, и нижняя часть повисла на тоненькой щепке. Второй удар отбросил ее в сторону, на вытоптанную траву перед избой. Княжич тяжело задышал, чувствуя, как по жилам по всему теле разливается ненависть. Перед глазами заплясали кроваво-красные круги, в ушах зашумело, и Святополк с трудом сглотнул. Он задушил бы робичича своими руками в тот же миг, коли бы мог. Задушил бы, выдавив из него по капле жизнь. Не было нынче не хмельного, разудалого веселья, которое порой охватывало его, когда он думал о робичиче. Не было залихватского смеха да вечных прибауток, на которые он был щедр во время редких бесед с братом. Все ушло, давно исчезло впусте; со Святополком осталась лишь всепоглощающая злоба. Не нужен был ему ни престол ладожский, ни казна, ни добротный терем. Не нужны братнины девки, бояре, кмети, богатство, слава, почет, уважение. Ничего так исто не хотел Святополк, как поквитаться с робичичем. Задушить, что следовало сделать княгине Мальфриде еще в ту самую зиму, когда князь Мстислав привел своего бастрюка на подворье. — Княжич? Услышав голос Драгана, Святополк вынырнул из красного омута своей ярости. Посмотрел на воеводу воспаленными глазами и разлепил сухие губы, прокаркав. — Чего тебе? — Сыскал я нам татя, — медленно ответил Драган, с чрезмерной внимательностью приглядываясь к своему князю. — Збышек уже сбирается. — Добро, — с трудом вытолкнул из себя Святополк. Слова давались ему тяжело. Порой он столь сильно окунулся в ненависть к робичичу, что забывался. Не сразу вспоминал, где он да кто с ним говорит. Вот как нынче. В ушах все еще стоял шум, и билась в разуме единственная мысль: задушить. Драган смотрел на него странным, непроницаемым взором, но Святополк этого не замечал. Он оперся ладонью о деревянный сруб избы и потянул в сторону рубаху, оголяя шею. Ему не хватало воздуха. — Княжич? — позвал воевода. Драган медлил, размышляя, шагнуть к нему али остаться на месте. Никогда не ведаешь, чем прогневишь своего князя. — Ступай, — отмахнулся Святополк, даже на него не взглянув. — Поди прочь! Прочь! — выкрикнул он, изменившись в лице. Драган мягко, плавно ступил назад, не сводя с княжича пристального взгляда. Не впервой ему столкнуться с его яростью, но нынче все было ино. Он смотрел на Святополка и не узнавал в нем человека, с которым говорил совсем недавно на берегу реки. И уж тем паче не узнавал в нем человека, однажды выкупившего его у норманнов на торге. Воспитанный воином, воевода не ведал страха. Но подле княжича, когда Драган заглянул тому в глаза, сделалось ему не по себе. Разозленный неторопливостью воеводы, Святополк доломал поручень на крыльце и, оторвав его, бросил в Драгана, метя в грудь. — Тебе князь твой велит, межеумок! Поди прочь! Воевода с легкостью отвел рукой летящую в него деревяшку и, больше не медля, развернулся и зашагал вниз по холму. Святополк проводил его рассерженным взглядом. Сгорбившись, он еще немного потоптался на подгнившем крыльце, пока не ушел в избу. В ту ночь он долго не мог заснуть, все крутился на узкой, жесткой лавке, не зная покоя. А под утро приснился ему сон. В том сне был он совсем мальцом, не старше трех зим. В жарко натопленной горнице горело множество лучин, и княгиня Мальфрида сидела на лавке, вышивая на полотнище узор. Маленький Святополк возился с деревянными игрушками на теплой шкуре подле ее ног на полу. Катал по бревенчатому полу искусно вырезанного конька, держал в слабеньких ручонках детский меч. Мать что-то напевала себе под нос и то и дело наклонялась, чтобы погладить по голове ластившегося к ней Святополка. Княгиня Мальфрида была необычайно весела и довольна, а ведь в последние несколько зим люди редко видели ее улыбку. У двери на лавках сидели притихшие матушкины чернавки. На свою госпожу они глядели со страхом и старалась пореже поднимать глаза от рубах, которые они штопали. Тяжелые шаги за дверью горницы прогремели словно раскат грома. Девки подпрыгнули на лавке, а маленький княжич испуганно уцепился за материнскую юбку. Княгиня Мальфрида же не повела и бровью. Сидела все также статно, смотрела сосредоточенно на расцветавший по полотнищу узор. Нарядные рясны жалобно зазвенели у висков, когда она резко вскинула голову: в дверь молотили кулаком. Девки завизжали и повскакивали на ноги, прижимая к груди незаштопанные рубахи, а в горницу ворвался князь Мстислав. С оглушительным треском влетела ни в чем неповинная дверь в бревенчатую стену и едва не рухнула на пол, повиснув лишь на одной петле. Вторую сорвало от удара. — А ну пошли вон! — рявкнул князь на визжавших чернавок, и тех ветром сдуло из горницы. Святополк захныкал и забился под лавку, на которой сидела мать, спрятался за ее широкими юбками. При виде мужа княгиня не пошевелилась. Лишь крепче поджала бледные губы. Князь подскочил к ней, схватил за плечо и рванул на себя, заставляя подняться на ноги. Одним рывком он стащил с ее головы нарядную кику и отбросил в сторону — тихо звякнул украшавший ее жемчуг. Держа жену за длинные косы, Мстислав в упор поглядел на нее, и Мальфриде пришел запрокинуть голову. Казалось, муж вот-вот оторвет ей волосы — так он ярился, дергая за них. — Что с Ярко сотворила, шлёнда? — прошипел князь, смотря в светлые, холодные глаза княгини. — Со свету его надумала сжить?! Отравила?! Услышав голос отца, маленький Святополк закрыл руками уши и крепко зажмурился, сжавшись на полу под лавкой. — О чем ты, Мстиславушка? — ровно спросила княгиня, морщась от боли в затылке. Муж дернул рукой вниз, и Мальфриде пришлось упасть на колени. В уголках ее глаз появились непрошенные слезы от нечаянной телесной обиды, и она поспешно моргнула. Бастрюк Мстислава занемог, и лекари, все как один, разводили руками: мол, не ведаем, что приключилось с ним, князь. И как хворь поганую изгнать тоже не ведаем. Здоровенький ребятенок угасал на глазах, и княгиня повелела девкам готовить снедь для поминальной тризны. Мол, недолго мальчишке осталось. Нынче же вечером, изрядно хлебнув хмельного воевода, десятник Крут Милонегович, бывший Ярославу пестуном, вывалил на своего князя все, что давно крутилось на уме у каждого в тереме, да токмо вслух не произносилось, ибо боялись гнева княгини. А десятник Крут рубанул с плеча, обвинив Мальфриду в черной ворожбе: мол, и девок она потравила, и Ярослава нынче травит, чтобы ее сын, Святополк, единственным у князя остался. И разгневанный Мстислав пришел спросить за все у своей жены. — Не смей мне лгать, — князь склонился над стоящей на коленях женой, а после проворно вытащил из-под лавки Святополка, схватив за ворот детской рубашонки. Заверещев от страха, мальчишка повис в руке отца, и тот поднял его повыше, оторвав от пола. Невыносимой мукой исказилось лицо Мальфриды. Впервые что-то дрогнуло у нее во взгляде, а губы зашептали тихие просьбы отпустить сына. — А теперь отвечай мне, шлёнда! — велел князь и потряс рукой, которой держал Святополка. — Отвечай, не то щенку твоему худо будет! — Он же сын твой! — заголосила княгиня, и слезы брызнули у нее из глаз. — Чернобога он сын да твоей ворожбы, — отозвался князь, смотря на распластавшуюся у него в ногах жену запавшими, усталыми глазами. Сжимали его сердце тугие тиски старого колдовства. Не мог ни убить Мальфриду, ни прочь от себя прогнать. Вот и медленно сгорал, иссушенный ее ворожбой. — Утром же Ярко на ноги поставишь, уразумела? — он дернул ее за косы, заставив поднять голову. — Запомни накрепко: коли с ним приключится что, вымесок твой следом отправится! — для острастки Мстислав поднес руку со Святополком поближе к стене, легонько ударив об нее взахлеб рыдавшего мальчишку. — Все сделаю, как велишь, — глухим, надорванным голосом отозвалась Мальфрида, не отводя горящего, лихорадочного взора от сына. — Отпусти мальца. Князь брезгливо поставил Святополка на пол и подтолкнул в сторону, отчего тот упал на коленки и вновь заголосил. Дернувшуюся было к сыну княгиню Мстислав остановил одним рывком и принялся наматывать на кулак ее длинные косы. — Куда полезла, дрянь эдакая! Сына моего отравить вздумала? — приговаривал князь, доставая из сапога короткую плеть. — Я тебя проучу, как давно уж следовало, — он поудобнее перехватил деревянную рукоять и стал вразброд осыпать ударами спину и руки тихо скулившей на полу жены. Со свистом рассекала воздух плеть; закусив ладонь, стонала княгиня. Маленький Святополк лежал ничком в стороне и вздрагивал после каждого удара.

* Поприще — старорусская путевая мера для измерения больших расстояний, имеющая несколько числовых соответствий, одно из которых: расстояние в один день пути

* Сермяжница — сремяжником называли человека, носящего сермягу (как правило бедного крестьянина). Сермяга — русское историческое название грубого толстого сукна из простой шерсти ручного или кустарного изготовления, а также одежды из него. Сермяжница здесь — простолюдинка, бедная женщина.

______________________________________________________

Давно уже назревала эта глава, которая должна пролить на отношения между двумя братьями в детстве, и почему все получилось так, как получилось.

— Тебя князь обыскался! Первое, что услышал воевода Крут от жены, едва переступив порог избы. Любава Судиславна смотрела на мужа, строго поджав губы, всем своим видом выражая неодобрение. Отвернувшись, она с силой ударила тесто о припыленный мукой стол, подняв в воздух серое облако. Она чихнула, отмахиваясь от муки, и во второй раз еще сильнее шлёпнула тесто. Воевода тяжело вздохнул. — Зачем искал? — спросил он мирно, возясь с ремешками на воинском поясе. — Я почем знаю! — сварливо отозвалась жена. — Но ты знай, что трижды мальчишки прибегали! Крут Милонегович поглядел на нее, чуя очередную ссору. Конечно, Любава злилась и была, в общем-то, в своем праве. Жена полагала, что он, старый вояка, совсем сбрендил с поисками своей знахарки и гоняется за ее тенью по всему княжеству, словно мальчишка! Уже соседям в глаза стыдно смотреть, муж под старость остатки разума растерял! Дома не бывает, ночует по постоялым дворам, словно семьи у него нет! Как одурманили его. Потому-то все упреки жены воевода Крут принимал с молчаливым смирением, которое нельзя было угадать в нем с первого взгляда. Перед Любавой Судиславной, с которой он прожил множество зим и вырастил детей, ему было совестно. Но бросить свои поиски он не мог. Во-первых, найти знахарку ему велел сам князь, а он — княжий воевода, вот и исполняет, что сказано. Во-вторых, коли уж начистоту, не вели князь — он все равно бы искал. Засела она у него в сердце как заноза, ни вырвать, ни забыть не получалось. Хотел найти первым и дознаться вперед Ярослава, как же так вышло, что знахарка, вытянувшая его из-за кромки, вырвавшая из рук Мары-Морены, теперь же их — его — предала? Отчего да почему? Неужто одурманила им всем разум, и они не разглядели ее скользкое нутро? Он не разглядел. Неужто с первой встречи задумала она свое дурное, злое дело? И ничем не чуралась, чтобы задуманное исполнить?.. Половина головы и бороды у воеводы Крута уж поседела, а ума он, видно, так и не набрался. Хоть и костерил себя, ругал последними словами да со всеми упреками жены соглашался, а продолжал уезжать из родного дома и мотыляться в разные стороны от Ладоги, цепляясь за любой слух. Открыто ведь они знахарку искать не могли, потому и приходилось верить людской молве, которая всякий раз приводила дядьку Крута не туда. Знахарки и след простыл. Словно и никогда не жила она на свете, словно не приехала с ними на Ладогу из далекого южного княжества. Нашто Ярослав искал его нынче? Ужели приключилось что-то похуже, чем вести о сожженном южном тереме да убитой княжеской семье?.. Воевода потуже затянул воинский пояс, который почти успел снять, накинул тулуп и вышел в сени, сопровождаемый сердитым, недовольным взглядом жены. Когда за ним закрылась дверь, из избы донесся горестный вздох. Дядьке Круту сделалось совестно и на мгновение он приложил раскрытую ладонь к деревянному срубу. Старый дурак, правильно люди за спиной шепчутся. Старый он дурак. Ему пришлось недолго постоять у ворот перед княжьим подворьем, пока нерасторопные отроки их не распахнули. Воевода Крут выругал молодцев за леность. — Что столбами стоите, к месту приросли ништо? Ждать я вас должен? — спустил он на них свой гнев. Найдя взглядом на деревянном частоколе замершего в дозоре Горазда, воевода взмахом руки велел ему спуститься. Но тот и сам уже спешил к нему, не дожидаясь, пока позовут. Широко расставив ноги и уперев руки в бока, дядька Крут смерил отрока недовольным взглядом. — Пошто меня искали? — спросил, даже не выслушав приветствие. Горазд замялся слегка, не ведая даже, с чего начать. — По утру бояре приходили… Гостивит Гориславич с ними. Грозил вече созвать, чтобы князь ответил, куда княгиня Мальфрида пропала… — он посмотрел на воеводу недоумевающим взглядом, когда тот рассерженно цокнул и пробормотал пару ругательств в густую бороду. — А Мстиславич что? — Князь сказал, собирай, мол, боярин. И прогнал их со двора, и велел без его дозволения ворота больше не открывать. Услыхав, воевода едва за голову не схватился. А Горазд перевел дыхание, облизал сухие губы и продолжил рассказывать. — А как солнце убывать стало, сотник Стемид из Белоозера вернулся! Вкупе с воеводой Брячиславом, и князь с ними в гриднице заперся. — С этого и следовало начинать! — выругал воевода ни в чем не повинного отрока и обжег сердитым взором. Оставив позади себя оторопевшего Горазда, дядька Крут зашагал вперед, к терему. Пока поднимался на высокое крыльцо да шел сквозь сени, все кряхтел себе под нос. Что же ты натворил, Ярослав. Пошто окончательно с боярином Гостивитом разругался? Мало он крови князю попил, нынче еще больше попьет! Зачем дозволил вече созывать, почему не провел в горницу да не показал окаменевшую княгиню Мальфриду? Уж и так вскоре вся Ладога прознает, незачем больше таиться! Ведущие в гридницу двери снаружи охраняли два кметя. Завидев воеводу, они споро распахнули перед ним деревянные створки, и дядька Крут шагнул в гридницу. Первым он встретился взглядом с Ярославом: завидев воеводу, тот нахмурился еще пуще. Будто уже и не ждал. Рыжий сотник Стемид, напротив, встретил дядьку Крута понимающей ухмылкой и лукавым взглядом. Мол, и меня порой сыскать не могут, воевода, да к князю дозваться. Когда уж шибко смазливая девка под руку попадается. Ну, что с него взять, с оглашенного! Белоозерский же воевода Брячислав мазнул по дядьке Круту равнодушным взглядом и отвернулся. Малолюдно было в гриднице, не чета, когда собирал в ней князь всю дружину да бояр своих. Сам Ярослав сидел на престоле, склонившись в правую сторону и упираясь локтем в колено. Он буравил воеводу Брячислава тяжелым, немигающим взглядом. Воевода же стоял перед ним, похожий на камень: такой же неподвижный и застывший. По всему выходило, разговор промеж ними не ладился. — Здрав будь, князь, — дядька Крут склонил слегка голову и прошел вперед, остановившись подле деревянного престола. — И ты, воевода. Брячислав поглядел на него в ответ глазами княгини Мальфриды и сказал что-то, едва разлепив губы. Дядька Крут его не услышал, потому как немыслимая, нежданная догадка оглушила его, пронзив насквозь. Он даже потряс головой, чтобы убедиться, что не лишился сознания и крепко стоит на ногах. Затылком воевода Крут почувствовал требовательный взгляд князя. Его чудное поведение не могло от него укрыться. Он выпрямился нарочито медленно и махнул рукой у себя за спиной: мол, все ладно. Сперва он проверит свою догадку, а уж потом Мстиславичу про нее расскажет. Но эти глаза. Он уже видел их. — Я не трону твою дочь и внучек, коли расскажешь, куда утек мой младший брат, — когда князь заговорил, его голос прозвучал глухо и даже устало. Видать, немало времени провели они в гридницах, беседуя. Вздохнув, воевода Брячислав ссутулился и покачал головой. — Я не ведаю, князь, — также устало отозвался он. — У тебя из-под носа увели дружину, в которой ты воевода, а нынче ты смеешь лгать, что не ведаешь, куда она ушла? — вмешался сотник Стемид, ощерившись. — За кого ты держишь князя, воевода?! Ярослав резко стукнул кулаком по деревянному поручню престола, привлекая внимание Стемида, и покачал головой. «Замолчи», — велели его злющие глаза. — Такой уж из меня вышел воевода, — Брячислав развел руками и скривился в болезненной усмешке. — Которого никто в дружине не слушает. «Такого уж вы княжича воспитали, вместе с его матерью», — подумал дядька Крут, повнимательнее вглядываясь в лицо белоозерского воеводы. Брячислав постарел, словно последние зимы вытянули из него всю жизнь. Он сгибался нынче под неведомой тяжестью, все клонился к земле. Волосы затянула седина, и померк, потускнел его острый, цепкий взор. Даже глаза, и те — выцвели. Дядька Крут знавал человека с похожим взором. Только у того внутри продолжал гореть невидимый, неугасаемый огонь, не позволявший взгляду блекнуть. — Что задумал мой младший брат? — прямо спросил Ярослав, которому все недомолвки давно стояли поперек горла. — Ты и сам знаешь, князь, — Брячислав повел плечами, словно ему сделалось холодно. — То же, что когда-то не смогла окончить моя сестра. — Не боишься? — Ярослав оскалился. — Так про княгиню Мальфриду говорить. Она в моих руках. — Больше нет, — воевода Брячислав нес полнейшую околесицу. — Я видел во сне ворона. Он рассказал мне, что случилось с… моей сестрой. — Вот так! — князь вскочил на ноги, хлопнув себя по бедрам. — Тем лучше, воевода! Идем, поглядишь уже не во сне! Дядька Крут поглядел на Ярослава: уж не тронулся ли ты, княже, умом? Кому веришь ты?! Брячислав же вздрогнул и попятился, наткнувшись на стоявшую позади него лавку, и решительно помотал головой. Князем меж тем овладело лихое, жестокое веселье! Он в два шага подошел к белоозерскому воеводе, положил тому руку на плечо и сжал, притянув к себе. — Пойдем, воевода Брячислав, поглядишь на сестру свою! — князь говорил непривычно громким и радостным голосом, словно собрались они в гриднице на пир да праздновали что-то. И улыбался вдобавок при этом, вот только потемневшие от гнева глаза глядели люто. Когда Брячислав дернулся в сторону от Ярослава, тот сомкнул у него на плече железную хватку и спросил тихим, низким голосом, далеким от былого веселья. — Добром пойдешь, воевода? Али мне тебя приволочь? Дядька Крут услыхал, как позади от него кашлянул сотник Стемид, прочищая горло, и обернулся. — Весь терем прознает про старую княгиню ведь, — сказал тот, едва шевеля губами и не сводя пристального взгляда с князя и белоозерского воеводы. — Уж и так все прознали, — буркнул дядька Крут. Коли явился боярин Гостивит по утру на княжье подворье да спросил с князя про княгиню Мальфриду, стало быть, доподлинно ему известно, что приключилось. Не стал бы иначе боярин против Мстиславича выступать. На негнущихся, окаменевших ногах воевода Брячислав послушно ступил следом за князем из гридницы, и дядька Крут с сотником последовали за ними. Они поднялись по всходу и свернули на женскую сторону терема, и перед самой дверью в горницы княгини Мальфриды Брячислав запнулся и замер на месте. — Ступай, воевода, — Ярослав подтолкнул его в спину и жестом велел кметю, охранявшего дверь, ее распахнуть. — Ты же и так все во сне видал. Внутри горницы все осталось так же, как дядька Крут запомнил. Неподвижная княгиня Мальфрида лежала на лавке будто во сне. На деревянном полу валялся наполовину опаленный, почерневший торквес. Ярослав велел не трогать его и оставить на месте. Пятна крови на торквесе побурели и въелись глубоко в железо. Сделав один шаг, воевода Брячислав вновь споткнулся. Он, которого в далеком детстве отец учил перебегать с драккара на драккар по узенькой дощечке; который рубил врагов направо и налево и шагал по головам, чтобы возвыситься в дружине и стать сестре надежной опорой, он спотыкался нынче как дитя, еще не умевшее толком ходить. Совладав с собой, Брячислав подошел к лавке, на которой вечным сном заснула его сестра. Взгляд воеводы метнулся к опаленному торквесу и застыл, прикипел к искусному украшению. Он содрогнулся всем телом и испуганно прошептал одно лишь слово на незнакомом языке. — Винтер… Дядька Крут напрягся, силясь уразуметь. Грубое норманнское наречие — вот и все, что он понял. Брячислав же замолчал и отвернулся прочь от сестры да торквеса. Сгорбленный, сломленный, он поглядел пустыми, мертвыми глазами на князя, словно чего-то ждал. — Завтра будет вече, — сказал ему Ярослав. — Люди спросят с меня, кто и отчего сотворил такое со старой княгиней. Ты знаешь ответ, воевода. Брячислав медленно покачал головой. — Я ничего тебе не скажу, князь, — бесцветным голосом отозвался он. — Вот как, — Ярослав сжал кулаки. Вскинув голову, он одарил воеводу презрительным взглядом. Князь пытался обуздать свой гнев, и оттого у него на лице вокруг плотно сомкнутых губ заходили желваки. — Боишься Святополка? К их удивлению, Брячислав засмеялся каркающим, хриплым смехом, больше похожим на вороний гвалт. Как бы умом ни помутился, подумал дядька Крут. Поглядел на любимую сестрицу да утратил остатки рассудка. — Я уже ничего не боюсь, князь. Но ты, коли чаешь сберечь, что тебе дорого, не лезь в это, — отсмеявшись, глухо заговорил воевода, искоса поглядывая на Ярослава. — Коли б не ты, все сложилось иначе. Теперь уж пришел черед дядьке Круту сжимать тяжелые кулаки. Как смеет этот шелудивый пес разевать свой рот на их князя?! Лицо Ярослава искривила жесткая, мрачная усмешка. Он посмотрел на окаменевшую княгиню за своей спиной, а потом исподлобья взглянул на ее разом состарившегося брата. Глубокие морщины залегли у князя на лбу и меж густыми бровями. — Не сжили со свету ничтожного щенка, — процедил Ярослав, все еще криво усмехаясь. — Оплошали вы. Он повел плечами, словно сбрасывал невидимую тяжесть, и обернулся к своему сотнику. — В поруб его, — Ярослав едва заметно кивнул в сторону воеводы Брячислава, который даже не шелохнулся, услышав. — Да, княже, — с хрипотцой в голосе отозвался Стемид. Он не многое понял из разговора своего батька и белоозерского воеводы, но приказ князя был готов с радостью исполнить. Уж больно тошно было глядеть на воеводу Брячислава да речи его нечестивые слушать. В безмолвном, застывшем молчании они дождались, пока войдут в горницу кмети да под локти уведут долой с глаз Брячислава — покорного и ничему не воспротивившегося. Дядька Крут все смотрел на Ярослава. Казалось, будь его воля, и воеводу князь прибил бы прямо на месте. Когда из горницы вышел Стемид, чтобы самому сопроводить Брячислава в темницу, Ярослав, наконец, вздохнул. — Что мыслишь, дядька Крут? — спросил он, скрестив руки на груди. Ну, хоть кривиться перестал. — Что ты прав оказался, — ответил воевода и пошел прочь из горницы следом за Ярославом. Без нужды находиться подле окаменевшей княгини не хотелось никому. Он согнул голову, чтобы не задеть низкий деревянный свод над дверью, и спустился по всходу вниз. — Затаила знахарка зло на ваш род. Брячислав словно загодя обо всем ведал. Он и бровью не повел, когда увидал едва живую сестру да торквес! — Может, и так, — Ярослав обернулся к нему через плечо. — Повечеряй сегодня со мной, дядька Крут. Давненько ты в терем не захаживал. — Сам ведаешь, князь, — устыдившись, воевода отвел в сторону взгляд. — По всему княжеству за ней гоняюсь. «Ты гоняешься за тенью, старый пень!» — сам себя выругал дядька Крут и ударил кулаком о раскрытую ладонь. Ярослав вдруг остановился посреди сеней, соединявших две части терема, и воевода Крут шагнул из-за его спины в сторону, чтобы увидеть, как им навстречу идет княгиня в сопровождении двухродной сестры. Прежде чем склонить голову, Рогнеда мазнула по князю острым, обжигающим взглядом, и, заметив это, воевода поневоле прищурился и получше присмотрелся к княжне. Звенислава Вышатовна щедро поделилась с ней и украшениями, и одеждой, и нынче плыла гордая девка по ладожскому терему что лебёдушка. Княгиня же отчего-то раскраснелась и часто дышала, как бывает в спешке. А завидев мужа, и вовсе побледнела, подпрыгнула на месте и впилась в него тревожным, взволнованным взглядом. Дядька Крут нахмурился. Неладное что-то творится в княжьем тереме. Заметил это и Ярослав. — Случилось что? — спросил, глядя на жену. У той аж губы подрагивали! — Нет, — но вопреки всему княгиня решительно мотнула головой. — Все ладно. Ей поверил бы токмо слепой, а ни воевода, ни князь слепыми не были. — А Чеслава где? — но Ярослав не стал изобличать солгавшую ему жену. — Она на торг отпросилась, я отпустила ее, — Звенислава Вышатовна шагнула назад, почувствовал недовольство в голосе мужа. — Я велел ей никуда от тебя не отходить. А ты не князь, чтобы ее отпускать, — жестко произнес Ярослав. — Как воротится, пусть меня первее всего разыщет, — и не прибавив больше ни слова, он прошел мимо опешавшей, испуганной его гневом жены. — Да, княже, — уже им в спину донесся тихий голос княгини. Дядька Крут поглядел на шагавшего перед собой князя. Неладное что-то творится в княжьем тереме.

*** Дожидаясь вечера, в cвою избу воевода возвращаться не стал. Ведал, что еще пуще огорчит жену, коли придет и сразу же уйдет обратно. Он остался на княжьем подворье, благо, что занятие тут ему всегда найдется. Мыслил сперва, пойти навестить воеводу Храбра с сыном. Они вновь поселились в той избе, которую занимали всего несколько седмиц назад, когда еще не ведали, какая страшная беда приключилась с их домом. Но, хорошенько подумав, дядька Крут порешил обождать. Лишь пару дней, как приехали они на Ладогу, пусть отдохнут еще маленько, освоятся. Попривыкнут жить на чужбине. С того вечера, как собрались все в горнице за одним столом, он никого и не видал: ни воеводу Храбра, ни пришедших с ним людей. Дядька Крут пошел поглядеть, как за теремом старший гридень Лутобор, прозевавший уход белоозерской дружины, гонял княжича Желана деревянным мечом по всему двору. Он князь, поправил себя воевода. Уже князь. Да. Еще одна морока для Мстиславича. Родич, который жаждет мести хазарам, разрушившим его дом, убившим его семью. Да строптивая княжна. На нее-то и родной отец не мог сыскать управу. Дядька Крут услышал позади себя шум шагов и слегка повернул голову: со спины к нему подошел сотник Стемид. Против обыкновения, тот не улыбался. Хмуро глядел по сторонам голубыми глазами да все приглаживал рыжие вихры. — Уже поползла молва про воеводу Брячислава, — вздохнул сотник, остановившись подле воеводы. — Мол, что в поруб его князь посадил. — Скоро и про старую княгиню разнесут, — дядька Крут слегка развел руками. Мол, что уж тут поделать. Стемид скривился. Нынче он впервые своими глазами увидал, что стало с княгиней Мальфридой. До того лишь со слов князя ведал. Надолго ему врежется в память окаменевшая старуха да опаленный торквес. — Всю старшую гридь надобно завтра на вече собрать, — воевода огладил седую бороду. — Чую, будет неспокойно. Баламутит боярин Гостивит воду. — Батьку на Ладоге любят! — с непоколебимой убежденностью отозвался Стемид. — Не тревожься, воевода, ничего у боярина не выйдет! Дядька Крут посмотрел на сотника с почти отеческой снисходительностью. Тот был для него, бывалого воина, всякое повидавшего, молодым, несмышленым мальчишкой. Добро, когда дружина князю предана. Но не должно слепо верить, что и все остальные ему также верны. — Гридь собери, — только и буркнул дядька Крут в ответ. Сотник сверкнул белозубой улыбкой, по которой вздыхала не одна девка, и смиренно кивнул. Негоже воеводу гневить. Дядька Крут же задумался о своем. Никак у него из головы не шли глаза белозерского воеводы. Помирать будет, а не забудет, как сперва бродил с Марой-Мореной по Калинову мосту, а после провалился в темную пропасть и все падал и падал, беззвучно крича, пока не очнулся и не увидел перед собой лицо знахарки. Уставшее, изнеможенное лицо в тусклом свете лучин. Двумя яркими искрами выделялись на нем ее глаза: льдистые, светлые. Такие же как у воеводы Брячислава. Такие же как у княгини Мальфриды. Старый он дурак, старый дурак. Должен раньше был уразуметь! Сколько прожил в тереме при старом князе да княгине. Сколько раз глядел на ее лицо. Сколько раз смотрел знахарке в глаза. Он даже застонал вслух, пеняя на себя, и Стемид обеспокоенно на него покосился. — Воевода?.. — негромко окликнул его сотник. — Ништо, ништо, — дядька Крут махнул рукой, мол, все ладно, и медленно, пошатываясь, побрел в сторону прочь. Стемид с сомнением поглядел ему в спину: воевода ведь побелел весь, что сметана, и ладонь к груди поднес. Стало быть, не зря гридь шепчется: сдал их несокрушимый, вечный дядька Крут. Подкосила его та отрава, и толком он так и не оправился. Вон, уже вслух стонет, а раньше ведь ни звука сквозь плотно сомкнутые губы никто не слыхал! Какой бы лютой ни была рана. Воевода же, не ведая о пристальном взгляде сотника Стемида и о его смурных мыслях, шагал к терему. Два дела задумал он исполнить, прежде чем настанет время идти к князю вечерять: потолковать с молодой княгиней да белоозерским воеводой. А коли сладится у него все, может, порадует Мстиславича доброй вестью. Токмо вот доброй ли?.. Много зим минуло с той поры, когда в тереме всем заправляла молодая княгиня Мальфрида. Воевода служил тогда князю Мстиславу десятником, и на подворье его не особо привечали. В тереме он бывал редко, лишь за общими трапезами в просторной гриднице. Знамо дело, на княгиню Мальфриду токмо издалека глядел. А нынче уж не осталось никого, кто с ней близок был. Ни ключницы старой, ни чернавок ее… Кто-то предстал перед Богами, а кого-то сама Мальфрида прогнала. Некого было спросить о прошлом, не у кого узнать, как жила да каких людей подле себя держала старая княгиня. Сперва дядька Крут порешил найти Звениславу Вышатовну, пока та возилась по хозяйству и не ушла еще на женскую половину терема. Да пока охранительница ее, беспутная девка Чеслава, не возвратилась с торга. Раньше всё рожу кривила, пока за Звениславой Вышатовной приглядывала, а нынче и силой от нее не оторвать! Ходит за ней будто привязанная, никому и близко подступиться не дает да наедине поговорить! А теперь же еще и княжна Рогнеда станет за нею таскаться… Конечно, князь ему воспретил жену вопросами мучить. Напрасно дядька Крут накинулся тогда на Звениславу Вышатовну. Каждое ее слово перепроверял да переспрашивал. Все никак поверить не мог, что знахарка одурачила их всех. Вот Мстиславич и разгневался. Ну. Коли для благого дела, то и против княжьего слова можно пойти! Звенислава Вышатовна сыскалась в подклети: вместе с ключницей Младой да теремными девками они проверяли запасы перед суровой зимой, перебирали кувшины да бочонки. Чеславы подле нее не было, вот и добро! — Крут Милонегович? — княгиня растерянно поглядела на него, когда столкнулась с ним нос к носу, едва поднявшись из подклети по приставной деревянной лестнице. — Потолковать бы мне с тобой, государыня, — угрюмо пояснил воевода, искоса посматривая на ключницу да теремных девок. Горазды они уши греть! — О чем? — еще пуще растерявшись, спросила Звенислава Вышатовна, вытирая о передник испачканные руки. — Пойдем, государыня, — дядька Крут придержал ее за локоть, несильно сжав, и повел за собой прочь из клети, подальше от чужих ушей. Звенислава покорно пошла следом, не пытаясь отстраниться. Когда не выходила она с подворья за ворота, да в тереме не привечали гостей, княгиня надевала свои самые простые, неприметные рубахи да заместо расшитой жемчугом кики с длинными ряснами покрывала голову убрусом. Так сподручнее было ей с делами по хозяйству управляться. Вот и нынче была она в цветастой поневе да переднике, запоне, из плотного полотнища с неброской вышивкой по подолу. Это хорошо, подумал дядька Крут. Что сама в тереме хлопочет, не скидывает все на ключницу али на чернавок. Была у них уже одна княгиня-белоручка, и вон как худо все вышло. Остановился воевода посреди длинных сеней, соединявших две части терема: ту, где жил князь с семьей, и вторую, где находились клети да подклети. Место дядька Крут выбрал с умом: в обе стороны хорошо было видно, коли шел кто по сеням, и потому никто не смог бы подкрасться к ним незамеченным да подслушать. По правде, он и сам толком не ведал, пошто прятался да таился. Уж всяко не выскочит знахарка из горницы в тереме, не выйдет из-за угла сеней. Но дядька Крут, бывалый воин, привык доверять своему чутью. Потому и говорил с княгиней тайно. К моменту, как воевода привел ее в сени, Звенислава Вышатовна начала посматривать на него с потаенной тревогой. Уж больно смурным казался дядька Крут. И по сторонам все взглядом рыскал, словно находились они в окружении врагов. — Хочу потолковать с тобой про знахарку, — сказал он наконец. По лицу княгини пробежала тень. Сколько уже всего было говорено-переговорено. Звенислава обреченно кивнула и, тревожась, принялась поправлять пояс поневы. — Когда она впервые пришла в княжество? — Несколько зим назад, — княгиня поежилась. Стоило только вспомнить о сожженном тереме, который когда-то был ей домом, и на глазах невольно наворачивались слезы. Она поспешно провела ладонью по щекам. Негоже плакать при людях. — А откуда? — Никто не ведал. Она никогда не говорила. Обо всем, что знала, Звенислава рассказала еще в тот первый разговор вечером в горнице. И нынче дядька Крут лишь повторял свои вопросы. — А родня? Княгиня пожала плечами. — Когда она спасла нашего князя, — ее голос дрогнул, — никто особо и не расспрашивал ее ни о чем. Дядька Некрас, — в ее словах звенели слезы, — велел всячески госпожу Зиму привечать. Так и повелось. Звенислава все-таки расплакалась, и дядька Крут выругал себя последними словами. Вечно он так, сперва делал али говорил, а потом уж думал. Ну, каково ей нынче вспоминать терем да родню, от которой почти никого не осталось? Княгиня смахнула со щек слезы и блестящими, болотно-зелеными глазами виновато поглядела на воеводу. — Она порой пела песни на чудном языке, — всхлипнув, добавила Звенислава, изо всех сил борясь со слезами. — Знающие люди говорили, это язык норманнов с Севера. Она сцепила пальцы в замок и прикусила губу, хмурясь. Потом забормотала что-то себе под нос, словно припоминала. Дядька Крут молча ждал, не перебивая и не торопя. Он жалел стоявшую перед ним княгиню, по зимам схожую с его самой младшей дочкой. — Одну госпожа Зима пела чаще другой. Очень грустную и тоскливую. Она говорила, что это старинная песня о преданной младшей сестре, которую убили старшие брат с сестрой, — Звенислава подняла на воеводу задумчивый взгляд лишь для того, чтобы беспокойно отпрянуть назад — до того изменилось его лицо. — Дядька Крут? — она позвала его и накрыла руку своей ладонью. Пальцы у нее были ледяные. Выглядел же воевода так, словно вот-вот рухнет ей под ноги. Лицо побледнело до синевы, взгляд заметался по сторонам. Но он вскоре отмер и посмотрел на встревоженную, перепуганную княгиню. — Все ладно, государыня, — сказал хриплым, низким голосом. — Точно ли о том была песня? Не путаешь ты? — Крут Милонегович, — Звенислава невольно улыбнулась и покачала головой. — Все-то ты мне не веришь. Ничего я не путаю. Песня эта мне в душу запала, до того грустная и тоскливая. Вот я как-то у знахарки и спросила, о чем она поет. Воевода вдруг вздохнул и покаянно посмотрел на княгиню. — Ты уж не серчай на меня, что выспрашиваю да выспрашиваю. Но тут такое дело, что никак оплошать нельзя. — Я не серчаю, дядька Крут, что ты! — она поспешно всплеснула руками, превратившись на миг в девчонку из далекого степного терема. — Ты это для веча все? Я по утру слышала, что боярин… дородный такой… грозил князю, что, мол, вече соберет. Про княгиню Мальфриду узнать все чает. Княгиня говорила быстро, глотая слова, и взволнованно глядела на воеводу. Ее пальцы по-прежнему продолжали перебирать завязки на поневе, то скручивая, то разворачивая веревочки на поясе. Она тревожилась и безуспешно пыталась это скрыть. — Князь велел мне не печалиться понапрасну, — Звенислава тихо вздохнула. — Но коли вскроется на вече, что моя вина… что с княгиней Мальфридой такое стало? Поначалу воевода опешил. Прежде он о таком и не мыслил! Но ведь и впрямь, что ответит Ярослав, коли спросят у него люди, как знахарка в княжий терем проникла? Кто ей в том подсоблял? Уж в который раз за день дядька Крут был готов схватиться за дурную голову. И как он прозевал! Да и Мстиславич, верно, тоже! «Не печалиться понапрасну» велел. Хорош, что тут скажешь! Тьфу, жена поедом уже всю себя изъела, в глазах тоска лютая да печаль, словно прожила девчонка на белом свете не меньше сотни зим! Трясется вон, губы дрожат! Хоть и храбрится. Звенислава Вышатовна, истолковав его молчание по своему, поспешно заговорила. — Я… я не к тому, чтобы солгать людям на вече… То нельзя, конечно. Но ведь спросят с него… кого в терем привел. И вот тут дядька Крут окончательно уразумел, что ничего-то он в девках и не смыслит. Ведь больше всего боялась княгиня не за себя, а за мужа. О нем тревожилась! Уразумел и посмотрел на нее совсем другим взглядом. И подумал еще, что хорошо бы с Мстиславичем потолковать. Дел у князя, верно, не счесть, особенно нынче. Но уж мог бы найти времечко, чтобы водимую успокоить! — Твоей вины нет ни в чем, государыня, — твердо сказал воевода, про себя костеря князя на чём свет стоит. — И без тебя бы знахарка добыла торквес, пробралась в терем и совершила задуманное. Коли прав я, то ничего бы ее на этом свете не остановило. Не тревожься о вече. Ярослав со всем управится. Звенислава Вышатовна обожгла его взглядом темно-зеленых, блестящих от слез глаз и склонила голову чуть вбок, словно испытывала, не верила воеводе до конца. Грустная улыбка коснулась ее губ. Она не особо ему верила. — Благодарствую, Крут Милонегович, — перестав, наконец, терзать завязки поневы, княгиня провела ладонями по лицу, сбрасывала что-то. — Заговорились мы с тобой что-то. Мне пора уже. Обещалась Желану да Рогнеде… Звенислава осеклась, не договорив. Содеянное когда-то княжной встало нынче между ней и воеводой высокой стеной. Она-то на сестру зла не держала, хоть теперь уже Рогнеда на нее гневалась… А вот дядька Крут едва ли так быстро забыл причиненную князю обиду. — Добро, — он лишь кивнул, ничего не сказав и не спросив про Рогнеду. — Помогла ты мне, государыня. — Да какой уж там, — Звенислава залилась смущенным румянцем и широко, искренне улыбнулась, отчего не одной щеке появились ямочка. Подхватив поневу и передник, она заспешила прочь из длинных сеней, на княжью половину терема. Проводив ее взглядом, дядька Крут направился в другую сторону. Там находились порубы, в которых держали пленников али наказанных за тяжелый проступок. Пока шел, все размышлял. Множество спутанных мыслей роилось в седой голове. Думал он и про княгиню и ее горести, с которыми оказалась она наедине; и про тоскливую песню госпожи Зимы на языке норманнов, которую та пела чаще прочих; и про одинаковые глаза, которыми смотрели на мир княгиня Мальфрида, воевода Брячислав и никому неизвестная знахарка без роду без племени. Что сказал белоозерский воевода, когда увидал свою сестру? Он шепнул: винтер. Следовало бы позвать толмача, но дядька Крут уж много зим прожил на Ладоге, соседствовавшей с норманнами. Слыхал язык их и на торге, и на пиру, и в битве. Слыхал чудные драпы, висы и ниды*. И без толмача он мог уразуметь, что значит «винтер». «Винтер» — значит зима. Охранявшие поруб кмети расступились и впустили воеводу без единого вопроса, и он под деревянный сруб, вкопанный в землю. Чтобы войти, пришлось дядьке Круту согнуться в три погибели, а, оказавшись внутри, он спрыгнул в яму по колено высотой. Мрак рассеивал лишь огонек лучины да проникавший свет из небольшого оконца наверху под самым срубом. Воевода Брячислав сидел на лавке, прислонившись спиной к широким, деревянным доскам, которыми были обнесены стены темницы. — Даже не заковали тебя, — вслух подивился дядька Крут. Белоозерский воевода пожал плечами. — Мне все едино. — Ну-ну, — дядька Крут покачал головой. Болтать-то все горазды. А вот как повисишь в оковах на стене, когда ни пошевелиться не можешь, ни вздохнуть толком, так сразу все уразумеешь. Дядька Крут остановился посреди поруба, слегка горбясь — иначе непременно задел бы головой деревянный сруб. Воевода Брячислав так и сидел на лавке, равнодушно наблюдая за незваным гостем. — Отчего ваша младшая сестра, которую звали Винтер, затаила зло на княгиню Мальфриду? Что вы с нею сотворили? Он спрашивал наугад, надеясь лишь, что ошеломленный Брячислав не справится с чувствами и выдаст себя. И дядька Крут не прогадал. Белоозерский воевода задохнулся и взвился на ноги, ударившись головой о деревянный сруб и даже этого не заметив. Он обхватил шею ладонью, словно задыхался, и потянул в сторону ворот рубахи. Взаправду испуганный, Брячислав не мог вымолвить ни слова. Лишь глядел на дядьку Крута широко распахнутыми глазами да потерянно, ошарашенно молчал. — Стало быть, я прав, — себе под нос шепнул воевода, изумленный ничуть не меньше пленника. — Ну, коли надумаешь поговорить, скажи молодцам, что тебя стерегут. Они меня покличут, — вслух сказал он и поглядел на Брячислава из-под насупленных бровей. Шагнув в сторону, он постучал в дверь: открывайте, мол. Дядька Крут и не чаял, что получится! А все вон как обернулось. Будет, чем порадовать князя, что рассказать за вечерней. Да-а, о многом им с Мстиславичем нужно потолковать. * Драпы, висы и ниды — виды скандинавской поэзии. _____________________________________________

Вообще я планировала выложить вторую часть главы раньше, но слегка приболела, поэтому получилась небольшая задержка.

Ярослав воспретил ей идти на вече, созванное на площади, где обычно князь творил суд, и Звенислава осталась коротать время в тереме. Даже Чеславе он велел вместе с дружиной пойти, а жене наказал носа из терема не высовывать, пока они не вернуться. О том, что без верной охранительницы осталась, Звенислава недолго печалились. Так хоть Чеслава ей поведает, что на вече было! От Ярослава она едва ли и скупого рассказа дождется. Время с самого утра тянулось мучительно медленно. Звенислава тревожилась, и любое занятие, за какое бралась, валилось из рук. Она выплакала все глаза за последние дни — с той страшной минуты, когда на подворье ладожского терема въехал ее младший брат. Ее теперь единственный младший брат. Она замерла перед закрытой дверью в горницу двухродной сестры, собираясь с духом. А когда вошла, то натолкнулась на равнодушный взгляд Рогнеды. Та сидела на лавке подле стены и смотрела в слюдяное окошко. Они не виделись всего несколько месяцев, но казалось, что прошли зимы. Княжна изменилась. Пережитые горести оставили на ней свой тяжелый отпечаток. Меж бровями залегла глубокая складка, уголки губ опустились. Запавшие глаза глядели хмуро и сурово, и никто не видел, чтобы Рогнеда улыбалась. Тайком разглядывая сестру, Звенислава невольно думала: а как сильно изменилась она сама? Исчез ли блеск из ее глаз? Или, напрочь, она похорошела? Но тогда почему же муж почти перестал на нее глядеть? Ярослав сказал ей, что простил, но Звениславка все видела. Чувствовала. Он ей больше не доверял. Он на нее злился. Он едва ли с ней говорил. — Мы будем вышивать вместе с девочками, — отогнав смурные мысли, заговорила Звенислава. — Присоединишься к нам, сестрица? Рогнеда перебросила длинную косу через плечо на грудь и резко качнула головой. Кольца на ее девичьем венце жалобно зазвенели. — Нет. — Идем со мной, — настойчивее позвала княгиня, пытаясь вновь поймать взгляд сестры. — Развеешься хоть малость. — Не любо мне, — Рогнеда дернула плечами, словно отмахивалась от назойливой мухи, и отвернулась. Звенислава уже была готова отступиться, но решилась попробовать в последний раз. Она хозяйка в тереме и должна проследить, чтобы все гости были обихожены и довольны. Пусть даже и такие строптивые, как ее сестрица. — Тут такая кросна есть! Я таких отродясь не видала, — защебетала она с преувеличенной оживленностью. — Идем, наткешь себе на рубаху али… Рогнеда резко взвилась на ноги, не дав Звениславе договорить. Княжна глядела на нее с невиданной доселе злостью: трепетали крылья тонкого носа, бледные губы были поджаты в узкую полоску. Когда же она заговорила, то слова не произносила, а выплевывала, цедила презрительно. И глядела на сестру сквозь узко прищуренные ресницы, словно не княгиня стояла перед ней, а малая букашка. — Как не разумеешь ты! — Рогнеда звонко притопнула каблучком, ломая сцепленные в замок пальцы. — Мне поперек горла вся твоя доброта, вся одежа твоя, безделушки эти! Судорожными движениями она нашарила на затылке завязки венца, дернула их и ударила украшение о деревянный пол. Височные кольца-усерязи, звякнув, раскрошились на две половины. — Живешь тут! Сыта, бела! — Рогнеда вытянула вдоль тела стиснутые кулаки и шагнула к сестре. — Горя не ведаешь! Звенислава попятилась, спиной натолкнувшись на дверь. Лицо княжны исказила полная ненависти гримаса. Ее щеки раскраснелись, глаза сверкали. Коли могла бы, она убила бы одним лишь взглядом. — Устроилась за мужниной спиной! Рогнеда выкрикивала все это Звениславке в лицо, ничуть не таясь и не пытаясь говорить потише. Напрочь, с каждым новым словом княжна будто сильнее распалялась, и вот уже впились в ладони ногти, а голос зазвенел лютой злобой. — Кросна! Вышивка! Рубаха! — Рогнеда презрительно фыркнула и остановилась в шаге от сестры, чтобы отдышаться. — Мыслишь, я тебе в ноженьки паду, руки буду целовать за такую щедрость? — Ты напрасно яришься, — Звенислава покачала головой. — Я не прошу и не хочу от тебя благодарности… — Еще бы ты хотела! — но Рогнеда совсем ее не слышала. Злоба захватила ее целиком и несла, покачивая на своих волнах, и уже никакое разумное слово не могло ее настичь и успокоить. — Еще бы ты хотела! — повторила она. — Ведь все через твоего мужа случилось! Он повинен во всех моих бедах! Услышав такое, Звенислава пошатнулась и приложила раскрытую ладонь к двери позади себя, чтобы устоять на дрогнувших ногах. Она смотрела на сестру и не узнавала ее. Куда-то исчезло и милое лицо, и голос — звонкий, что ручей в весенний день. Ее прежде ясный взгляд сочился лютой злобой. Даже глаза — и те изменились. Раньше она, бывало, посмотрит, и словно солнышко одарило теплым лучом. Теперь же… Ее глаза обжигали. — Что говоришь ты! — Звенислава вскинула голову. — Одумайся! Добро, сестра лаяла ее. Украшения не нужны ей, милости не нужны, и ткать-вышивать она не желает. Добро. Свою обиду княгиня могла еще стерпеть. Жалела сестрицу и ее горькую судьбу. Сама ночами оплакивала и дядьку Некраса, и княгиню Доброгневу, и братика Ждана, и далекий степной терем. Сердце болело от тоски, и верила Звенислава, что не Рогнеда говорит с ней нынче, а ее горе. Потому и прощала, потому и на дерзость и неприветливость закрывала глаза. Но мужа она лаять не позволит! — Ярослав обещал вам кров и защиту! Он сказал Желану, что по весне пойдут они вместе быть хазар. Как можешь ты! — Твой муж и навлек на нас беду! — процедила Рогнеда, вскинув соболиные брови. — Коли б не заявился он в наш терем, не потребовал от батюшки союза, а меня в жены — ничего не случилось бы! Ненавижу! Чтоб ему пусто было! Рогнеда поднесла руку к горловине рубахи, словно та ее душила, и потянула в сторону расшитый воротник. — Он и Ладимира убил! Он! А ты соврала мне, любезная сестрица, когда пришла попрощаться! Ты уже все тогда ведала, но ничего мне не сказала. Что твой муж, будь он позабыт Перуном, убил моего любого! Рогнеда даже не кричала уже. Она верещала подбитой птицей, запинаясь и путаясь в словах. Горькие, горячие слезы брызнули у нее из глаз, и она свирепо смахивала их с алеющих румянцем щек. Звениславу обожгло исходящей от нее злобой, и она крепко зажмурилась. Так вот в чем дело. В воздухе все еще звенели отголоски проклятий в сторону Ярослава, и она знала, что принесет Богам великие дары, чтобы они и крохи внимания своего не обратили на слова глупой девки. — Замолчи сейчас же, слышишь? Замолчи! — Звенислава шагнула к Рогнеде, ловя за запястья и заставляя посмотреть на себя. — Ты собой не володеешь! Я не стану ничего говорить Ярославу, но коли ты хоть раз еще скажешь против него что-то дурное, что-то злое, клянусь тебе, я… — Ты меня не испужаешь! — Рогнеда оттолкнула ее, вырвала руки и скрестила их на груди. — Говори своему князю, что любо! Мне нет дела. Фыркнув напоследок, она резко развернулась, едва не хлестнув длинной косой Звениславу по лицу, и отошла в угол горницы, к лавке. Так и замерла там, стоя к княгине спиной — напряженная и взвинченная, словно тугая тетива. Между ней и сестрой на полу валялись обломки венца и височных колец. Кровь бросилась Звениславе в лицо. Отродясь она ни на кого не злилась и голоса не повышала. Воспитывали ее кроткой и послушной, таковой она и стала. Глядя же нынче на Рогнеду, впервые захотела она ударить другого человека. Отхлестать по щекам, встряхнуть хорошенько, заставить опустить в пол взгляд бесстыжих глаз. — Неблагодарная ты, — промолвила она горько. — Ты Ярослава осрамила тогда — он тебя и пальцем не тронул. А мог бы от дядьки Некраса виру потребовать! Тебя мог побить! За такое-то поношение и осмеяние. Меня вместо тебя как корову на торгу отдали, ему в откуп! Даже ни о чем не спросив! И я повиновалась. Молча и беспрекословно сделала так, как велел старший в роду! И я благодарю всех богов, что Ярослав был со мной добр. А мог бы и зло, на тебя затаенное, на мне вымещать… Уязвленная, Рогнеда резко крутанулась на месте, но Звенислава повелительно вскинула руку: молчи! — Сама с Ладимиром спуталась, меня во все это втянула. Я тоже, дура, хороша! Потакала тебе, подсобляла! И убил его не Ярослав, а наш воевода Храбр по приказу дядьки Некраса. А что еще с ним сделать им следовало? Наградить всячески за срам и бесчестье, вами учиненное? В отцовском тереме, в шаге от родительской горницы, в скрепленных женихом обручьях! Звенислава и сама не заметила, как зазвенел ее голос, и теперь уже ее черед был стискивать кулаки до побелевших костяшек. Она говорила, и вся затаенная боль, свернувшаяся внутри в тугой комок, выплескивалась через слова. Впервые посмела она обвинить в чем-то Рогнеду. Впервые роптала о своей судьбе. Но злость поднималась в ней всякий раз, как смотрела она на сестру. Строгий батюшка не отрезал бесчестной девке косы, не заставил повязать на голову позорный платок! Простил единственную дочку дядька Некрас. А коли был жив, еще и бы и замуж выдал с прибытком! Рогнеда выслушала ее и — диво-дивное! — промолчала. Лишь сверкнула взглядом да искривила в кровь искусанные губы. Звенислава тоже замолчала. Видно, говорить им больше было не о чем. Княгиня бесшумно открыла дверь и вышла из горницы прочь. Оказавшись по ту сторону, она прислонилась лопатками к теплому, деревянному срубу и поднесла ладони к горящим щекам. Обидные, злые слова сестры так и стояли в ушах. Перед глазами застыло ее искаженное гневом и злобой лицо. Казалось, несправедливые обвинения все еще звучали в воздухе и медленно оседали на землю, тысячей осколков вонзаясь в сердце Звениславы. И хоть выговорилась она в ответ, душа все равно болела. Она обессиленно покачала головой, мечтая сползти прямо на дощатый пол, и закрыла ладонью рот, чтобы заглушить всхлип. Что ей теперь делать?.. Взгляд Рогнеды прожигал даже через стену, и княгиня с усилием оторвала себя от стены, и медленно побрела подальше от горницы. Коли расскажет она обо всем мужу, еще пуще разгневается Ярослав. Он и так был мрачнее тучи последнюю седмицу. Прознает про Рогнеду — во стократ сильнее осерчает. А как смолчать-то? Однажды она уже не доверилась ему, и какое зло с ними приключилось! Неприкрытая, неистовая злоба сестры испужала Звениславу. Многое можно было простить. Сказать, что, мол, Рогнеда разумом помутилась после смерти родителей и брата да разорения терема хазарами. Не она те злые слова произнесла; говорило в ней горе. Но ведь не токмо на горькую судьбу и жестокую долю жаловалась гордая княжна. Кричала она о ненависти к Ярославу. Затаила она на него лютую злобу и считала повинным во всех своих горестях. Смолчит Звенислава — вновь предаст мужа. А расскажет — повесит на него еще одну тяжелую ношу. А ему и нынешних с избытком хватает. Придется ведь решать, как быть с Рогнедой. Не у кого ей даже совета испросить! Ни одной живой душе не могла больше довериться Звенислава. Раньше хоть со знахаркой могла поговорить о том, что на сердце лежало. Теперь же нет и знахарки. Так ничего и не решив, с сумятицей на сердце, Звенислава вошла в горницу, где рукодельничали. По левую руку на длинной лавке вдоль стены теремные девушки пряли на веретенах, крепя кудель к расписных, узорчатым прялкам. В ногах у каждой стояла мисочка с кислой ягодой, чтобы смачивать рот. Напротив них под присмотром тетки Бережаны маленькие княжны вышивали простенькие узоры — пока еще не умело, кладя кривые стежки. Увидев княгиню, обе подскочили с лавок: при старших в тереме не сидели. — Не пошла княжна? — тетка Бережана окинула Звениславу цепким, колючим взглядом. Вроде бы и говорили, что не болтливы у Ярослава дружинники, однако ж о рогнедином бесчестии в ладожском тереме ведали все от мала до велика. Как, откуда, кто проболтался? — Занемогла, — коротко пояснила Звенислава, усаживаясь на лавку, и Любава с Яромирой тотчас устроились по обе стороны от нее. — Княгинюшка, погляди, погляди, — девочки наперебой принялись показывать ей свои вышивки, и она нашла, за что похвалить каждую. Звенислава взяла в руки рубаху, которую не могла докончить уж седмицу, но и нынче работа валилась у нее из рук. Ох, в былые времена Доброгнева Желановна за такое по головке не погладила бы. Она закусила изнутри щеки. Вспоминать было больно. «Может, слишком круто я обошлась с Рогнедой? — невидящими глазами она посмотрела на вышитый узор. — Напрасно я осерчала. Она разом потеряла и родню, и терем, и вольготную прежнюю жизнь. Знамо дело, печалится и сердится. Лучше бы я промолчала и ушла. Верно, еще пуще загрустит». Она вздохнула, и чуткая Яромира, уловив ее тревогу, подлезла под локоть, ласкаясь. Любава же, высунув от усердия кончик языка, увлеченно сражалась со стежками. Как бы она ни ерепенилась, а с вышивкой возиться любила, и получалось у нее лучше, чем у младшей сестры, коли она не спешила да делала все вдумчиво. «Но Рогнеда не просто печалилась, — заговорил в голове у Звениславы другой голос. — Она на Ярослава наговаривала. Грозила ему. Проклятиями сыпала, к Богам взывала! Коли кто другой такие речи услыхал, сидела бы уже княжна взаперти в самой темной, холодной клети, коли не в порубе». «А не тебе Рогнеду судить, — вновь одернула Звенислава себя. — Сама-то хороша! Все о муже радеешь, а такое сотворила, что до сих пор Ярослав расхлёбывает. О послушании каком-то говоришь, но князя не слушаешь. Одна морока ему с тобой». Как же она себя винила! А уж со дня, как явился рано утром на княжье подворье боярин Гостивит да потребовал с князя ответа, куда пропала старая княгиня, и вовсе поедом съела. Накануне ночью Ярослав и пары часов в горнице не провел, допоздна засиделся с воеводой Крутом, толкуя, как теперь быть. — … мне мамка сказывала, его мальцом она в тереме всяко шпыняла. Ну, из-за того, что он… — Да что говоришь ты, дура! Тише! Звенислава отвлеклась от своих невеселых дум, услыхав, как сидевшие за пряхами девушки зашикали на одну из них, заставляя замолчать. Она подняла голову от вышивки, и провинившаяся девка, покраснев до корней волос, видневшихся из-под очелья, бросилась ей в ноги. — Княгинюшка, не губи дуру непутевую! — заголосила та, и Звенислава опешила. Она ведь даже не ведала, о чем они говорили за работой. — Встань, встань же, — она потянула валявшуюся у нее в ногах девку за плечо, заставляя подняться. Немало седмиц прошло, как взял ее Ярослав в жены, а все никак не привыкла она, что теперь ей в ноги бросаются, ища защиты али прощения. Раньше-то она поклоны до земли клала. — О чем ты говорила? — Звенислава нахмурила светлые брови, стараясь глядеть грозно. Надо же было разобраться, отчего заголосила глупая девка. — Княгинюшка, не губи, — вновь повторила та, поправляя растрепавшиеся волосы да хлопая испуганно глазами. Тетка Бережана сурово поджала губы и покосилась на княгиню. Пошто разбираться, оттаскала бы непутёвую за косы, вот и ладно! — Отвечай мне! — Звенислава нетерпеливо притопнула каблучком. Может, внутри и не скоро она свыкнется с тем, кем теперь стала, но уж внешне не позволит ни себя, ни князя бесчестить! — Да говорили мы о старой княгине, — девка понизила голос до шепота. — Люто она нашего князя невзлюбила, когда был тот мальцом. — И что?.. — И немудрено, что он порешил ее так наказать… Чернавка не договорила. Ее слова прервала звонкая пощёчина от разгневанной, побелевшей Звениславы. — Как смеешь ты! — она взвилась на ноги, возвышаясь над сидящей на полу девкой. — Как смеешь ты лаять князя! Ее трясло от гнева, от горькой несправедливости произнесенных слов — уж второй раз за одно утро. Не сдержавшись, она ударила чернавку, посмевшую наговорить таких дерзостей. — Две седмицы самой черной работы научат тебя молчать, — свысока Звениславка окинула ревущую белугой девку строгим взглядом. — И коли хоть единожды я еще подобное услышу, сразу в поруб отправишься! Все вы! А теперь поди прочь с глаз. Провинившаяся чернавка сочла за лучшее повиноваться, не став вымаливать прощение. Видела, что ее не простят. Оставшиеся в горнице девушки притихли под разгневанным взглядом княгини, склонились над веретенами. А тетка Бережана посмотрела на нее с одобрением и согласно покивала. С веча вернулись, уже когда давно солнце перевалило за полудень. ***

__________________________________________________________

растет Звенислава!)

*** С веча вернулись, уже когда давно солнце перевалило за полудень. Заслышав снаружи шум, Звенислава подорвалась с места и поспешила на крыльцо. Она выскочила на улицу как была, в одной рубахе да поневе, не захватив из другой горницы теплую свиту. А выскочив, едва не застонала от разочарования: Ярослава среди вернувшихся не было. Чеслава уже шагала к ней, спеша через двор. Звенислава впилась взглядом в ее лицо, пытаясь угадать, добром ли закончилось вече?.. — Князь с боярами остался потолковать. У Любши Путятовича в избе станут вечерять, — воительница опередила ее вопрос, уразумев все по встревоженному лицу княгини и ее заломленным рукам. — Идем в терем, госпожа. Ты вся дрожишь. И то правда. На промозглом ветру Звенислава замерзла в тот же миг, как ступила на крыльцо. — Ты голодна? Устала? — они вошли в сени, и княгиня заглянула Чеславе глаза. Ее губы тронула слабая улыбка. — Не дитя, чай. Потерплю до вечери. Звенислава лишь покачала головой, а после увлекла за собой воительницу через сени на другую сторону терема. Поймав выходящую из стряпущей девку, она велела принести каравая и теплого киселя к себе в горницу. Когда вместе с Чеславой они поднялись по всходу на женскую половину и вошли в светелку, Звенислава принялась зажигать жировики да лучины, а воительница неловко замерла на одном месте, прямо посреди сундуков с приданым да всяких женских вещиц. Высокая, широкоплечая, в истрепавшемся воинском плаще да портках из грубого полотнища, она чуждо смотрелась в окружении прялки с куделью, шкатулки с украшениями княгини, стопки тонко выпряженных, богато украшенных рубах. Она и сама это разумела, оттого и топталась неловко, не решаясь пройти и сесть за стол. А вот княгиня неловкости никакой не чувствовала. Она опустилась на лавку и приветливо похлопала ладонью рядом с собой. — Садись, чего же ты! Пока Чеслава возилась с завязками плаща, в горницу постучались две чернавки с караваем и кувшинами. Нынче они управились гораздо быстрее обычного. Порой Звенислава долго ждала, пока исполнят ее наказ. Что же. Может, не напрасно княгиня Доброгнева строжила весь терем? У нее слуги и присесть на лавку боялись, коли солнце еще не зашло. Непрестанно одергивая топорщащуюся поверх воинского пояса рубаху, Чеслава уселась на самый край лавки. Было ей все это в диковинку. Никогда допрежь не сидела она в княжьей горнице. Ни разу не обносили ее яствами как равную. — Расскажешь мне про вече? — не приказала, а попросила ее Звениславка, смущенно скомкав в ладонях поневу на бедре. Она мыслила, а дозволено ли воительнице о таком говорить? На днях ведь Ярослав уже наказал Чеславу за ее, княгини, своеволие. Отпустила воительницу на торг, а муж осерчал. — Боярин этот толстый… Гостивит Гориславич. Ох и мастак же он языком чесать! — Чеслава покачала головой и осторожно подвинула к себе чарку с киселем, которую наполнила для нее княгиня. От горячего напитка поднимался прозрачный пар и плыл по горнице душистый запах лесной ягоды. — И так, и эдак против князя наговаривал! Чего токмо не перепробовал он! Мол, и врет честному ладожскому люду Ярослав Мстиславич. Выгораживает убивца старой княгини. И дружину супротив хазар в поход по зиме решил отправить. Звенислава захлопала глазами. Уж даже она, от воинского умения далекая, ведала, что не ходят в дальние походы по зиме! Как такая несуразица в голову боярину Гостивиту прийти могла?! — Воевода Крут говорит, что неспроста боярин воду мутит, — понизив голос, доверительно сообщила Чеслава. — Мол, затевает он недоброе, злое дело. — А как… что князь говорил? — Ярослава Мстиславича на Ладоге чтут и любят, — воительница пригубила киселя. — Не в чем его простому люду упрекнуть. — А про княгиню Мальфриду что он сказал? — Звенислава под столом сцепила в замок тонкие пальцы. Ответа Чеславы она дожидалась, позабыв от волнения, как дышать. — Что по его недогляду проник в терем лиходей и отравил ее неведомо чем. Мол, не сдюжили уберечь княгиню от зла. Там бабы расчувствовались, в три ручья ревели, — воительница хмыкнула. Звенислава же еще пуще сжала пальцы. Ее вину, ее проступок муж взял на себя. — Не тревожься, госпожа, — Чеслава посмотрела на нее ясным взглядом. — Князя отпустили с миром. Его любят здесь. Никто и не помыслил его обвинять. Княгиня неуверенно, робко кивнула. Простит ли она когда-нибудь себя?.. — В толпе многие бурчали, что, мол, напрасно боярин Гостивит веча потребовал. Добрых людей от дел оторвал. Мол, ему-то лишь бы языком почесать; живет да горя не ведает. А мужам семью кормить! Чеслава вновь одернула топорщащуюся рубаху. Пошитая из грубого полотнища, она стояла колом и никак не хотела мягкими складками оседать по телу. Звенислава слушала воительницу, и понемногу тяжелый камень, что лежал у нее на сердце, делался легче. О многом еще хотелось ей узнать и спросить: о походе супротив хазар; о том, шибко ли был раздосадован боярин Гостивит; обмолвился ли ее муж хоть словом о судьбе знахарки?.. Но это могло обождать. Самое главное она уже услышала. Не стал князь через нее виноватым. — Я к реке хочу сходить, Макоши поклониться, — Звенислава поднялась и прошла к самому дальнему сундуку, сопровождаемая изумленным взглядом Чеславы. — Я нарочно тебя дожидалась. — Но… зачем? Не праздник же нынче. Да и ночь на дворе почти. Княгиня опустилась перед сундуком на колени, подняла тяжелую крышку и принялась перебирать лежавшие внутри вещи. Она искала матушкин оберег. Единственная вещь, которая досталась ей от родителей. Звениславке не у кого было испросить теперь совета, но она крепко знала: когда просят о чем-то Богов, им в дар отдают самое ценное, что есть у человека. А для нее не было ничего дороже, чем родительская память. Нашарив на самом дне мешочек с оберегом, она сжала его и поднялась с колен, отряхивая поневу. — Не поздно пока. Еще не вечеряли даже, — отмахнулась Звенислава от предупреждения воительницы и принялась одеваться. Когда выходили они за ворота терема, дозорные таким взглядом обеих одарили, что Чеслава сразу же поняла: доложат князю как пить дать, тот и на подворье ступить не успеет. Она поправила на шее плащ, натягивая его повыше, чтобы не задувал за шиворот промозглый ветер. Князь не велел ей никуда не пущать княгиню! Велел, чтобы всюду ее сопровождала, вот Чеслава и делает, как приказано было. Звенислава шла чуть впереди нее, строгая и решительная. Стискивала в руке потрепанный холщовый мешочек, как величайшее сокровище. Чеслава ни о чем не спрашивала. Не ей вопросы княгине задавать. Но когда отошли от ворот и стали уже спускаться к реке, Звенислава заговорила сама. — Я поблагодарить ее хочу… что на вече все так разрешилось. И попросить, чтобы отвела от него беду. Чеслава невольно насторожилась. От него — от князя? Разве ж ему что угрожает? Разве ж не для того подле него дружина храбрая есть?.. Нет, тут что-то другое. Не о врагах его говорила княгиня. Дело в ином. Сбежав по холму, они вышли к берегу вдалеке от пристани, со стороны княжьего терема. Весной и летом все здесь утопало в молодой траве, а длинные ветви березы дарили прохладу в жаркий день. Нынче же деревья стояли голые, а под ними шуршащим, пышным ковром лежали сухие, опавшие листья. Звенислава подошла к самому краю и остановилась в шаге от воды. Воительница повернулась к ней спиной, скользя внимательным взглядом по сторонам. Она тревожилась слегка: одним глазом наблюдать за всем было сложнее. Опустившись на колени прямо на сырую землю, дрожащими пальцами Звенислава вытащила оберег из мешочка. — Государыня, Макошь-матушка, — зашептала она, едва шевеля губами. — Заступница наша, защитница. Да не отвернется милость твоя от моего мужа. Да огради его от всего дурного, от всего злого и недоброго. От слова тихого, от взгляда лютого. Прими же от меня в дар самое ценное, чем володею: матушкин оберег. Договорив, она размахнулась и закинула оберег как можно дальше к середине реки, и вода приняла его с негромким всплеском. Немного обождав, Звенислава поднялась на ноги. В вечерних сумерках гладь воды казалась черной, почти непроницаемой. Свет зарождавшейся луны отражался в ее поверхности. В терем возвращались молча. Звенислава ежилась и обнимала себя руками за плечи, а Чеслава все поглядывала ей в спину. Ох, не договаривает что-то княгиня! С чего вдруг она в такой час удумала Макоши дары принести? Какой защиты для мужа она искала у богини? От кого?.. Благо, что в терем вернулись раньше князя. Коли б он жену не застал, было б совсем худо. В тот вечер, отпустив Чеславу восвояси после трапезы, Звенислава твердо вознамерилась дождаться мужа. Правда, она и накануне собиралась, да так и заснула на лавке, держа в руках недошитую рубаху. А утром проснулась уже в постели, вот токмо Ярослава нигде не было. Потому и решила она не за вышивкой время коротать, раз от нее в сон клонит, а мастерить девчонкам куколок из соломы да старого тряпья. Такими играли они с Рогнедой, когда носили лишь детские длинные рубашонки до пят. Но долго ждать ей не пришлось. Звенислава и с первой куколкой не успела закончить, когда в горницу вошел князь. Она встала с лавки, отложив рукоделие, и подошла к нему. Помогая развязать завязки плаща, она все смотрела, как быстро и жадно бьется жилка у мужа на шее. Наконец, князь отвел ее руки, накрыв своими ладонями, и поцеловал в лоб. Слезы едва не брызнули из глаз! Считай, седмицу Ярослав серчал на что-то, с ней не говорил почти. Пока Звенислава счастливо улыбалась, князь сложил на лавку плащ, снял воинский пояс, стащил через голову теплую шерстяную рубаху и поближе к двери отбросил подбитые кожей сапоги. — Хочешь чего-нибудь? Взвара, может, меда питейного? — засуетилась она. — Сыт я, — князь покачал головой. — У боярина Любши Путятовича угощали. Потянувшись до хруста суставов, он почти рухнул на лавку и вытянул перед собой ноги. — Садись, что же ты, — Ярослав посмотрел на замершую на месте жену и хлопнул ладонью рядом с собой. Звенислава нежданно устыдилась. Муж выглядел уставшим. Может, он и вовсе на нее не серчал? Умаялся просто. С лица вон спал. Многое на него навалилось. Тряхнув косами — где, как не перед мужем ей показывать волосы — она послушно подошла к нему и села подле. Подавшись порыву, она взяла в руки его ладонь — мозолистую, огрубевшую. Запястье было такой толщины, что одной ее рукой и не обхватишь. — Умаялся ты? — шепнула Звенислава, робея и не смея отчего-то поднять на мужа взгляд. Никогда прежде она не касалась его первой. Всегда лишь отвечала на его ласки. Повыше запястья, аж до самого локтя тянулась россыпь пятен от мелких ожогов да тонких, белесых шрамов. Там же на предплечье притаился старый, давно затянувшийся витой рубец. — Откуда он? — ей давно уже было любопытно спросить. Не о самом шраме даже. О муже побольше хотела она разузнать. — От младшего братца, — в усмешке князя явственно прозвучала горечь. — Мы упражнялись, и он заместо притупленного меча взял настоящий воинский. Звенислава резко подняла голову, смотря на мужа широко распахнутыми глазами в обрамлении пушистых ресниц. — Это же подло! Ее слова его позабавили. — Я сам виноват. Нечего зевать было. Она помотала головой, не соглашаясь. Ее пальцы невольно поглаживали руку мужа, пока Звенислава напряженно о чем-то размышляла. Решившись, она подвинулась к нему и склонила голову на плечо, быстро, почти мимолетно коснувшись сухими губами прохладной кожи. — Ярослав, я… — Пошто ты с Чеславой к реке ходила? Звенислава вздрогнула, но не смутилась. Заставила себя посмотреть мужу в глаза, чтобы видел он: нечего ей скрывать. Уж коли донесли ему добрые люди, она ответит. — С Макошью поговорить хотела. — В ночи? — Ярослав вздернул бровь. Сидел он будто бы расслабленно, откинувшись лопатками на теплый сруб и вытянув босые ноги. Но Звенислава знала, что это напускное. Не раз видала, как мигом подбирался муж, превращаясь в опасного зверя. Она все еще колебалась. Но глупое, девичье сердечко щемило при виде осунувшегося пуще прежнего мужа, и она выбрала смолчать. Как возложить на него еще и это бремя? И ведь полуправда лучше неправды, так? — Я с Рогнедой повздорила. Тоскует она. Ходила за нее Макошь просить. А поздно почему — так я Чеславу с веча дожидалась. Ты не велел без нее ходить. Почти правда. При имени княжны лицо Ярослава никак не изменилось, не дрогнуло. Тень былых воспоминаний его не омрачила. Выслушав жену, он кивнул. Такого объяснения ему было довольно. — Больше не выходи за ворота без моего ведома в темноте. Хоть и с Чеславой, — сказал немного погодя. — Чую, затевает что-то боярин Гостивит. Может, сговорился с моим братом, может, сам по себе. Звенислава встрепенулась, отняла лицо от его плеча, заглянула в глаза со смятением во взгляде. Ярослав покачал головой. — Не тревожься. Он перехватил ее ладонь, все выводившую невидимые линии на его руке, и несильно сжал. Князь помолчал немного, прочистил горло, и со стороны могло показаться, что он готовится к чему-то. Звенислава удивленно смотрела на мужа, прикусив губу. — Я обидел тебя, — поймав ее взгляд, негромко сказал Ярослав. — Я скверно с тобой говорил. Ее глаза широко распахнулись. Она часто заморгала и уже собралась помотать головой, когда князь остановил ее. Ему и без ее возражений было трудно говорить. — Так не должно поступать мужу. Звенислава женой была всего пару месяцев, и Ярослава она порой побаивалась, хоть и напоминала себе непрестанно, что он муж ее, главный заступник. Нравом крут, но всегда справедлив — так говорили о князе его дружинники. И не было рядом с ней мудрой женщины, чтобы испросить совета. Может, она бы надоумила непутевую девку, как с собственным мужем-то изъясняться! Но даже ее глупенького умишка хватило нынче, чтобы уразуметь: коли Ярослав заговорил о таком, через себя переступив, противиться али возражать не следует. Но ведь он и впрямь ее не обижал! А что до резких слов его, так Звенислава сызмальства к такому привыкла. Смятение накрыло ее с головой. Она не знала, что сказать ему, и чувствовала себя человеком, идущим над глубоким обрывом по узенькой, хлипкой дощечке. Того и гляди, оступишься и упадешь. Ярослав все еще сжимал ее ладонь и, верно, ожидал от жены разумного ответа. Боги светлые! Что могла сказать она, девка никчемная, ему — великому князю, воителю, ее господину, наконец?.. — Ты никак меня не обижал! — все же смогла выдавить из себя Звенислава. Говорила она чистую правду — так, как чувствовала; как лежало на сердце. Усмехнувшись, Ярослав погладил ее по щеке почти с отеческой заботой, но заговорил совсем об ином. — Коли любо тебе, позови завтра брата с сестрой, повечеряем с ними. Звенислава сперва оживилась, разулыбалась, но радость во взгляде быстро сменилась тревогой. Заметив это, князь насторожился. — Рогнеда… она не восхочет, — княгиня вздохнула. — Мы же повздорили с ней. — Вот как, — Ярослав пристально поглядел на смутившуюся жену. Что-то она ему недоговаривала. — Но ты все же позови. Негоже гостью обделять. Ты хозяйка здесь. — Да, княже, — скрепя сердце кивнула Звенислава. Ее бы воля — и духа Рогнеды подле князя не было бы.

А потом муж посадил ее себе на колени и принялся медленно расплетать ее длинные, тугие косы, и Звенислава позволила себе раствориться в его скупой, но такой желанной ласке.

Ярославу не спалось. Он вслушивался в тихое дыхание спящей жены и рассматривал высокий деревянный сруб над головой. Распущенные волосы Звениславы разметались во сне, их пушистые кончили щекотали ему грудь. Ленивым движением он смахнул их на меховое одеяло, в которое куталась его жена. Ему же было нынче жарко. Он повернулся на нее поглядеть. Даже в тусклом свете лучины на ее щеках все еще виднелись веснушки. Он протянул руку и почти невесомо погладил ее по щеке: там, куда отбрасывали длинную тень пушистые ресницы. Почувствовав его прикосновение, она нахмурилась и завозилась, но не проснулась. Лишь посильнее ткнулась носом в теплый мех. Надо бы велеть шибче потопить терем, подумал Ярослав. Звенислава ничего не говорила, но привыкшая к степи, она мерзла на Ладоге.

Он отвернулся от жены, решив больше ее не тревожить. Пусть спит. Немало ей выпало горестей. Ярослав вновь перевел взгляд на порядком опостылевший деревянный сруб. Будучи одинцом, сколько бессонных ночей он провел, рассматривая на нем узор? Он знал все трещины и выбоины, и перечислил бы их с закрытыми глазами. Поначалу после свадебного пира он засыпал, слушая размеренное, спокойное дыхание Звениславы. Но слишком многое навалилось и на него. Княжья ноша тяжела, и Ярослав вновь позабыл про сон.

Дурные мысли всегда приходили к нему по ночам. Вот и нынче он принялся вспоминать давние времена, после которых уж много воды утекло.

Из той поры, когда бегал по двору еще в детской рубашонке, он крепко запомнил лишь два дня. Первый, когда оторвали от мамки да привезли в ладожский терем. Второй — когда вручили детский меч. Он его тут же и уронил, потому как деревянная палка оказалась неожиданно тяжелой. Пестун, дядька Крут, отвесил ему тогда подзатыльник. Где это видано, чтобы добрый воин меч ронял? А доброму воину токмо-токмо пошла четвертая зима.

Остальное Ярославу запомнилось плохо.

Был в его жизни князь. Отец, так его следовало называть. Хмурый, суровый мужчина, которого он, будучи мальцом, сперва боялся аж до дрожи. Когда повзрослел, страх постепенно сменился уважением. Но отеческой любви, ласки промеж ними никогда не случалось. Ярослав по пальцам смог бы пересчитать дни, когда отец с ним заговаривал. Князь и в тереме-то бывал редко, все чаще водил дружину в дальние, опасные походы. Считай, с весны по зиму редкие седмицы проводил князь в своем тереме.

Порой в такие седмицы Мстислав выходил на крыльцо поглядеть, как во дворе маленького Ярко раз за разом валяет в грязи и пыли его пестун, уча воинской премудрости. Иногда, по праздничным дням Ярослав делил с отцом трапезу за общим столом — вместе с княжьей семьей, боярами да дружиной. В иные дни он вечерял со слугами, а как подрос немного, пестун велел ходить к отрокам да кметям. Долгое время и ночевал он с холопами в клетях, пока однажды вновь не вступился за дядька Крут. Именно пестуну он был обязан всем тем, что имел, чему научился.

Ярослав хорошо помнил, что никогда не задавался вопросом: почему? Почему он спит на подстилке из сена, укрываясь плащом, а другой отцовский сын — в теплой горнице под покрывалом? Почему княгиня Мальфрида люто его ненавидит? Ему не было нужды спрашивать. Он ведал, что значит «робичич». Усвоил еще в первые дни жизни на подворье славного князя Мстислав.

Мать он больше никогда не видел с того дня, как его у нее забрали. Он так отчаянно цеплялся за ее юбку… Уже когда вырос, дядька Крут рассказал, что недолго она прожила без сына и вскоре умерла по зиме, захворав. Он не ведал даже, где ее могильный курган, и есть ли он, и потому, приходя на капище помянуть отца, всегда вспоминал и мать. О ней он помнил лишь, что она всегда была с ним ласкова.

Многое не разумел в детстве Ярослав. Отчего ладожская княгиня, как завидит его, так чуть ли не плеваться начинает? Всякий раз шипит как потревоженная гадюка. Она и говорила-то с ним всего несколько раз, слава Перуну. Никак ведь он ее не обижал, не огорчал. Он даже как-то порывался мамкой ее называть. Спустя зиму на княжьем подворье, когда все в голове у него окончательно перемешалось, и запутался он, отчего князь — ему отец, а княгиня — не мать?..

Спасло его, скудоумного щенка, что первым услыхал такое дядька Крут. И так тот опешил, что даже наказывать не стал. Поставил его перед собой, сжал детские плещи тяжеленными ладонями и велел глупости такие из головы навсегда выкинуть и не сметь княгиню Мальфриду никак величать, окромя государыни. Пестун спас его шкуру. Проведай ладожская княгиня, как удумал назвать ее ненавистный мужнин бастрюк, прибила бы подлеца в тот же миг.

А как повзрослел да умишка немного поднабрался, все разом Ярослав и уразумел. И про отца, и про княгиню, и про младшего братца, с которым ему крепко-накрепко запретили первым заговаривать. И поблизости от него стоять.

Ярослав рос как сорная трава, не зная толком отца, давно позабыв лицо матери. Кмети да гридни — вот кто стали ему настоящей семьей. Дружина да княжий воевода. Он ел вместе с ними — то же, что и они. Вертясь под ногами взрослых мужей, проводил с ними дни, складывающиеся в седмицы, а затем — в целые зимы. Получал от них затрещины, чистил мечи да кольчуги, мастерил наконечники для стрел, учился воинскому умению. В лютый холод нырял в прорубь — как равный. А после ходил с дружинниками попариться в баньку, по малости зим подносил им квас да менял веники. А как вошел в возраст, стали брать его на ловиту. Зверя загонял Ярослав всегда рядом с кем-то из кметей. Князь Мстислав, возглавлявший лов, бастрюка к себе не приближал, а немного погодя, место подле отца занял подросший Святополк.

И было так до тех пор, пока все не переменилось.

Ярослав не печалился. Что он бастрюк — давно усвоил. В чем различие меж бастрюком да сыном от водимой жены — тоже. К пакостям младшего братца со временем он тоже привык, да к наговорам княгини. Князь никогда его не слушал, и довольно быстро маленький Ярослав перестал что-либо объяснять отцу. Усвоил, что коли вернулся князь из долгого похода, непременно к себе бастрюка позовет, потому как всякий раз княгиня Мальфрида мужу на ненавистного пасынка жаловалась. С этим Ярослав тоже примирился. Его слово против слова княгини — ничто. Проще рот не открывать, и поскорее плеткой от отца получить.

Ворча, за него пытался вступаться пестун, а такое случалось нечасто. Но князь Мстислав не слушал его ни как десятника, ни как сотника, ни как воеводу своего. И немудрено. Ведь в тереме все знали, что княгиня Мальфрида мужа околдовала. И долго так продолжалось, уж оба — и Ярослав, и Святополк получили свои первые мужские пояса, пройдя испытание и доказав, что достойны носить знак воинского отличия. Пока однажды под вечер не случилось вот что.

С трудом переставляя ноги, Ярослав плелся по княжьему подворью к терему. Заходящее солнце разрисовало небо яркими, нежными красками. Пушистые облака цвета зрелой облепихи отражали последние солнечные всполохи. Стоял самый теплый месяц лета — липень, и лес вокруг терема утопало в сладковатом вкусе цветущей липы. Утром князь объявил, что через седмицу уведет дружину бить хазарский каганат. Ярослав отправится в поход с отцом, а Святополк останется в тереме — шла ему тринадцатая зима, и был он еще мал для настоящих сражений.

Но покуда шел, Ярослав не глядел на небо да не размышлял о лесной опушке. Даже о предстоящем походе он не думал! Пестун гонял его по подворью весь день напролет, а ведь как-то раз в запале Ярослав помыслил, что уже хорошо володеет и копьем, и мечом. Нынче дядька Крут показал своему несмышленому воспитаннику, что шибко много тот о себе возомнил. Вот и теперь после целого дня упражнений, к ночи Ярослав уже не чувствовал ни рук, ни ног. Потому и волочился медленно к крыльцу. Еще бы сдюжить по ступенькам подняться, а после — по всходу, в свою малую горницу. А там уж напьется прохладного кваса да вытянется на лавке, и проспит до самого утра.

Он так умаялся, что поначалу и внимания не обратил на тихие всхлипы, доносящиеся из клети. Мало ли кто там пищит. Но он подходил ближе, и всхлипы делались громче, и вскоре он уразумел, что внутри надсадно плакала девка. Тонко, жалобно и отчаянно, ни на что уже не надеясь. А заслышав грубый мужской шепот и глухой звук пары ударов, Ярослав уже не колебался. Позабыв, что минуту назад едва на ногах держался, в один прыжок он подскочил к клети и дернул на себя дверь. Та не подалась — видно, подперли запором. Обнадеженная вмешательством, девка громко закричала, а мужской голос выругался и что-то недовольно забормотал. Кажется, велел отойти подальше и не совать свой нос в чужие дела, пока его не укоротили ненароком.

Ярослав уже не особо прислушивался: толкал дверь со всей дури плечом, пока не услышал, как с той стороны упала на землю деревяшка, которая ее подпирала. А как упала, так вновь потянул на себя изо всей силы, распахнув дверь так, что та с оглушительным грохотом ударилась о внешнюю стену терема. Ярослав встретился взглядом с насмерть перепуганной, растрепанной девкой. Успел разглядеть ее разбитый нос да кровящую ссадину на виске. Крови было так много, что та заляпала разорванную на вороте, спущенную по плечи рубаху. На шее и плечах у нее виднелась россыпь синяков от чужой пятерни.

А когда к Ярославу повернулся отрок, зажимавший бессловесную девку в углу темной клети, то он узнал в нем своего молодшего брата. Святополк недовольно осклабился, сверкнул грозно взором.

— Ступай, куда шел, братец, — сказал княжич, не разжимая жесткой хватки на локтях пищащей девки, и вновь повернулся к нему спиной.

Ярослав схватил брата за плечо, поставил к себе лицом и с размаху всадил кулаком прямо в похабно ухмылявшийся рот. Святополк покачнулся и не упал лишь потому, что сумел опереться на стену. Заверещав, девка ужом выскочила из клети и схоронилась за спиной своего заступника.

— Ах ты выродок! — взревел Святополк и бросился на брата, сцепив кулаки. — Проклятый робичич!

Был он хоть и младше по зимам, но ростом старшему брату почти не уступал, и силища была в нем недюжинная. Княгиня Мальфрида всегда гордо вскидывала голову: сын пошел в деда, ее отца! Однако ж Ярослав, которого дядька Крут денно и нощно гонял и с мечом, и с копьем, и с палицей, значительно превосходил Святополка по умениям. Драться на равных он с молодшим братом не стал. Вновь ударил по лицу, под глаз, и сбил с ног, отправив передохнуть, полежать на теплой пыли.

С низким, гортанным рыком Святополк резво поднялся на ноги и дернул голенище сапога. В закатном ярком солнце сверкнуло лезвие ножа. Ярослав выставил вперед голые руки и пожалел, что снял воинский пояс с мечом и оставил его подле ведра со студеной водой, когда обливался после поединка с пестуном. Мыслил вернуться, да вот не сложилось. Он отбивался от ударов и все норовил выбить нож из рук Святополка, пока не пропустил один его замах, и лезвие не прочертило глубокий порез на его предплечье.

Младший брат замешкался, опьяненный успехом, и Ярослав в третий раз сбил его с ног и носком сапога отшвырнул подальше нож. Он посмотрел на свою руку: кровь полностью залила рукав рубахи и запястье, и тонкой струйкой стекала по пальцам в пыль. Плоть была рассечена глубоко, почти до кости.

Когда Святополк вновь взвился на ноги, их драку уже заметили холопы и кмети, стоявшие дозором на частоколе. Весть о том, что до крови сцепились княжич и бастрюк, быстро облетела весь терем.

Первым к ним поспел сотник Крут Милонегович. Поглядел на краснющего, разъяренного Святополка, тяжело дышащего воспитанника с разбитыми кулаками да окровавленной рукой, да на воющую девку в разорванной рубахе, с растрепанными косами, всю в синяках, и не сразу нашелся, что сказать.

С громким, жалобным треском сотник оторвал второй рукав от рубахи Ярослава и принялся ловко и умело перевязывать тому предплечье. Пестун молчал, и воспитанник изредка бросал на него вопрошающие взгляды. Пожалуй, прогневить дядьку Крута он опасался сильнее, чем собственного отца.

Подошел пестун княжича, воевода Брячислав. Коротко о чем-то спросив своего воспитанника и посмотрев на Ярослава да растрепанную девку, он велел кликнуть княгиню Мальфриду. А потом все закрутилось, завертелось. Замелькали перед глазами лица, зазвучало множество голосов.

На шум из терема, поддавшись уговорам жены, вышел сам князь Мстислав. Всячески он противился идти разбирать драку двух сопляков. Ну, подумаешь, повздорили мальчишки, эка невидаль! Но княгиня Мальфрида, коршуном стерегшая Святополка, все же мужа убедила. Мыслила, что осерчает князь, и решение свое изменит. Возьмет в поход младшего сына, а робичича, глядишь, и взашей прогонит. Тогда она не ведала, что помимо девки, ее сын порезал еще и безоружного Ярослава… Коли б ведала, поступила бы иначе!

И вот уже во дворе князь пристально оглядывал сыновей да безымянную, потрепанную девку, хоронившуюся за спиной старшего. Смотрел он и на окровавленную повязку на руке Ярослава. На капли бурой крови повсюду на земле. А справа от старшего сына, напрочь князя, княгини да княжича с воеводой Брячиславом высоченной, нерушимой скалой возвышался сотник Крут.

Углядев князя Мстислава да уразумев, что тот по ее душеньку пришел, девка бросилась ему в ноги и завыла, цепляясь за дорогие сапоги.

— Не губи, господине, не губи, — голосила она на все лады.

И чем больше она липла к князю, тем лучше были видны и дырки на рубахе, и синяки по всему телу, и кровь, и поруганные косы.

— Поди прочь, потаскушка! — рявкнул Святополк и, вывернувшись от матери и пестуна, умудрился пнуть девку сапогом в бок.

— Охолонь, ососок! — рявкнул вдруг Мстислав, схватил младшего сына за ворот рубахи и подвинул поближе к себе, всматриваясь в лицо. Заметив разбитые кубы и ссадину под глазом, поглядел на старшего сына: тот стоял ровно, не скрывая ни разбитых костяшек на кулаках, ни насквозь пропитавшейся кровью повязки на предплечье.

— Что приключилось? — спросил князь голосом, услыхав который княгиня Мальфрида уразумела, что ошиблась, упросив мужа прийти.

В отчаянии она посмотрела на сына: коли б тот стерпел, коли б тот сдержался, может, ничего еще не было. Не поднял бы руку на брата, оставил бы эту растетеху да не трогал бы при отце! Но проявленной дерзости, да еще и прилюдно, князь ему не простит и просто так не спустит.

Святополк, малость поостыв, закрыл рот. И без того отца прогневал, когда пнул эту голосящую потаскуху.

— Ярослав! — рявкнул Мстислав, не дождавшись ни от кого ответа.

Старший сын посмотрел на отца и скрипнул зубами.

— Он ее в клети насильчинал, — сказал Ярослав, выдержав прямой взгляд князя. — Я услыхал и выволок его наружу. И ударил.

Не сдержавшись, он поморщился. Насильничать девку — гнилая затея. А уж коли ты княжич, то и подавно. Да каждая вторая сама с радостью пойдет к тебе и будет греть постель, коли попросишь добром и лаской. Но Святополку нравилось причинять боль. И крики ему жалобные нравились, и чтобы добыча трепыхалась в его руках, замирала от страха и верещала от ужаса. И чтобы он над нею властвовал, решал, миловать али казнить. Начиналось-то с животинок… и вот куда зашло.

— Она сама ко мне пошла, — вскинулся княжич. — Нашто мне ее неволить, я свистну — любая кинется, — он весело усмехнулся и подбоченился, расправив плечи. — Наговаривает на меня ЯркО, батюшка.

Черная тень пробежала по лицу князя Мстислава. Переводил он тяжелый взгляд со старшего сына на младшего и не ведал, как быть. По старой привычке следовало во всем обвинить Ярослава. Стервец что в сопливом детстве, что в отрочестве ослушивался постоянно, отцовскую волю нарушал, дерзил, обрехивался. За что порот был не единожды, но ума все равно не нажил. Да и княгиня ему многое о бастрюке нашептывала…

Но нынче все было по-другому.

— А с рукой что? — буркнул Мстислав, указав на повязку.

Ярослав вновь промолчал и посмотрел на брата. Он словно ждал, что тот первым во всем сознается отцу.

— Отвечай своему князю, щенок!

Незнамо что удержало князя от затрещины. Видят боги, он был к ней близок.

— Брат ножом ударил.

Прищурившись, Мстислав окинул Ярослава цепким взглядом. Особенно задержался на его неподпоясанной рубахе.

— А ты оружие вздевал? — спросил в нехорошей, давящей тишине.

— Нет, — Ярослав мотнул головой, чувствуя на себе вдобавок к отцовскому пристальный взгляд пестуна. — Пояс на заднем дворе оставил, когда с мечом упражнялся.

— Бестолочь, — тихо, но отчетливо выдохнул сотник Крут.

Мстислав не сказал ничего. Даже на Святополка не поглядел, хотя тому хватило совести али притворства покраснеть. Князь же повернул голову в сторону девки.

Та по-прежнему сидела в пыли, сжавшись в комок, но уже почти не выла. Размазывала по заляпанному кровью лицу грязные слезы да скулила тихонько. Прищурившись, князь посмотрел на ее синяки — на шее, плечах, локтях. Все они виднелись под разорванной рубахой.

— Так. А ну сказывай, как было, да не смей лгать! Прибью, — велел ей Мстислав, потерявший уже всякое терпение, разбираясь с сыновьями.

Девка сызнова бросилась ему в ноги.

— Господине, не губи, не губи, — принялась приговаривать, вновь разрыдавшись. С трудом уняв всхлипывания и икоту, она указала грязными, ободранными пальцами на бледного от гнева Святополка. — Княжич меня силой в клети зажал, щипал, бил. Истрепал всю… Снасильничать грозился! А… другой княжич… вступился!

— Батюшка, пошто грязноротую слушаешь! — Святополк развел руками. — Не трогал я ее против воли!

Мстислав смерил сына суровым взглядом, заставив замолчать. Посмотрел на плачущую девку у себя в ногах и повернулся к Ярославу.

— Правду она сказывает?

— Правду, князь, — тот кивнул.

— Сучий ты потрох! — князь взревел, схватил упиравшегося Святополка за шкирку и потащил в сторону конюшни.

Княгиня Мальфрида совсем по-бабьи вскинула раскрытые ладони к щекам, резко втянув ртом воздух. Она сделала два шага в сторону, куда отец увел сына, и остановилась. Она знала, что сделает токмо хуже, коли бросится следом. Воевода Брячислав что-то шепнул ей на ухо и, бережно придержав под локоть, увел со двора, подальше от чужих, бесстыжих взглядов.

Ярослав почувствовал, как стоящий позади дядька Крут сжал его плечо, заставив обернуться.

— Ну, княжич, расскажи-ка мне теперь, где и как ты свой воинский пояс позабыл, — притворно ласковым голосом попросил пестун.

Понурив голову, Ярослав поглядел на него исподлобья. Но все же дерзнул ответить.

— Ты из меня нынче весь разум под конец вышиб. Добро, что я голову свою нигде не забыл.

Против воли дядька Крут рассмеялся. Придержав за плечо, он увлек воспитанника за собой в терем: следовало поглядеть на рану, промыть ее, успокоить целебным отваром да зашить, коли будет нужда.

Позабытая всеми девка, медленно пятясь, отползла в сторону и убежала, взвившись на ноги. Больше ее в тереме с того вечера не видали. Слуги шептались, что уморила княгиня, затаив на нее великую злобу, но Ярослав видал, как на следующий день рано по утру она выскользнула за ворота и была такова. Правильно сама рассудила, что княгиня Мальфрида ей обиду не простит. И что из-за неумойки единственный, любимый сын в опалу отцу угодил — тоже.

Мстислав тогда Святополка порядочно отходил, тот потом седмицу кряду на лавке у матушки в горнице провалялся. И на Ярослава князь стал иначе глядеть. Пестун все довольно щурился и оглаживал бороду. Был ведь их князь разумным мужиком во всем, окромя собственной жены. Как токмо речь о жене заходила, тому глаза застилала невидимая пелена. А через нее и на выходки младшего сына сквозь пальцы глядел, хотя сечь подлеца следовало втрое чаще, чем наказывал Мстислав. Глядишь, и вышел из Святополка толк.

А так. Мать до отрочества в няньках. В пестунах — бессловесный воевода Брячислав, который против сестры и слова сказать не посмеет. Вот и испортили оба мальчишку своими потаканиями да заботой. Вырос Святополк с гнильцой. А князь на самотек все пустил, глаза закрывал, отворачивался. Вот и придется теперь ему расхлебывать. Все чаще сотник Крут задумывался: как на такого княжество оставить? Что он с наследством своим сотворит, коли он уже нынче, на отцовском-то подворье, такое творит! А ведь худо-бедно, да сдерживает его нынче Мстислав. А коли заберет князя к себе светлый Перун?

После таких нерадостных размышлений поворачивался Крут Милонегович к Ярославу. И тени сомнений ни у кого бы не оставалось, коли б тот был законным сыном от водимой жены. Сотнику уже рассказали, что Святополк выкрикнул брату в лицо, что тот робичич. Напрасно Ярослав стерпел да отцу не рассказал. Князь Мстислав давно воспретил так старшего сына называть — хоть в глаза, хоть за глаза. Глядишь, еще бы плетей всыпал зарвавшемуся щенку, тому бы на пользу пошло.

Но с того дня Мстислав переменился. Стал всюду брать с собой старшего сына, а не изредка, как бывало раньше. Ярослав стоял за спиной отца, пока тот творил в гриднице суд. Ехал на полшага позади него, когда князь выезжал за ворота терема. Сопровождал его на торг, и на вече, и в походы с дружиной. И послов вместе с ним привечал, и всходил на палубу норманнского драккара.

Минула зима, и отец его оженил на княжне из земель, с которыми недавно враждовал ладожский князь. Их союзом скрепили заключенный недавно мир. Ярослав жену едва видел: было на юге немирье, и князь с обоими сыновьями еще реже обычного показывались в тереме. Святополка Мстислав тоже взял. Решил, что негоже оставлять его под бабьей юбкой. Да и где еще княжичу ратную науку постигать, как не на ратном поле?

Одна за другой родились дочки. Обеих Ярослав впервые увидал уже несколько месяцев спустя, когда редким набегом они возвращались в ладожский терем. И когда умерла его юная, хрупкая жена, Ярослава также не было рядом. Говорили, княжна захворала и слегла. Зачахла за пару седмиц, превратившись из цветущей молодухи в изнуренную старуху. Ярослав приехал, уже когда давно опала земля на возведенном для нее небольшом кургане, да образ жены почти стерся из памяти. Сколько они прожили-то вместе? Сколько седмиц он бывал дома? Они и не говорили почти, из общего — горница в тереме да широкий деревянный стол. Две его дочери остались на попечении мамок да нянек, а отец уже начал подыскивать сыну новую жену, но не сложилось.

Князь Мстислав умер через четыре месяца. Свой престол он завещал Ярославу, а перед тем заставил всю дружину покляться тому в верности. Разгневанному сверх меры Святополку достался ненавистный удел в далеком Белоозере.

Наступило лихое, трудное время. Не все в княжестве приняли робичича. Не все бояре подчинились воле старого князя. Не все смирились, что с ними не посчитались. Не созвали вече, не спросили их, люб ли им княжий бастрюк. Княгиня Мальфрида волком смотрела Ярославу в спину. Святополк, научившийся скрывать свое гнилое нутро, покорно склонял перед старшим братом голову и скалился тут же ему вслед. Его пытались отравить, и не единожды.

Две долгих зимы висело княжение Ярослава на тоненьком волоске. Но он выстоял. Сдюжил. Прибрал и недовольных бояр, и дружинников, кто рот против него разевал, в жесткий кулак. Простой люд на Ладоге его полюбил. А кмети, под ногами которых он путался еще несмышленым мальцом, стояли тогда за него горой. Не напрасно он делил с ними трапезы, топил баню да ночевал на соседних лавках, укрываясь лишь тонким плазом в латках.

Как токмо встал он крепко на ноги да прочно сел на княжий престол, Ярослав задумался о второй жене да о новом союзе. Дочери росли без матери, и он не хотел для них своей судьбы. Ему был нужен сын, княжеству — наследник. Многие отцы — князья, воеводы, бояре — заводили с ним разговоры о своих пригожих дочерях. Он же, памятуя о бесконечной борьбе против хазар, которую вел его отец, о бесчисленных походах на юг, решил обратить свой взор на отдаленное южное княжество… Правда, его задумка чуть было не разбилась о безумную княжну Рогнеду. Но он намеренно искал этого союза, и потому согласился, когда князь Некрас предложил ему вторую княжну. Да втрое больше приданого, чтобы сгладить дочкин позор.

И вот теперь, лежа ночью без сна, Ярослав глядел на свою нежданную, негаданную жену. Она его боялась. Опытный воин, он всегда чувствовал исходящий от врагов страх. Оказалось, что не только от врагов. Про слезы и ругань Рогнеды ему рассказала чернавка, которой он велел приглядывать за княгиней и княжной. Звенислава же смолчала. Отчего? Из-за страха перед ним? Но ведь перед Рогнедой она его отчаянно защищала, коли не привирает чернавка. Неужто токмо из страха?

Старый пестун тоже ворчал. Мол, почаще бы улыбался жене. А то невесело глядит княгиня.

Ярослав вырос без материнской ласки. Он не ведал, как должно все быть между мужем и женой. Мало чему он мог научиться у родного отца. Того с княгиней Мальфридой связывала болезненная, искаженная любовь. Он никогда не забудет пересуды черни за спиной князя. Да коли б токмо черни! Дружина шепталась, что у батьки их помутился отравленный княгиней разум. Ярослав поклялся, что про него никогда так не скажут.

Но как говорить с собственной женой, чтобы она его не боялась — он не ведал. И слова ласковые вспоминал с большим трудом. А уж вслух произнести, из себя вытолкнуть — немыслимое дело.

Звенислава, заворочавшись во сне, подвинулась поближе к Ярославу. Уткнулась носом в прохладную кожу на его плече и недовольно фыркнула. А потом вновь погрузилась в глубокий, спокойный сон.

Ярослав глядел на нее, и в груди щемило. * Одинец — вдовец

* Липень — июль _______________________________________________________

Давно напрашивалась глава от лица Ярослава. И хотя он точно не станет постоянным персонажем (иначе будет неинтересно)) я решила, что в форме интерлюдии его можно ввести.

Иштар пошевелила затекшими руками и попыталась сжать ладони в кулаки. Пальцы ее не слушались. В нежные запястья впивались жесткие веревки, из-за которых на коже расцветали толстые, багровые рубцы. Она повела лопатками, чувствуя спиной грубую поверхность деревянного столба, к которому была привязана. Она заерзала на свалявшейся, изрядно потрепанной шкуре, служившей ей нехитрой подстилкой. Иштар давно потеряла счет времени и не знала, сколько прошло недель с того дня, когда посланная отцом погоня ее настигла.

Ее поймали и привезли к Багатур-тархану, но Иштар даже не могла сказать, куда именно — в столицу каганата, в полевой лагерь? Люди отца надели ей на голову мешок, и во время скачки она, перекинутая через круп лошади, болталась словно мешок и не понимала, куда ее везут. С мешком же на голове ее втащили в этот шатер, привязали за руки к столбу и только потом открыли ей, наконец, глаза.

За все прошедшее время с отцом Иштар встретилась лишь один раз. В самый первый день, как ее оставили в одиночестве в этом шатре, Багатур-тархан пришел к ней. Выглядел он хуже, чем она запомнила, и это грело ее черную, неблагодарную душу. Может, и впрямь в столице назревало восстание? Под кафтаном отца она разглядела плотную повязку, и на левом виске у него виднелась свежая рана.

Багатур-тархан брезгливо пнул Иштар в бедро сапогом и долго смотрел в глаза своей бесстыжей дочери, пытаясь в них что-то разглядеть. Он ушел, так ничего ей не сказав, и Иштар прикусила язык, чтобы ничего у него не спросить. Она лучше многих знала, как Багатур-тархан умеет мучить пленников. Наперед знала все его шаги и действия. Он любил держать людей в неведении, томить их в мучительном ожидании, пока они не ломались. Пока не заговаривали с ним первыми, пока не начинали его умолять.

О нет, такого удовольствия она отцу не доставит, это Иштар решила твердо. Она лучше просидит, привязанная к столбу, пока не умрет, но не задаст ни единого вопроса! Понимание того, что своим непокорством она злит отца, давало ей куда больше сил, чем еда и вода. Иштар облизывала сухие губы и улыбалась, когда представляла бешенство Багатур-тархана.

Бессловесные плененные рабыни приходили к ней дважды в день, и по их появлениям она отсчитывала начало нового дня. Ей приносили завтрак и ужин и помогали справить нужду в отхожее ведро. Так Иштар понимала, что наступала ночь или начинался день. В шатёр, пошитый из плотных, толстых шкур, свет снаружи почти не проникал. Не доносились до нее и посторонние звуки. Рабыни смотрели на нее испуганными, огромными глазами и не говорили с ней. На ее вопросы они тоже не отвечали, и Иштар думала, что, может, им отрезали языки? Или они глухие? Или запуганы ее отцом? Последнее так точно. Или все вместе?..

Мрак вокруг Иштар разгонял воткнутый в землю факел, до которого она никак не могла достать, как бы сильно ни пыталась вытянуться на грязной шкуре. Иногда, примерно через четыре приема пищи, вместе с рабынями приходил солдат, который отвязывал ее от столба лишь за тем, чтобы вновь привязать — но уже иначе. Два дня Иштар сидела к столбу спиной, два дня — лицом.

Когда солдат пришел во второй раз, чтобы привязать ее с другой стороны столба, она поняла, что все еще нужна отцу. Иначе Багатур-тархан не стал бы беспокоиться о том, чтобы у дочери не отсохли руки из-за продолжительного сидения в одной позе. Она ему нужна, но он слишком зол, чтобы посадить ее хотя бы на длинную цепь. Возможно, попроси Иштар прощения, умоляй его о милости, то отец смягчился бы. Но она не будет ни умолять, ни просить.

Удивительно, но мысль о том, что отец сохранит ей жизнь, не принесла Иштар облегчения. С большей благодарностью она встретила бы свою смерть. Она понимала, что есть лишь одно, для чего она нужна отцу. Для Саркела. И если Багатур-тархан оставил ее в живых, значит, их сговор с русом все еще в силе. А она является его неотъемлемой частью. Значит, ей не удалось изменить свою судьбу, и ее побег был тщетен.

Размышляя об этом, Иштар всякий раз смеялась хриплым, лающим смехом человека, который давно не говорил ничего вслух. Глупо было надеяться, что она сможет сбежать. Не от отца.

Одна, посреди бескрайней степи, чужая для русов; лакомая добыча для путников, встречавшихся ей на дороге; ценная награда для приспешников Багатур-тархана. Она была обречена с самого начала. Обречена и глупа, потому что отказывалась это понимать.

Так в итоге и случилось. Когда ее поймали? Прошла ли хотя бы неделя призрачной свободы? Иштар уже плохо помнила, ведь дни давно слились для нее в одну нескончаемую череду сухих лепешек, которые приносили ей бессловесные рабыни. Наверное, она продержалась тогда подольше, чем неделя. Десять дней? Сколько прошло прежде, чем ее настиг посланный отцом отряд? Прежде, чем ее связали, словно жертвенного барана, и надели на голову темный мешок?

Стоило ли оно того, Иштар?

Тогда она об этом не подумала. Но теперь-то у Иштар появилось очень много времени на раздумья. Целые дни, что складывались в недели. Дни, наполненные тишиной, пустотой и оцепенением. И одиночеством. И страхом. И неизвестностью. Из уголков шатра, куда не простирался тусклый свет факела, с Иштар говорили темные тени. Они нашептывали ей кошмары, они заставляли ее цепенеть от страха, отчего ее дыхание становилось лихорадочно-прерывистым. Тени шептали ей ужасные вещи. Она напоминали ей о Барсбеке, а Иштар зареклась его вспоминать.

Была лишь одна мысль, которую Иштар гнала от себя прочь всеми правдами и неправдами. Которую она запретила себе думать.

Барсбек. Со дня побега она ничего о нем не слышала и не видела его. Но надеяться на милосердие Багатур-тархана не приходилось. Вовремя же она задумалась о своем полюбовнике, лицемерная дрянь! Беспокоиться о нем следовало, когда Иштар украла коня и сбежала, оставив его, спящего, позади себя. Она ведь даже не обернулась тогда. Что же теперь переживать?.. Она уже предала Барсбека, уже подвела под наказание от отца.

Она хотела свободы. Ну, какова тебе твоя свобода, Иштар?..

Наверное, просиди она подле того столба еще несколько дней, то окончательно обезумела бы, и одним утром рабыни нашли бы на ее месте потерявшую всякий разум старуху. Но однажды в неурочный час, когда до прихода служанок оставалось еще много времени, в шатер вновь вошел Багатур-тархан.

Иштар мазнула по нему равнодушным, тусклым взглядом и отвернулась. Она даже не удивилась толком, увидев отца. Следом за ним, пятясь и кланяясь, вошли рабыни и два незнакомых ей хазарина.

— Выкупайте ее, — Багатур-тархан презрительно скривился и нарочитым движением взмахнул полами богато расшитого кафтана, чтобы даже ненароком не коснуться недостойной дочери.

Пока до Иштар доходил смысл сказанного, в шатер притащили деревянную бадью, и рабыни ведрами натаскали в нее воду. Полог, наконец, приподняли, и внутрь проник упоительно свежий воздух и дневной свет. Иштар едва не задохнулась, когда почувствовала множество разнообразных запахов, которые уже успела позабыть. Затем до нее долетели звуки: ржание лощадей, гомон мужских голосов, топот шагов, скрип повозок, шелест одежды. Степной ветер принес острый, соленый дух кочевого лагеря, но тогда он показался изголодавшейся Иштар вкуснейшим из ароматов.

А потом солдаты отвязали ее от столба и вздернули на ноги, но лишь для того, чтобы тут же подхватить ее, обессиленную, на руки, когда она покачнулась и едва не рухнула обратно на землю. До деревянной бадьи ее донесли, и рабыни срезали с нее грязные лохмотья, которые когда-то назывались одеждой. А потом Иштар погрузилась в теплую воду, и сознание ее покинуло.

Она не чувствовала, когда рабыни мыли и терли ее грязное тело, смывая недели, что она провела в заточение. Они омыли ее багровые, вспухшие запястья, вычесали колтуны из ее некогда роскошных волос, натерли кожу мыльным корнем и благовониями, чтобы вытравить прочь затхлый запах деревянного столба и истрепанной шкуры.

Наказание Багатур-тархана истощило ее тело, и от Иштар остались лишь острые кости, обтянутые кожей. По спине двумя крыльями выпирали лопатки; о согнутые колени можно было порезаться, равно как и о заостренные, исхудавшие скулы. От нее прежней остались лишь глаза. Темные, по-прежнему живые. Но некогда пылавший в них огонь потух, превратившись в грязный пепел.

Когда Иштар очнулась, рабыни помогли ей вылезти из остывшей воды. Ее закутали в мягкий, нежный шелк и дали напиться разбавленного кумыса. Он показался ей вкуснейшим лакомством на свете, после недель, проведенных на сухих лепешках да воде. На ее запястья нанесли целебную мазь и наложили повязку. Ее усадили на мягкие подушки и роскошную шкуру, набросили на плечи меховую накидку, и рабыни принялись вплетать ленты в ее косы.

Спустя время к ней вновь зашел Багатур-тархан — служанки как раз закончили с ее прической. Повинуясь его резкому жесту, рабыни и солдаты спешно покинули шатер, и отец с дочерью остались наедине. Вскинув подбородок, Иштар выдержала его долгий, пристальный взгляд. Ей нечего стыдиться, и больше она не будет опускать перед отцом голову.

— Ты жива лишь потому, что, но неведомой мне причине, приглянусь тархану русов, — выплюнул Багатур-тархан с отвращением.

Иштар растянула тонкие губы в лживой улыбке. Как будто она когда-либо думала, что отец любит ее как свою дочь.

— Он скоро приедет, — Багатур-тархан поморщился, не скрывая досаду.

Выходит, Саркел нагрянет нежданно-негаданно?

— Поэтому я велел привести тебя в порядок. Но не смей обольщаться, неблагодарная дрянь. Если бы не он, ты бы сидела в этом шатре на привязи вечность.

Иштар упрямо хранила молчание. Есть лишь один вопрос, который она хочет задать отцу. И он прекрасно знает, что она хочет. Именно потому она ничего не спросит. Нельзя показывать слабость и страх перед хищником, он чует их. И всегда бьет туда, где больнее всего.

Что с Барсбеком?

Пока Багатур-тархан говорил, в сердце Иштар постепенно зарождалась робкая надежда. Она очень хорошо знала своего отца, она наблюдала за тем, как он ведет свои дела, уже почти дюжину лет. Если ему было, чем надавить на своего врага, он всегда это использовал.

Но он упорно молчал о Барсбеке, словно такого полководца в его войске никогда не существовало. Словно Багатур-тархан не знал о чувствах между ним и Иштар. Возможно, с Барсбеком ничего не случилось. Или он смог убежать, или убедил каким-то образом Багатур-тархана в том, что побег Иштар произошел не по его вине?..

Второе было почти невозможно, и потому Иштар лелеяла внутри себя мысль, что Барсбек сбежал, и в отличие от нее, отец не смог его поймать.

Потому что, окажись полководец в руках Багатур-тархана, тот бы уже давно бросил под ноги своей никчемной дочери его отрубленную голову.

— Клянусь Великим Тенгри, я задушу тебя своими руками, змея, если ты хоть что-то выкинешь при Саркеле.

Из своих размышлений Иштар вынырнула лишь к концу пламенной речи отца. Багатур-тархан требовательно смотрел на нее, словно чего-то ожидал, и на всякий случай она кивнула. Наверное, он спросил, поняла ли она его?..

Фыркнув, Багатур-тархан подхватил полы кафтана, едва не стегнув им Иштар по лицу, и стремительно покинул шатер. Про Барсбека он так ничего не сказал. Едва за отцом опустился полог, внутрь вошли рабыни и все те же солдаты, которые отвязывали ее от столба.

— Иди за нами, хатун, — велел ей один из них.

Впервые за множество недель Иштар оказалась снаружи. Ее шатало от слабости, и с непривычки она едва держалась на ногах. От долгого сидения на одном месте она совсем забыла, как ходить, и рабыни поддерживали ее под локти с двух сторон. Но так было даже лучше. Иштар никуда не спешила, шагала совсем медленно и внимательно осматривалась по сторонам. Прохладный воздух окрасил ее бледные щеки румянцем, и, подмечая одежду на окружавших ее людях, Иштар решила, что за время ее заточения в шатре наступила уже глубокая осень. Коль скоро хазары закутались в теплый мех и шкуры.

Она потихоньку поворачивала голову из стороны в сторону, пытаясь понять, где находится. Место не было похоже на полевой лагерь, слишком обстоятельными выглядели воздвигнутые шатры и палатки. Но и столицу каганата, великий город Хамлидж, ей ничего не напоминало. Куда же привез ее отец?..

Следуя за солдатами в сопровождении двух рабынь, Иштар прошла сквозь множество выстроенных в ровные ряды шатров. Хазары оборачивались ей вслед, до ее ушей доносились обрывки их фраз. Она шла и не смотрела ни на кого из них. Только представляла, как из-за очередного поворота выйдет вдруг Барсбек, и она увидит его суровое лицо. Глупая, глупая Иштар.

Ее привели в небольшой, с виду добротный шатер со скромным внутренним убранством: подстилка из дубленой кожи, меховое покрывало, несколько подушек, два факела, воткнутых у полога. Ничего не стесняясь, один из солдат склонился к ее лодыжке, прикрытой лишь шароварами, и крепко обвязал веревкой. Ее конец он намотал на свою руку и демонстративно потряс перед глазами Иштар.

Она фыркнула и высокомерно вскинула голову. Что же. Теперь ее привязали как козу. Обессилев за недолгую прогулку, она опустилась на меховое покрывало и вытянула уставшие, налившиеся тяжестью ноги. Она совсем разучилась ходить.

— Принесите еще кумыса, — велела Иштар рабыням, замершим у самого полога. — И еды, да не сухим лепешек!

Похоже, отец велел привести ее в порядок сразу после того, как получил известие о скором приезде Саркела, потому что всю следующую неделю Иштар провела в своем новом шатре. С ней по-прежнему никто не говорил, к ней никто не приходил, но теперь ее вдоволь кормили и позволяли изредка выходить наружу. Да и привязана она была уже не к столбу. Рабыни хранили молчание в ответ на ее вопросы, а спрашивать что-либо у солдат Иштар не хотела. Те тотчас донесут обо всем ее отцу, а она не собиралась доставлять ему такого удовольствия.

За эту неделю она немного окрепла и перестала шататься при каждом шаге. Рубцы на запястьях немного поджили и покрылись тонкой коростой. Острые углы на ее лице слегка смягчились, самую малость округлились щеки. Иштар больше не выглядела так, словно стояла на пороге смерти. Но и до прежней себя ей еще было далеко.

Как-то днем она услышала вдалеке звонкий рог, возвещавшей о чьем-то скором прибытии. Иштар мгновенно села и подобралась, внимательно прислушиваясь. Она узнала этот звук. Звук рога Саркела. В хазарский лагерь приехали русы. И она не ошиблась. Вскоре все вокруг ее палатки пришло в движение: заржали лошади, заговорили мужчины, заскрипела сбруя да зазвенели кольчуги.

Она увидит руса сегодня, поняла вдруг Иштар. Поняла и испугалась, хотя знала наперед, что встречи с Саркелом не избежать. Сколько песка утекло с того дня, когда он уехал из их становища… Вскоре пришли посланные отцом рабыни и нарядили ее в одежду, до боли напоминавшую ту, в которой Иштар танцевала когда-то у костра. В вечер, когда ее увидел Саркел. В вечер, который изменил их жизни гораздо сильнее, чем можно было представить.

Вскоре в шатер вошел Багатур-тархан. В расшитом золотом кафтане, с драгоценными каменьями на пальцах да в плаще с меховой опушкой, он напоминал больше Хазар-Кагана, чем полководца. И поневоле Иштар задумалась, что же происходило в столице все то время, пока отцовское войско возглавлял Барсбек, а сам Багатур-тархан надолго уехал в далекий Хамлидж.

Отец окинул ее оценивающим взглядом и недовольно закряхтел. Иштар вскинула темные, пушистые брови: недостаточно хороша? И в чем же причина?..

— Воистину говорят, что русы дикий народ. На что в тебе он только позарился, — Багатур-тархан скривился, а вот его дочь улыбнулась.

Когда отец подталкивал ее в постель к Саркелу, велев станцевать для него у костра, то красоту дочери он под сомнение не ставил. Равно как и разум руса.

— На пиру сегодня сиди да помалкивай. Услышу, что говоришь с кем-то, кроме руса, шатер со столбом покажется тебе лучшим местом на земле, да услышит Великий Тенгри мою клятву.

Иштар небрежно дернула плечом. Она всегда помалкивала, когда участвовала в мужской трапезе. Багатур-тархан смотрел на нее с недобрым прищуром, что-то обдумывая. Он недовольно зацокал языком, но все же решился и сказал.

— И если ты вновь задумала сбежать, то знай, что во второй раз живыми вы от меня не уйдете.

Он жив!

Мысль яркая, как вспышка молнии, пронзила Иштар, и она с трудом удержалась, чтобы не вскрикнуть от радости. Но на нее смотрел отец, и поэтому она позволила себе лишь медленно прикрыть глаза. Даже улыбку ей пришлось спрятать за тихим покашливанием.

Барсбек жив.

И отец не может его достать. Множество вопросов пронеслось в голове. Уехал ли он вслед за ней? Искал ли он ее? Как он решился?.. Барсбек был воином от макушки до пяток, и преданность к своему полководцу в хазар вбивали с самого детства, когда впервые сажали мальчишку в седло. Иштар даже мысли никогда не допускала, что он пойдет на предательство. Что Барсбек решится предать ее отца. Она думала, что для него нет ничего сильнее и важнее верности. Выходит, она ошибалась? Могла ли любовь к ней перевесить клятвы, данные Багатур-тархану?..

Она думала об этом все время, пока, под руку с отцом, шла по лагерю к огромному шатру, где подготовили ужин в честь приезда дорогих гостей. Отец сжимал ее руку так, что пальцы онемели, но она едва обращала внимание. Ее глаза сияли светом, который, казалось, потух в них навсегда. Каким-то безошибочным чутьем, сердцем, она поняла, что Барсбек сбежал и предал своего полководца ради нее. И эти мысли согревали Иштар, пока отец тащил ее к ненавистному Саркелу. Пока мужчины пялились ей вслед — и хазары, и русы. Пока холодный осенний ветер пробирался под ее тонкие, легкие одежды: красный шелк широких шаровар, красный же кафтан, расшитый по подолу золотой нитью, и мягкие башмачки, совсем неподходящие для суровой погоды.

А он изменился, тархан русов. Сильно изменился. Наверное, Иштар не узнала бы его, если бы повстречала в другом месте. Он похудел и осунулся, и отпустил бороду. И почти не улыбался, а ведь она помнила, что Саркел любил пить и смеяться. Но сейчас запавшими, усталыми глазами на нее смотрел совсем другой мужчина. Не тот, с которым она простилась летом.

Впрочем, что-то осталось неизменным.

Когда Саркел увидел ее, то во взгляде полыхнул прежний огонь. Он пристально наблюдал за каждым ее шагом, за каждым жестом, пока отец не провел ее вдоль ряда людей и не усадил за низкий стол подле себя — ровно напротив тархана русов. Конечно же, он сделал это намеренно. Пока рабыни обносили их едой и кислым вином, пока мужчины вели неспешную беседу о всяких пустяках, пока вкушали многочисленные яства, Саркел не сводил с Иштар взгляда, немало забавляя Багатур-тархана. Ей же самой кусок не лез в горло. Она чувствовала себя в западне: справа — отец, напротив — ненавистный рус, вокруг — хазары, и среди них ни одного знакомого, доброго к ней лица.

Под взглядом Саркела она казалась себе голой — с такой голодной жадностью он на нее смотрел. Навязанные отцом легкие одежды едва скрывали ее тело, но когда она замечала на себе взгляд руса, то Иштар казалось, что даже и клочка ткани на ней нет.

Когда разговоры стали громче, а мужчины захмелели, Саркел, наконец, заговорил о том, что привело его в шатер Багатур-тархана. Рус почти не пил, чем немало удивил Иштар. Раньше он редко выпускал из рук кувшин с вином. Он наклонился к своему военачальнику, который сопровождал его вместе с небольшим отрядом русов, коротко о чем-то переговорил с ним и поднял вверх руку с кубком, привлекая внимание.

Иштар поежилась и потянулась к своей чаше, чтобы пригубить кумыса.

— Робичич убил мою мать, — объявил Саркел во всеуслышание. — Он пошел против всех богов и должен заплатить за содеянное кровью.

Она подняла голову, чтобы посмотреть на руса, но тотчас же отпрянула. Она узнала его взгляд, что кипел от ненависти к старшему брату. Узнала, потому что неоднократно чувствовала то же самое, смотря на отца. И на самого Саркела. Ей сделалось зябко, несмотря на духоту и жар от тел десятков распаленных мужчин. Взгляд тархана русов сулил лишь смерть.

— Что еще ожидать от порченой крови, — равнодушно отозвался Багатур-тархан.

— Да. Ожидать, — Саркел стиснул челюсть. — Я устал и не хочу больше ждать. Мы должны напасть сейчас.

По столу меж мужчин прошел сдержанный ропот. Хазары переговаривались друг с другом и задирали головы, чтобы получше разглядеть дикого руса. Он, верно, обезумел. Никто не воюет зимой. Даже в Степи, где погода не столь сурова.

— Робичичу пора заплатить за то, что он сделал.

— Мы, — Багатур-тархан выделил слово голосом, — уже сожгли дотла шатер тархана русов, как и условились. Свою часть сговора мы сдержали.

Саркел дернулся, но обуздал себя, смолчав. Медленно он поднес ко рту губок и слегка пригубил, растянув губы в поистине змеиной улыбке. Иштар невольно подняла брови. Он перенял это у ее отца.

— Не до конца, — огрызнулся Саркел. — И теперь робичич привечает нового князька в моем ладожском тереме. Безусого мальчишку, которого вы не добили.

Багатур-тархан резко взмахнул рукой, показывая незначительность упрека.

— Как этот сопляк может называть себя тарханом без владений? Его шатер мы сровняли с землей.

— Он наследует своему отцу, потому он и князь, — Саркел пожал плечами. — Мы условились, что ты вырежешь их семью под корень, Багатур-тархан. Но ты упустил сына и дочь, и они добрались до терема робичича. Так что свою часть сговора ты не сдержал. Робичич не ушел мстить за новую родню.

Иштар искоса поглядела на отца: у того на шее вздулись жилы. Он был взбешен дерзостью Саркела. Она почти ничего не понимала из их беседы, ведь она не знала ни о сговоре, ни о чем они условились. Но что-то явно пошло не так, как задумывалось, и теперь ее отец и рус перекладывали друг на друга вину.

— Терем Ярослав не покинул, — Саркел вновь заговорил, не дождавшись ответа Багатур-тархана.

Он с такой силой сжимал кубок в правой руке, словно хотел сломать. О, он злился, этот тархан русов, как же он злился. Иштар его ярость угадывала безошибочно: успела насмотреться. Вот и теперь он прожигал ее отца требовательным, недовольным взглядом и скалился в натянутой, лживой улыбке. В какой-то момент он посмотрел на нее, и Иштар испуганно отпрянула. Она уже успела позабыть, как сильно не любила его глаза.

— Нашей вины здесь нет, — Багатур-тархан похлопал себя по бедрам и развел руками. — К чему вспоминать теперь минувшее?

Быстро же ее отец пошел на попятную.

— Именно поэтому я и приехал к тебе. Мы не будем ничего вспоминать, пришло время действовать. Пришло время ударить по робичичу, — Саркел грохнул кубком о низкий, деревянный стол, и от удара жалобно зазвенели круглые тарелки с яствами. В его взгляде разгоралось пламя.

— Нет, — Багатур-тархан покачал головой. — Ты хочешь отомстить за мать, и я это понимаю. И уважаю. Почитать матерей — священный сыновий долг…

Иштар едва не фыркнула вслух, но вовремя опомнилась и заставила себя подавить усмешку в последний момент. Говорящий о сыновьем долге отец — что за невероятное зрелище. Словно с женщинами, матерями в каганате хоть кто-то считался. Словно не видели в них лишь бессловесные сосуды для наполнения своим семенем и продолжения рода.

— … не воюем зимой…

Отец так упирался, что Иштар поневоле заподозрила неладное. Даже она, глупая женщина в глазах всех мужчин, понимала, что едва ли Саркел просил отца задействовать все его войско. Выходило, отец не хотел отдавать даже его часть… Вкупе со слухами о смуте в Хамлидже и нахождением в странном становище, непонятно, где разбитым, это рождало у Иштар подозрения, что Багатур-тархан многого, очень многого не рассказывает тархану русов. Могли ли его изгнать из столицы, если бунт не удался? Могли ли его отправить в ссылку или в дальние земли, как в наказание?..

«Интересно, если я выведаю отцовские тайны и передам их Саркелу, он разозлится настолько сильно, чтобы его убить?» — Иштар прикусила краешек губ. Мысль показалась ей весьма занятной.

— … хватит, если только он покинет терем…

Задумавшись, она невольно потеряла нить их беседы, а когда вновь начала прислушиваться, то поняла уже немногое.

— … выманить непросто…

— … мне откроют ворота…

— … чтобы его не было поблизости…

— … есть верные мне люди…

— … тогда я смогу ударить… обезглавленная дружина не удержит терем…

Иштар переводила бездумный, затуманенный взгляд с отца на Саркела. Она чувствовала, что устала. Ноги налились ужасной тяжестью, а внутри головы словно стучала дюжина железных топоров. Смысл услышанного ускользал от нее, и она не могла сосредоточиться, как бы сильно ни пыталась. Конечно же, она не до конца оправилась после заточения в шатре, потому и испытывала сейчас слабость и головокружение. Лицо Саркела буквально расплывалось у нее перед глазами.

Она впала в странное оцепенение и наблюдала за пиром будто со стороны, словно она парила над длинным столом где-то под самым куполом шатра. Когда отец коснулся ее локтя, показывая, что пора уходить, она посмотрела на него, не вполне осознавая, что от нее хотят, и Багатур-тархану пришлось схватить дочь за плечи и, встряхнув, поставить на ноги насильно. Саркел не отводил от нее требовательного, вопросительного взгляда, но отец решительной, твердой рукой увел ее за собой, не позволив ни разу обернуться. Как будто она собиралась! Иштар могла покляться, что ей вслед прозвучал разочарованный, горестный вздох.

Багатур-тархан до синяков сжимал локоть дочери, буквально волоча за собой Иштар, ноги которой заплетались. Она едва поспевала их переставлять, пытаясь окончательно не отстать от отца. Спину прожигал прощальный взгляд Саркела. Наверное, он так и стоял на своем месте и смотрел ей вслед, сжимая в бессильной злобе кулаки. Интересно, до чего они договорились с отцом? И почему он не отдал ее русу, как делал уже множество, множество раз?.. Торгуется с ним? Показывает свою власть? Хочет подразнить дерзкого, вспыльчивого Саркела?..

— Можешь быть умницей, когда захочешь, — с удивлением бросил ей напоследок Багатур-тархан, передав из рук в руки солдату, охранявшему ее палатку.

Тот обвязал лодыжку Иштар веревкой и позволил ей скользнуть под полог шатра. Она так устала, что тотчас рухнула на подстилку из дубленой кожи и зарылась носом в меховое покрывало, блаженно прикрыв глаза. Через какое-то время головокружение ее отпустило, и Иштар смогла приподнять голову. Она жалела, что оказалась слишком слабой и не смогла вникнуть во все, что обсуждали Багатур-тархан. Жалела, что собственное тело ее предало, и их разговор запомнился ей обрывками неполных фраз. Прошли те беспечные времена, когда она легкомысленно не прислушивалась к разговорам мужчин.

Ей хотелось пить, и Иштар привстала на локтях, оглядываясь. В шатре рабыни оставили на ночь кувшин с водой и ненавистные лепешки. Она уже собралась встать, когда раскрытой ладонью нащупала что-то в меховом покрывале. Секунда, и у нее в руках оказался цветок, неведомо как появившийся в шатре. Она судорожно огляделась, словно человек, который его принес, каким-то чудом еще мог быть внутри.

Конечно же, рядом с ней никого не было.

Иштар осторожно погладила нежные лепестки кончиками пальцев и расплакалась впервые за все время, прошедшее со дня, как ее поймали люди Багатур-тархана.

За хлопотами Звенислава не заметила, как прошла осень и наступила зима. Казалось, только недавно водили последние хороводы*, прославляя Макошь*, а уже того и гляди, вот-вот наступит Карачун*.

У нее изрядно прибавилось забот с того дня, как в терем из разоренного княжества приехали ее двухродные брат с сестрой, потому не мудрено, что Звенислава совсем замоталась и потеряла счет времени. С Рогнедой у них так ничего и не наладилось, лишь хуже стало. Она решила оставить сестру. Коли любо той в горнице сидеть день деньской да от людей прятаться, добро. Звенислава ей мешать не станет.

Хранила она в сердце робкую надежду, что гордая, неуступчивая княжна отойдет со временем, обогреется. Да одумается, за слова все дурные свои прощения попросит. А вот с младшим братцем, ныне князем Желаном Некрасовичем, она, напрочь, немало времени проводила. Он присоединялся к их с Чеславой конным прогулкам пару раз в седмицу, как было меж ними давно заведено, и они степенно объезжали густой ладожский лес. Звенислава частенько приходила в избу, которую заняли остатки некогда большой дружины князя Некраса, туда же заглядывал живший в тереме Желан, и вместе с воеводой Храбром и его сыном они вспоминали давние, славные времена.

Вот так незаметно, за привычными хлопотами, и настала пора долгих зимних посиделок. Каждый вечер открывались ведущие в терем ворота, и кмети с отроками выскальзывали с княжьего подворья, направляясь в городище, где в избах их заждались любушки да подружки.

Звенислава улыбалась, наблюдая за ними, и немного, самую малость, завидовала. Из прежней девичей жизни больше всего она скучала по бесконечным зимним посиделкам, когда рано темнело, и парни с девушками набивались друг к другу в избы, коротая за работой и забавами долгие вечера. Теперь же ей оставалось лишь украдкой вздыхать, когда со двора порой доносились взволнованные, радостные голоса спешащих в городище кметей.

— Хочешь, сходи и ты, — как-то раз предложила она Чеславе, когда они обе оказались вечером на крыльце.

Звенислава заметила внимательный взгляд, которым воительница одарила гомонящих кметей, и решила, что может, ей хочется присоединиться ко всеобщему веселью.

— Только всех из избы распугаю, — равнодушно отозвалась Чеслава и поправила повязку на лице.

Княгиня лишь вздохнула.

На вторую седмицу зимы Ярослав велел провести Посвящение, и выдержавшие испытание отроки стали отныне кметями. Был среди них и Горазд, за которого Звенислава от души порадовалась. Она еще помнила, как давно-давно, в дядькином тереме, он спутал ее со служанкой и велел принести чистых повязок для своего князя. А потом краснел и бледнел, не решаясь посмотреть ей в глаза, и извинялся, все пытаясь выведать, как ее зовут. Теперь же она стала княгиней и вручала ему, отроку, прошедшему Посвящение, дар вслед за тем, как Ярослав своими руками в первый раз затянул на нем мужской воинский пояс.

Целая череда испытаний поджидала отроков в тот день. Они и ныряли в ледяную реку, и стреляли по целям с наскока без седла, и бежали через лес в сторону терема, преодолевая преграду в виде гридней, которые поджидали их на тропинках и в глухой чаще. А в самом конце, коли им удавалось продраться к терему, на княжьем подворье их встречал князь с обнаженным мечом. И отрокам надлежало выстоять против него в поединке.

За Горазда Звенислава, прознавшая про его рану от Чеславы, переживала особенно сильно. В какой-то момент Ярослав ударил отрока как раз в тот самый бок, и княгиня с шумом втянула воздух и вскинула к лицу руки, словно девчонка. Но Горазд устоял на ногах, и вскоре князь первым опустил меч, показывая, что испытание отрок выдержал.

А под вечер, разумеется, в гриднице справили шумный, многолюдный пир — первый со дня, как нашли в горнице омертвевшую княгиню Мальфриду. В тереме вновь звучали смех и громкие голоса, и хмельной мед переливался за края чарок у разошедшихся кметей. Пока искали да так и не нашли знахарку; пока разбирался Ярослав с зарвавшимися боярами да людом, требовавшим с него ответов на вече; пока, мрачнея лицом, выслушивал вести о Святополке; пока толковал с воеводами, решая, что делать с разоренным степным княжеством, было уж не до пиров. Но нынче князь велел отпраздновать Посвящение отроков не скупясь, и потому теснившиеся один к одному в гриднице столы ломились от еды да питья.

Бывших отроков усадили, против обыкновения, поближе к князю, чтобы сподручнее их было чествовать, и Звенислава улыбалась всякий раз, смотря на краснющего, смущенного Горазда. Да и прочие, сызнова родившиеся кмети немногим от него отличались. Гридни подшучивали над ними, но беззлобно, и то тут, то там за столами раздавался громоподобный хохот.

Было уютно и тепло, и не только потому, что к вечеру жарко протопили терем.

— … как он спутал тогда, где у него копье, а где бабье веретено, — гридни припоминали, как кто-то из бывших отроков с завязанными глазами не смог отличить древко копья от палки.

Смущенный кметь зарделся и пробормотал, что было все совсем не так, как говорят.

— Это еще что, — Ярослав усмехнулся и поглядел на Горазда. — Горазд вот однажды спутал княжну с теремной девкой. А теперь княгиней ее величает, — и он накрыл своей ладонью руку Звениславы на столе, повернувшись к ней полубоком.

Выходит, не только она помнила тот забавный случай. Гридница содрогнулась от хохота, а бедный, вновь покрасневший Горазд не знал, куда деть взгляд.

Муж сжал пальцы Звениславки, и она улыбнулась.

— Он уже готов сквозь землю провалиться, — сказала она, поглядев на Ярослава.

Тот улыбался — умиротворённо и расслаблено, как не улыбался уже давно. А потом она перехватила жгучий, недобрый взгляд с другого конца стола и приложила немало усилий, чтобы не вздрогнуть и не выдернуть руку.

— Ништо, — добродушно усмехнулся князь. — Пусть обвыкается.

— … лишь бы в битве нас с хазарами не перепутал, — слово взял воевода Крут, решивший, что на долю Горазда в тот день выпало недостаточно испытаний.

— Да уж молодые куда зорче тебя будут, дядька Крут! — Стемид обнажил в улыбке белые зубы, и воевода погрозил ему кулаком через стол. — Сам гляди, не перепутай!

— Поговори мне тут, давно сам в отроках бегал, беспортошный да бесстыжий.

— Так сотник беспортошным и остался! — развеселился кто-то из старшей гриди. — После девок портки едва вздевать поспевает, диво, что без них еще ни разу к князю не явился!

— Без девок али портков?

Звенислава залилась густым румянцем и опустила голову, поджав губы, чтобы не рассмеяться ненароком. Кмети совсем позабыли, что не одни за столом сидели.

— Тот беспортошный, а ты безголовый, — дядька Крут выразительно постучал себя кулаком по лбу, кивком указав в сторону зардевшейся княгини.

— Жениться мне давно пора, — смиренно закивал сотник. — Остепениться.

И покосился. На Рогнеду. Та и на самую малость головы в его сторону не повернула, зато заерзал на скамье братец Желан.

Звенислава закусила изнутри щеку. Ой, что будет…

— Женись, женись! — донеслось одобрение с середины стола. — Вон, князь наш как оженился, какой нарядный ходит, каждую седмицу в новой рубахе! Скоро сам боярин Гостивит ему позавидует, еще одно вече созовет!

Звенислава покраснела бы сильнее, коли б было куда. Теперь уж настала пора Ярославу выразительно стучать себя кулаком по лбу, но развеселившуюся гридь это не угомонило.

— Не слушай их, дурней, — склонившись, прошептал он на ухо жене, пощекотав шею теплым дыханием.

Его взгляд блестел лукавым весельем. Звениславка даже не думала раньше, что Ярослав может так глядеть — словно вовсе он и не князь, который нес на своих плечах тяжелое бремя княжеского венца.

— Да кто за тебя, волочуна, еще пойдет! — веселые гридни тотчас отбрили Стемида. — Тут вон какие завидные женихи из отроков подоспели, и всяко поскромнее тебя!

Один из них встал и, пошатываясь, подошел прямо к Горазду, встав у него за спиной. Дружинник положил огромные ладони тому на плечи и сжал, спросив заплетавшимся языком.

— Ну что, есть у тебя какая любушка на сердце? Оженим тебя первым по весне?

Звенислава прикрыла ладонью рот, чтобы приглушить рвавшееся наружу веселье — до того смущенным выглядел Горазд.

— Что молчишь?! Неужто и впрямь есть?! — кмети насели на него со всех сторон, и ему только и оставалось, что отмалчиваться в ответ на их расспросы.

Уже поздним вечером после пира, когда Звенислава переплетала на ночь свои косы, а Ярослав в одних портках сидел на лавке напротив нее, вытянув босые ноги, он сказал.

— Твой брат посватался к Любаве.

Звениславка едва не выронила из рук деревянный гребень и стремительно крутанулась к мужу. Ее длинные волосы густым плащом рассыпались у нее по плечам, кончиками касаясь коленей.

— Воевода Храбр его надоумил, больше некому. Мы с князем Некрасом тогда сговорились, что по весне я отправлю Любаву Доброгневе Желановне на воспитание, а как войдет она в лета, то станет женой старшего княжича, — Ярослав усмехнулся. — Но когда его дочка хвостом крутанула, от сговора я отказался.

Он ни разу не назвал Рогнеду по имени, невольно отметила Звенислава. Ни разу за все время, как ее брат и сестра въехали в ворота ладожского терема.

— Что ты решил? — спросила она мужа, вернувшись к плетению косы.

— Ничего, — Ярослав пожал плечами и завел за голову сцепленные руки. Он с наслаждением потянулся всем телом. — Желан Некрасович нынче князь без княжества.

— Его сожгли хазары, — прозвучавшее в словах мужа равнодушие Звениславу покоробило, и она вступилась за брата.

— И по весне они за это заплатят, — по-прежнему ровным голосом отозвался Ярослав. — Вот тогда и со сватовством решу.

— Любава совсем еще дитя, — пробормотала Звениславка себе под нос.

— А как с мечом с Чеславой скакать — так это не дитя? — он выразительно хмыкнул. — А может, по весне, и ты меня дитем порадуешь?.. — добавил гораздо тише и посмотрел на нее с немым вопросом.

То, как едва слышно дрогнул его голос в самом конце, тронуло Звениславу. Она покраснела, уже в который раз за долгий день, и с трудом заставила себя не отвести от мужа взгляд. Давно ей следовало рассказать, но она все ждала, страшилась чего-то да не могла подобрать слова.

— Порадую, — выдохнула Звенислава едва слышно и все-таки опустила голову. — Порадую.

Ярослав оказался на ногах быстрее, чем она успела вздохнуть. Он подошел к ней стремительно и коснулся щеки раскрытой ладонью, заставляя посмотреть себе в глаза. У нее на ресницах дрожали слезы, и она поспешно моргнула.

— Я непраздна, — кивнула Звенислава в ответ на невысказанный вопрос мужа. — Я подарю тебе сына к исходу весны… Я… все мыслила, как лучше сказать…

Она не успела договорить — Ярослав подхватил ее на руки и зарылся лицом в распущенные волосы, вдыхая их тёплый, уютный запах. Сердце Звениславы сперва ухнуло куда-то в пятки, но потом она счастливо засмеялась, обняв мужа за шею двумя руками.

— Что же ты молчала… Звениславушка?

Он отстранился слегка и посмотрел на нее, попытавшись поймать ее взгляд. Она вдруг подумала, что притаившаяся в уголках его губ улыбка удивительно преобразила суровое, выточенное из камня лицо мужа. Улыбка сделала его мягче и разгладила даже ту большую складку на переносице. Улыбка омолодила Ярослава необычайно. Ей захотелось, чтобы он чаще улыбался.

— Звениславушка? — поторопил муж с ответом, и она вздрогнула.

Она замялась, не ведая, как объяснить. Сперва убедиться хотела, ведь немало ей в минувшие седмицы выпало волнений, от которых лунные крови могли пропасть. Потом все момент удачный выжидала, пыталась под настроение мужа подладиться, который то с воеводами своими в гриднице до ночи пропадал, то в боярских домах вечерял, то на ловиту на пару дней уходил, порешив, что негоже совсем уж дружину бросать. А потом в тереме то купцы, то послы, то люди княжьей Правды ищут, то братец Желан с потерянным лицом из угла в угол слоняется…

Хотела Звенислава как-то по-особому сказать, чтобы не в спешке, не после долгого, трудного дня. Хотела да не вышло. Получилось совсем наоборот, брякнула, не подумав, потому что муж вопросом своим врасплох застал.

Но по неведомой причине Звенислава не жалела.

Ярослав бережно опустил ее на теплый бревенчатый пол, словно разом стала она хрупкой, и, обхватив огрубевшими, шершавыми ладонями ее нежное лицо, поцеловал жадно и трепетно.

— Давно ли?.. — спросил, осторожно коснувшись ее живота поверх длинной исподней рубахи.

— Три седмицы, как я уверилась, — ее губы сами собой сложились в улыбку. Невозможно было не улыбаться, когда Ярослав с неимоверным, величайшим трепетом касался ее и глядел как на диковинку.

И было так странно, ведь еще этим вечером он говорил с ней как обычно, но теперь все разом изменилось, и, смотря нынче на жену, он уже знает, что она носит под сердцем его дитя. Его сына.

— То большая радость, — будто бы прочитав ее мысли, сказал Ярослав. — Проси, что хочешь! Любо тебе что-нибудь?

Она не поняла сперва, уставившись на мужа, а уразумев, решительно помотала головой.

— Мне не нужно ничего! И так сундуки ломятся да полны шкатулки!

Князь хмыкнул, не поверив.

— Подумай хорошенько, — сказал он с едва слышимым лукавством. — После мне скажешь.

Ярослав помолчал, пытаясь рассмотреть что-то в ее лице, а потом спросил.

— Кто еще ведает?

— Ну что ты! — разозлившись немного, Звенислава притворно стукнула мужа кулачком по руке. — Уж коли я даже тебе не сказывала!..

— Вот и славно, — он усмехнулся. Возмущенная жена его позабавила. Все лучше, чем когда с опущенным лицом разглядывает пол под своими ногами. — Чеславе скажи, коли хочешь. А больше пока никому!

Звенислава подняла на него встревоженный взгляд. Перехватив его, Ярослав покачал головой.

— Лучше не болтать напрасно. Много злых языков да ушей нынче на Ладоге.

Он отпустил ее и отошел напиться к ковшу с водой, что стоял на лавке у двери. Звенислава невольно пошла за ним, не успокоенная его словами. Он сделал несколько долгих, жадных глотков, и она отвлеклась, заглядевшись на пару капель, медленно стекавших по его шее да широкой груди.

— Неугомонная, — Ярослав с упреком покачал головой, поставив на место ковш. — Тебе не о чем тревожиться.

— Откуда злые языки? Все говорят, что тебя любят на Ладоге! — Звенислава и впрямь не унималась. Взяла мужа за руку и требовательно потянула на себя. — И Крут Милонегович, и Чеслава…

— Ну хоть в чем-то они схожи, — он хмыкнул сперва, а после погладил ее по затылку и завел за ухо длинную прядь вновь растрепавшихся волос. — Не всем по нраву пришлось, что я твою родню принял, пообещал пойти бить хазар по весне.

— Да как же так! — Звенислава даже вздохнуть от охватившегося ее возмущения не смогла. — Ведь ты с дядькой Некрасом союз заключил, даже я знаю!

Глядя на нее, Ярослав вдруг расхохотался. Беззлобно, но искренне, от души. Она посмотрела на него с сомнением во взгляде: Доброгнева Желановна говорила, что из-за дитя непраздная баба может плакать пуще обычного али смеяться против своего обыкновения. А вот про мужей дядькина жена ничего такого не рассказывала.

— Напрасно я тебе на вече тогда пойти воспретил. Ты бы боярина Гостивита и усовестила, — отсмеявшись, сказал Ярослав. — Непросто с боярами договариваться, Звениславушка.

— Ты же князь, — она сердито тряхнула распущенными волосами, заявив с обезоруживающим простодушием. — Они тебе повиноваться должны.

— Мне дружина повинуется, — он покачал головой уже без улыбки, сделавшись вмиг серьезным и смурным. — А бояре да люд… то другое. Ты вот с братом своим по лесу верхом катаешься, а боярин Гостивит и рад рассказывать каждому, кто слушать готов: мол, чужая нам княгиня, не из наших мест, потому о чужом княжестве радеет, а о нашем не печется! Ты — в избу к Храбру Турворовичу, а ко мне — досужие сплетни да слухи.

— Но как же так… но я же… — ошеломленная, не способная связать слова во что-то путное, Звенислава уставилась на мужа, не веря услышанному.

Она и мыслить не мыслила, что такое о ней за спиной могут говорить! Да как токмо этот толстый боярин осмелился… Напраслину возводить! И — за что?!

— Я же… ты дозволил мне, и со мной всегда была Чеслава… — забормотала, засуетилась она, все еще потрясенная. — И я на торг наш хожу… девки да жены ко мне со своими бедами ходят… боярских дочерей я привечаю каждую седмицу… все обряды, все праздники… — Звенислава торопливо перечисляла все то, что она делала; все то, что полагалась делать ладожской княгине, словно надеялась отвести от себя беду.

Она шагнула назад и быстро-быстро закачала головой из стороны в сторону, словно это помогло бы ей навсегда забыть ужасные слова мужа.

— Ну, тише, тише, — Ярослав поймал и несильно сжал ее запястья, заставив посмотреть себе в глаза. — Я ведаю. Меня тебе ни в чем не нужно убеждать.

— Почему… почему ты мне не сказал? — на выдохе прошептала она. — Я бы перестала…

Ее глаза лихорадочно блестели, как будто одолел ее сильнейший жар. Мысль суматошно перескакивала с одного на другое, и Звенислава никак не могла сосредоточиться хоть на чем-то.

— Зачем? — Ярослав прижал ее к себе и накрыл широкой ладонью затылок. — Ни одно, так другое. Боярин Гостивит да остальные всегда найдут, за что зацепиться.

— И все же, — пробормотала она ему в плечо. — Если бы я знала, то не ходила бы никуда…

— Я не хотел тебя неволить, — он с трудом вытолкнул из себя это признание. — Еще пуще — не хотел. Что за радость мужу, коли его боится жена.

Зардевшись, Звенислава сперва хотела что-то сказать, но, поразмыслив, не стала. Она закрыла глаза и прижалась щекой к груди мужа, силясь не расплакаться.

Он был, конечно, прав. Она и впрямь его боялась. Нынче уже гораздо меньше, чем сперва, но все же…

— Всем рот не заткнешь. Бояре всегда будут говорить, на то они и бояре, — Ярослав медленно гладил ее по волосам на затылке, пропуская сквозь пальцы густые пряди. — Тем паче, обо мне, — его лицо ожесточилось, посуровело.

Почувствовав эту перемену, Звенислава подняла голову и посмотрела в его глаза. Горечь его взгляда невидимой пылью осела у нее на губах. Невыносимая жалость заполнила ее глупое сердчишко, и она с трудом преодолела желание выплеснуть ее на мужа без остатка. Он не примет и не поймет, она это знала.

— Пускай говорят, — сказала она твердо и осторожно, наугад дотронулась пальчиками до его щеки над бородой. Он не отстранился, не отпрянул, замерев под нечаянной лаской, и Звенислава уже увереннее провела ладонью по его лицу. — Я тоже не буду слушать.

После памятного разговора с мужем на многое стала Звенислава смотреть иначе. Совсем по-другому взглянула она на его частые трапезы с боярами, когда засиживался Ярослав с ними допоздна и в терем возвращался уже глубокой ночью. И что ни одну ловиту с дружиной он больше не пропускал, и что Посвящение велел провести неурочно: все ждали, что будет оно токмо весной.

А вот на боярина Гостивита княгиня старалась и вовсе не смотреть, коли случалось им в княжьем тереме встретиться али на торгу. И на дочек его, которых у себя в горницах привечала вместе с прочими боярышнями, глядела она теперь с прищуром. От совместных прогулок верхом с Чеславой да братом Желаном Звенислава отказалась. И себя беречь надо, ведь носит она под сердцем дитя. И чтобы лишнего повода позлословить никому не давать. Она не шибко кручинилась, рассудив, что коли так хоть самую малость будет Ярославу полегче, то она уж как-нибудь потерпит.

Звенислава впервые задалась вопросом, а знают ли на Ладоге, что сперва княгиней должна была стать Рогнеда? И отчего не сладилось промеж ней и князем сватовство? А коли знают, то что мыслят о поселившейся в тереме княжне? Какими глазами смотрят на Ярослава да на нее саму?..

Да. О многом она раньше не задумывалась.

Где-то седмицу спустя, когда в тереме только и говорили, что о приближавшемся Карачуне да зимнем солнцевороте, Ярослав по утру остался в тереме, и они трапезничали впятером: вместе с девочками да братцем Желаном. Рогнеду за один стол с князем, конечно же, не позвали.

Звенислава с удовольствием пила кислый взвар из лесных ягод и едва притронулась к блинцам. Не так давно начала ее одолевать по утрам тошнота. Доброгнева Желановна, да будет благословенна ее память, успела в свое время рассказать и ей, и Рогнеде, что бывает с женщиной, когда та носит дитя, и потому Звенислава о многом знала и не сильно тревожилась.

— … колядки отпустишь?

Любава, которая уже с месяц никак не могла дождаться Коляды да колядок*, смотрела на отца горящим взором. Она нетерпеливо качала головой, и подвески-бусинки на ее серебряном очелье негромко звенели ей в такт.

— М-м-м-м, — пребывавший в благодушном настроении Ярослав с сомнением покачал головой. — Не малы ли вы обе? Повечеряем все вместе, спустим с холма священное солнечное колеса и будет. В терем возвратитесь, спать.

— Батюшка! — выкинутым из гнезда птенцом заверещала Любава. — И ничего мы не малы! Ну, пусти нас колядовать! А Желан за нами приглядит, он обещался! — и она стремительно обернулась к сидевшему напротив нее мальчишке.

— Князь Желан Некрасович, — поправил отец, и Любава надулась.

Звенислава тихонько покачала головой. Как-то упустила она, и когда успела старшая княжна сдружиться с ее младшим братцем?.. Как токмо тетка Бережана дозволила?.. И она тоже хороша! За Любавой глядеть нужно в оба.

— Я бы и правда мог, Ярослав Мстиславич, — откашлявшись, негромко сказал Желан.

Смотреть на князя али на сестру он почему-то не решался.

Не сильно вперед он по зимам ушел от Любавы, а уже величают его князем да спрашивают, как с равного, со взрослого. А ведь еще летом они с братом украдкой уплетали горячие пирожки и болтали со Звениславкой, безродной княжной, о том, что удалось подслушать.

Желану бы самому нынче ждать праздника Зимнего Коловорота да колядок с нетерпением.

— Вот, батюшка! — оживилась Любава, заполучив поддержку. — Князь Желан Некрасович за нами присмотрит!

Ну, девка.

Звенислава с трудом подавила улыбку, переводя взгляд с падчерицы на младшего брата. Коли согласится Ярослав на сватовство, будет мужем Любава вертеть с младых зим.

— Как мыслишь, Звениславушка? — спросил муж, и три пары молящих глаз тотчас уставились на княгиню.

— Почему бы и не отпустить, — она не стала томительным молчанием терзать Любаву, уже едва не подпрыгивавшую на лавке от нетерпения. — Дочки не шалят, наказы тетки Бережаны исполняют исправно…

Любава возликовала, и, поглядев на нее, Звенислава подумала, что пройдет несколько зим, и с ними за столом будет сидеть и ее сын. И станет он точно также о чем-то упрашивать отца. А может, и не только сын…

Она замечталась, улыбаясь своим мыслям, и потому вздрогнула, когда дверь резко распахнулась, и в горницу вошел отрок, нет, уже кметь Горазд. Приложив руку к груди, он поклонился и поймал взгляд Ярослава.

— Гонец с дальних рубежей прискакал, — запыхавшимся голосом сказал Горазд, дождавшись его кивка. — Говорит, что едут к нам послы от хазарского каганата…

От лица Желана разом отхлынула вся кровь. Он встретился взглядом со Звениславой, и она увидела в нем растерянного, всеми покинутого, одинокого ребенка. В другой жизни, еще летом, она непременно кинулась бы его утешать, крепко обняла бы, прижав к себе. Теперь же…

Помрачнев и посуровев в один миг, Ярослав резко поднялся с лавки.

— Отыщи дядьку Крута и сотника Стемида, а после ступай в избу к Любше Путятовичу. Скажи, князь его в терем просит. Да дальней дорогой обойди ворота боярина Гостивита.

— Да, господин, — склонив напоследок голову, Горазд поспешно вышел из горницы.

Проводив его взглядом, Ярослав навис над столом, уперевшись в него кулаками. На шее у него вздулась жила, но когда он поднял голову и посмотрел на Звениславу, казался совсем спокойным.

— Не до трапезы уж мне нынче, — сказал он мягко и обернулся к застывшему на лавке Желану. — Идем со мной, Желан Некрасович.

Когда они оба спешно вышли из горницы, оставив после себя на столе наполненные чарки и миски, притихшие девочки уставились на Звениславу.

— Что такое каганат? — спросила Любава.

Княгиня невольно улыбнулась. Как все же причудливо размышляют дети.

— По-нашему будет княжество, — молчаливая Яромира опередила Звениславу и ответила сестре первой.

Послы от хазарского каганата достигли ладожского терема глубоким вечером. Ярослав воспретил Звениславе выходить и встречать их на крыльце, и потому она довольствовалась тем, что подглядывала за происходящим на княжьем подворье с той половины терема, где жили слуги. Одна из клетей там как раз выходила дверью на крыльцо.

К вечеру Ярослав созвал в терем всю дружину: и старшую гридь, и молодшую. Кмети стояли вдоль дороги, по которой ехали хазарские послы, и возле стен, окружавших княжье подворье. Где-то там среди них была и воительница Чеслава.

За спиной Ярослава, который встречал незваных, непрошенных гостей у ворот, собрались его воеводы и сотники. Каждый тем вечером вздел броню и держал руку на ножнах. Только своего брата среди мужей Звенислава не видела. И дядькиного воеводу Храбра Турворовича тоже. Никого из тех немногих, кто выжил в учиненном хазарами побоище. Верно, трудно было бы им устоять, встретившись лицом к лицу с лютейшими своими ворогами. Вот Ярослав и порешил так.

Когда неподалеку зазвучал хазарский рог, среди мужей прошел сдержанный ропот. Он все нарастал и нарастал, пока отголоски не донеслись и до Звениславы: как смеют хазарские узкоглазые выблядки трубить в свой рог, явившись к ладожскому князю незваными? Как смеют они трубить в рог, когда с ними — немирье?

Толпа роптала, и Звенислава уже подумала, а ну никак кинуться на послов прежде, чем те рот раскрыть сумеют? Уж шибко люто негодовали мужи. Но Ярослав покачал головой, что-то приказал, едва разжав губы, и постепенно голоса затихли. Сперва до шепота, а потом и вовсе говорить перестали, когда на подворье въехал, наконец, хазарский отряд.

Дюжину человек насчитала Звенислава. Не так много, как она почему-то представляла. Закутанные с головой в меха, в алых отблесках факелов, хазары казались чудовищами из древних сказаний. Света от факелов не хватало, и сгущавшаяся вокруг них темнота превращала их в страшных зверей. Звенислава даже пожалела, что решилась подглядывать из клети — так жутко ей сделалось. Она захотела уйти, но, поразмыслив, решила все же остаться.

Дружина Ярослава стояла на пару шагов от него позади, и потому казалось, что князь встречает послов в одиночестве. Зимний холодный ветер трепал у него за спиной изношенный, побитый временем плащ. Он не надел богато украшенный плащ-корзно, как делал, когда на Ладогу приезжали норманны. С хазарами было немирье, и в гости их никто не звал.

Обхватив рукоять меча в ножнах, Ярослав поднял голову и окинул цепким взглядом предводителя хазарского отряда. В тягучей, опасной тишине тот спешился и махнул рукой, приказывая спешиться своим людям. Шкура, в которую он кутался, задралась, и Звенислава увидела у него обрубок культи вместо запястья.

— Здрав будь, вождь русов, Яр-Тархан, — заговорил хазарин, грубо коверкая слова.

Звенислава подивилась, что тот знал их язык, хотя и говорил с трудом.

— Багатур-тархан, владыка Великой Степи, прислал меня, ничтожного из ничтожных, чтобы передать весть вождю русов Яр-Тархану.

Хазарин говорил и все оглядывался по сторонам. Собравшаяся на подворье дружина заставляла его заметно нервничать. Хмурые мужи смотрели на него тяжелыми взглядами исподлобья, и посланник знал, что каждый из них с удовольствием вспорол бы ему горло, прикажи их тархан.

Сам он, ничтожнейший из ничтожных, не был воином, потому Багатур-тархан и отправил его сюда. Решил, что коли разозлится тархан русов и убьет посланника, многого они не потеряют. Толмачей, кто с русами болтать горазд, немало еще сыщется.

Ярослав смотрел на хазарина, сжав челюсть, и по его скулам ходили желваки. Позади него в тереме ждал исхода разговора мальчишка, князь без княжества, владыка разоренной, сожженной земли. А перед ним — посланник хазарского воеводы, учинившего резню.

Багатур-тархан, владыка Великой Степи.

Ярослав усмехнулся. Он бы сплюнул, да негоже плевать в собственном подворье.

— Передавай свою весть, — жестко сказал он.

Хазарский выкормышей в своем тереме он принимать не собирался. Да и любо было поглядеть, как те ежились, непривычные к морозу да зиме. Ярослава же согревала злость.

Посланник заметно занервничал и воровато обернулся. Прибывшие с ним хазары сжались в одну кучу, оттесненные русами друг к другу. В отблесках факелов их лица казались багряными. Нервничая, вздрагивали, всхрапывали лошади, переступая копытами по мерзлой земле. В воздух поднимался прозрачный пар от тепла людских тел.

Воинов с посланником Багатур-тархан отправил самых ничтожных да толком ни к чему не пригодных. Помрут — туда им и дорога, так он рассудил.

— Владыка Великой Степи Багатур-тархан устами ничтожного из ничтожнейших, — хазарин облизал сухие, потрескавшиеся губы, — просит вождя русов Яр-Тархана отдать ему сына Нишу-хана. Мальчик — добыча владыки Багатур-тархана, взятая в бою.

Он должен был сказать, что Багатур-тархан повелевает вождю русов, но рассудил, что за такое голову ему снесут раньше, чем он договорит.

По мужам и без того прошел уже ропот, стихший лишь когда тархан русов коротким, резким жестом вскинул раскрытую ладонь.

— Грязный ты пес, — выплюнул Ярослав.

Его голос дрожал от ярости, которую он с трудом подавлял.

— Твой хозяин, хазарский воевода, вторгся в наши земли, сжег наше княжество, убил наших людей, а теперь посылает тебя, своего цепного пса, чтобы угрожать мне — ладожскому князю?! В моем же тереме, при моей дружине?!

Он говорил, и его голос постепенно набирал мощь и силу, из тихого, рычащего шепота став ревом. Он шагнул вперед, и хазарский посланник в ужасе отшатнулся от него, отпрянул.

— Я должен отдать тебе сына князя Некраса? Так вы удумали?! У нас бы сказали, что твой хозяин объелся белены, но, верно, он перепил скисшего лошадиного молока!

У него за спиной послышались смешки воинов. Не зря хазар называли конелюбами.

— Вот ответ твоему хозяину! — громовым голосом пророкотал Ярослав, единым, слитным движением обнажил меч и снес посланнику голову.

Факелы колядующих освещали ладожское городище почти так же ярко, как дневной свет. Со стены было видно, как вдалеке то вспыхивали, то затухали дюжины огоньков: коляда ходила по избам да дворам.

Горазд поплотнее запахнул на шее тулуп и поправил подбитую овчиной шапку: на Карачун ударили сильные морозы, словно прогневался на что-то грозный бог и прошелся по Ладоге, громко ударяя по земле своим посохом, и от стука его шагов сковались льдом реки. Дыхание же Карачуна принесло на Ладогу сильнейшую стужу. Метель была лютая; снега в ту ночь нападало по колено, не пройти и не проехать было. День напролет потом детские с отроками подворье расчищали.

Но Зимний Коловорот минул; закончились самый короткий день и самая длинная ночь. Старое Солнце умерло, и родился Коляда, бог Молодого Солнца.

«Вот и пришёл Карачун Зиме! Солнце на Лето, а Зима на Мороз повернулись», — говорили старики.

На самом высоком в округе холме на Коляду зажгли огромное огненное колесо, а подле него — множество костров. Некоторые из них уже догорели и тлели алыми углями; другие же и нынче ярко светили, и в их всполохах Горазд видел темные очертания людей, что грелись подле огня.

Ветер доносил до княжьего подворья зычные голоса парней да звонкий смех славниц, когда те дружной кучкой высыпались из одной избы и бежали в другую, хохоча и громко переговариваясь. Снег весело и уютно поскрипывал у них под ногами. Большим несчастьем считалось, коли коляда обойдет избу стороной, потому хозяева зазывали ряженых в дома богатыми подношениями.

Где-то там среди колядующих бегала и Лада. Горазд сперва хотел пойти колядовать, чтобы присмотреть за сестрой, но все же порешил остаться и нести дозор в княжьем тереме. В колядную ночь мало желающих было стоять на морозе да пялиться в темноту.

А с Ладой он вот как решил: выцепил одного, самого взрослого, из толпы мальчишек, с которыми сестренка собиралась колядовать, и велел вернуть ее домой матери в целости и сохранности. А коли нет, то он, княжий кметь, спустит с него шкуру. Так что за Ладу Горазд был нынче спокоен.

Слева от него раздалось негромкое покашливание, и облачко светлого пара вырвалось наружу вместе с дыханием. Чеслава поправила застегнутый поверх тулупа воинский пояс и руками в плотных варежках постучала себя по бедрам.

«Никак мерзнет», — озабоченно подумал Горазд.

Что Чеслава не пойдет колядовать, догадаться заранее было не сложно. Потому и его, Горазда, доля в ночь Коляды давно была предрешена.

Дурно чувствовавшая себя княгиня ушла в горницы, как только вернулись все в терем после поджигания огненного колеса, и Чеслава поднялась на стену. В княжьем тереме и на подворье нынче было необычайно тихо: все, кто не стоял в дозоре, ушли в городище колядовать.

Князь вслед за женой не выходил из горниц, и снаружи на стене осталось лишь четверо кметей: Горазд с Чеславой ошуюю ворот, да два умудренных зимами гридня одесную. И в теплой клети под запором сидел воевода Брячислав. Как ударили морозы, князь велел выпустить его из холодного поруба и запереть в тереме на черной стороне.

«Все едино, где его держать. Свое он уже отжил», — сказал тогда Ярослав Мстиславич, и Горазд по скудомыслию своему не шибко его уразумел.

На темном, безоблачном небе ярко светила полная луна: старики говорили, что это к добру. Ее серебряные лучи скользили по свежему снегу и отражались от него множеством искорок. Горазд смотрел в темную даль и ему казалось, что заместо земли впереди раскинулось украшенное мелким жемчугом перламутровое покрывало.

Он покосился на Чеславу и вздохнул, что совсем не пристало кметю. Со дня Посвящения минуло лишь несколько седмиц, и он еще не обвыкся так себя называть. Да-а-а. Не отрок он больше сопливый! На воинском поясе, лично князем застегнутом, вырезан стяг княжеской дружины.

⁃ С княгиней… — он замолчал, чтобы прочистить вдруг разом охрипшее горло, — с княгиней все ладно?

⁃ Да.

Чеслава отозвалась, даже не глядя на него, и Горазд подумал, что, может, правильно мать называла его дурнем.

⁃ Отчего колядовать не пошел?

Вместе с вопросом воительница выдохнула светлое облачко пара. Ее щеки раскраснелись на морозце. Она стояла к Горазду со стороны уцелевшего глаза, и потому он видел, что ее ресницы покрылись пушистым белым инеем. Ростом она как раз с ним вровень была, макушка к макушке. Глядеть на нее было потому сподручно.

⁃ Не восхотел, — буркнул он, насупившись, и тотчас одернул себя: дурень, как есть дурень!

Они вновь замолчали, и Горазд все поглядывал искоса на Чеславу, не ведая, что и как сказать. Добро, разума хватило не спрашивать, отчего она не пошла колядовать. Не такой уж и дурень, выходит?

⁃ Без воеводы Крута как-то скучно, — вновь заговорила Чеслава, и Горазд поспешно кивнул.

Князь вскоре после веча отправил дядьку Крута в Белоозеро. Нужен был там порядок да сильная рука, коли уж остался удел и без княжича, и без воеводы Брячислава. Так что никто больше не расхаживал по подворью да не указывал дозорным, как стоять да куда глядеть, да по сторонам головой не вертеть, не то оторвется. Без его пригляда кмети чувствовали себя осиротевшими.

⁃ Тоже, поди, тоскует по нам, — Горазд тепло улыбнулся.

Хоть и был дядька Крут самым знатным ворчуном в тереме, а все же о каждом заботился да радел.

⁃ Кого теперь девкой беспутной называет, — Чеслава хмыкнула и покачала головой в меховой шапке. И сама от себя не ожидала, что будет поминать воеводу добрым словом.

Услышав, как, скрипнув, открылась дверь, Горазд и Чеслава вдвоем обернулись к терему: на крыльцо вышел князь, хоть и стояла нынче уже глубокая ночь. Пробежав по подворью, он поднялся к ним на частокол.

— Все тихо? — спросил Ярослав, остановившись подле кметей.

Прищурившись, он вглядывался в темноту вдалеке, словно кого-то ждал. По правде, после того, как снес князь голову хазарскому посланнику да взашей выгнал хазарский отряд прочь из княжества, может, и впрямь стоило им всем вскорости ждать новых гостей… Али вестей. Немудрено, что князь не спал ночами.

В тот вечер пару седмиц назад Горазд впервые за все время на Ладоге услыхал среди кметей голоса супротив князя. Мол, погорячился Мстиславич, напрасно хазарину голову снес. Мог бы и живым восвояси прогнать. И так с каганатом мира нет, к чему еще пуще раздор промеж ними сеять? Да и за кого Ярослав вступился — за чужого, пришлого мальчишку. Он ему такой же родич, как седьмая вода — киселю…

Горазд так удивился, что даже позабыл за князя вступиться. Хоть и без него хватило гридней, кто положил конец любым толкам. Уж всяко не кметям Мстиславича уму-разуму учить. Гаркнув, сотник Стемид пообещал укоротить особо болтливым языки, и разговоры стихли.

Стыдно сказать, но Горазд содрогнулся, когда князь опустил меч, и голова хазарина покатилась по мерзлой земле. Знамо дело, не от страха. Но не ожидал такого от князя, вот и дернулся. Мало кто ожидал. Может, и никто вовсе.

— Все тихо, князь, — отозвалась Чеслава.

Со стороны городища донеслись особенно громкие крики, и все трое поглядели в ту сторону, думая каждый о своем. Еще по утру неясно было, отпустит ли князь кметей колядовать да рядиться в вывернутые наизнанку шкуры. Но было все в округе тихо и спокойно, и потому, конечно же, Ярослав отпустил. Следовало воспеть сызнова родившегося бога Коляду да собрать подношения, не забыв одарить хозяев избы добрым словом. Иначе будет неурожайным, голодным грядущее лето, не родятся на полях хлеба.

— Добро, — кивнул Ярослав и, потрепав напоследок Горазда по плечу поверх тулупа, развернулся и пошел в другую сторону: к гридням, стоявшим в дозоре напрочь них.

— Тревожится, — негромко сказал Горазд, проводив князя взглядом.

— Хазары трусливы, — Чеслава скривила в усмешке перебитые шрамом губы. — Они никогда не нападают первыми в открытую.

— Почем знаешь?

— Служила раньше князю, который с ними люто воевал. Сосед князя Некраса… был. А потом сынки его вотчину не поделили, уделы раздробили… — она разочарованно махнула рукой.

А вот Горазд задумался совсем об ином. Глядел на Чеславу да размышлял, сколько же ей минуло зим?.. Не в лоб же ее о таком спрашивать!

— Из-за княжича Святополка наш князь тревожится, — немного погодя уверенно заявила воительница. — Утек тот куда-то.

Он дернулся, услышав знакомое имя, и смутился. Вроде позабыл уже о позоре своем, но каждый раз словно кипятком окатывало, когда княжича при нем поминали.

— С дружиной-то? — недоверчиво переспросил Горазд. — Как смог-то?

— Дурное дело нехитрое, — Чеслава равнодушно пожала плечами. — Княжество большое, люди живут кучно. Простора — хоть ложкой хлебай.

— А ты многим князьям служила? — невпопад спросил Горазд, и воительница скосила на него единственный глаз.

Она удивилась про себя, а вслух же сдержанно сказала:

— Нескольким.

«Несколько — это всяко больше двух. Может, даже и трех», — удрученно подумал княжий кметь Горазд и повесил вихрастую голову, покрытую теплой шапкой. По всему выходило, воительница старше его зим на шесть.

— Гляди! — Чеслава резко схватила его за запястье, повернув в сторону темнотищи за воротами.

Казалось, там вдалеке что-то двигалось: какая-то черная точка пробивала себе путь по снегу. Всадник?.. Они вглядывались в ночь еще несколько мгновений, затем Чеслава отпустила его руку и взялась за лук. Натянув тетиву, она прицелилась одним глазом и велела Горазду.

— Ступай за князем!

Горазда с частокола как ветром сдуло. Пока спешил к терему, услыхал, как воительница крикнула, чтобы непрошенный гость, кем бы он ни был, замедлился, иначе получит стрелу прямо в шею. Он взошел на крыльцо, дернул дверь, влетел в сени и на свою удачу столкнулся с князем прямо подле всхода. Едва завидев его встревоженное лицо, Ярослав нахмурился.

— Там за воротами кто-то. К терему скачет, — выпалил Горазд, едва переведя дух. — Один пока вроде.

Кивнув, князь бросился из терема прочь, и кметь — следом за ним. От беготни в тулупе тотчас стало жарко, и он весь взопрел, пока сызнова поднимался на частокол. Оказавшись наверху, услыхал обрывок разговора Чеславы с князем. А справа к ним уже спешил один из стоявших в дозоре с другой стороны терема — старший гридень Лутобор.

— … он один, княже, — воительница указывала рукой куда-то вперед.

— Что приключилось, батька? — спросил Лутобор, сровнявшись с Гораздом. — Никак ряженые в лесу темной ночкой заплутали? Али сам Коляда к нам в терем явился?

— Нет, не ряженые. И не Коляда, — помрачнев лицом, Ярослав покачал головой. Он все продолжал смотреть в сторону, куда показала Чеслава, силясь что-то углядеть. — Кто-то едет к терему.

— Вроде помедленнее пошел, как я его окликнула, — с сомнением в голосе произнесла воительница.

— Кто в дозоре нынче на окраине городища? — князь в полголовы повернулся к Лутобору. — Всех в поруб, коли они его проглядели.

Гридень кивнул. Было уже не до веселья.

— Дай-ка мне лук, воительница, — велел Ярослав и взял оружие из протянутых рук Чеславы.

Пока ломали глаза, пытаясь разглядеть что-то в темноте в двух полетах стрелы от терема, Горазд много всего успел передумать: и что дружины на подворье нет, и что в городище идет веселье, и что непременно напились сладкой браги все колядующие, и что хитер без меры был младший княжич Святополк…

Тонко зазвенев, выпрямилась тетива, и, со свистом рассекая воздух, полетела вперед стрела.

— Вели ему остановиться и спешиться, — опустив лук, князь посмотрел на Лутобора, и гридь зычно гаркнул.

— Эй, ты! Кто бы ты ни был, немедля встань! Ни шагу больше!

Незваный гость к тому моменту приблизился уже достаточно к терему, чтобы в нем можно было узнать воина: судя по поясу с мечом да особому плащу. И ехал верхом он все же один: вокруг него не было видно ни души. Он что-то крикнул в ответ, но встречный ветер заглушил его голос. Услыхав Лутобора, мужчина послушно соскочил с коня и медленно повел того под уздцы. Горазд отметил неловкость, скованность его движений: из седла он почти вывалился, да и шагал как деревянный.

— Жопа к седлу примерзла, — хмыкнул Лутобор и смахнул с заледеневших усов замерзшие капли воды.

Неизвестный всадник медленно шел к ним, придерживая за поводья лошадь, и Горазд без толку всматривался в его лицо. Сперва его не получалось разглядеть, а после уже уразумел он, что досель мужчину нигде не встречал.

— Батька, так это ж святополковский десятник Сбыгнев! — а вот Лутобор его узнал. — Да ты погляди! Это ж что делается!

— Вроде один он, — сказала Чеслава, все скользя и скользя взглядом по бескрайней темноте, что обнимала терем со всех сторон.

— Славный гость пожаловал к нам в колядную ночь, — процедил князь, щурясь.

Когда мужчина добрел почти до ворот, он вскинул голову, чтобы поглядеть на стоявших на стене. Борода у него вся склеилась на холоде от теплого дыхания и была усеяна белым инеем. С кончиков усов будто бы даже свисали сосульки. Щеки покраснели от встречного ветра и мороза, того и гляди кожа слезать начнет.

— Я пришел повиниться, Ярослав Мстиславич, — как мог громко, сказал он.

Слова выталкивал он из себя с большим трудом, словно содрал горло.

— Кто ты таков? — спросил князь, словно и не узнал в нем прежде Лутобор десятника из дружины Святополка.

— Зовут меня Сбыгневом, а отца моего — Дарёном. Сам ведаешь, что был я десятником в дружине твоего брата, княжича Святополка, — кое-как прохрипел тот.

Горазд посмотрел на князя: не пора ли уж ворота открыть да впустить внутрь бывшего десятника? Замерз он совсем, на ногах едва держится… говорит вон еле-еле.

— Был? — но Ярослав лишь подвинулся ближе к краю частокола и чуть подался вперед, чтобы лучше видеть и слышать говорившего.

— Я пришел повиниться, князь, — повторил тот, кто назвал себя Сбыгневом, а потом медленно, покряхтывая, опустился на колени прямо в пушистый снег. — За то, что брата твоего послушался.

Долго молчал Ярослав, сверля незваного гостя тяжелым взглядом. Его лицо окаменело, и нельзя было угадать, о чем думал он все это время. Десятник Сбыгнев так и стоял на коленях в снегу, задрав голову. Он ждал решения князя.

«До смерти же замерзнет» — подумал шибко жалостливый Горазд.

Наконец, Ярослав обернулся к нему и Лутобору.

— Отоприте этому ворота.

Сбыгнев и впрямь уже с трудом держался на ногах. С коленей поднимался едва ли не вечность, и коли бы не шея коня, за которую тот цеплялся, то непременно упал бы. Он шел, пошатываясь, спотыкаясь при каждом шаге. Хмурый Ярослав ждал его подле ворот, совсем как пару седмиц назад встречал хазарского посланника.

Немало незваных гостей побывало в тереме за Студень.

Лутобор обогнал бывшего десятника и замер между ним и князем, выставив вперед копье, чтобы Сбыгнев не приблизился на удар меча. На частоколе, прицелив в сторону незваного гостя стрелу, со вскинутым луком неподвижно замерла Чеслава.

⁃ Скидывай это все, — велел гридень, обшаривая Сбыгнева внимательным взглядом.

Ярослав хранил молчание, скрестив на груди руки. Сбыгнев повиновался, не поведя и бровью: обмороженными, скрюченными пальцами принялся развязывать замерзшие, а оттого невероятно жесткие завязки плаща. Он возился с ними так долго, что недовольный Лутобор, не отведя от бывшего десятника взгляда, велел Горазду.

⁃ Подсоби ему. Только смотри в оба.

В четыре руки Горазд с бывшим десятником управились быстрее: скинули на землю воинский плащ, расстегнули кожаный пояс с мечом и ножом, стащили теплую свиту и подбитые мехом штаны. Остался Сбыгнев стоять на морозе перед князем в одной лишь рубахе да портках. По рубахе от спины до груди тянулся окровавленный след.

⁃ Где кольчугу позабыл? — спросил Ярослав с желчной усмешкой. — Раздеть бы тебя до чего мать родила, но коли уж сам притек… — мрачно заключил он и едва заметно мотнул головой в сторону терема.

А после резко развернулся и зашагал к крыльцу.

⁃ Сапоги снимай, — велел Лутобор дернувшему следом за князем Сбыгневу.

Тот молча скинул обувь на снег. Из сапога не выпал спрятанный там нож, и потому старший гридень милостиво кивнул и несильно ткнул Сбыгнева наконечником копья в спину.

⁃ Шагай.

Без меры жалостливый Горазд, подобрав валявшиеся на снегу вещи, бросился следом за ними. Пока возился он снаружи, в сенях Лутобор поспел раздеть Сбыгнева совсем уж до портков, заставив снять и нательную рубаху. Увидав у того на спине да плечах причудливый синий узор, кметь замер на месте как вкопанный.

Он помнил такие рисунки по берсеркам, что встретились им на пути на Ладогу из Степи. Вовек уж не позабудет!

Но Лутобор словно и не удивился ничему, взял не сопротивлявшегося Сбыгнева за плечо и повел прочь из сеней в ближайшую горницу, где обычно князь али княгиня говорили с людьми, пришедшими просить защиты и милости. Ярослав, сидевший на лавке подле стены, мазнул по вошедшим бесцветным взглядом и отвернулся. На Сбыгнева тот старался глядеть пореже.

Коли был бы Горазд зимами постарше да проживи он на Ладоге подольше, он бы ведал, что Сбыгнев против решения старого князя Мстислава передать свой престол старшему сыну, робичичу, сопротивлялся как никто. Сколько тумаков и затрещин от него получил маленький Ярослав — не счесть. Сколько раз Сбыгнев его робичичем называл, прилюдно али нет, — тоже.

А вот Лутобор все помнил, он-то с князем был одних зим. Потому и глядел на бывшего святополковского десятника с лютой злобой пса, к хозяину которого приблизился стародавний враг.

А сам князь молчал, борясь с желанием кинуть Сбыгнева в поруб без единого слова.

Так и прижимая к груди одежу десятника, ни о чем не знавший Горазд замер на пороге. Он переводил взгляд с одного мужчины на другого и не разумел, отчего в горнице повисла тяжелая, мрачная тишина.

⁃ Ну, говори, что стоишь столбом, — буркнул Ярослав, все же совладав с собой.

Он сидел, широко расставив ноги и упираясь ладонями в бедра, и прожигал Сбыгнева недобрым взглядом.

При свете лучин в горнице Горазд рассмотрел у бывшего десятника на спине не токмо синие узоры, но и длинный, свежий след от удара кнутом — своим началом он уходил через плечо тому на грудь. Оттаявшие от снега, побитые сединой волосы спускались ему на лопатки двумя слипшимися, мокрыми прядями. По пояснице стекали капли талого снега.

По зимам он годился Горазду в отцы.

⁃ Я повиниться перед тобой хочу, Мстиславич, — помедлив, все же заговорил Сбыгнев, и каждое слово давалось ему с трудом. — Брат твой…

⁃ Истинный князь? По крови? — насмешливо подсказал Ярослав, прижавшись лопатками к теплому срубу. Глаза у него оставались холодными.

Горазд уразумел, что зарыто между князем и Сбыгневом куда больше, чем он ведал. В тишине ему почудилось, что в тереме позади него раздался какой-то шум. Он выглянул за дверь, но никого не углядел. Улучив момент, он сложил одежу десятника неопрятной кучей на лавку.

Сбыгнев же усмехнулся. И склонил голову. Словно стыдился чего-то.

⁃ Твоя правда, Мстиславич. Я много всякого болтал, дурной язык и голова. Княжич… с хазарами спутался, — тяжело проронил Сбыгнев. — Коли б я раньше ведал! — он вскинул голову. — Те терем сожгли… князя и семью порубили.

В его голосе отчетливо слышались разочарование и ярость. И презрение, и злость — на себя ли, на Святополка?..

Горазд ушам своим не верил. Княжич Святополк спутался с хазарами? Через него убили Некраса Володимировича с семьей?.. Да как такое токмо быть может!

— Стало быть, с хазарским воеводой Багатур-тарханом сошелся мой брат? — а вот князь кивнул сам себе, словно давно уж об том ведал.

Горазд во все глаза уставился на Ярослава Мстиславича: неужто и правда — ведал? Удивленным тот не казался. Токмо бесконечно уставшим.

⁃ Да, — тяжело обронил Сбыгнев. — Коли б я раньше проведал, что они замыслили… Разве ж поднял бы я на руку — на своих?

⁃ На меня-то легко поднимал, — тихо, но веско сказал Ярослав. — Небось, когда Святополк посулил робичича с княжеского престола согнать, ты за ним первым пошел без сожалений. А ко мне притек, токмо когда братец мой с хазарами сошелся. Их шибче меня ненавидишь, стало быть?

Сбыгнев ничего не сказал. Но и опущенной головы не поднял. Ярослав устало вздохнул, как человек, на которого давила неподъемная ноша. Он встал и поглядел на Лутобора.

⁃ Довольно. По утру поговорим. Запри его.

Князь вышел из горницы, не прибавив больше ни слова. Горазд посторонился, пропустив его, и когда открылась дверь, то увидал, что в глубине терема возле самого всхода, приложив к груди руки, неподвижно замерла княгиня. Токмо спросонья, она куталась в тяжелый плащ мужа, и тот складками спадал вокруг нее на пол. Волосы она убрала под простенький убрус.

Горазд опомнился, выругал себя и поспешно отвел в сторону взгляд.

Ярослав оторопел не хуже кметя.

⁃ Ты пошто здесь? — он шагнул к жене, закрыв спиной от чужих глаз.

⁃ … слышала, как со стены кричали… тебя нет… из горницы голоса…

Горазд услыхал ее сбивчивый шепот. Тут Лутобор вытолкнул из горницы Сбыгнева со связанными за спиной руками. Веревкой ему послужил воинский пояс десятника. Тот запнулся на пороге и повернулся в сторону княгини, когда Ярослав пророкотал.

⁃ Пшел прочь!

Лутобор грубо толкнул того в спину, и оба вышли в сени.

⁃ Не тревожься… ступай… я скоро… — Ярослав подвел перепугавшуюся княгиню ко всходу и, проводив ее долгим взглядом, повернулся к Горазду.

Тому тотчас захотелось оказаться в ином месте.

⁃ Разыщи мне сотника Стемида. Он колядует где-то. Скажи, по утру жду его в тереме, едва солнце встанет. Припозднится — шкуру спущу. И воеводе Храбру Турворовичу это же передай.

⁃ Да, князь, — уже ему в спину поклонился Горазд.

И подумал: вот и встретили Коляду.

К утру чуть потеплело, а после рассвете и вовсе показалось солнце. Горазд из последних сил старался не клевать носом, наблюдая со стены, как сотник Стемид с дюжиной кметей обтирается снегом снаружи княжьего подворья. Чеслава ушла вздремнуть незадолго до того, как начало светать: ей еще за княгиней день напролет приглядывать, и Горазд остался один.

Зевнув так, что едва не онемела челюсть, он потоптался на месте. Кмети весело бранились, осыпая друг друга снегом, и сотник Стемид пуще всех. Крепко он повеселился накануне ночью и нынче же пытался вытравить из себя хмель. Горазд потер покрасневшие, сухие от недосыпа глаза и приветливо махнул рукой кметю, который поднимался наверх, чтобы сменить его в дозоре.

Эх, сейчас бы к мамке в избу завалиться да на печи вздремнуть… Не о том думаешь, княжий кметь! Несмотря на ранее утро, да еще и после праздника, на подворье было многолюдно: князь поднял с лавок всех. Спустившись со стены, Горазд поглядел на черную сторону терема, где уже в двух клетях под запорами сидели воевода Брячислав да десятник Сбыгнев. Многого не разумел про своего князя Горазд, но вот одно накануне он понял крепко: немало всего поперек Ярославу Мстиславичу сотворил Сбыгнев.

Покрутив головой, он заметил гридня Лутобора, подпиравшего спиной терем. Он стоял на углу, зажмурившись и подставив лицо солнечным лучам. Горазд пошел к нему, чтобы побольше расспросить про Сбыгнева, но тут как раз по двору забегали холопы, созывая дружину в гридницу, и задуманное ему не удалось.

Увидев в тереме князя, Горазд подумал, что ночью тот спал не больше его самого. Привычное место дядьки Крута на скамье пустовало, и никто не решался его занять. Интересно, отправит ли Ярослав Мстиславич в Белоозеро весть?..

Дружинники степного князя Некраса Володимировича вместе с молодым княжичем, князем, Желаном Некрасовичем сидели особняком, ошуюю княжеского престола.

Горазд уже собирался скользнуть вдоль стены вглубь гридницы, в конец, где обычно сидели отроки да молодые кмети, но его оставил Лутобор.

— Иди сюда, глазастый, — велел тот и указал на скамью подле себя.

Когда два кметя привели в гридницу бывшего десятника Сбыгнева, вспыхнувшие было разговоры да пересуды разом стихли, и в тереме стало очень, очень тихо. Не отрываясь, Горазд смотрел на Сбыгнева, руки которого были связаны спереди веревкой. Выглядел тот получше, чем ночью: отогрелся, проспался в теплой клети. Ему вернули рубаху и плащ, которые он и надел. При свете дня стала отчетливо видна седина в его русых волосах: немало он уже встретил зим.

Расставив широко ноги, Сбыгнев остановился в шаге от княжьего престола, так, чтобы видеть и Ярослава Мстиславича, и часть дружины на скамьях. Старшие гридни и опытные мужи, знавшие Сбыгнева еще по его службе князю Мстиславу, глядели на него с мрачным недоверием и неприязнью. Те, кто помоложе был, да ни о чем не ведал, смотрели с любопытством.

— Нынче ночью приехал в терем десятник моего брата, — Ярослав поднялся с престола и сделал несколько шагов, чтобы быть ближе к дружине.

Казался он сейчас гораздо спокойнее, чем накануне, отметил Горазд. Уже и не кривился всякий раз, когда о незваном госте говорил.

— Сбыгнев, сын Дарёна.

Князь повернулся к нему и посмотрел в глаза.

— Говори, зачем приехал, — велел сквозь зубы. — Перед дружиной моей говори.

Горазд почувствовал, как шевельнулся подле него Лутобор. Гридень вцепился ладонью в штанину и сжал ее до побелевших костяшек. Что же такого натворил в прошлом Сбыгнев?..

— Повиниться перед тобой, Мстиславич, — после молчания уже в третий раз произнес бывший десятник.

На дружину перед собой он глядел, ощетинившись. А вот когда на князя смотрел, то такое делалось у него лицо, что Горазд и не разумел, что тот чувствует…

— И рассказать, что княжич… что Святополк сговорился с хазарским воеводой Багатур-тарханом…

Горазд бросил быстрый взгляд в сторону скамьи, где сидел Храбр Турворович с Баженом и дюжина уцелевших воинов. Каждый из них подался вперед, чтобы лучше слышать, и, казалось, даже не дышал. На Желана Некрасовича даже смотреть больно было: до того жалким, побитым выглядел мальчишка.

— Потому и разорили хазары степное княжество, — договорил Сбыгнев, и гридница взорвалась громкими голосами и ропотом.

Ярослав не стал унимать дружинников, позволив всем излить свой гнев. Никто допрежь одно с другим не соединял. Хотя болтали про княжича Святополка всякое… И что с хазарами он спутался, тоже говорили. Но спутаться — одно дело. Другое же — сговориться и на своих напасть. Чужими руками, но тут уж все едино. На своих — да так люто. Хазарам на разорение, на поругание отдать… Ведь не мог не знать Святополк, что сотворят степняки с теремом да князем Некрасом Володимировичем. Обо всем он ведал, но не дрогнуло сердце, не отвалился язык, скрепивший союз.

Пока кмети шумели, Храбр Турворович подорвался с лавки и в пару шагов уже вознамерился добраться до Сбыгнева, когда Ярослав остановил его на середине, схватив за плечо.

— Нет, воевода, — среди всеобщего шума Горазд прочитал у князя по губам. — Сядь.

Невероятно долго смотрел Храбр Турворович в глаза ладожскому князю, не желая отводить первым взгляд. Но все же отступил, пересилив себя, и подорвавшийся следом за отцом Бажен подошел к нему, стал рядом. Вдвоем они вернулись на лавку. Сын все говорил ему что-то, настойчиво и быстро, а воевода слепым взглядом смотрел перед собой, и мысли одна тяжелее другой мельтешили у него в голове. А молодой князь Желан, казалось, и вовсе к нему подступиться страшился.

— Я не ведал про степное княжество, — когда дружинники выдохлись, и толки стихли, Сбыгнев заговорил вновь. — Как узнал — ушел прочь из дружины. Больше я княжичу не десятник.

Он смотрел теперь только на Ярослава и говорил только с ним, словно остались они в горнице вдвоем.

— А что мой брат против меня замышляет — ведал? — князь впился в него требовательным взглядом.

Он не повышал голоса, но глаза у него были совершенно жуткие: мертвые, черные. И бледной, толстой нитью выделялся старый шрам на правой щеке.

Горазд затаил дыхание.

— Ведал, князь, — все же чуть сгорбившись, отозвался Сбыгнев. — Ведал, — повторил он громко и четко, чтобы каждый в гриднице услышал.

Пуще прежнего загомонили дружинники. Нынче же их злость захватила и Горазда. Уж таких слов к своему князю стерпеть не мог никто. Ох, был бы нынче в гриднице воевода Крут… живым святополковский десятник не ушел бы.

— Что темнить, Мстиславич, сам все ведаешь, — Сбыгнев, похоже, собрался шагать в пропасть до конца, уж коли начал. — Не был я с твоим отцом согласен, когда он тебе велел в верности поклясться.

Ярослав сжал челюсть и вскинул руку вверх, успокаивая вновь зашумевшую дружину.

— Говори дальше, — выплюнул он сквозь зубы.

Сбыгнев провел пятерней по спутанным на затылке волосам.

— Пошел к твоему брату… Мыслил, он князь наш по крови. Ему должен отцовский престол отойти.

— Тихо! — рявкнул Ярослав, обернувшись к гридням да кметям. Его взгляд пылал.

— Поддержал его, когда он дружину из Белоозера увел… и потом, когда вести дошли, что ты с женой погубили старую княгиню…

Горазд взвился на ноги прежде, чем успел подумать. Ярость распирала его изнутри, ища выхода, и он стиснул кулаки. Лутобор потянул его за запястье, усаживая обратно на лавку. Впрочем, гридень и сам не отводил от Сбыгнева ненавидящего взгляда. Весь его вид кричал: позволь же нам, батька, потолковать с десятником самим… без тебя…

Сбыгнев вздохнул. Видать, несладко ему было стоять перед дружиной да такие вещи про их князя говорить. Не мог не чувствовать обращенной к нему ненависти — горячей, как кровь молодых парней, и такой же неистовой.

— Кругом я ошибся, князь. Святополк погубит княжество, коли займет престол. Прав был твой старый отец. А я — старый дурак. Руби мне голову, князь. Твоя воля, — и Сбыгнев медленно, тяжело опустился перед Ярославом на одно колено и склонил голову.

⁃ Как я могу тебе верить? — глухо спросил тот. — Ты предал двух князей, моего отца и брата. Почем мне знать, что не предашь и третьего?..

Сбыгнев молчал. Что ему было ответить? Такое обычно искупалось кровью. И, коли пришел он сам к ладожскому князю, стало быть, готов?..

— Я не стану тебя казнить, — сказал Ярослав чуть погодя. — Но и верить тебе — тоже. Верните его в клеть под запор, — он махнул рукой двум кметям, что привели Сбыгнева в гридницу, и те подошли, под локти подняли с колен не сопротивлявшегося десятника.

— Благодарю, князь, — успел сказать тот, пока его не увели прочь.

Казался он мудрым воином, похожим чем-то на воеводу Крута али сотника Стемида. Как же так получилось, что принял сторону Святополка, пошел за ним, проливал за него кровь? Обо всем этом думал Горазд, пока смотрел вслед Сбыгневу.

— … делать станет: с братом моим и хазарами, — он до того задумался, что упустил, когда князь вновь заговорил.

Ярослав же, дождавшись, когда за кметями и Сбыгневом закроется дверь, обратился к дружине. Им было, что обсудить.

— Один за другим приезжают. Никакого спаса от них нет, — княгиня вздохнула раздраженно и поглядела на спутанную нитку на вышивке. — Ну вот, не хуже Любавы работу порчу, — и она потянулась за тонкой иглой из белой кости, чтобы поддеть завязавшиеся узелки.

Чеслава подняла голову от своего занятия — ножичком она разрезала перья, которые пустят потом на стрелы.

Да-а. Гонцы из других княжеств и впрямь зачастили на Ладогу. И все, как один, с дурными вестями. Немудрено, что Звенислава Вышатовна тревожится. И четырех седмиц не минуло с Карачуна, а в тереме перебывали посланцы шестерых князей! Каждый баял о хазарском разграблении земель, лежавших вдоль границ с каганатом.

Их князь и так не больно-то улыбчивым слыл, но, почитай уже с Коляды, на нем и вовсе лица не было. А уж про погорельцев из южного княжества и говорить нечего. Мальчик, которого Чеслава никак не могла привыкнуть называть князем, напоминал бледную тень себя прежнего, а воеводу Храбра Турворовича на подворье обходили дальней стороной. Казалось, того и гляди, разразится бранью али сломает, что первое под руку подвернется. И добро, коли ни чью-нибудь голову.

Вот и нынче допоздна засиделся Ярослав Мстиславич с братом черноводского князя, который вместе с небольшим отрядом прискакал в терем по утру. Чеслава же коротала поздний вечер с княгиней в горнице. К трапезам с посланниками князь почти никого не допускал. Как дядьку Крута отправил в Белоозеро, так советоваться стал токмо с сотником Стемидом. Изредка кого-то из старшей гриди к столу позовет. Боярам, знамо дело, ничего не говорил, даже седовласому старику Любше Путятовиче, а ведь он пуще всех за Ярослава радел.

Ну и правильно, так мыслила Чеслава, хоть и никто ее не спрашивал. Чужих ушей и языков нынче полно в тереме.

⁃ Дядькин воевода Ярослава просил, чтобы отпустил их на юг. Мол, остатками дружины, — покосившись на закрытую дверь, заговорила Звенислава. — Ярослав не дозволил. Храбр Турворович сказал, что не отступится, еще просить станет.

⁃ Это когда было?

⁃ Накануне вечером. В горницу к нам пришел, когда вечеряли.

Звенислава Вышатовна вновь вздохнула. Ни одного спокойного вечерочка не выдалось у нее с Коляды.

⁃ Тяжко ему, — помедлив, отозвалась Чеслава. — Но воевода обезумел, не иначе.

Морозы после Коляды ударили — лишний раз собака за дверь носа не высунет. Какой уж тут в путь дальний отправиться.

Когда на Коляду они в дозоре стояли, и в терем притек святополковский приспешник, то не мороз еще был, а так, вполсилы. Нынче же… Щеки девкам отмораживало, даже коли натирали они их густым слоем гусиного жира. Кмети и вовсе ходили все красные, с потрескавшейся кожей, с облезшими носами, что торчали над воротом тулупа. Реку сковало льдом, а старики говорили, что не видали такого уже много лет. До Ладоги гонцы доезжали обмороженными и полуживыми от холода. Князь даже велел баню топить каждый день, чтоб гостей после тяжелой дороги сразу отправлять на деревянные лавки, греть оледеневшие кости.

Куда воевода Храбр в такую-то холодину отправится? Знамо куда — на верную смерть. Мог бы и сам покумекать, а не сразу к князю на поклон идти, как токмо безумная мысль в голове зародилась. И без того Ярославу Мстиславичу хватало забот, еще и с избытком. Да и пусть даже не морозы! Как он себя представляет? Что он против хазарского каганата выступит своим небольшим войском? Там хоть три дюжины погорельцев из степного княжества наберется? Их перебьют раньше, чем они до границ с каганатом доберутся.

Чеслава вздохнула. Ну вот. Появился заместо дядьки Крута в тереме другой ворчун. Ну хоть из Белоозера получал князь добрые вести: воевода весь удел под себя подмял, сопливых вояк, брошенных Святополком за ненадобностью, приструнил. Княжну Предиславу с дочерями обиходил.

Батька-то ее так и сидел у Ярослава в клети да о дочери своей не больно печалился. Про нее ни разу не спросил, но от отроков Чеслава слыхала, что здоровьем сестры частенько интересовался.

Княгиня рассказала ей, что узнала от мужа про знахарку Зиму да ее страшную месть родной сестре. Вот ведь как в жизни бывает. Никто не ведал, что промеж ними приключилось, а воевода Брячислав молчал, словно рыба. Может, то уже и не надобно никому, давно все минуло и прошло. Вот нынче бы знахарке на племянничка своего взглянуть, уж коли начала родне мстить. Проучить Святополка не помешает. Так подумала Чеслава, выслушав весь рассказ.

А еще она подумала, что негодным воеводой оказался Брячислав. И дурак знает, что раненого ворога нужно добивать, особенно коли сотворил с ним что-то, заслуживающее мести. А он сестру свою младшую пожалел. По разумению Чеславы — напрасно. Она-то ни его, ни княгиню Мальфриду не пожалела. Почему-то мыслила воительница, что знахарка еще объявится. Не могла она сгинуть навечно. Не может так просто уйти человек, который долгие зимы взращивал в сердце страшную месть

— Чего они хотят-то от него?! — княгиня в сердцах вновь всплеснула руками и поглядела на Чеславу.

Вышивку она отложила подальше. Не давалось ей сегодня рукоделие.

— Да кто ж об том ведает, — воительница пожала плечами.

Звенислава прищурилась и склонила голову чуть набок, повадками вдруг напомнив мужа.

— Хотят, чтобы Ярослав пошел с ними бить хазар? — спросила она с недюжинной прозорливостью, и Чеслава неловко кивнула.

Несложно было уразуметь, зачем приезжали посланники из южных земель. Многие почитали ладожского князя еще и виноватым в учиненном хазарами разбое. Прямо, знамо дело, никто и словом не посмел обмолвиться. Но среди кметей ходили такие разговоры, да и сама Чеслава слыхала пару раз обрывки чужой молвы. Каждый раз вспыхивала, словно сухая солома: как токмо смели князя обвинять?!

— И что говорят в дружине? Пойдет? — Звенислава посмотрела на воительницу, которой вдруг стало неуютно.

Как-то не привыкла она к такой прыти от прежде робкой, тихой княгини.

— Ничего не говорят, — глухо отозвалась Чеслава, глядя куда-то вбок. — Князь при гриднях с гостями бесед не ведет.

Звенислава от досады закусила губу.

— Но по зиме никто не ходит, — добавила Чеслава не шибко уверенно.

Еще четыре седмицы назад она верила в эти слова свято. И князь, по всему было видно, твердо на них стоял. Но многое изменилось с Карачуна, и по дружине и впрямь пошла молва, что походу — быть. И раньше весны. Но уж об этом она непраздной княгине не скажет.

— Черноводский князь, чей брат нынче к Ярославу приехал, дядьку моего на дух прежде не выносил, — Звенислава сокрушенно покачала головой. — Я уж не ведаю, что они с дядькой Некрасом не поделили: землю, добычу али женщину. Но вот при жизни дядьку Некраса ни на одно празднество в черноводское княжество не звали. А тут… учуяли добычу, стервятники.

Вздохнув, она положила ладонь на поневу поверх живота. Коли не знать, со стороны и не помыслишь, что носит княгиня дитя. Еще не округлилась, не набралась материнской мягкости.

— Да и не жили мы никогда с соседями дружно, — она нахмурилась, припоминая. — Дядька Некрас всеми был всегда недоволен, а они — им. Пиры редко устраивали, да и тогда ругались меж собой. Помню, что Доброгнева Желановна бранилась постоянно: мол, столы богатые накрыли, а толку нет. Ни о чем не договорились.

— Так ты скажи князю об том, госпожа, — предложила Чеслава опасливо. Негоже ей лезть в то, что промеж ними было. — Что не заключали меж собой южные княжества союзы, да не стояли друг за друга.

— Я говорила, — княгиня красноречиво на нее посмотрела и резко повела плечами. — Сказал, кто старое помянет, тому глаз вон.

— А кто старое забудет — вон оба глаза, — воительница хмыкнула, не сдержавшись.

Звенислава Вышатовна захихикала как девчонка, но вскоре вновь посмурнела.

— Тяжко. На братце Желане лица нет, да и воевода Храбр Турворович ходит черен, как самая темная ночь. Жалею их всем сердцем. И сестрицу Рогнеду, да и себя, чай, не чужие люди… дом мой прежний сгорел, — она подняла на Чеславу печальный, проникновенный взгляд. В глубине зеленых глаз блестели невыплаканные слезы. — Но и князя в поход отпускать не хочу.

— Не горюй раньше срока, госпожа, — воительница попыталась неловко ее утешить. — Может, и не будет еще ничего. Князь ведь ни слова о походе не сказал!

— Чувствую, что уйдет князь, — Звенислава решительно помотала головой и приложила ладонь к сердцу. — Чувствую, и все!

Через пару дней, когда изрядно потеплело, князь велел прорубить в покрывшейся льдом реке прорубь. Сказал, давненько дружина его не забавлялась. Поутру, как рассвело, на берег согнали и молодшую, и старшую гридь. И отроков, и детских, кто постарше — всех! Сперва сложили и разожгли жаркий, огромный костер, чтобы согреться, а потом принялись снимать теплые тулупы да портки.

Чеслава в забаве не участвовала. Она просила, да не дозволил князь. Еще и посмотрел, как на неразумную, словно она о чем-то несбыточном говорила. Потому, сняв шапку и разведя полы тулупа, воительница стояла в стороне ото всех, поближе к костру. День и впрямь выдался теплым; даже солнышко выглянуло из-за облаков и припекало нынче затылок. Снег серебряным покрывалом блестел под солнечными лучами, и приходилось прикрывать ладонью глаза, чтобы не шибко слепило.

— А ты что? — к ней, бахвалясь, подошел сотник Стемид в одних тонких, полотняных портках да исподней рубахе. На солнце его волосы отливали настоящим золотом.

Остальным гридням так жарко не было: свой черед окунаться в прорубь все ждали, набросив на плечи тулупы. Еще и детским подзатыльники отвешивали, коли те прежде срока одежу теплую скидывали.

— Князь не велел, — коротко ответила Чеслава.

Она бы вздохнула, да не при сотнике.

Тем временем Ярослав Мстиславич как раз с криком да под смешки дружины вынырнул из обжигающе холодной воды и, подтянувшись, сноровисто забрался на льдину.

Верно князь все-таки придумал. Правильно говорила княгиня, в тереме было тяжко последние седмицы. Нескончаемая вереница гостей, просивших об одном и том же, многим среди дружины разбередила сердца. Пошли разговоры, ненужные толки, злые пересуды. Гридни разделились; начались громкие, яростные споры, которых Чеслава прежде не помнила. Видно, Ярослав Мстислав и порешил, что пора им всем развеяться. Выйти из темных гридниц терема, где он пропадал вечерами, на белый свет. Остудить горячие головы в реке-матушке, попрыгать по снежку, поваляться, погреться подле костра, поглядеть на яркое солнце.

Все лихое, недоброе осталось позади них, где-то в тереме. Кмети да отроки улыбались, смеялись друг над другом, с громкими криками ныряли в прорубь. Еще и спорили, кто дольше продержится, кто больше раз уйдет под воду с головой. От проруби поднимался пар, и, того и гляди, своим задором дружинники согреют даже воду. Лед уж точно начнет скоро плавиться. Чеслава завидовала, но старалась не отчаиваться. В другом она от князя никакой обиды али ущемления не знала. Воспретил так воспретил, она переживет, не маленькая. Мог вообще ей велеть в тереме остаться, вот тогда она взаправду пригорюнилась бы.

Уже искупавшиеся гридни громко и шумно говорили, прыгая вокруг костра. Они похлопывали себя по бокам и плечам, растирали кожу до жарких, красных пятен. Немудрено, что много девок пришло нынче прогуляться по холму, по которому кмети спускались к реке. Оттуда как раз все можно было хорошенько разглядеть: и берег, и мужей в нательных рубахах. Чеслава изредка поглядывала в сторону хихикавших, глазастых девок и усмехалась. Даже злословить особо не хотелось, такой уж выдался день.

Когда к костру подошел вымокший до нитки кметь Горазд, воительница приметила, что у того рубаха почти никак не была украшена. Обычно ведь клали на тканину добротный обережный узор, пускали его плотной вязью по вороту, подолу да рукавам. Чеслава в тереме на княгиню насмотрелась. Дай той волю, она бы князю всплошную всю рубаху знаками, отводящими беду, расшила бы.

Неужто не было у бравого молодца любушки, которая бы ему рубаху украсила?..

Кажется, задумавшись, она засмотрелась на кметя. А когда тот поднял голову и поглядел на нее в ответ, Чеслава тотчас отвернулась, поспешно перевела взгляд на реку. Щеки у нее покраснели, словно у немужатой девки, но то, знамо дело, от легкого морозца да ветра, задувавшего от воды.

Когда кмети принялись скидывать прямо в снег промокшие рубахи да портки и натягивать теплую одежу, смешливых девок с холма как ветром сдуло. Чеслава тоже старалась на кметей не глядеть, да вот только развеселившиеся парни в своих насмешках друг над другом все живописали в ярчайших красках. Под конец даже бравая воительница смутилась, наслушавшись их глупой болтовни.

— Да уж, не зря от тебя девки уворачиваются, зашибешь еще ночью ненароком.

— Да получше твоего, скукоженного будет!

— Дурень, тут же холодина лютая, на себя погляди!

Оставив кметей веселиться, она прошла чуть вперед, наверх по холму, потому и заметила первой, что в их сторону решительно шагал воевода Храбр Турворович в сопровождении всех своих людей, что уцелели после разграбления терема хазарами. И до того тот мрачно глядел по сторонам, что Чеславе сделалось не по себе. Припомнила, как княгиня сказывала, что приходил как-то за вечерней воевода к князю, просил отпустить их небольшой отряд из терема. Мол, невмоготу им больше взаперти сидеть, пока ворог по земле их рыщет, лютует. Нужно защитить то, что осталось, пока не сожгли все подчистую.

Сжав в кулаке шапку, Чеслава попятилась назад. Она мыслили сперва кинуться да предупредить князя, но, пока бежала вниз с холма, Храбр Турворович как раз показался на вершине. Ярослав тотчас его приметил. Мальчишки, князя Желана, среди людей, идущих за воеводой, не было. Он хоть и дитя, по зимам не отрок даже, но все же князь им. Негоже за спиной его такое вытворять.

Поглядев на воеводу, Ярослав отвернулся и спокойно надел сухую рубаху заместо мокрой. Сотник Стемид подошел к князю, шепнул что-то на ухо. Тот покачал головой. Чеслава услышала, как старшие гридни прикрикнули на детских, велели тем возвращаться скорее в терем. Вот и закончилось веселье. Не успев толком и начаться.

Чеслава подошла поближе к князю, исподлобья наблюдая, как приближается к нему Храбр Турворович. Гридни также стекли со всего берега к Ярославу Мстиславичу, а из воды вылезли последние запоздавшие отроки. Те, кто не поспел еще сменить мокрые рубахи на сухие, нынче спешно скидывали и надевали одежу. Все уразумели, что не просто так на берег заявился Храбр Турворович. С их князем говорить хочет, а вокруг князя всегда должна стоять дружина.

Чеслава же злилась на воеводу и его неурочное появление. Злилась, что тот заявился прямо на берег реки, испортив дружине забаву. Мог бы и обождать маленько, в тереме потолковать. Верно, нарочно он князя так подкараулил, чтобы побольше людей вокруг него было. Чтобы не с глазу на глаз говорить, а при чужих ушах да глазах.

Вроде княгиня хорошо всегда о воеводе говорила. Мол, верный сторонник князя Некраса, мудрый муж, храбрый воин. Но вот что с человеком делает великое горе. Оно изменяет его, от прежнего остается лишь бледная тень. Так и случилось с Храбром Турворовичем, оттого и не мог он больше разумно да складно мыслить. Им повелевали гнев и тоска, и жажда мести.

Жажда хазарской крови говорила в нем, но никак не рассудок.

Ярослав обернулся к нему, только когда воевода подошел совсем близко, и трех шагов промеж ними не было. Пришедшие с ним люди выстроились у Храбра Турворовича за спиной. Все, как один, — сумрачные, угрюмые, с ожесточившимися лицами. По правую руку от отца стоял его сын, Бажен. Как изменился он с того далекого дня, когда небольшой отряд отправился из ладожского терема к себе домой. Словно прошло много-много зим.

Князь ничего не сказал, лишь посмотрел на воеводу безучастным взглядом. Он ждал, пока тот заговорит первым.

— Отпусти нас, князь, — сразу в лоб начал Храбр Турворович. — Нет больше мочи ждать да слухи дурные собирать.

— Где ваш князь? — спросил Ярослав вместо ответа.

— Мы вернемся без него, — глухо ответил воевода.

Видно, все же стыдился того, что за спиной Желана Некрасовича к ладожскому князю на поклон пошел.

— И оставишь своего князя в чужой земле без верной дружины? Чтоб некому защитить его было? Ты ж пестун его, — Ярослав покачал головой. — Кто, кроме тебя, князя ратному делу научит?

— Коли не поспешим мы, не останется у нашего князя княжества, — сказал Храбр Турворович, и каждое слово давалось ему нелегко. Он ронял их, как роняют тяжелые камни: с надрывом, по одному. И говорил бесконечно уставшим голосом.

— А защиту ему ладожский князь обещал.

Своего бы кметя Ярослав за такую дерзость наказал. Но воевода все же не был его. Он резко втянул воздух и выдохнул, отчего затрепетали крылья носа, а больше свою злость никак не показал.

— Пошто ты пришел ко мне нынче? Мы уже говорили с тобой, и за половину седмицы ничего не поменялось. Хочешь, чтоб дружина моя услышала? — Ярослав повел рукой назад. — Так говори громче, пусть все городище про дела наши проведает.

Конечно, князь злился. Не зря же ведь с гостями из других княжеств говорил в гриднице за плотно закрытыми дверями, и к столу лишь нескольких человек допускал, которым верил сильнее прочих.

Чеслава осуждающе покачала головой. Вся ее жалость к воеводе да его людям испарилась; развеялась как дым над водой. И впрямь, пошто затеял разговор этот на берегу реки в такой день? Пошто не обождал? Пошто сызнова князя удумал упрашивать?

— Отпусти нас, князь, — вновь повторил Храбр Турворович, подняв на Ярослава измученный, мертвый взгляд. — Нет тут нам жизни. Хотим идти бить ворога в Степи.

— На погибель верную — не отпущу, — жестко отрезал Ярослав Мстиславич. — Вы головы сложите в первом же сражении, и Желан Некрасович совсем сиротой останется. Ты гневишь Богов, воевода, когда ищешь смерти. Все вы гневите! — он повысил голос и окинул требовательным взглядом людей, стоявших у Храбра Турворовича за спиной. Те недовольно, негромко загомонили.

Ну и зима выдалась, подумала Чеслава. Того и гляди, скоро в тереме пустые клети закончатся, в которых запирали остыть особо дерзких мужей. И так в одной сидит уже белоозерский воевода, а в другой — святополковский прихвостень. Среди них не хватало только бывшего воеводы князя Некраса Володимировича…

Сотник Стемид подошел поближе к своему князю и остановился ошуюю на полшага позади него. Чеслава поглядела на лица мужчин, что пришли вместе с Храбром Турворовичем. Для чего он все это затеял? Рассорить их всех удумал? На радость княжичу Святополку да хазарам? Неужто горе настолько лишило его рассудка?

Она вспомнила, как несколько раз княгиня обмолвилась о своей сестрице, о Рогнеде. Та ведь так и не выходила почти из горницы, не пряла да не ткала вместе со Звениславой Вышатовной. И по подворью прогуливалась всегда одна.

Может, и впрямь необъятным для них оказалось горе.

— Из терема ступать никуда не велю. Ослушаешься — накажу, — прищурив серые глаза, посулил Ярослав.

Не услышав от воеводы больше ничего толкового, он запахнул полы плаща и, широко шагая, пошел к холму. Следом за ним с берега потянулась и вся дружина. Похолодало, и налетевший вдруг ветер неприятно колол распаренные, мокрые тела. Даже солнце, и то скрылось за набежавшими облаками. Затух веселый, яркий костер, и черные угли с шипением затухали на мокром снегу в серых разводах.

Мрачный дух терема пришел следом за Храбром Турворовичем и на берег реки, где еще совсем недавно веселилась дружина. Плетясь в самом хвосте последняя, Чеслава потерла шею, словно ее что-то душило. Она задрала голову, чтобы поглядеть, как князь самым первым быстро и широко шагает по верхушке холма. Он злился. Он всегда так ходил, когда злился.

Впервые за все время на Ладоге Чеславе не хотелось возвращаться в княжий терем. Тягостный, сумеречный дух царил нынче в нем. Мстилось, словно затягивалась над всеми ними веревка, и лишь князю было под силу разрубить тот узел. Но сперва он должен был решиться.

— Пошто воевода смуту сеет, — ее со спины догнал кметь Горазд.

Чудно. Она-то мыслила, что ушла с берега последней. По всему выходило, что одевался кметь впопыхах. Вот и шапка была криво напялена на русые волосы, еще слегка мокрые на концах после окунания в ледяную воду.

— Ведь князь сказал ему, что не отпустит.

— В нем говорит горе, — сказала Чеслава, пожав плечами.

Она могла понять Храбра Турворовича. Злилась на него, тревожилась за князя, но — понимала. Ведь ее тоже однажды ослепило горе…

А вот кметь Горазд фыркнул и покачал головой. Ему-то в голову не приходило, что порой собственные чувства превосходили по силе княжье слово. Пусть и такое крепкое, как у Ярослава Мстиславича.

— Он же воевода, — разочарованно протянул Горазд. — Он сам пришел к Ярославу Мстиславичу, сам попросил крова и защиты. Он обязан подчиняться ему.

Горькая, снисходительная улыбка тронула губы Чеслава. Для кметя не существовала полумер, и так было правильно. Ей бы у него поучиться. Есть князь и его приказ, и это все, что имеет значение. Обернувшись, она покосилась на Горазда: тот выглядел смущенным, хотя с чего бы? А потом он тоже поднял голову, встретившись с ней взглядом, и тотчас же посмотрел в другую сторону.

— Князь отпустил всех нынче, — неловко заговорил Горазд, и Чеслава нахмурилась.

То было правдой. Еще по утру, до того, как пойти нырять в прорубь, Ярослав Мстиславич дал им вольную, оставив на подворье лишь нескольких кметей — стоять в дозоре. Совсем как в ночь Коляды, только вот нынче и воительнице, и кметю повезло. Их имен князь не назвал. В городище как раз приехал первый торг с начала зимы. Верно, и князь чуял, как тяжко, неспокойно было в тереме последнее время, вот и решил, что пусть дружина развеется.

— Я вечерять и ночевать в избе буду, с родней, — Горазд продолжал говорить странные вещи, и смысл его слов до Чеславы не доходил. — Хочешь — приходи к нам вечерять? Матушка будет рада.

Ей казалось, ее хорошенько приложили тяжелым обухом по голове — настолько нежданным и потому чудным было предложение Горазда. Он что же, ее в свою избу зовет? Трапезу разделить? Как кого?..

Чеслава и сама от себя не ожидала, что смутится. Она, кажется, даже покраснела самую малость. Горазд же смотрел на нее незнакомым, неясным взглядом. С какой-то тщательно спрятанной надеждой, но и отчаянной решимостью. Словно он не надеялся, что она согласится, но не мог не спросить?..

— Благодарю за честь, — с трудом разлепив губы, деревянным голосом отозвалась Чеслава. — Но не могу я.

По тому, с какой поспешностью закивал Горазд, воительница поняла, что ее догадки оказались верны. Кметь даже не надеялся услышать в ответ «да». Стало почему-то горько. И самую малость обидно? Что, недостаточно хороша для тебя? Тогда пошто звал, душу токмо растревожил.

— Конечно-конечно, — пролепетал Горазд, уловив, как окаменела, напряглась идущая подле него воительница. — Ты же княгиню должна охранять, ты не можешь уйти с подворья…

Нет, не хотел ее обидеть глупый кметь Горазд. Не надсмехался он над нею. Чеслава даже устыдилась, что могла так подумать про бесхитростного, доброго мальчишку. Но чего же он на самом деле от нее хотел?

Благо, что как раз дошли они до княжеского подворья, и Чеслава, пробормотав себе под нос слова прощания, сбежала от Горазда прочь, едва шагнув за ворота. Если бы она обернулась, то увидела бы, что он еще долго стоял на одном месте да глядел ей вслед, и смотрел он как смотрит брошенный щенок вслед хозяину. Но она не обернулась и решительно пересекла двор, направляясь к крыльцу.

Ей навстречу распахнулась дверь, и из нее вышли двое кметей, ведущих под руки святополковского прихвостня, десятника Сбыгнева. Оторопев, Чеслава невольно шагнула назад, посторонившись. Неужто князь с ним о чем-то разговаривал? Седмицы прошли с того дня, как заявился Сбыгнев на Ладогу. И после того, как собрал князь в гриднице дружину да заставил десятника прилюдно отречься от княжича Святополка, больше его из клети и не выводили. Мало радости было Ярославу с ним говорить.

А не успела Чеслава войти в сени да обмести веничком снег с тулупа и сапог, чтобы не тащить грязь под теплый сруб, как услыхала громкий голос сотника Стемида, а после — и тут уж воительница вновь не сдержала удивления — тихий, напевный голос княжны Рогнеды.

Потоптавшись нарочито громко на пороге, она толкнула дверь из сеней. Так и есть, сотник и княжна стояли подле самого всхода и негромко о чем-то говорили. Стемид улыбался, расправив грудь и заведя руки за спину, чтобы казаться еще шире и больше.

Чеслава потрясенно моргнула. Улыбка исчезла с лица княжны Рогнеды, стоило той завидеть воительницу. Сотник проследил за ее взглядом и повернулся к Чеславе, и лицо у него сделалось совсем уж озадаченным. Та только качнула едва заметно головой и решительно направилась ко всходу, намереваясь подняться на женскую половину. Перун задери, что творилось сегодня в тереме?!

Княгиня нашлась там, где ожидалось — в горнице за прялкой — и это слегка успокоило Чеславу. Но ненадолго, потому как во взгляде Звениславы Вышатовны отчетливо узнавалось смятение и отчаяние.

— Пока вас не было, прискакал еще один вестник. Говорят, хазары пожгли еще одно княжество. Князь пойдет нынче вечерять к боярину Любше Путятовичу, — на одном выдохе промолвила княгиня и закусила губу. Она говорила бесцветным, мертвым голосом, и от этого почему-то было еще страшнее.

— Я знаю, он хочет созвать вече, потому и нужна ему боярская поддержка. Он хочет пойти бить хазар, — добавила она совсем тихо и вздохнула. Печально, пронзительно зазвенели прилаженные к ее нарядной кике височные кольца.

На Чеславу глядела нынче не гордая княгиня, которой Звенислава Вышатовна отчаянно пыталась казаться. Не молоденькая девчонка, вырванная из прежней жизни несколько месяцев назад, которой она на самом деле была. На воительницу глядела до смерти перепуганная женщина жена и мать. Она боялась за своего мужа и за свое нерожденное дитя.

Медленно, с тяжелым вздохом Чеслава опустилась на лавку, проведя рукой по теплому срубу. Коли пойдет князь бить хазар, не дожидаясь весны, что с теремом будет? Останется без пригляда, без хозяина?

Напротив нее княгиня склонилась над веретеном, роняя горячие, горькие слезы на толстую нитку.

Не успел он толком за Белоозеро взяться, как пришли из Ладоги дурные вести: князь призывал в терем да велел поспешать. Ничего больше не передал ему Ярослав, опасаясь предательства, но воевода и так все уразумел. Не стал бы его князь дергать с места, коли б не было в том величайшей нужды.

Однако ж пришлось дядьке Круту в Белоозере слегка задержаться. Дожидался он, пока посланный гонец достигнет небольшого городища у южной границы ладожского княжества, где десятником сидел его старший сын, Будимир. Не мог воевода удел княжича Святополка без присмотра оставить. Едва-едва утихомирил особо болтливые языки, напомнил людям, что такое княжеская власть да твердая рука. С беспутствами, бесчинствами Святополка они уж и позабыть успели, каково это, когда в тереме сидит княжеский ставленник.

Ну, ничего. Не впервой дядьке Круту порядок наводить; он и не таким рога обламывал. А потому ко дню, как добрался до Белоозера Будимир с небольшим отрядом верных людей, в уделе царила тишь да гладь. Особо крутых норовом воевода решил с собой забрать, на Ладогу. Догадывался он, для чего его князь призвал, вот и мыслил, что в дружине ему нынче каждый муж пригодится.

Обо всем этом размышлял дядька Крут, трясясь в седле. С холма, по которому медленно спускался его конный отряд, уже виднелись вдалеке очертания ладожского городища. Он слегка потянул поводья, заставляя жеребца ступать медленнее, и устремил вперед свой взор. Но не знакомые очертания он высматривал на равнине, что лежала внизу холма. Нет, воевода вспоминал встречу с сыном, которого не видал почти с прошлой зимы.

⁃ Батька, — здоровый как медведь Будимир резво соскочил с коня и прежде, чем поклониться отцу, как полагалось, он сграбастал того огромными ручищами и стиснул в объятиях так, что едва весь дух из воеводы не вышел.

Да. Стареет верный княжеский воевода. Теряет хватку.

⁃ Отпусти, обалдуй, — велел дядька Крут, обнимая сына в ответ.

Будимир громко рассмеялся и отступил от отца на шаг назад. Он поправил на плечах звериную шкуру и откинул за спину длинные волосы, мокрые от валившего снега. Изрядно тогда Белоозеро припорошило.

⁃ Никак похудел ты, батя? — Будимир окинул воеводу внимательным взглядом. — Совсем Ярослав Мстиславич моего старика загонял.

⁃ Ты мне тут поговори! — прикрикнул дядька Крут на сына, сграбастал того за шею и повел за собой в белоозерский терем, пока приехавшие с ним дружинники и местные холопы распрягали во дворе лошадей.

Белоозеро было нынче в надежных руках, воевода с легким сердцем оставил удел на старшего сына. А может, коли на Ладоге все ладно будет, Будимир и в княжий терем приедет, мать да сестер повидает…

Дядька Крут сжал в руке поводья и покачал седой головой. Совсем расклеился, вот уже и сын стариком называет.

В серое, промозглое утро они въехали в ладожское городище, и воевода уловил знакомые звуки: лязганье метала по металлу, перезвон кольчуги, скрип свежевыделенной кожи. Из кузни валил плотный столб серого дыма. Поднимаясь наверх, он сливался с хмурым цветом неба.

За спиной воеводы зашептались сопровождавшие его дружинники. Редкие люди, которых они повстречали на своем пути через городище, глазели им вслед. И токмо радостные дети сновали туда-сюда, лезли под руки взрослым и провожали конных кметей восторженными криками.

Дядька Крут нахмурил густые брови. Стало быть, все решил уже Мстиславич. Сердце уколола непрошеная обида: вот, и у старого пестуна даже совета не испросил. Он князь, напомнил себе воевода. И вздохнул. Ясно, что князь, но мог бы и потише с плеча рубить, не одним махом. Этим Ярко в отца пошел. Князь Мстислав тоже все сам решал. И любил нещадно отсекать все лишнее, что взгляду мешало. Жаль, не сдюжил княгиню Мальфриду также резко отсечь.

⁃ Дядька Крут воротился! Дядька Крут воротился!

Какой-то отрок, стоявший на частоколе в дозоре, заорал как оглашенный, едва завидел вдалеке небольшой отряд воеводы. Тот нахмурился, но больше для того, чтобы спрятать в усах довольную улыбку. Неужто соскучились по старому ворчуну?

Князя он увидал сразу на подворье. В одной рубахе тот стоял и говорил о чем-то с местным кузнецом, а подле них с ноги на ноги переминался холоп, держа в вытянутых руках тулуп.

Воевода глянул вбок: так и есть, трое кметей жадно хлебали в сторонке воду, побросав деревянные учебные мечи. Выглядели они все потрепанными; стало быть, изрядно намял им бока Мстиславич. Там же подле дружинников крутился князь Желан Некрасович. Прищурившись, дядька Крут разглядел ссадины на его руках и щеке. Ну, что же, воинская наука никому не давалась просто.

На подворье царила такая же суета, что и в городище. Словно со дня на день велел князь выдвигаться. Люди бегали из терема и в терем, хлопали двери клетей. В конюшне призывно ржали лошади, и повсюду слышался тихий шелест, с которым начищали мечи. Воевода едва не подпрыгнул в седле, когда посреди всей этой суеты заметил Чеславу. Бессовестная девка сидела на поваленном бревне сбоку терема в окружении Любавы и Яромиры, прильнувших к ней с двух сторон, и мастерила оперение для стрел. Княжны едва ли не в рот ей заглядывали и держали в ручонках уже готовые стрелы.

Дядька Крут уже собрался возмутиться, но тут его заметил Ярослав. Сказав кузнецу пару слов, князь накинул тулуп и шагнул навстречу пестуну.

Воевода уже без былой легкости спрыгнул на землю с коня и про себя подивился: вроде недавно совсем покинул стены ладожского терема, а как круто лицом переменился Ярослав.

⁃ Здрав будь, князь, — он начал кланяться, и Мстиславич не хуже сына сжал его в медвежьих объятиях, похлопав по спине.

⁃ Заждался я тебя, дядька Крут.

Больше ничего не сказал ему князь, но воеводе и пары слов было довольно, чтобы уразуметь: напрасно он осерчал на Ярко; мол, порешил все тот, не испросив даже у пестуна совета. Может, на людях и порешил, но внутри все еще колебался.

— Идем, поговорим, коли не устал с дороги, — князь улыбнулся с хитрым лукавством, и воевода покачал головой: все бы им над ним потешаться.

Но хоть лицом малость посветлел Мстиславич, а то глядеть на него больно было. В сенях они обмели с сапог и одежды налипший снег и вошли в терем. Им навстречу попалась княгиня, спешащая на черную сторону. Завидев дядьку Крута, она остановилась и всплеснула руками, просияв улыбкой. Глядела она на него, как на родного.

— Крут Милонегович! — воскликнула Звенислава Вышатовна радостно и удивленно.

— Здравствуй, государыня.

То ли ей, то ли вообще никому не сказал князь, что вскоре ждать им в гости из Белоозера воеводу.

А если бы ведал дядька Крут, сколько незваных, непрошенных гостей перебывало в тереме за последние седмицы, да как истрепали они княгине сердце, то и не дивился бы он, что так рада оказалась Звенислава Вышатовна, увидев хоть одно приятное, родное лицо.

— Собери нам на стол чего-нибудь, — попросил жену князь. — Воевода токмо с дороги. Мы в горнице будем, — и он повел подбородком наверх и вперед, в сторону всхода.

— Конечно, конечно, — она снова улыбнулась — искренне и заразительно, и пришлось воеводе покашлять, чтобы скрыть овладевшее им смущение.

— … сама… девкам… — Ярослав шагнул к княгине поближе и понизил голос, и воевода не услышал его слов, но увидел, как разом потухла улыбка Звениславы Вышатовны, и сама она вся поникла.

— Конечно, — прочитал он по ее побледневшим губам. — Сама управлюсь.

— Ступай, милая.

В молчании они поднялись по всходу и прошли в горницу, в которой когда-то жил Ярослав. Со дня же свадебного пира же, как слыхал воевода от беспутных теремных девок, трепавших погаными языками, ночевал князь всегда у жены. Они оба скинули на лавку тулупы, а дядька Крут с наслаждением снял еще и теплую свиту.

— Любаве Судиславне успел поклониться? — спросил Ярослав, усаживаясь за стол.

Воевода, закряхтев, махнул рукой. На глаза водимой он решил показаться попозже.

⁃ Будимир тебе кланяется, — сказал он, сев на лавку напротив князя. — Я на него Белоозеро оставил. Ты уж не взыщи, что тебя не спросил. Побоялся, что несколько седмиц будем гонца между городищами гонять.

— Все верно ты сделал, дядька Крут, — Ярослав кивнул. — В уделе Святополка нам нужен верный человек, твердая рука. Я бы и сам туда Будимира посадил.

Тихо зашелестев, открылась дверь, и в горницу вошла княгиня, держа в руках кувшин и две чарки. Она подошла к сидящим мужчинам и, поставив на стол кувшин, указала на него рукой.

— Ягодный взвар, Крут Милонегович, как ты любишь.

Пока воевода боролся с незнамо как охватившим его смущением, Ярослав весело поглядел на жену.

— А меня чем попотчуешь, княгинюшка? — спросил с притворной обидой. — Я-то ягодный не больно люблю!

Звенислава Вышатовна улыбнулась мужу через силу, но вот глаза у нее оставались грустными.

— Квасу тебе принесу, княже. Там девушки уже горшочки в печь отправили, обождите малость, и попотчуем вас!

У самой двери она обернулась, и воевода поймал ее тоскливый, взволнованный взгляд. Когда жена вышла из горницы, тень былого веселья исчезла с лица князя, словно и не было его никогда. Дядька Крут хмыкнул и огладил густую бороду. Стало быть, Звенислава Вышатовна сердцем почуяла то, что Ярослав разумом пока не принял.

— Семь гонцов от южных княжеств у меня в тереме за месяц перебывали, — сказал князь, катая из ладони в ладонь по столу чарку. — Хазары разоряют их земли, жгут избы. А в последний раз дошли до меня вести, что видали среди них и Святополка…

Воевода прикусил язык. Напрасно Ярослав убил тогда хазарского посланника. Дядька Крут корил себя: мол, должен был упредить, поближе к князю стать, его удар в сторону отвести. Что уж теперь говорить… Но где-то изнутри царапалась мысль: а вот коли бы не убил, коли б отпустил живым, может, и нынче все иначе бы вышло? Может, и не случилось бы никакого разорения южных земель.

— Ведаю, о чем мыслишь, — Ярослав поглядел на него и невесело усмехнулся. — Но оказалось, что Сбыгнев не брехал, и брат мой и впрямь давно спутался с хазарским воеводой, и потому сожгли они терем князя Некраса. Ничего не изменилось бы, даже не снеси я тому посланнику голову.

— Сбыгнев… — тяжело вымолвил воевода, невольно сжав тяжелые кулаки. — Не помер он еще?

— А что ему сделается, — с лихим весельем отозвался Ярослав и махнул рукой. Второй пятерней он взъерошил длинные волосы на затылке. — Сидит в теплой клети, по соседству с воеводой Брячиславом.

— Я бы потолковал с ним. Дозволишь, князь? — хмурый дядька Крут не разделял беспричинного веселья Ярослава.

— Коли любо тебе — толкуй. Но не трогай. Он сам ко мне пришел.

Воевода фыркнул, всем своим видом выражая несогласие, но все же кивнул. Против слова князя он, конечно, не пойдет. Хотя с десятника он бы многое мог спросить. Жаль, Ярослав воспретил кулаками размахивать. Чтобы вытрясти из Сбыгнева его гнилое нутро, воевода не пожалел бы себя.

Дядька Крут вдруг с тревогой поглядел на князя: помягчел он что ли? Али просто устал? И за меньшие проступки голову с плеч сносили, а бывший святополковский десятник столько всего натворил, что нескольких жизней не хватит, чтобы искупить. А князь отчего-то оставил его в живых… Чудно.

— Еще воевода Храбр людей своих всю зиму баламутил. Просил меня отпустить их всех. Мол, хазарам пойдут мстить, — немного помолчав, Ярослав заговорил о другом. — Хотел я сперва просить, чтобы ты с Храбром Турворовичем потолковал, успокоил его малость. Да уж поздно нынче.

— Совсем воевода Храбр разума лишился. Они бы еще по пути померли, такие холода лютые стояли! — заворчал дядька Крут. — Добро, нынче хоть оттаяло самую малость, я задницу не отморозил себе в седле! А что же, князя своего сопливого Храбр Турворович, стало быть, бросить вознамерился?

— Нет, конечно, — Ярослав усмехнулся. Давненько не слыхал он привычного, родного ворчания. — Желана Некрасовича он моим заботам решил поручить.

Воевода покачал головой. Мертвые уже мертвы, месть за них обождать может. Но наследник-то князя, сын его — жив! Дружине бы следовало от князя своего сопливого ни на шаг не отходить, о его благополучии тревожиться, а уж потом, в последний черед хазар идти бить. Им терем сызнова предстоит отстроить… Да-а. не зря старики говорили, горе и впрямь ослепляет людей.

— Стало быть, на терем князя Некраса хазар навел Святополк. И он же вместе с хазарами разоряет княжеские земли, — дядька Крут посмотрел на Ярослава, лицо которого при упоминании молодшего брата обратилось в камень. — Гнилое, порченное семя. Старая княгиня и впрямь по-черному князя Мстислава околдовала… напрасно этого сученыша не придушили в люльке!

Воевода так разошелся, что пристукнул кулаком по столу.

Ярослав поморщился.

⁃ Довольно отца поминать, — сказал он глухо. — Взад уже ничего не воротишь. Может, он о многом пожалел, да было уже поздно.

Дядька Крут прикусил язык и смолчал. Может, князь был и прав нынче, и пустые слова и впрямь не поворотят время вспять, да только вот в том, как все сложилось, повинен был старый князь Мстислав. И пусть Перун разразит воеводу на том самом месте, где он сидел, коли есть какая неправда в его мыслях! Но вот таким князь Мстислав воспитал второго сына, а старшему придется нынче все это расхлебывать. Понятно, что коли и другие княжества прознали, что спутался с хазарами младший княжич, то должен Ярослав вмешаться.

Ладожский князь перекатывал пустую чарку из ладони в ладонь, пустым взглядом рассматривая столешницу у себя под руками.

— Он мой брат, — сказал Ярослав, наконец, и по голосу было понятно, что каждое слово дается ему с трудом. — Мне и честь, — он скривил губы в болезненной усмешке и поднял голову, чтобы посмотреть на воеводу.

⁃ Нашто ты нынче хочешь идти? — спросил тот, борясь с оторопью. Таким чужим помстилось ему лицо воспитанника. — Обожди, пока снег сойдет да земля высохнет.

⁃ Семь гонцов за месяц, дядька Крут, — обронил Ярослав с горечью. — Нельзя до весны ждать. Неведомо, что он еще учинит…

⁃ Да он нарочно тебя из терема вытравливает! — не сдержавшись, воевода вновь громко хлопнул раскрытой ладонью по столу. — Как ты не разумеешь!

⁃ Ну, ты уж совсем за дурака меня не держи, — Ярослав бросил на него быстрый взгляд из-под нахмуренных бровей. — Может, и впрямь вытравливает. Так это ж и хорошо. Встретимся с братцем лицом к лицу.

— А Стемид тебе что говорит?

И хотя за охочесть до баб дядька Крут сотника ругал, но воином тот был добрым, да и в дружине ладожской высоко стоял. Как раз после воеводы.

— Ну, как он поперек батьки пойдет, — Ярослав улыбнулся и притворно развел руками. — Не воспитывал ведь он меня с малых лет, вот и перечить боится.

Словно не веря в то, что слышит, воевода покачал головой. Откуда только взялось в князе это напускное веселье? Заметив, Ярослав хмыкнул и откинулся назад, прислонившись лопатками к теплому срубу.

⁃ Да говори уже, как есть, — велел он с прежним лихим задором. — Не зря же я тебя столько дожидался.

— Обожди до весны, — повторил воевода с нажимом. — Обожди, ЯркО, — навалившись грудью на стол, воевода протянул руку и сграбастал левое запястье князя, стиснув изо всех сил.

Дурное предчувствие овладело им, а такое случалось нечасто. Не шибко дядька Крут в такое верил; говорил всегда, что только глупые бабы могут сердце слушать. Воина же ведет разум. А вот поди ж ты, почудилось недоброе, и тотчас и Ярослава за руку схватил, и детским прозвищем назвал, которое нечасто вслух произносил.

По лицу князя пробежала тень. Он усмехнулся и накрыл ладонью руку воеводу, которой тот все еще стискивал его запястье. Его старый пестун сидел напротив, поджав губы, сердито сведя брови на переносице седые брови, но вот глаза его глядели совсем незнакомо. Увидел в них Ярослав невысказанную мольбу.

Это длилось всего лишь мгновение. Нарочито громко откашлявшись, чтобы побороть накатившее на него смущение, воевода убрал со стола обе руки и скрестил их на груди. Ярослав же вновь прижался спиной к деревянному срубу. Он все уже решил, понял дядька Крут по его спокойному взгляду и по разудалому веселью, которое звучало в словах князя всякий раз, как он заговаривал о брате.

«Мне и честь», — повторил про себя воевода слова Ярослава. Его брат спутался с хазарами, ему и с ним разбираться. К этому же призывают его и князья, что направляли в Ладогу своих гонцов. По чести — так будет правильно. Ярослав нынче старший в роду, и это он должен учить зарвавшихся щенков. Но воевода глядел на своего воспитанника и не хотел, чтобы тот уводил дружину и уходил сам. Кому сказать — стыдно, размяк словно плаксивая баба! Но не хотел он, хоть ты режь!

Повисшее между ними молчание разбилось о шум шагов, когда княгиня вновь показалась в горнице. Ее взволнованный взгляд метался от мужа к воеводе и обратно, а на побледневшем лице не было ни кровинки. Конечно же, она разумела, о чем они говорили. Разумела, что замыслил Ярослав. Может, робко надеялась, что дядька Крут сдюжит князя отговорить?..

Княгиня поставила на стол перед ними еще один кувшин — с квасом, как и обещала. А потом вышла за порог горницы, забрала у чернавки пузатый горшочек с похлебкой и две миски с ложками, и также расставила их перед мужчина. В третий раз она воротилась с пышным караваем в руках.

— Благодарствую, государыня, — воевода привстал с лавки, приложив к груди руку.

Княгиня улыбнулась ему — мимолетно, рассеянно. Она не отводила пристального взгляда от мужа.

— Ступай, ласточка, — тихо сказал Ярослав. — Не жди, припозднюсь нынче.

Звенислава Вышатовна вскинула голову, что-то уразумев: тонко, пронзительно зазвенели височные кольца. Ее глаза блестели, но она не заплакала, и с каждым шагом все выше и выше поднимала подбородок. Проводив ее взглядом и дождавшись, пока за женой закроется дверь, князь повернулся к воеводе. Выглядел он едва ли не смущенным отроком, и воевода уразумел, почему, когда тот сказал.

— Коли будут милостивы боги, к середине лета родится у меня сын.

Дядька Крут широко улыбнулся впервые за все время, как переступил порог терема, и залпом опрокинул чарку с взваром.

— Здрав будь, князь! — сказал он с чувством.

Помолчав, они принялись за похлебку — только и скреблись ложки о дно мисок. И лишь отодвинув в сторонку пустой горшок, вновь заговорили о насущном.

— Граничащие с каганатом княжества выступят вместе со мной, — Ярослав плеснул в чарку квасу из принесенного княгиней кувшина. — Мы обо всем сговорились с черноводским князем.

Что-то беспокоило его, понял воевода, заметив глубокую морщину, залегшую на лбу. Что-то ему не нравилось. Но Ярослав откинул с лица волосы и продолжил ровным, спокойным голосом.

— Уйдем через пару седмиц. Старики говорят, что лютые морозы больше этой зимой не вернутся. Но и тепло нескоро придет. Самое время, чтобы дружину из терема увести, пока не размыло дороги.

— Я видел в городище, что из кузен во всю уже валит дым. Скольких ты хочешь с собой забрать? Я потолкую со Стемидом, мы…

Воевода замолчал на полуслове, потому что князь резко вскинул руку. И коли раньше в разговоре Ярослав словно искал у пестуна совета, словно объясниться хотел, то нынче глядел он на него строго и сурово. И дядька Крут уразумел, что он скажет, еще до того, как князь заговорил. Уразумел и почувствовал, как сердце ухнуло, провалилось куда-то в пятки.

— Ты в тереме останешься, воевода. В степь со мной Стемид пойдет. А ты же станешь Ладогу оборонять.

Ярослав говорил, тяжело роняя слова, и каждое словно камень ударяло дядьку Крута в грудь. Он встретился с князем взглядом: серые глаза смотрели на него столь же твердо и непреклонно, сколь звучал голос.

— Круто берешь, князь, — нехотя выдавил из себя дядька Крут.

Впервые за все время, как сел Ярослав на ладожский престол, уходил от из терема без воеводы. Нелегко тому было принять такое решение; того труднее — смириться. С князем не спорят, но и промолчать он не сумел.

По губам Ярослава скользнула тень улыбки. Он знал, как подсластить пестуну горькое известие.

— Ты мне здесь нужен, — сказал он просто. — Кто лучше тебя за боярами и моей княгиней присмотрит?

Дядька Крут сидел, нахохлившись, что птица, попавшая под дождь. Казалось, только тронь, как тотчас взъерепенится, зашипит, клюнет в протянутую руку. Князя недовольный вид пестуна мало трогал: он попивал спокойно квас, размышляя о чем-то своем. Он ведал, что против его слова воевода не посмеет идти.

— Молод еще твой сотник, — смирившись, буркнул, наконец, дядька Крут. — Как ему войско можно доверить…

— Вот и растолкуй ему, что делать следует, — князь легко пожал плечами. — Пара седмиц у тебя есть.

— Благодарствую, князь, — откликнулся воевода, и Ярослав понял, что тот все еще серчает. — Уж я непременно растолкую.

О многом они успели еще поговорить в тот вечер, засидевшись до глубокой ночи: о договорённостях между ладожским и южными княжествами, о численности войска, которое соберут они против хазар; о том, сколько потребно еще оружия да кольчуг, да сколько снеди остается в закромах. Ярослав сказал, что еще одно вече он собирать не станет. Потолковал, мол, со стариком Любшей Путятовичем, и тот обещался перед боярами его поддержать. Мол, не с руки нынче время тратить да веча дожидаться. Выходило, напрасно ругали они Гостивита Гориславича. Коли б он людей от дел не поотрывал, да не осерчали на него за то многие, пришлось бы нынче Ярославу все же вече собрать. А так… с Любшей Путятовичем сговорился, и добро!

Потолковали немного и о том, что в княжьем тереме творится.

— Желана Некрасовича я начал учить помаленьку, — рассказал Ярослав. — Смышленый он, схватывает все быстро. Будет из него толк. Как разобьем хазар, сосватаю ему Любаву. Станет дочка на юге княгиней.

К тому моменту они уже распивали хмельной мед, принесенный холопом.

— А за сестрой его ты приглядывай повнимательнее, — князь потянул ворот рубахи подальше от горла. — Я бы и ее сосватал да пока не ведаю, кому.

«А я бы в клети запер», — подумал воевода про себя.

— Княгиня Мальфрида как лежала, так и лежит… — понизив чуть голос, сказал Ярослав. — Хуже мертвой. Что же сотворила она со знахаркой, чтобы та так отомстила?..

Дядька Крут только губы поджал. Упоминание знахарки Зимы все еще резало как по больному. Так и не сдюжил он ее сыскать. Верно, больше уже никогда и не свидятся они. Мыслил, отправилась она в покинутые давным-давно родные северные земли. Ведь оттуда когда-то пришла в ладожский терем княгиня Мальфрида с братом.

Две седмицы, которые князь себе наметил, чтобы дружину к дальнему походу подготовить, прошли как один миг. Ни разу за все время не выпал снег, и кмети сдержанно гомонили, что, мол, добрый знак. Стало быть, затеяли они угодное Богам дело. Как и предсказывали старики, лютые морозы тоже больше не ударяли, и погода стояла такая, что для зимы лучше и не придумаешь.

У дядьки Крута сердце сжималось глядеть на молодую княгиню. Может, отвык он от того, как его самого жена провожала в первый поход. Тогда-то она такой же бледной тенью скользила по горницам, не сводя с мужа тоскливого, воспаленного взгляда. Нынче Любава Судиславна была довольна: ее-то старик оставался в избе, ей на радость!

Звенислава Вышатовна на людях храбрилась. Она и теремные девки спешно чинили мужам прохудившуюся одежу: где-то латали плащи, укрепляли кожаные ремешки, зашивали дырки да прорехи. Так вот, при чужих она не плакала и головы не опускала. Но воевода видел ее глаза, когда частенько по вечерам, прогнав чернавок, она сама приносила в гридницу, где Ярослав собирал старшую гридь, кувшины с взваром да квасом. Ее печальные, тоскливые глаза.

Князь, знамо дело, ничего не говорил, да и воевода сам не спрашивал, не смея бередить понапрасну душу, но, видно, нелегко княгине было провожать мужа в первый для нее поход. Она тревожилась и переживала точно также, как самая обычная девка, прощавшаяся с простым кметем али отроком.

Дядька Крут знал лишь, что на новой рубахе, которую княгиня выткала для мужа перед походом, обережный узор был положен густо-густо, полностью покрывая ворот, рукава и нижний край. Ту рубаху на князе он углядел за пару дней до намеченного срока, когда Ярослав со старшей гридью отправился на капище просить Перуна ниспослать им удачу в сражениях. Они принесли свирепому Богу богатые жертвы, зарезав под его идолом молодого бычка и окропив священное дерево горячей кровью. Они оставили Перуну выпеченный особым способом каравай и кувшины с хмельным медом. А после князь, как полагалось по обычаю, порезал себе левую руку, и поверх животной крови пролилась также и его кровь.

Наконец, наступил день, когда все приготовления были завершены. Простой ладожский люд собрался вдоль единственной дороги из городища, чтобы проводить свою дружину. Дядька Крут топтался у ворот на подворье, поджидая князя. Подле него, заложив за спину руки, стоял сотник Стемид. За воротами толпились конные кмети; повсюду слышалось нетерпеливое ржание и приглушенные разговоры. В дюжине шагов от них воевода Храбр Турворович втолковывал что-то Желану Некрасовичу. Мальчишка куксился, но реветь, знамо дело, не смел. Слушал своего воеводу внимательно да кивал послушно, но нет-нет да вздыхал. Все выжившие после налета хазар дружинники уходили нынче вместе с Ярославом. Князь без княжества оставался на Ладоге один.

— Ты гляди мне, беспортошный, коли что с князем приключится… лучше тебе тогда на Ладогу не ворочаться, — буркнул воевода, поглядывая из-под насупленных бровей на сотника.

— Я и не ворочусь, — без улыбки отозвался Стемид. — Коли с ним что приключится, я подле него лягу.

Поджав губы, дядька Крут кивнул и посмотрел на сотника уже с одобрением. Он потрепал того по плечу, решив, что лучше всего, конечно, Мстиславичу было бы с ним в поход идти, но с сотником он его тоже, пожалуй, был готов отпустить в Степь.

— За этим еще приглядывай, за отроком вчерашним. За Гораздом, — немного погодя вновь заговорил воевода. — Добрый воин из него однажды выйдет.

За девку-воительницу он просить не стал. Хоть и баба, а мечом она володела не хуже кметя. Еще сама подсобит какому-нибудь гридню, коли нужда будет. Дядька Крут хотел было поглядеть на нее, да вспомнил, что давно стояла почти вся дружина за забором.

Стемид не успел ничего воеводе ответить: в тереме распахнулась дверь, и на крыльце показался князь. Следом за ним вышла жена с непривычно тихими дочерями. Ярослав погладил каждую по светловолосой макушке, что-то сказал негромко — верно, велел во всем слушаться мать, и посмотрел на княгиню. Воевода как глянул на нее, так тотчас и отвернулся: не для чужих глаз предназначался ее брошенный на мужа взгляд.

Спустя пару мгновений до него донесся шум шагов, и к ним с сотником подошел князь. Против обыкновения, он не был хмур али насуплен. Ярослав улыбался как человек, впереди которого лежал нелегкий, трудный путь, но он был уверен в своем решении, и словно сбросил со спины тяжелый камень, все давивший его к земле.

— Ну, воевода, все самое дорогое тебе вверяю, — сказал князь, положив ладонь на плечо дядьки Крута. Он коротко оглянулся на жену и княжон: те сиротливо жались к княгине с двух сторон, но не плакали. Смотря на мужа, улыбалась и Звенислава Вышатовна.

— Возвращайся живым, князь, — дядька Крут стиснул плечо Ярослава в ответ и свистнул, подзывая холопа, чтобы тот подвел княжескую Вьюгу.

Воевода сам придержал для князя поводья, пока тот с легкостью вскочил в седло. Следом за ним взобрался на коня и сотник Стемид. Дядька Крут похлопал на прощание Вьюгу по крупу и остановился возле самых ворот, смотря, как Ярослав правит вперед, и за ним медленно тянется дружина.

Он услышал тихий шорох ткани, и рядом с ним, бок о бок, остановилась подошедшая княгиня. Она смотрела вслед мужу ясным, спокойным взором. Они долго стояли на том месте, наблюдая за всадниками, пока из вида не скрылся самый последний. Дул холодный, колючий ветер, но никто из них этого не замечал. Лишь когда опустела дорога, ведущая из городища, и длинная цепочка, в которую растянулась гридь, ушла за ближайшую возвышенность, воевода повернулся и поглядел на княгиню.

— Идем в терем, государыня. Застудишься еще.

Вот и проводили князя.

Святополк улыбался.

Отовсюду приходили радостные вести: хазары кусали граничащие с каганатом княжества; денно и нощно те отправляли гонцов к робичичу на поклон; Драган провел дружину дальними тропами да заснеженными дорогами, мимо дозорных постов и рыскавших кметей. Вот и нынче, отъехав в сторонку от хазарского стана, Святополк глядел, как небольшой отряд конных мужчин направлялся прочь от лагеря, вглубь княжеских земель. Будут у робичича через пару седмиц новые гонцы.

Зимой по степи гуляли лютые ветра. Казалось, они выдували из тела все живое; выдували само нутро. Они проникали даже под самый густой мех и под самые теплые рубахи. Он не помнил таких на Ладоге, а ведь там от реки знатно тянуло холодом.

Святополк потянул поводья, успокаивая разыгравшегося жеребца. Он так долго ждал этого дня! Так долго, что и не верил даже, что он настанет уже совсем скоро. Совсем немного осталось потерпеть, и он отомстит робичичу за все: за выбор отца и за украденное княжество; за убитую мать; за скудный белоозерский удел; за унижение и пренебрежение. О да, Ярослав получит свое сполна. Робичич будет долго пить чашу уготованных ему горестей.

Братец непременно угодит в расставленную ему ловушку, тут Святополк был уверен. Он слишком хорошо знал своего без меры жалостливого братца. Жалостливого и совестливого, и мягкость выйдет ему боком.

Багатур-тархан хоть и согласился с тем, как им надлежит действовать, а все же до конца не верил, что все удастся. Святополк видел это в его взгляде. Он же, напрочь, впервые был так сильно в чем-то уверен. Впервые не сомневался ни мгновения: Ярослав купится.

Потому Святополк и не осерчал даже, когда Драган рассказал, что на Ладогу утек какой-то отцовский приспешник. Гридень из старой дружины князя Мстислава. Одним глупцом больше…

Выслушав своего воеводу, Святополк только пожал плечами. Что ж, тот десятник пожалеет о содеянном, когда они встретятся на Ладоге. Княжич не шибко привечал отцовских людей. Чувствовал в них гнильцу. Мыслил, что за ним пошли они не потому, что видели его, Святополка, своим князем, но потому, что не хотели в князья робичича. Не хотели подчиняться сыну рабыни.

Святополк не приближал таких особо и смотрел всегда с настороженностью. Вот и оправдались его подозрения: утек десятник, когда стали не любы ему поступки своего княжича — так баяли в дружине. А Святополк мыслил, что коли князя любишь, люби и все, что он делает. И нечего нос воротить, коли назвался кметем.

Он поправил пушистую опушку плаща, что лезла в лицо, и сжал колени, правя обратно в хазарский стан. Он уже достаточно налюбовался на разорение княжеских земель.

Все было Святополку по сердцу, окромя одного.

Багатур-тархан прятал от него Иштар. Вот сколько уже княжич провел здесь? Несколько седмиц, не меньше. И ни разу с того самого дня, как сидел он на пиру для глядел на свою хоть*, не оставался он с ней вдвоем. Он даже не касался ее! Шатер Иштар сторожили мрачные, неразговорчивые хазары. Святополк кинулся к Багатур-тархану и тот, лживый узкоглазый ублюдок, поведал ему, что дочка занемогла.

И вот уже какую седмицу подряд от Иштар не отступает болезнь? Желтолицый тархан врал ему, врал прямо в лицо и даже взгляда бесстыжего не отводил. Ну, ничего. С ним Святополк попозже поквитается. Он, как никто, умеет ждать — это всякий скажет. Столько зим прождал с того дня, как отец умер, а своего все же добился. Скоро, очень скоро призовет он робичича к ответу.

А по Иштар он, знамо дело, тосковал. Еще на пир тот первый разоделась она как беспутная, бесстыжая девка. Сидела напрочь да манила нежной кожей да своим запахом, который пьянил Святополка пуще всякого вина. Под тонким шелком виднелись очертания ее покатых бедер и наливной груди… Он прикрыл глаза, сдерживая животный рык. В штанах налилось тяжестью мужское естество. Как вольготно им было забавляться, пока отец отпускал Иштар от себя одну.

Святополк вспомнил сладкий исход лета, когда подрали они отряд робичича в том жалком княжестве, и как он воротился в свой шатер, а в нем, как и полагалось, уже ждала его Иштар… Теперь же шатер ему грела какая-то хазарская девка, а его хоть*, его Иштар, ускользала от него подобно воде. Он ее получит. Рано или поздно, но он ее заберет, она будет принадлежать ему, и никто не сможет ему помешать. Ни Багатур-тархан, ни другой узкоглазый ублюдок.

Святополк всегда получает свое. Ладожский престол, желанную женщину. Скоро все в этом убедятся.

— Княжич! — Драган выехал ему навстречу из хазарского стана и перехватил на половине пути. — Из Белоозера вести пришли!

— Стой, стой, — Святополк резко дернул поводья, заставляя коня сбавить шаг. — Какие вести?

— Добрые! — воевода широко улыбнулся и поехал вровень с ним. — Говорят, ладожский князь призвал своего старого пестуна из Белоозера в терем. И еще говорят, что гонцы из княжеств у Ярослава по три раза на седмице бывают.

— Вот оно что, — медленно, растягивая слова, сказал Святополк. Выглядел он довольным. — И впрямь добрые вести. Неспроста робичич старика с места дернул.

— Вот и я так мыслю, княжич, — покивал Драган.

Святополк присмотрелся получше к своему воеводе и заметил у того во взгляде помимо веселья что-то еще. Не то тревогу, не то беспокойство. Но что-то точило Драгана изнутри, занимало его помыслы.

— Ну, — велел княжич недовольно. — Что еще? Говори!

— Дружина волнуется, — тщательно подбирая слова, заговорил Драган после продолжительного молчания. — Княжич, коли б стали мы стороной от хазар…

— Да что ты сызнова дурью маешься! — разгневался Святополк, позабыв, как был доволен еще совсем недавно. — Разве не велел я не сметь об этом заговаривать со мной?

— Велел, княжич, — Драган покаянно опустил глаза. — Но всей дружине рты не заткнешь. И мыслю я, что…

— А ты заткни! — Святополк в бешенстве дернул поводья, отчего жеребца резко повело в сторону. — Ты воевода мой! Ты исполняешь то, что князь велит. И самому мыслить тебе не надобно.

Драган склонил голову, и русые волосы, перехваченные на лбу ремешком, скользнули с двух сторон ему на плечи. Правоту князя он, может, и признавал. И согласен был, что мыслить — это княжье дело. Князь приказывает, и гридь делает, как сказано. Но и промолчать он не мог. Как тут смолчать, когда каждый день слышишь то тут шепоток, то там жалобу, то здесь недовольство? Ну, не любила дружина хазар! Терпела — да. Княжичу — подчинялась, особливо наемники, которые служили за награду и добычу. Но бок о бок с узкоглазыми провести столько времени, прожить с ними, в их стане — такое не каждому было под силу.

И Драган не мог наказывать каждого кметя, у которого прорезалось недовольство, иначе пришлось бы ему почти всю дружину целиком наказать. Вот он и пытался все до княжича потихоньку, уговорами донести, что не дело так жить. Все чаще стали промеж собой да с хазарами грызться. Ссоры вспыхивали как сухие палки в костре, только поспевай тушить. Драган тревожился, что однажды тумаками да синяками не закончится. Прольется кровь, обнажатся мечи, и тогда уже вспять ничего повернуть не получится. Лучше бы заранее горячие головы охладить… Да как, коли нет на то воли княжича?

— Собери нынче всех вечером. Разделю с дружиной трапезу, — на сей раз Святополк, похоже, над его словами задумался.

— Да, княжич, — выдохнул Драган с облегчением, которого даже не стал скрывать. Может, как воину, ему и не подобало так открыто радость выражать, но как простой муж, тревожащийся за дружину, был он нынче рад.

— Недолго уж потерпеть осталось, — сказал Святополк скорее сам себе, чем Драгану. — Коли робичич старика в терем позвал, стало быть, что-то есть у него на уме. Ярко всегда к пестуну бегал, совета испрашивал. Что дитем неразумным, что нынче… Всегда за спиной старика хоронился. То же мне, князь ладожский! — он поморщился и брезгливо сплюнул себе под ноги.

В хазарском стане Святополк намеренно выбрал пройти ровнехонько посередине, хотя палатки его воинов стояли с краю, как можно дальше от нежеланных соседей. Вздохнув про себя, Драган покорно пошел следом за ним. И слепой бы уже понял, что княжич лютует всякий раз, как брата при нем поминают, но как дошли до него вести про смерть матери, так совсем плохо все стало. Ярился Святополк до воспаленных красных глаз; до шума в ушах и потери разума.

Драгана это тревожило. А увидит Святополк брата на ратном поле, что тогда будет? Кабы не поскакал на него в одиночку, лишь с мечом в руке. Благо, это и не случится с ним вовсе. С робичичем они в бою не встретятся, коли пойдет все, как задумал княжич да Багатур-тархан.

Задумавшись, Драган не сразу уразумел, что Святополк, шедший впереди, вдруг резко остановился, словно вкопанный. Воевода едва не врезался в него, успев шагнуть в сторону. Он тут же попенял на себя: ну, хорош гридень, нечего сказать! Уже на ровном месте спотыкаешься, словно пьяный! Да по сторонам как ворона глазеешь.

Когда Драган поднял голову поглядеть, отчего замер на одном месте Святополк, то выругался себе под нос и едва не сплюнул прямо там, где стоял. Проходили они мимо шатра его хазарской девки, и та, как на зло, из него вышла, хотя случалось такое редко. Слава Перуну, Драган ее и не видал почти, как до князя и хазарского стана добрался. Поговаривали, отец ее сперва чуть не убил, а потом все же смиловался, но приставил охранителей и чуть ли не за веревку к шатру привязал.

Многое вообще поговаривали про беспутную дочку Багатур-тархана его же воины. Драган мыслил: ведает ли княжич? Слышал ли те шепотки?

— Здравствуй, Саркел, — Иштар, завидев княжича, не стала прятаться в шатре. Напрочь, она подняла на его ясный, спокойный взгляд и улыбнулась.

Куталась она в огромный меховой плащ: только и виднелись из-под пушистого меха румяные щеки. Выглядела она много лучше, чем в самую первую их встречу, подумал Святополк. Не казалась уже бледной тенью самой себя. Не дрожала от страха и не сжималась в ожидании удара.

— Здравствуй, Иштар, — тяжело уронил княжич, вспоминая, что раньше она совсем по-другому его приветствовала.

За ее спиной в паре шагов от палатки двумя высокими столпами возвышались ее охранители. Стеречь дочку Багатур-тархан отобрал лучших из лучших.

«Что же ты задумал, старый лис? От кого ты ее стережешь?» — не в первый раз Святополк задумался над этим.

— Отец твой говорит, что ты не здорова, — сказал он с огромным сомнением в голосе.

И впрямь, цветущий вид Иштар любого заставил бы усомниться в правдивости слов Багатур-тархана. И ее ответ не добавил Святополку спокойствия.

— Коли отец говорит, стало быть, так и есть, — сказала она и склонила голову на бок, глядя на княжича из-под длинных, пушистых ресниц.

Ее звонкие косы с монетками и колокольчиками были спрятаны нынче под накидку. Святополк вспомнил, как они звенели, когда он наматывал их на кулак и тянул на себя… Буря вскипела у него изнутри, и он велел себе успокоиться. Подождать осталось совсем немного. Иштар будет его — и очень скоро.

— Господин! — к ним через весь лагерь изо всех сил спешил какой-то мальчишка на побегушках. — Господин! — выкрикнул он, запыхавшись. — Багатур-тархан велел найти тебя, господин. Пришли срочные вести, — склонившись в поклоне, быстро проговорил он.

— Другие срочные вести? — Святополк обменялся взглядами с молчаливым, напряженным Драганом и повернулся обратно к Иштар. — Береги себя. Мы скоро свидимся.

Она ничего не пожелала ему в ответ: лишь улыбнулся тонкой, лукавой улыбкой, и одарила томным взглядом с поволокой. Княжич от него всегда плавился быстрее, чем лед на реке в солнечный весенний день.

Святополк быстро зашагал к стоявшему в отдалении шатру Багатур-тархана, пытаясь унять разбушевавшиеся дурные мысли и чувства. Верный Драган спешил следом — он слышал его шаги у себя за спиной.

— А-а, Саркел! — Багатур-тархан встретил его, приветливо вскинув руки.

Он сидел на мягкой подушке перед низким столиком, на котором лежало несколько свернутых свитков. В одной руке он держал серебряный кубок. Судя по кислому запаху в шатре — с вином. В углу притаилась хазарская девка, гревшая ему постель.

— Ты хотел меня видеть? — спросил Святополк, поджав губы. — Мне сказали, есть какие-то вести?

Столкновение с Иштар разбередило в нем старые обиды на желтолицего хазарина. На своего союзника глядел он нынче враждебно.

— Твой брат идет, — просто сказал Багатур-тархан и пригубил еще вина. Вести и впрямь были дивными.

Святополк подавился воздухом. Он ничего не говорил долгое время, притворившись, что не замечает взглядов Багатур-тархана и Драгана. Мне удалось, мне удалось, мне удалось — билась у него в голове одна и та же мысль. Робичич клюнул. Сколько же дней он ждал этого момента?..

— Откуда ты знаешь?

— Птички напели, — хазарин рассмеялся и пожал плечами. — Мир огромен. Везде найдутся люди, которые любят звонкую монету. Яр-тархан собирает войско в своем шатре. Он выступит со дня на день, а может, и уже. Птички зимой летают гораздо дольше.

Обернувшись через плечо, Святополк шальным взглядом встретился с Драганом. Воевода давненько не видал, чтобы княжич столь ярко улыбался. Да так шибко радовался чему-либо.

— Что ж, вести и впрямь добрые, — церемонно сказал Святополк.

Лишь недавно они думали, что робичич токмо собирался у старого пестуна совета испросить; нынче же узнали, что тот уже с войском идет.

— Я был прав, — добавил он немного погодя, лучась от самодовольства. — Я говорил, что мой брат выступит. И он это сделал.

И хазарин, и даже его собственный воевода сомневались в его задумке до последнего. Драган, конечно, все больше помалкивал, а вот Багатур-тархан никогда не стеснялся говорить о своем недоверии к задумке Святополка. Но княжич знал своего брата слишком хорошо; лучше прочих. Он знал, что Ярослав не станет отсиживаться в тереме, даже если ему так посоветует все его мужичье.

Он никогда не умел отсиживаться, его глупый старший брат. И раньше был отец, который такое сумасбродство почему-то вознаграждал. Теперь же Святополк и Багатур-тархан покажут робичичу, что на самом деле за подобную опрометчивость расплачиваются кровью.

Он жалел лишь, что не увидит лица робичича, когда тот, наконец, все уразумеет. Поймет, в какую он себя загнал ловушку. Поймет, кто ту ловушку для него расставил. О да, Святополк многое отдал бы, чтобы поглядеть на Ярослава в тот самый момент. Но он будет занят иным: захватом ладожского терема, оставшегося без князя, без войска и без защиты.

Святополк вынырнул из своих сладких предвкушений, когда почувствовал на себя пристальный взгляд Багатур-тархана.

— Теперь, когда мы знаем про Яр-тархана, мы отведем войско немного в глубь. Я велю людям готовиться, — хазарин с холодной, расчетливой насмешкой наблюдал за княжичем. — Оттянем его как можно глубже в земли каганата.

— Немного, — выделил голосом Святополк. — Я не хочу, чтобы в последнее мгновение он развернулся и убежал, побоявшись заходить так далеко.

Багатур-тархан вскинул брови и залпом допил оставшееся в кубке вино. Он сомневался, что рус испугается. Он все-таки правитель, а не мальчишка с мечом. Конечно, Яр-тархан попадется и в эту ловушку, и зайдет так глубоко, как им потребуется. Порой, ненависть к брату затмевала Саркелу разум.

— Мы не сможем уйти далеко, даже если захотим, — ответил Багатур-тархан, и его слова прозвучали загадкой, наподобие тех, что загадывают на посиделках.

На миг Святополк задумался над сказанным. Что хазарин имел в виду? Что помешает ему углубиться в земли каганата? Взъерошив волосы себе на затылке, княжич тряхнул головой. Перун с ним. Ему не важны интриги узкоглазых, пусть хоть глотки друг другу перегрызут. Главное, чтобы союз промеж ним и Багатур-тарханом сохранился.

— Мы же уйдем вот по этому пути, — Святополк нашел среди свитков начертанную карту земель и указал на дорогу, лежавшую в стороне от южных княжеств. — Драган уже провел им однажды дружину. Получится и во второй раз.

— Хорошо, пусть твой полководец уходит, — кивнул Багатур-тархан.

Оба — и княжич, и воевода одновременно вскинули головы. Драган смолчал; Святополк же переменился в лице. Широко шагнув, он остановился напротив сидящего хазарина и опустился на подушку с другой стороны стола.

— Ну-ка принеси выпить. Да не этой вашей кислятины! — велел он небрежно тотчас сорвавшейся с места девке и исподлобья посмотрел на Багатур-тархана. Взыграло внутри ретивое, горячее сердце, но Святополк велел себе не торопиться. Время на гнев у него еще будет.

— Мы с тобой не так договаривались, Багатур-тархан, — произнес он медленно, чеканя каждое слово.

— Мы никогда с тобой об этом не договаривались, Саркел, — полководец покачал головой с хитрой усмешкой. — Пусть часть твоего войска уведет он, — небрежный кивок в сторону замершего у полога Драгана. — А меньшая часть — останется со мной. И с тобой.

— Это не дело, — Святополк скрестил на груди руки, хмурясь. — Какой мне толк сидеть и ждать, когда, напрочь, я должен напасть на ладожский терем?

— Толк? — переспросил Багатур-тархан, старательно изображая удивление. — Ты выманишь своего брата. Это ты, не я, говорил, что Яр-тархан придет, если будет знать, что ты замешан в налетах на земли русов.

Он замолчал, обдумывая следующие слова. Сидящий перед ним Святополк обратился в камень, мрачно вслушиваясь в то, что он говорил, и отчаянно со всем не соглашаясь.

— Я же буду уверен, что наши договоренности не будет нарушены. Иначе какой во всем толк мне? Сражаться с войском русов в одиночку?

Святополк заскрипел от гнева зубами, чувствуя, как бьется жилка на правом виске. О, он всегда ведал, что хазары — изворотливые, лживые, жалкие ублюдки, которым нельзя верить. И нынче он в этом убедился.

— Ты обвиняешь меня в предательстве? — спросил он низким, свистящим голосом. — Что я нарушу данное тебе слово?

— Я ни в чем тебя не обвиняю, — огрызнулся Багатур-тархан, и по его голосу явственно слышалось, что он хотел добавить — «мальчишка». — Но полностью я даже самому себе не верю.

— Добро, — кое-как вытолкнул Святополк из себя. — Воевода уведет мое войско, я останусь с дюжиной кметей. Но я не буду сидеть здесь и ждать до самого конца, пока мой брат не приблизится на один полет стрелы. Но я позабочусь о том, чтобы робичич узнал, что мы заключили союз.

— Я так мыслю, Яр-тархан уже о том ведает. Но я согласен с тобой, Саркел. Делай, как решишь, — добившись главного, Багатур-тархан был не прочь пойти на мелкие уступки.

Их прервала появившаяся в шатре девка. В руках она держала кувшин, из которого наполнила кубок Святополка. Принюхавшись, он скривился. Воняло кислятиной… конелюбы, чтоб им пусто было.

Он сдержался и не выплеснул отраву на землю лишь потому, что сидел напротив него Багатур-тархан, и была у княжича на уме одна мысль, о которой он хотел поговорить.

— Коли уж затронули мы с тобой наши договоренности, то скажи мне, отчего дочку свою прячешь в шатре от меня? — и Святополк поднял на хазарина острый, цепкий взгляд. — Помнится, промеж нами иное оговорено было.

— Иштар не здорова, — Багатур-тархан пожал плечами, — да пусть покарает меня на месте Великий Тенгри, коли я тебе лгу! — он даже приложил ладонь к груди и возвел глаза к потолку шатра.

Святополк расслышал, как позади него отчетливо ухмыльнулся Драган.

— Ты обещал ее мне, — с нажимом произнес княжич. — Она уже была моей.

— Женщины отвлекают мужей от того, что поистине важно, — с задумчивым видом произнес Багатур-тархан, и Святополку показалось, что было в его словах заложено куда больше смысла, чем могло показаться на первый взгляд.

Дождавшись, пока, повинуясь щелчку его пальцев, девка подольет ему в кубок вина, хазарин сызнова повернулся к княжичу.

— Пусть Иштар остается в шатре. Ты получишь ее, когда все будет сделано.

— Я хочу, чтобы она оставалась в моем шатре, — Святополк медленно покачал головой.

— Она — моя дочь. Она принадлежит мне и будет там, где я велю, — в голосе Багатур-тархана прорезалась сталь. — Не позволяй какой-то девке встать между нами, княжич, — он презрительно, брезгливо поджал губы, словно даже сама мысль о дочери была ему противна. Как противно было наблюдать за мужчиной, которому желание затмевало разум.

— Что же, — скрипя зубами от досады, Святополк поднялся на ноги, — не забудь же, что ты пообещал мне сейчас. Я получу Иштар, как токмо покончу с робичичем.

Багатур-тархан подавил вздох. Он смотрел на княжича доселе неведомым взглядом: смесь гадливого сожаления и разочарования.

— Я не забуду, Саркел, — сказал он вслух и также поднялся. — Готовь свое войско, мы скоро снимемся с места.

С того дня хазары прекратили набеги на княжества. Привычные, они довольно быстро управились с лагерем и двинулись вглубь собственных земель.

А вот Ярослава на его пути что-то задержало. То ли ошиблись птички Багатур-тархана. То ли обманулись в своих ожиданиях, но ладожский князь не спешил показываться там, где пролегала граница меж княжествами русов и землями каганата.

Прошла седмица, другая, третья. Сколько же времени нужно войску, чтобы преодолеть расстояние меж Ладогой и южными княжествами? Святополк считал: две седмицы с головой хватит. И чтобы стоянки долгие обустроить, и чтобы людей не загнать перед сражением. По всему выходило, что давно должен был Ярослав добраться до нужного места. Но он не спешил, и Святополк все сильнее и сильнее ярился. Он-то уже давно устал ждать!

Порой княжичу казалось, что робичич нарочно над ним насмехался. Издевался, хоть и ведал, что Святополк давно спутался с хазарами и встретит его на ратном поле. Он ходил по лагерю, который им пришлось разбить во второй раз, и бормотал себя под нос ругательства, взывая к Богам, чтобы те уже наконец покарали его старшего брата. Он свирепел с каждым новым утром, когда в очередной раз без вестей возвращались в лагерь гонцы.

Он знал, он совершенно точно знал, что Ярослав над ним смеялся. Смеялся над ним вместе со своими воеводами и отсиживался в тереме у какого-нибудь южного князька, жалкий вымесок! Святополк закрывал глаза и слышал у себя в голове насмешливый, противный голос робичича. Он мыслить ни о чем ином не мог, кроме как об еще одном издевательстве, которому его подверг Ярослав.

Он клялся отомстить. Еще пуще, еще лютее, чем он намеревался. Ни одна насмешка не будет забыта. Святополк ничего ему не простит. И за эти седмицы, когда они замерли в мучительном ожидании, он спросит с робичича сполна. Тот поплатится за все унижения, которые по его вине пришлось вытерпеть княжичу.

Багатур-тархан был также недоволен. На то у него имелись свои причины. Но промедление для него было подобно смерти, потому что отведенное ему время истекало, просачиваясь сквозь пальцы подобно песку. Как и Святополк, он смотрел вдаль с надеждой увидеть поднятую многочисленным войском в воздух пыль. С надеждой разглядеть взмыленного от быстрой скачки всадника, который принесет благую весть: Яр-тархан идет.

Святополк чувствовал направленный ему в спину взгляд хазарина. Все чаще в словах и жестах Багатур-тархана сквозило недоверие и нетерпение. Все чаще тот делался раздражителен. Разрозненное, объединённое лишь силой войско потихоньку закипало: то тут, то там вспыхивали ссоры. Мужи, томящиеся в безделье и неведенье, загорались молниеносно, словно сухие щепки.

Святополк не мог отпустить от себя Драгана, потому что опасался лишиться большей части своей дружины в такое опасное, ломкое время. Багатур-тархану он доверял все меньше, потому и держал верного воеводу к себе поближе. Да и коли робичич и впрямь повернул назад, то угодит Драган ровнехонько в середку ладожского войска, коли нынче отправится в путь. Но и затягивать надолго было опасно: так можно и не поспеть. Вдруг Ярослав уже на утро объявится…

Дни текли тяжелые, смурные. Напряжение промеж людьми ощущалось кожей. Оно было везде: звучало в словах, скользило во взглядах, слышалось в том, как распрягали лошадей, как доставали из ножен мечи. И погода словно бы решила испытать их всех на прочность: ветер задувал такой, что запросто сбивал с ног. Он рвал из рук поводья, заставлял пятиться лошадей.

Драган, глядя на все исподлобья, мрачнел прямо на глазах. Княжичу он больше ничего не рассказывал о разговорах, что велись промеж кметями, но сам их слышал постоянно, и на душе становилось все тяжелее. Коли и дальше все так пойдет… Унять дружинников он не мог. Пусть хоть на словах выплескивают то, что лежит на сердце. Может, он и сам был бы рад произнести вслух да развеять по ветру свои сомнения. Но был он воеводой, и потому молчал.

В один из дней, когда утихли лютые ветра, и сквозь плотные темные облака на землю пробились солнечные лучи, в лагерь вернулся дозорный. Он вернулся один, ведя под узды вторую лошадь без хозяина. От усталости хазарин почти валился с ног: пока ждали Багатур-тархана, он успел сказать, что провел верхом всю ночь и утро.

Святополк топтался на месте, борясь с гневом. Он ненавидел ждать. Когда же, наконец, на окраине лагеря появился Багатур-тархан, то вернувшийся дозорный передал ему что-то из руки в руку и шепнул пару слов. Две глубокие морщины залегли на переносице у хазарского полководца, пока он смотрел на предмет, который получил. Затем он повернулся к Саркелу, безошибочно найдя того в толпе.

— Твой брат убил второго дозорного и велел передать тебе это, — сказал Багатур-тархан и вытянул в его сторону раскрытую ладонь.

Святополк шагнул вперед, чувствуя, как шумит в ушах. Каким-то безошибочным чутьем он уже знал, что увидит. Сердце отчаянно билось, грозясь выскочить из груди, когда княжич опустил взгляд. Тускло поблескивая, лежал на ладони Багатур-тархана перунов молот на тонкой цепочке.

Его детский оберег. Весточка от его старшего брата.

— Готовьтесь к битве, — велел Багатур-тархан, видя, как все краски исчезли с лица Святополка. — Войско Яр-тархана скоро будет здесь. * Хоть — здесь: любимая, желанная женщина. Любовница.

Застывшие в тягостном ожидании дни тянулись мучительно медленно. Порой Звенислава малодушно жалела, что согласилась отпустить от себя Чеславу с князем в поход. Когда муж спросил ее, она поспешно закивала: мол, конечно, конечно, у тебя каждый добрый воин на счету. А со мной-то что в тереме может приключиться, да и дядька Крут подле меня остается.

И вот тогда Звенислава не подумала, что в тереме-то с ней и впрямь ничего не приключится, а вот тоску не с кем ей будет разделить. Ярослав велел ей не печалиться, но много он понимает, воин и муж! Как можно не печалиться да не тосковать, когда глупое сердечко так и рвалось наружу из груди всякий раз, как она вспоминала мужа. Как она рассказала ему, что в тягости. Как он подхватил ее на руки и долго не отпускал. Как справил потом у кузнеца для нее новенькие обручи — украшенные узором да тяжелыми каменьями. Едва поспел вручить перед тем, как отправился в южные земли.

Когда проведала Звенислава про поход, так в первую седмицу глаза у нее вечно были на мокром месте. Добро, что при чужих не плакала. Ярослав даже не осерчал на нее и терпеливо сносил слезы, что все текли да текли по щекам. Успокаивать еще ее пытался! Пообещал вернуться живым…

Всякий вечер, когда возвращалась в пустую и холодную горницу, Звенислава знала, что нынче Ярослава она не дождется. Не распахнется бесшумно дверь, повинуясь хозяйской руке, не раздадутся его тихие шаги по молчаливым, не смевшим скрипеть половицам, не услышит она его голос: притворно строгий, но с лукавой улыбкой.

— Все не спишь? Боишься, украдут меня из терема?

Теперь же ей некого было дожидаться.

Она помнила, как уходил в походы дядька Некрас. Тогда, еще будучи девчонкой, она глядела на княгиню Доброгневу Желановну, и все ждала, пока она прольет хотя бы слезинку по мужу. Но суровая тетка лишь шибче гоняла холопов и громче прикрикивала на зазевавшихся теремных девок. Ничего в ее лице не выдавало тоски по дядьке Некрасу, и глупая маленькая Славка мыслила это потому, что вместо сердца у ее тетки был камень.

Но никто не знал, что творилось за закрытыми дверями горницы, поздней ночью, когда сгущались вокруг лучины густые, темные тени, и самые смурные мысли приходили на ум.

Быть может, Доброгнева Желановна точно также лежала без сна и пустыми глазами смотрела на бревенчатый свод у себя над головой, непрестанно думая о муже. Звенислава выучила уже каждую трещинку, каждое пятнышко на деревянных перекладинах. Она и по памяти смогла бы их перечислить.

А на людях, конечно, и она не плакала, хоть и вполовину не была столь суровой, как Доброгнева Желановна.

Но плачущая княгиня — позор и князю, и княжеству. Звениславе никто об этом не говорил, но каким-то внутренним чутьем она это знала. Потому и провожать мужа на крыльцо вышла с улыбкой и девочкам воспретила носами хлюпать. Это уже потом, в горнице, обе княжны наревелись всласть ей в поневу, да и сама она все смахивала и смахивала слезы с длинных ресниц. Но на людях — нет.

По правде, днем и не шибко ей времени хватало сырость разводить. Дел было — не счесть! Все же князь на нее терем свой оставил, людей заботам ее перепоручил. Велел, коли что с дружиной — это к воеводе Круту, а все иное — к ней, княгине! Вот Звенислава нынче и слушала тех, кого муж обижал, кому долг не вернули, кто приданое за невесту худое дал, у кого скотина на дворе померла. Пока побаивалась еще в одиночку управляться, просила дядьку Крута подле себя постоять. Он всякий раз соглашался и, довольный, крутил седые усы.

Не всем воля князя пришлась по нраву. Бояре шептались, что уж больно много власти взял себе Ярослав. Заместо жены на кого-нибудь из них указать следовало, уж всяко у них ума побольше, чем у молодой княгини. Услыхав о таком впервые, Звенислава огорчилась. Может, и впрямь она неверно судить будет? Может, уже где-то оплошала да уразуметь пока не сдюжила? На к исходу второй седмицы с шепотками за спиной она свыклась. Уж коли они самого князя хаять не устают, то что уж про нее заикаться? Но Ярослав каждому дозволял слово молвить, и услышанное редко задевало его за живое. Звенислава порешила, что и она также будет. Пусть болтают про нее, что хотят, бесстыжие бояре. Муж их не слушал, и она не станет.

Когда она поделилась своим зароком с дядькой Крутом, тот одобрил.

— Верно все говоришь ты, государыня. С ними бороться — что против ветра сс… плевать, — воевода густо покраснел под ее внимательным, удивленным взглядом.

Потихоньку все как-то устроилось. Тоскливые дни тянулись один за одним, наполненные всяческими хлопотами да заботами. Времечко всласть погоревать оставалось у Звениславы поздним вечером, когда укладывалась она на лавку в горнице. Да и то не всякий раз. Порой, бывало, Любава с Яромирой упрашивали рассказать баснь, и засыпали ровнехонько посередке, облепив ее с двух сторон, а их тихое, ровное дыхание убаюкивало и саму Звениславу.

Под сердцем росло ее дитя, и вскоре о том, что княгиня в тягости, прознают во всех, даже самых дальних уголках ладожского княжества. Она чаяла подарить мужу сына. Порой, замечтавшись, представляла, как вернется Ярослав в терем, и она выйдет его встречать, качая на руках их маленького Мстишу. Али Ратибора. Ей все было любо.

В думах Звениславы в тот день всегда светило солнце, а муж спешивался с коня целый и невредимый, даже без единой царапинки. Улыбаясь, он шел к ней через двор, а она стояла на крыльце и глядела на него и не могла наглядеться.

А потом загоралась беспощадная зорька, и Звенислава просыпалась в холодной, одинокой горнице с выплаканными досуха глазами. Ничего, говорила она себе, ничего. Нужно потерпеть. Все терпят. И она сдюжит.

В один из дней, спустя уже три седмицы, как уехал из терема князь, они вечеряли вместе с маленькими княжнами и теткой Бережаной, которая приглядывала, чтобы те не безобразничали. Ни с того ни с сего Любава сердито уронила в похлебку деревянную ложку, и россыпь брызг осела на столе и ее ладошках.

— Отчего батюшка пошел хазар бить?! — спросила она, исподлобья смотря на княгиню, словно маленький волчонок.

Тетка Бережана уже открыла рот, чтобы выговорить княжне, но Звенислава едва заметно качнула головой. Она посмотрела на девочку и спокойно сказала.

— Хазары разоряют княжества рядом со степью. Ваш отец пообещал их защитить. Он держит свое слово.

Насупившись, Любава выпятила нижнюю губу и выставила вперед голову, напоминая молодого бычка. По всему было видно, что объяснение ей не пришлось по вкусу.

— А я слыхала, это потому, что батюшка взял тебя в жены! Если бы он тогда не поехал в твое княжество, то ничего и не было бы!

— Любава, — зашикала на нее тетка Бережана, дернув девочку за руку. — Что говоришь ты! А ну немедля повинись перед матушкой-княгиней!

— Не буду! — вскинулась княжна и тряхнула головой. — Все через нее получилось!

— Вот батюшка вернется, надерет тебе уши, Любава, — прошипела тетка Бережана, но девочка только дернула плечами, отмахнувшись от назойливой няньки.

Она явно повторяла чужие слова. Не могли такие мысли рождаться в головенке у девчушки, которая еще в детской рубашонке по терему бегала.

— От кого ты это слыхала? — тихо спросила Звенислава.

Кровь бросилась ей в лицо, когда Любава заговорила, но нынче княгиня уже совладала с собой. И только голос чуть звенел, выдавая волнение, потому и говорила она негромко.

Подле сестры на лавке неуютно заерзала Яромира. Она даже отодвинулась чуть в сторону и повернула голову затылком к Любаве.

— От княжны Рогнеды, — все также насуплено буркнула девочка и громко всхлипнула, и провела ладошкой под носом.

— А когда она о том говорила? — еще тише спросила Звенислава. — Где ты услыхала?

— Они вышивали вместе, государыня, — вмешалась покаянно тетка Бережана. — Ты уж прости, не уследила за несмышленышем этим, — она положила ладонь на затылок взбрыкнувшей Любаве. — Вот и нахваталась всякого, умишко-то скудненький совсем.

Девочка потрясла головой, пытаясь стряхнуть руку няньки, но та держала крепко.

Нахмурившись, Звенислава свела на переносице пушистые светлые брови. Любава все так и глядела на нее упрямым бычком, выпятив вперед лоб, и княгине сделалось и грустно, и смешно.

Она поручила девочек заботам нянек, когда Ярослав уехал, и ей пришлось управляться со всем в одиночку. Она не поспевала больше рукодельничать с ними, но мыслила, что под приглядом тетки Бережаны все у них будет ладно. Звенислава посмотрела на старшую княжну: та стреляла глазами из стороны в сторону и кусала губы. Сообразила, что дурное что-то сказала? Али страшится, что накажут?

— Больше им вместе вышивать не позволяй, — Звенислава строго глянула на тетку Бережану, и та поспешно закивала.

Княжон-то она упустила, вот и наслушались всякого.

— А ты, Любава, мала еще слишком, чтобы про отцовские дела болтать, — Звенислава перевела взгляд на притихшую девочку и постаралась, чтобы ее голос хотя бы вполовину напоминал голос Ярослава, когда тот гневался. — Не тебе оспаривать то, что князь решил.

Любава присмирела, а у Звениславы кольнуло в сердце. Пусть и непослушная, а все же она дитя! Быть строгой княгиня совсем не умела…

Внутри всколыхнулся гнев: ну что творит Рогнеда! Как-то она за всеми хлопотами и позабыла про двухродную сестрицу. Та все особняком держалась обычно, и немногое изменилось с той поры, как уехал из терема князь. Трапезы она по-прежнему делить ни с кем, окромя брата, не желала; из терема выходила редко, да и горницу свою нечасто покидала.

Звенислава давно примирилась с мыслью, что особо ладить они с сестрицей уже никогда не будут. Не ссорятся — и добро. Не лает Рогнеда больше князя — и довольно. Она знала, что Желан частенько захаживает к княжне в горницу, и изредка они вдвоем выходили за стены княжьего подворья. Брату она ничего не говорила: к чему? Рогнеда — его ближайшая по крови родня. Да и в иное время Желан все больше к Ярославу тянулся да воеводе Храбру, искал мужского, отцовского одобрения.

Теперь же Звенислава кусала изнутри щеки и думала, что, может, напрасно сестре потворствовала? Не растаяла бы, коли бы из горницы чаще выходила да за общим столом со всеми трапезу делила. Но тогда она о муже радела. Не хотела, чтобы за одним столом они с Рогнедой сидели.

Звенислава вздохнула. Выходило, как бы она ни порешила, а все равно каждому не смогла бы угодить. Она посмотрела на Любаву: как вот ее наказывать? Не сама же княжна такое придумала, повторила чужие злые слова. Потом перевела взгляд на тетку Бережану и строго поджала губы.

— Я не хочу, чтобы впредь они оставались наедине с княжной Рогнедой, — сказала она и покачала головой, и длинные рясны на ее кике тихонько зазвенели.

Надобно еще и с сестрицей поговорить. Хороша Рогнеда, нашла себе под стать собеседниц: сопливых девчонок, еще в первую поневу не вскочивших!

Не в первый раз Звенислава подумала о том, как сильно та переменилась. И коли в самом начале, когда только приехали они с Желаном в ладожский терем, осиротевшие, лишившиеся всего, пережившие страшное горе, Звенислава сестрице горячо сочувствовала. Перед мужем ее защищала и выгораживала! Конечно, недолго и разумом помутиться после пережитого! Все она была готова простить и забыть Рогнеде.

Но сколько уж седмиц минуло с той поры? И брат, и сестра были всячески на Ладоге обласканы. Ярослав дал им кров и приют, пообещал Желану отомстить за родню и слово свое сдержал много раньше, чем сам того хотел бы! И Рогнеда не жила жалкой приживалкой при сестре-княгине. Была у нее и горница своя, и чернавка, и наряды, и украшения, и рубахи тонко выпряженные, и теплая меховая накидка — Звенислава сама все отбирала, лучшего для сестры чаяла.

Много уже воды утекло, как убили князя Некраса, княгиню Доброгневу да старшего княжича Ждана. Со временем рубцуются даже самые страшные раны, и настала пора уже Рогнеде оттолкнуться от прошлого и сызнова начать жить. Но, верно, княжна этого не хотела. А хотела она вкладывать ядовитые свои речи в уши двух соплюшек, у которых умишко еще не дорос, чтобы ее словам не верить.

Обо всем этом думала Звенислава, стремительно шагая по терему к горнице Рогнеды. Взмахом руки она отогнала дернувшуюся ей навстречу чернавку и распахнула тяжелую дверь. К ней одновременно повернулось две головы: Желан нынче коротал вечер у сестрицы. Оно и к лучшему, подумала княгиня. Хоть и мальчишка безусый еще, а в роду старший.

— Пошто ты княжон против отца науськиваешь? — прямо с порога спросила Звенислава, остановившись в дверях.

В горнице горело несколько лучин и жировиков, отбрасывая причудливые тени на деревянный сруб. По лицу Рогнеды пробежала гримаса. Али то почудилось в неровном, тусклом свете?

— Сестра? О чем ты? — поднявшийся с лавки Желан удивленно посмотрел на нее и перевел взгляд на равнодушную ко всему Рогнеду.

— Не смей с ними больше заговаривать, — недрогнувшим голосом велела княгиня.

— А то что? — глаза Рогнеды дерзко сверкнули, и она подняла свое красивое, гордое лицо. Ее лоб перехватывал расшитый жемчугом да каменьями девичий венец, а в длинную, змеившуюся по спине косу были вплетены красивые, широкие ленты.

Носила она беленую, расшитую багряным узором рубаху и недавно выпряженную, цветастую поневу в три полотнища. А грелась она, кутаясь в отороченный мехом плащ — подарок двухродной сестрицы.

— Велю тебя в горнице запереть, — ни на миг не задумавшись, решительно произнесла Звенислава. — И шагу никуда не ступишь.

Рогнеда вскинула вверх густые, соболиные брови и скривила пухлые губы в усмешке. То ли не поверила угрозам, то ли просто храбрилась. Прищурившись, она скользила по княгине взглядом, пока не наткнулась на что-то и не вздрогнула, отшатнувшись к стене. Прикусив губу, она вновь посмотрела на Звениславу, и выражение ее лица изменилось.

«Она догадалась», — поняла княгиня и с трудом подавила желание прикрыть руками живот. Верно, в последние седмицы она и впрямь раздалась слегка в поясе, и рубаха с поневой уже едва скрывали ее растущее чрево. Незнающий человек, может, с первого раза и не углядел бы, но Рогнеда была женщиной да и смотрела на сестру снизу вверх.

— Сестра, ну это уж слишком! — опомнившись, заговорил Желан.

Рассеянный, он по очереди оборачивался то к одной, то к другой сестре, не разумея, что приключилось. Был он все же совсем еще мальчишкой.

— Где же тут беда, коли Рогнеда горницу покинула да с Любавой и Яромирой беседу вела?

— Твоя старшая сестра, князь, — она намеренно обратилась к брату так, — моим дочерям нашептывает, что, мол, напрасно их отец хазаров бить поехал. Меня в случившемся обвиняет!

Она помолчала недолго, собираясь с духом для следующих слов.

— Я — княгиня ладожская, — голос Звениславы меж тем обрел небывалую доселе твердость. — Коли я прикажу — кмети мне подчинятся, — она посмотрела на младшего брата, борясь с жалостью. — И станут ее подле этих дверей сторожить!

Скрестив на груди руки, Звенислава повела головой в сторону Рогнеды. На двухродную сестру она старалась не смотреть. А вот Желан же всем телом повернулся к княжне, громко ахнув. Каким же он еще был мальчишкой… Княгиня поспешно отогнала эту мысль и прикрыла на секунду глаза. Она говорила с ним не как сестра нынче. Она не должна его жалеть.

Но как же тяжело было ей произносить все эти строгие, суровые слова! Грозить сестре, пусть и двухродной; недобро говорить с братом, напоминать ему о разнице промеж ними: она в тереме — хозяйка, а он, милостью ее мужа, лишь гость. Но она знала, что должна. Кроме нее больше некому.

— Запомни: увижу подле княжон — запру в горнице, — напоследок она еще раз обратилась к Рогнеде и вышла из горницы прежде, чем сестра али брат с ней заговорил.

Она чувствовала, как внутри всколыхнулся гнев, стоило ей закрыть за собой дверь. Руки слегка подрагивали, а в горле стоял тяжелый комок. Почему-то казалось, что навсегда она отселка от себя младшего братишку Желана — под конец разговора он глядел на нее, как на чужую. Он ее не узнавал.

Да Звенислава и сама себя не узнавала. Куда токмо подевалась робкая, кроткая душонка?..

У всхода ее поджидала чернавка. С поклоном девка передала, что внизу дожидается ее воевода Крут, и княгиня поспешно спустилась. Сердце у нее колотилось еще пуще, чем когда с Рогнедой разговаривала. Неспроста же дядька Крут позвал за ней в столь поздний вечер. Неужто дурное что-то приключилось? А, может, от Ярослава пришла хоть какая-то весточка?..

Запыхавшись, Звенислава едва не врезалась в воеводу, который измерял широкими шагами сени, коротая время. Она не успела спросить, пошто ее позвали, когда дядька Крут заговорил первым.

— Гонец в терем прискакал, государыня, — он улыбался, и у нее отлегло от сердца. — Все с князем ладно. Отдохнут у черноводского князя и дальше в путь отправятся. Тебе Ярослав велел кланяться.

Закрыв ладонью рот, чтобы подавить всхлип, Звенислава пошатнулась и прислонилась плечом к деревянному срубу. Воевода тут же подскочил к ней, взволнованный без меры.

— Что?.. Что такое? — спросил вполголоса, протянув к ней руку.

Чувствуя, как закипают в глазах слезы, княгиня покачала головой и улыбнулась. Облегчение затопило ее с ног до головы. Как уж она переживала, как тревожилась. А тут просто с чужих слов услыхала, что все с мужем ладно, и с сердца слово огромный булыжник упал. И будто ярче засветила в горнице лучина; словно теплее стало вдруг в тереме. Отогрелась замершая в томительном ожидании княгиня.

— Голова что-то закружилась, — сказала Звенислава голосом, звенящим от тихой радости. — Благодарю за добрые вести, воевода. Притомилась я что-то. Пойду в горницу, поздно уже.

— Конечно, государыня, — дядька Крут по-отечески поддержал ее за локоть, — отдыхай. Завтра еще людей тебе слушать.

Ночь она провела в тревожном полусне, а на утро, как и сказал дядька Крут, сразу после трапезы потянулись в терем люди, искавшие защиты али суда. От имени мужа Звенислава суд творить не могла, поскольку княжью Правду только Ярослав ведал. Но она могла выслушать и рассудить, коли незначительное что с людьми приключалось. С чем посложнее — разбирался уже дядька Крут; но многое до возвращения Ярослава откладывалось. Однако же простой ладожский люд видел свою княгиню; видел, что она о них радеет, и отвечал добротой на ее доброту.

Звенислава уже успела выслушать женщину, которой соседка испортила рубаху, пока те полоскали их в воде у ручья, и мальчишку, которого кожевник обещал взять в подмастерья, но обманул. Нынче людей было немного, чему княгиня радовалась. То и дело она бросала быстрый взгляд в сторону дверей: обычно к ней и дядьке Круту присоединялся еще братец Желан — послушать, понабраться мудрости. Но нынче он не пришел. Нетрудно было уразуметь, почему.

В горницу вошла еще одна женщина. Низко повязанный платок полностью скрывал ее волосы и часть лица, но у Звениславы по шее пробежал холодок. И когда женщина подняла голову, княгиня поняла, почему. На нее смотрели знакомые, холодные глаза. Льдистые, светлые.

— Здрава будь, государыня, — как ни в чем ни бывало сказала ей знахарка Зима.

Пока дядька Крут ошуюю хватал ртом воздух, силясь что-либо сказать, первым порывом Звениславы было кликнуть кметей да велеть им схватить знахарку, пока та ничего не учинила. Она натолкнулась на проницательный взгляд госпожи Зимы и поняла, что та ведает, о чем она думает.

— А ну, кто там… — справившись с собой, дядька Крут шагнул к дверям. Он прокашлялся, чтобы вернуть себе голос, и уже приготовился кликнуть кого-нибудь из дружины, когда Звенислава обернулась к нему и покачала головой.

— Не нужно, — сказала она, едва шевеля губами, и вновь посмотрела на знахарку. — Здравствуй, Зима Ингваровна.

Подойдя к княгине поближе, дядька Крут остановился, широко расставив ноги, и завел на спине пальцы за воинский пояс.

— И ты здрав будь, Крут Милонегович, — знахарка кивнула ему и улыбнулась, словно и не пропадала никуда. Словно ничего не учинила в княжьем тереме. Словно не лежала наверху в горнице княгиня Мальфрида — и не мертвая, и не живая.

Столько времени уж прошло, как в последний раз видали знахарку на Ладоге. Не раз все успело перемениться, но вот нынче ступила Зима Ингваровна в горницу, как будто покинула ее лишь накануне вечером.

Звенислава сжала зубы. Многое, ох, многое хотела бы сказать она знахарке! Бросить ей в лицо все то, что накопилось на душе: как она обманом заставила ее поспособствовать тому страшному, что приключилось со старой княгиней. Как бросила одну-одинешеньку в чужом, незнакомом тереме, неведомо куда запропастившись. Как ей пришлось держать ответ перед князем. Как по ее вине созвали вече, и только светлые Боги отвели от Ярослава беду. Как страшно ей было все это время, и обидно, и горько, ведь она доверилась знахарке, а та ее предала.

Но Звенислава сдержалась. Она больше не девчонка, которую увез из дядькиного терема жених, которого она совсем не знала и которого отчаянно боялась. Она мужняя жена и ладожская княгиня, и не надлежит ей жаловаться подобно малому дитяте.

— Зачем пожаловала к нам, госпожа? — спросила она, приподняв подбородок.

Она чувствовала, как на скулах вспыхнули маленькие алые пятна гневного румянца, и жалела, что их увидят и воевода Крут, и знахарка. Помыслят еще, что она испугалась, хотя на самом деле она разозлилась. И удивилась сама себе: давно ли она серчать на людей научилась?

Воевода Крут подле нее недовольно прокашлялся и переступил с ноги на ногу. Верно, дай ему волю, он уже кликнул кметей и велел бы схватить Зиму Ингваровну. Но чутье подсказывало Звениславе этого не делать. Был бы в тереме князь — он бы и приказал. А нынче княгине казалось, что без него, ей одной не стоит со знахаркой враждовать. Может, она пришла с миром?.. Сама же ведь в терем вошла, никто ее силой не тащил. Ее и искать уже, почитай, бросили — слишком много всего случилось с той поры.

— Не рада ты мне, девочка, — заметила знахарка, и воевода не сдержал усмешки. Госпожа Зима искоса на него посмотрела и улыбнулась своим мыслям.

— Не рада — скрывать не стану, — помедлив, отозвалась Звенислава и поплотнее запахнула на груди меховую накидку. — Много горя ты принесла в этот терем.

— Ой ли? — та скинула с головы платок, и на грудь ей упали две привычных косы.

Ни княгиня, ни воевода не смогли сдержать тихого вздоха. Волосы у знахарки были белыми, как свежий снег, хотя, когда виделись они в последний раз, пряди были темнее вороного крыла.

— Бояре созывали вече, — княгиня и сама не ведала, почему решила об этом рассказать. — Мыслили, повинен князь в том, что с княгиней Мальфридой приключилось.

Рябь побежала по лицу госпожи Зимы при упоминании имени старшей сестры. Но она ничего не сказала и не спросила.

— А я мыслила, что повинна — я, — тихо добавила Звенислава. — Потому что, сама того не ведая, подсобила тебе, — она взмахнула рукой, указав на знахарку.

У той из-под ворота плохонького тулупа выглядывал иногда торквес. Нынче он казался совсем тусклым, хотя раньше против воли притягивал к себе все чужие взгляды, словно нес внутри невидимый свет.

— Моя сестра сотворила великое зло. Не единожды. И за это я с ней расплатилась сполна, — сказала Зима Ингваровна. Она провела ладонью по лицу, словно хотела снять с него паутину, и вновь заговорила твердым, глухим голосом. — Но нынче я пришла не за этим. К чему обсуждать то, что давно быльем поросло. Я знаю, что князь Ярослав отправился бить хазар и княжича Святополка в степь.

Воевода глухо заворчал, словно потревоженный в берлоге медведь, и бросил на знахарку смурной взгляд из-под нахмуренный бровей.

— Дозволь мне остаться в тереме, государыня, — попросила Зима Ингваровна. — Я знаю, что еще пригожусь тебе.

— Нет! — первым выкрикнул дядька Крут, ступив на шаг вперед. Его указательный палец в обвиняющем жесте был направлен на знахарку. — Князь уже однажды исполнил твою просьбу и погляди, как ты отплатила за его доброту! Ты обманывала его с самого начала! Ты ведала, что, пробравшись в наш отряд благодаря своей лжи, доберешься до Ладоги и повстречаешь здесь свою сестру! Ты всегда это ведала. И врала всем нам. Навела морок своим черным торквесом!

Он говорил и шагал в сторону знахарки, пока не остановился буквально в одном шаге от нее, переводя сбившееся дыхание. Чтобы посмотреть ему в глаза, Зиме Ингваровне пришлось задрать голову: ростом она сильно уступала высоченному воеводе.

— Князь мою просьбу исполнил потому, что я тебя из-за Кромки вытащила, из рук самой Мары-Морены выцепила. Тогда-то тебе мой торквес по нраву пришелся, а, Крут Милонегович? Чего же ты молчишь?

И тут Звенислава впервые увидела, как может смутиться всегда уверенный, строгий воевода. Невольно он отступил назад и опустил вскинутую руку. Но на знахарку глядел все еще исподлобья.

— Откуда ведаешь, куда и зачем князь отправился? — пробурчал он себе под нос.

— Как не ведать, коли я в княжестве все это время жила? — отозвалась она спокойно, а потом добавила с лукавой хитрецой. — Ведаю еще, что ты всюду искал меня, воевода.

Дядьку Круту слово ледяной водой из ведра окатили. Он еще раз шагнул назад, не сразу найдясь с ответом, и помотал головой.

— Довольно зубы нам заговаривать, Зима Ингваровна. Нашто в терем пришла, коли говоришь, что и так на Ладоге была все это время? Отчего же на прежнем месте своем не осталась?

Совладав с собой, он сцепил за спиной руки и распрямил широкие, мощные плечи. Не так уж он стар! Есть еще силушка в руках! Крепок еще его удар. Сдюжит он и совладать с бесстыжей знахаркой, коли та удумает их всех за нос водить.

Пока госпожа Зима раздумывала над ответом, а княгиня не отводила от ее лица внимательного взгляда, воевода вновь заговорил.

— Может, ты эдак к брату своему пробраться удумала? Так сразу тебе говорю, я костьми у его клети лягу, а тебе к нему подойти не дам.

— Не ведаешь ты, воевода, за какое дурное дело ты Бёдвара защищаешь, — она печально покачала головой. — Он и волоска с твоей головы не стоит, а ты все — кости да кости. Я же не слепая. Вижу, что ополчился ты на меня.

— Довольно! — Звенислава вмешалась прежде, чем поспел дядька Крут ответить. — Воевода прав, госпожа. Зачем ты пришла нынче в терем, коли жила все время в княжестве?

— Я еще не все долги своей сестре выплатила, — туманно объяснила знахарка. — Нет, ее я не трону больше, — поспешила она добавить, заметив, как помрачнела лицом княгиня. — Это уже ни к чему.

— Воевода верно говорит, — Звенислава снова кивнула в его сторону. — Воеводу Брячислава в клеть посадил Ярослав. Ему и суд над ним творить. Уходи, госпожа, подобру-поздорову, коли пришла ты в терем, чтобы к верной ворожбе воротиться, — она говорила звонко и твердо, и в пустоте горницы ее голос возносился на самый верх, под деревянный, узорчатый сруб, и терем был свидетелем ее слов и обещаний.

— Я пришла не ворожить, государыня, — уже второй раз она назвала так Звениславу, заставив ее сердце биться чаще. Что-то особенно было в том, что исходило это обращение именно от Зимы Ингваровны. — Я ни трону ни Фриду, ни Бёдвара. Могу кровью своей поклясться.

— Не нужно, — против воли Звенислава поежилась.

Из уст знахарки слова о клятве на крови воспринимались особенно пугающе.

— Тогда скажи, зачем ты пришла? — в третий раз спросила она, понимая, что незваная гостья всячески избегала прямого ответа.

— Придет время, когда тебе понадобится моя помощь, — все также туманно ответила знахарка. Ее глаза-льдинки не выражали, но смотрела она прямо на живот княгини, прикрытый поневой, рубахой да длинной свитой.

Звениславе сделалось страшно. Помыслила, может мерещится ей всякое уже? Тревожится она непрестанно, о муже да о дитя, которое носит под сердцем. Вот и мыслил, что всякий встречный уже проведал, что она в тягости, да глядит токмо на ее чрево.

— Я сказала, что не выплатила сестре все долги. Остался еще один. Поэтому я здесь, — знахарка вновь завела запутанные речи. — Прошу, государыня, дозволь мне остаться. Я хочу подсобить.

Звенислава хотела сказать: нам не нужно, чтобы ты подсобляла. Но вместо этого из ее рта будто само вылетело.

— Оставайся, Зима Ингваровна. Обманешь — прогоню.

Довольно скоро Горазд уразумел, что не напрасно старики ворчали, обсуждая замысел князя отправить в поход, не дожидаясь весны. Да и не токмо старики. Воевода Крут хмурился и кряхтел, пока обходил повозки с запасами, которые предстояло тянуть на себе низким, крепким лошадям. Сотник Стемид ему вторил: ударял носком кожаного сапога по высоким колесам, пробовал на крепость деревянные оглобли.

Не зря по зиме не ходили в походы.

Но светлые Боги были все же к ним добры, потому что уберегли от дорожной распутицы и лютых морозов. Стало быть, услышали княжью просьбу, уважили. Не напрасно князь и свою кровь на жертвенный алтарь пролил, а ведь редко такое случалось: нынче вот и по осени еще, когда дружина вернулась на Ладогу из далекого южного терема Некраса Володимировича.

Но даже хоть и благоволила им погода, и не было лютого ненастья, все одно, лошади, повозки и люди разбили скованную морозцем дорогу до вязкой, липкой грязи, что тяжелой кучей оседала на сапогах да деревянных колесах.

Смирные лошадки упрямились, увязали копытами в мокрой земле, и приходилось их подгонять. Кое-где под слоем снега скрывались тяжеленные камни, и коли наезжала на них повозка, то на день пути отставала она от всего отряда, пока рукастые молодцы чинили треснувшие перекладины.

Разлетавшаяся из-под сапог грязь оседала на плащах да портках, и порой пачкала щеки да волосы, коли проносился мимо кто конный. Чаще всего дружина шла молча, хотя Горазд привык, что кмети переговаривались али пели песни иной раз. Нынче им всем было не до веселья: одолеть бы дневной переход, да добро. Шутили да смеялись в основном поутру, когда токмо выдвигались в путь, отдохнув накануне.

Верно, единственным, кто и тени недовольства не выразил, был князь. Ему и не должно. Верхом на Вьюге он скакал то впереди, то позади войска, отправлял во все стороны дозорных, а на вечерних привалах дольше всех задерживался у костра или широким кругом обходил разбитый на ночь лагерь.

Горазд токмо вздыхал, поглядывая на пустое место подле себя. Когда делался князь так задумчив, никто не смел тревожить.

Короток зимний день. Хоть и просыпался лагерь задолго до восхода солнца, и кмети наскоро перекусывали, почитай, еще в предрассветных сумерках, а все же маловато светового дня оставалось войску для дневного перехода. Зимой против лета они вдвое медленнее шли.

Коли кто и роптал, то больше про себя, тихим шепотом, чтоб услыхать никто не мог. Ставший во главе войска заместо дядьки Крута сотник Стемид порешил, что еще пуще воеводы спуску никому давать не станет. Потому и разговоры все досужие быстро им пресекались да болтливые рты разом затыкались. Горазд так мыслил, что строгого воеводу сотник не посрамил.

Люди, прознавшие о войске, выходили их встречать к дороге. Князь воспретил останавливаться в поселениях да крохотных городищах: мол, не летом идем, нечего добрых людей объедать, и потому кметям все норовили прямо в руки всучить впопыхах свернутые ручники. Заворачивали в них хлеб али караваи. А кто поудачливее из дружины был, тот и нарядную ленту с девичьей косы получал. Оберег на счастье да удачу.

Горазд, ехавший подле князя, уже с дюжину таких собрал. Верно, девки мыслили, что высоко он сидит на Ладоге, коли его конь бок о бок с княжьим идет. Горластые дружинники знай себе посмеивались.

— Не вернем обратно Горазда к матери на Ладогу, у него тут пол княжества невест, в каждой деревеньке любушка дожидается. Умыкнут кметя!

Горазд слушал их и краснел, и все косился на невозмутимую Чеславу. Как бы ни помыслила про него дурного! Никакой он не курощуп, но как тут девке откажешь хлеб взять да ленту?.. Как прознал он, что князь воительницу с собой берет, а не оставляет подле водимой в тереме, так воспрял духом княжий кметь Горазд. Тревожился он шибко, что разлучиться им придется, коли уедет он, а Чеслава станет в тереме их возвращения ждать.

Правда, о мыслях своих дурных никому он не рассказывал, даже матушке — срам-то какой. Кметю положено о князе да дружине радеть, приказы исполнять да со всем ног бежать, коли позовут, а не о девках думы думать. Но коли б все так легко было… Как совладать с тем, что на сердце лежало? Тут уж никакие увещевания помочь не могли. Не шла воительница никак из мыслей у Горазда, хоть что делай. Он уже и по утрам в речку нырял — сам так порешил — чтобы голову дурную охладить. И в дозоре стоять вызывался втрое больше прежнего. И сумки переметные дюжину раз укладывал. Уложит — разберет, уложит — разберет. Лишь бы токмо руки занять.

И никак, ну, никак горячее сердце унять не мог. Все мыслил, что нынче не токмо матери да сестренкам надобно из похода привезти что-то. И Чеславе. И всю голову сломал, пока размышлял, чтобы ей по сердцу пришлось. Уж всяко не ленты в косы да не гребни для толстых кос. Может, кинжал добротный с рукоятью из белой кости? Али новенькие ножны из тонко выделанной кожи?

Пойму, как увижу — так порешил Горазд и встряхнулся, велев себе князю в спину глядеть да ни о чем не думать окромя похода. Всякий стыд он растерял с этой воительницей…

А она-то и не ведала ни о чем, поди. Медленно трусила верхом в сторонке. Изредка князь ее к себе подзывал, переговаривались они о чем-то, и Чеслава с каждым таким разговором все больше мрачнела. Раньше бы Горазд князя приревновал, что, мол, с другим Ярослав Мстиславич тайные беседы ведет. Нынче же он коршуном следил за Чеславой. Как та поправляла повязку на единственном глазе, как перебрасывала с плеча на плечо тоненькую косицу.

И ничуть она не дурна, размышлял Горазд. Злые языки болтают, что первое на ум придет, а толком не разумеют ничего. Велика ли печаль, что одноглаза, когда с луком да копьем похлеще многих из дружины управляется, и повязка ей в том не помеха? Не всякий кметь так топором машет, как Чеслава. И княгиней, поди, всячески обласкана. Как-то на вечерней привале Горазд приметил у воительницы новенькую рубаху на подобии тех, что князь носил, токмо узором чуть попроще. Знамо дело, Звенислава Вышатовна справила. Ее рука легко угадывалась.

Еще про Чеславу говорили, что шрам губы пополам некрасиво разделил. Так Горазд того и шрама и не замечал почти! Да и не шибко-то он на ее губы глядел. Недолго и схлопотать за такое, у Чеславы рука тяжелой была. А что коса тонка — так это тоже не беда. Что ему те волосы… коли косу резать придется, раз берет он ее в жены без выкупа, без родительского одобрения.

Тут обычно Горазд поспешно себя останавливал и дальше мечтать не велел. И так вон до чего дошел уже, до свадьбы! Размышляет, станет ли косу резать али нет. Ха! Да Чеслава его взглядом испепеляет, стоит ему токмо о чем-то заикнуться. Какое уж тут сватовство может быть, когда жених перед невестой робеет и слова мудрого молвить не может.

Взять хоть вечер накануне, когда после скудной трапезы сидели кмети вокруг костра, и, редкое дело, князь вместе с ними остался, а не пошел по лагерю бродить. Говорили, как водится, о доме да оставленной на Ладоге родне. А Горазд возьми да спроси у Чеславы, как она глаз свой потеряла. Ух как она по нему глазом полоснула, он даже назад отпрянул немного, а ведь никогда и ничего не страшился Горазд окроме бесчестия.

Ему потом даже князь сказал, что такое у девки не стоит спрашивать, пусть хоть девка и кметем в дружине зовется, и мечом володеет. Горазд выслушал молча, склонив голову, чтобы Ярослав Мстиславич не увидел, как жарко алели его щеки.

А ведь он по-всякому старался! То лучшее место подле костра для Чеславы прибережет, то лишний кусок хлеба для нее припрячет, когда вечерять начинали. То вызовется коня ее к ручью сводить, напоить. Мол, со своим Ветром все равно собирался, чего же и второго жеребца заодно не взять. А вернет уже — и напоенного, и обласканного, и с до блеска натертой шеей. В общем, и так, и эдак Горазд пытался к Чеславе пробиться, да все никак не выходило. Под конец он уже и пригорюнился. Не девка была — кремень. Как терем каменный, ни с какой стороны к ней не удавалось подступиться.

Седмица шла одна за другой, и к исходу третьей они достигли черноводского княжества.

— Там и отдохнем, — сказал Ярослав, когда вернулись дозорные с радостной вестью: мол, до терема один дневной переход остался. — Буян Твердиславич нас попотчует.

Горазд черноводского князя, знамо дело, никогда не видал. Токмо дядьку его, когда тот в ладожский терем наведывался, и они с князем о союзе сговорились. Дядька ему тогда не пришелся по нраву, но кто же кметя спрашивать будет.

— Батька, — к Ярославу, тронув коленями коня, подъехал сотник Стемид. — Надолго мы здесь? — спросил Стемид.

Горазд притворился, что поправляет у своего Ветра подпругу, и повернулся полубоком к двум мужчинам. Сотник, мазнув по нему взглядом, прогонять не стал.

— Седмицу простоим, — князь пожал плечами и похлопал Вьюгу по шее. — Гридь должна отдохнуть. Отсюда уже сразу в Степь отправимся, вместе с черноводской дружиной. И другие князья людей своих дадут. Так мы с Буяном Твердиславичем сговорились.

— Ох, и истосковался я по постели. Хоть и без мягких шкур на скамье спать, а все не на земле! — сотник улыбнулся, предвкушая, как следующую ночь проведет под деревянной крышей терема.

— Еще не скоро поспишь, — князь не сдержал усмешки. — Мы с гридью останемся. В тереме ночевать не станем.

Улыбка у Стемида меркла прямо на глазах у Горазда, и тот на всякий случай опустил взгляд и принялся с особой тщательностью рассматривать упряжь, которую держал в руках. Но сотник, хоть и любил с девками на сене валяться от зари до зори, все же не напрасно был поставлен во главе дружины. Был он первым среди лучших, и дело свое знал хорошо. Стемид вмиг посерьезнел — ни следа не осталось от мыслей про мягкую постель — и искоса поглядел на князя.

— Не веришь ему?

— Я никому не верю, — Ярослав снова дернул плечами и обернулся. Некоторое время он молча наблюдал за движением войска позади себя, а затем снова посмотрел на сотника. — Они хотят малой кровью отделаться, южные княжества. Моей дружиной обойтись. Особливо теперь, когда про Святополка ведают, — произнеся имя брата, он крепко стиснул зубы.

Стемид кивнул. Что тут еще скажешь? Гнилой им попался княжич? Следовало придушить того в люльке?..

Горазд же поглядел на Ярослава Мстиславича так, словно впервые того видел. Прежде-то он про южные княжества ничего такого не слыхал. Кметь разозлился. Вот же! Сами на поклон на Ладогу истаскались, всю зиму покоя от них не было, а тут что удумали! А ведь каганат ладожское княжество и не донимал! Им-то какая печаль, что в Степи творится? Коли б не княжич, может, они и в тереме остались бы. Готовились бы весну встречать да блинцами бы лакомились.

— Ты, батька, один не ходи нигде, — Стемид протянул руку и поверх плаща тронул князя за плечо. — Без нас.

— Мне еще тебя в няньках не хватало, — усмехнулся тот.

— Мне воевода Крут голову открутит, коли с тобой что приключиться. Ты прости уж, но его я шибче тебя боюсь, — сотник засмеялся, но глаза его не улыбались. — Пошто дразнить дурных людей. Многие небось зло на тебя тут затаили.

Стемид говорил серьезно, отбросив свое напускное, привычное веселье. Горазд прикусил губу: коли влезет нынче в разговор, ему несдобровать. А так-то он тоже чаял князя уговорить. Но тот и не мыслил сопротивляться.

— Дядька Крут и меня из-за Кромки достанет, — Ярослав Мстиславич поправил на затылке завязки ремешка, который удерживал волосы, и кивнул сотнику. — Добро. Делай, как знаешь.

Больше ни о чем не говорили. Спустя время Горазд придержал поводья, чтобы медленно отстать от князя и сотника. Поравнявшись с Чеславой, он посмотрел на воительницу — спокойную и невозмутимую, как скала посреди бушующего моря.

— К вечеру доберемся до черноводского княжества, — заговорил он, решив, что надо как-то начать, — так дозорные сказали.

— Я слыхала, — все так же безучастно кивнула Чеслава, смотря прямо перед собой. За спиной у нее висел колчан, полный стрел, а пристегнутый к седлу лук покачивался справа у бока.

Горазд залюбовался воительницей: выпрямленная спина, вздернутый к небу подбородок, чуть нахмуренные светлые брови и стянутые в тонкую нить губы. Сразу видно, не какая-то балаболка да вертихвостка, что токмо с лавки на лавку прыгать умеет!

— Звенислава Вышатовна сказывала, что черноводский князь Некраса Володимировича на дух не переносил. Ни на одно празднество никогда не звал, — слегка повернув в его сторону голову, сказала Чеслава.

Горазд едва в седле не подпрыгнул — до того не ожидал. Выбившаяся из тонкой косы прядь упала воительнице на лицо, и та завела ее за ухо. Проследив за ее движением, кметь с трудом вздохнул и едва вспомнил, о чем они говорили. Перед глазами так и стояла картина: вон от сам касается ее волос, ведет пальцами по щеке и виску, касается нежной кожи за ухом…

Он потряс головой и пожалел, что нет под рукой ведра с ледяной водой — разом бы охладился!

— Ярослав Мстиславич черноводскому князю тоже не больно-то доверяет, — сделав над собой усилие, заговорил Горазд и порадовался, что голос почти не дрожал. — Сказал сотнику Стемиду, что в тереме ночевать не станет.

К его удивлению, для Чеславы это словно и не было чем-то дивным. Словно иного она и не предполагала. Воительница в ответ на его слова лишь одобрительно покивала.

— Конечно, — сказала она. — От таких союзов добра не жди.

— Каких таких? — спросил Горазд, чувствуя себя подле нее несмышленым, глупым мальчишкой.

— На княжича Святополка многие, очень многие нынче озлоблены, — вместо прямого ответа отозвалась Чеслава. — Мыслят, что есть вина и у нашего князя.

— За брата-то он не в ответе, — приглушенным голосом, почти шепотом выдохнул Горазд. Разом сделалось ему холодно и неуютно, хотя еще мгновение назад было все ладно.

— Это ты людям скажи, у которых хазары, науськанные княжичем, землю, урожай да избы пожгли, — Чеслава с горечью покачала головой и нахмурилась пуще прежнего. — В черноводском княжестве Ярослава Мстиславича не ждут друзья.

Громко цокнув, она поджала губы, но, увидев, как пригорюнился Горазд, внезапно улыбнулась, а у того сердце в пятки ушло.

— Гляди веселее, княжий кметь. Ярослав Мстиславич не печалится, и нам негоже.

Все-таки улыбка превращала воительницу в невероятную красу, пусть и надвое у нее были рассечены губы. Горазд токмо глазами хлопал, любуясь Чеславой.

В тот день князь велел остановиться на ночлег, когда еще солнце толком не зашло. Не хотел въезжать в черноводский терем вечером, под покровом темноты, потому и пораньше приказал лагерь обустраивать. А поутру выдвинулись они в последний переход перед долгожданным отдыхом, и ровнехонько к полудню увидали с невысокого холма раскинувшийся в низине черноводский терем.

Горазду и еще дюжине кметей князь повелел ехать вместе с ним, а все оставшееся войско вместе с сотником Стемидом отправилось разбивать лагерь в сторонке от деревянного частокола, который окружал терем. После долгой, тяжелой дороги гридь да и сам князь выглядели измотанными. Грязная, покрытая толстенным слоем грязи одежда — у Горазда с плаща целые куски, бывало, откалывались. Давно нечесаные, немытые волосы; нестиранные рубахи. Лица у многих заострились, посуровели. Под уставшими глазами залегли темные, глубокие тени.

Ни один поход никому не давался легко, а уж такой, в который отправилась ладожская дружина — и подавно. Добро, что целыми и невредимыми добрались все кмети. Никого не потеряли в пути.

Ну, ништо. Теперь седмицу отдохнем, мыслил Горазд. Друзья — не друзья, а союз заключен, да и немалое войско стоит у Ярослава Мстиславича за спиной. Примет их хлебосольно черноводский князь, куда ему деваться? Попарятся кмети в бане, отведают свеженького хлебушка. Переведут дух да наберутся сил, чтобы через седмицу отправиться дальше — на сечу с клятым хазарским отродьем.

Их встречали. Горазд старался потише вертеть головой по сторонам, но уж больно любопытно ему было поглядеть на городище, окружавшее терем. Казалось все чудным, непонятным. Прям как в гостях у Некраса Володимировича — Горазд тогда все тоже дивился тому, что и одежа у них от ладожской отличалась, и избы, и даже хлеб другим совсем был!

Срам какой — девки поневу не носили!

Он сперва уразуметь не мог, что такое, неужто каждая первая бесстыжей была. Потом добрые люди объяснили, что мир за ладожским княжеством огромен, и все по-разному живут. Вроде понятнее стало, но качать головой Горазд не перестал: без поневы все равно срам! Хоть на Ладоге живешь, хоть где!

Вот и нынче, разглядев получше девок, вышедших встречать ладожскую дружину, Горазд поспешно отвернулся и уставился на макушку своего Ветра, который смешно шевелил ушами. Заметившая его терзания Чеслава развеселилась и даже склонилась в его сторону через седло.

⁃ Ты не тревожься, девки тебя не съедят! — она улыбнулась.

⁃ Я и не тревожусь! — буркнул Горазд.

Больно надо, на срам такой глядеть!

Черноводский князь с несколькими ближниками встречал их за воротами. То ли заранее Горазд дурно к нему был расположен, то ли и взаправду все так и было, но князь ему не пришелся по нраву. Другое дело, что его, кметя, о том и не спрашивал никто.

Буян Твердиславич, черноводский князь, зимами годился Ярославу Мстиславичу в отцы. Был он низок и черноволос, и волосы его напоминали жесткую солому. А вот бороды али усов он совсем не носил — токмо черную короткую поросль на щеках да подбородке. На лицо был он смугл, даже нынче, в середине зимы, когда уже не светило жгучее степное солнце. Со стороны, коли не знать, по первости и с хазарским воеводой его можно было спутать.

Горазд решил, что рта сегодня вовсе не раскроет. Чтобы дурные мысли наружу не вырвались.

У черноводского князя и голос был под стать лицу: тяжелый, скрипящий, похожий на воронье карканье.

Терем Горазду после ладожского показался бедным да ветхим. Низенький какой-то, маленький. Ни гридницы отдельно стоящей, ни резных украшений на крыше да башенках, ни деревянной росписи — ничего не было! Даже вежи не было, а ведь и дитя знает, что без вежи нет и терема! Но Ярослав Мстиславич лица не кривил, и кметю не предстало.

Внутри двора оба князя спешились и обнялись, крепко придерживая друг друга за плечи. Приезд гостей не был встречен привычным собачим лаем, как бывало на Ладоге, когда собаки рвались к своему хозяину.

⁃ Тяжелый путь проделало твое войско, — сказал Буян Твердиславич, оглядывая ладожских дружинников, которые также спешились вслед за своим князем.

Проследив за его взглядом, Ярослав сдержанно кивнул.

⁃ Где же все твои хоробрые воеводы? — продолжая рассматривать людей за спиной князя, спросил Буян Твердиславич. Разглядев среди них девку, он вскинул темные брови и даже вперед чуть подался.

— Неужто на Ладоге оставил?

Недобро прозвучали его последние слова, хотя и попытался он смягчить их улыбкой. Но слишком уж притворной показалась она Горазду. И правда, Ярослав Мстиславич взял с собой нынче одну молодшую гридь, лишь Лутобор был из старшей дружины.

⁃ Воеводы с войском, — сухо отозвался ладожский князь. — Где ж им еще быть.

Коли не пришлось по нраву его ответ Буяну Твердиславичу, то ничего тот не сказал. Кивнул и отвернулся, наконец, от Чеславы, замершей в сторонке с каменным лицом.

⁃ Лазню мы вам истопили. Отдохните с дороги-то, а после потолкуем. Пир будет! — сказал черноводский князь и снова улыбнулся — также притворно.

Нет, не напрасно он Горазду с первого взгляда не понравился. И на хазарина лицом не напрасно тот был похож — смуглый, черноволосый. И нос у него был заостренный да горбатый — ну как есть, птичий клюв! И глаза раскосые… Видно, немало там всякой крови было намешено.

А как настала пора в бане мыться, про которую черноводский князь сказал, что истопили ее для дорогих гостей, так еще пуще прежнего пришлось Горазду дивиться. Дома-то, на Ладоге, какие бани были? Добротный сруб на пять стенок, с лавками, ковшами да ушатами с водой, все как положено. С пушистыми, душистыми вениками да с сухими травками, развешанными по углам.

А тут? Стыд сказать, в печи мылись! Горазд как увидал впервые, так едва рот закрыть смог. Летом-то, в тереме Некраса Володимировича, в лютую жару все из колодца водой поливались — хоть самую малость прохладнее становилось. В баню толком, считай, и не ходили. Потому-то тогда Горазд и не понял, что про привычную, добрую баньку в южных землях и не ведает никто! А в холода прямо в печь залезают! Не бывать от такого мыть добру, это любой дурак скажет.

Это ж еще придумать надо, чтобы в печь сперва доски укладывать, а поверх — влажное сено, да ушат с горячей водой ставить. Закрывались заслонкой да мылись изнутри. Горазд думал все, как вернется на Ладогу да матери с сестренками расскажет — то-то потеха будет! Еще и не поверят ему на слово. Да он и сам бы не поверил, коли б где услыхал — глупость ведь несусветная. Да, с родимой банькой ничего не сравнится.

Худо-бедно, но опосля лазни позвали их в терем на пир. Та гридница ладожской была не чета! Втрое, кабы не вчетверо меньше. Темная, окошек мало совсем, лучины да жировики через одного горят. Балки под деревянным срубом никак не украшены, ставни узором не покрыты. Да и стол скуден угощениями был. От хозяев терема пришел на пир князь с несколькими воеводами, да и все. Никого больше из дружины Горазд не видел.

Ярослава Мстиславича, сменившего рубаху на чистую, припасенную княгиней еще на Ладоге, с почетом да уважением усадили во главе — прямо напрочь черноводского князя. Хмельной мед ему, как водится, подавала княжья дочь, да токмо он в ее сторонку и не глядел. Горазд наравне с другими кметями из молодшей дружины сидел на другом конце стола, а подле князя остался токмо Лутобор. Тот с Ярослава Мстиславича глаза не спускал: верно, крепко о том наказал сотник Стемид.

Сперва подняли чаши во славу Богов, которые уберегли ладожское войско в пути, а после — за здравие двух князей. Поговорили немного про разбитую, едва проходимую дорогу, да как увязали в грязи груженые всяческим добром повозки. Буян Твердиславич пожаловался на учиненные хазарами бесчинства — разоренные земли, сожженные избы, попорченный урожай.

Княжича Святополка вслух никто ни разу не помянул, хотя немало о нем сказали исподволь, вскользь. Ярослав Мстиславич токмо мрачнел лицом да стискивал зубы. Как потрапезничали, то разогнали всех прислуживавших девок да холопов, чтоб лишних ушей за столом не осталось. Не терпелось Буяну Твердиславич о грядущих делах поговорить. Горазд едва носом не клевал уже, до того глаза слипались. Час-то поздний. В дороге они ранехонько укладывались — темнело-то тоже рано. Он сжал зубы, подавив очередной зевок, и покосился на князя — тот как раз склонился к Лутобору и негромко что-то тому говорил.

— Я весть во все княжества отправил еще накануне, когда твое войско заметили. К концу седмицы жду в тереме всех князей, чьи земли клятые хазары растоптали: из стародубского княжества, из согожского, туровского, овручского да чердынского.

Горазд таких названий, о которых Буян Твердиславич говорил, и не слыхал никогда. Немало, ох, немало землей попортили хазары, коли так много князей съедутся. Почти все южные княжества беда затронула.

— Еще слухи до нас дошли из каганата, что воевода хазарский, который во главе войска стоит, не в почете теперь у их главного князя, — Буян Твердиславич казался довольным. — Не дождется от него подмоги Багатур-тархан.

— Отчего же не в почете? — заинтересованно спросил Ярослав.

Ладожское княжества было от границ каганата далече, и такие слухи нескоро его достигали, коли вообще доходили. Разве что гости заезжие могли порадовать занятной басней. Раньше так было. Но этой зимой многое на Ладоге изменилось.

— Про это уж мы не ведаем, — Буян Твердиславич развел руками. — Да мало ли что степные псы могли не поделить! Жаль, не велел их главный князь воеводу своего конями разорвать! Вот было бы нам облегчение.

По столу пробежали сдержанные смешки, и Горазд, не сдержавшись, тоже хмыкнул. Да, что тут скажешь, было бы славно!

Единственным, кто не улыбнулся даже, был ладожский князь. Подвинув к себе кусок начертанной вручную карты, он пристально в нее взглядывала и изредка шевелил губами. То ли шептал что-то, то ли считал.

— Седмицы две, думаю, мы тут простоим, — невпопад сказал Ярослав, оторвавшись от созерцания пергамента. — Войску отдохнуть надобно. Да и пока князей дождемся, пока они на свои земли воротятся, пока дружины соберут…

Буяну Твердиславичу услышанное пришлось не по нраву. Пристально наблюдавший за ним Горазд заметил, как князь нахмурился и недовольно поджал губы. Царапнул себя пальцами за подбородок, покрытый черной, короткой порослью, и одарил Ярослава Мстиславича холодным взглядом.

— Больно уж долго, — буркнул он.

— Мы куда дольше сюда добирались, — ладожский князь пожал широкими плечами, обтянутыми беленой рубахой. — Нам предстоит великая сеча. Гридь должна отдохнуть.

Нехотя Буян Твердиславич признал его правоту. А Горазд все думал: куда же ты торопишься, черноводский князь?..

— Ведаешь ли ты, сколько мужей собрал у себя хазарский воевода? — Ярослав посмотрел на черноводского князя.

Поразмыслив, тот покачал головой.

— Немало. Как их сосчитать? Спроси: сколько в степи песка, и я тебе также отвечу, — Буян Твердиславич хмыкнул. — Но меньше, чем по весне у Багатур-тархана было. Они ж грызутся меж собой в каганате, словно дикое, бешеное зверье. Вроде как одного сына у него еще недавно убили.

— С хазарской конницей трудно будет тягаться, — сказал Ярослав Мстиславич, сызнова подвинув к себе карту.

— Наша, небось, не хуже. Не одну дюжину лет с ними соседствуем! — Буян Твердиславич сжал тяжелый кулак и опустил его на столешницу.

Его воеводы молчаливо покивали, а после промеж ними пробежал негромкий шепоток. Говорили да все косились на ладожского князя.

— Может, в ловушку удастся их заманить, — размышляя вслух, Ярослав потер виски. Он поглядел на черноводского князя, решив, что пора и честь знать. Довольно засиделись за столом. Он уже собрался откланяться, когда Буян Твердиславич прищурился и ударил по больному.

— А сколько молодцев у брата твоего в дружине?

Ярослав едва заметно вздрогнул — Горазд понадеялся, что, окромя него, никто и не увидал.

— Мало, — коротко отрезал князь. И ничего больше не добавил.

На том и закончили. Ярослав встал из-за стола и поблагодарил за радушие и угощение, и кмети поднялись за ним следом. Как вышли из душного, темного терема на свежий воздух, так князь махнул рукой, подозвав к себе Лутобора и Горазда. Втроем они отстали от кметей, ушедших вперед, но Ярослав молчал до тех пор, пока не ступили они за ворота, и не осталось подворье черноводского князя у них за спиной. Лишь тогда он заговорил.

— Хочу Святополка весточку послать, — сказал он Лутобору.

Гридень вскинул на него взгляд, но смолчал, вопросов праздных задавать не стал. Ярослав же хмыкнул и достал припрятанный за пазухой сверток. Чутьем Горазд уже понял, что сейчас увидит. Так и оказалось: размотав тряпицу, князь сжал в кулаке перунов оберег на тонкой цепочке. Он передал его Лутобору и наказал.

— Излови хазарского дозорного да отдай ему это. И вели, чтобы непременно братцу моему в руки оберег попал. А Горазд тебе в том подсобит.

У Лутобора, который не ведал ничего об обереге, едва глаза на лоб не вылезли: до того чудным показался ему княжий приказ. Но спрашивать он у князя ничего не стал. Вся дружина ведала, что вопросы досужие тот не любил.

— Через седмицу отправитесь, не раньше, — добавил Ярослав. — А пока храни у сердца да не смей никому показывать. Никому.

— Добро, князь, — Лутобор склонил голову.

— А пока обождем. Они нас тоже ждут. Коли не явимся в срок, станут дозорных все ближе и ближе к княжеским землям отправлять. Тогда-то его и изловите.

Сидя в своей палатке, Иштар с нетерпением прислушивалась к шуму, который доносился снаружи.

Впрочем, она была почти уверена, что ей не послышалось: отец велел войску готовиться к бою, потому и весь лагерь разом пришел в движение. Кричали мужчины, ржали лошади, звенела вздеваемая броня да поскрипывали перекинутые за спины колчаны.

Взволнованная, Иштар не могла сидеть и потому вскочила на ноги, прижав к груди руки. Сердце учащенно билось, и она чувствовала, как раскраснелись всегда бледные щеки.

Наступил миг, которого она так долго ждала. Наступила миг, когда, наконец, решится ее судьба.

После цветка она получила от Барсбека одно-единственное, коротенькое послание. Однажды Иштар вошла в палатку и увидела, что поверх ее кафтана лежит камень с выцарапанным знаком. Как-то забавляясь, отец научил ее понимать кое-какие символы, и потому она узнала изображение на камне.

«Жди».

Вот и все, что сказал ей Барсбек, но Иштар и этого было довольно. И она послушно приготовилась ждать. В этот раз — столько, сколько потребуется. Он ее не оставил. Он наблюдал за нее и даже как-то умудрялся передавать короткие послания. Где же он схоронился? Как избежал отцовского возмездия али погони?..

Быть может, затерялся Барсбек среди многочисленного войска? Не все хазары Барсбека в лицо знали, да и нынче созвал Багатур-тархан под стяг людей из разных, отдаленных земель каганата. Многие и речь друг друга с трудом понимали, потому как родились кто на севере, кто на юге, и говорили на разных наречиях.

В такой-то толпе нетрудно скрыться, коли голову склоненной к земле держать да особо не с кем не сближаться. От мысли, что Барсбек может быть так близко, совсем рядом, у Иштар вскипала кровь. Порой ей хотелось бежать неведомо куда и зачем, приложив руки к груди — рвалось наружу любящее сердце.

Но, послушная, Иштар целыми днями сидела в палатке и выходила куда-либо не иначе, как по приказу отца. Порой она отбрасывала в сторону полог и любовалась ясным небом, или же вставала в полный рост возле палатки и наблюдала за жизнью лагеря.

Она не надеялась, что своей покорностью сможет усыпить бдительность отца, и тот отзовет приставленных к ней стражников или прикажет разрезать веревку, за которую она была привязана к одному из них.

Нет, Иштар не была настолько глупой. Она знала, что Багатур-тархан ей не поверит, и бдительности не утратит. Барсбек велел ей ждать, вот она и ждала, проводя бесконечные длинные дни в одиночестве в палатке.

А выходила она из нее редко еще и потому, что не желала с Саркелом встречаться. А отец, затеяв в очередной раз хитрую интригу, к этому ее и не принуждал. Иштар уже всю голову сломала, размышляя, почему так? Сперва велел ей под руса лечь, соблазнить его взглядом томным с поволокой да танцем огненным, опоить его, кровь взбудоражить так, чтобы себя без Иштар не мыслил, жизни без нее не знал боле.

А нынче же отец велел ей в сторону отойти, взгляда на Саркела не поднимать, губ алых не разжимать.

Иштар и не печалилась. А порой, слыша голос Саркела снаружи поблизости, кривилась в злой усмешке. Прогуливался, сердечный, мимо ее палатки, все свидеться пытался. Правда, порой кипела в ней горячая степная кровь, и откидывала она полог палатки, и выходила наружу, чтобы уже в спину Саркелу поглядеть. Ведала, что глупо то было, но не могла уж удержаться.

И коли бдительность отца она усыпить не смогла бы вовек, то вот хазары, ее охранявшие, вскоре и позабыли будто, за что Иштар сперва на цепь, а затем на веревку посадили. Нет, одну они ее всяко не оставляли, жизнями дорожили да ведали, что за ослушание бывает.

Но вот за языками при ней вскоре следить перестали, переговаривались о всяком прямо возле ее палатки. Так Иштар и узнала, что попал ее отец в немилость новому Хазар-Кагану. А старый, которому смерть пророчили, ее и встретил, еще по осени. Наследнику же его не по нраву пришлась своенравность Багатур-тархана. Потому-то и не возвращался отец ни в столицу каганата, ни во дворец свой.

И войско его уменьшилось. Иштар не умела считать, но казалось ей, что даже прошлым летом больше людей Багатур-тархан под свой стяг собирал.

Может, из-за этого и Барсбек к отцу ее не вернулся. Ведь предал же почему-то военачальник своего господина. Уж всяко не из-за одной любви к ней. Не верила Иштар, что имела она такую власть над Барсбеком. Не верила, что ради нее тот отвернулся от Багатур-тархана, от людей своих, от тех, кого знал сызмальства. Стояло за его решениями нечто большое, ей пока еще неведомое.

Когда еще сильнее зашумело по ту сторону палатки, Иштар откинула полог и вышла наружу, встретившись взглядом со своим сторожем.

— Войско выдвигается? — спросила она, постаравшись, чтобы голос не дрогнул, не выдал ее душевного волнения.

— Да, — коротко ответил хазарин и отвернулся поскорее от нее, словно не желал видеть ее лицо.

— Тебе здесь велено оставаться. Сиди тихо, хатун. Не то беда приключится.

Иштар фыркнула и величественно поправила накинутый на плечи кафтан. Станет ей еще какой-то воин без имени указывать, как себя вести. Она и не собиралась дурного ничего делать. Еще в битву не хватало угодить, чтобы зацепила ее случайная стрела, али, того хуже, сызнова в полон взяли.

Прищурившись, Иштар всматривалась вдаль: туда, где в небо возносились столпы пыли, поднятые лошадиными копытами. Где раздавался громкий, воинственный клич, да хазары гремели оружием, готовясь к битве. Пронзительно пел боевой рог, звенела броня, ржали разгоряченные лошади.

Иштар прикрыла глаза, вслушиваясь в окружавший ее шум. Она родилась в степи и впитала эти звуки с молоком матери. Горячая кровь кипела в ней, когда звучала песня боевого рога, и даже ненависть к собственному отцу не могла заглушить зова предков, зова ее наследия. Наяву и в мыслях она видела, как на ходу вскакивают воины в седла и несутся в бесконечную, бескрайнюю даль — туда, где виднелся кусок серого неба, укрытого облаками. Несутся навстречу своей смерти.

Лагерь медленно опустел. Отец уехал раньше многих — Иштар слышала, как говорили о том воины. К ней в палатку, разумеется, и не помыслил заглянуть. Она и не шибко печалилась. Коли есть на то воля Великого Тенгри, больше отца она никогда не увидит.

Волнение охватило ее всю, мешая складно мыслить. Ее распирало изнутри от желания занять чем-то неугомонный разум, найти себе дело, чтобы отвлечься. Никак она не могла усидеть на месте — не в такой час.

Вновь и вновь выходила Иштар из палатки и стояла у полога, вглядываясь вдаль под насмешливыми взглядами двух своих сторожей.

— Нетерпелива ты, хатун, — один из них, не выдержав, первым заговорил с ней, что случалось редко. — Еще и битва не началась, а ты уже извелась вся. За Багутур-тархана, поди, тревожишься?

Иштар улыбнулась ему притворно и кивнула, поджав губы. Конечно, она за него тревожилась. Тревожилась, чтобы поскорее отец встретил свою смерть. Проклянут ли ее Боги за такие мысли? За то, что была ему недостойной дочерью? Об этом она не печалилась. Гнева Великого Тенгри Иштар не боялась. Гораздо хуже всю жизнь рабыней прожить бессловесной — вот этого она страшилась.

И больше к тому, что было, возвращаться не намеревалась. Не станет она приказы отца выполнять, соблазнять по его слову мужчин. Довольно с нее. Однажды она уже готова была умереть, чтобы не вернуться к Багатур-тархану да не достаться Саркелу. И нынче твердо уверена была Иштар, что и во второй раз не дрогнет, коли придется выбирать между смертью и долгой жизнью рабыни.

Закончился тот день, и наступила ночь. Ее Иштар провела в бердовом полузабытьи. Ей снилась битва, снились смерти. В ее сне степные птицы парили над полем брани и клевали тела павших от вражеской стрелы, копья, меча. Громкий клекот пронизывал небесную гладь, и хлопки могучих крыльев заглушали все иные звуки.

Несколько раз Иштар просыпалась от предчувствия беды, которое сдавливало ей горло, не давай дышать. На рассвете она окончательно смирилась и больше уже не пыталась заснуть: не хотела вновь возвращаться в тот сон, где птицы выклевывали у мертвых глаза. Боялась увидеть среди них знакомые лица.

Вскоре после рассвета, с той стороны, куда ушло накануне войско, показался темный дым. Ветер донес до небольшого отряда оставшихся в лагере людей запах гари и жженых тряпок, запах дегтя и опаленного дерева. А затем — запах сгоревшей плоти.

Теперь уже не одна Иштар всматривалась в горизонт, в ожидании неведомо чего. Сторожившие ее хазары, несколько лекарей, пара дюжин воинов и рабы вглядывались вдаль вместе с нею и пытались по знакам прочитать исход схватки.

Едва отгорел рассвет, и набежавший ветер разогнал душное, смрадное облако запаха, пришедшего с поля боя, как небо заплакало. В степи начался дождь. Когда первые капли упали ей на темечко, Иштар сперва даже не поверила. Погрешила на птицу да на собственное изображение. Но потом в пыли появились темные круги, и прочие хазары стали задирать к небу голову.

Сперва мелкий, вскоре он зарядил сплошной стеной. На памяти Иштар, зимой в степи дожди не шли никогда. Она ни одного не видела за всю свою жизнь. И без того на диво мягкая выдалась зима: ни ветер лютый не бушевал почти, ни морозы не сковывали жизнь на долгие седмицы. Уже второй раз подряд миновали их те холода, которыми любили пугать молодежь старики.

Но дождь…

Не прогневался ли на ее отца еще и Великий Тенгри? Ни один хазарин не скажет, что дождь во время битвы — то милость Богов.

Среди мужчин прошел шепоток, другой, третий, и Иштар вся обратилась вслух. Она намокла уже изрядно, но в палатку не уходила. Боялась пропустить, коли заговорят они о важном. А вдруг решат от Багатур-тархана прямо сейчас отречься? По всему выходило, что не сопутствовала ему уже прежняя удача. А кому же нужен такой вождь?

Слишком хорошо это было бы, потому Иштар всерьез и не надеялась на подобный исход. Лишь в мечтах его воображала.

Но дождь и впрямь растревожил воинов. Все сошлись на том, что не быть добра от такой погоды.

— Может, русы захлебнуться, — засмеялся один из стражников Иштар, и его смех подхватили другие хазары.

Она же прикусила губу, надеясь, что в грязи увязнет отцовская лошадь да сбросит своего седока на землю.

Дождь прибил запах гари к земле, и даже пыль уже не поднималась к небу в той стороне, где шла битва. Лишь косые полосы разрезали вдали небо, и неподвижное облако серого тумана висело над степью.

— Что мой отец приказал вам на случай, если проиграет? — спросила Иштар, постаравшись, чтобы голос прозвучал равнодушно и беспристрастно.

Опасно ей было задавать такой вопрос, но она хотела знать. Не мог же Багатур-тархан об этом не подумать?..

Отец всегда был осторожен и предпочитал просчитывать все на несколько шагов вперед. Впрочем, в последнее время и он стал слишком самонадеян, совершил несколько ошибок одну за другой. Потому и в немилость новому Хазар-Кагану угодил. Все из-за непомерной гордыни.

— Отчего ты спрашиваешь о таком, хатун? — стражнику ее вопрос не понравился. Крепче сжав ладонь на рукояти копья, он повернулся и недовольно поглядел на Иштар.

Та обхватила себя за плечи руками, чтобы казаться слабее, и тихо произнесла, непрестанно дрожа.

— Мне страшно. Вот и всякие мысли лезут в голову.

— Ступай-ка ты тогда лучше в шатер. Да подыщи себе сухой кафтан. Вон, промокла вся, — и стражник насильно подтолкнул ее в спину в сторону палатки.

Он приоткрыл ей полог, и у Иштар не осталось другого выхода. Пригнувшись, она послушно шагнула вовнутрь и опустилась на толстую шкуру. Дождевые капли скользили по ее лицу, и вода стекала с ее мокрых волос на землю.

Она завязала свои косы в тугой узел и покрыла голову платком, плотным жгутом завязав концы. Скинув на землю насквозь мокрый кафтан, Иштар надела другой — попроще, но потеплее. Ее била крупная дрожь: то ли от страха, то ли от холода. Она уже и сама не могла разобрать.

Стены палатки приглушали доносившееся снаружи звуки, и теперь она не могла смотреть на небо, пытаясь угадать, что происходит там, где Багатур-тархан сражался с русами. Иштар чувствовала себя так, словно ее отрезали от внешнего мира, и она оказалась в полнейшем одиночестве в клетке. Хотя раньше палатка ее никогда не тяготила, и она с удовольствием скрывалась в ней от всех прочих.

Она не знала, сколько прошло времени, когда ее внимание снова привлек знакомый шум. Но она как раз согрелась, когда поверх кафтана завернулась еще и в меховую шкуру.

— Стрелы, стрелы! — заорал стражник, к которому она была привязана веревкой, и в его голосе явственно прозвучал страх.

Раздались первые людские вскрики и стоны раненых. Засвистели в воздухе стрелы. С тошнотворным звуком вспороли копья человеческую плоть. Разнеслось вокруг испуганное, лошадиное ржание, а следом — топот копыт.

Зажав уши, Иштар ничком бросилась на шкуру и приникла к ней, затаившись. Она не слышали ни звука рога, ни боевого клича, на губах с которым шли на гибель войны. Ничего не нарушало тишину, кроме грохота, когда падали на землю тела, да скрежета стали.

— Иштар!

Она не поверила сперва, когда услышала голос Барсбека, посреди всего звона, и шума, и криков раненных. Подумала, что помстилось, что в ожидании тронулась рассудком, вот и кажется теперь всякое.

— Иштар! — снова позвал он, и она почувствовала, как быстро-быстро забилось сердце.

Она уже подскочила на ноги, когда веревка, за которую она была привязана, натянулась. Кто-то дернул ее с той стороны палатки, и Иштар рухнула на землю словно подкошенная. Волоком она проехала по шкуре, отчаянно пытаясь уцепиться хоть за что-нибудь, и врезалась в полог палатки, который натянулся так, что заскрипели удерживающие его палки. Но сила, с которой ее тянули, была велика, и в конце концов Иштар невольно снесла палатку и оказалась снаружи. Там она увидела, что стражник с ее веревкой в руках вскакивает на коня.

Она громко, на разрыв закричала и беспорядочно зашарила вокруг руками, ища нож, меч, наконечник копья — что угодно, чтобы перерубить веревку. Удерживающий ее хазарин обернулся на мгновение, и по его лицу расползлась презрительная гримаса. А затем он ударил пятками коня, и Иштар, крик которой так и застыл в воздухе, прикрыла глаза, приготовившись к неминуемой смерти.

Ей навстречу летела земля из-под лошадиных копыт, проносились справа и слева палатки и перекошенные от ужаса лица мертвых воинов. Поначалу лошадь стражника шла медленно, но с каждым шагом она все набирала и набирала ход, и Иштар ощущала, как истончается, рвется на спине плотный кафтан, который она надела. Ногу, за которую цеплялась веревка, она и вовсе уже не чувствовала — из-за боли казалось, что ее уже оторвали.

Все закончилось так резко, что она и опомниться не успела. Со свистом стрела перерубила веревку, и на мгновение Иштар повисла на тоненьком волоске. Но с глухим звуком лопнул и он, и вторая стрела Барсбека настигла стражника. Застонав, тот свалился с коня, словно мешок, и к моменту, как коснулся земли, был уже мертв. Стрела с наконечником-полумесяцем перерезала ему горло, и он захлебнулся собственной кровью.

Прямо над Иштар раскинулось бесконечное, необъятное небо. Она не могла пошевелиться. Только чувствовала, как бегут и бегут по щекам слезы, пока не увидела склонившегося над нею Барсбека. До своего последнего дня не забудет она ужас на его лице, когда он посмотрел на нее. И тотчас дикий, первобытный страх сменился небывалым облегчением. Барсбек рухнул рядом с ней на колени, обнял за плечи и прижал к своей груди, качая, словно дитя.

Вокруг стояла пронзительная тишина, нарушаемая лишь несвязным бормотанием мужчины.

— Я убил бы его еще тысячу раз, — шептал Барсбек в исступленной злобе, а у Иштар даже не было сил, чтобы поднять руку и погладить его по грязной, закопченной, покрытой пылью и потом щеке.

«Я жива», — хотела шепнуть она, но из губ вместо слов вырвался лишь тяжелый стон. Она моргнула и поняла, что все еще плачет. Ей хотелось сказать ему, как она отчаянно ждала его и надеялась, но голос не слушался. Иштар могла лишь смотреть Барсбеку в глаза и тонуть, бесконечно тонуть в любимом взгляде.

— Все, Чичек, все, — встрепенулся Барсбек и вскочил на ноги. — Скоро все закончится. Я здесь.

Он пошатнулся, но устоял и донес Иштар до лошади, крепко прижимая к груди.

— Нужно ехать, — сказал он и помог ей взобраться в седло.

Застонав и прокусив губы, она кое-как схватила поводья ободранными пальцами и попыталась разлепить мокрые от слез глаза, чтобы посмотреть на своего спасителя.

Барсбек был ранен. Она видела, что у него на боку расплывалось багряное пятно. Он пытался прижать рану ладонью, но, плюнув, срезал с первого попавшегося мертвого хазарина часть кафтана и, скомкав ткань, запихнул ее под тонкий нагрудник.

— Как ты здесь… — с трудом прохрипела Иштар.

Она провела по затылку ладонью и посмотрела на свои пальцы. На них, влажно поблескивая, осталась кровь. Двигаясь осторожно, она огляделась. Кажется, Барсбек в одиночку вырезал всех, кто остался в лагере. Их тела валялись повсюду, куда бы она ни посмотрела. Лишь рабы разбежались в разные стороны, прихватив оставшихся без всадников коней.

— Я не отдам тебя русу, — с жаром произнес Барсбек и, подойдя к ней, сжал ее окровавленную ладонь, смешав их кровь. — Никогда не отдам. Ты моя, слышишь, моя!

— Там идет битва, — Иштар зачем-то махнула рукой в сторону горизонта, на что мужчина лишь небрежно повел плечами.

— Я знаю, — сказал он и свистом подозвал своего жеребца. — Мы с тобой уходим. Ты удержишься в седле?

— Да, — помедлив, кивнула Иштар и облизала губы. — Думаю, да.

Она по-прежнему почти не чувствовала ногу, которую опутывал обрывок веревки, но думала, что какое-то время она сможет продержаться. Главное, что были целы руки. Она снова потрогала затылок и шею, почувствовав, как по коже медленно струится кровь, спускаясь все ниже и пропитывая собой ее разодранный кафтан.

Кажется, что-то пробило ей голову, пока Иштар волокли по земле. Оттого и перед глазами все расплывалось.

— Едем, Чичек, едем! — крикнул Барсбек и ударил пятками жеребца.

Застонав от боли, Иштар с трудом последовала за ним. Каждый шаг лошади раскаленной вспышкой отдавался в ее измотанном, потрепанном теле. Наверное, именно это чувствует человек, когда его казнят, забивая камнями.

Терпеть не было никаких сил, но какое-то время она держалась, низко припав к лошадиной шее, чтобы уменьшить тряску. Барсбек несколько раз нетерпеливо оборачивался к ней и все сильнее мрачнел лицом. Он-то хотел побыстрее уйти в сторону от места, где столкнулись войска хазар и русов. Скакать в глубь земель каганата он сейчас просто не рискнул, и для него самый короткий путь лежал как раз мимо сражения.

Он знал, что Багатур-тархан искал его и обещал за его голову огромное вознаграждение. Наверняка многие в каганате знают Иштар в лицо. А даже если и нет, то, увидев их вдвоем, люди точно заподозрят неладное.

Барсбек не хотел гневить Богов и вновь испытывать свою удачу. Великий Тенгри и так слишком ему благоволил, раз позволил дожить до этого дня. Он же оберегал его сегодня в сражении, потому и отделался полководец лишь одной незначительной раной. А ведь больше двух дюжин хазар пришлось ему убить, чтобы вызволить Иштар…

Заметив, что она болталась в седле наполовину без сознания, Барсбек замедлился и, поравнявшись, перехватил поводья из рук Иштар. Та подняла голову, пытаясь сосредоточить на нем свой взгляд.

— Я устала, — выдохнула она, собрав все силы. — Я больше не могу.

— Ты должна, — сказал Барсбек. — Просто держись за гриву. Я поведу нас обоих.

Иштар послушно кивнула и вновь припала к лошадиной шее, попытавшись обхватить ее израненными руками.

Они пошли медленнее, почти шагом, и ее боль заметно уменьшилась. Теперь уже внутри тела не вспыхивал огонь всякий раз, как копыта лошади касались земли.

Барсбек все поглядывал на нее искоса, и Иштар пыталась ему улыбаться. Она впала в спасительное оцепенение. Ей казалось, она покачивается в повозке, укрытая от солнца балдахином, и чувствует, как ветер нежно обдувает ее лицо, проникая внутрь сквозь прозрачную ткань. Голос Барсбека доносился до ее сознания приглушенно, смазано, и ей приходилось заставлять себя вслушиваться в то, что он говорил.

Больше всего Иштар хотелось закрыть глаза и отправиться в своей повозке под балдахином далеко-далеко. Ее так манил горизонт, что скрывался за высокими холмами…

— … Чичек, Чичек! — Барсбек слегка похлопал ее по щекам, и Иштар открыла затуманенный взор.

— Не засыпай, слышишь? Не вздумай засыпать! — его голос дрожал от страха. Страза за ее жизнь.

Никогда прежде Иштар не слышала страха в голосе полководца. Он не боялся ни смерти, ни боли, ни пыток. Он ничего и никогда не боялся до того дня, пока не назвал ее впервые своим цветком.

Тогда Барсбек изведал страх. Изведал, как можно покрываться холодным потом — не за себя. За нее.

— Хорошо, — Иштар кивнула, — я не буду. А ты не уходи, ладно? — попросила она и протянула к нему слабую руку.

Дрогнув, губы Барсбека сложились в горькую улыбку.

— Не уйду. Конечно, я никуда не уйду.

Иштар снова вцепилась в поводья, и на этот раз боль в ладонях помогала ей удерживать себя в сознании. Она ходила по тонкой грани, она это понимала. Но также она понимала, что не может подвести Барсбека. Он вернулся за ней, он рисковал ради нее всем, он пообещал больше никогда ее не оставлять, и Иштар не станет умирать прямо сейчас.

Дождь к тому времени давно прекратился, и о нем напоминала лишь мокрая, чавкающая земля под лошадиными копытами. Но солнце все еще было скрыто плотной пеленой облаков, и, направляя коней, Барсбек ошибся. Он забрал слишком далеко в сторону, слишком близко к месту битвы.

А когда он опомнился, было уже поздно.

Бившиеся не на жизнь, а на смерть воины длиной полосой растянулись по степи. Люди перемешались, и со стороны нельзя было отделить руса от хазарина. Грязные, мокрые, окровавленные, с перекошенными болью, гневом и ненавистью лицами, они заносили мечи и копья, сеяли смерть и страх.

Кто-то, испугавшись, сбежал — Барсбеку и Иштар повстречалось немало таких людей. Оглушенные битвой, они неслись, не разбирая дороги, не видя ничего перед собой, движимые лишь желанием выжить и убраться подальше от кровавого поля битвы.

Позабыв ненадолго про свои ранения, Иштар замерла, словно вкопанная, и все смотрела, смотрела, смотрела на движущее месиво из живых людей. Никогда прежде она не видала такой битвы. Никогда прежде не оказывалась от нее в такой близости. Она даже дышала через раз, одновременно испуганная и завороженная тем, что происходило.

— Нужно уходить! — ускакавший вперед Барсбек вернулся и схватил Иштар за руку.

Спеша повернуть в нужную сторону, он не сразу понял, что оставил ее где-то позади, а когда обернулся, то Чичек напоминала лишь небольшую точку вдалеке.

Тем временем двух всадников, видневшихся на открытом, ровном пространстве, наконец, заметили. Барсбек вскинул голову, настороженно прислушиваясь. Он был натянут, что тетива лука. Казалось, тронешь — и зазвенит.

В их сторону направился конный отряд, и Иштар испуганно вцепилась в руку Барсбека, потянув на себя. Он мягко разжал ее скрюченные пальцы и ласково погладил по щеке. Воин, сражавшийся с юных весен, он сразу же понял, что вдвоем им от погони не уйти. Иштар едва держалась в седле, и она не вынесет быстрой скачки. А он не сможет бросить ее, если она отстанет.

Барсбек притянул ее к себе, прижался лбом ко лбу и заглянул в широко распахнутые, испуганные глаза. Она поняла, что он задумал, и вздрогнула, попыталась отстраниться, но его железная хватка не позволила.

— Скачи, Чичек, скачи во всю мочь. Уходи на север, туда, — Барсбек махнул рукой ей за спину. — Слышишь меня? — он обхватил ладонями ее лицо.

Иштар хотела мотнуть головой, но Барсбек держал крепко. Он впился в ее губы жестким, грубым, прощальным поцелуем, и у нее закружилась голова. Смешались запахи, смешалась их кровь. Она снова заплакала и закрыла глаза, вложив в поцелуй всю свою тоску и любовь, о которой они никогда не говорили. Иштар отчаянно цеплялась ладонями за его плечи и пластинчатый нагрудник, не желая отпускать, и Барсбеку пришлось сделать над собой усилие, чтобы оторвать ее руки.

— Не плачь, — попросил он и погладил ее по щеке, — не плачь. Быть может, мы еще свидимся.

«Не свидимся, я же знаю», — хотела сказать ему Иштар, но из горла вместо этого вырвался лишь горький стон.

Барсбек поцеловал ее последний раз в лоб и подался назад. Он громко хлопнул по крупу ее жеребца, и тот, заржав, пошел с места сразу вскачь.

Иштар обернулась и увидела, как Барсбек помчался наперерез тем конным воинам, что отделились от войска, пытаясь их перехватить. Она не могла даже сказать, с кем столкнулся ее любый — с русами ли, с хазарами ли. Изнуренные битвой, все мужчины выглядели одинаково.

Барсбек отвлекал на себя их внимание, раз за разом вскидывая лук и выпуская стрелы на ходу. Несколько воинов после его выстрелов свалились под копыта своих лошадей, и в груди Иштар зажглась робкая, ложная надежда. Быть может, ему удастся убить всех?..

Но вскоре преследователи нагнали Барсбека, и схватка между ними продолжилась уже на земле. Разгоряченные, лошади ходили вокруг них кругами, закрывая обзор. Но все же Иштар смогла увидеть, как под его ударами пало еще двое, а потом с ним один на один оказался равный по силе воин — он ни в чем не уступал Барсбеку, и они закружились в смертельном танце.

Она зажмурилась, отказываясь смотреть. Ей казалось, что всякий раз, когда с пронзительным скрежетом встречались их мечи, у нее откалывался кусок сердца.

В какой-то миг Барсбеку снова улыбнется удача: противник запнулся о валявшееся на земле копье, и в его обороне появилась брешь. Даже такой малости хватило хазарину, чтобы сделать решающий выпад. Но откуда ни возьмись наперерез смертельному удару Барсбека бросился другой воин, своим телом загородивший первого. Острая сабля распорола ему грудь, и, пошатываясь, он ничком рухнул на землю.

И тогда мужчина, с которым сражался Барсбек, нанес свой удар.

Иштар закричала, когда по мокрой грязи покатилась голова ее любимого.

Она кричала, кричала и кричала, пока в легких не закончился воздух.

В ночь перед битвой Чеславе не спалось. Вроде и не безусым юнцом она была, и немало сражений встретила, а все же тревожилась. Свербело где-то внутри гадкое, неприятное предчувствие беды. Она и сама на себя разозлилась, мол, разволновалась словно дитя малое, еще бы сопли распустила, и тогда точно можно в тереме у черноводского князя остаться. Хоть и строжила себя Чеслава, выговаривала сердито, а никак успокоиться не могла. И впрямь как девка, чувствую беду — и все!

Мыслями своими она ни с кем делиться не стала, еще не хватало чужие сердца разбередить. Но ранним-ранним утром, еще когда не все звезды на небе погасли, она встала с места, где ворочалась, пытаясь заснуть, и отправилась пройтись по тихому, сонному лагерю. Они давно покинули земли черноводского княжества и ночевали сегодня во владениях хазарского каганата.

Тихо, почти бесшумно ступая, Чеслава шла мимо множества спавших людей. Лагерь ставили на скорую руку, и каждый уснул, положив голову на седельные сумки и укрывшись собственным плащом. Небольшой навес поставили лишь для князей и воевод. Диво, но Буян Твердиславич отправился в степь вместе с ними, не послал заместо себя родича. Чеслава почему-то мыслили иначе, а как узнала, то устыдилась. Напрасно она так недобро про черноводского князя думала.

От княжьего навеса Чеслава старалась держаться подальше. Были там сыновья князя, которому она раньше служила. Они не поделили отцовскую вотчину, раздробили землю на уделы… нехорошо они расстались тогда. Не нужно, чтобы нынче они ее узнали. Ни к чему это сейчас.

Немалое войско удалось собрать князьям. Она и не помнила, чтобы когда-либо такое бывало. Никогда прежде хазарам не противостояла объединенная, сильная рать. Никто из князей от своего слова не отступился. Выставили все дружины, как было промеж ними уговорено.

Накануне до глубокого вечера князь с воеводами меж собой что-то обсуждали. Стемид на свое место поздно вернулась. Она не спала, и он сказал ей, что в битве ей надлежит быть подле Ярослава Мстиславича. А сам сотник поведет большую часть ладожского войска за собой. Он тоже тревожился, всегда улыбчивый Стемид со звонким, залихватским смехом. Будет лежать на нем тяжелая ноша. Вести за собой людей — непросто. А кто иначе думает, тот никогда в битве не бывал.

Все было промеж князьями оговорено: и как выстроится крепкое войско русов привычной «стеной», и как встанут в первые ряды витязи с высокими, тяжелыми щитами, укрытые с ног до головы кольчугой и металлическим доспехом. Они и встретят хазарские волны своими копьями да топорами. Промеж ними будут конные лучники с огненными стрелами, обернутыми промасленными тряпками. Конные же воины прикроют войско с боков. Князья верили, что хазарские волны разобьются о «стену» из войска русов, ведь будут те стоять крепко, стоять насмерть.

Хазары всегда нападали волнами и почти всегда нападали первыми, об этом ведали все, кто хоть раз сталкивался с ними на поле сечи. Сперва на противника налетали конные лучники. Они осыпали его стрелами, пытаясь запугать и заставить дрогнуть. Отступить, сделать необдуманный шаг.

Следом за стрелами вихрем мчались хорошо вооруженные воины: с железными нагрудниками, кожаными доспехами и шлемами, со щитами, длинными копьями али саблями, пальцами да топорам. Лучшим из лучших воинам надлежало сломить слой противника, ударить по его разрозненным рядам.

Третьей волной нападали пешие хазары, вооруженные копьями да щитами. Сомкнув плотные ряды и вскинув щиты, ощетинившись копьями, они медленно шагали вперед, сминая своего врага числом и сплоченностью, ведь на место одного павшего вставали трое живых.

Четвертую же волну хазарские каганы берегли для себя. В бой она вступала крайне редко, коли бывала на то великая нужда.

Чеслава брела сейчас мимо дюжины дюжин людей. Мужчин. Витязей. Многие завтра будут мертвы и не увидят новый рассвет. Быть может, и она сама. Смерти она не страшилась. И не потому не могла спать, что боялась чего-то. Но глухая тревога грызла ее изнутри. Словно она что-то забыла. Что-то не сделала. Что-то упустила.

Неужто по княгине скучала? Так посмеивалась Чеслава над собой. И оправляла рубаху, которую ей Звенислава перед самым-самым отъездом вручила. Вернее сказать, торопливо сунула в руки что-то невесомое, обернутое в кусок тканины, и велела развернуть, как на отдых войско встанет. Чеслава так и сделала, и с той поры редко рубаху снимала.

Может, и впрямь она по княгине тосковала. Вот и свербело внутри. Осталась ведь Звенислава Вышатовна в тереме.

Она вздохнула и кивнула дозорным, которые искоса поглядывали на нее, бродившую в одиночку поодаль ото всех. Хорошо бы ей все-таки не умереть и вернуться на Ладогу. Может, она и вовсе там навсегда останется, коли князь из дружины не погонит. Впервые, как покинула она отчий дом много-много весен назад, захотела Чеслава где-то остаться. Обрасти корнями. Может, и свою избу возвести. А что, она сдюжит, она девка крепкая.

Чеслава тихонько хмыкнула. Вот, значит, какие мысли ее перед битвой мучают. Дом. Что-то свое.

Может, еще и мужа себе возьмешь?

Невольно она обернулась в сторону, где спали ладожские войны. Так далеко она, конечно, Горазда не разглядела, но все же подумала о кмете, который взялся по ней вздыхать. Она и не ждала для себя ничего такого. Уж точно не ждала с той поры, как лишилась глаза, да как губу ей надвое рассекли.

А оно вон как. Ишь ты. Прикипел к ней.

Может, и возьму мужа, развесёло подумала Чеслава. Коли живыми оба вернемся.

Меж тем, пока она неприкаянно бродила кругами по лагерю, задолго до рассвета начали просыпаться воины. Этой ночью много не удалось поспать никому. Вскоре ее разыскал смурной, бледный Горазд. Конечно, он молчал, но Чеслава и без его слов ведала, что ему было страшно. Никогда прежде он не бывал в больших сражениях. И нынче боялся. Если бы он сказал ей, она бы не стала насмехаться, ведь в первый раз боялись почти все. Она помнила, что чувствовала сама.

— Сотник Стемид сказал, что мы подле князя будем. И Лутобор еще, и пара дюжин кметей, — сказал он ей и протянул хлебную лепешку, которыми их угощали еще в черноводском княжестве.

Он повесил голову и пнул подвернувшийся под ноги камень.

— Да, — она кивнула. — Стемид возглавит ту часть войска, которая пойдет вместе с другими княжескими дружинами.

— Но почему не сам князь? — спросил Горазд тоскливо. — Я мыслил, что он первым бросится в битву.

Чеслава подавила улыбку, не желая его обидеть. И сказала так мягко, как только сумела.

— Князю не должно в битву бросаться. Так по большой глупости делают.

Горазд посмотрел на нее искоса, но ничего больше не сказал. Пнул еще один камень и нарочно повернулся в сторону навеса, рядом с которым стояли князья и воеводы.

Она заметила, что у него покраснела шея, не прикрытая воротом рубахи.

— Пора, — глухо сказал Горазд, так и не повернув к ней лица.

Перед самым-самым рассветом пестрое, огромное войско выдвинулось вперед. С сотником Стемидом они не успели перемолвиться словом: тот увел ладожскую дружину вперед, ближе к черноводскому князю. Чеслава ехала верхом позади князя и Лутобора и затылком чувствовала на себе взгляд Горазда.

Накануне дозорные донесли, что расстояние до хазарского становища меньше, чем один дневной переход. Они были очень близко.

И чем дальше сейчас продвигались княжеские люди, чем чаще то в одну, то в другую сторону откалывалась часть, которую возглавлял воевода али сотник. Войско постепенно растягивалось ошуюю и одесную. Вперед уже выступили закованные в кольчуги гридни с копьями да щитами, а позади них следовали лучники и кмети с зажжёнными факелами и масляными тряпками. За кметями же сбирались остальные, а конные ратники уходили ближе к краям, чтобы накрыть хазар с боков.

Вскоре далеко впереди поднялось необъятное пыльное облако. Такое бывает, когда дюжины дюжин ладошей мчатся вперед по степи, разбивая землю ударами своих мощных копыт. Хазары шли на них, и невольно Чеслава посильнее сжала поводья.

Конечно, хазары их ждали. Не могли не ждать. Не после того, как Ярослав отправил своему брату послание. Она так и не уразумела, в чем оно заключалось, и Горазд толком не смог ничего рассказать. Она понимала. Это была не его тайна, не ему о ней и говорить.

Хазары выманивали их давно. Хазары и княжич Святополк, который предал все, что смог. Землю своих отцов и дедов. Устои, по которым его воспитывали. Терем, в котором он вырос. Родню и кровь, которая бежала по его жилам. Если есть на то воля Богов, то лежать ему вскоре мертвым на поле брани.

Чеслава всякий раз вспыхивала ненавистью, стоило ей помянуть Святополка. А ведь она даже не родилась на Ладоге. Что же чувствовали те, кто сызмальства жил в тереме, служил еще князю старому князю Мстиславу? Ходил с ним и двумя его сыновьями в походы…

Чеслава покачала головой. Столько горя навлек Святополк на свою землю. Столько горя и смертей.

Скакавший впереди князь что-то негромко сказал Лутобору, и тот кивнул. А потом обернулся и, поймав вопросительный взгляд Чеславы, подмигнул ей.

— Ускоряемся! — велел гридень и, слегка ударив пятками коня, умчался следом за Мстиславичем.

Никто из них, шедших позади, не мог назвать точное мгновение, когда два войска схлестнулись друг с другом. Вот в воздух поднялись горящие стрелы, вот все вокруг потемнело, когда дюжины дюжин стрел взвились ввысь и закрыли небо огромным, плотным покрывалом. Вот раздались первые стоны раненных и крики умирающих. Запахло паленой плотью, вспыхнули промасленные тряпки; громко, возбужденно заржали лошади. Мир утонул в оглушительных звуках: кричали раненые, свистели стрелы, звенели мечи и кольчуги.

Лутобор с князем правили левее, и Чеслава следовала за ними, то и дело задирая голову и пытаясь разглядеть, что было впереди. Но поднявшаяся плотной стеной пыль из-под лошадиных копыт мешала взору. Она слышала, как воины пустили в ход копья: стонов и криков стало в разы больше. Налетали на острые наконечники на полном ходу лошади; сверху падали на них мужчины.

Чеслава плотнее перехватила поводья и пониже припала к лошадиной шее. Они мчались практически вдоль линии, по которой схлестнулись оба войска, и она могла лишь гадать, куда правил князь. Пару раз она оборачивалась, чтобы найти взглядом Горазда. Смертельно бледный, он правил следом за ней.

Дождь накрыл их за считанные мгновения. С неба упали первые, робкие капли, но уже вскоре на воинов хлынула сплошная стена из воды, внеся еще больше сумятицы, чем прежде. Вместо пыли из-под копыт лошадей разлетались в стороны грязные брызги, комками и разводами оседая на кольчугах да рубахах. Истоптанная земля под ногами размокла, превратившись в вязкую, жидкую грязь. Сколько же жизней унесли случайные падения, когда неловко поставленные ноги разъезжались в стороны, и не получалось отразить смертельный удар?..

Грязь и дождь перемешали русов и хазар, и уже невозможно было разглядеть, кто вокруг тебя — свои али чужие. Лошадь под Чеславой встала на дыбы, налетев на несколько мертвых мужчин, павших один поверх другого, и воительница не удержалась в седле, соскользнула на размытую землю. Ее кобыла, испуганно захрипев, резко скакнула в сторону и умчалась прочь, и Чеслава осталась в одиночестве посреди сечи.

Она подобрала валявшийся на земле щит, который уже больше никогда не понадобится своему хозяину, и принялась продираться туда, где в последний раз видела князя, еще будучи верхом.

Беспорядочные удары сыпались на нее со всех сторон, только успевай подставлять меч али щит. Чеслава бежала, пригибалась, ползла, крутилась вокруг себя волчком, отражала чужие атаки. Она видела перед собой перекошенные злобой и болью лица мужчин, видела тела павших воинов, видела мертвых хазар, видела раненных с отрубленными руками и ногами, с раздробленными телами. Видела придавленных к земле весом своего же коня…

Чье-то копье задело по касательной ее плечо, и Чеслава зашипела от боли, тут же крутанувшись вокруг своей оси, и выставив надетый на руку щит под неминуемый следующий удар. Хазарская булава в щепки разнесла облицованное металлом дерево и раздробила Чеславе левое предплечье. Застонав, она прижала раненую руку к себе, припала телом на левый бок и покрепче перехватила меч.

Хазарин осыпал ее градом ударов, и Чеслава с трудом поспевала от них уворачиваться. О том, чтобы самой напасть, она и не думала. Закусив до крови губы, молила Перуна лишь о том, чтобы не поскользнуться да не запнуться. Не умереть позорной смертью в грязи да из-за собственной неуклюжести. Уж пусть лучше хазарская сабля снесет ей голову.

Противник бормотал что-то на своем языке, то и дело ухмыляясь. Чеслава чувствовала, как от стремительной, смертельной пляски заканчиваются силы. Еще совсем чуть-чуть, и не сможет она даже уворачиваться от молниеносных ударов хазарина.

Но ей повезло. Конный всадник походя снес хазарину голову и пропал из вида так же быстро, как появился. Чеслава даже не поспела обернуться ему вослед: замерев на одном месте, она все смотрела на покатившуюся по грязной, мокрой земле голову мужчины. С трудом сглотнув, она побрела в сторону прочь, подальше от того места.

Стена из войска русов все еще стояла, сдерживая хазарский натиск. Противник, конечно, прорывался сквозь нее, просачиваясь даже в самые узкие щели, и нападал со спины, но гораздо больше хазар разбивалось об эту стену. Земля под ногами была усеяна мертвыми ратниками; лучшие из лучших падали замертво друг перед другом. Свежие хазарские силы увязали в завязавшемся сражении и уже не могли никуда выбраться из той ловушки, в которую угодили.

Чеслава поймала лошадь, одиноко бродившую среди мертвецов, и кое-как на нее залезла. Слезы невольно брызнули у нее из единственного глаза, когда ненароком придавали она весом своего тела раздробленное хазарской булавой предплечье. С трудом выпрямившись, она огляделась, ища князя или Горазда, или кого-угодно из тех, кого она знала в лицо. Воительница наугад поскакала вперед, вдоль линии, где встретились оба войска. Грязные капли воды стекали по ее волосам на кольчугу. Лицо было заляпано кровью и пылью, а невольные слезы прочертили на щеках светлые полосы, еще шибче размазав по ним грязь.

Наконец, увидав знакомый стяг, Чеслава ударила пятками жеребца. Далеко же ускакал ладожский князь. Он и оставшаяся с ним дружина налетели на хазарское войско с левой стороны и нынче теснили противника ближе к крепкой стене из дружинников. Конные воины топтали врага копытами лошадей, пронизывали сверху копьями, рубили мечами головы и толкали друг на друга, и те спотыкались, бежали прочь, с отчаянной яростью размахивали в ответ саблями и булавами.

Жуткие крики сотрясали землю. Умылась она нынче и дождем, и кровью. Павшие воины укрыли ее плотным, горестным полотном.

Чеслава мчалась вперед, уговаривая лошадь скакать еще быстрее и быстрее. Лишь когда заметила князя, немного отлегло у нее от сердца. Жив был Ярослав Мстиславич, хоть и изранен. В стороне от него сражался все еще бледный до синевы Горазд. Самым ярким на лице у него была кровь, шедшая из косой раны на виске и лбу, нанесенной хазарской палицей.

Чеслава невольно улыбнулась, хоть и сильно болело раненное предплечье. Ништо, подумала она, ништо. Со шрамами, пусть даже и на лице, мужчина токмо краше. Горазд же, в свой черед увидав воительницу, позабыл на краткое мгновение и о битве, и о хазарах, и о господине своем.

Впился в нее исступленным, отчаянным взглядом и долго не отворачивался, а потом крикнул ей что-то, да она не услышала — уж больно было далеко. А Горазд кричал да кричал, и голос его, радостный, полный жизни, резко отличался от стонов, что звучали вокруг них.

Князь же с двух рук рубил врагов по обе стороны от себя, неистовый в своей ярости. Когда окончательно настигла их Чеслава, то услыхала, как он бормотал сквозь стиснутые зубы.

— Где Святополк? Где мой брат?!

И впервые по-настоящему жутко сделалось воительнице, когда донесся до нее его грозный, тяжелый голос. Кровь — своя ли, чужая — залила князю глаза и голову, не прикрытую больше шлемом. Его кольчуга была смята под чужими ударами, выглядывавшая из-под нее на правом боку рубаха была багряного цвета.

Остановившись на краткое мгновение, Ярослав поднял лицо к небу и утер с себя кровь. Он обернулся, оглядев поле сечи, и вдруг резко дернул на себя поводья и указал рукой в сторону — в ту, куда бежали некоторые хазары.

Чеслава подумала сперва, что хочет князь преследовать струсивших воинов, но она ошиблась.

— Там! Вдали!

Прищурившись, она разглядела фигуры двух всадников. Они, как и многие хазары, скакали прочь от сражения. И один из них был мужчиной. А позади него, чуть постав, кажется, ехала женщина.

Горазд уже мчался следом за князем, вырвавшемся далеко вперед. Тихо застонав, Чеслава бросилась за ними. Других кметей, сражавшихся подле Ярослава, отрезали от него остатки внезапно налетевшей хазарской конницы. Обернувшись, воительница увидела, как дружинники схлестнулись с противником, и многие уже сражались на земле. Трое из них, вырвавшись из окружения, спешно нагоняли Ярослава.

Почему князь так чаял настичь двух одиноких всадников, державшихся в стороне от сечи? Чеслава глядела ему в спину, пытаясь нагнать, и размышляла над погоней, которую он затеял. Неужто что-то увидал в них? Что-то знакомое? Али ведал он больше, чем дружине своей говорил?..

Сбоку свистнула стрела, и воительница припала к лошадиной шее, растревожив предплечье. Следом за первой очень кучно полетели и вторая, и третья стрелы. Некоторые угодили в цель, и по земле покатились раненые кмети.

Вспышка боли едва не выбила Чеславу из седла, но он все же смогла удержаться верхом. Правда, пережидая зародившийся в груди спазм, она потеряла время, и когда вскинула голову, то увидала, что князь, спешившись, сражался с тем, кого преследовал. Отставший от своего господина Горазд едва ли не на лету спрыгнул на землю и бросился вперед.

Князю противостоял равный по силе воин. Запоздалая мысль озарила Чеславу: может, Мстиславич искал в том всаднике своего брата? Но, по-видимому, нашел прославленного хазарского воеводу, который ничем не уступал князю, еще и измотанному тяжелым, затянувшимся боем.

Сердце Чеславы, предчувствуя беду, сжалось совсем как утром. Она была всего в одном перестреле* от князя, когда его противник нанес меткий удар тому в бок — как раз по той стороне, из-под который выглядывала пропитанная кровью рубаха. Ярослав вздрогнул, запнулся, невольно вскинул руку наверх, открывшись хазарину, и Чеслава закричала, потому что знала, куда придется следующий удар. Она видела, как падет от него пронзенный князь.

Как Горазд кинулся под тот удар, не разглядел никто. Ни Ярослав, ни Чеслава, ни безымянный хазарин. Он бросился наперерез противнику и закрыл князя своим телом, потому что не успевал вскинуть щит или копье. Меч располосовал ему грудь, и Горазд рухнул на землю, под ноги князя.

До ушей ошеломленной Чеславы донесся нечеловеческий рык. Крепко встав на ноги, князь молниеносным движением снес хазарину голову, и та упала в шаге от Горазда. Покачнувшись, Ярослав опустился подле кметя на колени, и Чеслава, спрыгнув, наконец, на землю, побежала к ним, позабыв и про ранение, и про битву, что все еще шла за ее спиной.

Где-то неподалеку раздался отчаянный женский крик. Пронзительный и горький, он звучал и звучал, пока Чеслава неслась вперед сломя голову, сердце у нее зашлось от горя и тоски. Неужели и мертвого хазарского воеводу, который едва не погубил князя и погубил Горазда, кто-то ждал и любил?..

Горазд был еще жив.

Запрокинув голову, он глядел то на небо, то на своего князя, и его лицо еще никогда не казалось таким юным. Таким безмятежным. Кровь, обильно шедшая из груди, пропитала собой и кожаный нагрудник, и рубаху, и стекала нынче на землю. Изо рта по подбородку у него тоже шла кровь, и Горазд хрипел при каждом выдохе. Правой рукой он стискивал запястье князя и все пытался что-то тому сказать, но Ярослав непреклонно качал головой и пытался остатками своей рубахи закрыть страшную рану кметя.

Чеслава бухнулась рядом с ним на колени с другой стороны от князя, и Горазд улыбнулся ей окровавленными губами. Она вскинула голову и посмотрела на Ярослава, и тот едва заметно кивнул.

Она и сама все видела. Рана была жуткой.

— Господин… — прокашлявшись, все же смог заговорить Горазд. — Матушка моя… сестры…

Щека Ярослава дернулась, словно ему было больно. Но его голос прозвучал почти спокойно.

— Не тревожься, — сказал он, глядя в глаза мальчишки, которого лишь недавно привык звать кметем. — Не тревожься за них, Горазд.

— Мало я тебе послужил, господин… — тоскливо вздохнул тот и попытался прижать к шее подбородок, чтобы посмотреть на свою рану. — Прости меня…

— Ты не умрешь сегодня, — князя покачал головой.

Чеслава подсунула Горазду под затылок здоровую руку и помогла приподнять голову. Когда он увидел ее, то еще сильнее посветлел лицом.

— Пошла бы за меня… а, Чеслава? — выдавил он сквозь боль. — Я бы сватов прислал…

— Может, и пошла бы, — буркнула она, борясь с нахлынувшими слезами. — Ты не умирай, — попросила тихо. — А то ко мне никто не посватается больше.

— Посватается, — выдохнул Горазд. — Ты красивая…

Его рука, сжимавшая запястье князя, безвольно сползла на землю, а голова в ладони Чеславы обмякла, откинулась назад. Воительница всхлипнула и стиснула зубы, борясь с рыданиями. Жизнь еще теплилась в отроке: слабая, как огонек догоравшей лучины. Но не всякая лучина затухала от ветра. Не затухнет и Горазд.

Чеслава посмотрела на Ярослава, разом постаревшего на несколько зим.

— Будь с ним, — велел он и поднялся на ноги.

Выглядел он так, что, будь ее, Чеславы, воля, то упрятала бы она его куда подальше от сражения. Ран на нем было не счесть, рубаху всю свою для Горазда разорвал, и кровь уже и промокнуть было нечем. Весь в грязи, в багряных потеках да пятнах, измученный и уставший, Ярослав решительно шагал прочь. Он свистнул, подзывая лошадь, и Чеслава поспешно позвала его.

— Господин…

Она и сама толком не ведала, что именно хотела сказать или о чем попросить, но князь, помедлив, кивнул.

Из его взгляда ушла бешеная ярость, которой он горел, когда еще совсем недавно рубил врагов обеими руками. Он словно снова овладел собой, и тень брата перестала стоять у него перед глазами. Не было в Ярославе больше ни той неистовости, ни отчаянной злости, что сжирали его изнутри.

Чеслава мыслила, что это к добру.

Князь правил обратно, туда, где по-прежнему сражались войска хазар и русов, а Чеслава глядела ему вслед, продолжая зажимать рану Горазда на груди. Тот дышал тихо, едва слышно, и порой она припадала к нему, чтобы уловить слабое биение сердца.

Навстречу же князю все чаще попадались бежавшие подальше от битвы воины. Ярослав равнодушно пропускал их и не вытаскивал из ножен меч, чтобы снести голову прямо на ходу.

Пока они гонялись за неизвестным хазарским воеводой, то не встретили никого из личной охраны Багатур-тархана. Его самого они также не встретили, а ведь полководцы в боевом построении находились позади всех и вступали в сражение в самом крайней случае.

Неужто он еще раньше своих трусливых воинов утек?.. Коли не увидели они его, когда зашли хазарам за спину?.. Чеслава пожала плечами, но тут же об этом пожалела. За переживаниями из-за Горазда про свою рану она как-то позабыла, а напрасно. Раздробленные кости болели при каждом неловком движении.

Она не ведала, сколько просидела так подле Горазда, накрыв его рассеченную грудь окровавленными ладонями. Очнулась лишь, когда поблизости показался лекарь — неужто князь отправил? Смурной, уставший мужчина с побитыми сединой волосами опустился подле них на колени и зацокал языком, разглядывая отрока.

— Он… он… — заплетающимся языком заговорила с ним Чеслава, но суровый мужчина лишь замахал на нее рукой.

— Ступай, ступай себе. Я тут уж без тебя управлюсь. Ступай же!

Чеслава послушалась лишь на третий раз, когда он прикрикнул на нее. Бросив на Горазда прощальный взгляд, она поднялась на неверные, затекшие ноги и свистом приманила к себе лошадь и, кое-как взобравшись на нее, бросилась обратно, в самую гущу сечи.

Русы побеждали. Медленно, ценой множества смертей, но они побеждали. Теснили хазар все ближе и ближе друг к другу. Загоняли в ловушки и окружали со всех сторон. Сминали копытами лошадей, а те, волна за волной, натыкались на неприступную стену из ратников и увязали перед ней в кровавой бойне, из которой не могли выбраться.

Чеслава выискивала взглядом князя и никак не могла найти. Она не единожды проехалась вдоль неровных рядов, отражая хазарские атаки одной рукой и отчаянно всматриваясь в безликую, смешавшуюся толпу. Князя она не увидела, а услышала, узнала по голосу.

С боевым кличем на устах, набрав ход, он врывался в сражение с наскока, столь молниеносно орудуя мечом, что Чеслава и уследить за ним не поспевала.

Среди поредевших дружинников она выцепила знакомое лицо сотника Стемида и выдохнула с неимоверным облегчением. Она не видала его с начала сражения и страшилась, что тот сложил свою курчавую голову.

— Пригляди! — надломанным, хриплым голосом крикнула ему Чеслава и дернула подбородком в сторону, куда умчался князь.

Сотник, еще не отошедший от схватки, в которой поверг очередного хазарина, с мгновение смотрел на нее, не понимая ничего из сказанного. Потом кивнул, махнул рукой — капли крови рассыпались во все стороны с его ладони — и, развернувшись, поспешил следом за Ярославом.

Чеслава и сама бы бросилась за ним, не раздумывая, но разумела она, что с одной рукой она будет обузой, а не помощницей. Еще князю придется за ней приглядывать, как бы ни случилось чего.

Сражение шло до самого вечера, до последнего луча солнца, которое на несколько минут показалось из-за туч перед тем, как уйти за линию горизонта. Поверженные хазары бежали. За их спинами не стоял Багатур-тархан с личным, отборным войском, и некому было их остановить.

Догонять утекших хазар не стали. Слишком разрозненными группами они уходили. Слишком ослабели княжеские дружины после лютой сечи.

Наступил вечер, но никто не спал. Когда стихли звуки битвы, когда стало не слышно больше лязганья железа да звона ударов, когда с глухим стуком перестали в щепки рассыпаться щиты, за замолкли встревоженные, возбужденные лошади, мир вокруг наполнился горестными криками и предсмертными стонами.

На небо выкатилась кругленькая, серебристая луна. Под ее тусклым светом и с факелами в руках те, кто могли стоять на ногах, бродили по месту битвы, выискивая знакомые лица среди павших, выискивая живых людей. Чеслава, руку которой наскоро перевязал кметь из чужой дружины, также ходила посреди множества валявшихся на земле воинов.

Их тех, с кем близко сошлась Чеслава в ладожской дружине, не досчитались строгого гридня Лутобора. И пока не могли найти его ни среди мертвых, ни среди живых. Но многие воины лежали поверх друг друга, сраженные в один миг, и потому трудно среди них было отыскать знакомое лицо.

Лекари, как сумели, утешили раны Горазда, а Чеслава прикрыла его от ночного холода своей запасной рубахой — той, которую носила до княгининых подарков. Теперь, как говорили, на все была воля Богов. Смилуются они, и кметь будет жить. А коли начертано ему умереть, то так и будет.

Чеслава от таких речей скрипела зубами, но с лекарями не спорила. Им нынче было не легче, чей ей.

Князь был мрачнее тучи. Легко раненый Буян Твердиславич сунулся, было, с ним поговорить, но отступил. Чеслава глядела на Ярослава токмо издалека, и даже сотник Стемид, хоть и следовал за ним бесшумной тенью, а близко подходить не смел.

Ни княжича Святополка, ни почти никого из его дружины не было среди павших. Не видели их и среди тех, кто позорно сбежал вглубь земель хазарского каганата. Потому и почернел лицом Ярослав. По всему выходило, провел его младший братец. И Чеслава страшилась даже думать о том, что замыслил проклятый Богами княжич.

Ближе к ночи Стемид разыскал ее и заставил пойти передохнуть в лагерь, который разбили неподалеку. Дружинники шептались, что из княжеских земель уже спешили к ним и повозки со снедью и водой, и знахарки с целебными отварами да чистыми повязками. Пока же обходились тем, что было с собой, хотя лекари уже с ног валялись от усталости. Они врачевали воинов почти весь день и ни на мгновение не прервались с наступлением ночи.

Чеслава, покряхтывая, кое-как опустилась на брошенный на землю чужой плащ и взяла протянутую кем-то лепешку. Она принялась баюкать руку, поглядывая по сторонам. Стемид привел ее к небольшому костерку, вокруг которого собрались князья да старшая гридь.

Уж не ошибся ли часом сотник? Все же ранен он был, хоть и отделался легко — князю приходилось куда хуже. Что уж говорить о Горазде, который может не увидеть, как встанет утром солнце…

Но ее никто не гнал, и потихоньку Чеслава расслабилась, пригрелась подле костерка. Глаза отчаянно слипались, и она с трудом заставляла себя не клевать носом, прислушиваясь к разговору промеж князьями. Среди них не было сыновей того достойного человека, которому она однажды служила. Что ж. И они не пережили эту битву. Но уж по ним она плакать не станет.

— У него должно быть становище где-то поблизости. Отправим поутру людей, кто посвежее. Нагоним, — Буян Твердиславич говорил о хазарском воеводе Багатур-тархане, которого на поле битвы, как выяснилось, не видал никто.

Гридь согласно зашумела. Разграбить становище полководца да поживиться его сокровищами хотелось многим. Еще и после такой сечи.

— Может, и брат твой там сыщется, — черноводский князь поглядел на ладожского.

Половину лба у Ярослава Мстиславича закрывала наложенная вокруг головы повязка. Сколько повязок пряталось под рубахой не ведал никто, окромя лекарей. Чеслава мыслила, что немало, коли судить по его скованным движениям да сцепленным зубам.

Ладожский князь нахмурился и медленно кивнул.

— Может, и сыщется, — отозвался он, непроницаемым взглядом смотря на огонь.

Чеслава поежилась невольно. Ничего еще для них не кончено, ничего. Это для степных князей все завершилось после битвы. Остается им токмо добычу найти да разделить честь по чести. А вот князь Ярослав, пока брата не разыщет да не поквитается с ним, покоя знать не будет.

— Хазарин этот мог и убить его перед битвой. Этих узкоглазых не разберешь, — снова заговорил Буян Твердиславич, искоса поглядывая на ладожского князя.

Тот снова кивнул. Зубы у него были сцеплены так, что на шее вздулись жилы. Он, конечно, в жалости ее не нуждался, но Чеслава его пожалела. И сама от себя не ожидала. Верно, разбередил кметь Горазд ее девичье нутро. Вот и глаза снова на мокром месте, и князя она жалеть удумала…

Сыскать бы завтра в хазарском становище Святополка — хоть живого, хоть мертвого, хоть на куски разрубленного. Любого.

Куда же ты подевался, окаянный княжич Святополк?..

Три седмицы от князя не было никаких вестей. Ни один гонец от него не приехал, ни один купец и полсловечка не передал. Звениславу ничего не радовало: ни тепло, ни скорая весна. Птичек согласилась испечь, лишь поддавшись на уговоры княжон. То-то они вокруг нее обе крутились, ласкались, цеплялись ручонками за поневу. Ну, птички так птички, порешила Звенислава. Пусть девчушки порадуются, покличут весну.

И не токмо по мужу тосковала Звенислава. Не хватало ей и верной Чеславы, к которой она успела прикипеть. Не с кем было и словом разумным обмолвиться, не станешь же с дядькой Крутом обо всем говорить.

А в тереме, несмотря ни на что, кипела жизнь. Перебирали к скорой весне да лету сундуки и полки, пересматривали закрома. Убирали на хранение теплые меховые плащи да свиты, внимательно осматривали рубахи, пролежавшие с осени в сундуках: не прохудились ли, не следует ли починить. Чернавки настаивали в кадушках золу с водой, готовились бучить одежу. Как раз самая пора, после долгой зимы.

В лесу да на полях медленно стаивал снег, и это тревожило княгиню еще пуще. Воевода Крут тоже ходил насупленный. Думали они о том, как князю-то по такой размокшей земле ворочаться придется. Уехал из терема, дорога крепкая была, морозцем сбитая. А нынче же… снег сошел, открылись ямы да ухабы, да огромные валуны. Да и грязища была непролазная, ноги увязали, что уж про лошадей да колеса повозок говорить.

Крепилась-крепилась Звенислава днем, а ночами заливала слезами мужнины рубахи. Совсем она непригодной для княжьей доли оказалась. Ярослав в поход отправился, а она раскисла, ревет дело не по делу. А сколько еще тех походов будет… Чай, не за бортника замуж вышла, за князя! Его дело — рати да дружина.

Дядька Крут, на нее глядючи, в терем жену свою начал присылать, Любаву Судиславну. Чтоб хоть одна взрослая, мужатая женщина подле княгини была. Может, расскажет чего, советом поделится. Сама-то, небось, тоже полжизни мужа из походов прождала. А ничего ведь, хорошо жили. Деток народили, уже всех почти оженили, одна самая младшенькая осталась, родительская радость.

Звенислава Любаву Судиславну слушала, конечно, и старалась не тосковать, а сердце все равно болело.

Знахарка в терем особо не заглядывала. Поселилась где-то в городище, точно никто и не ведал. Может, токмо дядька Крут, он за Зимой Ингваровной приглядывал. Звенислава у него ничего не спрашивала. Далеко она ушла от той испуганной, одинокой девчонки, которая попала в чужой ладожский терем да искала повсюду хоть одно знакомое лицо. И еще дальше ушла от дурехи, которая ради знахарки тайком по кузням скакала да торквесы по ее слову заказывала.

Крепко у княгини внутри обида на Зиму Ингваровну засела. Припоминала все, как она той в рот заглядывала, да сама на себя серчала! Вот и чаяла пореже с ней встречаться, чтобы не вспоминать.

Но слово свое знахарка держала. К клети, где держали Брячислава, не приближалась, обходила дальней дорогой. И сама в терем в гости не напрашивалась. Коли заходила, то сразу же на черную сторону шла, у чернавок что — то просила да обратно к себе возвращалась.

В один из дней, когда Звенислава с княжнами вышла поглядеть на Желана, постигавшего ратную науку на заднем дворе под присмотром кметей, в терем приехал долгожданный гонец. Дозорные приметили его еще издалека, и потому дядька Крут в нетерпении измерял шагами пяточек перед воротами, и княгиня постоянно оборачивалась в ту сторону, отвлекаясь от братца.

И даже Рогнеда, стоявшая от них в стороне и также наблюдавшая за братом, словно тоже дыхание затаила. Что и говорить, а вестей от Ярослава ждали все.

Наконец, открылись ворота, и на подворье, медленно переступая, въехал всадник. Он кулем рухнул с коня прямо тому под копыта. Не сделав и пары шагов, жеребец же неловко опустился подле своего седока на землю.

У Звениславы сердце сжалось в предчувствии беды. Наскоро кивнув тетке Бережане, чтобы приглядела за княжнами, она, подхватив поневу, быстрым шагом заспешила к воротам. Бежать она уже не могла: не позволяло потяжелевшее за последние седмицы чрево.

Вокруг гонца уже хлопотали кмети. Стучали того по щекам, отпаивали водой. Холопы обтирали мокрыми тряпками загнанного коня.

Запыхавшаяся княгиня остановилась подле дядьки Крута и вцепилась тому в плечо ледяными пальцами. В голову лезли одни токмо дурные мысли. Добрые вести на полумертвой лошади не привозят.

— Что с ним? — дрожащим голосом спросила она и невольно коснулась подвески из нескольких лунниц, которую она приладила к кике заместо привычных височных колец — усерязей.

Вспомнила на днях, что Доброгнева Желановна все время лунницы носила, пока непраздна была, вот и надела новое обережное украшение.

Воевода поглядел на нее и накрыл прохладные пальцы своей ладонью. Сам бы, знамо дело, не расслеповал ничего, но жена сказывала, что в тягости княгиня, ждет дитя, и не следует ей волноваться. Поди тут, не поволнуйся, когда время такое. Не запрет же он ее в подполе, пока князь не вернется?..

— Это… с устатку, — неловко соврал дядька Крут и поспешно отвернулся, густо покраснев. Старый дурень, девке, ой, княгине ладожской, сбрехать не можешь!

— … княжич… княжич… дружина… — бормотал пришедший в себя гонец, еще пуще всех запутывая.

— Да что говоришь ты, — взревел воевода и шагнул к нему, склонился над полуживым кметем и взял за грудки потрепанной, грязной рубахи. — А ну говори складно! Не то в поруб брошу! — пригрозил зачем-то.

Какой там поруб, молодец и сам к Перуну, того и гляди, уйдет.

Звенислава стояла позади воеводы ни жива, ни мертва. Только пальцы отчаянно заламывала, отчего из— рукавов рубахи показывались серебряные наручи. А лицо у нее белее снега было, ни кровиночки не осталось в нем.

— Княжич идет. Сюда, к вам! — гонец вдруг поднял голову, поглядел воеводе в глаза да сказал твердо и ясно. А потом содрогнулся всем телом и испустил дух. Никто и опомнитесь не поспел, а кметь уже обратно обмяк в руках дядьки Крута, и шея у него назад выгнулась как у неживого.

Звенислава схватилась ладонями за щеки, но поспешно одернула руки. Бабки говорили, что дите с пятнами на лице родится, коли мать так делала, пока непраздна была.

— Он не про Ярослава Мстиславича говорил, — сказал какой-то кметь.

Воевода погрозил ему кулаком и шикнул поспешно.

— Рот закрой свой. Не на торгу, чтобы брехать, когда не спрашивали.

Звенислава подняла на дядьку Крута измученный взгляд. Тот посмотрел на нее в ответ и подумал, что нынче бы и знахарку на подворье приветил, и кого угодно, хоть саму Мару-Морену, лишь бы княгиня не выглядела так, словно одной ногой уже на погребальный костер мужа взошла.

Вокруг них медленно собирались люди. Желан, отложив в сторону притупленный меч, спешил к ним с другого конца двора. По пятам за ним следовала опальная княжна. Любава и Яромира топтались на крыльце подле тетки Бережаны, удерживаемые на месте ее строгими руками.

— Он чьих будет-то? — воевода подошел к мертвому кметю, вглядываясь в его лицо. — Не наш вроде. Не признаю.

— Может, из другого поселения? Князь ведь многих забрал, — подал голос какой-то кметь.

Взгляд Звениславы был прикован к дядьке Круту. На мертвого мужчину на земле она старалась не смотреть.

Княжич идет.

Так сказал гонец. А Звенислава знала одного лишь княжича. Как и все собравшиеся на подворье. Она была уверена, что думали они нынче об одном человеке. О Святополке Мстиславиче.

— Ступай в терем, государыня, — воевода подошел к ней и, придержав за локоть, отвел в сторонку. — Чего тебе на ветру стоять, застудишься еще. Как рассудим, я тебе все и обскажу.

— Нет, — упрямо сжав губы, княгиня мотнула головой. — Я никуда не уйду. Я должна знать.

— То мужские дела, — словно малому дитю втолковывал ей дядька Крут. — Мне Мстиславич наказал тебя беречь. Так что ступай в терем.

— Нет, — стояла на своем Звенислава, и дядька Крут захлопал глазами.

Не привык он, чтоб его не слушались. А княгиня сжала в отчаянии кулачки и подбородок еще вскинула, чтобы выше казаться. И замерла напротив воеводы, всем своим видом показывая, что в тереме она отсиживаться не собирается.

Избаловал, ох, избаловал водимую князь!

— Дитя побереги, — сжав зубы, рыкнул воевода и насильно повел княгиню за собой. — Непраздной бабе след в горнице сидеть, под бабьим присмотром.

— Я тебе не баба! Я княгиня ладожская, — Звенислава выдернула руку и сердито посмотрела на дядьку Крута. Крылья ее носа трепетали, вторя шумному, взволнованному дыханию.

Воевода опешил. Мыслил, как бы не рассмеяться, уж больно грозный воробышек ему в плечо отчаянно сопел. Так и глядел на княгиню, растерянный. То ли на руках в терем отволочь, то ли в горнице запереть, то ли Мстиславичу пожаловаться, когда вернется.

Выбрал же совсем иное.

— Уважь старика, а, государыня? — попросил ласково и подавил улыбку, увидев, как дрогнула княгиня. — Муж твой мне голову открутит, коли с тобой что приключится. Да и сам себя со свету сживу. Ступай в терем, я приду к тебе скоренько.

— Хорошо, — разом утихнув, отозвалась княгиня. — Но смотри же: ты обещался!

— Приду, приду, — нетерпеливо закивал воевода, легонько подталкивая княгиню в спину.

Звенислава посмотрела на него через плечо и поднялась на крыльцо, перехватив княжон у тетки Бережаны. Братец Желан все топтался подле мужей, а потом и вовсе вместе с воеводой да кметями за ворота вышел. Рогнеды же и след с подворья простыл. Ускользнула куда-то.

— Матушка, что-то с батюшкой приключилось? — Яромира поглядела на нее серыми, отцовскими глазами и жалобно шмыгнула носом.

— Ну что ты, моя ясочка, — Звенислава ласково погладила ее по светлым волосам и заправила выбившиеся из-под нарядного очелья прядки. — С нашим князем все ладно. Гонец уморился, с дороги-то. Отоспится и будет здоровее прежнего.

Соврала девчушкам — и даже голос не дрогнул. Ну, хоть заулыбались обе. Любава потянулась к тоненькому височному колечку, прилаженному к очелью. Потеребив его пальчиком, поглядела на княгиню с завидной уверенностью.

— И дары нам привезет, да? Он обещался! И нам, и тебе.

— Привезет, конечно, — кивнула Звенислава.

В другой раз она бы укорила девочку, мол, негоже отца ждать ради подарков. Но нынче не стала. Позабыли про мертвого гонца — и добро.

В терем же вместе с княжнами вернуться у княгини не вышло, хоть она и намеревалась сделать в точности так, как сказал дядька Крут. Ей помешала подбежавшая чернавка.

— Матушка, — залепетала встрепанная девка. — Там этот… пришлый мужик… ну, в клети который… глотку дерет, княгиню позвать к себе просит, — зачастила она, испуганно поглядывая на свою госпожу.

Звенислава нахмурила пушистые брови.

— Сбыгнев что ли? — растерянно спросила чернавку, которая знала не больше нее самой.

— Уж не ведаю, как звать-то его, — повинилась та. — Притек он к нам на Коляду.

Да, так и есть. Сбыгнев.

— А надобно ему что?

— Не ведаю, — снова развела руками чернавка. — Сидит да в клети завывает, мол, государыню-княгиню ему надобно…

В иной какой день ни за что бы не сошла с места Звенислава. Станет она еще к пленникам мужа бегать. Да мало ли кого они зовут! Что она им, девка дворовая? Покликал, а та и бежит радостная?..

Но нынче была у княгини на сердце великая сумятица. И мыслила она не особо складно, словно через пелену. Потому, отмахнувшись от увещеваний тетки Бережаны, спустилась с крыльца и пошла обходить терем. Святополковского десятника Сбыгнева да воеводу Брячислава держали в клетях на черной стороне.

— Что тебе надобно?

Звенислава остановилась в паре шагов от тяжелой двери, которую снаружи держал крепкий запор. Охранявший десятника кметь вылупился на нее, не ведая, что сказать. Да и смеет ли он… Она впервые порадовалась про себя, что мужа в тереме нет. Небось, уже бы в горнице запер.

— Княгиня? — с той стороны послышался недоверчивый мужской голос. Зашуршало примятое ногами сено, а потом небольшой просвет между дверью и стеной заслонила тень.

— Звениславой Вышатовной меня зовут, — она задрала нос и спросила строго, чтобы голос не дрожал. — Чего раскричался? Девушек моих своим ревом пугаешь.

— Так уж и раскричался, — пробурчали из-за двери. — Правду говорят, что гонец на подворье помер?

— Кто говорит?

— Да девушки твои и говорят, Звенислава Вышатовна, — в том, как десятник произнес ее имя, не слышалась насмешка, и, поразмыслив, она решила еще немного задержаться подле клети.

Кметь все еще молча глядел на нее, и удивление в его глазах нынче сменилось осуждением. Доложит воеводе Круту, непременно доложит. Звениславе захотелось притопнуть мягким сапожком. Да пусть кому-угодно сказывает! Она княгиня ладожская, в своем праве на подворье распоряжается.

— А коли и правда? — спросила она и впрямь заинтересованная.

— А про княжича он тоже молвил? Что идет княжич-то? — долетел до нее вкрадчивый голос Сбыгнева.

Ну, чернавки да холопы! Вольны языком молоть! Нынче, верно, уж все городище ведает, разнесли весть по всем уголкам.

— А коли и правда? — повторила она без былой смелости.

— Значит, идет на Ладогу Святополк, — отозвался десятник. — Значит, получилось у него задуманное исполнить.

— Что — задуманное? — спросил ломким, чужим голосом.

— Мужу твоему отомстить.

Звениславе казалось, что разом, со всего маху налетела она на толстую стену. Ни вздохнуть не могла, ни пошевелиться. Лишь смотрела на толстый деревянный запор, и в голове у нее было пусто. А в груди что-то сжималось, мешая дышать. Сколько так простояла — не ведала. Очнулась лишь, когда снова раздался мужской голос.

— Государыня, передай воеводе вашему, Круту Милонеговичу, что надобно с ним десятнику Сбыгневу поговорить.

— Передам, — пообещала Звенислава словно во сне. — Передам.

Пошатываясь, княгиня побрела прочь. Словам Сбыгнева она поверила сразу и безоговорочно. Нашто ему лгать?..

Как же так могло выйти, что на Ладогу шел княжич Святополк? А что Ярослав?.. Не мог ведь он брата пустить разорять свое княжество. Выходило… выходило, пропустил? Выходило, отомстил ему проклятый княжич?..

Звенислава сцепила зубы и решительно потрясла головой. В голову лезла одна-единственная, непрошенная мысль, и она гнала ее от себя изо всех сил. Если подумает, то дурное точно сбудется.

Ей пришлось замедлить шаг, когда она почувствовала острую, режущую боль внизу живота. Звенислава накрыла его ладонью и глубоко вдохнула, задерживая дыхание, чтобы переждать, пока резь утихнет.

Благо, на подворье людей было мало, никто не глядел косо на застывшую на одном месте княгиню.

Звенислава сделала небольшой шаг, затем еще один и еще. На лбу выступила влажная испарина, и она поспешно смахнула ее тыльной стороной ладони. Боль внизу живота стала поменьше, и она смогла потихоньку вернуться в терем.

Нужно дождаться дядьку Крута, тогда они обо всем и потолкуют. А прежде она не станет ни о чем дурном мыслить, еще накличет беду. Но в груди тоскливо ныло сердце. Что — то приключилось с Ярославом, иначе никак бы Святополку к Ладоге не пробиться. Князь бы костьми лег, но не дозволил.

Может, и лег…

И Сбыгнев сказал, что, мол, получилось у Святополка старшему брату отомстить…

Всхлипнув, Звенислава поспешно зажала рот ладонью.

Вскоре в терем пришла Любава Судиславна с младшей дочкой. Их прислал воевода, с княгиней время коротать. В горнице, в которой рукодельничали женщины, даже Рогнеда показалась. Верно, совсем уж тяжко стало в одиночестве. У Звениславы то и дело игла из рук выскакивала, и нитка рвалась, но она крепилась, улыбалась встревоженным княжнам. Хоть и малые они, а видели, что у нее на сердце неспокойно. И самим также было.

Дядька Крут в терем глубокой ночью воротился. Уж и тетка Бережана давно княжон спать увела, и Рогнеда к себе в горницу вернулась, и Любава Судиславна дочку обратно в избу услала, а Звенислава все ждала. На женскую сторону не уходила, сидела в горнице на лавке да невидящим взором в неровном свете лучины разглядывала узор на рушнике.

Она резко встала, когда на пороге появился воевода, держа в руках смятый плащ. Пока в терем спешил, запыхался. Волосы из-под очелья выбились, по плечам растрепались.

Дядька Крут поглядел на княгиню да на жену и плотно прикрыл за собой дверь. Потоптался на месте и прошел в горницу, сел за стол.

— Ты не голоден, дядька Крут? Хочешь чего-нибудь? Кваску? — опустившаяся рядом с ним на лавку Звенислава забросала его вопросами.

Лишь бы о главном не говорить. Так крепко ждала, пока воевода вернется, а, увидав, испугалась. Что скажет он?.. Чувствовала она, что когтистыми лапами скребется в терем беда.

— Ничего не надобно мне, благодарствую, — воевода махнул рукой. — Квас уже поперек горла стоит.

Звенислава кивнула и попыталась улыбнуться дрожащими, неверными губами. В тот миг сделалась она похожей на ту девчонку, какой была, когда токмо привез ее князь на Ладогу. Такая же испуганная и растерянная, с широко распахнутыми зелеными глазищами и тоскливым взглядом.

— С боярами мы говорили. С теми, кто за Ярослава, — начал воевода. — Порешили самим гонцов навстречу князю отправить. Так все и разузнаем.

Звенислава просветлела лицом. Потом вспомнила про слова Сбыгнева и закусила изнутри щеки.

— Мне десятник Сбыгнев сказал, что коли идет Святополк на Ладогу, стало быть, тот исполнил, что замыслил, — сказала и быстро на воеводу посмотрела.

У того на щеке дернулась жила, и он ожег княгиню недовольным взглядом. Она лишь пуще выпрямилась и подбородок задрала. Ну уж нет. Этим ты ее не проймешь!

— Негоже тебе с этим псом говорить, государыня, — пробурчал дядька Крут. — Его князь в клеть не за добрые дела посадил.

— Я все про то ведаю, — Звенислава прищурилась. Показалось на секунду, что воевода ей зубы принялся заговаривать. — Мне князь сказывал. А еще Сбыгнев просил передать, что ему с тобой поговорить надобно.

— Ну уж это слишком! — дядька Крут стукнул кулаком по столу и повернулся к жене. — А ты где была, пока княгиня на подворье с кем попало якшалась?!

— Крут Милонегович! — Звенислава выросла над ним, резко поднявшись с лавки. — Довольно этого! Я, может, потому к нему пошла, что он единственный, кто правду мне в лицо скажет!

— Да нашто тебе эта правда, государыня? — искренне опешил воевода. — Дела ратные князь на нас оставил. Мы с мужами мудрыми покумекали, все обсказали. Отправим своих гонцов да будем ждать. Нет еще той правды, которую ты чаешь услышать.

— Дела ратные на вас, а княжество — на меня! — упрямилась Звенислава. — А ты меня, словно чернавку, все в сторонку да в сторонку задвигаешь!

— Да ведь непраздна ты! — не сдержавшись, взревел дядька Крут. — У тебя дитя народится, ты его беречь должна! И себя!

— Это не токмо дитя. Это сын Ярослава. Княжич, будущий князь ладожский, — Звенислава поджала губы. — А чтобы княжить, у него стол должен быть! Земли! Княжество! А коли и взаправду Святополк на Ладогу идет, то все это надобно защищать.

— Вернется князь — все ему обскажу, государыня, уж не взыщи. Пусть с тобой потом муж разговоры разговаривает.

Звенислава мгновенно осеклась и посмотрела на воеводу тоскливым взглядом.

— Что же ты мне душу-то рвешь, Крут Милонегович? Ужели сам о том не мыслил? — она без сил опустилась на лавку и спрятала в ладонях лицо. — Хочешь, чтобы я вслух сказала?.. Что коли Святополк на Ладогу идет, стало быть, беда приключилась с нашим князем?..

Договорив, она заплакала. Ее плечи и голова сотрясались от рыданий, жалобно звенели прилаженные к кике рясны и усерязи. Любава Судиславна подорвалась с места, захлопотала вокруг княгини да еще и мужу поспевала кулаком грозить. Мол, старый дурень, посмотри, до чего девочку довел. Так взашей его из горницы и вытолкала и одна осталась Звениславу Вышатовну успокаивать.

На другой день воевода отправил в Белоозеро, к сыну своему, Будимиру, гонца. Хотел, мол, просто справиться, как в наделе все обстоит, спокойно ли, сколько воинов в дружине осталось, как люди себя ведут. Княгине об этом на ухо шепнул, поймав ее после утренней трапезы на подворье. Звенислава посмотрела на него потухшими глазами и поблагодарила тихим голосом. Немало сил у нее отнял минувший вечер. Не осталось их, чтобы спорить али что-то выспрашивать.

Седмица прошла словно в тумане. Все-все делала Звенислава, что княгине положено, в памяти ничего не отложилось. Что ела, о чем и с кем говорила, куда ходила, какой узор вышивала — ничего бы она не сдюжила вспомнить, вздумай кто ее спросить. Вроде жила, а взаправду и не жила толком. По ночам снился Ярослав. Во сне он улыбался и подкидывал в воздух их маленького сына. Просыпалась она на мокрой от слез подушке.

Меж тем с каждым днем становилось все теплее. Все ярче светило доброе весеннее солнышко. Снег стремительно сошел с полей, а в лесу остался он лишь в совсем глухой, непроходимой чаще. Не зря пекли птичек да забирались с ними на высокие холмы, да пели звонкие песни. Дозвались все же люди весну.

В терем вскоре приехал еще один гонец. Не тот, кого дядька Крут отправлял. Другой, кто-то и не из ладожских земель. Сказывал, мол, и впрямь княжича Святополка с войском видали на дороге, спешно тот движется на север.

Тогда-то и стало все ясно.

Вечером дядька Крут позвал в княжью гридницу бояр из тех, кто за Ярослава всегда вступался. Туда же и Звенислава пришла, хотя редко такое бывало, чтобы девку в гридницу пускали. И князь из чужого княжества — Желан Некрасович, еще пояс воинский не вздевший. Но, верно, такое уж им выдалось время, что многие прежние устои пришлось попрать. Да и воевода порешил, что лишним не будет. Пусть ведают все, что народится у князя вскорости сын.

Будимиру же дядька Крут второго гонца отправил. Велел забрать из Белоозера жену да дочерей Святополка и со всеми верными людьми, какие есть, поспешать в ладожский терем.

Место для княгини воевода тоже по уму подобрал. Усадил ее подле Любши Путятовича. Старик всегда Ярослава любил, еще когда робичичем его все звали. Ни разу дядька Крут не слыхал, чтобы боярин так про князя сказал.

Правда, Гостивита Гориславича позвать позабыли. Да тот и без них обо всем проведает, полон терем чужих ушей.

— Нужно рассудить нам, как Ладогу оборонять станем, — закончив пересказывать слова двух гонцов, воевода обвел взглядом собравшихся в гриднице бояр.

Сам он встал с лавки да вышел в середку, чтобы княжий престол ровнехонько позади него оказался. Напомнить хотел, как на верность Ярославу дружина присягала. Да и бояре то же самое обещали.

— А может, он с добром идет, — раздался робкий голос, и на него тотчас зашикали свои же старики.

— Знамо дело, с добром, — хмыкнул дядька Крут. — С таким же добром, с каким на южные княжества хазар натравил. С копчеными сговорился, стервец. На этом самом месте десятник его, Сбыгнев, всю правду про княжича поведал! Какие дела он творил, что даже самые верные ратники от него отвернулись! — он взмахнул кулаком и хлопнул им о раскрытую ладонь.

Звенислава поежилась. Неуютно ей было подле думающих мужей сидеть. Совсем себя никчемной птахой подле них мыслила. Да и боялась она. Простой люд, может, и любил князя, а вот среди бояр такого единства не было. Схоронив глаза за длинными жемчужными ряснами, она бросила косой взгляд из-под пушистых ресниц на Любшу Путятовича, силясь угадать, о чем тот думал. Нахмурен старик крепко был, вот и все. Кустистые седые брови аж в одну линию на переносице сошлись. А ну как откажутся Святополку сопротивляться? Отдадут тому Ладогу? С ней-то что будет тогда? А с дитем, с княжнами? Кто за них вступится?..

— От князя нашего нет вестей? — словно почувствовав ее взгляд, заговорил Любша Путятович.

Дядька Крут замялся, но ответил честно.

— Нет. И как с хазарами все вышло, мы не ведаем.

— Долго, долго, долго… — эхом зашумели бояре в гридницы, и Звенислава впервые с ними была согласна.

Очень долго нет от мужа ее никаких вестей!

— Как бы то ни были, что бы с ним ни приключилось, он князь наш, покуда скорбные вести не получим да сами во всем не убедимся, — перекрикивая шум, громко сказал воевода. — А коли… коли самое худое случится, то все едино! Не Святополку на княжий престол садиться! Не тому, кто беды великие на нас навлек.

Звенислава почувствовала, как к щекам прилила кровь. Нынче скажет дядька Крут, что она не праздна. И он сказал.

— Княгиня в тягости. Коли родится княжич — Ладога его!

— А коли сызнова девка? — дерзко спросил кто-то.

— Лучше девка, чем тот, кто кровь родную проливать удумал, — отбрил его второй голос, и гридница зашумела с новой силой. — Не будет нам от Святополка добра. Нас Боги проклянут. Старый князь Мстислав из могильного кургана подымется!

Звенислава встретилась взглядом с дядькой Крутом и тот быстро ей улыбнулся. Наслышана она была от мужа да от Чеславы, как тяжко порой бывало с боярами толковать. Нынче и сама убедиться во всем смогла. Это дружина за князем была готова слепо следовать. С думающими же мужами иначе выходило…

— И так многих князь с собой забрал! Коли выступим против Святополка, еще больше мужей погибнет…

— Так коли б Святополк, стервец, с копчёными не сговорился, и не было бы ничего! А он против старшего брата идти вздумал!

— Нет, не так ты все говоришь! Это князь наш первый отправился брататься с южными княжествами, нас толком не послушав! Вот коли б не влез он туда, тогда бы и не было ничего!

— Старая твоя башка! Князю вече добро дало, о чем ты мелешь сейчас языком своим попусту?

— Да ты на себя погляди, еле дышишь уже! Там и разум, поди, усох вслед за телом!

— Верно мне батька сказывал, что у твоего батьки все сыновья дурные уродились. Гляжу нынче на тебя и добрым словом его поминаю!

Бояре зашумели словно девки на базаре. Звенислава даже позабыла, что боялась их сперва. Широко раскрыв глаза, переводила взгляд с одного на другого да ушам своим не верила. Ни разу она не слыхала, чтобы такой гвалт стоял, когда Ярослав с гридью говорил! А тут же… мужи думающие разошлись что дети малые. Позабыли и про Святополка, и про опасность неминуемую! Взялись старые обиды припоминать, друг друга словами злыми оговаривать…

Звенислава нервно расправила на коленях подол свиты из белого аксамита с серебряным шитьем и соболиной опушкой. Нарочно надела лучшие одежды свои да богатые украшения, чтобы солиднее казаться.

Она не знала, что ей делать: встать подле дядьки Крута и умолять бояр? Тихонько на скамье отсидеться? Заплакать? Напомнить, как князю обещали ее да Ладогу беречь?.. Она заломила на руках пальцы и заскользила взглядом по гриднице, всматриваясь в лица бояр. Воевода молчал да знаков никаких ей не подавал, и Звенислава уже приготовилась подняться, когда услышала, как вздохнул рядом с ней старый Любша Путятович.

Опираясь на длинную клюку, он встал с лавки, и Звенислава невольно подорвалась ему вслед, поддержать под вторую руку — уж больно уставшим показался ей седобородый старик.

— Сиди, девочка, — улыбнулся ей ласково, словно внучке. — Сиди-сиди, вам с дитем отдыхать побольше надобно.

Шаркая ногами и стуча клюкой по дощатому полу, Любша Путятович медленно шел к воеводе. Постепенно стихли голоса прочих бояр. Все замолчали и подобрались, и их взгляды были прикованы к седобородому старику. Был он по зимам самым старшим среди бояр, и уважали его за то, что ни с кем никуда не ругался, говорил честно то, что думал, и судил по Правде.

— Ярослав — нам князь, и никого другого мы не хотим, — остановившись одесную воеводы, сказал Любша Путятович и для верности пристукнул клюкой о пол. — Святополк — окаянный предатель. Ладогу ему не отдадим. Пущай попробует взять. Будем биться.

Святополка видели в паре дней пути до Ладоги. Он пожег поля, которые едва начали вспахивать, и остановился передохнуть. Так уж спешил, что едва дружину свою до смерти не загнал. Теперь же набирался сил. Вестимо, для чего.

— Надо открыть княжичу ворота, — сказал боярин Гостивит Гориславич пару седмиц назад, когда воевода собрал на площади простой люд.

Его и тогда не шибко приняли, хотя и нашлись согласные. Кричали, мол, сперва разобраться надо, может, княжич с добром идет, а не со злом. Ведь Ярослав не лишил его удела в Белоозере, не созвал вече, чтобы с родных земель младшего брата выкинуть. Вот дураки и мыслили всякое.

Но нынче, когда стали доходить слухи, что на своем пути сжигал Святополк поля да разорял поселения, выгонял людей из изб и всяческие непотребства творил, то сторонников у него на Ладоге порядком поубавилось. А боярин Гостивит и вовсе язык прикусил да из терема своего нос казать перестал.

Вот и добро, думал воевода. Вот и добро. Уж шибко дядьке Круту хотелось по боярскому носу мечом рубануть. А так, коли глаза не видят, то и живется легче.

Впрочем, времени оставалось совсем мало, и попусту он его не растрачивал. Не велика птица боярин Гостивит, чтобы дядька Крут о нем вспоминал. Он делами поважнее был занят.

Все седмицы с того первого дня, когда на ладожском подворье помер принесший скорбную весть гонец, воевода готовился оборонять терем и городище от Святополка. Даже когда в это особо не верилось, и досужие языки разное болтали, мол, и с миром идет Святополк; и княжич он, может, в удел свой возвращается; может, оклеветали, и след князя Ярослава дождаться, а потом уже решать, и многое, многое другое, — все это время дядька Крут оставался верен себе. Своей чуйке, которая никогда прежде его не подводила, и слову, которое он дал Мстиславичу перед тем, как за его спиной закрылись ворота.

Он обещал, что присмотрит за княжеством и теремом, и по своему возвращению найдет все князь в целости и сохранности. И воевода намеревался слово свое сдержать. Хотя придется ему туго, тут уж он не сомневался. Ни с кем этими мыслями не делился, даже с сыном Будимиром.

Мстиславич, когда уходил, забрал с собой почти всю гридь, и в тереме осталось маловато воинов, чтобы против Святополка выступить. Потому воевода и готовился обороняться. Для защиты городища ему бы тоже побольше ратников сгодилось, но дядька Крут не привык жаловаться на судьбу. Сделает, что должен, и так хорошо, как токмо может. А там уж пусть рассудят Боги.

Вестимо, он был виноват. Должен, должен был наперед обо всем подумать, князю присоветовать. Нашто ему воеводы, которые дальше собственного носа не видят? С Ярославом-то все ясно было. Святополк ему брат, как никак. Кровь не водица, пусть даже и родич поганым оказался. Вот Мстиславич и не мог о нем так дурно подумать, как следовало бы.

А он, воевода, мог! И должен был! Должен был наперед все планы гаденыша предугадать. Он же и доброго слова про него никогда сказать не мог. Кому, как не ему, надлежало уразуметь, на что посягнет Святополк…

— Батя, — Будимир неслышно подошел к отцу со спины и положил ладонь тому на плечо.

Седмицу назад добрался он до Ладоги да с прибытком: с собой увез горемычную княжну Предиславу и двух ее дочерей. Не верил дядька Крут, что жена сможет Святополка остановить, коли прознает тот, что она нынче в ладожском тереме. Скорее, первым в нее стрелу пустит. Все ведали, что Предиславу он терпеть не мог.

Но Будимир ее пожалел. Не оставил в Белоозере, где и прибить ненароком могли, за мужнины-то дела. С собой забрал, чтоб была она под присмотром.

Воевода токмо рукой махнул: нынче одним меньше, одним больше…

Люди стекались в городище из ближайших поселений, ища защиты. Кто мог — уходил и забирал с собой все нажитое. Кто-то закапывал в земле, лишь бы на разграбление не оставлять. Благо, не столько многочисленным было у Святополка войско, чтобы все княжество охватить. Пострадали лишь те, кто поблизости от дороги жили, да и многих клятый княжич обошел стороной. Шибко уж на Ладогу торопился, терем дедовский да отцовский с землей сравнять.

А вот плодородную землю гаденыш поджигал исправно. Коли выстоят они нынче, будет будущая зима голодной. Некому было сохой вспахивать землю, некому было боронить. А где начали мужики, там Святополк обратил все их старания в пепел. Несложно было уразуметь, что тот намеревался с Ладогой сделать. Уж всяко не мирно править. Но дядька Крут нипочем ему не позволит.

А ведь была нынче самая пора, месяц Березозол. Как раз подсохло все после затяжной, снежной земли, ветер обмел землю, начала та в ладони рассыпаться да крошиться, а не слипаться плотным комком. В иные зимы в такое время и выходили мужики в поле с сохой…

Не посеют они пшеницу да овес, не вырастят овес с ячменем. Не взойдет лен, не из чего будет девкам ткать да прясть…

— Батя, — второй раз позвал его Будимир. — Довольно глядеть, уж солнце село.

Отца он нашел на частоколе, куда по обыкновению воевода захаживал в последнее время. Порой проверял, надежно ли укрепляют стены, а порой смотрел вдаль, замерев на одном месте. Все ждал от князя вестей.

Воевода обернулся к нему. Как же добры были к нему Боги, когда одарили таким сыном. Коли б не Будимир, пришлось бы ему совсем туго. А вдвоем, вроде, полегче было.

— Что глядишь так? — его здоровый, как медведь, сын широко улыбнулся. — Али не признал, бать?

— Обалдуй, — воевода укоризненно покачал головой. — Гляжу вот и думаю, в кого ты такой дурной уродился.

— Вестимо, в кого. Матушка сказывала, что в тебя!

Будимир рассмеялся громоподобным смехом и с ленцой увернулся от отцовской затрещины. Всяко повеселее стало в тереме, когда приехал он на Ладогу со своим небольшим отрядом.

Они спустились вниз, на подворье. Солнце и впрямь уже село, и на сегодня дневная работа была окончена. Уже несколько седмиц кряду каждый, кто мог, подсоблял со всевозможными вещами, потребными для защиты крепости.

Они укрепили ворота, натаскали на стены тяжеленных валунов из ближайшего леса, перед земляным валом наспех сколотили засеку — заострили ветки деревьев, переплели их друг с другом, крепко перевязали веревками да выставили заграждением в сторону, с которой ждали прихода Святополка.

Немало труда потребовалось, чтобы соорудить вокруг стен укрепление из поваленных деревьев да бревен. Но дядька Крут не щадил ни себя, ни других. И каждый, кто, не покладая рук, валил, строгал, перевязывал, таскал, стирал руки до кровавых мозолей, ведал, для чего это делает.

Стояло за ладожскими стенами целое городище, в которое каждый день стекались ручейком люди, искавшие защиты.

И никто не оборонит их, кроме них самих. Коли падут стены, коли войдет Святополк за ворота, быть беде. Потому и не роптали уставшие сверх меры мужи. Потому раз за разом вскидывали топорики и взваливали на свои плечи здоровенные бревна да ветки, потому и тащили их упорно вперед, обливаясь потом и шатаясь под их тяжестью.

Все таскали. И воевода, и сын его, и старшие гридни, оставшиеся в тереме, и молоденький князь Желан Некрасович.

И женщины без дела не сидели: отложив в сторону привычное рукоделие, плели да вязали они веревки и узлы, выстругивали ножичками колышки с заостренными наконечниками, заготавливали оперение для стрел, впрок пекли тонкие сухие лепешки — не чета привычным, родным караваям да пирогам, но огромное подспорье во время осады.

Воевода с сыном вошли в терем.

Потихоньку с того дня, как на Ладогу приехал Будимир, дядька Крут все чаще да чаще в тереме задерживался, о родной избе позабыв. Впрочем, Любава Судиславна с младшей дочкой тоже в горницах у княгини засиживалась, чтобы одну ее не оставлять — сперва по просьбе мужа, а после уж привыкла, привязалась к государыне.

А когда Будимир привез с собой покинутую мужем и всеми позабытую княжну Предиславу с дочерями, дядька Крут порешил, что надобно и за ней приглядывать. Мало ли что глупой бабе в голове взбредет. Сам-то он помнил, что, повстречавшись с ней в Белоозере, подумал сперва, что княжна головой болеет. Помутился у нее слегка разом после всех горестей, на нее свалившихся.

Знамо дело, воевода тревожился, как такую в тереме оставлять, подле княгини-то.

А там в горницах и невестка с внучатами стала засиживаться, мужа дожидаясь… Так незаметно и стал дядька Крут в тереме ночевать. Все ему спокойнее было. Звенислава Вышатовна присмотрена, у него на глазах постоянно.

Вот бы еще слушалась его, как родного батюшку, своенравная княгиня! Работой поменьше бы себя трудила, почаще бы в горницах оставалась, а не ходила бы по подворью…

Уж всякий видел, что непраздна княгиня. Но нет, не желала она себя беречь и спокойно на постели сидеть не желала.

— Я тоже буду, — сказала ему Звенислава Вышатовна, когда увидела, за какое занятие воевода засадил чернавок: плели они грубые веревка, чтобы бревна связывать.

Сказала и уселась подле девок. А там к ней и жена его подтянулась, и дочка, и невестка… и даже княжна Рогнеда нос из горницы высунула, самой последней за работу принялась, но отлынивать не смела.

Княгине-то хорошо, размышлял дядька Крут, горячась. Ей-то ничего не сделается. А вот ему князь, коли жив, голову открутит, когда про такие непотребства прознает. Сил не хватало глядеть, как Звенислава Вышатовна по двору шастала. Уже и землю под ногами скоро видеть не сможет из-за чрева тяжелого, а все туда ж!

А успокоила его, стыд сказать, знахарка! Сызнова Зима Ингваровна слово молвила, а он с первого разочка поверил.

— Не печалься, воевода, — сказала она, увидав в один из дней, как разошелся он на подворье, когда не смог княгиню усовестить и в терем вернуть. — Девочка хорошо носит. Ничего дитяти не сделается.

Для острастки он, вестимо, сразу бурчать не перестал. Но в глубине души успокоился в тот же миг, когда поглядел в холодные, голубые глаза Зимы Ингваровны. И как же он раньше не замечал сходства промеж нее да братом с сестрою…

Как прошел слух про Святополка, знахарка на подворье стала чаще объявляться. Тоже к осаде готовилась, на свой лад. Горшочки перебирала, травы сухие, старые рубахи на повязки распарывала. И все вздыхала, что в этот Березозол не удастся ей в лесу нужных трав набрать, чтобы потом насушить.

В тот день, как повелось, вечеряли все вместе в тереме. Вроде бы и стоял почти на пороге грозный враг, и нависали над Ладогой тяжелые, темные тучи, а воевода порой забывался да радовался, глядя на внуков, которые княжон смешили.

Детей в эти дни и не ругал никто особо, всем не до того было. Одна лишь тетка Бережена по-прежнему им что-то выговаривала, да и та уже в четверть прежней силы. Что тут скажешь, коли обе княжны вместе с матушкой то веревки сматывали, то кожаные ремешки вязали, то подсобляли женщинам, которые снедь мужикам, в лесу занятым, носили.

— Дедо, а я тоже хочу как батька сражаться! — уже под конец трапезы, когда детям принесли сладенького киселя, старший внучок позвал воеводу через весь стол. — Возьми меня к себе в дружину!

И мальчишка захлопал глазенками, с мольбой глядя на деда.

— А то батька не дозволяет! Но ты же в роду старший! Возьми! — продолжил клянчить бесстрашный Вячко.

— Ах ты пащенок, — почти умильно произнес Будимир.

От затрещины для сынка его удерживало лишь то, что сидели дети далековато.

— У меня для тебя поважнее дело есть, — дядька Крут заговорщицки подмигнул мальчишке, который с опаской косился нынче на отца.

А воеводе-то что, внуки — не дети. Он свое отвоспитывал, теперь и побаловать может. Пущай Будимир воспитывает.

— Так вот, — продолжил он, дождавшись, пока Вячко снова повернется к деду и уставится на него своими темными глазенками. — Тебе надлежит мамку охранять. И брата молодшего. И важнее этого — дела нет!

Тотчас возгордившись, Вячко важно выпятил вперед грудь и расправил плечи. Правда, под пристальным взглядом отца сник и уткнулся в чарку с киселем. Зато младший братишка глядел на него восторженно, взаправду как на славного витязя, а Яромирка, застенчиво улыбаясь, подвинула к нему свой кусок сладкого пирога.

Не такая уж плохая мена. Ну, влетит от батюшки, что рот без спроса открыл. Но и на того, кто тихонько сидит все время и слова не молвит, ни одна княжна так глядеть не станет!

Вячко уже собрался сызнова нос задрать, но вовремя опамятовался и продолжил молча прихлебывать кисель.

— А княгиню дозволишь мне тоже охранять, дедо? — он все-таки не утерпел и снова сунулся к деду с беседой.

И пока дядька Крут старательно давил улыбку, Будимир грохнул кулаком по столу.

— Вечеслав! — рявкнул он на сына. — Еще одно слово, и седмицу будешь стоя трапезничать!

Дождавшись, пока пристыженный мальчишка утихомирится, воевода склонился к нему через стол и снова подмигнул.

— Вестимо, дозволю. И княгиню, и всех княжон!

Звенислава Вышатовна, глядя на это, тихонько посмеивалась и гладила тайком тяжелое чрево. Скоро родится и у нее сынок, и он будет похож на своего отца.

Разные слухи доходили до терема о судьбе князя Ярослава. Коли и посылал он гонцов, то ни один до Ладоги живым не добрался. Видать, повстречали на своем пути святополковский людей. А коли кто дальней дорогой их объезжал, так там и заплутать было недолго: в густых, непроходимых лесах да необъятных просторах.

Люди, которые стекались на Ладогу, говорили разное: и что умер князь на поле сечи; и что одолел хазарское войско, но умер от ран; и что предал Ярослава черноводский князь да бросил одного против хазарского воеводы; и что Мстиславич всех предал…

Дядька Крут махнул рукой.

Правды все равно не дознаться, нужно дождаться, пока доберется до Ладоги весть от самого князя. А слухам верить — токмо сердце напрасно терзать. Вон он и зарекся досужую болтовню слушать. Об одном лишь он крепко радел: чтобы ни полсловечка княгине никто не пересказал. Обещался до смерти выдрать, коли кто Звениславе Вышатовне хоть самую малую часть донесет. На том и успокоился. Все едино, людскую молву остановить никому не под силу. Проще русло реки изменить.

Дядька Крут огладил бороду и искоса поглядел на Звениславу Вышатовну. Княгиня негромко говорила о чем-то с его невесткой. Да. Давно сговорился он с Будимиром, что, коли совсем худо станет, женщин с детьми они из терема выведут. А коли потребно будет, то и силком на руках вынесут. Ждала уже в тихой заводи подальше от пристани небольшая лодочка, давно уложены в нее были кое-какие пожитки.

Княгиню на растерзание Святополку воевода ни за что не оставит. Уплывет, и пусть хранят ее светлые Боги.

На другой день в терем вместе с правнуками пришел старик Любша Путятович. Отказался от угощения, предложенного княгиней, и отвел воеводу в сторонку, потолковать. Два отрока топтались в нескольких шагах от прадеда, поглядывали на него с опаской: а ну как плохо станет? И лавки-то поблизости нигде нет.

— Как мыслишь, Крут Милонегович, может, добром с ним попытаемся разойтись? — спросил боярин, опираясь на клюку.

Сдал он за последние седмицы, сильно сдал.

— Отчего ж не попытаться, — прищурился дядька Крут и упер ладони в бока. — Добром разойтись — это ж завсегда хорошо.

— Не насмешничай, воевода, — строго одернул его Любша Путятович, и помстилось ему, что отрок он неразумный, а не взрослый муж, зимами умудренный.

Перед стариком, который еще отца князя Мстислава застал, любой бы себя таким посчитал.

— Добром-то и впрямь завсегда лучше. Я бы вышел к нему, потолковал. Все же отцовская память не водица, должен помнить, что никогда я худого князю Мстиславу не советовал, и тот слова мои чтил.

То было правдой. К Любше Путятовичу прислушивался и дед Святополка, и отец. Древен был старик что сама жизнь.

— Куда же ты пойдешь? За ворота, никак, хочешь выйти? — дядька Крут нахмурил густые брови и покачал головой. — Не по сердцу мне твоя придумка, боярин. Не остановится ведь Святополк, ты еще пострадаешь, ненароком. У него ведь ни чести, ни совести, ничего не осталось.

— Да будет тебе, воевода, — Любша Путятович покачал головой. — В каждом из нас есть честь. И в княжиче тоже. Так я мыслю. Пока не поздно ему остановиться еще.

— Он землю нашу пожег. Людей крова лишил. Может, и убил кого — как тут разберешь. А до того, с хазарами спутался, такую беду на наши головы навлек! — свирепо отозвался дядька Крут и взмахнул рукой в сторону терема.

Там, сидя на поваленных брёвнах возле стены, до сих пор чернавки заготавливали оперения для стрел и вязали веревки. Из кузни дым валил, не переставая, а сам кузнец ни сна, ни отдыха не знал уже сколько седмиц!..

— Такое не простить, не забыть!

— Самого страшного он еще пока не совершил, — Любша Путятович стоял на своем. Он даже на клюку поменьше опираться стал, пока с воеводой спорил. — Кровь родную не пролил, на брата руку не поднял! — и боярин ткнул скрюченным пальцем дядьку Крута в грудь.

— Так потому и не поднял, что не повстречал еще на своем пути! Да и сговор с хазарами — чем не предательство?! — забывшись, он заговорил громче, и к ним тотчас повернулась дюжина голов любопытных зевак.

— А ну пшли отсюда! — выплеснул на них своей гнев дядька Крут. — Работы нет, уши греете? Так я найду вам занятие, токмо скажите!

— Напрасно серчаешь, воевода. Прибереги свой гнев для битвы, коли дойдет до нее. А с княжичем я потолковать выйду. Не ради его самого, ради старого князя Мстислава. Как я в глаза ему взгляну, когда придет мой срок? Что отвечу, коли спросит, отчего сынка его от самого страшного не попытался уберечь?

Договорив, боярин смерил дядьку Крута строгим взглядом и, махнув рукой, подозвал правнуков. Те подхватили его под локти и осторожно, шаг за шагом, повели с подворья прочь.

— Тьфу, — воевода сплюнул в сердцах и с размаху ударил кулаком по раскрытой ладони. — А я бы у князя Мстислава спросил, отчего он в колыбели стервеца не придушил?..

Но ослушаться старого боярина он не посмел и велел приготовить все, чтобы Любша Путятович смог за ворота выйти, когда покажется вдали дружина Святополка.

Долго ждать не пришлось.

Минуло два дня, и ранним утром третьего прокричали с вежи, что заметили стяг окаянного княжича. Когда весть разошлась по городищу, поднялся и крик, и стон, и плач. И лишь гридь спокойно вздевала кольчуги, прилаживала воинские пояса, вдевала мечи в ножны. Бабы прижимали к себе детей, рвавшихся проводить отцов, и обильно поливали уходящих слезами. Хотя многие крепились, чаяли не плакать — негоже ни себе сердце рвать, ни мужам.

Воевода велел всем женщинам в тереме — княгине, жене, невестке, княжнам Предиславе да Рогнеде — вместе с дитятями в одну горницу уйти. И сидеть там, пока он им выйти не дозволит. А для надёжности он еще кметя у двери поставил, чтобы тот посторожил.

Хоть и потребны в битве были каждые руки, но, как помыслил воевода, что кто-то из них по подворью будет расхаживать али иные глупости творить, то порешил, что один кметь — не такая уж большая утрата. Как-нибудь сдюжат без него, зато на сердце покой будет.

Сам же воевода вместе с Будимиром поднялся на стену. За ними, отставая на несколько шагов, следовал князь Желан Некрасович. Хоть и он и безусым мальчишкой, а воевода все же дозволил ему с мужами на равных быть. Пока. Потом-то он его в терем спровадит, когда до сечи дойдет. А нынче пущай ума набирается.

— Не мыслил я, что столько дураков найдется, — сказал Будимир, когда стало получше видно святополковскую дружину. — Мыслил, он один явится.

По рядам кметей пробежал неровный смех.

— Я слыхал, там добрая часть наймиты. За звонкую монету ему служат, — отозвался кто-то неподалеку.

— Стало быть, вот куда жинкины очелья растратил, — хмыкнул Будимир. — Свезло ему. Я бы и денечка не продержался, коли б хоть одну бусинку тронул.

На сей раз хохотали уже в голос. Никак не получалось представить, что здоровенного, как медведя, десятника строжила его маленькая, кругленькая водимая, которая ему макушкой до плеча не доставала.

Вскоре распахнулись ладожские ворота, и Любша Путятович отправился встречать Святополка. Дядька Крут сперва даже отвернулся, до того ему эта затея не по душе была. И чем дольше, тем сильнее. Старого боярина сопровождали наймиты, которые кормились с его руки, и три широкоплечих, статных внука.

— Лучше бы подле нас стояли нынче, — вполголоса буркнул воевода себе под нос. Так, чтобы токмо Будимир услыхал.

Тот поглядел на отца и похлопал того по плечу. Лучше многих ведал, как тяжело воеводе принять, когда кто-то не по его желанию делает.

Когда до терема оставалось рукой подать, Святополк людей своих почти остановил, и нынче шли они спокойным шагом. Гридь, собравшаяся на стене, смотрела, как все ближе и ближе подъезжал небольшой отряд Любши Путятовича к святополковской дружине. Вот старый боярин, опираясь на внуков, выпрямился в своем возке, вот вскинул руку. Ветер заглушал его голос, да и стояли они далече от терема, потому ничего не было слышно.

Воевода изо всех сил щурил глаза, что те аж слезиться начали.

— О чем они толкуют, о чем они толкуют? — бормотал себе под нос, давя в груди ненужную надежду.

Но чем дольше оставался Любша Путятович напротив Святополка, тем сильнее и сильнее становилась эта надежда. Может, все и впрямь еще обойдется… Может, одумается княжич в последний миг да сложит оружие, отпустит своих наймитов во все стороны… Может, и не придется им кровь проливать, защищая терем.

Уже и кмети стали о том вполголоса поговаривать, а боярин все стоял да стоял на своем месте, и, верно, что-го горячо втолковывал Святополку: со стены токмо и видели, как совсем не по-стариковски бодро машет он руками.

А потом, никто и заметить не успел, как Любша Путятович замер и свалился с возка. Дядька Крут невольно подался вперед, впился ладонями в заостренный частокол. Помыслил сперва, что не выдержал старый боярин, умер своей смертью. Но под градом чужих стрел рядом с ним легли и внуки его, и наймиты — даже лошадей не пощадили.

Воевода взвыл, еще крепче вцепившись в стену.

Воевода взвыл, еще крепче вцепившись в стену.

Зароптали вокруг него дружинники, и постепенно тихие голоса переросли в громкий, боевой клич. А скорбная весть про Любшу Путятовича разошлась во все стороны, полетела дальше в городище, и вскоре ни одной избы не осталось, где не ведали бы, что Святополк убил безоружного старика, верно служившего его деду и отцу. И коли и оставались прежде на Ладоге его радетели, то с этой минуты никого уже не было.

— Лучники! — во всю глотку рявкнул воевода, когда войско Святополка пришло в движение.

Мало кто из них объехал мертвого старика, и вскоре втоптали Любшу Путятовича в землю те, кого он до последнего вздоха своего надеялся спасти.

Ратников с собой привел Святополк немало. По душевной слабости чаял воевода, что будет их поменьше. Но и не хазарское войско нынче на них наступало, и потому дядька Крут храбрился. И не от таких оборонялись. Сдюжим.

— Не сметь! — снова рявкнул воевода, когда святополковская дружина замедлила ход. Впереди перед ними лежала добротная, плотная засека, служившая для городища хорошей защитой. Но она не была непроходимой. И вечно вражеское войско не удержит.

Под руку лучникам на стене задувал порывистый ветер. Надо ж ему было подняться, как нарочно… Дядька Крут поднес к глазам раскрытую ладонь, вглядываясь вперед. Святополка от чужих стрел заслоняли сразу два воина.

— Стрелы! — воевода резко вскинул вверх сжатый кулак и дал рукой отмашку.

Свист и шелест перьев разрезали воздух за его спиной. Из-за встречного ветра меньше трети долетели до цели, и тогда дружина княжича пустила стрелы в ответ. На стене гридь бросилась вразнобой: кто-то схоронился за щитами, кто-то — за высоким частоколом, а воеводу увлек на пол Будимир. Часть стрел врезалась в деревянные бревна, часть — подгоняемая попутным ветром, перелетела стену и упала на подворье; а еще часть угодила в живую плоть, и послышались стоны первых раненых.

— Стрелы! — сызнова гаркнул воевода, едва выбравшись из-под здоровенного сына.

Гридни споро потянулись за луками и выстрелили, почти не целясь: не было времени, ведь в их сторону уже летел второй залп от святополковской дружины. И снова пришлось бросаться, кто куда, и хорониться за щитами и выступами.

Воевода почем зря костерил ненастный ветер. Разве ж не принесли они богатую жертву Перуну, разве ж не молили его о милости? Разве ж не была за ними правда?.. Так отчего же грозный Бог не ниспослал им попутный ветер? Отчего же их стрелы не долетают до цели и со свистом рассекают воздух лишь для того, чтобы быть отброшенными в сторону коварными порывами?..

После пятого или шестого выстрела дядька Крут выглянул из-за выступа, за которым хоронился. Будимир, отброшенный на десяток шагов в сторону, с тревогой поглядывал на отца.

Святополковские прихвостни, прикрываясь щитами, принялись разбирать засеку.

— Бейте по ним, бейте по ним! — во всю мощь заорал воевода, указывая рукой в сторону, где сбились в небольшие кучи дружинники.

Он едва успел отшатнуться, как в место на стене, где еще мгновение назад было его лицо, прилетела стрела.

— Не лезь туда! — взревел Будимир с другой стороны. — Они по тебе нарочно бьют!

— Вот уж удивил, так удивил, — пробурчал воевода и осторожно двинулся в бок, чтобы поглядеть наружу уже через правое плечо.

Послушные его приказу, дружинники прицельно стреляли по тем, кто разбирал засеку. Достать их было непросто: мешал и клятый ветер, и град встречных стрел, и крепкие щиты, за которыми надежно схоронился противник.

Стоило кому-то на стене высунуться из своего укрытия и вскинуть лук, как в него тотчас летел с пяток стрел. Он порой и свою пустить не поспевал, куда уж там прицелиться поточнее…

Можно было и бы и пересидеть, конечно… Да пока пересидишь, как раз засеку в одном месте разберут, а там уже до стены рукой подать. Ни камни не помогут, ни кипящая вода — ничего.

— Стрелы! Стрелы! — вот и кричал воевода во всю мощь глотки, подуздывая своих ратников. Коли не остановят они нынче святополковских прихвостней, то вскоре придется им туго.

Но по уму, стрелы бы тоже стоило беречь. С бронебойными наконечниками их меньше всего и пригодятся они, когда враг к стене подойдет. Такие стрелы любую кольчугу и доспех пробьют, особенно с близкого расстояния.

Срезней — побольше, но не так, чтобы вольготно ими разбрасываться… Конечно, потом по подворью соберут те, которые нынче целей не достигли. Можно будет их обратно Святополку отправить.

Задумавшись, воевода краем глаза проследил, как несколько парней на руках тащили раненого вниз, унося со стены. Стрелы нигде было не видать, но вот кровища у него из шеи хлестала…

Эх, коли б было у него побольше людей да дул бы попутный ветер, выехал бы он за ворота с небольшим отрядом да пострелял тех умельцев, которые нынче засеку рубят. Но людей было мало, и дядька Крут не мог ими понапрасну рисковать. Потому им одно и оставалось: отстреливаться да уповать, что придет на подмогу князь.

Про которого они не ведали даже, жив ли он.

Но дядька Крут крепко верил, что Ярослав придет. Надобно только его дождаться. Не мог его воспитанник сгинуть от клятых хазар. Не мог. Он уже спешит им на выручку, а их дело — держаться.

День так и прожили.

Надобно сказать, что засеку они все же поставили на совесть: крепко просмолили и деревья, и веревки, навязали мудреных узлов, заострили со всех концов палки да сбили плотно-плотно, чтоб протиснуться было невозможно. Потому она и порядком Святополка задержала: долго его воины с ней возились, осыпаемые градом стрел; долго не могли разобрать-развязать.

А после засеки дядька Крут на земляной вал уповал. Наткнуться на острые, вбитые в землю колья лошади да люди, еще часть перемрет.

К вечеру стало малость потише. Верно, Святополк решил, что торопиться ему не с руки, и людей на ночь чуть дальше увел. Воевода для острастки все же велел стрелять изредка по засеке, проверять, не снует ли там кто-то в темноте. Расставил на ночь людей вдоль стены и впервые за весь день спустился вниз, на подворье.

Нынче факелов не зажигали, довольствовались светом луны да масляной лампы: по огненным отсветам больно удобно стрелами бить. Дядька Крут велел остеречься.

Они с Будимиром умывались из небольшого ковша, когда крутившийся подле них мальчишка-князь воскликнул с горечью, которая бывает лишь у безусых отроков.

— Вот бы ночью на них напасть! — и он взмахнул рукой, сжатой в кулак.

— О таком токмо в баснях сказывают, — воевода усмехнулся несмотря на усталость.

А вот Будимир задумался и почесал темную бороду.

— А что, князь дело говорит, — сказал он и поглядел на отца. — Коли сбоку где-нибудь по веревке спуститься да стену оббежать… Вон, и луну уже скоро затянет, темнотища будет, — он указал рукой на небо, на котором и впрямь черными пятнами выделялись громадные облака.

— Совсем ты рассудка лишился, как я погляжу, — воевода постучал кулаком себе по лбу. — Не вздумай даже! Токмо людей зря положишь.

— И снег стаял. Земля темная, — продолжал гнуть свое Будимир. — Долго мы еще на стене прокукуем? Ну день, может, два, коли Святополк обленится. А потом все едино — помирать. Не в полон же к нему идти.

— И что ты там сделаешь? Убьешь троих и сам ляжешь. Какой в этом прок?

— Лагерь им подожжем.

— Чем, дурья твоя башка? Смола почти вышла вся!

— Немного еще осталось. Бать, будет тебе. Сам ведаешь — надо идти. Коли не делать ничего, так и помрем!

— А засеку как ты обойдешь, а?

— Ну, пролезем где-нибудь. Нам много не надо, мы ж не конная дружина, — и Будимир подмигнул отцу.

Дядька Крут покосился на Желана, невовремя открывшего рот, и тому мгновенно захотелось провалиться под землю.

Ближе к середине ночи воевода сызнова вернулся на стену. На сердце у него было тяжело. Где-то там, под покровом темноты, по веревке на землю спускался его сын с несколькими своими людьми. На то, чтобы пропитать тряпки, которые они навязали на стрелы, ушли все запасы смолы.

Мучительно медленно тянулось ожидание. Воевода шагал из стороны в сторону, заложив за спину руки, и искоса поглядывал за стену — туда, где под покровом темноты стало на ночь святополковское войско. Костров они, знамо дело, не зажигали. Но дозорных точно выставили. Издалека было не разглядеть, но в любой момент отряд Будимира мог напороться на врага. И не стало бы у воеводы тогда сына. Добро, женщин из терема он выпускать не велел, и жена его ничего не ведала.

Подпирая плечом сруб, на крыльце тяжко вздыхал князь Желан, наблюдая за тем, как маялся воевода. Он сказал, не подумавши, а теперь десятник Будимир мог погибнуть… а вот коли б он смолчал…

Когда вдалеке мелькнула первая вспышка, воевода припал грудью на частокол и впился ладонями в острые выступы, не замечая боил. Следом за вспышкой один за одни пошли всполохи, расчерчивающие ночную темноту. Занялся первый огонь, послышались отдаленные, глухие голоса людей. Испуганно заржали лошади.

Дядька Крут прикипел взглядом к тому далекому огню и глядел вперед, не отрываясь, и слышал лишь, как быстро-быстро колотилось его сердце. Он смотрел вперед, силясь увидеть сына, хоть и ведал, что не получится. Но продолжал упрямо стоять на месте и смотреть, словно от этого зависела его жизнь. За первым огнем последовал второй, третий, четвертый…

Потом воеводе показалось, что в свете пламени увидал он силуэты людей. И они все приближались и приближались к засеке и стене, и вскоре он расслеповал, что одни — преследовали, а другие — убегали. Не мешкая, дядька Крут вскинул к лицу лук и прищурился. Далеко было, да еще и в темнотище…

— Стрелы, стрелы! — наконец, до тех, кто ждал на стене, долетел громоподобный крик Будимира, и воевода дал отмашку.

Град стрел обсыпал преследователей, позволяя бегущим вырваться вперед. Они стреляли и стреляли до тех пор, пока святополковские прихвостни не повернули назад — все до последнего.

Рванув на груди тугую кольчугу, воевода по стене осел вниз, держась за сердце. Дышать было тяжело, и он хрипел, пока неверными пальцами распутывал шнурки и ослаблял завязки. Тогда стало чуть полегче, но под левой грудью по-прежнему кололо, и дядьке Круту казалось, он даже ног не чувствовал.

Он не сразу понял, когда к нему подлетел мальчишка-князь и принялся похлопывать по щекам. Потом подошли еще кмети, и все топтались подле него, словно безусые юнцы. С него стащили кольчугу и кожаный доспех, оставив лишь нательную рубаху, и побрызгали в лицо водой, и полили на темечко, но воеводе все еще было худо.

К отцу подскочил легкораненый в плечо Будимир.

— Батя, батя, ты чего. Все ж хорошо, я ж вернулся, — он обхватил ладонями его лицо, пытаясь заглянуть в мутные глаза, и воевода через силу кивнул.

— Я… я… — прохрипел он, царапая ладонью грубо выструганные доски. — Помру через тебя… — кое-как договорил он и понял, что снова может дышать.

Среди кметей прошелестел нервный смешок. За дядьку Крута перепугались все.

— Тебе еще внуков нянчить, куда тебе помирать, — с облегчением отозвался Будимир и поднял голову. — А вы тут нашто собрались? Живо по местам, живо!

— Отчаянный ты малый, десятник, — кто-то похлопал его по плечу перед тем, как уйти. — Славно их поджарил. До сих пор горит.

— За боярина я бы их всех спалил. Живьем, — выругался второй.

— И за князя, — согласно добавил третий.

— Визжали они там как девки, — снизу с подворья донесся довольный голос кметя, который участвовал в вылазке вместе с Будимиром. — Святополк громче всех!

— Брешешь!

— Вот те перунов знак! Говорю визжал — значит, визжал!

Но в следующие дни стало им уже не до веселья и не до пустой болтовни. Хоть и удалось Будимиру устроить все, как он и хотел, численность святополковского войска от этого не особо уменьшилась. Может, с дюжину они убили, еще столько же ожогами отделялось, да лошадей малость попугали. Но не шибко много людей полегло, коли сравнить с теми, кто в живых остался.

Под конец второго дня воевода велел беречь стрелы, и потому на третий нападавшие разбили, наконец, засеку и прорвались за нее.

Кто-то полег перед земляным валом, напоровшись на острые колья, но еще больше дружинников прошли вперед, к стене. И в первый раз отступили, когда закидали их сверху камнями и валунами, которых дядька Крут велел заготовить в избытке. Вослед нападавшим летели бронебойные стрелы да копья.

Первая волна схлынула быстро, и Святополк отвел людей назад. Он знал, что может взять городище измором, и не хотел рисковать понапрасну.

— Сукин сын, — изнуренный, в грязи и копоти, дядька Крут стоял вечером на стене и смотрел, как прихвостни княжича обустраивают себе ночлег.

Он токмо закончил обходить закрома, пересчитывать оставшиеся запасы и был хмур без меры. Сплюнув за стену, он спустился вниз, на подворье, и его тотчас обступили дружинники. С сыном он уже обо всем успел переговорить, и нынче тот подсоблял таскать раненых, которых с каждым днем становилось все больше.

— Что делать станем, воевода?

Дядька Крут обвел гридь тяжелым взглядом запавших от усталости глаз и смахнул с лица давно немытые, грязные волосы. Завтрашний день мог стать для них последним. Запасы подходили к концу. Стрелы, копья, камни… Это понимали все, кроме женщин и детей.

— Будем умирать, — и он широко улыбнулся. — Будем умирать за нашу землю и за нашего князя. Но умирать мы с вами, братцы, будем долго. И сперва перебьем все святополковское отродье до последнего прихвостня.

— Тогда можно и не умирать, воевода! — кто-то из кметей развеселился.

— Ну, стало быть, тогда и не будем! — отозвался дядька Крут, и усталые лица мужчин на пару мгновений разгладили улыбки.

— Женщины с детьми пусть уходят лесом, коли эти ублюдки прорвутся, — снова заговорил воевода, когда стих негромкий смех. — А мы уж с вами поднатужимся и добудем для них хоть полденечка, а лучше целый!

— Да куда им уходить… коли б ведали, что жив наш князь… А так…

— Боярин Гостивит уже утек, лодка его груженая ушла.

— Чтоб она у него, у собаки, перевернулась да на дно легла!

— С таким-то толстяком недолго…

Воевода стоял и слушал, о чем говорили кмети, а потом вскинул вверх руку, потребовав тишины.

— Князь наш жив! Я в это верю крепко, и также следует вам! Будем биться до последнего, но его не посрамим! За князя! За Ярослава!

— За князя! — согласно грянула гридь и зазвенела мечами, застучала о щиты. — За Ярослава!!!

С его именем на устах и пойдут они завтра умирать.

Дядька Крут вздохнул. Нынче ему предстояло поговорить еще с княгиней и сказать, что рано-рано на рассвете предстоит ей уплыть из Ладоги на лодке, которую он давно для нее подготовил. Непростой его ждет разговор. Звенислава Вышатовна не согласится, но нужно добром ее уговорить. Не волочь же силой непраздную княгиню…

Он провел ладонью по лицу, еще пуще размазав грязь, и, задрав голову, посмотрел на небо.

«Видит светлый Перун, ЯркО, что смог — я сделал. Простишь ли ты старика, что не сдюжил дом твой оборонить? И княгиню твою не защитил… княжон невесть куда отправил…».

Непросто далось это воеводе. С трудом он признался самому себе, что падет Ладога — не завтра, так через день. Он-то костьми ляжет вместе с гридью, да токмо не поможет это. Возьмет Святополк городище…

— Напрасно кручинишься раньше времени, воевода, — на него ясными глазами смотрела знахарка, вышедшая из клети, где лежали раненые. — Все еще изменится.

— Ты бы тоже уходила завтра, — буркнул он. — Княгине подсобишь, когда ее час настанет.

— Я ей здесь пригожусь, — Зима Ингваровна улыбнулась мягко — словно по лицу его погладила.

— Не могу тебя заставить, — он развел руками и шагнул в сторону, когда знахарка снова позвала его, заставив остановиться.

— Ты серчаешь на меня. Я ведаю, — он слышал в ее голосе сожаление. — Но есть такие долги, воевода, которые ты должен выплатить, как бы горько тебе потом ни было.

— А тебе было горько? — он стоял к ней спиной, повернув в сторону лицо.

— Было, — усмехнулась знахарка. — Вестимо, было. Но иначе я не могла.

— Мир тебе, Зима Ингваровна, — воевода тяжело вздохнул. — Пошто зазря серчать, коли помирать скоро.

— Крут Милонегович… — она окликнула его, а после махнула рукой. Мол, неважно, забудь.

Помедлив, воевода кивнул сам себе и ушел в терем. Говорить с княгиней.

На другой день Святополк прорвался за ворота. Защищавшая стену гридь стояла насмерть, но они были уже не в силах сдерживать дружину, что превосходила их по численности, и потому первые святополковские прихвостни хлынули на подворье.

Дядька Крут встречал их вместе с сыном и кметями, и мысль о том, что терем за его спиной — пуст, согревала ему душу. Что ушла водой и княгиня с девочками, и невестка его с внучатами, и даже княжна Рогнеда с князем-мальчишкой, которого пришлось затолкнуть в лодку силой. Лишь княжна Предислава воспротивилась и осталась в тереме — ждать мужа.

«Пусть он меня, наконец, убьет», — так сказала обезумевшая женщина, и у воеводы не хватило сил ее уговорить.

Терем пуст и, коли будет воля Богов, женщины с детьми будут уже далеко, когда Святополк пройдет через все городище. А там, может, и свидятся они когда-нибудь с Ярославом, который, — дядька Крут и тени сомнения не допускал — был жив.

Они отбивались и отбивались, бесконечное число раз занося над головой мечи и рубя врагов. Дядька Крут давно потерял счет времени и счет мертвым, которых он положил вокруг себя. Он не чувствовал ни усталости, ни боли от ран — нет, лишь в голове расплывался туман, да мысли путались. Верно, медленно подкрадывалась к нему смерть.

Потому-то он и помыслил сначала, что звук ему помстился. Ослышался он, и не такое бывает с теми, кто сызнова стоит одной ногой на Калиновом мосту. В пылу смертельной битвы было бы немудрено.

Но потом воевода увидал, что сражавшиеся вокруг него мужчины начали вскидывать головы, прислушиваясь, и уразумел, что еще не окончательно лишился рассудка. Там, за стеной, где-то вдалеке звучал княжий рог.

Рог Ярослава.

Все переменилось в одно мгновение, и обреченная на смерть ладожская дружина воспряла духом. Рог звучал все громче и все ближе, и некоторых из святополковского войска, заслышав его, принялась бросать на землю оружие. Кто-то даже бежал. Верно, наймиты. Им-то теперь умирать ни к чему.

Люди кричали, толкались, налетали друг на друга — застигнутые врасплох, они паниковали. Для других же битва продолжалась, и потому воевода раз за разом принимался поднимать своей меч и разить врагов.

Все они были заляпаны кровью и грязью с ног до головы, все едва держались, из последних сил держались и не падали на землю на колени подле тех, кто уже умер. Тяжело уставшее тело, мир плыл перед глазами, но гридь билась.

До последней капли крови, как они и обещали.

И когда нападавшие схлынули, когда вокруг образовалась чудная тишина, дядька Крут вскинул голову. Он с трудом стоял, и кто-то из кметей побойчее поспешил к нему, чтобы подставить плечо.

— Неужто все закончилось? — прохрипел воевода, и сам не узнал свой голос.

— Князь, князь, князь, — взволнованный, ликующий шепот, перешедший в крик, пронесся по выжившим дружинникам.

Воевода прищурился, стараясь стоять и смотреть прямо. Через снесенные во время сечи ворота верхом въехал Ярослав. Живой. Раненый, с окровавленной старой повязкой, черный от усталости, но живой.

Гридь зашумела, задохнувшись радостным криком. Позабыв об своих ранах, кмети лупили в щиты, звенели мечами, подкидывали в воздух пустые колчаны.

Дядька Крут словно примерз к одному месту. Он и хотел сделать шаг навстречу, да не смог — ноги не шевельнулись. А потом Ярослав среди всей толпы нашел его взглядом, и воевода посмотрел князю прямо в глаза.

— Мы сдюжили, ЯркО, сдюжили… — тихим, свистящим шепотом выдохнул воевода.

Снова закололо сердце, и он дрожащей ладонью нашарил ворот кожаного доспеха, попытался его оттянуть. Покачнувшись, он медленно осел на землю, прямо в руки кметя, который так и стоял подле него.

Перед глазами почему-то возник маленький Ярослав — такой, каким отец привез его как-то дней на подворье да бросил одного противостоять против всего терема. Упрямо закушенная губа, тяжелый взгляд волчонка исподлобья, вечно растрепанный, спутанные волосы, которых давно не касалась материнская рука…

Мальчишка Ярослав, который заглядывал ему в рот, когда дядька Крут стал учить его ратной науке, и всюду ходил за ним следом словно привязанный. Искал защиты и утешения, когда перепадало от отца.

Отрок с жестокими синяками, научившийся бить всякого обидчика.

Выдержавший Посвящение молодой кметь. Когда повязали ему воинский пояс, что лишь мужи носят, сперва поглядел он на пестуна, а лишь потом — на отца.

Ладожский князь подле погребального костра, который сложили для старого князя Мстислава.

Все это промелькнуло перед глазами дядьки Крута буквально за считанный миг. А потом он снова увидал маленького Ярослава — брошенного кутенка на огромном подворье. Увидал и улыбнулся, и закрыл глаза.

Давно выросший Ярослав, князь в своем вправе, стремглав соскочил с жеребца и бросился к воеводе, крича на ходу, чтобы кликнули знахарку. С другой стороны подворья к отцу изо всех сил хромал израненный Будимир.

Но дядька Крут этого уже не видел.

— Мы сдюжили, — сказал он своему князю, которого дождался.

И умер.

Раньше Звенислава мыслила, что у нее сердце разорвется, коли придется бежать из терема. В последнюю седмицу дядька Крут если и говорил о чем, так токмо об этом. Мол, осаду княжича они не выдержат. Коли не поспеет на подмогу Ярослав, потребно им будет уйти. Поначалу она отмахивалась. Что воевода тревожиться любил да бурчать — это всякий ведал. Мыслила, говорил он не всерьёз. Так, больше для острастки. Чтоб они в тереме послушно сидели да на подворье носа не казали.

Но даже самые толстые бревна и плотно закрытые двери не могли заглушить крики и стоны, что просачивались снаружи. И никакие строгие запреты батюшки да мужа не могли помешать невестке дядьки Крута, ясноглазой Нежане, подглядывать в узенькие щелочки за тем, что на подворье творилось. Да и Рогнеду силой никто бы не удержал.

Вот и прокрадывалась она вместе с Нежаной в пустующие нынче горницы, чтобы разговоры, для их ушей не предназначенные, подслушать да на вещи, которые бабам знать не полагалось, посмотреть.

Вестимо, и перепуганные чернавки встревоженным шепотом рассказывали, что со дня на день ждали в городище, что прорвется Святополк за стену.

Потому уже после первой страшной ночи Звенислава на бурчание воеводы Крута посмотрела совсем другими глазами.

А когда пришел он к ним в горницу поздним, поздним вечером — грязный, изнуренный, с провалившимися глазами — сразу уразумела, о чем он будет с ними говорить. И не прогадала.

Дядька Крут велел взять сухих лепешек да теплой одежи, завязать в узелок самые богатые украшения — мало ли, для чего сгодятся. И сказал, что рано-рано утром, еще до рассвета, отведут их к лодке. Они должны уплыть, потому что назавтра Святополк возьмет городище.

И сердце у Звениславы не разорвалось.

Лишь перестало стучать на короткое мгновение, а потом забилось сильно-сильно, когда к мужу и батюшке, всхлипывая и плача, с двух сторон бросились Любава Судиславна с Нежаной. Проснулись и заревели перепуганные дети, которых едва-едва удалось уложить спать на лавках. Вскочила на ноги и побледнела Рогнеда, приложив к щекам обе ладони.

И лишь княжна Предислава, слабая умом, мазнула затуманенным, равнодушным взглядом по воеводе да дальше продолжила что-то бормотать себе под нос. Как появилась она в ладожском тереме, так постоянно сама с собой говорила, все уже давно пообвыклись. Пообывклись да про княжича Святополка всё уразумели. Коли его жена водимая головой ослабела, то что он с прочими сотворит?..

Воевода Крут одной рукой обнимал прильнувшую к нему сбоку жену, другой растерянно гладил по простоволосой, светлой голове невестку, рухнувшую ему в ноги и цеплявшуюся нынче за его воинский пояс, и смотрел Звениславе в глаза. Перепуганные плачем и криками, встрепанные после сна сыновья стояли подле Нежаны и осторожно трогали ее за плечи, пытаясь успокоить.

Звенислава провела ладонью по щекам, смахивая невольные слезы, и кивнула, отвечая на пристальный взгляд дядьки Крута.

— Княжич с вами пойдет. Князь, — сказал воевода и, вздохнув, повернулся к невестке. — Ну что же ты, вон, мальцов как испугала. Вставай, Нежа, поднимайся, — и высвободив вторую руку, он стиснул ее плечи и потянул на себя.

— Матушка? — в углу горницы, подле самой дальней лавки стояли, держась за руки, Любава и Яромира. Обе — бледные, почти прозрачные, в длинных рубашонках до пят и с широко распахнутыми глазенками.

Княгиня попыталась им улыбнуться и почувствовала на губах соленую влагу.

— Мы утром в другое место из терема отправимся. Мы ненадолго, — сказала девочкам Звенислава и сама поморщилась от того, как жалко и неуверенно прозвучал ее надломленный голос.

— Нет! — Любава притопнула ногой, сжав кулачки. — Я никуда не пойду! И Яромирка тоже! Нам батюшка велел его в тереме дожидаться. Он вернется — а нас нет! — раскричалась девочка, и все, кто был в горнице, повернулись в ее сторону.

— Любаша, — Звенислава шагнула к ней, протягивая руки.

Но княжна отпрыгнула назад, ненароком задев сестру, и забилась в самый дальний угол. Она забралась на лавку с ногами и глядела по сторонам израненным, озлобленным волчком.

— Нет, не подходи ко мне! Я никуда не пойду без батюшки! — выставив вперед руки, Любава посмотрела на княгиню.

Та закусила губу и беспомощно вздохнула. Сил унимать девочку у нее не было, но и бороться с ней — тоже.

Дядька Крут, высвободившись из рук жены и невестки, подошел вдоль лавки к княгине и остановился подле нее, одарив вопрошающим взглядом. Мол, что делать станем?

— Так это твой батюшка велел. Ты чего раскричалась? — Рогнеда посмотрела на Любаву ясным, безмятежным взором.

Голос ее звучал уверенно и спокойно, журчал привычным ласковым ручейком — совсем так, как давным-давно, еще в их прежней жизни.

Немного присмиревшая Любава недоверчиво, исподлобья покосилась на Рогнеду, а затем на Звениславу.

— Гонец от него намедни прискакал. Велел, чтобы нас в другой терем переправили, — все тем же уверенным голосом продолжила Рогнеда.

— Правда? — в глазах Любавы зажегся огонек надежды. Она спрыгнула с лавки и, не глядя, двинулась вперед. — От батюшки был гонец?

— Вестимо, правда, — тихо отозвалась Звенислава и, подойдя к девочкам, прижала обеих к подолу поневы. — Рано утром отправимся.

Она подняла взгляд на Рогнеду и едва заметно улыбнулась. Та дернула плечами, махнула рукой и поспешила отвернуться.

На том и порешили.

Поутру, в густом предрассветном тумане, в серых сумерках они прошли через все городище и вышли на пристань. Шли спешно и тихо, сопровождаемые нахмуренным, мрачным Будимиром. Желан плелся в самом конце, угрюмый и насупленный донельзя. Брат сжимал в одной руке копье, другой придерживал на поясе нож. Уж не представляла Звенислава, какими такими словами дядька Крут выгнал его из терема. Верно, сказал, что кто-то должен защищать женщин.

С воеводой простились быстро, набегу. У Звениславы щемило сердце, но она верила, что они еще свидятся. Столько всего хотелось сказать дядьке Круту, а времени не нашлось. Она скажет ему потом, так она твердила себе, пока шагала за Будимиром, держа в руках холодные ладошки двух княжон. Мальчишки бежали где-то впереди, тащили за спинами наспех сложенные узелки. Рогнеда несла кое-какую снедь, которую они успели собрать. На поясе поверх поневы у нее болтался невесть откуда взявшийся нож. Нежана не отставала от мужа, подстраиваясь под его широкий шаг, и не цеплялась за него лишь потому, что где-то неподалёку крутились ее любопытные, непоседливые сыновья.

Над водой поднимался тяжелый, серый туман. Небольшая лодка, привязанная к толстому колышку, с тихим плеском билась носом о берег. Царившую вокруг тишину нарушал лишь шум их шагов и всхлипы сонных, уставших детей.

Остановившись на берегу, Звенислава выпустила ладошки княжон и перевела сбившееся дыхание. Приложив руку к левому боку, она зажмурилась и закусила изнутри щеки. Тяжко ей давалась нынче быстрая ходьба. Острая, резкая боль жалящей стрелой прошла через живот, и княгиня с трудом подавила стон.

— Давай, давай, — Будимир, закинув в лодку их скромные узелки, придерживал ее, пока внутрь забирался Желан.

Затем настал черед Рогнеды и княжон. Любава с любопытством глядела по сторонам, когда Будимир поднял ее на руки и передал Желану. Даже зарделась немного, оказавшись с ним нос к носу.

Услыхав, что якобы Ярослав велел им уходить из ладожского терема, она совсем перестала капризничать и воспринимала все происходящее как забаву, веселый поход, о котором она после расскажет отцу.

— Чтоб мамку слушались, пострелята, — Будимир потрепал по головам сыновей и строго глянул на Вячко. — Ты теперь старший, с тебя и спрос.

Вместо того, чтобы обрадоваться да горделиво задрать нос, Вячко громко всхлипнул и сердито отвернулся от отца.

— Не серчай уж, — тихо прибавил Будимир. — Перун даст — еще свидимся.

Спешно расцеловав расплакавшуюся жену, он помог ей переступить с берега в лодку и поскорее отошел на шаг назад, подальше от Нежаны. Прощание рвало сердце обоим.

— Пока можете — плывите. Укройтесь в приграничной веже, я там десятником служил. На самой южной границе княжества, — Будимир посмотрел на княгиню.

Она кивнула, стараясь не глядеть тому за спину, на сжавшуюся в лодке Нежану.

— Вы доберетесь. По реке далеко уйдете. А там и князя дождетесь. Все поближе к Степи будет.

Он пытался ее подбодрить. Звенислава выдавила подобие улыбки и снова кивнула.

В душе у нее давно уже поселилась обреченность. Она не верила, что они смогут уплыть, смогут сбежать от Святополка и его дружины. Непраздная баба, девка да еще одна баба. И четыре дитяти при них…

Из мужей лишь мальчишка, которого даже отроком еще не назвали. Желан отчаянно сжимал в руках копье — до побелевших, скрюченных пальцев. Он храбрился и старался ничем не выдать свой страх, но Звенислава видела его в глазах двухродного брата. Она его не винила. Она и сама боялась. И Желан не сможет их защитить. Никто не сможет. Кроме ее мужа, который, быть может, сгинул в Степи.

— Госпожа?

Голос Будимира вырвал ее из мучительных размышлений. Он помог ей ступить в лодку и, дождавшись, пока она усядется, перерезал веревку, что удерживала суденышко на берегу. Хорошенько оттолкнув лодку двумя руками, десятник сам едва не свалился в воду. Он немного постоял на одном месте, пока глядел им вслед. Вячко обижался и на отца не смотрел. Уткнувшись лицом в локоть матери, он ревел и давил в зародыше рвавшиеся наружу всхлипы.

Медленно покачиваясь, лодка уплывала прочь, унося все самое дорогое, что было в жизни у десятника Будимира.

Теперь можно и помирать.

Рогнеда и Желан в молчаливом согласии взяли по веслу и принялись выгребать на середку, подальше от берега. В этом месте речушка была совсем узкой, взрослый муж ее бы запросто переплыл и особо не запыхался бы.

Нежана стирала со щек слезы и что-то шептала на ухо нахохлившемуся старшему сыну.

— … бросил… — до Звениславы долетело одно горькое слово, и она печально поджала губы. Мальцу не объяснишь.

На суденышке было тесновато, но места хватило каждому. Хватило бы и Любаве Судиславне, которая воспротивилась и сказала, что останется в тереме, подле мужа и сына. Она, мол, достаточно уже на свете пожила, никуда ей не надобно больше торопиться.

Звенислава жалела, что не обернулась и не посмотрела на ладожский терем, пока еще не скрылся он из вида. Неведомо ведь, вдруг больше никогда на него не поглядит…

Медленно-медленно плыла по воде потяжелевшая, просевшая лодчонка. Утренний ветер развеял густой, влажный туман, и сквозь плотные дождевые облака изредка падали на путников лучи холодного солнца. Для них мир вокруг словно замер, перестал существовать. Сжался до размера крошечного суденышка, идущего неведомо куда и неведомо к кому. Река Смородина, огненная река, через которую бил перекинут Калинов мост, отделяла мир живых от мира мертвых, Явь от Нави. Так и по этой речушке для них проходила невидимая граница. Они оставили позади себя свой дом и людей, которых любили, чтобы отправиться в путь, у которого не было ни начала, ни конца.

Отчаянная попытка бегства. Отчаянная надежда для тех, кто остался оборонять терем. Надежда, что их близкие спасутся. Что они, защитники, умрут не напрасно.

Постепенно речушка переросла в полноводную, широкую реку. Желан и Рогнеда запыхались, ведь грести стало намного сложнее. Мешал и поднявшийся ветер, и течение, и небольшие волны, что бились о борт лодки.

— Холодная! — ойкнула Любава, опустившая ладошку в воду.

— Еще не прогрелась, — откликнулась Звенислава, думая о своем. — Березозол же еще.

Звуки по воде разносились далеко-далеко во все стороны. И потому топот лошадиных копыт они заслышали намного раньше, чем увидели всадников. На одно короткое мгновение Звенислава встрепенулась, почувствовав, как по сердцу разливается теплая радость. Но тут же поспешно одернула себя. Нечему было радоваться.

Вскоре зайдет солнце. Коли кто и смог их настигнуть — так непременно кмети Святополка. Значит, достался врагу ладожский терем и городище.

— Кто это? — Рогнеда достала весло из воды, прислушиваясь, и жестом велела сделать так Желану.

Руки у нее были замотаны тряпицами: за день-деньской гребли натерла княжна кровавые мозоли на нежных ладонях. Нежана и предлагала ей смениться, да только та все в никакую.

— Это батюшка! — воскликнула Любава, и Звенислава порывисто зажала девочке рот.

— Тихо, — шикнула она, посмотрев княжне в широко раскрытые глаза. — Ни звука.

— Надо к берегу править, — сказал шепотом Желан. — Там укроемся. Скачут к нам от ладожского терема.

С одной стороны от них были каменистые выступы да густой лес, а с другой — крутой обрыв над водой.

Грести поперек течения было тяжко. Неповоротливая, тяжелая лодка не слушалась и качалась, и вода врезалась в ее круглые бока и переливалась внутрь. На дне валялись мешки со снедью да теплыми вещами, а поверх них лежали узелки с украшениями, которые велел им взять дядька Крут.

Притихшие дети сидели на лавке словно нахохлившиеся птенцы и только и вертели головами из одной стороны в другую. Нежана, закрыв глаза, что-то шептала себе под нос: кажется, просила великую Макошь смиловаться над ними. Рогнеда билась с веслом, налегая на него изо всех сил. Ее косы давно растрепались, рукава по локоть залила вода, и подол поневы потяжелел и набряк из-за попадавших на него брызг.

Вернувшаяся резь в животе становилась все нестерпимее с каждой минутой. Дул холодный ветер, но Звениславе было жарко. Она чувствовала выступившую на лбу и шее испарину.

— Матушка, матушка, — Яромира затрясла ее за локоть, испуганно заглядывая в глаза.

Она попыталась было улыбнуться растерянной, испуганной княжне, но заместо скривила губы в гримасе, пока изо всех сил старалась подавить внутри себя крик.

Лодку так и шатало посередине реки и, казалось, они не придвинулись к берегу ни на локоть. Меж тем, все громче и громче становился топот лошадиных копыт. Для них, испуганных и одиноких, он казался подобен громовым раскатам.

— Я щит достану, — сказал Желан и, положив в сторонку весло, принялся копаться в накиданных друг на друга тюках.

С самого низа кучи он, изрядно попыхтев, вытащил круглый щит, окованный по краям железом. Небольшой по размеру, он надевался прямо на руку и закреплялся кожаными ремешками. Для одного человека в самый раз будет укрыться. Но не для них для всех.

Река плавно повернула правее, и на крутом, обрывистом берегу, наконец, показались два всадника. Прищурившись, против солнца Звенислава попыталась рассмотреть их запыленные, испачканные лица, но низкие, косые лучи слепили ее и не позволяли толком ничего разглядеть.

Рогнеда и Желан налегали на весла, то и дело оглядываясь назад, в сторону берега. Расстояние между всадниками и лодкой было совсем небольшим, стрела запросто долетит. — Это не батюшка, — прошептала Любава, высунув нос из-за спины Звениславы.

Молчание преследовавших их людей говорило само за себя лучше всяких слов. Едва ли их настигли друзья…

— Возьми весло, — Желан тронул за плечо застывшую от ужаса Нежану, которая не отводила от всадников испуганного взгляда. — Вдвоем с Вячко гребите.

Сам же он потянулся за щитом. И вовремя. С тонким, пронзительным свистом в бок лодки врезалась первая стрела.

— Вертайтесь назад, не то все подохните! — громко крикнул всадник, который выпустил стрелу, и сызнова вскинул к лицу лук.

Звенислава узнала в нем по голосу княжича Святополка.

Звенислава узнала в нем по голосу княжича Святополка.

Над водой раздались испуганные крики детей. И лишь Любава подняла на княгиню белое лицо и прошептала, едва разжимая губы.

— Это же наш стрыйко…

— Лук у них один, — сердито выдохнула Рогнеда, оглядываясь через плечо и наваливаясь на весло. — Всех не перестреляет.

— Вниз, вниз, живо вниз, — Звенислава надавила Любаве и Яромире на плечи, заставляя улечься на дно лодки, и кинула поверх них кожух. Хоть какая, но защита. Туда же к княжнам Нежана вытолкнула своего младшего сынишку.

Вячко же, упрямо закусив губу, налегал на весло.

— Вы оглохли там никак! — донеслось до них с берега.

Коротко о чем-то переговорив со вторым всадником, Святополк натянул тугой лук.

— Вертайтесь, кому велено!

— Греби, греби, — в неистовстве зашептала Рогнеда.

Словно обезумевшая, она равномерно покачивалась вперед-назад, изо всех сил орудуя веслом. Мокрые, спутанные волосы облепили ее щеки и плечи и нещадно лезли в глаза, но она на них не отвлекалась. Все ее мысли были о противоположном береге, который понемногу, по чуть-чуть, но становился к ним ближе.

Свистнула вторая стрела. Одновременно с испуганным вскриком раздался глухой звук удара о дерево. Желан, бледнее сметаны, покосился на щит, который вскинул, и охнул, не поверив своим глазам. Покачивающееся древко торчало ровно посередине.

Но следующая стрела почти тотчас угодила изумленному мальчишке в плечо и опрокинула его на спину. Со всего роста он упал навзничь, ударившись спиной о скамью. Звенислава бросилась на колени и выставила вперед руки, чтобы подхватить брата, но не поспела.

Из-под кожуха доносились приглушенные всхлипы детворы.

— Желан… — Рогнеда круто обернулась к брату, и тяжелая, намокшая коса хлестнула ее по спине.

— Следующая будет в грудь! — гораздо злее и нетерпеливее пригрозил Святополк. — Мне нужна княгиня с девками, остальных отпущу! — посулил он.

Рогнеда и Нежана посмотрели на нее, и Звенислава невольно подалась назад. Под кожухом завозилась Любава, но княгиня вовремя поймала ее и заставила сызнова спрятать голову. Выпрямившись, она встретилась взглядом со своими спутницами, и горькая, извиняющаяся улыбка тронула ее губы.

— Я-то пойду… но девчушек ему не отдам.

— Вот еще, — Рогнеда фыркнула и сказала с нарочитой грубостью. — Верно, правду бабки говорят, что непраздная баба — глупая баба.

Она замолчала, чтобы перевести сбившееся дыхание. Грести и говорить одновременно было тяжко.

— Пошто нас ему преследовать… коли б одолел войско, праздновал бы нынче… — сквозь зубы продолжила Рогнеда, жадно хватая ртом воздух.

И чем дольше говорила ее двухродная сестрица, тем больше в сердце Звениславы зарождалось надежды. Потихоньку она подползла к впавшему в беспамятство Желану и принялась распутывать ремешки, удерживающие щит на руке.

— Не сдюжил он… потому и в погоню бросился… и никто, окромя твоего мужа, его бы не прогнал…

— Он и нас перебьет, — таким же трудным, выстраданным шепотом добавила Нежана. — Против брата пошел… ему неведома честь.

Край ее убруса сбился, и на лоб выскочила светлая, пушистая прядь. И она никак не могла оторваться от весла, чтобы заправить ее обратно. В иное время мужатой бабе простоволосой казаться — сором невиданный. Но не нынче, когда над головой свистали стрелы.

— Я ему живой потребна, — вслух рассудила Звенислава и придвинулась поближе к Рогнеде и Нежане.

Она не мыслила, что сумеет стрелу загодя услыхать или, тем паче, ее щитом поймать. Надеялась лишь, что сидящим на веслах женщинам так будет поспокойнее.

Верно, все же не до конца оставили их Боги в тот день. Не зря Нежана молилась великой Макоши, потому как в четвертый раз Святополк самую малость, но промахнулся. Стрела прошла возле самого лица Рогнеды, едва ли не по носу чиркнула, но все же не задела. С тихим всплеском упала в воду, и волны тотчас поглотили ее, и понесли дальше по течению.

Проводив стрелу растерянным взглядом, княжна лишь часто заморгала. Она и не приметила ее вовсе, пока мимо лица не пронеслась. Вот так померла бы и даже не уразумела, от чего да как.

— Всех поубиваю! Всех! Детям глотки вспорю! — неистовый вопль донесся до их ушей, пробрав до самого нутра. По шее и рукам тотчас забегали муравьи.

— Он обезумел, — выдохнула Звенислава бледными от ужаса губами. — Он собой не володеет.

И, словно в подтверждении ее правоты, Святополк отбросил в сторону лук, соскочил с коня и принялся сдирать с себя кольчугу и кожаный доспех. Второй всадник спрыгнул на землю рядом с ним, ожесточенно заспорил о чем-то. Вестимо, пытался удержать, но Святополк лишь отталкивал его руки да его самого отпихивал в сторону.

Словно завороженная, Звенислава следила, как княжич скинул себе под ноги кольчугу и тяжелый кожаный доспех. Развязал воинский пояс и отправил поверх своей брони. Следом пошли наручи и поножи. Она не могла разобрать слов, которые выкрикивал Святополк, и не слышала тихого, увещевающего голоса второго всадника. Но видно, не смог он ни в чем убедить княжича.

Толкнув его напоследок, Святополк, одетый нынче лишь в грязную, заляпанную рубаху и портки, поднял высоко вверх руки, в которых держал ножны с мечом, и шагнул вперед. Легко сбежав по крутому обрыву, без малейшего промедления он ринулся в воду, подняв столп брызг.

Звенислава вздрогнула, словно это она сама шагнула в ледяную реку, и обернулась через плечо поглядеть на соседний берег. Все ближе и ближе становился он, и в сердце понемногу зарождалась надежда. Быть может, они успеют. Тем паче, второй всадник так и топтался на месте, на котором его оставил Святополк, и в воду следом за княжичем нырять не спешил.

— Чтоб ты захлебнулся, подлец, — Звенислава посмотрела на голову княжича, то видневшуюся над водной гладью, а то скрываемую волнами.

— Неужто стрелы кончились, — Рогнеда хмыкнула и застонала, в очередной раз сжав окровавленными ладонями деревянное весло. — Как есть, не сдюжил княжич.

Пожав плечами, Звенислава поглядела на Желана. Ее руки взметнулись к щекам от радости, когда брат посмотрел на нее в ответ. Захрипев, он попытался сесть, и она бросилась к нему, чтобы подсобить. Придержав за плечи, усадила кое-как, заставив опереться спиной о борт. Посмотрела на торчащее из плеча древко стрелы и вспомнила все, что когда-либо слышала от мужа и дядьки Крута.

— Потерпи, Желанушка. Никак нельзя вытаскивать нынче. Кровь хлынет…

— Да ведаю уж, — совсем как взрослый муж, прокряхтел брат, сдерживая предательские слезы.

— Очень больно? — шепотом спросил притихший Вячко.

— Очень, — покивал Желан.

Из-под кожуха высунулась любопытная Любава. Увидав Желана со стрелой, всплеснула руками и села на корточки. Следом за ней выбралась Яромира и маленький, дрожащий от страха Велемир.

— Не бойся, Мирошка, — Вячко, тотчас вспомнивший, что он остался единственным мужчиной в семье, подмигнул меньшому братцу.

Медленно покачивалась на волнах лодка, но и того медленнее плыл наперевес с мечом Святополк. Когда до берега оставалось уже совсем чуть-чуть, Рогнеда сноровисто выскочила из лодки, замочив поневу и ноги почти по пояс. Вячко ринулся за ней следом, мать даже уследить не успела. Вдвоем они кое-как смогли дотолкать лодку почти до каменистого выступа, за которым виднелась небольшая опушка и начинался темный лес.

Звенислава неловко выбралась из лодки и слабо вскрикнула, когда ледяная вода обожгла ноги. Нежана перенесла на землю девчонок и сына. Они забрали с собой небольшой узелок со снедью, копье и щит, и устремились подальше в лес. Оглянувшись напоследок, увидали, что на другом берегу второго всадника и след уже простыл. А вот Святополк все плыл и плыл, преодолевая течение и волны, накрывавшие его с головой.

— Матушка, куда мы идем? — слабым, испуганным голосом позвала Звениславу Яромира, когда они спешно шагали вглубь леса по нетоптаной земле.

— Подальше отсюда, доченька, — она погладила девочку по голове и поймала отчаянный взгляд Нежаны. — Нужно найти место, где мы сможем схорониться.

Шагавшая вперед всех Рогнеда обернулась. Выглядела княжна страшно — как и все они.

— Может, в ельник, — заговорил идущий позади Желан. При ходьбе он опирался на копье, но каждый следующий шаг давался ему втрое тяжелее предыдущего.

— Он один. Убьем его, — сказала Рогнеда.

— Что ты, что ты, — Нежана замахала на нее руками и огляделась, словно Святополк мог их как-то услышать.

— Нам нужно спешить. Он несильно от нас отстал, — Звенислава, подобрав свободной рукой тяжелую юбку набрякшей от воды поневы, со всевозможным проворством зашагала вперед.

Любава и Яромира вприпрыжку кинулись за ней, следом потянулись остальные. Лес и впрямь оказался темным. Под кронами деревьев казалось, что солнце уже давным-давно закатилось, и наступила ночь. Внутри стояли приглушенные, серые сумерки.

— Ты знаешь, куда нам идти? — нагнав ее и пойдя вровень, спросила Рогнеда так, чтобы никто не услышал.

— Нет, — Звенислава едва заметно покачала головой. — Я никогда не бывала в этих местах.

Они обе одновременно вскинули наверх головы, сквозь черные ветки вглядываясь в небо. Но стемнело еще недостаточно, чтобы они могли найти дорогу по звездам и луне.

— Я устал, — заканючил маленький Велемир.

И трое остальных словно того и ждали. Тотчас выяснилось, что они все замерзли и устали, и хотели есть, и хотели спать. Пришлось покачать головой и сильнее сжать детские ладошки.

— Сегодня особенная ночь, — сказала Звенислава, пытаясь выдумать баснь, которая отвлечет детей. — Нам нельзя спать, иначе мы пропустим кое-что очень, очень важное…

— А что мы пропустим? — недоверчиво спросила Любава, но княгиня не успела ей ответить.

Громкий мужской крик разрезал лес напополам, заставив их всех вздрогнуть. В едином порыве они обернулись и поглядели за спину, словно Святополк стоял от них в паре шагов.

— Бежим, бежим, — Рогнеда стиснула локоть Любавы и увлекла ее за собой.

Следом за ними побежала Нежана, держа за руки сыновей. Звенислава изо всех сил пыталась не отставать и даже подталкивала вперед Яромиру, которая ни в какую не хотела отпускать мать.

— Уходите, — жарко шепнул ей в затылок Желан. — Я его задержу, — он тяжело закашлялся.

— Нет, — голос сестры, которая, как мыслила Звенислава, ушла далеко вперед, прозвучал совсем близко.

Запыхавшаяся, растрепанная Рогнеда яростно сверкнула глазами.

— Забирай детвору и уходи, — княжна посмотрела на Звениславу. В одной руке она сжимала свой нож. — А мы его встретим.

— Он воин, — княгиня покачала головой. — Вы не сдюжите…

— Сдюжим, — прохрипел Желан и снова закашлялся. — Уходи, сестра, — повозившись одной рукой, он снял с пояса нож и протянул его ей.

Шумно втянув носом воздух, Звенислава нерешительно кивнула и взяла кож, закрепив его под поясом поневы на спине. Она услышала, как Нежана что-то втолковывала сыновьям и показывала рукой в ее сторону. Наскоро поцеловав обоих во взмыленные макушки, мать подтолкнула их к княгине и поспешно отвернулась.

Проглотив тяжелый комок, застрявший в горле, Звенислава обняла за плечи княжон и поглядела на смурных, насупившихся мальчишек.

— Возьмитесь за руки.

Она шла и постоянно оглядывалась через плечо, пока в сгустившихся сумерках не перестала различать оставшихся позади. Под ногами трещали палки; гонимые ветром, шелестели тонкие ветви. Где-то вдалеке кричала ночная птица, и от этих звуков у Звениславы по спине разливался мороз.

Она не показывала своего страха, ведь четыре пары испуганных детских глазенок глядели на нее нынче с затаенной надеждой. Они прошли совсем немного, когда ей на глаза попался небольшой овраг в стороне от тропинки. Пробираясь сквозь густые кусты и колючки и шурша сухой листвой, они кое-как спустились в него по пологому склону.

Звенислава завела детей под три поваленных дерева, которые служили надежной защитой от всякого, кто глядел бы вниз с тропинки, и посмотрела поочередно на Любаву и Вячко.

— Обождите здесь. Никуда не уходите, слышите, никуда! — она прикрикнула и сжала ладошки обоих, заставив заглянуть себе в глаза. — Тут сухо, укроетесь за елочкой, — и Звенислава кивнула на молодую хвойную поросль по левую руку.

— Куда ты? — Любава вцепилась ей в поневу. — Мне страшно.

— Мне тоже, — Звенислава погладила ее по грязной щеке. — Я разом обернусь, сидите тихо, как мышки. Разумеете?

Дождавшись от каждого кивка, она развернулась и поспешно зашагала прочь, пока не передумала. Подниматься ей, с тяжелым животом, было куда сложнее, чем спускаться в овраг, но кое-как Звенислава забралась наверх. И пошла в сторону, из которой пришла. То, что она бросила брата с сестрой и Нежану, терзало ее и не позволило уйти вместе с детьми. Может, так и впрямь было бы разумнее всего.

Но Звенислава не смогла. И потому вернулась.

Крики она услышала примерно на середине обратного пути. Женские голоса и яростный рев княжича. Во рту у нее мгновенно пересохло, и трясущимися пальцами Звенислава нашарила за спиной рукоять ножа. Дите в ее животе толкнулось, и она едва слышно охнула. Светлая Макошь, что же это творится…

Замедлив шаг, Звенислава попыталась идти тихо, но под ногами то и дело трещали ветки али шуршала сухая листва. В груди испуганной пичужкой громко-громко стучало сердечко.

— Давай, давай! — услыхав истошный крик Желана, она вздрогнула и заспешила вперед, что было мочи, позабыв, что намеревалась подкрасться к ним тайно.

Страх подхлестывал ее, придавая сил. Когда запыхавшаяся Звенислава добралась до места, то в первый миг увидала, как Рогнеда ползла по земле на спине, извиваясь, словно змея, а к ней неровной поступью приближался Святополк, возвышаясь высоченной горой над лежавшей девкой. Он даже не обернулся, когда услышал позади себя хруст веток и тяжелую поступь княгини.

Не помня себя, Звенислава поднялся с земли толстую палку и бросилась вперед. Кажется, кто-то из женщин закричал, увидев ее, но она этого уже не услышала. Вложив в удар все свои силы, она обрушила дубинку на хребет княжича. Пошатнувшись, тот медленно развернулся и наотмашь махнул рукой. Из носа хлынула кровь, и Звенислава вскинула к лицу руки и едва не свалилась на землю, но удержалась в последний миг.

Пока Святополк замахивался для второго удара, Рогнеда подобрала с земли валявшийся в стороне нож и ползком бросилась к княжичу, целясь лезвие в бедро. Святополк схватил ее за волосы на затылке и потянул на себя, заставив княжну выронить нож, взвыть и вцепиться руками в его запястье в попытках ослабить жесткую хватку.

Мимо Звениславы пронесся Желан, сжимавший копье здоровой рукой. Он влетел в княжича на бегу, словно таран, и вонзил острый наконечник тому в брюхо. Неглубоко, ведь мужской силы ему еще недоставало, но этого хватило, чтобы Святополк отвлекся и отпустил Рогнеду, которая сызнова метнулась к ножу и на этот раз поспела всадить его княжичу в бедро по самую рукоять.

Кровь хлынула прямо ей на лицо, и она в испуге отпрянула. Ноги Святополка подкосились, и он тяжело рухнул на колени, изумленно глядя по сторонам.

— Ах ты… — выдохнул он, увидав Рогнеду. Он зарычал и схватился двумя руками за копье, намереваясь его вытащить, но Желан поспел первее. Он ловко перехватил рукоять и ударил княжича снова: теперь уже в бок.

Вскрикнув, Рогнеда во второй раз обрушила на Святополка нож, угодив куда-то в спину. Княжич заверещал, словно раненое животное, и Звениславе захотелось зажмуриться и закрыть глаза руками. Но она лишь провела ладонью по лицу, стирая кровь, и продолжила смотреть и слушать.

Святополк умирал долго. И Рогнеде, и Желану пришлось ударить его еще несколько раз, пока он, наконец, не свалился лицом на землю и не затих.

В окутавшей их вечерней тишине долгое время не раздавалось ни звука. Они смотрели на мертвого княжича и друг на друга и не узнавали, словно видели впервые. Когда в стороне застонала Нежана, Звенислава словно очнулась от долгого сна. Она бросила на звук голоса и нашла валявшуюся в примятых кустах женщину. У нее была разбита голова, и по левому виску стекала тонкая струйка крови.

Тяжело опустившись рядом с ней на колени, Звенислава, наконец, зарыдала.

Рассвет после прошедшей безумной ночи застал их на берегу. Они забрали детей из оврага, в котором их оставила Звенислава, и все вместе кое-как доковыляли до места, где была привязана лодка. Они не сумели развести костер и потому грелись, завернувшись в теплую одежу, которую дальновидный дядька Крут велел взять им с собой.

За ними больше никто не пришел, за Святополком не последовал никто из его дружины, и это укрепило их робкую надежду, что княжича сумели прогнать из ладожского терема. Потому решили, что поутру попытаются вернуться в городище.

Но незадолго до восхода солнца, когда скорый рассвет уже раскрасил небо в нежные цвета, до них донеслись голоса. По имени звали Нежану и Звениславу, и один из голосов был женским.

— Это Чеслава! — счастливым шепотом прошептала княгиня. — Это Чеслава! Они живы! Живы!

Вскоре на противоположном берегу, где минувшим днем их настиг Святополк, показался конный отряд. Заметив лодку, они остановились, и нынче лошади нетерпеливо били копытами землю.

— Ярослав! Ярослав! — перебудив прильнувших к ней княжон, Звенислава поднялась на ноги. Завидевшие Будимира мальчишки едва не бросились в реку, и Нежана едва их удержала. Сама она стояла на ногах с трудом. Святополк отбросил ее на землю, и по несчастью она налетела затылком на торчащий из земли камень.

— Батюшка, батюшка! — детвора кричала хором, зовя обоих отцов разом.

Прильнувший спиной к лодке Желан пошевелился и запрокинул голову, силясь разглядеть, что творилось на том берегу. Рогнеда мазнула по нему блеклым, пустым взглядом и осталась сидеть на своем месте. Как же она устала…

Скинув броню, Ярослав и Будимир бросились в ледяную воду почти одновременно. Детвора завизжала от восторга, а Звенислава медленно осела на землю, держась руками за живот. Она думала, что после пережитого ночью, ее сердце разучилось болеть. Но нынче, когда она увидела мужа — живого и невредимого — то удивилась, как оно у нее не разорвалось на тысячу частей.

На том берегу Чеслава размахивала руками, приказывая что-то оставшимся кметям. Трое из них рванули в сторону ладожского терема — верно, за подмогой. Сама воительница в воду не полезла, но подошла к самой кромке и не отводила от княгини счастливого, сияющего взора.

Неведомо, как долго плыли мужчины. Время для Звениславы словно застыло. Не отрываясь, она смотрела на реку, наблюдая за водной гладью, до тех пор, пока Ярослав в одних портках да рубахе, босой, не показался на берегу. За ним следом вышел и Будимир, и дети облепили их со всех сторон.

У Звениславы не хватило сил даже одернуть девчонок. Намокнут ведь, едва согрелись ночью, дрожали да зубами стучали почти до самой зорьки. И встать у нее сил не хватило тоже. Ноги просто не шли. Вот она и сидела на берегу, и неотрывно смотрела в серые глаза мужа, пока тот обнимал льнувших к нему дочерей.

А потом она моргнула, и вот уже мокрый, холодный Ярослав прижимал к груди ее саму. Но Звениславе было тепло. Она расплакалась и не заметила этого, пока ледяные пальцы мужа не принялись стирать с ее щек слезы. Он смотрел на нее так внимательно, так пристально, словно хотел навсегда запечатлеть ее лицо в глубине своих зрачков. Словно не мог оторваться, не мог надышаться, словно думал, что она исчезнет, коли он отвернется.

И весь мир для Звениславы сжался до лица мужа. Она гладила его и чувствовала под своими ладонями повязки. Чувствовала его раны, видела проступившую на рубахе кровь, которую не вымыла даже река.

Он жив, жив, жив, жив, жив — стучало в ее сердце и висках.

— Касаточка моя, — шептал Ярослав, стискивая ее плечи. — Ласточка моя.

Когда впервые после ранения он открыл глаза, на мгновение помстилось, что разучился дышать. Это потом он уже уразумел, что боль в располосованной груди не давала толком ни воздуха в легкие набрать, ни выдохнуть. А тогда-то он шибко испужался. Хватал и хватал ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, а все никак не получалось. Тугая повязка крепко стягивала ребра, и Горазд едва мог шевелиться. Так и глядел на темное, безлунное небо у себя над головой и тихо-тихо дышал через нос. И казалось ему, что положил кто-то на грудь тяжеленный камень, и тот все давил да давил, впечатывал в землю.

Чуть погодя уже легче стало. Но страх этот с ним надолго остался.

И много седмиц спустя, бывало, что вскакивал посреди ночи в промокшей насквозь рубахе и хватался за грудь, уже давно поросшую тугими, выпуклыми шрамами. Мстилось, что задохнулся во сне. Что сызнова не мог ни пошевелиться, ни вдохнуть.

Но в тот, самый первый раз Горазд этого еще не знал. Потому и испугался, и начал ладонью по земле скрести. Кто-то из кметей его беспокойство заметил, кликнул лекаря. Без меры уставший мужчина пришел и, поглядев ему в глаза, велел спать. Горазд и сам не заметил, как мгновенно сомкнулись налившиеся непомерной тяжестью веки.

Он спал, и ему снился горящий терем. В груди разгоралось свое пламя, а Горазд во сне спасал князя от огненной деревянной подпоры. Потом на место князя пришла Чеслава и долго-долго смотрела на него своим единственным глазом. Он пытался ей в чем-то признаться, но воительница лишь печально качала головой.

Сызнова Горазд проснулся уже под утро. С сухим хрипом попросил воды, и незнакомые кмети подсобили ему напиться, придержали за голову.

— Князь — жив? — спросил он, глядя на них покрасневшими, воспаленными глазами.

— Какой? — хохотнул тот, что помладше. — Немало их тут нынче собралось.

— Ладожский…

— Жив-живехонек!

Горазда успокаивающе потрепали по плечу, растревожив раны под повязками, но он улыбнулся блаженной улыбкой и прикрыл глаза. Теперь-то можно было и помереть.

Когда он проснулся в третий раз, то сперва не поверил. Еще подивился: бывают же какие чудеса на свете, во сне еще один сон видит!

Но сидевшая подле него Чеслава оказалась самой что ни на есть настоящей. С перевязанной рукой и уставшим, осунувшимся лицом, она упиралась здоровым локтем в колени и гоняла во рту щепку, и искоса посматривала на мирно дремавшего кметя. Так и не скажешь со стороны, что ранен был. Крепкие отвары варил черноводский лекарь.

— Ты живая… — протянул Горазд, спросонья не сообразив, что воительница его услышит.

Она посмотрела на него обеспокоенно, походя приложила прохладную ладонь к горячему лбу. Потом поправила сползший на грудь плащ, которым он укрывался, подтянула его повыше, к шее.

— Тебе память отшибло? Головой ударился? — спросила требовательно, и Горазд, едва придя в себя, порадовался, что про румянец можно будет сказать, что он от ранения.

— Нет вроде. Не отшибло, — все таким же хриплым голосом прокаркал он.

Обеспокоенность Чеславы никуда не исчезла.

— Тогда дивишься чего? — продолжала она допытываться. — Али не помнишь, как беседы со мной вел?

Горазд не помнил. Разве ж говорил он с кем-то, когда тот хазарин его порубил?.. Он мыслил, ему все, что потом было, во сне привиделось.

— Водицы хочешь?

— Нет… расскажи, что… что приключилось, — слова давались ему с трудом. Горло изнутри обжигало всякий раз, как заговаривать пытался.

— Войско мы одолели, — Чеслава задумчиво смотрела вдаль прямо перед собой. — А об остальном тебе знать не надобно. Лекарь велел спать — вот и спи.

— Почем знаешь, что он велел? — уже в полудреме пробормотал Горазд.

Даже такой короткий разговор и впрямь из него все силы высосал, и он снова почувствовал жгучее желание закрыть глаза.

— Так все лекари велят, — ответ воительницы донесся до него словно из тумана — приглушенный и далекий, как и она сама.

Под вечер пришел к нему сотник Стемид. Горазд проспал ведь день, не почувствовал даже, как осматривал его лекарь, как заставил проглотить горький отвар и напоил потом прохладной водицей. Во сне было ему хорошо: ничего не болело, глотку не разъедал при каждом слове огонь.

Выглядел сотник Стемид так, что на погребальный костер краше кладут. Посмотрел на Горазда сверху вниз, а потом неловко, без прежней резвости опустился рядом с ним на одно колено и вложил в руку что-то прохладное, шершавое. Силился кметь смекнуть, да не вышло. Даже пальцы толком сжать не сумел, так, огладил слегка.

— Твоя доля в добыче. Князь велел отдать, — скупо пояснил Стемид улыбнулся. Раньше на щеке появлялась у него лукавая ямочка, нынче же одни жилы да кости там были. — Теперь точно помирать не смей.

— Откуда добыча? — Горазд попытался приподнять голову и поглядеть на мешок, в котором прощупывались монеты, но зародившаяся в груди боль тотчас откинула его назад, и еще долго он не мог отдышаться, и лежал, обливаясь холодным потом.

— Резвый какой, — со стариковским неодобрением пробурчал Стемид. — Становище хазар мы нашли. Неподалеку. Меньше дня пути.

— Как же вы поспели… — подивился Горазд.

— Ты ж какой день спишь уже, — сотник добродушно рассмеялся. — У лекаря одна радость, что хворый такой смирный попался. Сказано ему спать, он и спит.

— Так сколько ж прошло уже? — даже боль чуточку от любопытства притупилась.

— Третий день, как сеча закончилась, — сотник задумался о чем-то своем.

— А князь как?.. — и хоть помнил он слова Чеславы, а спрашивать о самом главном было боязно. — Все с ним ладно?

— Уж не переживай, — Стемид хмыкнул, но сразу же посерьезнел. — Мстиславич сказал, ты ему жизнь спас.

Горазд по макушку залился жарким, алым румянцем. Смущенно, насколько хватило сил, покачал головой. На сотника даже взглянуть не посмел, до того ему сделалось неловко. И чего князь выдумал… какой там спас! У доброго кметя князь один на один с полоумным хазарином и не оказался бы!

— Вовек тебе не забудем, — помедлив, Стемид нашел и похлопал его по руке поверх плаща.

Горазду хотелось задать ему еще с дюжину вопросов, но мысли у него все еще путались, и перед глазами все плыло. И Стемида он вроде видел, а вроде казалось, что сызнова спит, и все ему чудится. Потому, устало вздохнув, он прикрыл слезящиеся глаза и ничего больше не спросил.

Ему все казалось, что и Чеслава, и Стемид словно не говорили ему о чем-то важном. Коли одолели они хазарское войско в сече, то отчего же так хмуро глядели по сторонам воительница и сотник? Немало добрых кметей навечно осталось лежать в степи, то правда. Но мертвым — мертвое, а живым — живое. По павшим горевали, но и победу никогда не забывали славить. А нынче до Горазда не доносилось ни звука.

Кмети не пили заздравные чарки, не выкрикивали в необъятный простор княжеские имена, не гремели мечами о щиты. Не драли глотки, славя друг друга. Даже лошади, и те, казалось, ржали тише обычного. Эта повисшая вокруг тишина пугала, и, чем светлее становился у Горазда рассудок, тем чаще он об этом задумывался.

Что-то было не так. Да, хазарское войско они одолели, но особой радости ни князю, ни кметям это не принесло. На другой день после того, как Стемид отдал ему кожаную мошну, набитую богатствами, Горазд убедился, что не напрасно терзался сомнениями.

В стане поймали хазарскую девку, неведомо как оказавшуюся в Степи. Поймали, когда пыталась она зарезать князя. Курам на смех! Но девка, захлебываясь в своей ненависти, сжигаемая изнутри злобой, рассказала о том, чего никто из них не знал. Может, кто-то и догадывался, но верить не хотел. Слишком уж невероятно звучала правда. Слишком уж страшной она была.

Сам Горазд, вестимо, ничего не слыхал. К нему пришла Чеслава. Как оказалось — попрощаться. Она-то и поведала о том, что наговорила хазарская девка. И на одно короткое мгновение захотелось Горазду закрыть глаза и провалиться в спасительный сон, чтобы ничего не слышать и ни о чем не знать. Он струсил, когда воительница рассказала, что нашелся княжич Святополк, которого и след простыл после сечи.

Нашелся на стезе к ладожскому терему, в обход княжьего войска. Хазарская девка вопила, что вырежет княжич под корень весь род Ярослава и сожжет его городище точно так же, как русы разорили хазарское становище и убили достойных, храбрых мужей.

— Как она до князя добралась? — спросил он, когда Чеслава замолчала.

— Да никак, — воительница махнула рукой. — Перехватили ее дозорные еще на подходе. Она уж сама потом призналась, что замыслила князя убить.

— Умом она слабая, поди?

— Нет, — Чеслава грустно усмехнулась. — Не слабая. Убили у нее кого-то, вот и все.

Горазд толком не уразумел, о чем говорила воительница. Почти каждый потерял кого-то в сече: друга, брата, отца, сына, мужа, жениха… Но не всякий замыслит князя убить. Это надо разума лишиться, чтобы такое придумать.

— Мы отправимся с рассветом следом за Святополком. Наших раненых заберет черноводский князь.

Горазд пошевелился и попытался приподняться хотя бы на локтях, но сил ему не хватило. Думать про ладожский терем да про княжича было страшно. А про Ярослава Мстиславича — еще страшнее. Он и помыслить не мог, что на сердце у князя нынче творилось. Да и у всех остальных, у каждого кметя, который мыслил, что главного ворога они уже одолели, когда разбили хазарское войско. Нынче же выходило, что от чужих княжеств они хазар отбросили, а свое — не уберегли. И разоряет теперь Святополк их родные земли, сметает все на своем пути к ладожскому терему.

— Там воевода Крут… — Горазд и сам не заметил, как заговорил вслух. — Он оборонит.

Вздохнув, Чеслава кивнула. Ждала ее в тереме оставленная княгиня… совсем одна, без защиты, без верного человека рядом. Немудрено, что стреляла воительница по сторонам мрачным взглядом, да лицом почернела.

— Береги себя, — шепнул ей на прощание Горазд, смотря на ее повязки. Раздробленной рукой Чеслава шевелить не могла, но, верно, никому и в голову не пришло велеть ей остаться среди раненых.

С собой Ярослав забирал всех, кто мог держаться в седле. Он и сам на ногах неровно стоял, но себя-то князь никогда не жалел. Чтобы одолеть святополковскую дружину, ему понадобится каждый меч. Ведь княжича и его людей не рубили хазары. Не проливали они свою кровь в степи. Ушли они чистыми, свежими; едва ли с десяток наберется тех, кто в сече наравне с хазарами сражался, и все они нашли свою смерть на чужой земле.

Совсем тоскливо сделалось Горазду, когда увел Ярослав Мстиславич дружину в погоню за Святополком. Почти никого не осталось из кметей, с которыми он хорошо сошелся. Гридня Лутобора так и не сыскали. Дикие хазары могли и на куски его разрубить; так, что и родная мать не узнала бы покалеченное тело сына.

Чеслава рассказала, что и Храбр Турворович, и сын его Бажен сложили головы в хазарской степи, и лишь несколько кметей из дружины князя Некраса пережили сечу. Выходило, из-за княжича Святополка вырезали почти целый терем… И нынче он спешил добраться до Ладоги…

Через несколько дней после ухода Ярослава с дружиной из черноводского княжества добрались, наконец, повозки: забрать раненых, пополнить изрядно оскудевшие запасы еды и целебных снадобий. Горазд, провалявшийся на спине едва ли не две седмицы кряду, уже пытался потихонечку вставать, несмотря на жуткую боль в груди, сопровождавшую каждое его движение.

По дороге в сторону черноводского княжества ему рассказали, что хазарскую девку, вознамерившуюся убить Ярослава Мстиславича, не казнили, а вместе с ними везли в терем Буяна Твердиславича. Посулили она выдать место, где мог укрываться Багатур-тархан. Его-то, как и Святополка, во время сражения никто и не видал. И потом не сыскали, когда нашли и разорили хазарское становище.

Уже оказавшись в черноводском тереме, Горазд, как встал на ноги, сходил на пленницу поглядеть. Шибко любопытно ему было, что за девка была. Про нее разные слухи ползли. Кто-то из плененных хазар называл ее дочерью Багатур-тархана, кто-то — женой. Не то самого тархана, не то княжича Святополка… Такое в голове, конечно, не укладывалось. Как могла хазарская девка стать водимой руса, да еще и княжича?.. Про наложниц хазарских Горазд слыхал, а вот про жен — нет.

Девка ему не понравилась. Тощая, черноволосая, лицом острая, темная; глазища — тоже темные, жуткие. Черная душа, вестимо, у нее была, она-то и виднелась в ее очах. Ничего в ней не было красивого: волосы — жесткие, как солома; косы — мелкие, с мизинец толщиной. Ни подержаться толком, ни в ладони сжать. Все украшения свои девка давно растеряла, лишь несколько колокольчиков было вплетено в косы, да и они уже больше не звенели.

Один раз сходил посмотреть Горазд и зарекся больше на нее глазеть.

Оставшиеся ладожские кмети ждали из терема добрых вестей, но они все никак не приходили. На них уже поглядывали с противным сочувствием, за которым угадывалось любопытство, и Горазд старался пореже заговаривать с людьми. Всю душу ему истрепало затянувшееся ожидание, и впервые уразумел он, что чувствовали те, кто оставался в ладожском тереме, когда князь уводил войско в поход.

Как денно и нощно они прогоняли дурные мысли, а те возвращались в страшных снах. Как всматривались вдаль в тщетных попытках разглядеть гонца. Как вздрагивали от стука копыт и кидались к каждому всаднику, въезжавшему в ворота терема. Как считали тоскливые дни, не ведая, увидят ли они когда-нибудь еще тех, кого любили и ждали… Никогда прежде еще Горазд так часто не вспоминал мать. Нынче-то он понимал, как болело у нее сердце, всякий раз, как сын ступал за дверь родной избы.

Сердце болело и за князя, и за княгиню, и за Чеславу, и за дядьку Крута, и за мать с сестренками, и за каждого, кто жил в городище. Как они? Поспеет ли Ярослав Мстиславич? Не придется ли им бежать из разоренной земли, не сожгут ли их дома?..

Но однажды их тягостное ожидание закончилось. Черноводский князь, Буян Твердиславич, сам пришел в клеть, которую заняли ладожские кмети и передал им радостную весть от Ярослава Мстиславича. Что разгромил он дружину своего брата, и был убит княжич Святополк.

Давненько не испытывал Горазд такого ликования. Казалось ему, что теплое весеннее солнце, наконец, разогнало на небе тучи, и теперь все будет хорошо. Они вернутся в терем, он увидит мать и сестер, увидит Чеславу…

Для обратной дороги собрались они споро, за один день управились. Покинули гостеприимный терем черноводского князя на другой день, как узнали радостные вести. И до Ладоги добрались за седмицу. Ехали ведь налегке, да и дорога давно просохла под лучами весеннего солнца. Ничто не омрачало их путь, и Горазду казалось, что он одурел от счастья. Только и мыслил, как бы поскорее оказаться в ладожском тереме. Даже шрамы — и те стали меньше болеть. Чем меньше дней оставалось до Ладоги, тем реже стягивала боль его грудь.

Но вот когда ступили они на ладожские земли, то радость от возвращения домой потускнела. Жестоким, ураганным вихрем промчался по поселениям княжич Святополк — по тем, до которых смог дотянуться.

Видел Горазд на своем пути и пепелища, и пожарища, и покинутые избы, и черную, сожженную землю. Не вспаханными, не засеянными лежали огромные, бескрайние поля. Не были посажены ни рожь, ни овес, ни ячмень. Не посеяли девки лен. Трудной, голодной будет для Ладоги грядущая зима.

Вестимо, омрачились прежде радостные кмети. Никто из них не мог помыслить, что сотворит княжич такое с родной землей. С землей, которая помнила его отца. На которой он сам хотел когда-то княжить.

А в ладожском тереме поджидала их тем временем еще одна дурная весть.

А в ладожском тереме поджидала их тем временем еще одна дурная весть.

Они как раз въезжали в ворота, когда мимо них верхом промчалась взволнованная Чеслава. Горазд ее такой никогда не видал и поначалу даже малость опешил. Он проводил воительницу долгим взглядом, а когда обернулся, то увидел, что на подворье промеж собой о чем-то беседуют три встревоженных женщины: в двух из них он узнал няньку княжон да жену воеводы Крута, а вот третью он никогда прежде в ладожском тереме не замечал.

Все двери и ставни в тереме были открыты нараспашку, и поначалу Горазд невольно улыбнулся. Понятно стало, почему Чеслава казалась такой взволнованной. Но когда он спешился на землю, то его радость малость поутихла. На подворье было так тихо… Чернавки молча сновали из терема в стоявшую неподалеку баню. Холопов и вовсе никого не было видно. Даже детские, и те куда-то попрятались, хотя обычно путались у взрослых под ногами да всем мешались.

Горазд сглотнул тяжелый комок. Терем глядел на него почерневшими, опаленными стенами. Неужто Святополк, не сумев захватить, велел поджечь?.. Хоть и прошло уже несколько седмиц со дня, когда отбили налет княжича, а все же на глаза постоянно попадались следы той битвы. Опаленные языками пламени бревна, выломанные двери, порубленные укрепления.

Не так Горазду мечталось вернуться домой. Рассеянно ведя лошадь под узды, он думал о том, что увидит в родной избе… И делалось ему страшно.

Он свернул в сторону конюшни и заметил вдалеке князя. И вроде тот просто стоял неподалеку от бани да смотрел на распахнутую дверь, но что-то в увиденном заставило Горазда сперва сбиться с шага, а после и вовсе замереть.

Поневоле вспомнил, с каким перекошенным лицом умчалась из терема Чеслава… Даже не остановилась, не замедлилась, когда поравнялась с вернувшимися кметями, а ведь не могла их не заметить. Стало быть, что-то не позволило воительнице и мгновения потерять, чтобы с ними словом перемолвиться.

— Эй! — Горазд вернулся к терему и выцепил одну из чернавок, спешащую куда-то с отрезами тканины. — Что приключилось здесь?

Девка обожгла его подозрительным взглядом, но присмирела, когда рассмотрела его воинский пояс и тяжелую, доверху набитую мошну.

— Княгине худо, — отозвалась коротко и, ловко выпутавшись из его хватки, заспешила дальше по своим нуждам.

Горазд в бабьих делах не смыслил почти ничего, хоть и был старшим братом для трех сестер. Но нынче нетрудно было уразуметь, что что-то недоброе случилось с княгиней, коли стоит на подворье такая суета. Он неловко потоптался на месте. Подойти к князю он не посмел, а больше знакомых лиц особо и не видел. Подивился еще про себя, где же дядька Крут. Жену-то его, Любаву Судиславну, он выходящей из бани видел, а вот самого воеводу нет.

«Может, ранен», — Горазд потер ладонью затылок и вздохнул.

Он мыслил, что сперва вместе со всеми вернется на подворье да увидит князя, а после уже можно будет и к матери с сестренками ехать. Но теперь как поступить, он не ведал.

— Малец, ты кто будешь?

Горазд не сразу уразумел, что незнакомый, здоровенный мужик, похожий на медведя, зовет его. Мальцом его в последний раз мать называла, когда он еще в одной рубашонке по избе бегал. Но, вестимо, эдакому здоровяку любой мальцом покажется. Горазд на рост никогда не жаловался, но мужчине, который шагал к нему от ворот, он едва доставал макушкой до плеча.

Он приосанился, выпрямил спину и положил одну ладонь на воинский пояс, слегка выставив вперед рукоять меча в ножнах.

— Княжий кметь я, — отозвался он сварливо. На незнакомца он смотрел исподлобья, стреляя в него подозрительным взглядом.

Он-то, Горазд, уж вторую зиму в дружине княжеской служит, а вот здоровяка на подворье ни разу не видал досель. Хотя был тот тоже воином. Горазд отметил и широкий пояс с мечом и кинжалом, и хромоту, и повязку, край которой виднелся из-под ворота рубахи на шее.

— Что-то прежде я тебя не видал, кметь, — незнакомец говорил с насмешкой, и это заставило Горазда огрызнуться.

— Я тебя тоже!

Хотя по зимам здоровяк был его старше, и следовало ему говорить с ним уважительнее.

— Меня Будимиром Крутичем кличут. Я в дружине у князя сотник.

Услыхав знакомое имя, Горазд поперхнулся.

— Ты дядьки Крута сын? — спросил и заметил, как тот помрачнел. — Не видать воеводу нигде… Он ранен?

— Батька уже с Богами.

Горазда словно со всей мочи ударили под дых. Он судорожно втянул носом воздух и часто-часто заморгал. Так и стоял, вылупившись, и смотрел на Будимира, осознавая услышанное. Выходило, что дядька Крут умер…

А вот взгляд Будимира потеплел.

— А сам-то ты кто?

— Меня Гораздом зовут. Я вторую зиму князю служу… сперва отроком, — отозвался он отстраненно. Мыслями он явно пребывал где-то далеко. — Дядьку Крута Святополк убил?

— Можно и так сказать, — Будимир невесело усмехнулся. — Ты вместе с ранеными вернулся из черноводского княжества?

— Да, — сделав над собой усилие, Горазд кивнул и посмотрел на сотника уже более осмысленно.

— Не серчай уж, что мальцом назвал. Я тебя никогда прежде не видал, а других-то кметей в лицо знаю. А то стоишь столбом посреди подворья, на князя все глазеешь…

— Я ему отроком служил, — Горазд вздохнул.

О многом хотелось спросить: и что стало со Святополком, и как умер дядька Крут, и откуда на Ладоге взялся сотник Будимир, о котором он никогда не слыхал…

— Что… что там? — задал он самый важный вопрос и повел головой в сторону бани.

Казалось, за все время, что прошло с момента, как он ступил на подворье, князь и с места не сдвинулся. Так и стоял в паре шагов от двери в баню и смотрел в одну точку.

— С дитем что-то, — нехотя отозвался Будимир. — Я в бабьих этих делах ни бельмеса не смыслю. Моя Нежка всегда быстро управлялась, ни разу не мучилась.

Горазд растерянно почесал пятерней затылок.

— Ты ступай домой, — сказал ему Будимир. — Князю ни до того нынче. Хотя он вас крепко ждал. Весть в черноводское княжество велел послать в тот же день, как дружину Святополка разбил.

Договорив, сотник ушел, и Горазд обернулся ему вслед. Со спины Будимир казался еще пуще похожим на медведя: широкие плечи, темные волосы, неспешная походка вразвалочку из-за хромоты.

Может, он был прав. Нечего Горазду нынче на подворье делать, а в избе его давно заждались мать с сестренками. Ничем он не подсобит князю, токмо будет болтаться без дела да по сторонам глазеть. А тут и без него полно досужих, любопытных зевак.

Махнув рукой, он развернулся и зашагал к воротам. Но ему пришлось посторониться, когда на подворье вернулась Чеслава. И не одна. Перед ней верхом сидела женщина, в которой Горазд с удивлением признал знахарку из терема князя Некраса. Минувшие седмицы не были к ней добры, и у женщины прибавилось морщин и седых волос. Но, спустившись на землю вперед Чеславы, она с резвостью зашагала, почти побежала в сторону бани.

Воительница посмотрела ей в спину, но последовать за ней не посмела. К рожанице подпускали лишь мужатых женщин, у которых были сыновья, да знахарок. Чеслава же в глазах Богов не была девкой, но и мужем тоже не была. Потому-то ей и стоило держаться от бани подальше. Чтобы еще пуще сумятицу не наводить. И так ведь нынче душа княгини металась.

— Горазд! — она самую малость повеселела, когда, наконец, увидела кметя. Хотела сама подойти к нему, но он поспел первым.

— Ты зачем ее привезла?! — тотчас набросился на нее Горазд, указав рукой на баню. — Она ж княгиню Мальфриду погубила, ее князь по всему княжеству разыскивал!

— Много ты понимаешь! — огрызнулась Чеслава, нахмурившись. — Князь приказал ее привести. А кто старое помянет… Что было, то быльем поросло!

— Да как же так, — изумленно выдохнул Горазд. — Через нее столько всего приключилось…

— То не нашего ума дело. Она сама в терем вернулась. Еще до того, как Святополк напал. И княгиня ее приветила! И потом стольких выходила… князю раны врачевала она, да и мою руку тоже…

И только тогда Горазд, наконец, заметил, что повязки с раздробленной руки уже сняли, но Чеслава ее берегла. К телу поближе прижимала и лошадью правила другой рукой.

Кметь остыл столь же быстро, как и вспыхнул. Устыдился, что на воительницу накинулся, словно она сама решала, кого к княгине допускать

Чеслава же, не глядя на него, повернулась и зашагала в сторону бани, и Горазд невольно пошел следом, позабыв, что намеревался уйти в избу, повидать своих.

Она остановилась на почтительном расстоянии, и они увидели, что князь и знахарка Зима о чем-то говорили промеж собой. А потом Ярослав низко ей поклонился, ладонью коснувшись земли. Никогда прежде Горазд не видал, чтобы князь так склонялся. Никогда и не перед кем. Стыд ожег ему лицо, и он опустил голову, словно мальчишка. Он знахарку лаял, а ей сам князь не чурался в ноги поклониться. Дурак, ох и дурак же он.

Горазд искоса поглядел на Чеславу: закусив губу, та смотрела прямо перед собой, и столько муки было в ее взгляде, в заломленных бровях, в нахмуренном лбе, что Горазд, даже не подумав, нашел ее ладонь своей рукой и слегка сжал. Чеслава едва почувствовала. И не осердилась, хотя еще совсем недавно на него гневалась. Но нынче мыслями и сердцем она была в бане, рядом с княгиней.

— Что там? — шепотом спросил Горазд, когда князь выпрямился, а знахарка скрылась в дверях.

— Коли б я что смыслила, — горькая улыбка коснулась губ Чеславы. — Мучается княгиня шибко, с ночи уже.

Оба невольно поглядели на небо, где солнце неумолимо ползло к закату, и его косые лучи золотили терем да двор.

— Ты-то ступай к своим, — Чеслава встрепенулась, словно очнулась после глубокого сна. — Ни ты, ни я тут не помощники.

— Да-а… — Горазд медленно кивнул. — Я тут сына дядьки Крута повстречал…

— Умер воевода, как князя увидал. До последнего терем держал, — в ее голосе прозвучали слезы, и Чеслава сердито мотнула головой. — Много всего произошло тут. Так просто и не расскажешь. Да и не нынче…

Разговаривая с Гораздом, она постоянно поглядывала тому за плечо, в сторону бани. Знахарка Зима, как вошла туда, так больше снаружи не показывались. И Любава Судиславна с третьей женщиной тоже давненько уже не выходили.

— Я мать с сестренками повидаю и разом вернусь, — торопливо пообещал Чеславе Горазд, и она кивнула, но он сомневался, услышала ли она его на самом деле.

Вопреки его тревогам, их избенка на самом отшибе оказалась нетронутой. То ли не дошло до нее святополковское войско, то ли побрезговали к такой развалюхе прикасаться. Оглаживая доверху набитую мошну, Горазд представлял, как вскорости перевезет мать и сестер в избу побольше да покрепче. И утварь на торгу купит, и ткань, и украшения, и меховые шкуры, о которых Ладка каждый день болтала.

Как ступил за порог, так чуть не задушили его от радости. Мать плакала и смеялась одновременно, три девчонки водили вокруг него хороводы, а после все вместе робко разглядывали тяжелехонькую мошну, которую он положил перед ними на стол. Вестимо, мать нащупала его повязки на груди и еще немало слез пролила в тот день, припоминая, как она ждала и ждала его из похода, и как едва не померла, когда не вернулся он вместе со всеми.

Благо, одноглазая воительница к ним в избу заглянула, сказала, что жив ее сыночек, токмо от ран поправляется. Горазд, слушая это, неведомо почему покраснел аж до ушей.

— Я же обещал, что вернусь и привезу тебе серебра, — сказал он матери, когда та, выговорившись, замолчала.

Они сидели за столом и скромно вечеряли: возвращения кметей ждали токмо через пару дней, и потому яств особых не сготовили. Сестры галдели, словно сороки, придумывая наряды и украшения, которые теперь можно будет взять на ярмарке, и Горазд их даже не одергивал.

— Мне главное, что ты вернулся живым, — мать покачала головой.

— Я сейчас в терем пойду, — отложив в сторону ложку, Горазд смущенно на нее посмотрел, чувствуя себя нашалившим ребенком. — Мы потом с тобой… после… Не могу я тут, пока князь и княгиня там…

— Да я уж смекнула, — она ответила ему с грустной, всепрощающей улыбкой. — Ты ступай, а я буду молить великую Макошь, чтобы смиловалась над нашей княгинюшкой. Пока князя не было, она о нас тут радела. И никто, никто и слова худого про нее теперь не скажет!

До терема Горазд дошел уже по темноте.

Закончились вечерние трапезы, и люди укладывались спать. Везде, кроме княжьего подворья. Там все застыло на месте, словно он и не уходил никуда. Князь терзался, шагая вдоль стены бани. Изредка он стискивал кулаки и заставлял себя медленно их разжимать. Близко к нему подходить никто не решался, все поглядывали издалека. Чеслава топталась на крыльце, то и дело вздрагивая от малейшего писка или скрипа. Порой пробегали чернавки с ушатами али грязными тряпками.

Нехорошие, ядовитые шепотки ползли по подворью. Уж больше суток провела княгиня в бане, и даже присутствие знахарки делу не помогало. Ни знахарка, ни распахнутые настежь двери да крышки сундуков, ни развязанные узелки на одежде.

Шептались, что она ослабела и уже никого не узнает. Что нужно князю решить, кого он оставит в живых: жену али дитя.

Горазд смотрел на бледную до синевы Чеславу, в кровь искусавшую рассеченные шрамом губы, и тоскливо вспоминал, как лишь нынче утром был он счастлив, разглядев издалека ладожский терем.

Никогда прежде он не знал беспомощности.

Когда догадались о задумке Святополка, когда не нашли ни его, ни хазарского воеводу в их разгромленном стане, он знал, что должен делать. У него была дружина — израненная, потрепанная, но готовая следовать за своим князем всюду, куда бы он ни приказал. У него в руке лежал меч, и он намеревался обрушить его на голову младшего брата. И они бросились в погоню. И едва-едва не опоздали, еще бы сутки, и было бы уже поздно. Но все же они поспели и ударили святополковскую дружину в спину. Смели и поглотили оторопевших кметей своим натиском.

И даже когда на его глазах умер пестун, заменивший ему отца, он все еще знал, что должен делать. Он был должен одолеть врага, и они одолели.

А потом Будимир рассказал, что ранним утром они отправили женщин из терема по воде — спасаться от неминуемого разграбления Святополком терема. И среди убитых, раненных и плененных не досчитались княжича, и его более сговорчивые дружинники клялись всеми Богами, что видели, как он скакал от терема прочь. Мимо леса. К реке.

Руки князя повисли вдоль тела, как плети, и он едва не выронил меч. Успел перехватить за одно мгновение до несмываемого позора. Он смотрел на святополковских прихвостней, которых они допрашивали, слышал позади себя негодующий рев Будимира, и не мог пошевелиться. Тело отяжелело, в груди закончился воздух.

Вот тогда впервые Ярослав познал, что такое беспомощность.

Он бросился в погоню, даже не смыв с себя кровь, но в голове билась лишь одна мысль: поздно, поздно, поздно. Далеко ли могли уплыть бабы да мальчишка на тяжеленной, неповоротливой лодке? Много ли времени надобно конному воину, чтобы их настигнуть? Сложно ли ему будет их одолеть?.. Пощадит ли их Святополк?

Цепочка воинов потянулась за князем из терема, хотя уже стемнело, и солнце давно зашло. Они искали женщин и Святополка в темноте, искали на обоих берегах, на реке и в густом лесу. Яростная пелена застилала Ярославу глаза, и он жалел, что не прислушался к бурчащему дядьке Круту и не убил младшего брата много, много раньше. Он виноват в том, что его жена с нерожденным дитем и дочерями в одиночестве бежит от Святополка, ища спасение на реке. Он допустил это. Он не желал идти против Правды, не желал рубить сгоряча головы — и вот каким боком вышла его милость.

Когда они ушли в поход против хазар, Ярослав зарекся вспоминать жену. Дурное дело. Лишь сердце понапрасну избередит. Князю о другом радеть надобно: о своей дружине, о людях, которых он увел за собой и посулил славную победу и богатства. Он же не малец неразумный, чтобы по мамке тосковать.

И слово, данное самому себе, князь, вестимо, сдержал. О Звениславе коли и думал, то мельком, в суете да спешке.

А когда они разбили хазарское войско, и закончилась битва, то впервые помыслил о том, как в терем вернется, и там его встретит улыбчивая, радостная княгиня. Встретит, как и провожала — на крыльце, вместе с дочерями. И глаза у нее будут сызнова блестеть, но уже не от сдерживаемых слез.

Еще князь подумал, что поспеет и поглядит, как появится на свет его сынишка.

Когда бросились в погоню за Святополком, то сызнова Ярослав запретил себе вспоминать жену. Как она там под приглядом лишь дядьки Крута… Он знал, что воевода скорее сам навстречу мечу шагнет, чем отдаст терем, и не сомневался, что ладожская дружина продержится столько, сколько сдюжит. И потому лишь подхлестывал коня и гнал своих людей все быстрее и быстрее.

Нынче же совладать с собой Ярослав не мог. Он снова мчался за своим младшим братом, снова загонял коня и вспоминал, вспоминал, вспоминал. Сколько слез пролила Звенислава, вышивая ему рубахи в те седмицы, когда объявил он, что отправится в степь бить хазар. Как храбрилась и старалась не плакать, когда вышла провожать его на крыльцо. Как улыбалась, накрывая ладонями едва приметный живот… Как спала, с носом закутавшись в пушистые меха.

Не уберег. Не уберег.

Следом за первой женой, которую он толком не знал и не помнил, он не уберег и вторую. Ни жену, ни детей.

Они мчались вперед, и ветер свистел у него в ушах, и звучали громкие голоса людей, выкрикивавших имена женщин, но ничего из этого не могло заглушить внутреннего голоса Ярослава. Грудь разрывалась от сдавленной ярости и гнева. Он представлял для младшего брата тысячу смертей и казней, хоть и знал, что даже коли разрубит его на куски, это не поможет, случись что со Звениславой.

А потом они наткнулись на лодку на берегу и жавшихся друг к другу беглецов, и у Ярослава отчаянно закололо в груди, и сердце забилось в дюжину раз быстрее. Он себя не помнил, пока плыл в ледяной воде на другой берег, пока обнимал жену и дочерей — замерзших, грязных, перепуганных, но живых. Они льнули к нему, мокрому и холодному, и ревели каждая в три ручья, а он и не помнил, был ли когда-нибудь счастливее. Уж всяко не после ратных подвигов.

Несколько спокойных седмиц отмерили ему Боги. Несколько седмиц, пока совершали обряды над павшими, пока допытывались правды у пленных, пока славили выживших храбрецов. До вечера, когда в горнице Звенислава рухнула ему на руки, скорчившись от боли и вцепившись ладонями в тяжелое чрево.

Уже сутки минули с того мгновения. Вошло и зашло весеннее солнце, ночь сменилась днем и снова ночью, а его жена все еще томилась в бане, и его сын никак не хотел рождаться. Он даже велел разыскать знахарку и привести ее в терем, хотя и клялся раньше, что не допустит, чтобы она к Звениславе приблизилась, когда наступит ее срок. Еще и осерчал на жену, узнав, что да дозволила Зиме Ингваровне вернуться и остаться в тереме, пока он сражался с хазарами. Выбранил княгиню. Обидел.

Теперь же был готов в ноги кланяться, лишь бы знахарка Звениславе подсобила.

Верно говорят многомудрые старики: мужу не место подле жены, пока та рожает на свет новую жизнь. Баба все забудет, как прижмет к груди дитя: и крики свои, и боль, и мучения. Так пошто их мужу слушать напрасно?..

Но Ярослав от бани никуда не ушел. И слышал каждый крик, каждый стон своей жены. И, вестимо, князя никто не осмелился прогнать. А уж как не стало дядьки Крута да старого боярина Любши Путятовича, в тереме и вовсе никого не осталось, кто посмел бы ему указывать в такой час.

Под утро на вторую ночь, пошатываясь от усталости, из бани вышла знахарка Зима. Она улыбалась.

— Ступай, князь, — сказала она, и глубокие складки на переносице Ярослава медленно разгладились.

Он взял со скамьи меч в ножнах — воинский пояс он давно с себя снял, как развязал и ремешок, что стягивал волосы, и гашник на портках, и все узлы, чтобы облегчить роды княгини. Нетвердо ступая, словно пьяный, он пригнул голову и вошел в баню. Не заметив ни Любавы Судиславны, ни невестки ее, которые были со Звениславой все это время, он сразу же поглядел на жену.

Он еще никогда не видел ее красивее. Со спутанными, распущенными и мокрыми от пота волосами, в съехавшей на одно плечо рубахе, с алыми щеками и глазами, в которые от усталости и усилий бросилась кровь, Звенислава полулежала, опираясь спиной на стену, и держала в руках младенца, завернутого в старую рубаху Ярослава.

— У тебя сын, — она посмотрела на мужа с сияющей улыбкой. — Я родила тебе сына.

Он кивнул, не володея пока языком, и протянул знахарке свой меч, чтобы перерезать на нем пуповину. Чтобы мальчишка вырос добрым воином.

Когда с этим было покончено, он опустился рядом с женой на колени и крепко обнял их обоих, поцеловав Звениславу в затылок. Его сын недовольно заворчал, слишком тесно прижатый к матери, и та сразу же что-то ему зашептала, погладила пальцем крошечные щеки.

— У него твои глаза, — Звенислава подняла на него сияющий взгляд и, устало вздохнув, прижалась виском к его плечу. — Как мы его назовем?

— Крутояром, — прошептал Ярослав и подивился тому, как хрипло прозвучал его голос. Он дал сыну указательный палец, и тот крепко обхватил его двумя ладошками.

— Совсем ты измаялась, — сказал князь, когда Звенислава еще раз вздохнула, усаживаясь поудобнее.

— Коли б не госпожа Зима, мы бы с тобой уже не говорили, — княгиня поежилась и теснее прильнула мужу, пряча лицо у него на груди. — Она меня спасла.

— Ну что ты, что ты, — он снова поцеловал ее в макушку и указал на сына. — Погляди, какого крепыша ты мне родила. Станет княжить на Ладоге! А может, и не токмо на Ладоге.

Младенец, который ни о чем таком еще не ведал, недовольно завозился и закряхтел. Звенислава поднесла его к груди, и тот сразу же успокоился.

— Отдохни, — Ярослав откинул с лица жены растрепанные волосы и завел ей за ухо. — Отдохни, моя ласточка.

Он вышел из бани, одуревший от счастья, и встретился взглядом со знахаркой. Сгорбившись, та стояла чуть поодаль и опиралась плечом на деревянный сруб. За одну ночь она показалась ему постаревшей на много, много зим. Ярослав хотел заговорить с ней, но Зима Ингваровна едва заметно качнула головой, и, повинуясь ее жесту, он промолчал. Он, князь, повиновался безвестной знахарке…

— Жизнь на жизнь, князь, — сказала она ему, слегка улыбнувшись тонкими губами. Две косы, что лежали ее плечах, поседели до самого последнего волоска, хотя еще накануне в них виднелись и темные пряди.

— Теперь я отдохну. Твоему сыну больше ничего не грозит, — знахарка медленно выпрямилась и столь же медленно зашагала прочь, а Ярослав в странном оцепенении стоял и смотрел ей вслед.

Даже поблагодарить он ее не окликнул. Потом на подворье выскочил Будимир, а за ним подтянулись и другие кмети, хоть толком еще даже не расцвело. Разглядев их радостные, взволнованные лица, князь невольно улыбнулся.

— Княжич! — громко крикнул он и пошел навстречу своей дружине. — Сын! У меня сын!

Толпа заревела ему в ответ, и из уст в уста кмети передавали добрую весть: у ладожского князя родился сын! Ярослав засмеялся, когда возглавляемые Будимиром кмети подхватили его на руки и понесли через все подворье в сторону ворот. Отовсюду доносились радостные крики; кто-то загремел, зазвенел оружием; холопам да чернавкам велели выкатить из подклетей бочонки с хмельным медом.

— На кого похож, Мстиславич? — спросил кто-то, снедаемый любопытством.

— Да ты что, обалдуй, младенцев никогда не видал? Ни на кого они не похожи!

— Дак коли сын, стало быть, на батьку похож, на кого еще!

Подворье гудело радостным роем, и впервые с того дня, как отбила дружина ладожский терем у святополковских прихвостней, вокруг звучали смех и громкие голоса людей, прославлявших своего князя.

Слуги выкатили бочонки прямо на подворье, там же снаружи все наполнили чарки, и прохладный хмельной мед пролился через края на землю.

— Как назовешь, князь?!

— Крутояром! — сказал Ярослав, и ответом ему послужил еще один довольный, радостный крик.

Разбуженные учиненном кметями шумом, на крыльце тереме показались две княжны, сопровождаемые недовольной теткой Бережаной. Она пыталась заставить их остаться в горнице, но девчонки уперлись и ни в какую!

— Батюшка! — требовательно позвала Любава, пытаясь перекричать громких мужей. — Батюшка, у нас родился младший брат?

Ярослав сунул кому-то свою чарку и, подойдя к крыльцу, поднял дочерей, усадив каждую на руку.

— Да, матушка родила вам брата.

— Хочу на него поглядеть! — губы Любавы капризно изогнулись, но отец лишь засмеялся.

— После поглядишь, стрекоза, — он поцеловал обеих в лоб: спокойную Яромиру и недовольную Любаву, и опустил на землю.

Все же полученные в походе против хазар раны напоминали о себе тянущей, постылой болью. Когда Ярослав выпрямился, то увидал, что на крыльцо следом за братом, князем Желаном, вышла и Рогнеда. Он привычно нахмурился, завидев княжну, но тотчас совладал с собой. Она помогала Звениславе и детям уйти от Святополка. Жена расхваливала сестру, не переставая, три седмицы кряду, и даже его зачерствевшее сердце не выдержало. Он решил отпустить строптивую княжну с миром. Особливо теперь, как разбили они хазар… У Рогнеды есть брат, пусть он и решает.

Князь поймал себя на том, что по старой привычке оглядывает подворье, ищет старого пестуна. Он еще не свыкся до конца с тем, что дядька Крут умер, и они сложили ему погребальный костер. Постоянно то совета у него хотел испросить, то взглядом сыскать, а то и в избу к нему шагал, в которой нынче поселился Будимир с семьей. Все повидать чаял.

Он бы порадовался нынче, его пестун. И за княжича, и за сильное имя, которое дал ему Ярослав.

— … бусы хочу…

Князь повернулся на дочкин голос и увидел Любаву, что-то втолковавшую оторопевшему князю Желану. Тот токмо слушал девчонку да кивал вразброд ее словам, да той и дела до этого не было.

— … и рясны, и усерязи… — продолжала загибать пальцы его непослушная дочь. Хоть и вскочила с лавки совсем рано, а нарядное очелье нацепить не забыла.

Невестой себя величала уже. Поди ж ты. Напрасно он пошел на поводу у княгини и рассказал Любаве, что просватал ее за князя Желана. Еще несколько зим следовало обождать, пока не подрастет да ума не наберется.

Но наблюдая за ними, Ярослав вдруг развеселился. Даже на дочку сердиться перестал. Не стал ни окликать ее, ни выговаривать сердито. У нее на то мать есть да тетка Бережана. А все же несладко князю Желану придется, с такой невестой еще совладать надо. Ну, ничего, пусть обвыкает. Как раз до свадьбы, может, и научится.

Подозвав крутившуюся поблизости чернавку, Ярослав велел принести ему две чарки и пошел к Горазду, который стоял чуть поодаль ото всех и изредка поглядывал в сторону бани. Проследив за его взглядом, князь лишь молча хмыкнул. Вместе с Любавой Судиславной к бане шагала Чеславы. Нынче она уже могла подойти к княгине.

— Княже, — завидев его, Горазд оттолкнулся от сруба, к которому прижимался, и выпрямился. С поклоном принял протянутую ему чарку и посмотрел вопросительно. Мыслил, не просто же так князь к нему подошел.

— Сестру свою присылай в терем, послужит княгине в девках, а потом и замуж выдадим. С приданым, — с едва заметной улыбкой сказал Ярослав, и Горазд торопливо кивнул.

Такая честь для Лады!

Он уже открыл рот, чтобы поблагодарить, но князь заговорил снова.

— Станешь ли ты служить моему сыну так верно, как служишь мне? — спросил и невольно бросил взгляд на грудь кметя, по которой пришелся удар того хазарина, предназначавшийся ему.

— Коли ты дозволишь, князь, — просто ответил Горазд, и тот кивнул.

Ярослав снова улыбнулся. Сегодня ему хотелось одарить своей милостью каждого. Он даже подумывал простить бывшего десятника Сбыгнева, который, как говорили кмети, не побоялся сразиться против святотополковской дружины, когда те прорвались за ладожские ворота. Говорили еще, он даже сразил нескольких гридней.

А ему, видит Перун, нужны в дружине сильные воины. Особливо после того, как порядочно потрепали их во время сечи хазары…

Князь провел ладонью по усталым глазам. Нынче они станут праздновать рождение у него сына, а назавтра он займется нуждами и делами княжества. Эта зима выдастся для них непростой.

Сжав напоследок плечо Горазда, который все еще топтался рядом с князем, Ярослав развернулся и отошел от него.

— Князь!

Услыхав звонкий детский голос, он и не уразумел сперва, кто его кличет да откуда, пока не опустил взгляд и не увидал мальчишку Будимира, который бесстрашно задирал голову да глядел своему князю прямо в глаза. А за постреленком стояла и улыбалась его тихая и молчаливая Яромира. И держала мальчишку за руку.

— Чего тебе, малец?

Ярослав с трудом подавил улыбку и даже нарочно закашлялся, огладил короткую, светлую бороду, чтобы мальчишка ничего не разглядел. До того важно он задирал свой нос. Правда, все по сторонам оглядывался. Верно, страшился, что батька найдет.

— Я буду твою Яромиру всегда-всегда защи…

Но договорить ему не дал подошедший со спины Будимир.

— Вячко!

Мальчишка подпрыгнул, и Ярослав, не сдержавшись, все же усмехнулся, отчего малец залился румянцем аж до ушей.

— Ты что тут вытворяешь?! — тяжелая ладонь отца легла ему на плечо.

— Ничего не вытворяю, батюшка! — проникновенно соврал Вячко и, не выпустив ладонь Яромиры из руки, увлек ее следом за собой, подальше от князя и отца.

Ярослав все посмеивался, пригубливая из чарки питейный мед. Будимир же покачал головой и погрозил сыну кулаком, когда тот обернулся.

— Я ему растолкую, князь, — Будимир искоса посмотрел на Ярослава. — Ты уж будь покоен. Да и время нам возвращаться подошло уже.

— Я о том с тобой после хотел потолковать, — князь с трудом согнал с лица улыбку. — Но коли ты уж начал… Мне в Белоозере нужен верный человек. Чтобы исправить учиненное там моим братом. Да и за несчастной Предиславой с девчонками приглядеть потребно. Я хочу тебя в терем сотником посадить. Согласишься ли?

Будимир замолчал на некоторое время, а потом поднял на Ярослава светлый взгляд.

— Ты еще спрашиваешь, князь!

— Ну, и добро, — тот довольно кивнул и отпил меда.

Попозже он принесет Перуну богатую жертву. Чтобы и дальше не отворачивался от него Бог-Громовержец, не лишал своего покровительства и удачи.

Чеслава сидела на солнышке на поваленном бревне возле теремной стены. Спиной она прислонялась к теплому, нагретому за долгий день срубу. Лениво водила тряпкой по мечу, но все больше жмурилась и закидывала назад голову, подставляя лицо золотистым лучам.

Давненько она не знала такого покоя.

Рука совсем поджила и не болела. Разве что порой тянула к дождю, как и всякая рана. Знахарка Зима на нее поглядела, покрутила во все стороны и похвалила лекаря из черноводского княжества, который врачевал им раны прямо там, на месте сечи. Мол, добрые повязки наложил, кости хорошо, ровно срослись. Чеслава уже и трудить ее потихоньку начала, с луком упражнялась, щит к запястью прилаживала, сызнова училась не бояться держать удар.

Три седмицы минуло с того дня, как родился княжич. Знатно они тогда пировали — все городище. В терем князь позвал дружину да бояр, а простому люду велел выкатить из погребов бочки с хмельным медом, раздать понемногу хазарских монет, что привезли они из похода. Перуну заколол огромного быка и пообещал убить в его честь первого зверя на осенней ловите.

Чеслава порой смущалась, что было ей неведомо, да глаза в сторонку отводила — никогда она не видала Ярослава Мстиславича столь опьяненным счастьем. Велел он помиловать и отпустить и бывшего десятника Сбыгнева — благо, кмети рассказали, что сражался он против своих же и не щадил их, пока головы рубил. И бывшего воеводу Брячислава тоже выпустили из клети. Хотя тому некуда было нынче идти…

Лишь одно дело княжья радость стороной обошла, хоть и упрашивала его сама княгиня. Тело княжича Святополка велел Ярослав уволочь подальше в лес, чтоб ненароком на него по тропинке никто не набрел, да бросить на съедение диким зверям. Не дозволил его ни огню придать, ни землей присыпать. Чеслава сама слышала, как княгиня уговаривала князя одуматься, а ведь Святополк едва их всех тогда не убил…

Женское сердце милосердно и мягко, это Чеслава знала и по себе. Но с князем была согласна: не заслужил этот пес, чтобы с ним по-людски обошлись после смерти. Она бы и сама дюжину раз его убила, стоило токмо подумать, как погнался княжич за бабами да дитями — лишь бы старшему брату досадить. Совсем под конец жизни разума лишился. А уж что у князя на сердце творилось, и помыслить никто не смог бы. А нынче и воеводы Крута не было рядом с ним, чтобы совет нужный присоветовать али горячность его остудить.

Но со дня на день ждали возвращения сотника Стемида. Как малость отдохнули после бешеной скачки да погони за святополковской дружиной, князь с небольшим отрядом отправил его сызнова на юг, к черноводскому князю Буяну Твердиславичу. Тому-то хазарская девка в уши напела, что знает место, где воевода Багатур укрывается, а князь ей и поверил, велел снаряжать людей. Шибко уж он хотел за все выпавшие им горести поквитаться. Одной победы в сечи ему было мало. Ему потребен был хазарский полководец.

Недавно пришла в терем от сотника весточка: ворочаюсь, мол, с добрыми вестями. Теперь они его и ждали.

Чеслава услышала шаги и очнулась от своей полуленивой дремы. Завидев подошедшую к ней княгиню, подорвалась на ноги, но Звенислава махнула рукой и сама устроилась подле нее на поваленном бревне — с той стороны, где глаз Чеславы был не скрыт повязкой. Она не любила, коли люди подходили к ней с другого бока, когда она не могла их видеть, но никогда не говорила об этом вслух, справедливо считая такую слабость недостойной кметя. Но Звенислава Вышаовна словно чувствовала и всегда приближалась к ней со стороны единственного глаза.

Нынче княгиня вышла из терема одна — без маленького сына — а такое случалось нечасто.

Подперев ладонью щеку, Звенислава некоторое время молча наблюдала за тем, как Чеслава любовно поглаживала меч. Бросив на воительницу косой взгляд из-под опущенных, пушистых ресниц, княгиня все же заговорила.

— Останешься у нас?

Чеслава дернула уголками губ в намеке на улыбку. Когда она пришла на Ладогу две зимы назад, с князем они уговорились, что пробудет она в тереме да дружине одну зиму, а там поглядят. Потом стало уж не до того: хазарские налеты, жалобы южных княжеств, гнусный замысел княжича Святополка. Там уж не было времени дни считать да о другом договариваться.

Но нынче они вернулись, и, как бывало после всякого успешного похода, на несколько коротких седмиц в княжестве воцарился покой. Тишь да гладь — так говорили старики. И для Чеславы пришла пора определяться.

Воительница покосилась на княгиню в ответ, не став даже спрашивать, откуда та про все прознала.

— Оставайся? — попросила Звенислава и накрыла своей ладонью ладонь Чеславы поверх рукояти меча. — Я слышала, что Ярослав хочет, чтобы ты осталась. Да ты и сама о том узнаешь, как пойдешь с ним говорить.

Княгиня улыбнулась, и на Чеславу словно поглядело ясное солнышко. Как воротился из похода в терем князь да родился княжич, эта теплая, светлая улыбка не сходила с лица Звениславы.

— Так зачем же ты пришла, госпожа? — воительница пожала плечами и снова уткнулась взглядом в свой меч, почувствовав, что на щеках проступил румянец.

Доброта и внимание по-прежнему смущали ее, как и зиму назад.

— Чтобы попросить тебя первой, — Звенислава чуть повернула голову в сторону ворот, привлеченная каким-то шумом, и ветер подхватил ее длинные рясны, тронул подвески из ладожского жемчуга, зазвенел височными кольцами.

Чеслава пожалела, что открыла рот и спросила, потому как ответ княгини привел ее в еще большее смятение.

— Я — кметь, госпожа. Коли ты прикажешь, я подчинюсь.

— Но я тебя прошу, — Звенислава тихо рассмеялась, лукаво поглядывая на Чеславу сквозь длинные нитки своих украшений. — Я знаю, что ты можешь остаться навсегда, коли примешь на тело отметку ладожской дружины…

Воительница повернулась к ней всем телом, не скрывая своего удивления. Тонкие пряди волос, выбившиеся из скудной косицы, упали ей на лоб и щеки.

— Мне князь как-то рассказал, — а теперь уже пришел черед зардеться Звениславе.

Чеслава лишь хмыкнула и покачала головой, отогнав ненужное видение. Отметку ведь нарочно ставили в скрытом одёжей месте, чтобы не каждый ее мог увидать. Она — не для всякого, для князя и дружины только.

— Я о таком прежде не мыслила, — Чеслава перевела взгляд на свои широкие, загрубевшие ладони. Не чета изящным рукам княгини, хоть и она с малых лет ко всякой работе в тереме была приучена.

— Так помысли! — со смехом в голосе велела ей Звенислава. — Помысли и оставайся, довольно уж ты настранствовалась. Али не любо здесь? — она склонила голову на бок, словно птичка, и ее глаза лучились весельем.

Чеслава фыркнула, вновь скрывая смущение. Еще бы ей было здесь не любо… Ее и нынче грела рубаха, сотканная и подаренная княгиней.

— Да и тоскливо мне без тебя будет, — вздохнув, призналась Звенислава. — А коли еще Желан с Рогнедкой уедут…

— А они собираются?

— Ярослав хочет, — она поджала губы, — говорит, на тех землях князь нужен. Хазар-то отогнали. Он прав, вестимо, но мне тоскливо. Еще сотника Будимира с Нежкой в Белоозеро снаряжает…

Звенислава вздохнула и махнула рукой, не договорив. Конечно, она печалилась. С Нежаной они крепко сдружились, пока в тереме взаперти томились, пока пережидали страшную осаду, да после, когда от Святополка убегали.

Да и с гордой княжной Рогнедой примирились… Нынче она и за трапезами со всеми за одним столом сидела, и в горнице с княгиней и княжнами вышивала, и сынка Звенислава не боялась сестрице показывать.

У Чеславы, правда, свои мысли на этот счет имелись, но она помалкивала. Не ей советы раздавать, коли князю любо. Впрочем, ему нынче все было любо.

— А княжну Рогнеду-то как же… не мыслит князь оженить?

Она спросила бы вроде равнодушно, но в ожидании ответа даже дыхание задержала. Крепко ей в память въелись все те разы, что видала она княжну, миловавшуюся с сотником Стемидом. И не шибко Чеслава гордой девке доверяла-то. Сердце у нее покрепче княгининого было закалено, просто так спускать прошлые ошибки Рогнеде она на намеревалась.

— Ой, — Звенислава мотнула головой и даже нахмурилась, отчего сошлись на переносице пушистые брови. — Ее оженишь, как же… Может, и мыслил раньше, но не нынче.

Чеслава поджала рассечённые надвое губы. Велик труд — девку оженить, хоть и строптивую. Уж Ярослав Мстиславич сдюжил бы. Верно, княгиня уговорила оставить сестрицу в покое.

Может, и напрасно!

— Коли уедут они, Любава с нами останется, мала она еще. Да и куда ее отправлять, это раньше за ней бы и Доброгнева Желановна приглядела, и дядька Некрас. Придется невесте в отцовском тереме обождать.

Воительница не смогла сдержать улыбку. Как объявил всем Ярослав Мстиславич, что просватал старшую дочку за князя Желана, так у Любавы нос еще пуще прежнего к солнышку взлетел и больше не опускался. Девчонка еще в поневу даже не вскочила, а поди ж ты, невестой себя величала, хотя от невесты там пока ничего и нет. Как в зимы войдет, еще хлебнут с ней и князь, и княгиня.

— Ну, так что? — Звенислава легонько толкнула воительницу в плечо. — Условились мы с тобой? Не уйдешь никуда из Ладоги?

— Не уйду, госпожа.

— Вот и славно! — та радостно всплеснула руками, хоть и с самого начала ведала, что Чеслава не посмеет да и не захочет ей отказать. — Пойду я, сыночек, поди, уже проснулся.

Подхватив поневу, княгиня ушла в терем, и Чеслава еще долго смотрела ей вслед, даже когда скрылась она в сенях. Может, и впрямь ей просить князя, чтоб дозволил до конца жизни на Ладоге осесть? Права ведь Звенислава Вышатовна, довольно она странствовала да скиталась по чужим теремам. Пора уже и свое что-то обрести. Прорасти корнями…

Чувствуя странное, непривычное смятение на душе ото всех этих дум, Чеслава поднялась с бревна и, размяв затекшие ноги, спрятала меч в ножны. Негоже за оружие браться, коли в голове порядка нет — так ее учили, и еще ни разу она в этих словах не усомнилась.

Князя в тереме не было — справлял тризну по Любше Путятовичу вместе с родней боярина, и Чеслава, особо не зная, чем себя занять, отправилась в городище. Может, к реке спуститься да искупаться? Уж на диво жарким выдался Травень, вода словно парное молоко была, даже за ночь остыть не успевала. Али на торговые ладьи с купцами поглядеть, первые после хазарского похода.

Когда выходила за ворота, невольно встретилась взглядом с бывшим святополковским десятником Сбыгневом. Его князь определил нести стражу под внимательным присмотром кметей. Как порой не хватало старого ворчуна дядьки Крута… Уж он-то за всем бы приглядел.

До реки Чеслава дойти не успела. Наткнулась на середине пути на нарядного, непривычно разодетого Горазда. Наткнулась и не удержалась, спросила с легкой усмешкой.

— Куда путь держишь, нарядный такой?

И ведь привыкла же обычно молчать да первой ни с кем не заговаривать! Какой леший ее дернул рот открыть! Лучше бы и нынче молчала, потому что Горазд, со щек которого разом сошел весь румянец, одернул расшитую багряными нитками рубаху, поправил воинский пояс с ножнами и сказал негромко.

— К тебе.

Чем весь дух из Чеславы и вышиб. И сразу отчего-то сделалось ей стыдно и за портки свои пыльные, и за рубаху с закатанными рукавами, и за растрепавшуюся скудную косу, и за повязку на лице, и за шрамы уродливые. За все сделалось разом стыдно Чеславе, и она резко втянула носом воздух — так, что затрепетали ноздри.

— Чего молчишь? — насупившись, спросил Горазд.

А она и впрямь стояла посреди дороги, судорожно сжав одну ладонь на рукояти меча, и токмо глазами хлопала да себя корила за любопытство излишнее.

Горазд же, против обыкновения своего, глядел ей прямо в глаза. Волосы его были аккуратно расчесаны и убраны под новеньких кожаный шнурок с хитрым плетением — раньше он совсем простенький всегда носил. Нарядная рубаха из беленого льна с густым узором на вороте, рукавах да подоле превращала привычного кметя в неузнаваемого боярича. Встреться с ним где-нибудь на торгу, Чеслава, может, и не признала бы, прошла бы мимо.

— Люба ты мне, — каким-то убитым, потерянным голосом выдохнул он самое страшное, и воительнице помстилось, что ее с головой окунули в ледяную прорубь.

Горазд впился ей в лицо жадным, отчаянным взглядом, словно хотел увидеть в нем ответ, а у Чеславы в голове ветер свистел. Ни одной внятной мысли не было. Только где-то на подкорке в ритм с сердцем бился страх.

Она бы и зажмурилась, да стыдно стало перед Гораздом. А хотелось закрыть глаза да оказаться в другом места, да хоть на поле, где схватились с хазарами. Ей все милее, чем стоять нынче напротив Горазда да чувствовать, как к щекам прилила кровь, а во рту от волнения все пересохло.

— Чеслава, — позвал он совсем уж тоскливо и протянул к ней руку, и тогда она сделала то, от чего еще пуще устыдилась.

Воительница от ладони его отшатнулась, словно от ядовитой змеи. Да и то, змею бы она никогда таким резким жестом не обидела, а Горазда вот хлестнула посильнее всякой плети.

Проследив за нею, кметь совсем поник. Даже рубаха словно поблекла и узор померк, и глядеть он стал уже совсем не так радостно. Он резко одернул к себе протянутую руку и сжал ладонь в кулак.

— Я сватов хотел заслать, — сказал Горазд тихо и улыбнулся вымученной, притворной улыбкой. — Да уж теперь, вестимо, не стану. Ты не тревожься. Коли не люб тебе — я лезть не стану. Уж будь покойна.

Сказал и, так и не дождавшись от онемевшей Чеславы никакого разумного ответа, повернулся и пошел прочь, обратно в городище, оставив позади себя оторопевшую воительницу. Напоследок снова улыбнулся ей — жалко, превозмогая боль.

Она хотела его окликнуть, но язык словно к щекам прилип да каменной налился тяжестью. Так и не смогла Чеслава слова разумного молвить и молча глядела вслед Горазду. Он уходил, а у нее нутро в тугой, горячий узел сворачивалось, да в груди кололо.

Сватов засылать хотел… это к ней, стало быть? К Чеславе — сватов?

Она аж пошатнулась, уразумев. Потом тоже медленно развернулась и побрела к терему, позабыв, что собиралась до городища дойти, в реке хотела искупнуться. Плелась, словно слепая, дороги не разбирая, и сапогами по пыли да камням шоркала. По сторонам не смотрела и все улыбку Горазда вспоминала. Кажется, он ободрить ее хотел: мол, не печалься, Чеслава, все ладно будет. Не пришлю я к тебе сватов. Не тревожься.

Воительница резко рванула подальше от горла ворот рубахи и сделала ртом жадный, судорожный вдох. Да как же так… Кто в здравом уме решит к ней сватов засылать? Она ж уродливая. Об этом Чеслава никогда не забывала. Лицом не вышла — это слабо сказано еще! Что же это Горазд, посмеяться над ней удумал? Подразнить ее, дуру страшную? Сватами поманить?

Стиснув кулаки и вытянув вдоль тела руки, Чеслава резко остановилась. А после повернулась и поспешила в сторону, куда ушел Горазд. Догнать и все у него выпытать, да пригрозить, чтобы впредь не смел над ней насмехаться! _______________________________________________________________________________ Надо сказать, что книга плавно подходит к концу, до эпилога осталось совсем немного глав. Но! Покажу вам один из вариантов моего нового романа в этом же жанре и в этом же временном историческом отрезке, но с совершенно другими героями, сюжетом и акцентами. Жизнь не жизнь, если не писать в дренерусском сетинге.

Стиснув кулаки и вытянув вдоль тела руки, Чеслава резко остановилась. А после повернулась и поспешила в сторону, куда ушел Горазд. Догнать и все у него выпытать, да пригрозить, чтобы впредь не смел над ней насмехаться!

Настигла она его споро. Горазд не шел ведь. Плелся, медленно волоча за собой ноги, что совсем кметю не пристало! Добро, никто не повстречался по дороге, а то стыд и срам — дружинник бредет, словно пьяный, ничего перед собой не разбирая.

— Ты пошто насмехаться надо мной удумал? — Чеслава, не помня себя, уже бегом догнала Горазда и схватила того за плечо, чтобы остановить.

Он от неожиданности крутанулся на месте да пошатнулся малость, отчего лицом совсем близко от лица воительницы оказался. Покраснев, словно глупая девка, Чеслава сердито фыркнула и шагнула назад.

— Ну! — уперев руки в бока, поторопила ошалевшего кметя, который, глядя на нее, лишь глазами хлопал.

Взгляд Чеславы метал молнии почище тех, что в грозу на небе вспыхивают. Она вся раскраснелась, растрепалась да дышала тяжело, словно после долгого, утомительного бега. Горазд с трудом проглотил застрявшие в горле слова и покачал головой.

— Я и не думал насмехаться, — отозвался он слегка растерянно, не разумея, отчего воительница на него набросилась.

Ведь и слова дурного он ей не сказал!

— А про сватов пошто тогда шутил? — Чеслава аж ногой притопнула от злости и стыда, отчего в воздух поднялось облачко дорожной пыли.

Губы Горазда, дрогнув, сложились в невеселую усмешку. Он окинул воительницу быстрым, жадным взглядом и поспешно отвел глаза. Еще пуще осердится на него, коли помыслит, что он пялится.

— Я не шутил. Я и впрямь к тебе шел.

Он пожал плечами и перекатился с пятки на носок новеньких, ладно подбитых сапог. Все самое лучшее надел сегодня, чтобы Чеславу в тереме княжьем разыскать. Да, выходило, напрасно.

Воительница нахмурилась, отчего на переносице залегла глубокая складка. Резким движением перекинув косу с плеча за спину, она задрала подбородок. Теплый весенний ветер заиграл с ее волосами, бросил несколько прядей на лицо, и она поспешно смахнула их, разгневавшись еще пуще. И на глупого кметя, и на речи его странные, и на яркое солнце, на котором она уже стоять употела, и на ветер, так некстати налетевший, и на себя, уродившуюся такой нескладной…

— Люба ты мне, не уразумела еще? — голос Горазда сочился горькой обидой, и это проняло строгую Чеславу в самое сердце.

Она заглянула в больные, горящие лихорадочным огнем глаза кметя и пожалела, что догнала его. Напрасно она это затеяла. Напрасно разбередила то, что и так не заживало.

— Это… — заговорила и подивилась тому, как жалко звучал ее голос. Он дрожал, а слова никак не хотели складываться в связные предложения. — Давно ли ты на лицо мое смотрел, кметь?

Испугавшись, она тотчас кинулась защищаться. И вся сжалась изнутри, когда увидела, что ее злые, ядовитые речи хлестнули Горазда посильнее кнута. Он даже головой чуть качнул, словно услышанному не поверил. И тому, что Чеслава так с ним говорила — а ведь от нее слов подобных он никогда не слыхал.

— Да я и нынче его вижу, — Горазд растерянно потер ладонью лоснящуюся на солнце шею и переступил с ноги на ногу. — Что я, слепец по-твоему?

— Видишь, да? — скривившись, повторила за ним Чеслава. — Ну так и скажи мне, что же ты на нем видишь?

Воительница шагнула к Горазду, сократив расстояние меж ними, и нарочно подалась вперед, чтобы оказаться к нему как можно ближе. Теперь уже она могла разглядеть веснушки у него на носу и щеках, и толстый короткий рубец на виске, и то, как затрепетали его ресницы, стоило ей подойти. Их взгляды встретились, и Чеслава позабыла, зачем это все затеяла — тоска в глазах Горазда сызнова пробрала ее до самого нутра. Захотелось тотчас отступиться и сбежать, но все же она была воительницей, а не теремной девкой. И потому продолжала терзать себя, вглядываясь в кметя.

— Ты красивая… — выдохнул Горазд на свою беду.

Губы Чеславы тотчас сжались в узкую, строгую линию, и она отшатнулась от него, словно от огня.

— Ты и впрямь смеешься надо мной, — она покачала головой, разочарованная до самой глубины души.

Резко развернувшись и разрезав воздух тонкой косицей, Чеслава рванула прочь, сызнова оставив Горазда глядеть ей в спину. Она шагала, как всегда, быстро и широко, и чувствовала, как горели от стыда щеки, как вся кровь прилила к вискам, как кипела внутри смесь неизведанных прежде чувств.

Она даже не слышала, как Горазд звал ее по имени. Но броситься следом догонять ее он все же не решился. Помыслил, что и без того довольно уж напортачил для одного дня.

До терема Чеслава долетела за считанные мгновения. Зашйдя в конюшню подальше от чужих, жадных взглядов, которые теперь повсюду ей мерещились, она нашла в стойле свою кобылу и прижалась к теплой, мягкой шее. Лошадь негромко заржала в ответ, и воительница, всхлипнув, улыбнулась. А потом почувствовала, как из единственного глаза одна за одной катились по щеке слезы.

В последний раз она плакала как раз тогда, когда лишилась второго глаза…

— Уйду из терема, — прошептала Чеслава лошадиной гриве и поспешно провела ладонью по щеке, оставив пыльный развод. — Не стану терпеть такое непотребство! Не останусь больше в дружине.

Услышав свой жалкий, дрожащий голос, воительница нахмурилась. Где это видано, чтобы кметь так слезы на кулак наматывал да пищал, словно расстроенная девчонка. Она ж не глупая девка, чтобы по парням убиваться! Подумаешь, разбередил старые раны один светловолосый, улыбчивый парнишка… Сразу же некстати вспомнилось, как она сидела на земле подле Горазда, когда того едва не зарубил насмерть хазарин. Как шептала глупые слова, чтобы поскорее поправлялся да засылал сватов…

Чеслава всхлипнула в самый последний раз и провела тыльной стороной ладони по уже сухой щеке. Что с ней творилось, она и сама не разумела. В груди то делалось холодно и пусто, словно на заснеженном поле глубокой зимой, а то вспыхивал жар, да посильнее, чем в докрасна растопленной бане, и делалось трудно дышать. И мыслить она складно совсем не могла уже, в голове полная сумятица была. Сердце ухало куда-то вниз, аж к пяткам; али же принималось стучать быстро-быстро, как после долгой скачки верхом.

Немного успокоившись и умывшись прохладной водицей из ушата, который стоял подле дверей в конюшню, Чеслава вернулась во двор. Собой она володела уже чуть получше, из жара в холод уже не так шибко ее бросало. Заметив слонявшихся без занятия, скучавших в теньке мальчишек из детских, она решительно направилась к ним, закатав по локоть рукава рубахи.

Они же, завидевшие ее появление, загомонили, принялись толкать друг друга локтями и подниматься на ноги с бревен и земли. Среди них Чеслава приметила и парнишек сотника Будимира. Старшенький из двух крепко сдружился с младшей княжной — еще одна забота.

— Ну что, мальцы, охота вам на мечах поупражняться?

Их довольные лица и громкие крики послужили ей ответом.

Почти до самого вечера, до часа, когда солнце начало золотить землю косыми, предзакатными лучами провозилась Чеслава с мальчишками. Всласть с ними наскакалась да умаялась. Самое то было, добрая усталость лучше всего дурную голову прочищала.

Закончили они, услыхав голоса стоявших в дозоре кметей: в терем возвращался сотник Стемид. Взмыленная, извалявшаяся в пыли малышня бросилась к воротам встречать его отряд, а Чеслава, проводив их добродушной усмешкой, пошла к бочонку с прохладной колодезной водицей: и сама она порядком уморилась, от напора детворы обороняться-то.

Из терема кликнули князя, и тот велел протопить хорошенько баню — для уставших путников после долгой дороги лучше и помыслить ничего было нельзя.

Утираясь рушником, Чеслава с затаенной тревогой поглядывала на лицо Стемида. Но, по всему выходило, привез он в терем добрые вести. Князь, выслушав его, заулыбался, и от сердца у воительницы отлегло. Довольно этой весной выпало Ладоге всяческих горестей. Еще неведомо, какими будут зима и осень — поля-то толком и не распахали. А те, что распахали, Святополк пожег…

— Собирайте пир! — громко велел князь, и к Чеславе сызнова вернулось тягостное, сосущее ощущение в животе.

Коли в гриднице будет пир, позовут ведь всю дружину. Слабовольно помыслила, может, сказать, что захворала она? В клети остаться, чтобы на лавках с кметями не сидеть. Ведь едва-едва на сердце все улеглось хоть малость.

Но так смалодушничать Чеслава не могла и потому, как пришел час, уселась за стол наравне с дружиной, поближе к князю да старшим гридням. Как в терем после похода на хазар вернулись, Ярослав Мстиславич ее всячески привечать стал, за свой стол сажал.

На Горазда Чеслава старалась не смотреть, а тому, как нарочно, место выпало как раз напротив, считай, лицом к лицу сидели. И он с нее взгляда не сводил.

Много занятного рассказал сотник Стемид — скрывать было нечего, потому Ярослав Мстиславич и дозволил со всей дружиной поделиться.

Оказалось, что не обманула черноводского князя хазарская девка. И впрямь приходилась она дочерью воеводе Багатуру, и впрямь ведала, где прятался ее отец. Как и обещала, привела черноводскую дружину прямиком к его тайному стану.

Лишь в одном солгала она, и до самого конца никто о том не догадался. Попросила она у черноводского князя дозволить ей с отцом наедине поговорить, когда того связали да в собственном шатре бросили. Буян Твердиславич, опьяненный легкой, почти бескровной победой, милостиво согласился. Ведь хазарская девка все обещания свои сдержала, да и взамен для себя ничего не просила.

И никто у нее не спрашивал, для чего она ненавистных русов к отцу привела…

— Князь Буян Твердиславич говорил, мол, ни к чему лишние разговоры с девкой вести. Им-то какова печаль, отчего та змеей уродилась и вознамерилась одна родного предать, — сотник Стемид щедро глотнул из чарки холодного кваса, чтобы смочить пересохшее горло.

Уж довольно долго он дружине про поход свой рассказывал, и все слушали, открыв рты. Даже женщины в своем углу за столом притихли: и княгиня Звенислава, и княжна Рогнеда, и жена сотника Будимира Нежана…

Страсть любопытно им про такое было послушать. Не убили ведь никого в походе, никаких горестных вестей не привез с собой улыбчивый сотник Стемид. Вот и сказ его на басню больше походил, где в самом конце дружина мед пила да жида долго.

— А она возьми и зарежь родного отца-то! — Стемид еще и чашей по столу шибанул, как договорил, и Чеслава улыбнулась, услыхав потрясенный женский вздох.

Да и отроки, что за самым дальним столом сидели, тоже тихонько загомонили. Многих смог удивить сотник.

— Чем же? — спросил кто-то.

— Чудной острой иглой. В косах своих спрятала. А хазарскому воеводе ее в шею вогнала, тот кровью своей и захлебнулся.

— А что же потом с девкой сотворили?

— Так она и себя следом к хазарским богам отправила, — Стемид развел руками и взмахнул чаркой, подзывая отрока с кувшином. — Вот так и опростоволосился черноводский князь.

— Это нашего Мстиславича с ним не было, чтобы подсказать! — воскликнул кто-то из кметей, и по гриднице прошелся раскат оглушительного смеха.

— Да это девка все хазарская виновата, за такой змеищей и сами боги не уследили бы, — отозвался второй.

Вполуха прислушиваясь к веселому переругиванию, Чеслава задумалась о своем. Горазд на пиру совсем недолго просидел, и ушел еще до того, как Стемид свой сказ закончил. И дозволения княжеского не испросил. Воительница видела, как нахмурился князь, заметив уход Горазда. Завтра непременно с него спросит.

Стало быть, так тяжело ему было лицо ее видеть, что и до окончания пира высидеть не сдюжил? Не такой она уже казалась ему красивой, не такой любой?.. Чеслава и сама толком не разумела, чего хочет от кметя: никогда чтоб он ей на глаза не попадался, али чтобы вернулся и снова с ней заговорил?..

Когда совсем невмоготу и ей стало за столом сидеть, вышла она из гридницы, чтобы вдохнуть прохладного, ночного воздуха. Кмети порядком уже захмелели, а женщины давно ушли на свою половину терема: как раз все чаще начали звучать громкие, пьяные голоса дружинников.

Ох, будут поутру многие маяться.

Запрокинув голову, чтобы полюбоваться звездным, безоблачным небом, Чеслава бесшумно соскочила с крыльца и широким кругом обошла подворье, окутанное ночной тишиной. У ворот она наткнулась на Горазда. Наткнулась и остолбенела, позабыв, куда шла.

А вот кметь, завидев ее, не растерялся. Она и моргнуть не успела, слегка осоловевшая, отяжелевшая после выпитого меда, как Горазд наискось пересек двор и остановился подле нее. Схватил ладонями ее за щеки и впился в губы неумелым, трепетным поцелуем, от которого у Чеславы дыхание перехватило так, что пришлось ей на его плечи опереться. Голова кружилась неимоверно, и сердце стучалось о грудную клетку изнутри, и казалось, что перед глазами вспыхивала и гасла дюжина ярчайших звезд.

С трудом собравшись с мыслями и с силами, она кое-как оттолкнула от себя Горазда, задыхаясь то ли от гнева, то ли от рвущихся наружу чувств. Он тоже тяжело дышал, опьяненный ею пуще, чем медом, и его глаза горели бешеным огнем, когда он смотрел на Чеславу.

— Ты… что… совсем ума лишился… — Чеслава даже закричать на него не сумела. Так и ругалась тихим шепотом, трогая ладонями горящие огнем щеки.

— Люба ты мне, люба! — сжав кулаки, таким же оглушительным шепотом отозвался Горазд и зажмурился, пытаясь совладать с собой. — Как же ты не видишь!

Чеслава, которая едва дышала, шумно втянула носом воздух. Казалось, у Горазда сердце наизнанку выворачивалось: столько отчаяния было в его взгляде. Отчаяния и мольбы, обращенной к ней, и робкой надежды, и тоски человека, смирившегося со своей судьбой.

— Ты глупый кметь, — всхлипнув, выговорила она дрогнувшими губами и шагнула вперед, к нему, протянув руки, которые Горазд тут же сжал в своих ладонях.

— А ты меня не умнее, — ошалев от счастья, шепнул он и крепко поцеловал Чеславу.

— Ты погляди, погляди! — Ярослав склонился к жене и защекотал усами шею, жарко зашептал в ухо, указывая рукой в сторону купальских костров. — Ой, Стемид, ой, дурень! — расхохотался князь.

Еще теснее подвинувшись к мужу, Звенислава поглядела налево — оттуда доносился счастливый девичий визг и смех. Незамужние девки играли на лужайке в горелки, уворачиваясь от объятий холостых парней. Среди кметей резвился и сотник Стемид, который все пытался умыкнуть одну единственную любушку, да только та от него постоянно уворачивалась.

— Надо ж ему было к ней прикипеть, — Ярослав, все еще посмеиваясь, покачал головой, и зашелестели травы и цветы в его венке, любовно сплетенном Звениславой накануне ранним утром.

Она собрала для него тонкие веточки березы и дуба, вплела в них горькую полынь и плакун-траву, и маленькие цветки сон-травы, и охапки пупавок, и стебли волчьего корня.

Князь ворчал, что он не красна девка, чтобы в такие венки рядиться, но все же покорился и позволил довольной Звениславе надеть себе на голову венок.

В Купальскую ночь все городище, кроме немощных стариков да малых детей, собралось на холме неподалеку от терема, чтобы пировать, жечь купальские костры, прыгать через священный огонь, водить хороводы вокруг деревьев, петь песни да играть в горелки. Девки плели венки и пускали их потом по воде, гадая на суженого, а парни так и норовили выхватить любушку из толпы подружек и утянуть с собой, чтобы перепрыгнуть через костер, не разжимая рук.

Уже сожгли и пустили вниз, к реке, три старых колеса, обвязанных соломой. В темноте они пронеслись по холму, горящие ярким огнем, и прорезали насквозь своими искрами теплую купальскую ночь.

Звенислава, мужатая княгиня, вестимо, ни в какие горелки не играла и хороводы не водила. Но венки они, сговорившись с Нежаной, все же смастерили, и здоровенный медведь Будимир, как и князь, явился на купальский пир с лиловыми цветами в волосах.

Дети остались в тереме, под присмотром строгой тетки Бережаны, а маленького сына Звенислава вверила заботам старой няньки, и сама сидела в торце стола подле мужа, уютно нырнув тому под руку. Ярослав обнимал ее, придерживая ладонью за плечо.

Пир, конечно, вышел не чета прошлым. Угощение было скудным — все в городище ведали, что предстоит им суровая, тяжелая зима. Но никто не роптал. Люди радовались тому, что было, ведь князь приказал выкатить из подклетей побольше бочонков с хмельным медом: его-то они с легкостью возьмут еще у заморских гостей да торговцев. Богатую добычу привезли они из похода на хазар.

Когда начались игрища, и захмелевшие парни бросились ловить пригожих девок, сотник Стемид следом за всеми поднялся из-за стола. Хотя лучше бы ему не скакать промеж отроков да безусых кметей, а сидеть на лавке и с мужами чинно беседовать. Жену бы ему и так справили, не нужна купальская ночь, чтобы сотнику водимую найти.

Но среди девок, украсив цветами толстую косу, пела песни и водила хороводы княжна Рогнеда… И токмо слепой не заметил бы, каким взглядом глядел на нее сотник уже какую седмицу.

— Жалко его, — вздохнула Звенислава, искоса поглядывая, как Стемид неровной походкой подошел к кругу хихикавших девок.

— Ништо-ништо, — отозвался Ярослав безо всякого сожаления в голосе. — Может, поумнеет малость.

В том, что гордая княжна откажет сотнику, никто из них не сомневался. Не раз и не два случалось такое, и Стемид даже ходил сватать Рогнеду к самому Ярославу, который указал ему на князя Желана Некрасовича. Вот, мол, брат ее и князь. Пусть он и решает. Вестимо, мальчишка неволить сестру не посмел. Он на нее надышаться не мог.

Все разумели, что попроси али прикажи Ярослав, и Желан бы не посмел отказать старшему родичу. Но не вмешиваться князя уболтала Звенислава, которая твердила, что спаслись они от Святополка лишь благодаря Рогнеде, и коли не она б, то не было бы нынче у Ладоги княгини, а у князя — жены и сына. И пусть гордая, пусть своенравная, пусть заносчивая и надменная, но княжна Рогнеда поступками своими спасла Звениславе жизнь, и все прежние распри и обиды, что промеж ними были, надобно позабыть.

По правде сказать, Ярослав не шибко жене противился. Очень хорошо он помнил, что испытал, сперва когда уразумел, что Святополк собирался напасть на ладожский терем, да потом, когда княгини в том тереме не нашлось… И еще три седмицы спустя, когда был готов знахарке в ноги упасть, лишь бы она спасла ему жену и сына.

— … лебедушки, налетел на вас ясный сокол, — до них донесся громкий голос Стемида, который с разбегу врезался в девичий кружок.

Загомонив, с криками да визгами, девки бросились врассыпную, и лишь Рогнеда осталась на месте. Расправив покатые плечи и сложив на груди белые руки, она вскинула темные, соболиные брови и смерила сотника хмурым, строгим взглядом. Разрумянившаяся от песен и плясок, в лучших своих украшениях, в нарядной, богато расшитой рубахе, княжна, конечно, была невиданно красива.

— Лишь черного ворона вижу я, — отчеканила она холодно, и Стемид, оробев, замер перед ней, напоровшись на невидимую стену.

Звенислава хихикнула и поспешно спрятала улыбку, уткнувшись лицом в плечо мужа. Ох, сотник-сотник, не на ту лебедушку ты позарился…

— И Чеслава не весела сидит, — отсмеявшись, вздохнула Звенислава. — А кметя твоего, Горазда, и вовсе нигде не видать…

Ярослав, чуть повернув голову в сторону, быстрым взглядом окинул пригорюнившуюся воительницу. На купальском пиру та держалась вместе с кметями, одна.

— Что-то неладное с ней. А со мной отмалчивается, не говорит ничего!

Князь, который ведал, что такое приключилось с воительницей, лишь пожал плечами. Не его тайна, не ему о ней и говорить.

— Ты бы поискала Стемиду невесту, среди боярских-то дочек, — заговорив о другом, чтобы отвлечь, Ярослав склонился к жене и сказал негромко. — А то уедут они по осени, Стемид затоскует, засохнет.

— А ты бы отправил его в Белоозеро, княже, — лукаво свернув зелеными глазами, предложила Звенислава, поглядывая на мужа снизу вверх, сквозь пушистые ресницы. — Там-то не затоскует. За всем приглядит.

— Никак жену мне подменили, — Ярослав притворно нахмурился и свел на переносице густые брови. — Словно не княгиня подле меня сидит, а лиса.

Звенислава, закусив губу, резко отвернулась в сторону, обиженно зазвенев длинными ряснами и усерязями. Крепко они сдружилась с Нежаной, пока жила та с мужем в тереме да после, в избе дядьки Крута. Вот и скучала, когда отправил Ярослав Будимира сидеть в Белоозере. Требовалось там порядок навести после княжича Святополка. Под его присмотром жила теперь и несчастная княжна Предислава с дочерями, и опальный воевода Брячислав.

Звенислава и охнуть не успела, когда князь потянул ее на себя, заставив повернуться лицом, и тут же крепко поцеловал. Ее руки, вспорхнув, сами легли ему на плечи, хотя сперва княгиня воспротивилась.

— Ты что… ты что… люди же кругом… увидят, — шептала она между жаркими поцелуями мужа, слабо упираясь ладошками ему в грудь.

Не так уж она хотела, чтобы он ее отпустил.

— Я — князь, — с разудалым весельем ответил Ярослав, любуясь зацелованными губами жены. — Пусть говорят! Да никто и не посмеет.

Звенислава лишь выразительно на него посмотрела и принялась расправлять на груди свиту из багряного аксамита, расшитую золотой нитью.

— Хочешь, покажу, что прав? — Ярослав встал из-за стола и, взяв жену за руку, увлек ее за собой.

— Я гляжу, не напрасно тебе хмельной мед все подливали да подливали в чарку, — укоризненно и сердито зашептала ему Звенислава, оглядываясь по сторонам.

Вестимо, на них смотрели: и кмети, и простой люд из городища, и старики, и парни с девками. Все же не отрок безусый любушку из-за стола вывел.

Под чужими, досужими взглядами ей пришлось идти следом за мужем: не противиться же князю при всем честном народе! А Ярослав все вел ее и вел: мимо заставленных кувшинами да чарками столов, мимо девичьих хороводов, мимо охапок сена, мимо лавок и березок, пока не подошли они к купальским кострам, щедро сложенным и разожжённым этой ночью.

И тогда Звенислава, наконец, уразумела, что задумал ее шальной муж, удумавший вести себя похуже малого дитяти! Но ее робкие попытки возразить потонули в восторженном гоготе захмелевших кметей, когда Ярослав оторвал ее от земли и подхватил на руки, и с разбегу перепрыгнул через один из костров. Жаркое пламя лизнуло его сапоги, коснулось подола княгининой поневы, но и только.

И прежде, чем поставить Звениславу на ноги на другой стороне костра, Ярослав сызнова ее поцеловал — крепко, при всех! Она уже не ведала, куда деть горящие огнем щеки, когда, наконец, ступила на твердую землю. Кмети вокруг них голосили как не в себя, такие же сумасброды, как и ее муж! Благо, что железо на пир не взяли, а иначе бы принялись молотить мечами в щиты, дурни!

Ярослав, довольный собой, улыбался и светился ярче чем костер, через который он перемахнул, и долго гневаться на мужа Звенислава не могла. Он за седмицы, что прошли с того дня, как разбили они под стенами ладожского терема святополковскую дружину, словно помолодел на несколько зим. Вестимо, сбросил с плеч тяжелый груз, что долго тянул его вниз, занимал все его думы, тревожил сердце.

Хоть и много дурного случилось в хазарском походе, хоть и потерял князь воспитавшего его пестуна, а улыбаться стал он чаще, равно как и хохотать со своей гридью. Звенислава наглядеться не могла.

Боярина Гостивита, который к ним направлялся, Звенислава заметила первая: князь стоял к нему спиной и о чем-то перешучивался с Будимиром. Заметила и невольно вцепилась в плечи мужа, словно намеревалась того удержать. Почувствовав неладное, Ярослав повернулся в сторону, куда настороженно смотрела его жена. Добродушная улыбка в один миг стерлась с его лица, и губы сложились в жесткую, непримиримую линию.

Ласково, но непреклонно он отвел от себя ладони Звениславы и убрал свою руку с ее спины. Больше не стоял подле княгини ее улыбчивый муж. Встречал боярина Гостивита ладожский князь.

Гостивит Гориславич эту перемену тоже почувствовал. Шаг замедлил и крякнул от досады: чаял, мол, в добром расположении духа он князя застать. Тяжко опальному боярину приходилось с той поры, как прознал Ярослав, что бросил Гостивит Гориславич терем и сбежал трусливо, и уволок с собой все, что смог унести.

— Ступай прочь, боярин, — Ярослав гневно сверкнул глазами, не дав тому и рта раскрыть. — Священная Купальская ночь нынче. Не стану с тобой говорить. Приходи в терем, как простой люд ко мне приходит.

Толстые щеки боярина Гостивита затряслись, когда он склонился — так низко, как позволял живот. Длинная борода едва не задела землю, но князь уже отвернулся от него и увлек за собой княгиню.

— Ты простишь его? — спросила Звенислава шепотом, когда боярин, потоптавшись за их спинами еще немного, все же смирился и ушел.

— Сперва хорошенько растрясу его закрома, — улыбнулся ее муж.

Перед самым рассветом, когда уже стелился по земле плотный, густой туман, князь с княгиней стояли на холме и смотрели, как вниз к реке, заведя пронзительную песню, спускались девки. Каждая держала в руках сплетенный венок. Станут пускать их по воде и гадать, чей дальше заплывет — та и счастливее всех будет, и замуж по осени выскочит. Среди них шла и княжна Рогнеда — чуть в сторонке ото всех. Не свезло купальской ночью сотнику Стемиду, не отдала ему венок гордая княжна.

Продрогшая под утро Звенислава куталась в мужнин плащ, пряча нос и щеки от разыгравшегося ветра. В лесу щебетали, заливались пением птицы, в высокой густой траве стрекотали жучки.

— Уедут они — вдвоем со мной останешься, — сказал Ярослав, когда девки скрылись за крутым поворотом, почти спустившись к воде. — Не заскучаешь? — в его голосе звучала добродушная насмешка.

Подавив зевок, Звенислава посмотрела на мужа.

— Так отправь в Белоозеро Стемида — вот и не заскучаю.

Она только фыркнула и закатила глаза, когда князь рассмеялся густым, звучным смехом.

А на следующее утро после Купальской ночи в терем пришла знахарка Зима. Попрощаться. Звенислава как раз уложила сына в люльку, когда просунувшаяся в дверь чернавка сказала, что внизу на подворье ее ищет Зима Ингваровна.

— Так позови же ее сюда! — княгиня с недоумением поглядела на девку.

— Она не хочет, госпожа! Просит тебя к ней выйти, — чернавка, чуть не плача, развела руками.

— Иди-иди, княгинюшка, я прослежу, — старая нянька подошла к люльке и погладила по щечке агукавшего княжича. — Мы с Крутишей тут побудем.

Поправив кику, Звенислава кивнула и торопливо спустилась по всходу и, пройдя через сени, вышла на крыльцо. Знахарка сидела на поваленном бревне подле теремной стены. Завидев княгиню, она поднялась, опираясь на толстую клюку. Звениславе показалось, что знахарка за седмицу, которую они не виделись, постарела еще на пару зим — вот и на палку стала с собой носить…

— Я ухожу, государыня, — но глаза у нее остались прежними: яркими и холодными. И глядела она вокруг совсем не как старуха.

— Куда?

Звенислава приметила котомку у нее за спиной и почему-то вздрогнула.

— Домой, — скрипящим голосом отозвалась знахарка, перекинув на грудь две белых, седых косы. — Хочу умереть дома.

— Оставайся, — словно дитя, попросила княгиня, почувствовав, что на глаза навернулись слезы. Она невольно всхлипнула и прижала ладонь ко рту. — Оставайся в тереме, коли хочешь.

— Я здесь уже не надобна, — Зима Ингваровна покачала головой и улыбнулась. — Твой сынок здоров. Моя сестра умрет нынче ночью. Скажи князю, чтобы сжег ее на костре в отдалении ото всех.

Звенислава не посмела спросить, откуда знахарка про старую княгиню Мальфриду ведает. Лишь кивнула в ответ на ее слова. Она глядела на госпожу Зиму и не могла поверить, что та снова уходит. Снова покидает их — ее. И чувствовала, что больше они и впрямь не свидятся.

— Еще об одном лишь скажу тебе, девочка, — знахарка улыбнулась ей так ласково, как улыбалась, еще когда жили они в княжестве дядьки Некраса. — Ты уж запомни крепко. ___________________________________________________________

О том, что хочет рассказать Звениславе знахарка, мы узнаем в следующий четверг) И еще я завела себе творческую страницу в запрешенной соц сети, ссылку на нее можно найти в профиле в разделе "обо мне". Планирую выкладывать туда красивые (смешные))) рилсы о своих романах и делиться планами на новые.

— Еще об одном лишь скажу тебе, девочка, — знахарка улыбнулась ей так ласково, как улыбалась, еще когда жили они в княжестве дядьки Некраса. — Ты уж запомни крепко. Коли соберется твой князь следующим летом сызнова на хазар пойти да добить тех, которых нынче не смогли — ты его отговори. Обмани, притворись — но отговори. Иначе встретит он там свою погибель.

Зеленые глаза Звениславы широко распахнулись, и она ошеломленно закивала.

— Запомнила? — знахарка, прищурившись, окинула ее внимательным взглядом. — Так не позабудь же.

Зима Ингваровна еще раз улыбнулась ей и, слегка помедлив, развернулась и ушла с подворья. Больше Звенислава ее никогда уже не видела. Она еще долго стояла на крыльце и глядела той в спину, воспретив кметям запирать ворота.

Княгиню Мальфриду они сожгли, как и завещала знахарка, далеко-далеко от терема, и курган для нее складывать не стали. Старые бояре, которые еще хорошо помнили молодого князя Мстислава, сунулись к Ярославу: мол, негоже так, все же ладожской княгиней она была, не девкой-чернавкой. Но Ярослав был непреклонен. Как и когда повелел оставить тело Святополка в лесу диким зверям на растерзание.

Так и прервалась на Ладоге ниточка княжьего рода, тянувшаяся от княгини Мальфриды через ее сына. Пройдет еще с дюжину зим, и некому будет их вспомнить.

Тем летом лишь одно тревожило княгиню: молчаливая, хмурая Чеслава. И так, и эдак она к ней с вопросами подбиралась, а все без толку! Даже на хитрость пошла и Рогнеду упросила подсобить, чтобы та, как будут они вместе с княгиней вышивать, про сотника Стемида обмолвилась при воительнице. Мол, уж больно тяжко тот по Рогнеде убивается, пора уже обвыкнуться да смириться.

Но и это не разговорило Чеславу. Лишь сердитее она вздохнула да поджала губы. Отчаявшись, Звенислава сдалась. Коли захочет, то поведает воительница, что у нее на сердце лежит. А нет — так и нечего душу ей бередить.

А Стемида, немного погодя, Ярослав и впрямь из терема отослал. Ненадолго, до осени — как отправятся в свое княжество Желан с Рогнедой. Чтоб голову дурную прочистил влюбившийся сотник да беды не случилось — так и сказал ему князь в лицо. Надо ж удумать было, на княжну позариться!

Как уехал к южным границам ладожского княжества Стемид, так совсем в тереме наступила тишь да гладь. Крутояр рос здоровеньким, крепеньким мальцом, и Звенислава не могла на него налюбоваться. Любава с Яромирой, вытянувшиеся за минувшую зиму, смотрелись уже совсем взрослыми, хоть и бегали обе еще в детских рубашонках. Старшая княжна вовсю звала себя невестой и хвасталась первым жениховским даром — девичьим венцом с серебряными височными кольцами, и у княгини язык отсох вразумлять непослушную дочь, что так делать не полагается.

В один из дней уже на исходе лета, когда оставалась лишь пара седмиц до возвращения Желана и Рогнеды в родные земли, Звенислава с сестрицей в сопровождении Чеславы отправились на торг. Больше поглядеть, нежели что-то взять: приближалась тяжелая осенняя и зимняя пора, и никто не ведал, как справится с ними ладожское княжество после весеннего набега Святополка. Ярослав все последние седмицы провел в соседних землях, пытаясь сторговаться с князьями и прикупить запасов для своих людей.

Нынче ждали князя домой: с надеждой и страхом. Чем ближе подкрадывались первые осенние холода, тем тревожнее и беспокойнее становилось в городище.

Не удержавшись, Рогнеда все же взяла на торге на память рясны из жемчуга, добытого неподалеку от Ладоги.

— Чтобы не забывать, — так и сказала она Звениславе, слегка удивленного глядевшей на сестрицу, которая потянулась за небольшой мошной к поясу на поневе.

Когда вернулись они, у ворот на них едва не налетела встрепанная, перепуганная тетка Бережана. Звенислава ее такой не видала, даже когда стояло под ладожскими стенами войско Святополка. Сперва у княгини сердце чуть не замерло: помыслила, что-то приключилось с Крутишей.

Оказалось — не с ним, но легче Звениславе не стало.

— Любава пропала, государыня, — и тетка Бережана упала княгине в ноги, прямо на землю в пыль. — Куда — не ведаю, — заголосила женщина.

Звенислава пошатнулась, но подоспевшая Чеслава вовремя подставила ей руку, и княгиня удержалась на ногах.

— Как — пропала? — спросила она мертвым голосом, побледнев. — Я же говорила с ней по утру перед тем, как ушли мы.

— Все верно, княгинюшка, — тетка Бережана, повинуясь взмаху ее руки, кое-как поднялась с колен.

Убрус у нее на голове сбился, тонкая ниточка скромных бус перекрутилась на шее, и пояс на поневе ушел в сторону, аж к левому боку.

— Я их с Яромиркой в горницу вышивать отправила, а сама пошла приглядеть за княжичем — больно он раскричался что-то, нянька успокоить не могла. Вернулась — Яромира одна на лавке сидит! Сказала, Любаша по нужде отошла, мол, вернется скоро. А княжны все нет и нет, нет и нет, тут я искать ее пошла…

Тетка Бережана задохнулась от сбивчивого рассказа и схватилась за сердце.

— Довольно тут стоять, в терем идем, — Рогнеда, крепко стиснув локоть Звениславы, потянула ее за собой и кивнула Чеславе, чтобы та взяла под руку тетку Бережану.

Напившись в сенях прохладной водицы, так заговорила вновь.

— Весь терем обыскала, все подворье — нет нигде княжны, никто не видал! Уже кинулась к тебе, государыня, на торг бежать, а тут ты воротилась… — и женщина с жадностью приникла к черпаку с водой.

Вернув его в ушат, тетка Бережана прислонилась спиной к стене и утерла кончиком убруса потное лицо. Выглядела она еще бледнее княгини.

— Вот же непослушное дитя! — Звенислава покачала головой. — Идем-ка, нужно с Яромирой потолковать.

Но младшая сестра клялась, что ничего о том, куда Любава делась, не ведает. Мол, с ней сестра ни о чем таком не говорила. И она в горнице сидела вышивала и не видала, уходила ли та с подворья или нет.

— Что же делать, — княгиня закрыла лицо ладонями. — Еще и Ярослав вот-вот уже вернуться должен. То-то он обрадуется… Ну, Любава! Сама отстегаю, как найдем!

Рогнеда, задумавшись о чем-то своем, нахмурилась и бросила на Звениславу быстрый взгляд.

— Я… я разом обернусь, мне посмотреть кое-что нужно, — пробормотала княжна не слишком уверенно и выскользнула за дверь, прежде чем ее окликнули.

Княгиня недоуменно посмотрела сестрице в спину, но ничего не сказала. У нее нынче были другие заботы. Вернувшись вместе с Чеславой и теткой Бережаной на подворье, она расспросила кметей, стоявших на воротах, не видали ли они Любаву. Почесав затылки, те кликнули отроков, и так потихоньку весть о пропаже старшей княжны потекла из уст в уста, и вскоре уже все в тереме искали девочку.

Облазали излюбленные места княжон для игрищ: конюшню, овин, хлев, клети и стряпущую, где готовили снедь. Побывали во всех горницах в тереме, поискали на княжьем престоле в гриднице, куда девочкам входить, вестимо, запрещалось, оттого они так и чаяли там очутиться.

Но Любавы со двора словно след простыл. А потом Рогнеда принесла весть, что и брата своего, князя Желана, нигде отыскать не может. И у Звениславы, уже вообразившей себе самое недоброе, немного отлегло от сердца.

Посреди всей этой суеты и толкотни едва не позабыли про возвращение князя Ярослава, который, знамо дело, немало подивился, застав свой терем перевернутым сверху донизу. Спрыгнув на землю, он, не глядя, сунул поводья в руки Горазда, спешившегося чуть раньше, и зашагал навстречу взволнованной жене.

— Любава пропала, — огорошила она его раньше, чем он успел вымолвить хоть слово. Губы у княгиня подрагивали — она изо всех сил сдерживала слезы.

Так хотела отыскать непослушную девчонку к возвращению мужа, чтобы этим его не печалить! Да токмо ничего не вышло.

— Как пропала? — нахмурился Ярослав, слегка сжав плечи Звениславы. — Давно?

За его спиной, прислушиваясь к беседе, бесшумно вырос верный Горазд.

— Да вот как солнце к земле клониться стало. Мы на торг с Рогнедой пошли, вернулись — а нас тетка Бережана встречает. Говорит, мол, Любавы в горнице нет, — она всхлипнула и закусила губу. Не дело ей при чужих людях реветь.

— А Яромира?.. А сынок? — на выдохе спросил князь, похолодев от липкого страха, и Звенислава поспешно замотала головой.

— Нет, нет, с Крутишей все ладно! И с Яромирой. Она в горнице была. Только вот… брата моего тоже в тереме не оказалось…

— Желана?! — он повысил голос, и княгиня невольно отпрянула чуть назад. — И он, выходит, пропал?!

— Да… И чужой никто в терем не заходил — кмети Перуном божатся. И этого… Сбыгнева ты с собой забрал же… — быстро-быстро принялась перечислять Звенислава. — В тереме мы уже каждый уголок, каждый закуток обыскали. Вот, мыслили, к реке идти — может туда они пошли, венки по воде пускать. Любава же хотела на Купалу, а я ей не дозволила. Мала ведь она еще!

Воскликнув, она все же заплакала и закрыла ладонями лицо. И за глупую девчонку она страшилась, и виноватой себя перед мужем знала — не уследила за дочерью, пока того в тереме не было.

— Не плачь, ласточка, — князь же, напрочь, как услыхал про Желана, серчать и тревожиться тотчас перестал. Он даже улыбнулся едва заметно, чтобы жену успокоить. — Ступайте с Чеславой к реке, как решили. А мы в другом месте пропажу поищем.

— Прости меня, — покаянно вздохнула Звенислава, смахнув со щек слезы. — Я за ней не доглядела.

— Будет тебе, будет. Найдем Любаву — и обо всем потолкуем.

Резко развернувшись, Ярослав подал знак Горазду, а тот — мальчишкам из детских, и им вывели из конюшни пару отдохнувших лошадей. Когда князь и кметь вскочили в седла и ускакали, оставив позади себя лишь поднятую копытами пыль, Звенислава повернулась к воительнице, за широкой спиной которой схоронилась тетка Бережана.

— Идем к реке.

— Не хватает этой девчонки хворостины, — пробурчала Чеслава, с тревогой смотря на бледное, заплаканное лицо княгини.

Вчетвером вместе с прибежавшей из терема Рогнедой они дошли до холма, с которого открывался вид на реку, и спустились к берегу. Но напрасно они звали Любаву и Желана, напрасно дошли до небольшой березовой рощицы, высматривая детей: никого отыскать так и не смогли. Обратный путь в терем дался Звениславе гораздо тяжелее. Солнце уже клонилось к закату, близилась ночь. Как представляла она, что в темноте окажется Любава под открытым небом, без защиты али приюта, так слезы невольно закипали в глазах, и ничем она не могла их унять.

— Нашлась! Нашлась!

К ним со всех ног несся мальчишка из детских, размахивая руками.

— Оба нашлись! — выкрикнул он радостно, и у Звениславы второй раз за день подкосились ноги.

Она рухнула в руки Чеславы, держась за грудь, и воительница свирепо выругалась себе под нос. Будь ее воля — отходила бы ремешком и княжну, и Желана.

— Живы-здоровы! — добавил мальчишка, слегка отдышавшись.

— Ну, Желан… — Рогнеда покачала головой. — Был бы жив батюшка — выдрал бы его так, что мало не показалось!

Когда Звенислава едва ли не бегом вернулась в терем и стремительно вошла в горницу, Желан и Любава стояли перед разгневанным Ярославом. Князь ходил из угла в угол, в бешенстве поглядывая на две отыскавшихся пропажи.

— … клятвы они приносили… на Перуновом капище… — донесся до княгини его громовый голос.

Приложив руку к груди, Звенислава со стоном прислонилась к бревенчатой стене и сползла на лавку. Она посмотрела на младшего брата и княжну. Желан казался смущенным, а вот Любаве все как с гуся вода. Всем теремом пропажу искали, а она в невесту играть удумала!

— Погляди на матушку, бессовестная!

Когда Любава послушно обернулась и посмотрела на Звениславу, то впервые уразумела, как далеко зашла ее шалость. Вздохнув, она смущенно опустила голову, но это раскаяние ничуть не тронуло Ярослава.

— Мы заплутали там… — Желан отважился заговорить. — Мы мыслили, разом обернемся, никто и хватиться нас не поспеет. А я Ясну свою худо привязал, она и убежала. А пешими долго идти нам пришлось…

Он поднял взгляд на Ярослава, на лице которого не разгладился ни один хмурый залом, и печально вздохнул почище Любавы. Ну, что ж. Наворотил он нынче делов, поддавшись уговорам княжны.

— Кто про капище-то придумал?

— Я, — поспешно отозвался Желан, чтобы выгородить Любаву. Не станет же он прятаться за спиной девчонки несмышленой.

Ярослав вздернул брови и ему не поверил. Перевел строгий взгляд на старшую княжну, и та снова потупилась.

— Я, батюшка, — прошелестела она. Таким разгневанным отца она еще никогда не видела.

Выслушав их сбивчивый лепет, князь молча вытащил из голенища сапога плеть. Князь Желан али нет, но пока живет он в тереме Ярослава да под его защитой, да по зимам в отроки не годится, он будет учить мальчишку как учат уму-разуму непослушных детей.

— Идем, Любава, — Звенислава поднялась с лавки и, протянув девочке руку, вывела ту из горницы.

Когда за ними закрылась дверь, девочка тревожно поглядела себе за спину — Желан остался наедине с ее батюшкой.

— Он же ни в чем не виноват, — она всхлипнула. — Это я все придумала! Я его уговорила! — она подняла голову, чтобы посмотреть Звениславе в глаза.

Грустная улыбка тронула ее губы. Она погладила девочку по растрепанной макушке и сказала.

— Он старший. И он князь — с него и спрос.

— Но он меня послушал! Меня!

— Так всегда и бывает, Любава, — голос Звениславы был тих и печален. — Набедокуришь ты, а отвечать за твои проступки будет другой. Ты вот, когда убегала, хоть помыслила, как наказали бы тетушку Бережану? Ведь она за тобой приглядывать должна. И с меня твой батюшка спросил бы — как же так, не уследила за княжной…

Не дослушав, Любава залилась горькими слезами и уткнулась лицом в поневу Звениславы, изо всех сил стиснув плотную ткань в кулачках.

— Я больше не буду… не буду… — ревела она, захлебываясь рыданиями.

Звенислава гладила ее по голове и грустно улыбалась. Конечно, непослушная княжна еще не раз и не два поставит весь терем с ног на уши своими шалостями. Но, быть может, чему-то нынче она научится.

Уже глубокой ночью, когда натерпевшаяся за день Яромира, дремала на своей лавке, к ней под теплое одеяло с ледяными ногами залезла запыхавшаяся Любава.

— Ты что, снова убежала? — младшая сестра проснулась и поглядела на старшую, сонно моргая.

— Желан сказал, что батюшка его не сильно наказал, — доверительным шепотом сообщила ей довольная Любава. — Давай спать, Яромирка, — она обняла ее и засопела, едва голова коснулась подушки.

— Все матушке расскажу, — на всякий случай пригрозила младшая и повыше натянула на себя одеяло. _____________________________________________ Ну что, мои дорогие! Остался лишь эпилог:)

В тереме уже вторую седмицу стояла страшная суета. Еще бы! Виданое ли дело — встречать сватов! Окромя сватов ждали и других гостей — поговаривали, что приедет и княгиня Любава Ярославна с мужем. Две зимы минуло с той поры, как покинула она отчий терем и отправилась в далекое степное княжество к Желану Некрасовичу, за которого была просватана совсем маленькой девчушкой. Еще болтали, что собралась навестить двухродную сестрицу и Рогнеда Некрасовна, которую в ладожском тереме не видали уж, почитай, восемь зим.

Потому Звенислава Вышатовна и покоя не ведала последние седмицы: столько всего подготовить требовалось: и для встречи сватов, и для гостей из родни. Под горячую руку княгине попадать не хотел никто, и терем опустел. Нынче суетились в нем токмо холопы да чернавки, а дети вместе с ладушкой-невестой старались перед глазами матери пореже мелькать. Особливо то касалось двух княжичей, которым княгиня и так уже многое воспретила, лишив привычных осенних забав: ни в поле на стогах не поваляться им теперь, ни искупаться в студеной водице, пока не воспретил старик-ведун, ни в лес на ночь глядя сбежать.

От такой несправедливости впору было взвыть, и княжичи побежали жаловаться отцу, но и тот был непреклонен: нечего матушку еще пуще тревожить, у нее и без их проказ забот предостаточно. А коли им занять себя нечем, так Ярослав им быстро дело найдет. Вот и пыхтели теперь на подворье, постигая ратную науку, Крутояр с Мстишей и утром, и вечером. Сперва под присмотром десятника Горазда, а после обеденной трапезы доставались им тумаки уже от воеводы Будимира.

Больше всех повезло маленькой княжне Гориславе — та, знай себе, ходила за матушкой, держалась за подол ее поневы и клала в рот вкуснючие медовые калачи.

Яромира же, встревоженная всеобщей суетой и взволнованная приездом сватов, сбежала ото всех под крыло воительницы Чеславы. Она уже зим шесть жила в отдельной избе, а не в клети при тереме: князь пожаловал после трудного похода, когда вывела она часть дружины из устроенной хазарами западни.

Время было к воительнице благосклонного, и прожитые зимы почти не сказались на ее лице — ему и так досталось немало шрамов. Лишь ранняя седина тронула негустую косицу, и появились в волосах первые седые пряди.

Раньше, еще совсем детьми, Любава и Яромира частенько прибегали к Чеславе, которая понемножку, с дозволения отца, учила их воинским премудростям. Но старшая сестра уже две зимы как княгиня в своем праве и живет далеконько от отчего терема, а нос высоко задирать задолго до того начала.

— Тебя бы отец за плохого жениха не отдал, — Чеслава, насмотревшись на перепуганную девку, у которой глаза от страха были размером с добрый щит, не выдержала и заговорила первой.

Она сидела на крыльце и прилаживала оперение стрелам. Подле ее ног на земле лежали наточенные ножи: князь прежде сватовства собирался с дорогими гостями на ловиту. Яромира примостилась совсем рядом, на поваленном бревне. Она прижималась лопатками к нагретому за долгий солнечный день деревянному срубу и теребила кончик длинной, толстой косы.

— Сын князя! Добрый выбор. Княгиней с ним станешь! — не дождавшись от нее ни слова, вновь заговорила Чеслава, пока умелые, привычные пальцы вязали да вязали узелки.

Яромира вздохнула и раздосадовано повела плечом, отчего тонко зазвенели ее длинные рясны, прилаженные к серебряному, богато украшенному очелью.

— А хоть бы и сам князь! — она фыркнула и принялась дергать вплетенную в русую косу ленту. Ее серые, отцовские, глаза слегка потемнели, стоило вспомнить о женихе. — Я его видала-то всего один раз, когда на торг с матушкой ходила. И нашто я ее тогда уболтала… лучше бы в тереме на лавке осталась!

— Да он и сам, может, не посватался бы к такой-то дерзкой девке. Не зря старики говорят, что в тихой воде омуты глубоки.

Чеслава подбоченились и искоса поглядела на княжну. Яромира, закатив глаза, махнула рукой.

— Ты-то без мужа живешь, и ничего! — не утерпела княжна. — Вон, батюшка аж целой избой одарил. Сама себе госпожа!

Поправив повязку на лице, воительница рассмеялась негромким, хрипловатым смехом.

— Ты еще дитя совсем. Хоть и в поневу вскочила, — она покачала головой, рассматривая княжну, которая ростом и статью уже и княгиню обогнала, а ее коса, толщиной с кулак, не во всякую ладонь помещалась. — Какая я сама себе госпожа, коли твоему отцу в дружине служу? Что он велит, то и исполняю. Скажет, чтоб дружина в поход собиралась — и кмети не ропщут, не перечат. А коли посмеет кто, вот как ты нынче, лицо воротить, так с теми у князя разговор короток.

Надувшись, Яромира фыркнула и смахнула упавшую на нос непослушную прядку.

— Вот-вот, — Чеслава покивала головой. — Видала, чтоб хоть раз твоему отцу перечил кто?

— Может, и видала, — княжна отозвалась безо всякой уверенности и перевела на воительницу жалостливый взгляд. — Но князь — это же не муж! В избе ты сама себе хозяйка.

Повозившись с последним узелком, Чеслава отложила в сторону готовую стрелу и одарила глупую девку улыбкой, полной лукавства.

— И меня однажды сватали, — сказала она, и ее взгляд затуманился от нахлынувших воспоминаний.

— Правда?! — донельзя удивленная, распираемая любопытством Яромира даже на ноги вскочила, хлопнув в ладоши. — А кто же? А отчего замужем никогда не была? Он умер, твой жених? В бою пал? А как звали его?

— Да Перун с тобой, что говоришь ты! — Чеслава постучала кулаком по лбу. — Жив-здоров тот кметь. Другую жену себе взял, уж дети у них народились. А кто таков он был — я тебе не скажу. Давно это случилось, все быльем уже поросло.

— А ты как же? Почему же ты…

— Потому что не стала бы ему доброй женой. И ничего бы у нас не сладилось, — воительница повела плечами и любовно погладила копье подле своих сапог. — Я — гридень, служу в дружине твоего отца.

Яромира опечаленно вздохнула и уселась обратно на бедро. Подперев ладонью щеку, она задумалась о чем-то своем. Чеслава тоже немного помолчала, вспоминая, а потом встрепенулась и со строгим прищуром поглядела на княжну.

— Но ты о таком не мысли. Что дозволено простой девке, то княжьей дочери не потребно. И в терем тебе пора воротиться, и так со мной засиделась. Вон, солнце скоро зайдет. Вестимо, княгиня уже по всему подворью тебя обыскалась.

Блеснув хитрым взглядом, Яромира ничего не сказала. Молча поднялась с бревна, отряхнула поневу от мелких соринок, огладила рубаху с густой вышивкой по рукавам и вороту, пробежалась пальцами по украшениям на волосах, перебрала жемчуг на длинных ряснах и снова вздохнула о тоскливой своей девичьей судьбе.

Чеслава лишь хмыкнула. Ну, ничего. Невестам перед сватовством положено вздыхать об отчем доме, который они покидают.

Воительница проводила княжну до терема и там с рук на руки передала подоспевшим чернавкам. Вечерять же, дождавшись возвращения князя, они уселись за стол все вместе. Лишь маленькую Гориславу няньки увели спать пораньше.

Звенислава увлеченно рассказывала мужу, что в тереме все, почитай, готово для завтрашней встречи гостей и для вечернего пира. И хлеба пекутся, и караваи, и самый лучший хмельной мед велела она достать из подклетей, и зажарят они мяса, и сварят кислого киселя из лесных ягод…

На празднества в честь сватовства средней дочери со всего княжества Ярослав созвал своих воевод. Днями напролет пропадал с ними в гриднице, обсуждая предстоящий поход. Краем уха Яромира слыхала, что вновь не все спокойно было на землях, граничащих с хазарским каганатом. Потому и мужа Любавы, князя Желана Некрасович, ее батюшка в терем пригласил.

— Совсем ты притихла нынче, — сказал отец, поглядев на Яромиру. За всю вечерю она и слова не произнесла.

Отложив в сторону ложку, она повела плечами, не зная, что ответить, и бросила умоляющий взгляд на матушку, которая внимательно на нее поглядывала.

— Тревожится дочка, — Звенислава накрыла запястье мужа своей ладонью и слегка сжала. — Сватов ей предстоит встречать.

Морщина на переносице князя разгладилась, но взгляд остался все таким же пристальным. Порой Яромире казалось, что отец видел ее насквозь. Может, так оно и было.

Ее взгляд зацепился за свежий, едва затянувшийся шрам, выглядывавший из выреза рубахи у него на груди и на шее, и княжна невольно поежилась. И впрямь хазары распоясались… Не было с ними сладу ни когда она девчонкой малой была, ни нынче. Потому-то и нужен князю новый крепкий союз с сильным княжеством. Потому-то и выдает он ее замуж в чужую землю.

— Ты уж не обижай княжича Воидрага, Мирошка, — батюшка посмотрел на нее с отеческой лаской, и у Яромиры закололо сердце.

Захотелось броситься тому в ноги и горько расплакаться, совсем как в детстве. Она коротко втянула носом воздух, чувствуя, как предательски щиплет в глазах, и кое-как улыбнулась отцу. Даже глядеть на него было больно и самую малость стыдно. Никогда она от него все же не знала ни обиды, ни несправедливости. А по любви замуж редко какая девка выходила, что уж о княжьей дочери говорить.

— Да, не свезло Воидрагу, — поддакнул отцу ее меньшой братец Крутояр, и слезы Яромиры словно рукой смахнуло.

Захотелось перевалиться через стол и отвесить мальчишке затрещину прямо по светловолосому затылку. Но на того уже строго глянул князь, и Крутояр поспешил благоразумно прикусить язык.

Не в первый раз Яромира подивилась, как был похож на отца ее не в меру говорливый младший брат. И цветом волос, и лицом, и статью. Лишь глаза ему от матери достались. Темно-зеленые, болотные.

— Не станет никого Яромира обижать, правда, дочка? — Звенислава повернулась к ней, и в словах матери княжне явственно послышался намек. И предостережение.

Подавив очередной вздох, она кивнула.

— Ну, коли он в своих речах сам запнется, тут уж моей вины не будет, отец, — княжна дерзко сверкнула глазами.

Весной, когда чужой княжич Воидраг увидал ее на торгу, то долго слов верных не мог подобрать, чтобы с княжной заговорить. С той поры и хохотала Яромира с подружками, что княжич немым оказался. Ну прямо как медведь в лесу! Он с отцом своим, князем, две седмицы провел тогда на Ладоге, и за все время Воидраг едва ла пару предложений произнес, когда с Яромирой ненароком в тереме сталкивался.

Ярослав рассмеялся и перевел ласковый взгляд с дочери на жену.

— А муж болтливым быть и не должен, правда, Звениславушка?

Щеки княгини тронул румянец, словно у девчонки, и она, поджав губы, с упреком поглядела на мужа в ответ. Не при дочери с сыновьями же!

— Яромира за двоих говорить будет. Воидраг от нее через седмицу сбежит, — снова влез Крутояр, тряхнув русыми кудрями, и княжна, вспыхнув под стать матери, сжала кулак и погрозила им мальчишке через стол.

— Ну, братец! Я пока еще из терема не ушла, так что ты поберегись!

— Сын, уж коли разболтался ты не в меру, поведай-ка мне про занятия твои с десятником Гораздом, — Ярослав отодвинулся от стола, прислонился лопатками к деревянному срубу и, скрестив на груди руки, строго посмотрел на старшего сына.

Под этим взглядом понурили голову и Крутояр, и меньшой княжич Мстислав, который, в отличие от брата, рот свой на замке держал и над сестрицей не подтрунивал.

Яромира с трудом подавила хитрую, довольную улыбку, а когда подняла на отца взор, то он, добродушно посмеиваясь, ей подмигнул.

Как же рвалось у княжны сердце.

Не хотела она покидать родной терем, отца и мать. И братишек, хоть и словоохотливых без меры, но любимых. И самую младшенькую, сестру Гориславу. А еще пуще прочего она за нелюбимого не хотела замуж идти! И уж сколько с ней и отец разговаривал, и матушка. Да и Яромира сама все разумела: она — княжья дочь, и у Ярослава одна забота есть: о Ладоге, о землях и людях своих. И матушку он в жены не по любви взял, и запутанно промеж ними все было, и сперва княжну Рогнеду Некрасовну себе в невесты выбрал…

Часто в детстве она с Любавой просили матушку рассказать эту баснь, как они с отцом встретились да полюбили друг друга.

Вот. Взял в жены не по любви, а живут как — всем злым языкам на загляденье! Сколько зим уже? Дюжину, почитай! Про них давно и злословить бросили. А как тут злословить, когда все подворье видело, как смотрел на жену князь. Как из каждого далеко похода привозил ей чудные, диковинные вещи. Как скупал на торгу и золотые нити, и тяжелый аксамит, и камни драгоценные, и жемчуг, и серебро — все, что привозили и показывали хитрые заморские купцы.

А когда-то давно князь и воеводу Будимира из Белоозера вернул. Чтобы не печалить княгиню, крепко сдружившуюся с его женой Нежаной.

Яромира поспешно потрясла головой, отгоняя дурные мысли. Но было бы лучше, коли в тот единственный раз ее батюшка жену свою не послушал… Может, и не вздыхала бы она нынче по своей незавидной девичей доли.

— Пойдем, Яромирушка, я тебя в горницу провожу, — когда окончился трапеза, Звенислава накрыла ладонями плечи старшей дочери и утянула ее за собой из-за стола.

Совсем немного ночей Яромире осталось провести в отцовском тереме. Коли по утру приедут сваты да сам княжич Воидраг, то назавтра ее и просватают. А там — седмица, другая, и закончатся устроенные князем Ярославом празднества.

И будет для нее только одна дорога — вместе с женихом, в его земли. Новые для нее. Чужие. Нежеланные.

Словно чувствуя спутанные, тяжкие мысли Яромиры, Звенислава с ней почти не говорила. Помогла снять с головы тяжелое, богато украшенное обручье и, прогнав чернавок, сама расплела дочери косу, сама расчесала длинные, густые волосы расписным гребнем.

— Мне тоже было страшно, — в последний раз проведя рукой по ее волосам, княгиня обошла сидевшую на лавке дочь и устроилась на постели напротив нее.

Звенислава улыбнулась, вспомнив свои самые первые дни в ладожском тереме. И долгую, бесконечную дорогу до него из княжества дядьки Некраса. А сколько потом всего с нею, глупой девкой, приключилось?!

Яромира бросила на нее быстрый взгляд исподлобья и вновь принялась глядеть на сложенные на коленях ладони.

— Да каждой по началу страшно бывает. Все же трудная нам достается доля: покидать дом, который знаем с младенчества, покидать семью и уходить к мужу. Невеста умирает, чтобы потом родиться женой.

Звенислава говорила, и в ее голосе звучала грусть. Она смотрела на нахохлившуюся княжну и вспоминала себя много-много зим назад. Вестимо, со стороны и она смотрелась таким же испуганным, взъерошенным птенцом.

— Ты и впрямь боялась?

Когда сказывала им с Любавой басни, об этом матушка никогда не говорила.

— А то как же! — Звенислава улыбнулась ей так, словно была веселой подружкой, а не ладожской княгиней.

— А Любава вот не боялась. Она женихом своим с детства крутила, как хотела, — уязвленная Яромира недовольно поджала губы. Старшей сестре она тут завидовала.

— При отце так, смотри, не скажи, — княгиня укоризненно ей попеняла. — Ничего хорошего нет, что Любава так над мужем верховодит. Но не будем об этом. Судьба у моего двухродного брата тяжелая… верно, потому и получилось так.

Княгиня грустно развела руками и погладила тяжелые, драгоценные обручья, что стягивали ей рубаху на запястьях.

— Сперва все боятся, — повторила она, поймав взгляд Яромиры. — Но посмотри, как у нас с твоим отцом все сладилось. Я, не задумываясь, согласилась бы сызнова все пережить, лишь бы подле него оказаться.

— Любишь его? — невольно вырвалось у княжны, и она слегка смутилась. Негоже такое у матушки спрашивать.

— Вестимо, люблю, дочка, — но Звенислава посмотрела на нее спокойно и улыбнулась. — И ты полюбишь Воидрага. Ты токмо не торопись, не руби с плеча. В этом ты с отцом схожа. Ярослав такой же. Коли что не по нраву ему придется, вовек не переубедить его!

И княгиня всплеснула руками, задумавшись о чем-то своем.

— Но я уже полюбила, матушка, — шепнула Яромира своим ладоням и сызнова уткнула взгляд в натянутую на колени длинную ночную рубаху.

— Это еще не любовь. Это твоя детская забава, и она очень скоро пройдет. Через пару зим оглянешься назад, и сама удивишься тому, как раньше мыслила.

— А коли не пройдет? — выдохнула она жалостливо и прикусила краешек губы.

— Пройдет, — непреклонно отозвалась Звенислава.

Она наклонилась к дочери и сжала ее ледяные пальцы в своих ладонях.

— Выйдешь за Воидрага, уедешь с ним — и все пройдет. Присмотрись к княжичу. Коли у него при тебе язык отсыхает — это чего-то, да стоит.

— Воидраг, Воидраг, — Яромира резко высвободила свои руки и недовольно дернула плечами. — Токмо о нем все и говорите!

— Так он жених твой! О ком нам еще говорить? — Звенислава прищурилась, и княжна присмирела и поспешила унять свой прорезавшийся гонор. — А о других ты, Яромира, позабудь. Просватана завтра будешь.

— Может, и не буду, — очень-очень тихо, себе под нос пробубнила княжна, и, на ее счастье, матушка ничего не услышала.

Звенислава еще немного посидела у нее в горнице и вскоре ушла, поцеловав ее на ночь в пушистую макушку. У Яромиры сызнова к глазам поднялись слезы, и она бросилась на примятую постель, уткнулась в подушку и всласть наревелась. Будет уже, и так целый день сдерживалась!

Так горько-сладко она плакала, что не услыхала, как кто-то скребся в дверь. Тихо-тихо, словно мышка. Сперва перепугалась княжна невообразимо, пока не уразумела, что тот, на кого она помыслила, никогда бы в княжий терем ночью не проник. Потому, утерев слезы, она подошла и распахнула дверь. На пороге с той стороны топтался меньшой братец Крутояр.

Посторонившись, Яромира пропустила его и окинула нетерпеливым взглядом.

— Ну? — поторопила она.

— Будет ждать, как вы условились, — озираясь по сторонам, шепотом выдохнул мальчишка. И тут же добавил поспешно. — Не ходила бы ты, Яромирка!

— Без тебя уж как-нибудь управлюсь!

Княжна опустилась обратно на постель и поплотнее закуталась в платок, который набросила на плечи перед тем, как открыть дверь.

Вздохнув, Крутояр понурил голову и уселся подле нее, подлез под бок.

— Воидрагу ты полюбилась, — сказал он немного погодя.

— Я знаю… — рассеянно выдохнула Яромира, задумавшись о своем. — От этого мне не легче.

— Я никогда ни в кого не влюблюсь и не женюсь, — глядя на ее терзания, уверенно пообещал Крутояр, и сестра, не сдержавшись, рассмеялась и щелкнула его по носу.

— Погоди, вот присмотрит тебе невесту батюшка, поглядим, что тогда скажешь!

— Лишь бы красивая была, — брат тотчас заговорил о другом. — Как ты. Или как матушка.

— Я — красивая, получается? — она сверкнула глазами.

— Красивая-красивая, — послушно закивал Крутояр и поправил на лбу шнурок, удерживавший волосы. — Кмети головы сворачивают, когда ты мимо проходишь. Отец хоть передохнет малость, когда тебя из терема отправит — умаялся женихов от тебя отгонять!

Яромира, прыснув, ткнула братца кулаком в бок: мол, негоже сестру так поддразнивать.

— Шибко он осерчал?

— Не очень, — княжич махнул рукой и поглядел на нее зелеными глазами, доставшимися от матери. — На что токмо не пойдешь, лишь бы сестрице подсобить!

— Ой, братец, — Яромира шутливо погрозила ему пальцем и, не сдержавшись, крепко-крепко обняла. — Коли б не ты… благодарю тебя!

— Ой, скажешь тоже, — довольный похвалой, Крутояр покрылся румянцем, что красна девица. — Но ты не ходи никуда, а?

— Не пойду, — она послушно кивнула. — Не пойду, братец. Права матушка. Прав отец. Я ж не чернавка, чтобы из дома сбегать. Я — княжья дочь. Выйду за Воидрага, как батюшка велит.

У Крутояра словно неподъемная ноша с плеч свалилась. Даже взгляд просветлел, когда такие речи услыхал от сестры.

— Ты ступай, Крутиша. Поздно уже. Еще хватятся тебя в горнице… — Яромира погладила брата по русым, отцовским волосам, и тот кивнул.

Оставшись в горнице одна, княжна рухнула навзничь на постель и уставилась в деревянную балку ровнехонько над своей головой. Без сна она пролежала почти до самой утренней зари. Лишь ненадолго смогла она забыться тяжелым, беспокойным сном перед самым восходом солнца. Пришедшая ее будить тетка Бережана принялась охать на все лады: на невесте лица не было, круги под глазами черные залегли, глаза светлые покраснели, кровью налились… Пришлось умываться ледяной водой, прикладывать под глаза щекам травы, что усталость вытягивали, долго-долго натирать щеки, чтобы вернулся на них румянец.

Потом в горницу к дочери заглянула княгиня, и вместе с чернавками в несколько рук они облачили Яромиру в тончайшую рубаху из шелковых нитей, праздничную поневу, по редким дням надеваемую, расшитую золотом свиту с аксамитовыми, багряными вставками. В тугую косу вплели ленты и жемчужные нити и на приладили на волосы новенький накосник. Рясны на серебряный венец привесили такие, что аж на плечи легли длинные подвески.

— Ну что за краса у нас родилась, — только и слышала Яромира со всех сторон.

Звенислава глядела на нее, улыбаясь, и ее взгляд лучился гордостью. А когда вывели ее к отцу, то тут уж сама Яромира от слез не удержалась. Всхлипнула, будто дитя, и прижилась к батюшкиной груди, измяв рубаху и попортив прическу.

— Моя ласточка, — отец осторожно погладил ее по затылку, чтобы на задеть украшения, и чуть отстранил от себя, положив тяжелые ладони на плечи.

— Батюшка, — губы Яромиры задрожали, и она снова всхлипнула, сама толком не разумея, почему.

— Ну все, все! Будет вам, — Звенислава принялась поспешно вытирать со щек дочери слезы. Она поправила у нее на голове тяжелый венец и улыбнулась. — Негоже заставлять княжича ждать. Сваты уже на подворье.

Яромире захотелось вздохнуть, но она не стала. Уж коли решилась, то следовало все сделать, как должно. Следом за отцом она ступила на крыльцо, сопровождаемая матерью, и почувствовала, как от щек разом отлил весь цвет, стоило ей поглядеть на толпу незнакомых людей, во главе которой стоял княжич Воидраг. Тот, кажется, сызнова позабыл, как дышать. Смотрел на нее да смотрел, не в силах отвести взгляда. Не слышал даже, что ему шепнул на ухо воевода, которого отец с ним вместе отправил на Ладогу.

Добродушно посмеиваясь, Ярослав встретился взглядом с женой. Звенислава с трудом подавила улыбку. Будет их дочка счастлива.

Драккар* разрезал огромные волны северного моря. Ледяной ветер дул со стороны горизонта, трепал паруса из суровой холстины. Над головой висела мрачная, серая хмарь; тучи спускались низко-низко, почти касались поверхности воды, в которой отражалось темное небо. Всюду, куда бы ни падал ее взор, виднелось лишь бескрайнее море, и Яромире казалось, что не осталось нигде ни земли, ни цветов, ни ясного солнышка. Лишь одна беспроглядная, серая, вечная тьма.

Она сама была во всем виновата.

Следовало слушать отца. И матушку.

На драккаре было холодно, и постоянно дул ветер, а с моря долетали ледяные брызги, и Яромира куталась в тяжелый плащ с чужого плеча. Он пах морем и солью. Он пах звоном меча и кличем боевого рога.

Он пах им.

Яромира чуть повернула голову, стараясь ничем себя не выдать, и посмотрела на мужчину из-под опущенных ресниц.

Его звали Харальдом Суровым, и не было на всем севере конунга* отважнее и храбрее. Он был строгим конунгом, и люди слушались его беспрекословно. Он не чурался обычной работы и вместе с остальными греб, ставил паруса, вычерпывал с палубы воду.

А Яромира наблюдала за ним тайком, украдкой, и была рада даже такой малости.

Ведь очень скоро у нее отнимут и это.

— Ты не мерзнешь, княжна? — конунг присел на скамью рядом с ней, кутавшейся в плащ на меху и похожей на воробушка, сам одетый в простые штаны и промокшую насквозь рубаху.

Яромира молча покачала головой: здесь, на корабле, ей порою бывало теплее, чем в родном тереме под грудой одеял.

Глубокий, грудной голос Харальда заставлял ее глупое сердце биться в дюжину крат чаще. По рукам и плечам у нее поползли муравьи, и Яромира поежилась. Девичья гордость велела ей отвернуться да прекратить глядеть на мужчину, который не был ей ни мужем, ни отцом, ни родичем.

Но душа… душа в его присутствии трепетала, словно цветок на ветру. Ее бросало то в жар, то в холод, и Яромира собой не володела. Никогда в жизни прежде она не боялась глядеть мужчине в глаза! Ничего и никого не боялась храбрая дочь князя Ярослава Ладожского, но нынче было ей страшно.

Страшно поднять лицо, страшно встретиться с конунгом взглядом.

Страшно утонуть в его темно-синих, как море в ясный день, глазах.

Страшно, что он обо всем догадается.

Мужчина не уходил, и Яромира замерла, напряженная и растерянная. Прежде он избегал ее. На небольшом драккаре это казалось невозможным, но Харальд был великим конунгом, а им, как известно, все было по силу.

Нынче же, против своего обыкновения, он сидел рядом с ней на скамье, касался бедром пышных складок ее теплого плаща, и она видела перед собой его натруженные, сильные руки с надувшимися от тяжелой работы жилами: его люди да и он сам гребли с самого рассвета, борясь с лютым встречным ветром.

Она бы многое отдала, чтобы эти руки, чтобы эти шершавые ладони коснулись ее лица.

Многое.

— Гардарики уже в паре дней пути, — сказал Харальд, и у Яромиры заныло сердце.

Именем «Гардарики» варяги называли ее дом. Стало быть, Ладога уже близко.

Ей захотелось расплакаться. Вестимо, она сдержалась. Яромира была княжной, а не девкой-чернавкой, и никогда она не станет лить слезы при чужом муже.

Она не плакала, даже когда осталась совсем одна. Когда попала в плен. Когда уже простилась с жизнью, едва не выбросившись в ледяное море.

… Харальд спас ее тогда.

Спас для того, чтобы стать ее погибелью, ведь княжна полюбила, совсем как девка-чернавка. И не могла вытравить свою любовь из сердца, как бы ни старалась.

Харальд откинул с лица длинные, распущенные нынче волосы. Шнурок, которым он стягивал их, порвался пару дней назад, во время лютого шторма. Суровый воин, он не привык много говорить. Открывал рот, чтобы отдать приказ да ответить на редкий вопрос: его люди понимали его с полувзгляда.

Но подле маленькой княжны, съежившейся на скамье будто пичуга, ему отчего-то всегда хотелось болтать. Он знал, что не вправе, и потому старался лишний раз даже в сторону ее не глядеть.

Не глядеть на волосы, что отливали золотом на редком солнце. Не глядеть на молочно-белое, светлое лицо с нежной кожей, которую бессовестно щипал холодный ветер. Он говорил княжне не сидеть на палубе да прятаться под навесом, который он для нее сколотил, да разве ж такой, как она, прикажешь?..

В гриднице было шумно, а такое случалось редко. Обычно Ярослав склок и криков в своем тереме не терпел, и к этому давно уже привыкли и дружина его, и бояре. Но нынче он сам дозволил им всласть пошуметь, чтобы схлынули враз накатившие гнев и злость. Опираясь локтем на деревянный престол, он внимательно следил за тем, что и как говорили люди.

— Княже, — воевода Будимир, стоявший ошуюю* престола, наклонился к нему и спросил негромко. — Утихомирить?

— Пущай поговорят, — Ярослав махнул рукой.

Вроде бы вести они получили скверные да тревожные, но на душе у него было спокойно. Скоро будет сговорена вслед за старшей и средняя дочка, а там, пока младшая подрастет, будет у него десять зим, чтобы передохнуть. Все же девок замуж отдавать куда сложнее, чем сыновей! Пока подыскал Мирошке доброго жениха, немало воды утекло.

Он огладил густую, короткую бороду, в которой показывалась уже первая седина, и усмехнулся. Со дня на день ждали на Ладоге жениха Яромиры — княжича Воидрага с его дядькой, воеводой Видогостом. Справят сватовство, скрепят новый союз меж двумя княжествами. Усилит Ладога свои границы, вдвое больше мужей смогут выставить против хазарского войска.

… и не токмо хазарского.

Ярослав нахмурился, растер ладонями глаза. Принесли вести, что в Новом Граде* осели дерзкие норманны. Уже заслали во все стороны гонцов: мол, покоритесь, отправьте дань, али за свое непокорство заплатите кровью.

Придется вскоре собирать княжеское вече да судить-рядить, как охальникам на их речи ответить.

Не токмо против хазар предстоит воевать Ладоге. Пришла беда, откуда не ждали, и на родном севере стало неспокойно.

Принес лихой ветер варягов из их холодной страны.

— … взад им голову посланника отправить, и точка! — предложение боярина, как поступить с гонцом, что доставил норманнское письмо из Нового Града, было встречено сдержанным, но одобрительным гомоном.

— Больно скор ты на расправу, — ответствовал ему кто-то из толпы. — Коли с миром пришел к нам, так что же мы станем голову рубить?

— Да с каким миром, побойся Перуна! — не утерпели гридни. — Сулит, что кровью мы умоемся, коли не покоримся да дань не станем платить.

— Я думал, они на ладьях токмо задницы себе отморозили. А, выходит, еще и разум! — воевода Будимир покачал головой, и его меткое замечание было встречено дружным хохотом.

Ярослав призадумался. Не шибко уж веселится его гридь да бояре? Они, знамо дело, радовались скорому союзу меж двумя княжествами, который укрепит Ладогу. Но и Новый Град недалече, и, коли осели там клятые норманны…

— Надо бы нам весть послать. Конунгу Харальду Сигурдовичу*. Может, ведает он, откуда в Новом Граде взялся варяжский хирд*, — когда Ярослав заговорил, все прочие голоса стихли.

Гридь и бояре согласно закивали. Мысль была доброй.

С дружиной конунга Харальда у Ладоги был мир. А несколько зим назад он и вовсе — дело неслыханное прежде! — побывал в гостеприимном тереме Ярослава Мстиславича. Добрых три седмицы провели он и его дружина на Ладоге, задержались почти на весь Серпень*. Расстались, почитай, добрыми друзьями, договорившись и торговых путях. С тех пор ладожские корабли да ладьи редко трепали в Варяжском море. Охранял их конунг Харальд и его хирд, а за это брал он плату товаром: медами, мехами да иными диковинками.

— Славная мысль, Мстиславич! Может, и подмоги у него испросим.

— Рано еще об этом говорить, — Ярослав покачал головой и окинул взглядом гридницу. — Ну, довольно на сегодня. Пройдет сватовство, зашлем людей, соберем князей всех на вече. Поглядим, что с Новым Градом делать станем, но ни пяди земли нашей приблуде норманнской не отдадим!

Гридь согласно зашумела, ударяя мечами о щиты, и Ярослав довольно прикрыл глаза.

Когда вышел он из полутемной гридницы на белый свет, солнце уже перевалило за половину дня. Немало времени проговорили они. Почитай, с самого утра. Но порешили все, что было нужно. Нынче оставалось приветить княжича Воидрага, скрепить сватовство и после уже созвать вече. Дерзким норманнам из Нового Града и впрямь следовало дать отпор. Совсем зарвались, охальники, князьям грозить стали! Да и чем⁈

Кровью, говорят, умоетесь.

Ярослав хищно усмехнулся. Знавал он уже таких. Все, как один, лежали нынче в земле, мертвые и безмолвные. Сами умылись тем, что другим сулили.

Он остановился на крыльце и сделал глубокий вдох. Свежий осенний воздух остудил голову и ретивое сердце.

Почитай, двенадцать зим минуло с той поры, как собрал он великую рать и надолго отвадил хазар от княжества русов. Прошло немало времени прежде, чем вновь решились степные псы покуситься на чужие земли. Постарел он, уж двух дочерей почти замуж выдал. Но в груди у него по-прежнему билось горячее сердце, и гнев вспыхивал все также быстро, и был князь Ярослав скор на расправу. Рука, держащая меч, не утратила силы, и крепко он стоял на ногах, знал за собой Правду княжескую и власть.

— Больно смурен ты лицом, князь.

Он улыбнулся, услыхав насмешливый голос жены. Звенислава шагала к нему по подворью, а за ней семенили теремные девки. Она остановилась перед мужем возле крыльца и запрокинула голову, приложив раскрытую ладонь к глазам и щурясь против солнца. Совсем забегалась княгиня с хлопотами да заботами: все же предстояло им и сватовство Яромиры, и седмица пиров-празднований, и гостей они многих ждали, и всех разместить надобно, обиходить, напоить-накормить…

Яромира ушам своим не поверила, когда посреди ночи услышала тихий, знакомый стук. Раз, другой, третий. Кто-то снаружи кидал камушки в бревенчатый сруб терема, прямо рядом с небольшим оконцем в ее горнице.

После сытой, пьяной трапезы в честь дорогих гостей терем крепко спал. И был лишь один человек, у которого хватило бы духу на такое безумство.

Когда Яромира выглянула наружу, то увидела, что прямо под ее горницей, на княжеском подворье стоял Вячко — сын воеводы Будимира. Запрокинув голову, он терпеливо ждал, всматриваясь наверх, и расцвел широкой улыбкой, когда заметил встрепанную княжну.

Яромира тотчас постучала костяшками пальцев себя по лбу и, высунувшись из оконца, огляделась. Но вокруг не было ни души; лишь от гридницы доносились приглушенные, пьяные голоса. Многие кмети остались за столами, когда княжеская семья ушла с пира.

— Вячко! — яростным шепотом позвала Яромира. — Ты последний разум отбил, никак?..

— Мирошка! — отозвался восторженный, чуть захмелевший кметь. — Спустись! Мне сказать тебе надобно!

— Что сказать? — княжна покачала головой и скрестила на груди руки. — Вчера мы все сказали!

Еще седмицу назад Яромира маялась и сомневалась из-за грядущего сватовства да свадьбы с княжичем Воидрагом. Привыкла она, что Вечеслав, Вячко, с малых лет таскался за ней всюду, молчаливый, верный и безнадежно влюбленный в княжну. Пока отец не дозволил ей упражняться на мечах с Чеславой, именно Вячко понемногу, потихоньку учил ее, вопреки строгому запрету и князя, и воеводы Будимира.

Он ходил с Яромирой и ее старшей сестрой в лес собирать землянику; он терпеливо ждал, пока те плели венки и пускали их по реке; носил за ними тяжелые лукошки; сопровождал на торг; следовал по пятам бесшумной тенью.

Яромира так привыкла к нему, что не мыслила и жизни без верного Вячко рядом с собой.

Но были вещи гораздо важнее ее привычек. Матушка была права: ей пора взрослеть. Их детская дружба да влюбленность молодого кметя ни к чему не могли привести и ничем хорошим не могли закончиться. Яромира — княжеская дочь. Ей надлежало выйти замуж за того, на кого укажет батюшка. А Вячко — кметь в дружине князя Ярослава, ее отца. Ему надлежало исполнять то, в чем он клялся кровью: служить и почитать.

Все это как-то улеглось у нее в голове за последние дни, а совместная трапеза с отцом и матушкой накануне приезда сватов и княжича Воидрага окончательно укрепила Яромиру в ее непростом решении. Может, и была она самую малость влюблена в Вячко. Он был хорош собой: красив, высок, силен. И смотрел на нее, не отводя взгляда.

Так что ж с того, что влюблена?..

Мало ли таких глупых, влюбленных девок на свете.

В конце концов, и они поступают так, как им велят.

И потому накануне Яромира разыскала Вечеслава на подворье и выложила ему все, что надумала.

И вот нынче, после пира в честь княжича Воидрага, Вячко пришел к ней под горницу и кидал камушки в бревенчатый сруб. Он так делал издавна. Их старая детская игра, переросшая во взрослую забаву.

— Мирошка! — чуть громче и требовательнее позвал Вечеслав, и Яромира обеспокоенно завертела головой. — Выдь! А то шуметь буду.

Княжна, задохнувшись от возмущения, свела на переносице брови и вздернула нос. Вячко был, верно, малость пьян. Еще на пиру она приметила, как тот прикладывался к кубку. С него станется, и впрямь шум поднимет. А все подворье полно гостями, что приехали вместе со сватами и княжичем Воидрагом. Не хватало еще, чтобы они Вечеслава заприметили, под окошком горницы княжны!

Нехотя, скрепя сердце, Яромира натянула одежу потеплее поверх ночной рубахи и задула горевший в горнице светец, а потом подошла к оконцу и высунулась из него по пояс, опираясь на резные ставни. Вячко просиял улыбкой и поднял руки, изготовившись ловить княжну. Прыгать было невысокого, и, по правде сказать, так из терема ускользала Яромира уже не раз и не два.

Потому что приставленные матушкой к горнице кмети ее позабавили. Через дверь покидать терем она всяко не собиралась.

Ее же горница оконцем выходила на заднее подворье, подальше от ворот и зорких глаз стражников. С этой стороны терема по вечерам и, тем паче, ночам никто особо не ходил, и потому отлучки княжны до сих пор не были кем-то замечены.

Вячко, поймав Яромиру, не спешил отпускать, и она сама отвела в сторону его руки и отступила. В нос ударил слабый запах хмеля, и княжна нахмурилась, но кметь поднял перед собой ладони и шагнул назад.

— Не пьян я, не пьян, Мирошка. Не страшись.

— Я и не страшусь! — Яромира фыркнула и тряхнула косой, которую едва успела заплести.

Вечеслав вздохнул. Глядеть на красавицу-княжну ему было больно.

— Чего тебе? — поторопила она, озираясь по сторонам. — Давеча ведь согласился ты со мной!

— Попробуй с тобой не согласись… — Вячко пробубнил себе под нос и развел руками. — Да я вот… помыслил, в последний разочек, а, Мирошка? Пойдем, поглядим, как солнце встает. На наш пригорок.

Яромира захлопала глазами, не разумея, шутит тот али всерьез говорит? Какое еще «пойдем, поглядим, как солнце встает»? Не будет больше этого никогда. Ни восхода солнца, ни пригорка, на который они тайком пробирались, ничего не будет.

Много нерадостных, смурных дней повидала в своей жизни воительница Чеслава. Она теряла тех, кто был ей дорог. Бывала в жестоких битвах, что длились днями. Получала ранения, терпела боль, которую не каждый муж мог вытерпеть. Она дрожала от холода и страха. Она не смела поднять взгляд от стыда.

Много всякого случалось.

Но такого лютого дня, как тот, когда пропала из ладожского терема княжна Яромира, Чеслава еще никогда не видала. Даже когда выкололи ей глаз, и то не было ей столь худо.

Она знала себя виноватой. Упустила девку. Не проследила. Не подметила. Не пресекла.

С раннего утра, еще когда весь терем спал крепким, хмельным сном, и о пропаже княжны ведало лишь несколько людей, князь отправил ее в погоню по широкой стезе, которая вела от главных ворот вглубь княжества. Вихрем Чеслава пронеслась по ней и в каждом поселении, которое попадалось на пути, спрашивала, не видал ли кто татей. Мол, украли из ладожского терема злато-серебром, вот и ищет она вора. Не скажешь же правда, что княжна пропала! Но в каждой избе ей неизменно отвечали, что никого чужих не было. Не проезжал никто, окромя нее самой.

Объехав ближайшие поселения, Чеслава решила, что пора воротиться в терем. С пустыми руками было ей возвращаться тяжко, но они с князем условились, что коли не сыщет беглецов до полудня, то повернет назад. Коли не получилось сразу поймать, нужно в погоню отправлять большой отряд. Искать и в лесу, и в поле, и на реке, и в дремучей чаще, и по избам пройтись с дружиной — мало ли, где схоронились беглецы.

Вроде все разумела Чеслава, но принять то, что Яромира решилась на побег — никак не могла. Княжна казалась ей такой разумной, такой честной. Как же она осмелилась обмануть отца, матушку? Опозорить княжество?.. Оставить всех родных, всю привычную жизнь и сбежать⁈ Да еще с кем⁈ С мальчишкой-сопляком, который таскался за нею с младых лет?

Вестимо, перед сватовством Яромира тревожилась. Все же предстояло ей уехать с чужим человеком в чужое княжество. Но Чеслава, хоть мужа себе так и не взяла, все же слепой, бесчувственной дурой не была! Всяко могла отличить, когда девка томиться от любви неразделенной, али волновалась перед тем, как вступить в новую жизнь и оставить позади княжну Яромиру из Ладожского терема. Стать женой. Матерью.

Потому-то Чеслава и дивилась. С чего девке сбегать с мальчишкой, коли не кружилась у нее от любви к нему голова?..

Встряхнувшись, воительница поправила повязку, что закрывала выколотый глаз, и вздохнула. Она поглядела вдаль: там, за крутым холмом, уже виднелся ладожский терем. Сердце заныло от тревоги и тоски, в животе скрутились внутренности в томительном ожидании. А вдруг отыскалась уже княжна? Вернется Чеслава и окажется все случившееся лишь ее дурным кошмаром.

Коря себя, воительница покачала головой. Взрослая вроде уже баба, а все туда же…

Ее внимание привлек шелест в кустах и какой-то писк. Чеслава тотчас насторожилась и потянулась рукой к мечу, придержав коня. Тихо она соскользнула на землю, приземлившись добротными, кожаными сапогами в пыль, и двинулась вперед. В густую траву, высотой в человеческий рост, откуда ей послышался стон и шелест.

Свирепо прорубив себе мечом тропинку, Чеслава углубилась в траву и обмерла, когда вышла к опушке леса. В нескольких шагах от нее стоял, шатаясь и держась за окровавленный бок, Вечеслав!

Тот, с кем сбежала княжна Яромира!

Сперва воительница помыслила, что Боги разгневались на нее и наслали морок. Она моргнула, осенила себя знамением Перуна, нашарила под рубахой железный амулет и сжала его. Но когда открыла глаза, Вячко по-прежнему стоял на том же самом месте. Он тоже увидал воительницу, и, к ее изумлению, из последних сил рванул в ее сторону. Чеслава отчего-то мыслила, что негодный выблядок попытается удрать.

Но нет же.

Он дохромал до нее и вцепился окровавленными ладонями в плечи, не то пытаясь устоять на ногах, не то в отчаянном, умоляющем жесте.

— Как княжна? — спросил он, облизав сухие, потрескавшиеся губы.

Чеслава от злости лишилась дара речи. Даже руку занесла, чтобы оттолкнуть эдакого бесстыжего наглеца, но потом вгляделась в лицо Вячко повнимательнее и нахмурилась, ничего не разумея. Кметь выглядел так, словно сперва кто-то хорошенько избил его, а затем бросил без сознания валяться на берегу реки, где он и провел все это время. Губы, нос, скулы у Вечеслава были разбиты. Под глазом налился краснотой синяк. Рубаха разорвана, измята, испачкана в земле и траве. На боку был кровавый потек, на рукавах — багряные пятна.

— Так ты же с ней сбежал! — Чеслава свирепо посмотрела на кметя перед собой.

Вячко медленно моргнул. На ногах он стоял нетвёрдо, и соображал небыстро.

— Как — сбежал?.. — прошептал он и, облизав разбитые, окровавленные губы, поморщился. — Меня княжич… Воидраг побил… я очнулся недавно…

— В бок тоже он? — нехорошим голосом спросила воительница.

Вечеслав поглядел на нее и медленно опустил голову. Приложил раскрытую ладонь к темно-алому пятну на рубахе и зашипел от боли. Про рану он уже успел позабыть. От слабости голова кружилась, и мысли все путались.

— Так, — веско отрезала Чеслава и взяла его локоть. — Идем к князю, все ему расскажешь. Пусть Ярослав Мстиславич судит.

Вячко кивнул и сперва послушно пошел за ней следом, но остановился, когда вышли на стезю, и потянул воительницу за рукав рубахи.

— Сиди тихо, княжна.

Яромира глянула на мужика, который возвышался над нею, уперев руки в толстые бока. Его слова прозвучали настоящей насмешкой, ведь они засунули ей в рот какую-то вонючую тряпку, которую никак не получалось вытолкнуть.

Разве ж могла она сидеть не тихо с кляпом во рту⁈

Сердито сопя, Яромира отвернулась от мужика и принялась оглядывать. Со связанными за спиной руками она сидела на холодной земле, лишь слегка прикрытой залежавшимся, вонючим сеном. По бокам она видела стены, криво да косо сложенные из подгнивших бревен. Потолок в землянке был столь низким, что окружавшие ее мужчины — их было трое — пригибали головы, чтобы его не задеть. Единственным источником света служило небольшое оконце, прорубленное в кривой, покатой крыше. Оно было завешено бычьим пузырем и едва пропускало в холодную, стылую землянку солнечные лучи. Но Яромире все же удалось определить, что снаружи было не то утро, не то разгар полудня.

Взмокшая, выбившаяся из косы прядь лежала у нее на лице и щекотала щеку. Яромира потрясала головой, попытавшись ее стряхнуть, но ничего не вышло. Заметив это, один из мужиков шагнул к ней, но она отползла от него, словно ящерица, и забилась в самый дальний угол.

Тот, который предупредил ее сидеть тихо, вмешался и велел другому мужику.

— Оставь ее, Щука. Еще зашибет себя ненароком.

Щука крякнул, хмыкнул, но послушно сел. В отличие от княжны, опустился он на худо сколоченную, но все же лавку.

Яромира поморщилась. Когда она резко дернулась, чтобы отползти, нестерпимо заболела голова на затылке.

«Меня ударили, — вспомнила княжна. — Я рванула следом за Вячко и княжичем, а меня ударили».

Прищурившись, она повнимательнее вгляделась в лица мужиков, с которыми делила вонючую землянку. На воинов не был похож ни один из них: они носили обычные портки да рубахи, кожаных поясов на них также не было, а из оружия она заметила лишь ножи, что валялись на грязной столешнице.

Щука был бородат, а его лицо покрывали рытвины и впадины, как после болезни. Несмотря на свое уродство, он казался самым молодым. Двое других с грязно-русыми, сальными волосами по зимам были ближе к ее отцу.

«Они знают, что я княжна, — Яромира сосредоточенно закусила губу. — И не хотят причинить мне вред. Но что им тогда от меня надо⁈»

Она заерзала, пытаясь поудобнее устроиться, и пошевелила связанными за спиной руками. Она едва чувствовала свои запястья. То ли слишком туго затянули на ней веревки, то ли узел получился косым. Яромира впилась пристальным, пронзительным взглядом в самого старшего мужика, который с ней говорил. Он всем распоряжался, и его слушались, значит, был главарем. От внимания княжны тот завозился на лавке, принялся неловко разглядывать свои руки. Не выдержав, в конце концов отвернулся, но Яромира не отворачивалась и продолжала буравить теперь уже спину.

— Да что ж ты за заноза такая! — в сердцах воскликнул он, но все-таки подошел к ней и опустился напротив на колени.

От мужика пахнуло чем-то кислым, и Яромира с трудом не поморщилась. Глазами она указала на повязку, стягивавшую рот, но ее похититель засомневался.

— Палец мне, поди, откусишь, — сказал он так, словно это он сидел перед княжной связанный и неподвижный.

Яромира свирепо помотала головой и поморгала, чтобы глаза важно заблестели. Она не разумела толком, что случилось, да как она тут оказалась, но одно поняла: сделать ей что-то плохое мужики не собирались.

— Ладно, — он нехотя вздохнул и потянулся в ее повязке, и Яромира от нетерпения замерла. — Но не вздумай кричать, а то… заколю тебя.

Первый глоток воздуха ртом показался ей упоительным, несмотря на сырость, затхлость и гниль, которой была буквально пропитана землянка. Она облизала сухие губы и спросила хриплым от длительного молчания голосом.

— Кто вы такие?

— Не твоего умишка печаль! — рябой Щука подал голос с лавки и гоготнул. — Сиди да помалкивай.

Яромира, страстно желая огрызнуться, себя все же сдержала. Не хотела вновь сидеть с вонючей тряпкой во рту.

— Все ладно будет, — вдруг заговорил с ней мужик, который снял повязку со рта. — Посидишь тихонечко и к батьке вернешься.

— Ведаешь, кто мой отец?

— Да кто же про славного князя Ярослава не ведает, — тот развел руками и покачал головой, словно говорил с несмышленым ребенком. — Все, молчок.

Мужик отошел и вернулся на лавку, вновь усевшись к ней спиной. Яромира прислонилась затылком к холодной стене и запрокинула голову, вглядываясь в грязный потолок. Она никак не могла постигнуть происходящее.

Ее ударили по голове и бросили в эту землянку, но намеревались вскоре вернуть отцу?.. Зачем же ее тогда похитили?.. И кто?.. И кто эти мужики?.. Совсем они за себя не страшились? Ведали ведь, чья она дочь. Неужто думали, отец их пощадит, коли вернут княжну, которую сами же и украли?..

Это если отец будет тебя искать. После всего, что ты натворила.

Зашептал Яромире мерзкий внутренний голосок, что внезапно прорезался.

И он был прав. Она очень, очень, очень виновата перед отцом. Княжна даже зажмурилась, все хорошенько припомнив. Как согласилась пойти с Вячко туда, куда не следовало — верно, напрасно она тайком глотнула на пиру хмельного меда из батюшкиной чарки. И как княжич Воидраг возник за их спинами на том клятом пригорке. И как сцепились они с Вячко, покатились по земле и упали с холма.

Несколько седмиц назад

Огромное, бескрайнее море раскинулось так далеко, как хватало взора.

Еще будучи безусым мальчишкой, он все хотел вызвать: а что лежит дальше, за линией горизонта? Где конец у огромных, серых волн, таких же мрачных, как небо над страной варягов. За любопытство ему каждый раз попадало от отца: Харальду, которого тогда еще не прозвали Суровым, надлежало стать вождем и думать совсем об иных вещах. Как одолеть врага, как не запятнать свою честь, как построить драккар и наградить за службу хирд*.

Мечтания о дальних странствиях и берегах, по словам отца, следовало оставить больным и хилым. Им, ни на что негодным, самое то было пускать слюни на горизонт да глядеть вперед, глупо хлопая пустыми глазами, мечтать о несбыточном.

Харальд Суровый повзрослел и думать о том, что лежало вдали, за кромкой моря, почти перестал. Но порой, как сейчас, когда стоял он на вершине скалы да любовался раскинувшейся перед ним темной, неистовой гладью с пенными хребтами, детские мысли к нему возвращались. Быть может, однажды родиться среди норманнов муж, который доплывет до самого края. Но это будет не он.

Он узнал шаги человека, который поднимался к нему по крутому склону, и даже не повернулся к нему.

— Харальд, — его племянник Ивар, сын старшей сестры, остановился в нескольких шагах позади, не решившись подойти к конунгу вплотную. — Прибыли посланники от Рёрика*. Ждут тебя.

Мужчина мотнул головой, что могло бы сойти за кивок. Его люди разбивали внизу под скалой лагерь. Он видел, как в соседнюю гавань зашел еще один драккар — со знакомыми парусами и со щитами, вывернутыми белой стороной: символ мира. Он узнал знамена Рёрика, еще когда корабль лишь показался вдалеке.

Харальд заскрипел зубами. Он мыслил, они с ним они все обговорили на тинге*. Но нет. Ютландскому конунгу все было мало.

Развернувшись, он мазнул неприветливым взглядом по Ивару. Тот едва скрывал жадное предвкушение. Уже готов был вот-вот сорваться с места, вздеть на драккар кровавые щиты* и отправиться крушить все, что попадется по пути.

И Новый Град, разрази его Один.

Харальд поправил теплый, подбитый мехом плащ и зашагал вниз со высокой, отвесной скалы. Ивар — молодой, сопливый щенок — последовал за ним едва ли не вприпрыжку. Почему-то мальчишка думал, что Харальд изменит свое решение, которое провозгласил на тинге.

Ведь Рёрик отправил людей, чтобы попросить его во второй раз, а такого прежде никогда не случалось. Но Харальд свое слово уже сказал и отступаться от него не намеревался.

В Новый Град бить русь он не пойдет.

И хирд свой уведет как можно дальше от Гардарики*. Туда, где живут слабые люди и слабые воины.

Когда Харальд спустился на берег, его люди уже успели установить навесы и запалить небольшой костер. Сегодня они поедят горячего. Ему навстречу шагнул кормщик и правая рука: Олаф, ходивший на корабле еще с его отцом. Когда Харальд разругался с отцом и покинул родной берег, немногословный кормщик ушел вместе с ним.

— Прислал брата, — сказал он и сплюнул в сторону. К Рёрику он особой приязни не питал.

Конунг кивнул и, мимолетно коснувшись его плеча, зашагал дальше. Ивар следовал за ним по пятам, настолько восторженный, что у Харальда чесались кулаки задать ему хорошую трепку.

— Будь здрав, конунг Харальд Суровый, — Трувор, младший брат Рёрика, заговорил первым, и это было верно.

Он же пришел к Харальду, а не наоборот. Его сопровождал совсем небольшой отряд: дюжина викингов выстроилась у него за спиной. Прикажи Харальд, и его хирд смял бы их в мгновение ока.

— И ты будь здрав, Трувор, — кое-как вытолкнул из себя конунг.

Налетевший ветер подхватил его незаплетенные волосы цвета молодого меда. Когда викинг спускался с корабля и ступал на берег, он распускал прическу, которую носил на драккаре. Которую носил во время кровопролитных сражений.

За правым плечом Харальда выросла суровая фигура Олафа. Скрестив на груди руки, кормщик смотрел на Трувора, словно на коровью лепешку. Смутьянов он терпеть не мог.

— Мой брат послал меня спросить: стоишь ли ты на том, что сказал на тинге? Отчего не желаешь присоединиться к Рёрику и пойти бить русь? Новый град уже у нас в руках, — и Трувор, потрогав длинные, наполовину седые усы, резким жестом схватил кулаком воздух.

Его люди согласно загудели. Харальд же не повел и бровью. Ветер трепал полы его выцветшего от времени и задубевшего от соли плаща. Меховая опушка лежала на широких, мощных плечах. Шнурок, на котором висел оберег Одина, выглядывал из раскрытого ворота теплой, шерстяной рубахи.

— Нет, — только и сказал он. — В Гардарики я не пойду.

У него за спиной разочарованно и раздраженно зашипел сопляк Ивар, и конунг нахмурился. Сын его сестры заслужил трепку.

— Но почему⁈ — Трувор сжал кулаки и шагнул вперед.

В голове у него не укладывалось, как мог Харальд дважды отвергнуть столь щедрое, милостивое предложение Рёрика. Дважды! Они следовали за ним от самого тинга, убили на это добрых десять дней, напрасно морозя задницы на ветру и холоде, пока сам Рёрик и Синеус правили к берегу Нового Града.

Яромира не нашлась.

Зато сыскался княжич Воидраг.

Его, пьяного в таком виде, что даже лыка не вязал, привели в терем Чеслава и Стемид. А нашли недалече от места, на которое указал Вячко: где случилась промеж ними драка. Рядом с вусмерть упившемся Воидрагом валялся пустой до последней капли бурдюк, от которого разило хмелем. Стемид и Чеслава решили, что княжич отправился заливать горе после того, как до полусмерти избил безоружного кметя.

Воительница свои мысли при себе держала, но не могла не думать, что словно сама Макошь отвела Яромиру от гнилого жениха. Жаль, что таким лютым способом…

Они вернулись в терем уже глухим вечером, когда давно стемнело, и на небе показалась луна. Среди пламени факелов и кметей, что стояли стражей на стене и подле ворот, ярко выделялось лишь одно светлое пятно: князь Ярослав дожидался их возвращения, забравшись на частокол. Он ушел, когда разглядел в фигуре, распластавшейся на коне, княжича Воидрага.

Чеслава вздохнула и отвела хмурый взгляд. Теперь вся надежда была на десятника Горазда, который по приказу князя отправился с отрядом по всем близлежащим деревням да поселениям.

— Доволен, щенок? — Стемид обернулся на Вечеслава.

Тот плелся позади них с Чеславой: пока искали княжича, воительница подсобила ему умыться да перевязала, наконец, рану на боку, но выглядел кметь скверно. А как стало ясно, что с княжной взаправду беда приключилась, то с его лица последняя краска сошла. Остались токмо синяки да ссадины.

— Оставь его, — Чеслава посмотрела на Стемида.

Хоть и воевода он, а не побоялась ему указать.

Мужчина скривился и дернул себя за рыжий чуб. Весь его вид говорил: баба, что с нее взять! Воительница не повела и бровью. И без него будет, кому мальчишку заклевать. Неизвестно, что князь решит. Это нынче он надеялся, что дочка вскоре сыщется… А коли нет?..

— Кого ты защищаешь? — Стемид с осуждением покачал головой. — Али забыла, что он натворил?

— А тебе легче станет, коли он на собственный нож упадет? — неласково огрызнулась воительница. — Что сделано, уже не воротишь. Об остальном не нам судить… Ему перед князем ответ держать. Да и перед самим собой.

Стемид после ее слов малость поостыл да горячиться перестал, но себе за спину косился все с тем же недовольством.

Он весь день так косился, хотя Вячко вел себя тише воды, ниже травы. Чуть ли не ползком по всему пригорку прошелся — тому, где в последний раз видел княжну. Каждую ямку, каждый выступ осмотрел, словно верил, что Яромира под землю провалилась, и вот-вот ему прямо в руки обратно свалится. Даже нашел что-то: кусок старой фибулы, застежки для плаща. Стемид сперва выбросить порывался. Желчно кривил губы да говорил, что, верно, в предыдущие разы сам Вячко и обронил.

Чеслава этот кусок себе забрала. Лучше князю отдать, и тот пусть рассудит. А у нее на душе спокойно будет. Мало ли что.

Ярослав встречал их у ворот. Брезгливым, презрительным взглядом окинул княжича, которого подоспевшие ратники из его дружины в три пары рук сняли с коня. На своих ногах Воидраг по-прежнему стоять не мог.

— Отыскалась пропажа, — скривился князь. — Напрасно, стало быть, воевода Видогост сам на поиски отправился.

— Пошто он сам сунулся? — переспросил Стемид.

— Нет у него к нам веры, — Ярослав желчно усмехнулся. — Обещался поутру уехать, коли княжич найдется.

— Стало быть, не будет союза… — начала было Чеслава и сама себя оборвала поспешно: нашла время, когда о таких вещах говорить!

— Стало быть, не будет, — жестко сказал князь.

Воительница за его спиной переглянулась со Стемидом. Вся гридь ведала, как Ярослав Мстиславич искал этого союза. Как важен он был для Ладоги.

— Княже, — Чеслава шагнула вперед, достав из мошны найденный Вечеславом обломок фибулы. Она протянула его на ладони Ярославу. — Вот, отыскали на пригорке том. А больше ничего…

— Хм, — князь взял вещицу и повертел в руках. — Чудно. Фибула-то золотая.

— Это Вячко нашел, — быстро сказала Чеслава и тот же пожалела о своих словах.

Мужчина потемнел лицом и смял осколок в кулаке. А затем бросил его на землю, словно тот жег ему руку.

— Собери поутру моих воев в гриднице, — Ярослав повернулся к Стемиду и заговорил совсем о другом. — Рассудим, что делать станем.

Дождавшись быстрого кивка, он развернулся и зашагал в сторону терема. Мимо дернувшегося к нему Вячко прошел, как мимо отхожего места, подобрав полы плаща, чтобы ненароком не коснуться. Кметь так и застыл, глядя прямо перед собой пустыми, полубезумными глазами. Когда Ярослав скрылся в тереме, от крыльца отделилась тень стоявшего там воина, и к сыну подошел воевода Будимир.

Чеслава поспешила уйти, чтобы не стать невольным видаком того, что для чужих ушей не предназначено, но не успела. Потому что воевода, так и не взглянув на Вячко, сказал.

— Ты мне больше не сын, — потом подошел и содрал с него, несопротивляющегося, воинский пояс.

Долго возился неверными, непослушными пальцами с застежкой, а Чеслава, словно к земле приросла. Ноги налились свинцом, она и хотела бы отвернуться, скрыться, чтобы не видеть эту невозможную, невообразимую кару, но не могла.

Яромира споткнулась и чуть не упала. Грубая веревка, которой были связаны руки, натянулась, когда идущий впереди мужчина дернул ее на себя, заставив княжну семенить.

— Ну! Пошевеливайся! — велел Щука.

— Я тебе не телок на торгу, — огрызнулась Яромира и смахнула со лба пот внутренней стороной локтя.

— Ишь ты, — присвистнул Рысь. — Какая болтливая оказалась. Может, тебе рот обратно заткнуть?

Если бы могла, княжна испепелила бы его взглядом. Ее глаза полыхнули яростью, которую часто можно было увидеть в глазах ее отца, князя Ярослава. Но язык она прикусила: бежать по лесу с кляпом станет и впрямь невыносимо.

Третий мужик — самый молчаливый из всех, имени которого она до сих пор не знала — обернулся и махнул им рукой.

— Чего застыли? — недовольно пробормотал он. — Уж скоро солнце встанет!

Щука и Рысь рванули вперед, и Яромира — следом. От усталости она едва переставляла ноги. Сперва ее бросили, связанную и неподвижную, почти на целый день в землянку, а после едва ли не взашей вытолкали наружу и заставили бежать до колющей, острой боли в обоих боках. Ей не хватало воздуха, и она рвала горло и легкие, пытаясь нормально вдохнуть. Но лишь еще пуще их обжигала.

По лесу Яромира брела, словно слепая. Она не узнавала ладожской земли, хотя знала, что пока они не могли уйти так далеко. Но все казалось ей чужим. Черным и пугающим. Деревья скрипели и шелестели на ведру, их тонкие ветки раздирали одежду, вытаскивали пряди из растрепанной косы, стегали по лицу. Коряги и торчащие корни так и норовили броситься прямо под ноги, и уже не раз и не два Яромира пребольно о них ударялась, пачкая свои хорошенькие, ладные сапожки. Вдалеке выли волки, всюду ей слышались звуки диких зверей, их злой рык.

— Пошевеливайся! — рябой Щука дернул веревку безо всякого повода, и Яромира оскалилась ему в спину.

Он упивался властью над княжной. Ее зависимым, беспомощным положением.

Ей уже казалось, что он и подговорил-то Рысь выкрасть ее лишь за тем, чтобы не делиться властью с воеводой Видогостом.

Да. Тихие омуты глубоки.

Оказалось, лютая гниль сидела в сердцах мужиков, что еще седмицу назад жили-поживали в избах со своими семьями и ведать не ведали, на что будут способны ради звонкой монеты.

Когда воевода Видогост — злющий, встрепанный — толкнул дверь землянки с такой силой, что та едва не отлетела, Яромира не поверила тому, что видела. Может, все же забылась она тяжким, лихорадочным сном в тереме? Вот-вот очнется, а рядом — матушка, отец, братья и маленькая сестра…

Но сколько бы она ни моргала, морок перед глазами не исчезал. Словно завороженная, глядела княжна, как воевода, пригнувшись, шагнул в землянку да пнул со всей дури лавку. И такова была его злость, что скамья перевернулась, а сидевший на ней Щука отлетел аж к стене.

— Еще день побудьте тут с ней, — мрачно велел Видогост, даже не глядя в сторону Яромиры.

А она-то, как уразумела, что не снится ей ничего, впилась в него пламенным взглядом и не отворачивалась ни на мгновение.

— Ты нам заплатить обещался! — рябой Щука взвился на ноги с грязного, вонючего пола, и воевода посмотрел на него, словно на пыль у себя под сапогами.

— Молчи, холоп. Не то ни гроша не получишь, — посулил он и потряс перед лицом уродливого мужика тяжелым кулаком.

— Охолонь-ка малость, — Рысь шагнул к нему и примирительно поднял руки. — Мы с тобой об ином сговорились. Еще день — так плати вдвое больше!

— Ах ты, пес вонючий! — и резким ударом Видогост завалил того на пол. — Еще смеешь мне, княжескому воеводе, указы чинить? Да я твою голову размажу об стену и не запыхаюсь! — взревел он и сызнова пнул лавку.

Когда в землянке повисла тишина, и напуганные мужики замолчали, решив, что перечить ему нынче — гиблое дело, Видогост вновь заговорил. Сперва всех троих обвел пристальным взглядом, потом откашлялся, прочистил горло и сказал.

— Завтра к ночи за ней вернусь. Серебра вам принесу. Все. И будет с вас.

За ним не успела захлопнуться дверь, как Щука смачно сплюнул ему вслед. И тогда у Яромиры от страха прошелся по хребту холодок.

— Надует он нас! Правду княжна сказывала, зарубит нас, и вся недолга! — он сжал в кулак мозолистую пятерню. — Уходить надобно, и ее с собой заберем. Сами князю отдадим и денег с него по весу дочки возьмем! Этот нам не потребен!

Пререкались они совсем недолго, и уже вскоре трое мужчин распахнули дверь землянки и вытолкнули Яромиру на свежий воздух. Упоительный, свежий воздух. Она жадно глотала его и не могла надышаться, но долго стоять ей не позволили. Щука обмотал ее руки веревкой теперь, а другой конец сжал в кулаке.

— Ступай, княжна, — велел он и положил ладонь на плечо Яромиры.

Та сбросила его руку и скользнула в сторону на пару шагов. От его сального прикосновения повеяло чем-то очень, очень нехорошим. Недобрым.

В лесу Яромире стало гораздо страшнее, чем было в землянке. Там-то она, поразмышляв, решила, что никакой беды с нею не случится. Никто ее обижать не станет, и уже очень скоро она вернется в терем, увидит отца и матушку…

Но нынче же все ощущалось по-другому. Решив предать воеводу Видогоста и забрав с собой его добычу, мужчины враз круто все изменили, и больше княжна уже не мыслила себя в целости и сохранности.

— Я должен ехать.

Заложив руки за спину, Ярослав стоял в горнице у небольшого оконца и наблюдал за тем, как на подворье сотник Стемид дурачился с Мстиславом, младшим княжичем, и Жданом — сыном Рогнеды, названным в честь ее молодшего брата, убитого хазарами много, много зим назад. Крутояр в их забаве участия не принимал и бродил неприкаянной тенью вдоль частокола, волоча за собой по земле деревянный меч.

— Я должен ехать, — повторил он и услышал за своей спиной лишь тяжелый вздох.

Он обернулся через плечо: Звенислава сидела на лавке, глядя в пол.

Минула почти уже седмица, как пропала Яромира.

В заброшенной, гнилой землянке, на которую указал воевода Видогост, они никого не нашли, хотя тот божился Перуном, что лишь прошлой ночью оставил в ней княжну с каким-то мужичьем. Князь велел пустить по следу своих охотничьих лаек, но беглецы то ли были удачливы, то ли не так глупы, и перешли вброд несколько ручьев.

Псы их потеряли.

Тогда Ярослав снарядил людей и поставил в их главе десятника Горазда, которому доверял, как себе. И вот уже который день они вдоль и поперек прочесывали лес, ища в глубоких расщелинах и оврагах, забираясь на холмы, утопая по пояс в болоте…

Ладожское княжество было велико, и впервые на своей памяти Ярослав проклинал необъятные просторы, что достались ему от предков. За такую лютую неблагодарность он заслуживал любую из кар, на который был щедр громовержец Перун, но он не боялся ни одной из них.

Боги уже забрали его дочь.

Вздохнув, Ярослав потряс головой, сбрасывая с себе морок, и подошел к жене. Присел перед ней на одно колено и сжал безжизненные, ледяные пальцы в своих ладонях. Звенислава подняла голову и неумело улыбнулась, смотря на него. Ее зеленые, болотные глаза выцвели за последнюю седмицу из-за пролитых слез. Лицо похудело, а меж бровями залегла новая складка, которой Ярослав прежде не помнил.

Раньше жена часто улыбалась, но теперь уголки ее губ были печально опущены.

— Поезжай, — ровным голосом сказала Звенислава. — Коли будут вести… тотчас пошлю за тобой.

Два дня назад, ранним утром, в ладожский терем примчался гонец: созывалось княжеское вече. Угроза из Нового Града, над которой Ярослав седмицей раньше лишь посмеялся, оказалась много серьезнее, чем он мыслил.

Да. Тогда он улыбался, читая послание варягов. Склонитесь, покоритесь, откупитесь данью… Он много и часто тогда смеялся, размышляя над скорой дочкиной свадьбой. Над новым союзом для ладожского княжества.

Нынче все было иначе.

— Я потребую голову Видогоста, — сказал он глухо и хрустнул кулаком. — Голову и великую виру.

На княжеском вече они поговорят не только про требования какого-то безвестного Рюрика из Нового Града. Ярослав привезет воеводу Видогоста, чтобы тот сознался в содеянном и рассказал, как злоумышлял против ладожского князя и своего брата — залесского князя. Как задумал расстроить грядущее сватовство, и случай подвернулся сам собой. Он проследил за Воидрагом, который следил за Яромирой и Вячко, и похитил княжну, когда оба юноши сцепились меж собой, позабыв обо всем. Посулил какому-то мужичью серебра и велел стеречь Яромиру в землянке. Пока все не уляжется, не успокоится.

Сильно, очень сильно чаял Видогост увидеть свою дочь женой княжича Воидрага. Так сильно, что решился пожертвовать чужой дочерью.

За деяния его брата Ярослав потребует от залесского князя и виры, и обещанного союза.

И тогда, быть может, он вернет княжича Воидрага отцу. А пока погостит тот в Ладожском тереме.

Как ценнейший заложник.

Из злых своих мыслей Ярослав вынырнул, когда ладонь жены ласково огладила его щеку, изборожденную старым шрамом.

— Возьми с собой Крутояра. И… Вячко. Увези его из терема.

Князь и при имени сына вскинулся недовольно. А уж когда услыхал про кметя, на которого до сих пор спокойно глядеть не мог, и ладони сами собой в кулаки сжимались, когда тот попадался ему на подворье…

Но маленькая рука жены удержала его на месте, не позволив взвиться на ноги и отскочить в сторону. Звенислава смотрела на него настойчиво и непреклонно, и Ярослав вздохнул. Он уже знал, что уступит ей.

— Вячко за свое ребячество и глупость заплатил сполна, — тихо произнесла княгиня.

Он не мог с нею спорить.

Он собственноручно высек мальчишку, а потом по подворью расползлись слухи, что Будимир выгнал сына из рода, и того у себя в избе приютила воительница Чеслава. Ярослав сперва мыслил поговорить со своим воеводой. Слишком уж круто тот рубанул с плеча… Руки отсечь — и то было бы меньшим наказанием для щенка, чем стать безродным. Но, обдумав, ничего говорить не стал. Собой он худо тогда володел, в самые первые дни.

— И потом… а коли… — Звенислава перешла на сбивчивый шепот и ненадолго замолчала, пережидая, пока горло и рот отпустит спазм из-за подкравшихся рыданий. — А коли нашей Мирошке нынче помощь нужна… и никто ей не подсобит… помысли только!

Ярослав кивнул, хотя до конца не разумел, о чем говорила жена.

Женщины.

Он и Чеславу, приютившую этого щенка, не понимал.

— Нам нужно пополнить запасы.

Харальд сидел на веслах наравне со своими людьми, когда кормщик Олаф остановился возле его скамьи. Конунг ничего не ответил: тряхнул головой, отбрасывая с лица волосы, и продолжил грести размеренными, отточенными движениями.

Но старого кормщика не могло смутить нежелание вождя отвечать. Он слишком давно и слишком хорошо знал этого упрямца, чтобы робеть при каждом косом, недовольном взгляде.

— И тебе нужно серебро, чтобы платить своим людям. У нас трюм ломится от добычи. Нам нужно остановиться на торг, — неумолимо продолжил Олаф.

Он стоял на палубе, широко расставив ноги, и вглядывался вдаль, приложил ладонь ко лбу и сощурив глаза. Погода благоволила им последние дни: море было тихим, спокойным, а ветер — попутным. Они на весла-то садились ненадолго, больше для того, чтобы размяться да не заскучать на корабле, чем по необходимости.

Харальд заскрипел зубами. То, что старый кормщик был прав, и знал это, не добавляло ему настроения. Он не хотел встречаться ни с кем из конунгов, с которыми громко спорил на тинге*. А сильнее всего не хотел видеть Трувора и его драккар. Не потому, что трусил — он был выпустил кишки любому, кто осмелился бы такое сказать.

Нет. Причина была иной. Ему снились дурные сны, а никакой уважающий себя вождь не может закрывать на такие предзнаменования глаза.

Все знали, что конунги говорили с Богами, с самим Одином.

Харальду являлись во снах окровавленные сородичи и багряное, пенившееся море; он видел проплывающие мимо тела родни и своих людей, изрубленные и иссеченные, и охваченную огнем Гардарики*, и маячивший вдалеке лик Рёрика, и бесчисленную рать, собранную конунгами русов…

Двух толкований быть не могло. Предзнаменование было дурным, как ни крути.

И потому он хотел увести свой корабль и людей как можно дальше и от места, которое считал домом, и от берегов Гардарики. Он хотел отправиться на юг, бить и грабить франков — кого угодно. Потому что бескрайнее багряное море из снов, посреди которого стоял он сам — с руками по локоть в крови — его беспокоило.

О том, что видел каждую ночь, как только закрывал глаза, Харальд не говорил никому. Ни старому кормщику, ни сыну сестры, ни своим ближайшим людям. Им это знать ни к чему. И частенько ловил на себе любопытные, недоуменные взгляды: куда спешил их конунг? Почему велел не останавливаться и уходить подальше от берега? Почему пропустили они уже несколько торговых городов?..

Харальд чувствовал эти взгляды хребтом. Тем самым, по которому бежал ледяной холод, когда ночью ему являлись вещие сны.

Еще никому не удавалось уйти от своей судьбы. Уйти от того, что сплели Норны*.

Но Харальд не стал бы конунгом, если бы не попытался. Если бы не делал невозможное.

Олаф стоял, возвышаясь на сидящим на скамье вождем, терпеливо дожидаясь ответа. Широкий ворот заношенной рубахи съехал в сторону, обнажив старый шрам на плече Харальда, перекрытый набитым рисунком. Узор из темно-зеленых, почти черных линий спускался вниз, шел вдоль лопатки и оплетал спину.

— Правь к берегу, — Харальд поднял голову и посмотрел на кормщика. — Задержимся на один день, не дольше. И сразу же возьмем курс на земли франков.

Вместо того, что кивнуть и уйти, Олаф остался на месте. Он всматривался в лицо конунга, которого не радовали ни погода, ни попутный ветер, ни спокойное море. Всюду на драккаре слышался смех и громкие, беззаботные голоса, но один лишь Харальд выглядел все более мрачным с каждым новым рассветом. Он и грести сел раньше, чем наступил его черед, и сказал, что не будет ни с кем меняться. Какие мысли он хотел вытравить из головы тяжелой работой? Что хотел позабыть?

Кормщик почесал густую, поседевшую бороду. Как будто Харальд ответит, коли он спросит. Зыркнет недобро и прогонит прочь — это Олаф знал наперед.

— Там будет Трувор, — сказал он наугад и прищурился, наблюдая за вождем. — Это последний крупный торг на морском пути. Они его не пропустят.

Лицо конунга не изменилось ни на чуть. Но зато весло он дернул на себя резче обычного, и с такой силой, что его отбросило назад на скамье. Конечно, он усидел. Еще не родился такой конунг, который упал бы на своем драккаре. Но Олафу было достаточно того, что он увидел.

— Довольно, — Харальд раздраженно посмотрел на мужчину. — Тебе нечем заняться на моем драккаре, кормщик, кроме как впустую тратить время на глупую беседу?

Даже по имени его не назвал. Олаф спокойно пожал плечами и ушел, решив, что достаточно на сегодня испытывал терпение своего конунга. Когда он занял привычное место на корме, к нему подскочил племянник Харальда — Ивар.

— Что он сказал? — с поспешностью, свойственной лишь юнцам, негромко проговорил он.

Олаф смерил его долгим взглядом.

— Поди да спроси, — хмыкнул и отвернулся, показывая, что не намерен продолжать разговор.

Ивар горячо выругался, припомнив владычицу мира мертвых богиню Хель. Олаф неодобрительно покачал головой. Ни к чему было поминать вслух правительницу подземного, темного царства. Но, видно, мальчишку с детства не приучили держать язык за зубами. А когда взялся учить Харальд на правах старшего родича, брата матери, было уже поздно.

Кормщик проследил за Иваром взглядом: тот ушел на противоположный борт, к компании молодых, зубастых волков, которые ходили на драккаре Харальда лишь вторую зиму. Племенник конунга что-то сказал им, а те недовольно забормотали.

Яромире снился дом.

Она была совсем-совсем еще малышкой, и женщина с добрыми глазами и тихим, ласковым голосом качала ее в люльке. Убаюканная и успокоенная, девчушка засыпала.

Из сладкого забытия ее выдернули голоса. Совсем иные. Грубые, хриплые. Мужские. Еще не открыв глаза, княжна поняла, что младенческая колыбель приснилась ей не просто так. Она и сейчас чувствовала, как ее качало.

Качало по волнам. На чужом корабле. На драккаре викингов.

Она застонала, когда воспоминания одно за другим обрушились на нее мощной лавиной. Как она скиталась по лесу, сбежав от своих похитителей. Как долгое время боялась выйти из тени деревьев, покинуть свое укрытие и ступить поближе к людям. Как ела ягоды и пила студеную воду из ручьев, как мерзла ночами без костра. Как украла в поселении молоко. Как решилась, наконец, показаться на свет, но никто, никто ей не поверил.

Никто не признал в замарашке в грязных, рваных тряпках княжну Яромиру из Ладоги.

А затем она вспомнила, как викинги загнали ее на берег, и она уже простилась с жизнью.

Последним, что Яромира тогда увидела, стала сомкнувшаяся над ее головой водная гладь. Как ее спасли, кто, зачем — ничего из этого в ее памяти не отложилось. Может, и к лучшему.

Несколько минут она набиралась сил и храбрости, чтобы открыть глаза. Сквозь дрожащие веки и ресницы бил свет. Мелькали тени, то и дело перегораживая солнце. Звучала грубая, гортанная речь. Резкая, словно удар меча, и такая же хлесткая. Язык викингов. Она неплохо понимала его на слух, но сама могла сказать лишь пару фраз: как-то в особенно студеную зиму, когда они безвылазно сидели в тереме, отец от скуки взялся их учить.

При мыслях о доме и родных защипало в носу, и Яромира сердито им хлюпнула. И, наконец, открыла глаза.

Первым, что она увидела, была занавесь, на скорую руку сооруженная из плаща с чужого плеча. Спиной Яромира упиралась в высокий борт корабля, лежала она на холщовых мешках, брошенных друг на друга, и занавесь скрывала ее от любопытных взглядов. Лишь с одной стороны княжна могла увидеть кусочек корабля: пустую скамью для гребцов, на которой никто сейчас не сидел.

Позади скамьи виднелось серое, затянутое облаками небо, через которые порой пробивались солнечные лучи. На кораблем кружили и истошно вопили чайки. Волны с шипением разбивались о его гладкие борта и отступали, чтобы вновь вернуться.

Яромира пошевелилась, расправляя плечи, неловко задела занавесь и чуть не обрушила все нехитрое крепление, держащееся лишь на честном слове. Вокруг на мгновение стало тихо, потом прозвучали недовольные, злые голоса нескольких мужчин, смех, заставивший княжну поежиться. Потешались ведь явно над ней. Но шум оборвался, когда воздух разрезало одно короткое, негромкое слово.

Говорил вождь.

Яромира узнала, потому что не единожды слышала, как говорил со своей дружиной ее отец-князь.

Чужая, ровная поступь отозвалась в теле княжны россыпью мурашек на плечах и спине. Она сжала кулаки и вскинула голову, чтобы ничем не выдать свой страх. Она знала, что выглядит жалко. Жалким было и ее положение, но сдаваться Яромира была не намерена.

Мужчина обошел ее хлипкое укрытие и опустился на скамью как раз ровно напротив княжны. Он наклонился вперед и уткнулся локтями в широко расставленные бедра, чтобы Яромира могла его видеть.

Напротив нее сидел тот самый человек, который накануне вечером ступил на берег и помешал толпе ублюдков сотворить с ней то, что они намеревались. Тогда она плохо разглядела его и еще хуже запомнила; теперь же времени хорошенько рассмотреть вождя у нее было в достатке.

Яромира скользнула взглядом по закатанным рукавам рубахи, обнажавшим руки с проступившими жилами; по широкому, не завязанному вороту, из-под которого выглядывали чудные линии, будто вбитые прямо в кожу; по короткой бороде и волосам до плеч цвета липового меда; по плотно сжатым губам; по не раз ломанному, искривленному носу с горбинкой и, наконец, заглянула ему в глаза. Цвета небесной синевы.

И тотчас отвернулась.

Чуть пониже груди у нее противно, тоскливо засосало так же, как в далеком детстве, когда вместе со старшей сестрой они баловались, а потом боялись и ждали, что скажут отец и матушка. Нынче Яромирой завладело то самое ощущение липкого, противного страха, стоило ей встретиться взглядом с человеком, от которого теперь зависела ее судьба.

— Мое имя — Харальд, — закончив рассматривать ее, безо всякого выражения сказал мужчина на родном языке Яромиры. — Как ты оказалась так далеко от дома, дочь Ярислейв-конунга?

— Куда мы плывем? — спросила княжна.

Она сидела на коленях на палубе и смотрела на мужчину снизу вверх, и он возвышался над нею подобно скале, раз за разом напоминая об ее уязвимом, зависимом положении. Но подниматься и покидать свое убежище княжне было всяко страшнее, и потому она лишь вздохнула и разгладила на коленях остатки того, что когда-то являлось поневой. За время ее странствий ткань поистрепалась, узор поблек из-за солнца, грязи, воды и травы. Поистрепались не только нижние юбки. Невольно Яромира поднесла ладонь к шее и сжала ворот рубахи. Он давно уже растянулся…

— Я спросил тебя.

Мужчина — Харальд — чуть нахмурил брови, когда вместо ответа на свой вопрос услышал лишь новый. Яромира досадливо вспыхнула, но очень быстро остыла. Корчить гордую княжну ей было нынче не с руки.

На четвертый день пути, у самой границы ладожских земель, отряд князя остановился на ночлег в небольшом поселении. Оно было последним из тех, что находились под защитой Ярослава. Уже на утро им предстояло перейти реку и оказаться в чужом княжестве.

Князя в этих краях привечали нечасто, и люди расстарались. Натопили баню так жарко, что и после третьего пара из нее все выскакивали алые с головы до ног и сладко ныряли в по-осеннему холодную заводь. Староста велел вытащить наружу столы и накрыть там пир, и жители принесли, кто что мог, но непременно все самое лучшее.

Чеславе подобное было в диковинку. Она нечасто сопровождала князя в мирное время. Обычно он оставлял ее в тереме, вместе с княгиней, когда по весне или по осени объезжал свои земли. Когда же в ладожское княжество приходила война, то было уже не до пиров и не до чествований. Они нигде не останавливались и проносились мимо всех поселений, и лишь изредка брали что-то из рук высыпавших на дорогу людей, которые хотели проводить в дальний путь дружину.

Потому-то нынче Чеслава и поглядывала удивленно по сторонам, наблюдая, как женщины все несли да несли на ломившиеся от снеди столы новые горшки и миски. Князя здесь любили.

Банька после четырех пыльных дней пути заставила воительницу размякнуть и расслабиться. Коли постараться, то и вовсе можно было забыть обо всем, что произошло. Про пропавшую княжну, про вече да варягов, прочно обосновавшихся в Новом Граде.

Чеслава покосилась на князя: тот сидел во главе стола и толковал о чем-то с местным старостой. Дружинники негромко переговаривались, осторожно прикладывались к чаркам с хмельным медом: Ярослав посулил наказать, коли кто переберет, и проверять на себе никто не желал.

За столом сыскался бы только один понурый, хмурый кметь. Мрачный Вячко сидел поодаль ото всех, на самом-самом краю лавки. Почти не ел, а пил еще меньше. Чеслава приглядывала за ним краем глаза, но не подходила и не заговаривала.

Было такое горе, которое человек должен переживать сам.

— Отец! — тишину опустившегося на поселение теплого осеннего вечера разрезал звонкий голос Крутояра.

Мальчишка, запыхавшись, бежал наверх по крутому холму, следом за ним семенила местная ребятня. Княжич вместе с ними ловил рыбу в реке, но что-то или кто-то их всех встревожило и вспугнуло.

— Там всадники… — остановившись напротив столов, выпалил он и согнулся пополам, упираясь ладонями в бедра. — На том берегу… и дым валит.

Люди всполошились. Ярослав поднялся со скамьи и подошел к сыну, а следом за ним встала и вся дружина. Они были без оружия, без брони — нашто вздевать ее после бани. Теперь же Чеслава нервно поглядывала в сторону избы старосты, где они сложили свои мечи и щиты. Подозвав жестом Вячко, она указала себе за спину и что-то негромко шепнула на ухо. Кметь понятливо кивнул и ускользнул прочь, никем не замеченный: все глядели на княжича и толпившуюся вокруг него детвору.

— Какие всадники? — спросил Ярослав.

Чеслава глубоко втянула носом воздух. Почудилось ей, или и впрямь едко запахло дымом?

— У них на знаменах двузубцы, — скороговоркой выпалил Крутояр.

В ладожском тереме он подслушал немало чужих, не предназначенных для его ушей разговоров, чтобы знать, что двузубцы на своих знаменах вышивали варяги.

Вновь Рюрик.

— Куда они скачут? — Ярослав помрачнел на глазах.

— Туда, — Крутояр махнул рукой в противоположную от себя сторону. — Мы их сбоку увидали.

Изменившийся ветер донес теперь уже до всех горький запах дыма, и Чеслава поняла, что ей не почудилось. Князь привычным жестом сунулся к поясу за ножнами и досадливо выругался сквозь зубы. Он забыл, что был нынче не при оружии.

Вячко вовремя вырос за спиной у Чеславы. Он держал в руках с десяток воинских поясов и мечей старших гридней и принялся молча их раздавать. Приняв свои ножны, Ярослав мазнул по кметю внимательным взглядом, но ничего не сказал. Он шагнул вперед, и дружинники, кто был при оружии, последовали за ним. В спины им доносились взволнованные голоса жителей общины. Вторя взрослым, от испуга захныкала детвора.

— Ты куда пошел? — Чеслава оглянулась и увидела, что за ними под шумок увязался княжич. — Отец уши надерет.

— А ты ему не говори, — мальчишка сверкнул дерзкой улыбкой, и воительница покачала головой.

Они дошли до обрыва, внизу которого протекала река и росла небольшая дубовая рощица. С того места до чужих земель оставалось меньше одного полета стрелы: спуститься к берегу да перейти по шаткому мосту, и окажутся они в маленьком Велеградском княжестве. Все вокруг было как на ладони: они видели и густые леса, и убранные к зиме поля, и низины, и холмы, и даже болотце где-то вдалеке. А еще высоченный столп густого, сизого дыма. В вечерней тишине крики людей разносились далеко-далеко, на много полетов стрел, и потому те, кто стояли на холме, их хорошо слышали.

Одно с другим сопоставить было нетрудно. Огромный столп черного дыма, что взвивался в небесную высь; крики людей; всадники с двузубцами Рюрика; небольшое Велеградское княжество, неспособное выставить рать…

Кмети зашумели, переговариваясь. Чеслава и сама поймала себя на том, что почти вытащила из ножен меч.

Она покосилась на князя: с застывшим лицом тот стоял впереди всех на шаг и, уперев ладони в бока, глядел прямо перед собой. На черный густой дым. Горели избы и клети, горели овины с убранным зерном, горели люди…

— Вздевайте щиты, — велел Харальд, как только заметил вдали драккар Трувора.

В груди плескалось нехорошее, мрачное торжество. Он радовался предстоящей битве. А в том, что ей быть, он не сомневался.

Он был слишком, слишком зол и хотел выплеснуть свой гнев. Лучше, чем в бою, и придумать ничего было нельзя. Быть может, ему улыбнется златовласая Фрейя*, и он отсечет Трувору голову?.. То-то будет потеха.

Он казнил двух хирдманинов за неподчинение приказу, за ослушание. И пощадил щенка Ивара, чтобы тот вновь — второй раз за неполный день — пошел наперекор слову вождя. Драккар Трувора — это благословение для его племянника. Харальд посадил его на весла, а сам весь остаток дня потратил на мрачные размышления. Какое наказание придумать Ивару, чтобы не убить, но, наконец, остановить зарвавшегося мальчишку?..

Будь на его месте кто-либо другой, не сын сестры, конунг не сомневался бы. И тело наглеца уже кормило бы рыб вместе с телами тех двоих, кого он казнил утром.

Но свою родную кровь Харальд проливать не решался. Пока.

Но, видит Один, он был близок, очень близок к этому, когда оттащил Ивара от дроттнинг. Когда разглядел у той на шее пятна от его жесткой хватки. Он был готов зарубить племянника прямо на месте. Уже положил ладонь на рукоять меча, но Олаф вовремя с ним заговорил. И непоправимое не случилось.

На этот раз.

Пока его люди готовились к битве, радостно, возбужденно переговариваясь, Харальд поманил к себе старого кормщика и кивком головы указал на противоположный конец палубы. Там, где сидела Ярлфрид*.

— Отвечаешь за нее головой, — сказал конунг, когда они подошли к девчонке поближе.

Та, высунувшись из своего убежища, внимательно прислушивалась к их разговору.

Олаф проглотил все возражения, лишь только вглядевшись в лицо Харальда. Молча, деревянно кивнул и поджал губы. По девчонке мазнул таким взглядом, что можно было и море до дна выжечь. Та же в ответ даже не дрогнула. Вскинула повыше подбородок, храбрясь изо всех сил.

Она была похожа на отца, каким Харальд его запомнил.

Для сына это благо.

Но не для дочери.

— Конунг, — позвала она неуверенно. Все же на его языке говорила она весьма скверно. — Ты отдашь меня им? — спросила звенящим голосом.

Она хотела выпрямиться во весь рост, но палуба качалась под ногами, и девчонке пришлось вцепиться в мачту, чтобы не рухнуть позорно на задницу.

Харальд был не в настроении болтать. Да и вопрос показался ему глупым без меры. Не стоило и рта открывать. Отдаст ее? Кому? Ублюдку Трувору?..

И потому он повел плечами и развернулся, намереваясь уйти. Но он совсем не подумал, как его молчание воспримет дроттнинг. По правде, конунг и не привык о таком думать. Зачем ему? Он вождь. Он приказывал, и его хирд подчинялся. Но впервые за долгое время перед Харальдом стоял не мужчина-воин, а девчонка.

И потому уже в следующий миг громкий голос Олафа заставил его резко остановиться и обернуться. Ярлфрид, которой в голову взбрело невесть что, метнулась от мачты к борту и приготовилась через него перелезть. Чтобы броситься в море, которое только и ждало этого, все шире и шире раскрывая волны.

— Я спрыгну, — погрозила она дрожащим голосом, вцепившись ладонями в жесткое дерево. Когда Олаф шагнул к ней, девчонка сдвинулась еще сильнее. Одно движение, и она соскользнёт за борт, даже коли сама уже не захочет.

— Стой, — негромко велел кормщику конунг.

Взгляд у Ярлфрид был совсем дурной. Бешеный. Харальд посмотрел ей в глаза и утонул.

— Ты отдашь меня им? — спросила дроттнинг с надрывов.

Пальцы у нее побелели от напряжения. Она едва-едва удерживала себя на месте. А под ногами у нее бушевала и плескалась черная бездна. Кому-другому Харальд даже не ответил бы. Махнул рукой и пошел бы прочь. Коли любо, пусть бросаются в море. Ему-то какая печаль? А грозный Бог Ньёрд только благодарен будет за очередную жертву.

Кому-другому Харальд бы не ответил, а ей — не мог.

Из-за этого конунг злился. На нее, на себя и даже на Трувора. Руки чесались схватить ее и в трюм посадить, и дверь снаружи подпереть, чтобы неповадно больше было.

— Не отдам, — сказал, и по бледным губам девчонки скользнула тень улыбки. И жгучий комок гнева и злости, что начал теснить ему грудь, желая вырваться на свободу, вдруг успокоился. Ему уже больше не хотелось крушить все вокруг.

— Полезай обратно, дроттнинг, — желая проучить ее, Харальд не двинулся с места.

Смогла на борт забраться, сможет и обратно перелезть, нехитрая наука.

Помедлив, Ярлфрид прикусила губы и принялась осторожно перебирать ладонями, ища опору. Она уже занесла ногу, чтобы перекинуть ее на палубу, но налетевшая волна ударила о борта драккара, подняла его над водою и резко бросила вниз. Девчонка потеряла равновесие, жалко вскрикнув, и завалилась на бок, оказавшись с другой стороны борта. Ее пальцы заскользили по гладкому, обточенному ветром и солью дереву.

Харальд и Олаф рванули к ней с двух сторон одновременно. Конунг стоял ближе, и он успел первым. Железной хваткой сжал ее запястья, когда она уже вот-вот была готова отпустить руки. Удерживая дроттнинг на весу, он втянул ее обратно, и, оказавшись на палубе, она буквально повисла на нем, не в силах стоять на ногах.

— Больно уж ты смурен, воевода.

Послание от князя, как и ведовской голос Рогнеды Некрасовны застали Стемида врасплох. Первый передал весть о том, что варяги выжгли дотла поселение на границе с ладожским княжеством. Вторая выжидательно смотрела на него с едва уловимой насмешкой.

Стемид как раз шел по гульбищу из терема, а женщина, бережно придерживая у груди горшок с киселем, направлялась в него.

Поворошив ладонью волосы на затылке, воевода лишь развел руками. Князь не велел болтать о сожжённой деревне. Да и без его приказа Стемиду никогда в голову бы не пришло трепать языком направо и налево!

Рогнеда вскинула темные, соболиные брови, но больше спрашивать ничего не стала.

— Мама! — запыхавшийся, взъерошенный сын в мокрой от пота рубашке мчался к ней со всех ног с заднего двора. — Мама, тяжелое? Давай я понесу, — остановившись напротив нее, Ждан уже протянул руки.

Женщина, не сдержав улыбки, покачала головой и крепче прижала к себе горшок.

— Это кисель для праздника. Тебе нельзя его трогать.

Стемид, невольно подслушав их разговор, приободрился. Завтра должны были отмечать Осенины, но обрушившиеся на ладожский терем несчастья совсем не вязались со светлым днем. То, что Звенислава Вышатовна все же решила, как и каждую осень прежде, устроить празднество, показалось воеводе добрым знаком.

Если бы еще не тревожные вести от князя…

Сожженное поселение не сулило ничего хорошо. Война подкрадывалась к Ладоге все ближе и ближе.

Хмыкнув, он покачал головой. Ярослав оставил его в княжестве своим наместником, и Стемид за прошедшее время успел хлебнуть невеселой княжьей доли так, что нынче был уже по горло сыт. В отличие от многих глупцов он никогда не мнил себя на ладожском престоле, справедливо считая, что выше головы не прыгнешь.

Теперь он вновь убедился, что всю свою жизнь был прав. Княжья ноша тяжела. Он дождаться не мог возвращения Ярослава Мстиславича.

— Дядька Стемид, — заговорил было Ждан, но Рогнеда, перехватив горшок одной рукой, второй несильно дернула сына за ухо и строго на него поглядела.

— Величай воеводу по батюшке! Ты не княжич здесь.

Малец вспыхнул и смутился, а воеводе отчего-то захотелось рассмеяться.

— Я не гордый, — он даже руки примирительно развернул ладонями вверх. — Пусть дядькой кличет.

Рогнеда покосилась на него неодобрительно — прямо как на Ждана — но при мальчишке спорить с ладожским воеводой не стала.

Их разговор прервал звонкий, взволнованный голос дозорного на частоколе.

— Десятник Горазд! Десятник Горазд едет! Да не с пустыми руками… — громко прокричал кметь, и сонное подворье ладожского терема загудело словно пчелиный улей.

— Княжну везет⁈ — Стемид в несколько шагов взлетел на частокол и остановился рядом с совсем юным кметем.

Тот смущенно потер нос и покачал головой: вместо княжны Яромиры за отрядом десятника пешими шагали два мужика, привязанные ко стремени одного из всадников.

— Эх ты! — воевода отвесил кметю затрещину. — Думай, что говоришь! Не с пустыми руками… так бы и сказал сразу, что везет пленников.

Опростоволосившийся кметь что-то пробормотал, но Стемид уже махнул на него рукой.

На подворье, меж тем, стояла страшная суета. Тотчас кто-то кинулся за княгиней Звениславой. Воевода же, спустившись, отправил отроков за сотниками, которых не было в тереме. Велел позвать и бояр: из тех, кому Ярослав доверял. И, вскочив на подведенного коня, вылетел через ворота: встречать десятника Горазда, возвращение которого так долго ждали.

Сам десятник и кмети из его отряда выглядели осунувшимися и изнуренными. В другой раз Стемид дал бы им всем отдохнуть: уставшим мужчинам истопили бы баню, собрали бы снеди на стол.

Но нынче времени на это не было. И хмурый десятник Горазд это понимал. И потому он, после короткого приветствия, дернул за веревку и подтащил поближе связанных мужиков.

Разглядев их, Стемид нахмурился. Оба смотрелись лесными жителями, которые давно не покидали дикой чащи: грязные, в каких-то лохмотьях, со следами крови и пыли на лицах.

— Третий подох, — мрачно поведал Горазд прежде, чем воевода что-либо спросил. — Они княжну Яромиру пленили и в избе сторожили.

Ладонь Стемида привычно метнулась к плети, что была вдета в голенище сапога. Схватив рукоять, он наотмашь хлестнул раз, другой. Мужики закричали. Один из них упал на колени и повалил за собой другого, пока пытался оборонить лицо от жалящего хлыста.

Вспышка ярости закончилась так же быстро, как и началась. Стиснув плеть до отпечатавшейся на ладони резьбы от рукояти, Стемид опустил руку.

— Господин, господин! — в два голоса запричитали мужики, не решившись подниматься из грязи и пыли, в которой они валялись. — Не убивай, не убивай…

«Добро, князя нет, — подумал вдруг воевода, у которого перед глазами до сих пор плясали кровавые мошки. — Зашиб бы их с горяча, потом жалел бы, что не поговорил сперва».

Он и сам ходил по тонкой грани, когда был готов вершить суд безо всякого суда. И лишь мысль о том, что он не имел такого права, удерживала его на самое краю.

Яромире не спалось.

Мерный плеск волн не убаюкивал ее, а пугал. Она очень хорошо помнила, как днем, когда началась битва, палуба уходила из-под ног, и тогда она чуть не плакала — так сильно хотела почувствовать под ногами твердую землю.

Руки и спина гудели от непривычной, непосильной работы. До самого вечера, пока не стемнело, она занималась, как умела, врачеванием ран воинов. Непреклонный Харальд заставил пройти через ее руки каждого раненого кроме тех, кто принадлежал вражеской дружине, и под самый конец Яромира дюжину раз пожалела, что решилась открыть рот и предложила конунгу помощь.

Она не чувствовала ни ног, ни рук. Лишь тупую ноющую боль.

К вечеру драккары вновь развернулись. Теперь носами они смотрели совсем в другую сторону.

Она пыталась спросить Харальда, куда они плывут, куда он ее увозит, но в ответ получала лишь молчание. Конунг был непробиваем, и в какой-то момент Яромира сдалась. Поняла, что прямыми вопросами ничего не добьется и решила пойти иным путем. Найти кого-то, кто ей расскажет. Только вот половина дружины глядела на нее волком, и это было так непривычно. В отцовском тереме ее любили. И всячески привечали, и никто не воротил от нее нос.

Здесь же все было иначе. Начать с племянника конунга, а закончить его кормщиком — стариком, который глядел на нее, словно на врага. И лишь когда она упомянула знахарку Зиму, про которую много слышала от матери, в его глазах что-то изменилось. Отчуждение во взгляде сменилось удивлением, но ненадолго, и вскоре вернулась неприязнь.

Жаль, что Харальд лишь посмеялся над ее просьбой дать нож. Тогда бы Яромира чувствовала себя чуть увереннее.

Она не была дурой. Знала, что она единственная девка на корабле среди жестоких, вспыльчивых мужчин. И так выходило, что Харальд был ее единственной защитой. Да, Яромира не была дурой. Разумела, что не из-за милосердия он взялся ее оберегать. И отбил от той толпы на берегу тоже не из-за милосердия. И накануне. Когда с преследовавшего их драккара прозвучало требование отдать ладожскую княжну, Харальд развязал жестокую, кровавую схватку, из которой вышел победителем.

По обрывкам разговоров княжна поняла, что вражеский воевода служил конунгу по имени Рюрик, который затевал что-то в Новом Граде. Сами викинги побаивались его и понижали голос, когда о нем говорили.

Хотя может, прежде всего, они побаивались собственного конунга. Который упоминаний о Рюрике не терпел.

Харальд уже дважды спас ее. Выходило, она была ему для чего-то нужна. Как была нужна отцу для союза с чужим княжеством.

Только вот отец давно ей все рассказал, и Яромира росла, зная, что наступит день, и она выйдет замуж в другое княжество и навсегда покинет родной терем.

А Харальд молчал. И на вопросы ее лишь дергал щекой в кривой усмешке. И неизвестность терзала Яромиру похлеще одиночества. И столь же сильно пугала.

Вздохнув, она повернулась на спину и уставилась на необъятное ночное небо. Дюжины дюжин звезд горели на нем, и никогда прежде она не видела такой безумной, дикой красоты. С берега все виделось иначе. Здесь же, в море, драккар казался ей мелкой песчинкой посреди бескрайней водной глади. Им повелевали суровые стихии: порывистый ветер, высокие волны.

Натянув до подбородка плащ, Яромира осторожно села и выпрямилась, прислушиваясь. Корабль, в отличие от нее, спал. Она выглянула из-за своей занавеси и поспешно нырнула обратно, надеясь, что ее не заметили.

Потому что кроме нее не спал еще один человек.

Харальд стоял на носу, и света полной луны было достаточно, чтобы княжна могла хорошенько его разглядеть. А он ее.

Конунга Яромира побаивалась. Подле него она ощущала себя глупой, певчей птахой. Она не ведала, как и почему так вышло. Он так смотрел порой… Резал без ножа. Хотелось прикусить язык и замолчать, и забиться в глухое место для надежности. Подальше от его хлесткого, выжигающего нутро взгляда.

Она слышала, как порой в ладожской тереме люди шептались об ее отце. Что князь Ярослав взглядом способен заткнуть любого. Пригвоздить к месту, заставить дрожать. Ему достаточно было голову чуть повернуть, нахмуриться слегка, и все недовольные шепотки замолкали.

Но для нее-то грозный князь был любимым батюшкой. На нее-то он никогда так не смотрел.

Вот нынче Яромира на собственной шкуре испытала то, что испытывал просто люд, когда ладожский князь гневался.

Харальд насмешливо звал ее дроттнинг. Княжна на языке викингов. Но говорил с ней совсем не так, как полагалось говорить с княжной.

К горлу подкатывала мутная тревога всякий раз, как Яромира оказывалась подле конунга. Она гнала боязнь прочь изо всех сил. Чеслава учила ее, что страха нет. Своей волей может человек обуздать все чувства.

Пока у княжны выходило худо. Взгляд Харальда, его рокочущий голос заставляли ее дрожать. По хребту проползал холодок всякий, всякий раз, когда его ледяные, синие глаза встречались с ее. И то не был холодок сладкого предвкушения али сердечного томления.

Накануне, пока возилась с его раной от копья на спине, Яромира смогла получше разглядеть рисунки, набитые на его коже. Раньше о таком она лишь слышала от ближников отца. Теперь же довелось самой увидеть. Темные линии складывались в мудреный узор, смысла которого она не понимала. Вбитые в кожу, они оплетали широкие, крепкие плечи конунга, и часть уходила на грудь, змеилась вниз, до самых ребер.

Их путь пролегал вдоль спокойной, глубокой реки. По левую сторону неровным частоколом возвышался лес с густыми кронами деревьев, уже принарядившихся к осени в багряные и золотые цвета.

Три дня назад они миновали сожжённое поселение, забрав с собой единственную выжившую девчонку. Больше они никого не повстречали на своем пути. Все было тихо и спокойно, и Ярослав никак не мог взять в толк, откуда же тогда взялось это чувство, словно кто-то глядел ему в спину?

Он привык доверять своему чутью, но эта тревога казалась необъяснимой. Множество раз он посылал кметей вперед их небольшого отряда: разведать дорогу. В последний раз он и сам поехал вместе с ними. Мало ли, вдруг что-то пропустили. Вдруг не доглядели. Ведь никакие слова не могли унять его зуд.

Но нет. Его дружинники ничего не пропускали и глядели по сторонам востро. Они так ничего и не нашли: ни впереди отряда, ни позади. Ни чужих следов, ни отметин.

Отряд князя Ярослава проезжал вдоль реки и леса в одиночестве.

Но дурное предчувствие никак не унималось. Бабки в тереме сказали бы: кто-то навел на князя морок. Но он не верил в подобные бредни седых старух. Он был князем, а не глупой бабой. Его защищал сам Перун, он носил на теле знаки Небесного Отца, и не существовало на свете той силы, которая могла бы затмить его взор и разум.

Ярослав испробовал все, что мог припомнить из рассказов старого пестуна: он очистил над священным огнем свой меч, пронеся его над пламенем и обойдя костер трижды посолонь*. Он выкупался в ледяной реке, чтобы вода смысла все дурное. Он по своей воле пролил в землю свою кровь, прошептав молитву Перуну.

Чувство, что кто-то смотрел ему в спину, никуда не исчезло. Напрочь. Все чаще ему стало мерещится, словно взгляд выжигал на лопатках два неровных круга. Пронзительный. Тяжелый. Предвещающий беду.

Князь нервно дергал щекой, кривя в усмешке губы. Расскажи ему кто из кметей подобное — сослал бы куда подальше, на тяжелую работу, чтобы выбить из головы дурь. А, поди ж ты. Теперь и сам стал намного чаще оборачиваться и подолгу глядеть себе за спину.

Добро, кмети, верившие своему князю безоглядно, пока ни о чем не догадывались. Лишь два человека порой искоса на него посматривали: воительница Чеслава да собственный сын.

Идти вдоль реки им предстояло еще пару дней. А там ждала их уже широкая дорога. Рукой подать — и доберутся до места, где собирались князья на вече.

Ярослав не любил жалеть о сделанном. Но, видно, таким уж выдался этот поход. Нет-нет да и думал, что следовало взять с собой воеводу Будимира. А не отправлять его в Белоозеро. Кого-то из ближников нужно было оставить наместником в тереме. Но вот еще одна разумная голова ему бы нынче пригодилась.

Да только поздно уже было об этом вздыхать.

Сощурившись, князь отвернулся от реки.

Ярослав стоял на берегу, пока за его спиной кмети ставили на ночь лагерь. К вечеру на дорогу опустился густой туман; воздух сделался таким влажным, что намокали сухие рубахи, и он велел остановиться на ночлег раньше обычного. Не хотел ехать дальше в серой, плотной мгле, в которой ничего нельзя было разглядеть даже на пару шагов перед собой.

Он расставил вдвое больше дозорных, чем обычно. Четверо охраняли лагерь со стороны леса, еще четверо — со стороны реки.

Даже огромный костер, который решили развести из-за тумана, горел словно через мутное стекло. Пока не подойдёшь на добрый десяток шагов, не увидишь.

Кмети сидели вокруг огня тесным кругом на поваленных бревнах. В котелке уютно и пахуче булькала сытная похлебка. Горячая трапеза — чего еще можно было пожелать в такой ненастный, серый вечер?

— Княже, — Крутояр, который нынче подсоблял кашеварить, плеснул из котелка поменьше в чарку теплого медового взвара и подал ее отцу.

Медовая пряная сладость защекотала ноздри. Руки согрелись о теплые края, и после первого глотка по жилам словно заструился сам горячий напиток.

И правда, ухмыльнулся вдруг князь. Что еще потребно в такой вечер.

Сделав второй глоток, он все же посерьезнел и поглядел на Чеславу. С одного бока к той жалась спасенная девчонка. С другого — сидел кметь Вечеслав. Ярослав уже слыхал, как не зло потешались над воительницей в дружине: прибежище для всех гонимых и обездоленных. Чеслава ухмылялась в ответ и обещала намять самым говорливым бока.

Он и сам порой посмеивался. И впрямь, кто бы мог подумать, что гордая воительница станет нянькаться с дурным щенком и малявкой, которая отчаянно цеплялась за ее портки?

— Чеслава, — позвал он негромко, все еще чувствуя во рту медовую сладость, — дозорных расставила?

Она кивнула.

— После полуночи сменим их. Сама встану, — добавила вдруг, присмотревшись к морщинам на лбу князя.

— Да кто нас в этой глуши достанет? Разве что Лешего бояться, — засмеялся кто-то из кметей.

Сперва Ярославу захотелось одернуть весельчака хлестким словом, но он себя сдержал. Сжал и разжал кулак, хрустнул пальцами. Негоже кметям попусту выговаривать. И про тревогу князя им тоже знать не надобно.

— Да тебя и Леший испужается, особливо посреди ночи.

— За своего примет! За родню! С такой-то косматой мордой.

— Чеслава!

Воительница хмуро вздохнула и исподлобья посмотрела на князя. Потом перевела взгляд на Даринку, что жалась к ее ноге, и погладила девчушку по светлой макушке. Та подняла голову и заморгала доверчивыми глазенками.

Сцепив зубы, Чеслава взяла ее маленькую ладошку в свою — мозолистую и шершавую, и зашагала к месту, где стоял Ярослав. Сказать, что князь был не в духе — не сказать ничего. И ей не хотелось злить его еще пуще. Хоть и не была воительница согласна с его задумкой.

Князь стоял, уперев в бока ладони, напротив двух варягов, которым сохранили жизнь после схватки. Те валялись на земле, связанные по рукам и ногам. По обе стороны от них мрачным дозором выстроились кмети.

Вестимо, Даринка перепугалась и захныкала: столько мужей при оружие. Каждый из них напоминал увиденное в ее родном поселении. А нынче князь хотел, чтобы малая девчушка указала ему, узнала ли она в плененных варягов тех, кто убил ее родню и пожег избы.

Чеславе его задумка пришлась поперек нутра. Все в груди кричало против! Хотелось сцапать Даринку за плечо и завести себе за спину, схоронить позади. Она осмелилась даже возразить Ярославу, но глаза князя подернулись таким лютым гневом, что бесстрашная воительница отступила. И прикусила свой длинный язык.

Пока они дошли до варягов, Даринка уже начала всхлипывать. Она задрожала и попыталась вырваться из хватки Чеслава, но та сжала сильнее, хотя сердце обливалось кровью. Они остановились, и воительница подтолкнула девчушку в спину, чтобы та шагнула ближе. Она изо всех сил замотала головой и отвернулась, спрятав лицо.

Чеслава не сдержала раздраженного, укоризненного вздоха и покосилась на князя. Тот стоял с непроницаемым, суровым лицом. Заметив испуг девочки, он нахмурился и подошел к ней. Та подняла голову, когда на земле прямо перед ней появилась огромная теня, и встретилась взглядом с Ярославом.

— Ведаешь, кто я? — спросил тот голосом гораздо более спокойным, чем голос, которым он гонял дружину после битвы.

— Ты князь, — пробормотала Даринка, настороженно погладывая на возвышавшегося над собой мужчину.

— А вот это что такое, знаешь? — он вытащил из сапога кинжал в потрепанных ножнах и покачал на ладони, чтобы девчушка могла получше рассмотреть.

— Это ножик, — она прикусила губу и всхлипнула, — у моего тятеньки такой был…

— Держи, — Ярослав протянул руку, — ну, что же ты? Держи, не бойся. Видишь, у всех моих мужей такие есть.

Помедлив, Даринка все же робко обхватила ножны сразу двумя ладошками.

— Он теперь твой. С ним тебе теперь не будет страшно.

Девочка часто-часто заморгала. Потом обернулась на Чеславу и заметно успокоилась, когда воительница ей ласково кивнула.

— Ну, коли ты нынче ничего не боишься, скажи мне, Дарина, эти люди напали на твой дом?

Голос Ярослав ожесточился, когда его взгляд упал на варягов. Девочка вцепилась в ножны изо всех сил и долго не могла осмелиться поднять голову и посмотреть на связанных мужчин. Сперва она открыла один зажмуренный глаз, а после — второй. Капля за каплей Даринка развернулась и все же поглядела на жутких мужчин, которые пугали ее до дрожи в коленках.

— Они, господине, — всхлипнула она, заметив валявшееся подле них на земле знамя. Тот двузубец, развевавшийся посреди объятого пламенем поселения, она не забудет уже никогда.

Ярослав коротко выдохнул через нос. Повиновавшись его кивку, Чеслава отвела в сторонку девочку. Оставив ее под присмотром раненых кметей, она поспешила вернуться. Одного из варягов уже вздернули с земли и поставили на колени перед князем.

А чуть в стороне ото всех стоял бледный воевода Воидраг. Губы воительницы сами собой сложились в презрительную усмешку. Верно князь сделал, что притащил этого вымеска. Пусть поглядит, каков в гневе Ярослав, князь Ладожский. Пусть поглядит и возблагодарит всех богов, что ему оставили жизнь.

Пока.

— Кто твой господин? — Ярослав тем временем железной хваткой стиснул лохмы на затылке варяга и запрокинул тому голову, обнажив мощную, покрытую синим узором шею.

Пленный рассмеялся ему в лицо и пророкотал что-то на своем языке. Чеслава не поняла сказанного, но увидела, как исказились гневом лица кметей, который разумели по-варяжски.

— Я бы отрезал твой грязный язык, — князь прищурился, — но как иначе ты расскажешь правду про своего господина Рюрика?

Варяг яростно замотал головой. Второй, который по-прежнему валялся на земле, что-то выкрикнул и тут же получил болезненный пинок под ребра, заставивший его замолчать.

— Я притащу тебя на княжеское вече связанным, словно бешеного пса, — спокойно посулил Ярослав, смотря варягу в глаза.

Невольно Чеслава поежилась. От слов князя повеяло лютым холодом.

— И даже если ты не раскроешь своего рта… — Ярослав замолчал ненадолго, пытаясь совладать с собой, — так или иначе, все узнают о том, что вздумал творить Рюрик на нашей земле.

Он сцепил зубы и медленно выдохнул. Его челюсть была стиснута до боли, кадык подрагивал, старые шрамы побелели.

— Уберите его, — велел князь и отвернулся.

Варяг дернулся ему в след, попытался достать не то руками, не то собственным телом. На него сверху рухнуло сразу трое кметей. Прижали к земле, еще пуще заломили за спину руки, уткнули лицом в следы сапог Ярослава в грязи…

— Откуда ты знаешь этот узел?

Яромира вздрогнула от неожиданности и подняла голову. Мрачный кормщик, Олаф, который едва сказал ей с дюжину слов за все прошедшие дни, нависал над нею и пристально всматривался в веревку, которую она держала в руках.

Она сидела на пустующей скамье для гребцов: дул попутный сильный ветер, и Харальд велел своим людям отдыхать. Обычно никто не тревожил ее здесь: мало находилось воинов, желавших с ней заговорить.

Устав маяться от безделья и желая занять чем-то соскучившиеся по работе руки, Яромира отыскала на корме корабля обрезки и остатки прочных пеньковых жгутов и решила сплести из них несколько веревок. Никто ей об этом не говорил, но она мыслила, что такие всегда пригодятся в море. Она занялась этим вчера, и на нее не обратили внимания, но нынче на княжну упал взгляд кормщика.

— Что в нем такого?

Яромира пожала плечами и посмотрела на веревку в своих руках. Получалось, пожалуй, так хорошо, как никогда прежде.

— Таким узлом плетем веревки мы. У нас дома. Так откуда ты его знаешь, дроттнинг?

— Меня научила матушка. А ее — целительница по имени Винтердоуттир.

Как и в самый первый раз, когда Яромира упомянула о госпоже Зиме, лицо кормщика изменилось, и она ухватилась за это, словно за соломинку.

— Это имя тебе знакомо? — она отложила на скамью веревку и вся подобралась. — Ты о ней слышал?

К ее удивлению, Олаф вдруг усмехнулся и кивнул. Она не особо ждала, что он ответит. Чувствовала, что с самого начала не пришлась по нраву старому кормщику. И не так, как остальным на корабле: те сторонились ее, потому что она была чужой, и их конунг приказал не сметь к ней приближаться без особой нужды. Нет. Неприязнь Олафа была иного рода. Он кривился, завидев ее, потому что ему отчего-то не нравилась она сама. Не как чужая девка на корабле. А как княжна Яромира.

— У нас думали, что никто из ее рода не выжил, — ответил кормщик загадкой. — Что тогда вырезали их под корень.

— Винтердоуттир и ее старшие сестра и брат спаслись. И пришли в Альдейгьюборге.

— Вот как, — Олаф пожал плечами. — Причудливо богини Норны переплетают людские судьбы.

— Где ты слышал ее имя? — Яромира вновь задала вопрос, на который так и не получила ответ.

— Мой отец и ее — родные братья.

Княжна потрясенно выдохнула и покачала головой. Она никогда не встречалась со знахаркой, но столько слышала о ней: чаще всего от матери и от Чеславы, гораздо реже — от отца. Но весь терем ведал, что именно госпожа Зима спасла жизнь княгини и ее нерожденного тогда еще сына.

— И впрямь, чудно Макошь запутала нити.

— Это узел моего рода, — вдруг добавил Олаф.

Яромира совсем растерялась, когда он вдруг опустился рядом с ней на скамью, взял в руки веревку и потянул, проверяя крепость.

— Туже затягивай, когда пропускаешь жгут вниз, — он расплел несколько предыдущих узлов и показал, как нужно.

Княжна лишь кивнула. Нынче он поговорил с ней больше, чем за все время.

— Добрая веревка, — скупо похвалил кормщик и встал со скамьи. — Крепкая. Надобно обрезать здесь… — он потянулся за ножом у себя на поясе, но Яромира оказалась проворнее и протянула ему тот, который отдал ей Харальд.

— Откуда?.. — Олаф столь сильно удивился, что и сам не заметил, как спросил вслух. — Где ты его взяла⁈

Вся толика мягкости, с которой он говорил с княжной, пропала из его голоса в тот же миг. Кормщик нахмурился и крепче перехватил рукоять ножа, присматриваясь к Яромире, словно к зверьку.

— Я дал его ей, — Харальд возник, словно из ниоткуда.

Бесшумно подошел со спины и остановился в шаге от них. Он ходил по палубе корабля, словно по ровному полу терема, не замечая ни волн, ни ветра, ни скользких досок.

Яромира поймала на себе его взгляд и закусила губу. Она не боялась конунга. Пожалуй, единственного на всем корабле. Но почему-то каждый раз, как он оказывался поблизости, у нее по плечам и спине рассыпались предательские муравьи, и язык словно прилипал к небу, и туманился разум.

— Вот как, — только и сказал Олаф и протянул кинжал Яромире.

Он искоса поглядел на нее, кивнул своим мыслям и отошел. Харальд посторонился, пропуская его, но сам остался на месте.

— Зачем ты это делаешь? — он указал на веревки, чуть нахмурившись.

Оробевшая Яромира пожала плечами. Она вдруг помыслила, что могла невольно нарушить неведомый ей закон. Она ведь совсем ничего не знала о том, что дозволялось делать на корабле, а что — нет. Тем паче, была она чужой девкой.

— Я не привыкла сидеть сложа руки, — отозвалась она, внимательно, даже слишком внимательно всматриваясь в лицо конунга. — А здесь мне совсем нечем заняться. Дни кажутся бесконечными.

Губы Харальда растянулись в призрачном намеке на улыбку.

— Разве ж не должна ты это и делать? Сидеть на лавке в Длинном доме и ждать своего жениха? И не марать белые руки грязной работой?

Яромира прищурилась. Его слова звучали чистейшей издевкой, а вот взгляд говорил совсем о другом. Она горделиво распрямила плечи и вздернула нос.